Дорогой Марк Александрович,

Очень рад был узнать через Владимира Владимировича Набокова[13], который с семьей здесь у нас, что Вы на юге. Не знаете ли, где Илья Исидорович[14] и Григорий Максимович[15] с Анной Аркадьевной?[16] Где Павел Николаевич?[17]

Вчера в Нью-Йорк приехал Александр Федорович[18]. Владимир Михайлович[19] тоже ожидается здесь.

Если чем могу помочь, пожалуйста, напишите. Самый мой верный адрес: Department of History, Harvard University, Cambridge, Mass., U. S. A.

Шлю Вам горячий привет и крепко жму Вашу руку.

Глубокоуважаемый Михаил Михайлович.

Незадолго до моего отъезда из Франции[20] я получил Ваше столь любезное письмо, очень меня обрадовавшее. Отвечать по почте не имело смысла: Ваше письмо шло бесконечно долго, а мой отъезд считался делом ближайших дней. Мы с женой все же несколько задержались из‑за транзитных виз. Позавчера обосновались в Нью-Йорке[21], чему я весьма рад. Работы пока никакой не имею. В ближайшие дни начну предлагать америк.<анским> издателям мой последний, только что законченный и весьма «актуальный» роман «Начало конца»[22], отрывки из которого Вы, быть может, видели в «Совр.<еменных> записках»[23]. Увидим. Четыре мои книги вышли в свое время в С.<оединенных> Штатах[24], продавались нормально, т.<о> е.<сть> ни хорошо ни плохо, на книжный успех «Начала конца» я надеюсь больше (отзывы и о тех книгах были в Америке неизмеримо лучше, чем тираж).

Занят я и другим делом. Мы с Буниным хотим начать издание в Нью-Йорке толстого журнала, продолжающего традиции «Совр.<еменных> записок», которые навсегда кончились с кончиной В.<адима> В.<икторовича> Руднева[25] (так я по крайней мере думаю). Бунин, вероятно, тоже переедет сюда, а если не переедет, то твердо обещал сотрудничество. Писать у нас будут «все». Вопрос в том, как найти деньги для этого дела. Я не скрываю от себя, что окупаться такой журнал не может, как не окупались «Совр.<еменные> записки»[26]. Нужна внешняя помощь. В необходимости такого дела, думается, сомнений быть не может: русским писателям, и переехавшим в Новый Свет, и оставшимся в Европе, больше на своем языке печататься негде. Если мы тут журнала не создадим, то негде будет и дальше. Бунин написал шесть новых рассказов и не знает, что с ними делать! Я говорил с гр.<афиней> С.<офьей> В.<ладимировной> Паниной[27] и А.<лександрой> Л.<ьвовной> Толстой[28], – обе они чрезвычайно сочувствуют идее создания журнала. Я привез письмо от Бунина к М.<ихаилу> И.<вановичу> Ростовцеву[29] по этому делу и сам ему написал. Теперь [и] обращаюсь и к Вам. Если можете, помогите нам, во-первых, советами по созданию журнала, во-вторых, сотрудничеством, если он создастся. Бунин возлагал надежды на субсидии организаций Рокфеллера, Карнеги, университетов (об этом он и пишет Ростовцеву), – думаю, что на это надеяться не приходится? Но, быть может, какие-нибудь пути найти можно? Пожалуйста, сообщите Ваше мнение. Поработать над этим стоит. Ведь все-таки в «Совр.<еменных> записках» было напечатано немало вещей, позднее переведенных на все иностранные языки[30]. Не погибать же всей зарубежной русской литературе. Заранее сердечно Вас благодарим.

Извините, что пишу кратко. Я еще очень устал, да и поглощен заботами о хлебе насущном. Если Вам нужны будут дополнительные сведения – я весь к вашим услугам. В дополнение к своим собственным делам, я очень озабочен поисками «аффидевит»[31] (так. – С. П.) для моего шурина Як.<ова> Бор.<исовича> Полонского, его жены (моей сестры) и их 15-летнего сына[32]. Кажется, Вы знаете Полонского? Он был редактором «Временника русской книги» в Париже. Не посоветуете ли и тут, как быть? Он долго работал с Г.<ригорием> М.<аксимовичем> Лунцем (который тоже находится теперь в Ницце) и, вероятно, тоже переедет сюда.

Шлю Вам, Вашей супруге и семье[33] самый сердечный привет. Не собираетесь в Нью-Йорк? Очень хотел бы повидать Вас.

Дорогой Марк Александрович,

С большой радостью узнал о Вашем благополучном прибытии в Америку. Очень надеюсь в недалеком будущем Вас повидать. Я, во всяком случае, буду в Нью-Йорке около 10^го марта, и тогда мы уж непременно увидимся, если даже мне не удастся приехать раньше. Если я сейчас могу быть Вам чем-нибудь полезен, напишите непременно. Я Вам писал летом, как только узнал от Набоковых о том, что Вы на юге Франции. Послал письмо через кузину[34] Веры Евсеевны[35], но не знаю, дошло ли оно до Вас.

Не знаете ли чего про судьбу Лунцев? Я очень за них беспокоюсь. Крепко жму Вашу руку и шлю сердечный привет Вам и Вашей супруге[36] от себя и Татьяны Николаевны.

<Написано на почтовой открытке; адрес отправителя: 61 Brattle Street, Cambridge, Mass., адрес получателя: Mr. M. A. Aldanov, 319 West 100 St., New York City. Почт. шт.: Boston, Mass. 1941, Jan. 14, 11:30 PM>

Дорогой Марк Александрович,

После того, как я отправил Вам свое письмо, я пошел в университет и там нашел Ваше письмо ко мне. Отвечу Вам на него на днях. Пока же просто хочу дать Вам знать, что я его получил.

Всего лучшего. Шлю сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

нечего и говорить, что я полностью согласен с Вами насчет необходимости попытаться создать здесь русский журнал. С самого начала, т.<о> е.<сть> с момента французской катастрофы, для меня было ясно, что единственным местом, где может продолжаться культурная русская работа, остается Америка и что наш долг не дать этой работе окончательно заглохнуть. Вы правы, что вопрос сводится к тому, как найти деньги. И над этим вопросом я уже давно думаю. Вел уже разные разговоры по этому делу, но, увы, пока без результатов.

Вижу из Вашего письма, что Вы вполне отдаете себе отчет в трудностях дела. Конечно, журнал окупаться не сможет и будет нуждаться во внешней помощи не меньше, чем нуждались в ней «Современные записки»[37]. Вы правы и в своем скептицизме относительно помощи из американских источников. Проект Бунина, к сожалению, чистая фантастика. Университеты здесь вообще такими делами не занимаются, у них и нет для этого фондов. А такие организации, как Рокфеллеры, Карнеги и т. д., русским журналом не заинтересуются. На все дело помощи европейским ученым (всех национальностей) фонд Рокфеллера отпустил проф.<ессору> Джонсону[38] 100 тыс.<яч> дол.<ларов> и, кажется, ничего больше ассигновать не собирается. И я боюсь, что в их планах русские стоят на последнем месте (не из каких-либо предубеждений против русских, а потому что русские беженцы наименее «актуальны»). Кажется, кроме Гурвича, никто из русских от Джонсона ничего не получил, да и Гурвич прошел по французской линии![39]

Значит, приходится рассчитывать на русские круги. На первый взгляд, это тоже может показаться химеричным. Но в сущности, почему это химера? Русских в Америке достаточное число, и многие из них материально обеспечены, есть среди них и богатые и культурные люди. Если надлежащим образом представить им дело и убедительно воззвать к их национальному чувству, фактически они были бы в состоянии поддержать журнал. Конечно, надо помнить о политических разделениях в русской колонии и о том, что правые элементы ко всей Вашей группе (даже при участии Бунина) будут относиться враждебно и с подозрением. Их я исключаю из своих расчетов. Думаю, что ни к Рахманинову[40], ни к Сикорскому[41], ни к Сергиевскому[42] обращаться будет нельзя. Но и помимо этих людей найдется достаточно русских, к которым можно будет обратиться.

Схема действий мне рисуется в таком виде. Надо образовать небольшой комитет из здешних русских «нотаблей» (таких, как Бахметев[43], Ростовцев, Толстая, Панина) и от их имени разослать по заранее составленному списку адресов энергично написанное воззвание с приглашением вступить в [число] «общество друзей журнала» (или что-нибудь в этом роде) с обязательством вносить известную сумму в год. Я, например, готов вносить 50 дол.<ларов> в год на это дело[44]. Если бы нашлось сто таких человек (а я знаю, что сто русских моего «круга» и моих финансовых возможностей в Америке имеется), то вот Вам уже 5000 дол.<ларов>, но ведь есть такие, которые, если захотят, могут дать много больше 50 дол.<ларов> в год. Кусевицкий[45], тот же Бахметев – называю эти имена для примера. Фактическая возможность собрать 20–25 тыс.<яч> дол.<ларов> в год несомненно имеется. Все дело в желании, и весь вопрос в том, как разбудить это желание. Конечно, в некоторых случаях надо будет произвести личное давление, не ограничиваясь посылкой воззвания. И нужно, чтобы кто-нибудь этим делом систематически занялся. Я готов помочь, чем могу. Но отсюда труднее организовать это дело, чем из Нью-Йорка, и у меня нет под рукой никакой налаженной техники. Все это надо было бы тщательно обсудить. К сожалению, я едва ли попаду в Нью-Йорк раньше 10 марта, а время не терпит.

Относительно «аффидевита» для Я.<кова> Б.<орисовича> Полонского (к<ото>рого я, конечно, знаю) не могу дать Вам никаких конкретных указаний. К сожалению, я уже дал несколько «аффидевитов», и моя «платежеспособность» в глазах американских властей более чем исчерпана, что обесценивает мои «аффидевиты» на дальнейшее время. Говорил ли он по этому делу с Александрой Львовной <Толстой>? От Лунца я на днях получил письмо из Ниццы, в котором он о своих планах выражается очень неопределенно. «Теоретически» хотел бы приехать сюда, но ссылается на большие трудности с вещами и другие «осложнения». Кончает письмо вопросом: «What would you propose me?»[46] (письмо написано по-английски).

Буду Вам очень признателен, если Вы будете держать меня в курсе Ваших планов и дел – как личных, так и общественных. Обещаю Вам всемерное сотрудничество в деле создания журнала. Первым делом надо составить примерную смету, выяснить стоимость печатания, скажем, четырех книжек журнала в год, скорее, размера «Русских записок» (обычный здесь тип quarterly), организационных расходов (редактор и секретарь) и гонораров. С такой сметой будет ясно, какую минимальную годовую сумму надо будет стремиться собрать.

Шлю Вам сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

Очень тронут Вашим письмом и Вашей готовностью всячески нам помочь в деле создания журнала (мы, конечно, в мыслях не имели просить Вас и о денежном участии). Большое Вам спасибо. Ростовцев тоже сочувствует, но указывает, что связи у него в деловом мире ничтожные[47]. От Бахметева я пока получил только письмо о том, когда свидеться: он уезжает на две недели. Толстая должна была вернуться из Чикаго только вчера, и я ее после той первой беседы не видел.

Да, я не надеялся не организации. По-видимому, другого пути, кроме указываемого Вами, нет, однако я и в этот путь верю плохо. На днях должна сюда приехать из Европы милая и энергичная М. С. Цейтлина (жена поэта)[48], мы с ней и с Буниным всё обсуждали в Ницце. Я передам ей дело: если кто может собрать группу «друзей журнала», то, скорее всего, она, занимавшаяся такими и сходными делами много лет[49]. Я ей изложу результаты бесед с Вами, Паниной, Толстой, Ростовцевым, Керенским и передам ей дальнейшее. Не знаю, видели ли Вы в последнем воскресном номере «Н. Русского Слова» мое интервью[50]: я в нем старался подготовить настроение. Не знаю, впрочем, читают ли эту газету богатые члены колонии.

Попытаюсь также получить данные для сметы. Мы ее составим скромно, – 25 тысяч в год нам совершенно не нужно. Если бы собрали 5 тысяч, я начал бы журнал немедленно. Будем обо всем Вам сообщать и твердо рассчитываем на Ваше сотрудничество, если журнал, паче чаяния, создастся. Сотрудничество обещал и Ростовцев[51].

«Аффидевита» для Полонских так и не могу достать и сожалею об этом крайне. Лунцы, как люди богатые, наверное приедут: текущий счет заменяет ведь аффидевит. По крайней мере, я так думаю.

Еще раз сердечно Вас благодарю и шлю Вам и Татьяне Николаевне самый искренний привет. Очень кланяется и Татьяна Марковна.

Дорогой Михаил Михайлович.

Я вчера получил письмо от Лунца (Клиппер[52] от 25 января). Пишет он мне следующее. В Ниццском консульстве ему сказали, что так как он в течение 5 лет, с 1936 года, состоял агентом библиотеки Гарвардского университета, то этот университет «имеет полную возможность достать в Гос.<ударственном> департаменте не только временную визу для меня на 12 месяцев, но даже иммиграционную без всякой квоты». В благодарность за это он хочет работать для библиотеки бесплатно, тем более что деньги ему не нужны.

Я не очень верю, что Г.<арвардский> ун.<иверситет> может и захочет это сделать, но все же и по своей инициативе, и по просьбе Г.<ригория> М.<аксимови>ча <Лунца> обращаюсь к Вам с просьбой сообщить, так ли это? Пожалуйста.

У меня нового пока ничего. Единственная удача: продал длинную статью об убийстве Троцкого[53], должен получить долларов 125. Книгоиздатель (Кнопф[54]) все еще не дал мне ответа относительно «Начала конца». Дело журнала еще не продвинулось, хотя все очень сочувствуют. Бахметев предлагает тот же путь, что и Вы, но говорит не о 100, а о 5–6 жертвователях, что действительно, по-моему, более осуществимо. Со своей стороны, он любезно [обещал] предложил 250 долларов, хотя я и его никак о деньгах не просил. На днях приезжает Цейтлина[55]. Если ей удастся собрать тысячи две, то я начну: книги две выпустим. До того я, конечно, не возьму и денег Бахметева: без 2 тысяч и начать нельзя, а на год нужно 5 тысяч, самое малое. Если выйдет, то твердо надеюсь на Ваше сотрудничество. Я слышал (не ручаюсь – так ли это), что Сергиевский охотно дал бы деньги Бунину и мне на журнал при условии, что не будет «левых» и, в частности, Керенского. Разумеется, это условие для меня совершенно неприемлемо. Кстати сказать, вчера на спектакле Толстовского фонда[56] Александра Львовна познакомила нас с Сергиевским. Он был чрезвычайно любезен и мил. Но никаких вообще ограничений в редакторском праве приглашать сотрудников я не мог бы принять.

Шлем самый сердечный привет Татьяне Николаевне и Вам.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо. Я тоже получил письмо от Лунца, такого же содержания, но думаю, что оно отменяется его каблеграммой[57], полученной мною 25 февраля. В каблеграмме он сообщает, что ему нужны только «моральные аффидевиты» (для себя, жены, ее матери и ее сестры). Эти аффидевиты (своего рода «свидетельство о благонадежности») я ему сегодня выслал air-mail[58] и одновременно послал ему об этом каблеграмму. Из его каблеграммы заключаю, что, во-первых, он окончательно решил ехать и, во-вторых, всё, кроме «моральных аффидевитов», устроил. Во всяком случае, не думаю, чтобы из обращения к нашему университету что-нибудь вышло. Григорий Максимович не представляет себе, до какой степени американские университеты (да и не одни университеты) «бюрократизированы». В частности, бесплатных сотрудников, особенно из иностранцев, у нас здесь определенно боятся. Это «не принято», а кроме того, есть опасение взять на себя моральную ответственность за дальнейшую судьбу такого «волонтера».

Рад, что Вам удалось продать статью об убийстве Троцкого. Где она появится? Из письма Струнской[59], полученного две недели тому назад, я заключил, что с «Началом конца» все обстоит благополучно, и порадовался за Вас. Но теперь вижу, что милейшая Мария Ефимовна, по своему обыкновению, упредила события в оптимистическом смысле.

О журнале и я продолжаю неотступно думать. Слух о Сергиевском правдоподобен. Конечно, ни на какие такие условия соглашаться нельзя, и вообще лучше было бы обойтись без денег, исходящих «справа» (хотя бы и от таких умеренных и, кажется, приличных правых, как С.<ергиевский>). А то потом не оберешься хлопот – и не только из‑за состава сотрудников, но и из‑за содержания напечатанного материала.

Обо всем этом и о многом другом рассчитываю поговорить с Вами через несколько дней. Я приеду в Нью-Йорк в четверг поздно вечером. Как мне можно было бы с Вами снестись? Есть ли у Вас телефон (если есть, пришлите сейчас же, чтобы я успел его получить до отъезда) и когда Вам можно звонить? В четверг вечером после 11-ти или лучше в пятницу утром, – с какого часу?

Итак, до скорого свидания.

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Как вы живете? Я – худо. Пока ничего, кроме статьи об убийстве Троцкого, о которой я, кажется, Вам говорил, здесь не устроил. Издатель Кнопф все еще не дает ответа о «Начале конца». В здешних больших газетах появились два интервью со мной[63], я их послал Кнопфу, – может быть, это немного на него повлияет, хотя я этого не думаю (так думает мой литературный агент).

Зато дело журнала начинает подвигаться. Некоторая сумма мне обещана твердо, примерно около 1500–2000 долларов, с той оговоркой, что если в ближайшее время образуется ежедневная газета (Керенского)[64], то и эти деньги пойдут на газету (капиталисты обычно везде одни и те же): я и сам с самого начала так поставил вопрос: газета на первом плане, как большее литературное предприятие. Теперь как быть с осуществлением Вашей идеи обращения к пятидесяти лицам? Не отказываетесь ли Вы от нее? Ведь я этих людей не знаю, стало быть, это непрошеное лишнее бремя легло бы главным образом на Вас? А если Вы не передумали (заранее сердечно благодарю), то могу ли я быть полезен и как? План Вам известен: толстый журнал типа «Современных записок» (но, конечно, не «Совр.<еменные> записки»), при ближайшем участии Вас, Бунина, Керенского, Цейтлина, Сирина, Зензинова. Эти согласие дали. Ростовцев, Панина и Толстая обещали мне участвовать в журнале, но я еще не спросил их, согласны ли они дать свои имена для формулы: «при ближайшем участии». Думаю, что и вообще Вашего имени было бы достаточно для запроса этим пятидесяти лицам? Пожалуйста, напишите мне.

Имею к Вам просьбу, на которую прошу Вас ответить без малейшего стеснения (если Вы ее исполнить не можете). Я получил для Полонского материальный аффидевит[65]. Теперь нужно получить еще моральный, никаких обязательств, как Вы знаете, на выдающего не возлагающий. Вы недавно выдали таковой Лунцу. Согласились ли бы Вы выдать моральный аффидевит и Полонскому? Я в точности не знаю, какова его формула, но так как Вы это недавно проделали для Лунца, то Вы это знаете. Если это для Вас стеснительно или займет слишком много времени, напишите мне, пожалуйста, откровенно: я не обижусь. Если же Вы можете это сделать, то приношу Вам глубокую благодарность. Тогда пришлите его мне. На этот случай предлагаю Вам данные – копию того, что я составил для «эмердженси виза»[66].

Возвращаясь к журналу, скажу, что если 2000 будут собраны, то я дело начну. Тогда первую книгу я хотел бы выпустить еще до лета приблизительно в таком составе: Беллетристика: Бунин («Темные аллеи»[67]), Сирин (обещанное им начало нового его романа[68]), я[69] и, быть может, А. Л. Толстая[70]. Полубеллетристический материал: работа Цетлина о «кучке»[71] – биографический материал, связанный с этими композиторами[72]. Статьи: Ваша[73], Керенского[74], быть может Паниной[75], Авксентьева[76], моя[77]. Работа Зензинова о русских монастырях в Финляндии, об их культурной роли, он вывез интересные материалы[78]. Быть может, научная статья Ростовцева и воспоминания Милюкова[79]. И, во всяком случае, большой хорошо поставленный критико-библиографический отдел. Надеемся на Ваше участие также и в этом отделе? Имени редактора и самого этого слова, вероятно, не будет[80].

Буду Вам очень благодарен за скорый ответ. Еще раз спасибо и сердечный привет Вам и Вашим, также от моей жены.

Дорогой Марк Александрович,

Получил сегодня Ваше письмо и спешу Вам ответить. Прежде всего, относительно Я.<кова> Б.<орисовича> Полонского. Конечно, я с радостью дам ему «моральный аффидевит». Хотя я недавно и послал такой «аффидевит» Лунцу, я думаю, что все же лучше было бы через Толстовский фонд достать установленный образец этого поручительства. Для Лунца я придумал свой текст, но немного побаиваюсь, как бы не было придирок со стороны американского консула. Не могли ли бы Вы поэтому достать в Толстовском фонде соответствующие бланки и мне их прислать? Это будет небольшая потеря времени, но зато мы уж будем обеспечены от возможных придирок со стороны консула. Вы пишете только о Я.<кове> Б.<орисовиче>, но я думаю, что отдельные аффидевиты нужны и для его жены, и для сына. Это Вы тоже можете узнать у Толстой. Как только я получу от Вас бланки, я сейчас же их заполню, засвидетельствую у нотариуса и вышлю обратно Вам.

Теперь о журнале. Я отнюдь не оставил своей идеи. Беда была в том, что по возвращении сюда из Нью-Йорка я так был завален университетской работой, что ни о чем другом даже подумать не мог. Теперь будет легче. Прежде всего, я должен составить текст обращения, который я пришлю Вам на одобрение. Потом возникает вопрос о том, как его размножить. У меня здесь надлежащего технического оборудования (русского) под рукой нет. Нельзя ли это было бы сделать в Нью-Йорке? Я представляю себе, что надо напечатать на мимеографе[81] (или какой-либо иной подобной машине) 50–100 штук этого обращения. Затем, вкладывая его в конверт, я буду еще писать краткие, но выразительные личные письма и рассылать их по своему списку, который я тоже сообщу Вам, чтобы не было совпадений (т.<о> е.<сть> чтобы мне не обращаться к тем, к кому Вы уже обращались). Обращение это я имею в виду сделать лично от себя. Вся моя идея заключается в том, что мы, «здешние», должны исполнить свой долг и сделать это жертвенное усилие для того, чтобы помочь созданию единственного в мире свободного русского журнала. Только одно: я не могу просить денег либо на газету, либо на журнал. Я буду просить денег безоговорочно на журнал с тем, что если журнал не состоится, то обещавшие деньги будут свободны от всяких обязательств.

Очень Вам благодарен за лестное для меня предложение быть одним из ближайших сотрудников журнала. Конечно, я его с радостью принимаю, хотя, без всякой ложной скромности, должен сказать, что я не ставлю себя в ряд с другими названными Вами лицами, т.<ак> к.<ак> не чувствую за собой равноценных заслуг перед русской литературой и русской общественностью. Другое, что меня смущает, это трудность для меня написать статью для первой книги, если бы она действительно вышла еще до марта (признаться, я сомневаюсь, чтобы Вам удалось это сделать, по техническим соображениям). Я пишу медленно и трудно, а до конца мая я все еще буду занят в университете. В критико-библиографическом отделе готов принять всемерное участие. Имеете ли Вы в виду включать в него и иностранную (т.<о> е.<сть> главным образом англо-американскую) литературу на русские темы или же ограничитесь русскими книгами?

Сейчас у меня перерыв в занятиях на одну неделю, и возможно, что мы с Татьяной Николаевной уедем в среду дня на 2–3 в Вермонт. Я очень устал и не совсем хорошо себя чувствую. Хочу поэтому отдохнуть на природе и подышать горным воздухом. Но, во всяком случае, к концу недели мы вернемся, и я тогда сейчас же займусь как аффидевитом для Полонского, так и составлением воззвания.

О Лунце я никаких новых известий не имел. А что слышно о Федотове? Есть ли возможность, что он выберется из Дакара? Есть ли какие-либо новости о приезде Извольской[82], Вакара[83], Коновалова[84]? Если увидите Михаила Осиповича, очень ему от меня кланяйтесь. Я его знаю еще с 1907 года[85]! А вот Марью Самойловну я, кажется, так никогда и не встречал. Как здоровье Марьи Абрамовны Вишняк?

Чуть было не забыл. Я здесь как-то говорил о планах насчет журнала с Е.<вгением> И.<сааковичем> Рабиновичем, химиком и поэтом, к<ото>рый сначала жил в Берлине, потом в Париже, а последние годы в Англии[86]. Может быть, Вы его знаете или о нем слышали. Он здесь ведет исследовательскую работу при Massachusetts Institute of Technology[87]. Так вот он мне сказал, что в Нью-Йорке сейчас живет его родственник Сергей Дмитриевич Рубинштейн (сын «знаменитого» Митьки[88]!), который на каких-то делах очень разбогател. По словам Рабиновича, он миллионер. Рабинович почему-то думает, что Рубинштейн, из тщеславия, может дать деньги на журнал. Знаете ли Вы что-нибудь об этом Рубинштейне и не представляете ли себе, как и через кого к нему можно было бы обратиться? Может быть, это все и пустяки, но на всякий случай сообщаю Вам о своем разговоре с Рабиновичем.

Всего Вам лучшего. Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от меня и Татьяны Николаевны.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сердечно Вас благодарю и за согласие дать моральный аффидевит Полонскому, и за журнал. Я справился и посылаю Вам при сем необходимые три экземпляра формуляра. Их необходимо засвидетельствовать, по заполнению Вами, у нотариуса. После этого, пожалуйста, пришлите их мне. Еще раз от всей души благодарю и прошу извинить беспокойство.

Насколько я могу судить, журнал будет во всяком случае, так что мы уже обращаемся к жертвователям с просьбой о деньгах. Вопрос о газете должен окончательно выясниться в течение ближайшей недели: теперь дело идет (это между нами) о покупке новой группой половины паев «Нового русского слова», с тем чтобы редакция целиком перешла к Керенскому и приезжающему Коновалову. Разумеется, если газета будет, то я, как, конечно, и Вы, буду в ней писать. Но журнал во всех отношениях интересует меня гораздо больше. Не исключена возможность, что будут и газета, и журнал. Жаль, что Вы не можете дать статью для первой книги (а вдруг порадуете, передумав?). Тогда твердо надеюсь на Ваше участие в критико-библиографическом отделе, который, конечно, не будет ограничиваться русскими книгами, – их теперь и выходит в мире, верно, полторы в год.

Мне сказали, что аффидевиты нужны в трех экземплярах для всей семьи в целом. Однако в бланке я графы жены и сына не нахожу. Может быть, их можно вставить? Это наверное Вам скажет нотариус. Если вставить нельзя, то, очевидно, надо говорить только о Якове Борисовиче.

Текст обращения я составлю, размножу и скоро Вам пришлю[89]. Ради Бога, простите, что возлагаем на Вас такой труд: многочисленные письма. Спасибо. Конечно, тут мы будем говорить только о журнале: вопрос о газете уже будет выяснен.

О Лунце я ничего не знаю. Нет известий и из Дакара. У Коновалова, Вакара и Извольских виза уже есть, но когда они выезжают, в точности неизвестно. Раньше других приедет, по-видимому, Вакар.

О себе, к сожалению, ничего радостного сообщить не могу. Я нездоров, – врач предполагает что-то в почках. Вдруг еще слягу, – только этого не хватало. Во всяком случае, понадобится долгое и сложное лечение. Надеюсь, что его можно будет сочетать с работой, иначе хоть пропадай! До этого успел написать рассказ, «шорт стори», под названием «Микрофон», где главным действующим лицом является Черчилль в вечер налета на Лондон. Этот рассказ теперь переводится П.<етром> А.<лександровичем> Перцовым[90] на английский язык. Я хочу предложить его «Атлантик Монсли» или еженедельнику. Увидим[91]. Кнопф позавчера отказался взять «Начало конца»[92]. Так как он охотно печатал мои исторические романы, то, очевидно, правильно объяснение, данное мне (до его отказа) весьма осведомленными людьми: Кнопф антибольшевистского романа печатать не хочет[93]. Буду искать другого.

Т. М. и я шлем Татьяне Николаевне и Вам самый сердечный привет, самые лучшие пожелания.

Дорогой Марк Александрович,

Вернувшись из Вермонта, я не мог сразу заняться аффидевитом и потому только сейчас обнаружил, что Вы не прислали мне адрес Полонского, а это требуется в аффидевите. Хотелось бы также знать точнее, 1) нужно ли выдавать аффидевиты каждому члену семьи отдельно (как я сделал для Лунца) и 2) действительно ли каждый аффидевит должен быть в 3х экземплярах (чего я не сделал для Лунца). Думаю, что Толстовский офис (или Н.<иколай> Д.<митриевич> Авксентьев[94]) могут Вам дать эти сведения по телефону.

Очень тороплюсь отправить это письмо и потому об остальном напишу отдельно.

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил Ваше «спишиал деливери»[95], очень благодарю; письма, о котором Вы пишете, еще не получил. К сожалению, выяснение вопроса о формулярах морального аффидевита у меня теперь, при нездоровье, заняло несколько дней. Оказалось, что на днях введены новые формуляры. Посылаю Вам три их экземпляра. Имя жены Полонского, как Вы увидите, вписано между строк, о сыне лишь упомянуто, но, по-моему, надо вписать «Александр» и указать, в форме отдельного предложения, что, хотя Полонские-родители – «стэтлесс», 16-летний сын их, как родившийся во Франции, – французский гражданин[96]. Мне сказали, что вписывать можно свободно. Я сам бы это сделал, но у меня нет [французской] английской машинки. У Вас, вероятно, есть? Или, быть может, перепишут у нотариуса? Разумеется, все Ваши расходы по этому делу я немедленно Вам верну; пожалуйста, не забудьте сообщить, сколько все составило.

Мы тут хлопочем о Полонских и в квотном порядке, и в порядке эмердженси. Поэтому мне поручили просить Вас подписать не только прилагаемые при сем три формуляра морального аффидевита, но и те три, которые я уже Вам послал (вписав в них жену и сына): всего понадобится шесть формуляров – три нового типа и три старого типа. Очень прошу извинить меня, что так Вас утруждаю. Еще раз сердечно Вас благодарю. Когда сделаете, пошлите, пожалуйста, все по моему адресу – я тотчас передам в Комитет, где только этого и ждут.

Насчет газеты все решится завтра или послезавтра, но я почти не сомневаюсь, что дело с газетой кончено и что мы свободны в деле создания журнала. Я написал письмо и препровождаю при сем Вам восемь (пока) экземпляров этого письма. Остальные буду досылать. Признано, что письмо лучше печатного формуляра. Если можно, начните с восьми жертв. Бунин сообщил мне, что уже выслал мне рукопись своей новой книги «Темные аллеи».

Шлем Вам и Вашей супруге самый сердечный привет, лучшие наши пожелания.

<слева на полях> Адрес Полонских: 33 Boulevard Victor Hugo, Nice (France)

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил Ваши аффидевиты, сердечно Вас благодарю и еще раз очень прошу извинить беспокойство.

С газетой продолжается странная история. В моем последнем письме я Вам сказал «дело кончено» в том смысле, что ничего не вышло. Через два дня мне сообщили, что «переговоры все еще продолжаются». Дело в том, что владельцы «Н. Р. Слова»[97] хотят продать свою газету за 55 тысяч[98] – не более и не менее того! По-моему, при таких условиях и говорить смешно, да и денег таких нет. Во всяком случае, я сказал, что больше ждать результатов их переговоров не могу и не хочу. К тому же, поскольку речь идет о подобной сумме, то мы, с нашими чрезвычайно скромными бюджетами и пожеланиями, не можем считаться для них конкурентами. Переговоры о газете ведутся три месяца и не продвинулись ни на шаг. Одним словом, мы можем считать себя свободными. В ближайшие дни пошлем Вам еще десяток формуляров письма, как ни совестно возлагать на Вас подобное бремя. От Бунина я получил сообщение, что он выслал мне свою новую книгу «Темные аллеи»[99]. По-видимому, он не приедет пока, хотя упорно на этот вопрос не отвечает. Вы, верно, знаете, что Назаров[100] поместил в «Н.<ью->Й.<орк> Таймс» письмо Ивана Алексеевича с просьбой о денежной помощи ему[101]. По этому письму к А.<лександре> Л.<ьвовне> Толстой поступило около 500 долларов пожертвований в пользу Бунина. Это его обеспечивает чуть ли не на год, а если так, то, по-моему, он не решится на «скачок в неизвестное», т.<о> е.<сть> на поездку в Америку. Да ему и трудно по семейным обстоятельствам. Я чрезвычайно этим огорчен и удручен.

Шлем Вам и Вашей супруге самый сердечный привет. Еще раз очень благодарю.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам 6 экземпляров аффидевита с моей подписью, нотариально засвидетельствованной. Текст аффидевита пришлось перепечатать, т.<ак> к.<ак> я не гражданин, и надо было подробнее сказать о моем статусе. Я воспользовался этим для того, чтобы добавить насчет жены и сына Полонского. Надеюсь, что теперь всё в порядке[102]. Насчет расходов не беспокойтесь, т.<ак> к.<ак> это для меня в университете делают бесплатно.

Спасибо за текст сообщения о журнале. Препроводительные письма я буду писать от руки. Начну кампанию на днях.

Я не совсем понял, как обстоит дело с газетой. Вы пишете: «Я почти не сомневаюсь, что дело с газетой кончено». В каком смысле? В том смысле, что ничего из этого не вышло? Буду Вам очень благодарен, если Вы будете держать меня в курсе этих переговоров.

Я очень огорчился, узнав, что Кнопф не взял Вашего романа, но, конечно, надо искать другого издателя.

Я, вероятно, не поеду в Нью-Йорк раньше 20^го мая. Тогда, конечно, повидаемся. Очень надеюсь, что к тому времени вопрос о журнале будет уже благополучно разрешен.

Как Ваше здоровье? Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Посылаю Вам еще десяток экземпляров нашего «циркуляра». Был ли какой-либо отклик на первые? Мы на днях приступим, думаю, к организации журнала, если в последнюю минуту не подведут обещавшие деньги[103]. Не думаю, чтобы подвели, и говорю «если» для очистки совести.

Ходят слухи, что Вы в мае приезжаете в Нью-Йорк. Буду искренне рад встретиться с Вами.

Искренний привет от нас Вашей супруге и Вам.

Дорогой Марк Александрович, спасибо за вторую порцию «воззваний». Пока больше не присылайте. Все идет гораздо медленнее, чем я ожидал, – отчасти по моей вине. Результатов пока нет, но я отнюдь не отчаиваюсь.

Сердечный привет!

Дорогой Михаил Михайлович.

Я только что получил прилагаемую телеграмму от Лунца. Хотя слова перевраны, понимать, очевидно, надо: «Телеграфируйте, в Кембридже ли Карпович. Не отвечает». Я только что и телеграфировал Лунцу: «Карпович в своем имении. Послал ему Вашу телеграмму». Мне кто-то сказал, что Вы уже давно у себя на даче. Я ее адреса не знаю, но надеюсь, что это письмо будет доставлено, из Кембриджа. Вы, вероятно, сами ответите Лунцу.

Из-за Вашего отъезда не возвращаю Вам «Пуншевой водки»[104]: Вам надо было бы отправить ее в библиотеку, а Вы мне сказали, что можете брать книги без ограничения временем.

Ждал от Вас сообщения о результатах Ваших писем и бесед по делу журнала. Так как Вы не написали, то, вероятно, никто не откликнулся? Да, невелик у русских богатых американцев интерес к русской литературе. Я все же не теряю надежды. Из-за новых, колоссальных событий опять зашевелилось дело с газетой – и опять поэтому отошел на второй план журнал. Но я решил ждать еще неделю: если переговоры о газете ничего не дадут, я пошлю письма тем немногочисленным ньюйоркцам, которые обещали дать деньги на журнал.

Как Вы? У нас нового ничего: скрипим и мучаемся, – жара. Шлем Вам и Вашим самый сердечный привет.

Если можно, напишите мне два слова, чтобы я знал, что телеграмма дошла.

Дорогой Марк Александрович,

Каблеграмму от Лунца я получил. В ней он просил меня похлопотать в Вашингтоне насчет «авторизации» выдачи ему и членам его семьи виз, на основании новых правил. Я сейчас же написал в Вашингтон, но не телеграфировал Лунцу, ожидая ответа. Теперь я вижу, что сделал ошибку, т.<ак> к.<ак> из Вашингтона скорого ответа, вероятно, не получу, а Лунц волнуется. Послал ему теперь каблеграмму, что написал в Вашингтон и жду ответа. Боюсь, что при медленности здешних бюрократических учреждений «авторизация» не придет в срок. У Лунца билеты на «Клиппер» на 2^ое августа, и он боится, что они пропадут.

Не писал Вам, как Вы, верно, предполагаете, потому что не было результатов. Но и я, как и Вы, не теряю надежды и продолжаю свои усилия. Как только чего-нибудь добьюсь, сейчас же Вам сообщу.

О «Пуншевой водке» не беспокойтесь. Может быть, я буду в Нью-Йорке в середине сентября, а то Вы пришлете ее мне, когда я вернусь в Кембридж (к 20‑му сентября)[105].

Мореншильд[106] писал мне, что Вы около 15^го думали куда-то уехать из Нью-Йорка. Но надеюсь, что это письмо Вам перешлют. Татьяна Николаевна и я шлем сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Как Вы поживаете? Мне о Вашем гостеприимстве и о всей Вашей семье с большой теплотой говорили Авксентьев и Зензинов. Но это было уже довольно давно.

О себе ничего не могу сообщить. С величайшим трудом – благодаря какому-либо заработку от журнала или газеты, приходящему в последнюю минуту, – свожу концы с концами, живя своим трудом, но очень туго, и бодрости у меня убавляется с каждым месяцем. Из газеты и еженедельника Керенского, как Вы знаете, ничего не вышло[109]. Наш же толстый журнал осуществляется; по крайней мере одна книга, а скорее две, выйдут во всяком случае; остальное же, дальнейшее, будет зависеть от того, как к нам отнесутся русские американцы. Лучше всех (просто прекрасно) отнесся Бахметев. Средства наши пока так малы, что никакого жалования я себе назначить за редактирование не могу, хотя работы и неприятностей уже было бы достаточно и для платного редактора. Разумеется, труд сотрудников мы будем скромно оплачивать.

Отсюда две мои просьбы к Вам: 1) Что Вы нам дадите? Вы тогда писали, что, не обещая пока участия в общем отделе, дадите непременно что-либо хоть для библиографического отдела. Сроки приближаются. 2) Вышло ли что-либо из разговоров и писем о нашем журнале, которые Вы так любезно взяли на себя? Разумеется, это очень важный для нас вопрос. Если пока не вышло, то можно ли сколько-нибудь твердо на это надеяться? В атмосфере полного к нам равнодушия мы, разумеется, закончим существование очень скоро.

Не знаю, писать ли опять проф.<ессору> Ростовцеву о статье для журнала. Он обещал сотрудничать, но очень «теоретически» обещал. В художественном отделе первой книги у нас будут Бунин, Сирин, Ал. Толстая, я и, быть может, Осоргин.

Шлем Вам и Вашим самый сердечный привет и лучшие наши пожелания.

Дорогой Марк Александрович,

Опять я у Вас в долгу – долго не отвечал на Ваше письмо.

С момента моего приезда сюда я все время был и продолжаю быть завален работой. Кажется, еще никогда не было такого стечения обстоятельств. Поэтому не взыщите с меня строго.

Очень рад был узнать, что журнал все-таки выйдет, но грустно было читать то, что Вы пишете о себе и своей жизни. Лично я не вижу, почему Вы должны нести редакторскую работу бесплатно, и думаю, что во всех расчетах, хотя бы самых скромных, редакторское жалование должно было бы быть принято во внимание.

Я очень удручен бесплодностью моих предыдущих попыток достать деньги для журнала, но надежды не теряю и буду свои попытки продолжать. Сейчас я еще не в состоянии сказать Вам, можете ли Вы твердо рассчитывать на дополнительные средства, но как только это выяснится в ту или другую сторону – сообщу Вам.

Насчет моего участия в журнале не знаю, что сказать. Ничего готового у меня нет, и времени, в сущности, нет тоже, но, если бы Вы указали мне последний срок для присылки материала, я, может быть, постарался бы что-нибудь написать, хотя бы для библиографического отдела.

Шлю Вам сердечный привет и лучшие пожелания.

Дорогой Михаил Михайлович.

Вчера мы подписали соглашение с типографией и сдали ей первую вещь: Бунина. Жаль, что так плохо обстоит дело с Вашими знакомыми. Можно ли будет послать им книгу, без обязательств с их стороны: если им понравится, то они пришлют за нее плату? Называться издание будет «Новый журнал»[112].

Очень просим прислать хоть рецензию. Последний срок: 10 ноября. О чем хотите. Мы будем давать отзывы о всех русских книгах (их очень немного), о всей новой «Россика»[113] и о наиболее ценных новых книгах на английском языке.

Я не знаю адреса Сирина. Пожалуйста, перешлите ему прилагаемое письмо.

Шлем Вам и Вашим самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Простите, что так бесконечно давно не писал Вам. Все это время я был очень занят, и можно сказать, не принадлежал самому себе[114]. Не думайте, однако, что я забыл Вас и журнал. Очень хочу Вас видеть и надеюсь, что в мой предстоящий приезд в Нью-Йорк (между 24‑м и 28‑м января) Вы дадите мне возможность с Вами поговорить. В частности, тогда же можно будет условиться о том, что́ я мог бы дать Вам для второй книги.

Сегодня посылаю свою подписку М. О. и буду стараться завербовать возможно больше подписчиков. Вместе с тем пока что не отказываюсь и от моего первоначального проекта.

Был чрезвычайно обрадован новостью, что Скрибнер взял Ваш роман[115]. Сердечно Вас поздравляю и желаю других успехов в этом же роде.

Привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Я приложу все усилия к тому, чтобы прислать Вам статью до конца месяца.

К сожалению, ничего особенно интересного сейчас Вам предложить не могу. Думаю написать статью об американских работах по русской истории. Если Вы думаете, что это не интересно, напишите мне с откровенностью.

Подумаю также о том, какие книги я мог бы рецензировать для журнала. Искренний привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Вчера я послал Вам книги Милюкова. Я не мог написать на них рецензию, т.<ак> к.<ак> они вышли под моей редакцией и мое имя стоит на заглавном листе. Не мне судить, насколько удачно я произвел сокращение русского текста (одобренное, впрочем, самим автором) и насколько мне удалось сказать то, что нужно, в моем предисловии и небольших post-scriptum’ах к каждой части. Мною же были сделаны объяснительные примечания и составлена библиография. Буду очень рад, если Вы или кто-нибудь другой отметите в краткой рецензии появление нашего перевода[116].

Не знаю, послал ли к Вам Prof.<essor> Cross[117] недавно вышедший номер Slavonic Yearbook (продолжение лондонского Slavonic Review), о чем его просил Ледницкий[118]. Если послал, то, может быть, Вы уже кому-нибудь поручили написать рецензию. Если же Кросс Вам книжку не послал или Вы ничего еще не просили о ней написать, я охотно напишу на нее рецензию[119]. Дайте знать.

Кроме того, у меня уже готова для Вас рецензия на книгу молодого американского историка Вирека[120] (Viereck) Metapolitics (от романтиков до Хитлера). Я отдам ее перепечатать на машинке и на днях Вам ее вышлю. Не обижусь нисколько, если Вы ее не используете[121].

Очень мне совестно, что я не мог исполнить своего обещания насчет статьи, но я ее буду писать теперь же, так что к третьему номеру она, во всяком случае, будет готова.

Шлю Вам сердечный привет от себя и Татьяны Николаевны. Кланяйтесь Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам свою рецензию на книгу Viereck’а. Не знаю, покажется ли Вам тема достаточно интересной. Правда, у Вас уже была в 1^ом номере рецензия Шуба[122] на книгу о нац.<ионал>-социализме[123], но Viereck трактует истоки нац.<ионал>-социализма совсем с другой точки зрения. Если рецензия Вам покажется длинна – сократите. Не стесняйтесь также вносить стилистические изменения. Я совершенно лишен авторского самолюбия и, кроме того, давно не писал по-русски, сам не уверен в том, как у меня получается.

Кроме того, написал не рецензию, а скорее отчет о первой книжке Slavonic Review (вышедшей как Slavonic Year Book). Здесь я просто отметил значение этого издания и изложил вкратце содержание главнейших статей. Боюсь, что получилось суховато. Не хочу задерживать отправку и потому решаюсь послать не перепечатанным на машинке. Простите! Т.<ак> к.<ак> я состою (пока что чисто номинально) в редакционном комитете «Ежегодника», то я не хочу под этой заметкой подписываться полностью. Проставил инициалы.

Теперь примусь за обещанную Вам статью. Твердо надеюсь, что к третьей книжке Вы ее получите.

Когда Вы думаете выпустить вторую книжку? Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Татьяны Николаевны.

Дорогой Марк Александрович,

Только сейчас узнали из «Нового русского слова» о несчастном случае с Татьяной Марковной и очень взволновались[124]. Надеемся, что теперь она уже на пути к выздоровлению. Шлем ей наше искреннее сочувствие и горячие пожелания скорейшего исцеления.

Крепко жму Вашу руку. Татьяна Николаевна просит кланяться.

Дорогой Михаил Михайлович.

Пожалуйста, простите, что долго Вам не отвечал: как Вы догадываетесь, именно из‑за несчастного случая с Т. М.[125]. Теперь она чувствует себя уже лучше. Вчера сняли повязку. Она и я от всей души благодарим Вас и Татьяну Николаевну за Ваше участие. По мнению хирурга, осложнений не будет.

Журнал вышел позавчера (рецензии были по гранкам), мы вчера его Вам послали. Ваши рецензии (чрезвычайно интересные) пришли поздно, позже всех, и мы, к сожалению, могли поместить в этой книге только первую, о Фиреке[126]. Вторая пойдет в третьей книге, о чем объявлено в примечании. Большое Вам спасибо. При сем прилагаем гонорар: 2 доллара 75. Кажется, я Вам говорил, что мы платим совершенные гроши: 1 доллар за страницу беллетристики и 75 центов за страницу всего остального. В денежном отношении писать у нас для автора – личная неприятность, как для меня редактирование (бесплатное, увы!) – настоящая катастрофа: оно отнимает почти все мое время, и я запускаю те статьи, которыми живу…

В понедельник прилетели Лунцы. Они совершенно здоровы, остановились в Савой-Плаза, на 5 авеню, около 58 улицы. Впрочем, верно, Г.<ригорий> М.<аксимович> <Лунц> Вам уже написал отсюда.

Шлем Вам, Татьяне Николаевне и Вашему юному поколению самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо, за книжку журнала и за гонорар. Расписку прилагаю[127]. О книжке журнала не пишу, потому что рассчитываю быть в Нью-Йорке на следующей неделе и тогда, конечно, непременно с Вами повидаюсь.

С Лунцем я уже списался и, конечно, тоже увижу его, когда приеду.

Мы с Татьяной Николаевной очень были рады узнать, что Татьяна Марковна чувствует себя лучше и что осложнений не предвидится.

Сердечный привет и до скорого свидания.

Дорогой Марк Александрович,

Когда мы виделись в Нью-Йорке, я забыл попросить Вас вернуть мне экземпляр Пуншевой водки, который я для Вас взял из библиотеки. [так как] Мне надо будет его вернуть перед отъездом в деревню, куда мы собираемся ехать около 5‑го июня[128].

Если можно, верните мне также экземпляр милюковских Очерков. Я знаю, что рецензируемые книги полагается оставлять рецензентам, но издательство мне для этой цели экземпляров не прислало, и я послал Вам свой, а он мне бывает нужен для справок.

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Марк Александрович,

Я только что внимательно прочел перевод Вашей статьи[129] О.<льги> Н.<иколаевны> Ушаковой[130]. Статья Ваша мне очень понравилась, и я чрезвычайно рад, что она появится в очередном номере нашего журнала[131].

Никаких замечаний по существу или в деталях у меня нет, кроме, может быть, одного. На странице третьей, где Вы говорите, что о записке Дурново в Америке неизвестно почти никому (что по существу совершенно правильно), я думаю, следовало бы сделать примечание, что полный ее перевод был напечатан покойным профессором Голдером[132] (Frank A. Golder) в его книге Documents of Russian History 1914–1917, The Century Company, New York, 1927.

Точно так же, на стр.<анице> 14-ой, где Вы говорите о скудости литературы о Дурново, может быть, все-таки следовало бы упомянуть в примечании о воспоминаниях Владимира Иосифовича Гурко[133], которые вышли на английском языке под заглавием Features and Figures of the Past, The Hoover Library on War, Revolution and Peace, Stanford University Press, 1939, так как в них довольно много о Дурново и, в частности, есть и о Записке.

Я давно не имел вестей от Вас непосредственно, но знаю от Лунца о Вашем успехе у Скрибнера, с которым от души Вас поздравляю[134]. Лунц писал мне также, что Вы очень довольны своим пребыванием на Mount Holyoke[135].

Мне очень совестно, что я не исполнил своего обещания прислать Вам статью для следующей книжки журнала, но рано или поздно я все-таки ее для Вас напишу, хотя я продолжаю быть очень занятым в университете и никакого облегчения не предвидится.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

Препровождаю Вам наш колоссальный гонорар за Вашу рецензию[136] о «Слав.<оник> Р.<евью>». Еще раз спасибо. Будем ли мы дальше существовать – не знаю. Мы обязались перед «меценатами»[137] выпустить три книги, – третья вчера и вышла (завтра Вам посылается). Тираж наш поднимается, но без поддержки меценатов мы существовать не можем и при бесплатном, как у нас, редакторском труде.

Шлем искренний привет Вам и Татьяне Николаевне. Сирин был у Вас, но, по слухам, уехал. Куда?

Дорогой Марк Александрович,

Большое Вам спасибо за письмо и за гонорар. Я несколько встревожен тем, что мой экземпляр Нового журнала до сих пор до меня не дошел. Нельзя ли выяснить, когда и по какому адресу книжка была мне послана. Дальнейшее существование журнала должно быть обеспечено. Он слишком для всех нас нужен, чтобы можно было позволить ему погибнуть. Со своей стороны, я приложу все усилия к тому, чтобы он продолжал выходить.

Набоков летом жил у нас в Вермонте, а потом переехал в Кембридж[138]. Они будут здесь всю зиму, так как у В.<ладимира> В.<ладимировича> есть небольшая платная работа по бабочкам в естественно-историческом музее нашего университета[139]. Сейчас он, впрочем, в отъезде – разъезжает с лекциями по разным южным колледжам[140]. На это время он из музея получил отпуск. Вернется, кажется, в начале декабря.

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Не имеем от Вас известий. Пришлете ли хоть рецензию? Были бы Вам очень, очень благодарны.

Ко мне сегодня обратился физик Франкфорд[141], русский, которого я встречал в Париже. Говорят, это очень талантливый ученый. Его рекомендовали проф.<ессора> Гарднер и Габрилович[142] органу, который 15 декабря присуждает Рокфеллеровские субсидии на производство ученых изысканий. Они свидетельствуют, что он готовит ценный труд о строении атома, и очень лестно о нем отзываются (очень хвалит его и Делевский[143]). Так вот, этому Франкфорду сказали, что письмо Ваше, как профессора Гарвардского университета (хотя бы по совершенно иной специальности), в Рокфеллер Фаундэшен в Нью-Йорке о том, что ученый, рекомендованный лондонским профессором Гарднером, петербургским профессором Габриловичем, заслуживает поддержки субсидией, имело бы очень большое значение. По его настойчивой просьбе я согласился передать Вам это. Если можете, напишите в эту Фаундэшен. А если Вам неудобно, то, пожалуйста, просто уведомите меня, что не можете. Извините, ради Бога, что утруждаю Вас этим делом. Я знаю, как Вас осаждают.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет. Когда увидимся? Позавчера нас посетил Сирин. Мы были очень рады повидать его, да еще в таком хорошем жизнерадостном настроении (мое собственное – прямо противоположно).

Дорогой Марк Александрович,

Получил сегодня Ваше письмо и спешу Вам ответить. Конечно, я бы охотно помог г.<осподину> Франкфорду, но в данном случае меня смущают два обстоятельства:

1) По своей практике я знаю, что здесь вообще не принято посылать рекомендации в учреждения по своей инициативе – надо ждать, чтобы учреждение обратилось к вам с запросом.

2) Так как я никакого, даже отдаленного, отношения к физике не имею, то я не вижу, какое значение может иметь моя рекомендация. Ведь все, что я могу сказать, это то, что я слышал, что Франкфорд серьезный и талантливый ученый.

Эти соображения меня бы не остановили, если бы не то, что от Рокфеллера ко мне иногда обращаются за отзывом, и мне не хотелось бы ослабить силу своих рекомендаций в будущем отправкой им письма такого содержания, да еще по собственной инициативе, без запроса с их стороны. Я очень надеюсь, что и Вы, и г.<осподин> Франкфорд поймете мою точку зрения и не будете на меня в претензии.

Когда я говорил с Вами в Нью-Йорке, я понял, что какой-либо материал для журнала должен был быть прислан в течение 10 дней для того, чтобы попасть в очередную книжку. Между тем до последних дней у меня совершенно не было времени. Теперь я попробую написать рецензию и пришлю ее Вам. Если она не попадет в эту книжку, может быть, Вы используете ее для следующей.

Владимира Владимировича <Набокова> по возвращении я еще не видел, только говорил с ним по телефону. По-видимому, он остался очень доволен своей последней поездкой. К сожалению, сейчас серьезно больна его жена, о чем он узнал только по возвращении. У нее воспаление легких, и она в госпитале. По-видимому, опасности нет, но, вероятно, ей придется пробыть там недели две.

Я рассчитываю побывать в Нью-Йорке в 20^х числах января. До сих пор никак не удается собраться.

Всего лучшего.

Дорогой Михаил Михайлович.

Спасибо за Ваше письмо, я его переслал Франкфорду. Разумеется, я отлично понимал, что Вы ничего тут сделать не можете, и говорил Франкфорду об этом, но он уж очень просил написать Вам.

Рецензию нам прислать еще отнюдь не поздно: мы раньше 5–10 января еще не выйдем: как всегда, типография и авторы запаздывают. Если Вы пришлете до [20-го] Нового Года, она попадет в 4-ую книгу. В.<ацлав> А.<лександрович> Ледницкий говорил нам здесь, что очень хотел бы, чтобы Вы написали отзыв об его Пушкинском сборнике[145] – он не хочет у нас польского рецензента, а русских, знающих польский язык, очень мало. Книгу можно получить у него. Цетлин напомнил ему (т.<о> е.<сть> спросил, говорил ли он с Вами), и я до сих пор (прежде чем писать Вам) ждал ответ Вацлава [Роберт][146] Александровича, но Цетлин еще ответа не получил. Между тем это дело спешное. Пожалуйста, сообщите, согласны ли Вы написать о сборнике. Если не согласны, то напишите, о чем хотите.

И еще просьба и вопрос к Вам, уже не по журнальным и не по моим делам: меня разные профессора (европейские) спрашивают, как называется и каков адрес того общества, которое устраивает европейским лекторам лекции в провинции на английском языке (оно устроило лекции Сирина)[147]. Меня лично это не интересует – я вообще не умею и не люблю читать лекции, а тут еще по-английски, – но очень интересуются другие. Если Вы знаете, просьба сообщить.

Я запросил Владимира Владимировича о болезни его жены, но не получил ответа. Уж не худо ли? Здесь очень, очень плох Н.<иколай> Д.<митриевич> Авксентьев[148], – это не для огласки (и от него скрывают).

Шлем сердечный привет Татьяне Николаевне и Вам и лучшие пожелания к праздникам.

Дорогой Марк Александрович,

В пятницу или в субботу я написал М. О. Цетлину, прося его снестись с Якобсоном[149] насчет рецензии на сборник Ледницкого[150], т.<ак> к.<ак> я никак не могу успеть это сделать. Это два тома (около 1000 стр.<аниц>), и я их никогда раньше не видел. Очень постараюсь написать и прислать Вам рецензию в ближайшие же дни.

Учреждение, которое устроило лекции Сирина, называется Institute of International Education. Во главе его стоит проф.<ессор> Duggan[151], а помощником его состоит некий Fisher[152]. Кажется, Фишер всем и заправляет. Всякий иностранный лектор, имеющий соответствующую квалификацию, может у них зарегистрироваться (бесплатно), и они потом рассылают предложения по колледжам. Из этого часто ничего не выходит. Иногда они очевидно устраивают лекции более активно – как в случае Сирина. Думаю, что здесь сыграли роль его английский, появление его вещей в американской печати и некоторый американский стаж – Stanford и Wellesley.

Вера Евсеевна <Набокова> лучше, но она все еще в госпитале. Очень Вы меня встревожили сообщением о серьезности положения Н.<иколая> Д.<митриевича> <Авксентьева>.

Видели ли Вы И.<осифа> В.<ладимировича> Гессена[153]? Или, по крайней мере, не знаете ли, в каком состоянии он сюда добрался? Ведь ему уже 77–78 лет!

Шлем сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам рецензию на книжку Уэббов[155]. Если бы Вы предпочитаете (так. – С. П.) по, кажется, установившемуся обычаю называть их Веббами[156], пожалуйста, перемените в моем тексте соответственно. Я совершенно не буду обижен, если Вы отложите эту рецензию до следующего номера или вообще решите, что книжка недостаточно интересна, чтоб давать о ней отзыв[157]. Убедительно прошу Вас не считаться с моим авторским самолюбием, которого я, кажется, лишен совершенно.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Я очень огорчился, узнав о Вашей болезни, и всей душой Вам сочувствовал – особенно потому, что три года тому назад сам страдал от припадков боли в желчном пузыре. Последние полученные мною известия меня несколько успокоили. Надеюсь, что теперь Вы уже дома и на пути к выздоровлению.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Крепко жму руку

Дорогой Михаил Михайлович.

Сердечно Вас благодарю за внимание и участие. Уже могу отвечать на письма. Пролежал 2 недели в больнице, теперь нахожусь в Абингдонской санатории, но сколько мы здесь еще пробудем, не знаю. Писать можно 109 West 84 Str., N. Y. C.

У меня камни в желчном пузыре, то же, что было у Вас. Врачи обещают не прибегать к операции. Болей больше нет (пока?). Отчего Вы решились на операцию? Или у Вас боли бывали постоянно? Сколько времени Вы ее не делали от начала болезни? Пожалуйста, при случае сообщите.

Мы с Т. М. здесь уже гуляем, но работать еще не могу. Шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Работу по «Н. Ж.» теперь целиком ведет бедный Мих. Ос., во всем сносясь, конечно, с Вами.

Дорогой Михаил Михайлович.

Некий Робинсон[158] давно просил меня узнать у Вас, согласились бы Вы с ним редактировать информационную книгу о России для американских читателей. У него намечается издатель. Он – знающий человек, но я исполняю его просьбу только для очистки совести, зная, что Вы не согласитесь по десяти причинам, из которых первая заключается в спешности работы. Все же ответьте мне, пожалуйста, чтобы я мог ему показать ответ. Если бы паче чаянья оказалось, что Вы не отказываетесь в принципе, он сам сообщит Вам подробности.

Перед моим отъездом из Нью-Йорка Цетлин показал мне Ваше письмо. Мы до последней минуты ждали Вашей статьи, но не хотели наседать на Вас. Нам и то перед Вами совестно, что возложили на Вас немало работы.

Я «путешествую с цирком»![159] Кажется, говорил Вам, что должен это проделать для ознакомления со средой, которую вывожу в «Истоках». Она очень интересна и трогательна.

На днях возвращаюсь в Нью-Йорк. Где будем летом, еще не знаю.

Шлю самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. Провожу в цирке с Труцци целые дни и возвращаюсь из их поезда поздно ночью к себе в гостиницу немного одуревший – поэтому, пожалуйста, извините бессвязное и неряшливое письмо.

Дорогой Марк Александрович,

Большое Вам спасибо за письмо. Рад, что Ваше «путешествие с цирком» дало Вам много интересных и, по-видимому, приятных впечатлений, и надеюсь, что Вы все-таки не слишком устаете.

Насчет просьбы Робинсона. Я, к сожалению, никогда с ним не встречался, но знаю о нем достаточно по рассказам общих знакомых, и никаких сомнений насчет его компетентности у меня, конечно, нет. Не сомневаюсь я и в том, что информационную книгу о России издать было бы очень полезно. Но, к сожалению, я никак не могу взять на себя редакторскую работу, хотя бы частично. На мне такое количество невыполненных литературных обязательств, а времени до начала занятий (я буду преподавать начиная с середины августа) так мало, что я не в состоянии взять на себя еще эту работу. Будьте так добры передать это Робинсону, вместе с выражением моего искреннего сожаления, что я не могу с ним сотрудничать в этом полезном и интересном деле.

Пожалуйста, дайте мне знать, когда Ваши летние планы выяснятся.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Татьяны Николаевны.

Дорогой Михаил Михайлович.

Спасибо большое за письмо о Робинсоне, а также за добрые слова о моих некрологах в «Н. Журнале»[160]. Я не думаю, что обидел Кусевицкого (Рахманинов, кажется, имел в виду не столько его, сколько Тосканини)[161], да едва ли К.<усевицкий> и читает «Н. Ж».

Я согласен на 99 процентов со всеми Вашими замечаниями в письмах к Михаилу Осиповичу.

Боюсь, что злоупотреблю любезностью редакторов и терпением читателей в шестой книге своим длиннейшим отрывком из «Истоков»[162], но его очень трудно разделить; да и мало у нас беллетристики, очень мало. В пятой книге под нее отведено меньше трети номера, – это противно всем традициям. От Сирина я получил письмо, в котором он ни слова не отвечает на просьбу дать нам что-либо. Очевидно, он теперь пишет только по-английски, – жаль. Воображаю, что он говорит о нашем беллетристическом отделе, который весьма мало его удовлетворял и при наличии Бунина и Осоргина[163].

Заседание сотрудников сошло прекрасно. Ругали нас меньше, чем обычно. Очень ругали только Гребенщикова[164] (все), Кодрянскую[165] и Рубисову[166] (все) и Гессена[167] (многие). Больше всего хвалили (даже матерые эс-еры и эс-деки) Федотова[168] и Тимашева[169]. Думаю, что к обоим следовало бы обратиться и для шестой книги. Кому бы написать о «закрытии» Третьего Интернационала?

Обо всем подробно Вам пишет М. Ос. За Вашу статью об Авксентьеве[170] Вам причитается колоссальный гонорар в 1 доллар, 50, которые при сем прилагаю.

Мы уедем лишь во второй половине июля и еще не знаем, куда именно.

Т. М. и я шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо и за чек.

От М. О. получил довольно подробный отчет о собрании сотрудников. Должен сказать, что я не понимаю нападок на Гессена. Что он там такого сказал, что кому-либо из наших ближайших сотрудников могло быть неприемлемо? Или они просто считают, что это неинтересно? И с этим я не могу согласиться, т.<ак> к.<ак>, по-моему, известный исторический интерес воспоминания И.<осифа> В.<ладимирови>ча <Гессена> несомненно представляют.

Насчет использования мемуаров Гессена для Russian Review у меня были разговоры еще с самим И.<осифом> В.<ладимирови>чем. Он тогда предлагал главу о «Праве», но я побоялся ее взять. Она интересна для русских читателей, но едва ли интересна для американцев – читателей общего и «популярного» журнала. Я тогда просил И.<осифа> В.<ладимирови>ча вместо этого написать для нас статью о русском суде в дореволюционное время, и он согласился, но не успел дописать ее до своей смерти. Право, не знаю, как быть с выбором наиболее подходящего отрывка. Я предложил бы это сделать сам, но пересылать рукопись сюда – громадная операция. Кроме того, у меня сейчас на руках ряд спешных дел. Я мог бы сделать это по приезде в Кембридж, т.<о> е.<сть> после 20^го августа, что будет не поздно, т.<ак> к.<ак> мы собираем материал к 1‑му сентября. Кроме того, я не совсем уверен, что мы вообще сможем напечатать отрывок в ближайшей книжке, для к<ото>рой, кажется, уже имеется достаточно статей (правда, большей частью еще не написанных, но твердо обещанных). Во всяком случае, свой выбор я могу сделать по русскому тексту «Воспоминаний», а уж Вы потом перешлете английский текст Мореншильду. Думаю, что так будет проще.

Нелады между Лунцем и Мореншильдом меня очень огорчают. Я надеялся, что удастся ввести Г.<ригория> М.<аксимовича> <Лунца> в это дело, где, как мне казалось, он мог бы быть очень полезен. К сожалению, он и Мореншильд «не сошлись характерами». Я понимаю, что Г.<ригорию> М.<аксимови>чу не хочется оставаться на «периферии» дела и хотелось бы быть членом редакции. Лично я это только бы приветствовал. Но Мореншильд этого, по-видимому, не хочет.

Шлю Вам и Татьяне Марковне сердечный привет от себя и Татьяны Николаевны.

Дорогой Михаил Осипович,

Спасибо за Ваше письмо от 17^го.

1) С воспоминанием Гольштейн[172] вышло недоразумение. Ушакова задержала пересылку Вам рукописи, ожидая от меня даты смерти Драгоманова[173], к<ото>рая в тексте была пропущена, а я собирался эту дату потом послать прямо Вам. Теперь дата вставлена, и Вы должны рукопись скоро получить, если еще не получили.

2) Политехнический Гагарин[174] был человек почтенный и своеобразный. Все зависит от того, интересно ли написана биография.

3) Я ничего не имею против напечатания мемуаров Либермана. Если то, что он вспоминает о советских деятелях, интересно, то я бы не боялся его оценок[175].

4) Я согласен написать Вишняку. Я как раз получил от него письмо и должен ему отвечать.

5) Тимашеву я написал. «Плановое хозяйство и демократия» более злободневно, но я написал ему, что если ему очень хочется написать о борьбе с безграмотностью в России – то пусть пишет[176]. В конце концов, в этом тоже есть некоторая «злободневность». (Я указал, однако, что мы предпочли бы первую тему.)

6) Я не писал Николаевскому так категорически о русско-польских отношениях, но действительно писал, что мне эта заметка кажется интересной и я хотел бы видеть ее напечатанной (это было уже давно). В крайнем случае придется напечатать две его статьи, но только тогда вещь «основная» должна быть покороче.

7) Сил нет, чтобы попросить Денике[177], а не Далина[178] написать о Коминтерне. Не сделаете ли Вы это?

8) Войтинскому[179] пишу.

9) Чернов[180], Гурвич, Яссер[181], Коварская[182] – согласен.

10) Ростовцев. Попробую ему написать. Боюсь, что ничего не выйдет.

11) Федотов-Уайт[183]. Я не думал о его статьях для ближайшей книжки. Он и сам писал, что сейчас очень занят. Но мне надо ему ответить «в принципе» и надо указать наше предпочтение. Лично я предпочитаю либо одну из его «морских» тем (здесь он особо компетентен; кроме того, мы можем заинтересовать моряков, к<ото>рых здесь очень много, и получить новых подписчиков), либо статью об «американских дипломатах и России» (хотя это я мог бы у него попросить и для Russ.<ian> Review). Напишите мне Ваше и М. А. окончательное мнение – «в принципе» и насчет «предпочтения».

12) Елисеев[184], Леонтьев[185] (сознательно ли Вы опустили Сорокина?) – переговорю с ними, когда вернусь в Кембридж.

К какому сроку надо просить авторов присылать материал, чтобы он попал в ближайшую книжку?

Как долго Вы будете «в деревне»?

Я буду отсутствовать в Вермонте между 3 и 10 августа (буду читать лекции в Columbus, Ohio). С 20^го я буду в Кембридже (61, Brattle St.)

Жду Ваших отрывков!

Сердечный привет Вам и Марии Самойловне.

Дорогой Михаил Михайлович,

Михаил Осипович переслал мне Ваше письмо к нему от 9 июля. Я со всем, что Вы пишете, согласен. Одно только: боюсь, что вышло недоразумение со статьей Николаевского[186] о поляках[187]. Когда он предложил ее, я сказал, что мне она кажется подходящей (я действительно думаю, что полякам мы должны сделать «оммаж»: так их теперь все травят[188]; а это все же маленький дружественный акт), но, добавил я, надо запросить Михаила Михайловича (мнение Михаила Осиповича мне было известно). На это Борис Иванович мне ответил, что Вы очень лестно отозвались об этой его статье и стоите за ее помещение (по крайней мере, я так понял ответ Б. И-ча). Я сказал, что в таком случае всё в порядке. Николаевский вправе считать, что мы его статью взяли для ближайшей книги (он ее уже и выправил). Теперь из Вашего письма от 9 июля я вижу, что Вы как будто против помещения двух его статей. Может быть, он Вас неверно понял? Я посоветовал бы, чтобы он вторую статью (польскую) подписал псевдонимом, что он иногда делает. Боюсь, что иначе он очень обидится: он ведь не предлагал польской статьи вместо другой, а именно в дополнение к ней.

Теперь другое. Как вы знаете, у Карнеги (все забываю: К.<арнеги> или Рокфеллера[189]) находилась последняя работа Павла Николаевича <Милюкова> «От Николая II до Сталина. 50 лет внешней политики России». Они не склонны ее напечатать и прямо заявили, что им теперь неудобно печатать книгу «белого», хотя бы и большого человека, каким был Милюков! Но они добавили, что безвозмездно, т.<о> е.<сть> не требуя возвращения уплаченного П.<авлу> Н.<иколаеви>чу аванса, уступят права другому издателю. Мы узнали, что Yale University Press в принципе не прочь было бы выпустить эту книгу. По нашему указанию, Карнегги (?) Фаундэшен (так у автора, включая знак вопроса. – С. П.) позавчера переслал рукопись (400 страниц) этому издательству, по адресу Дэвидсона[190], которого Вы, верно, знаете. Переговоры здесь от нас вел Гольденвейзер[191] по просьбе Элькина[192], который был душеприказчиком П.<авла> Н<иколаеви>ча, а со стороны организации – заместитель Шотвелла. Теперь Гольденвейзер и я очень просим Вас написать либо лично Дэвидсону, если Вы его знаете, либо в Йель Юниверсити Пресс и поддержать дело, т.<о> е.<сть> напомнить им, кто такой был Милюков. Очень, очень хотелось бы, чтобы последняя книга Павла Николаевича была издана, даже если в обстановке конца его жизни он ее и недостаточно документировал[193]. Иначе его труд пропадет. Что до условий, то Элькин, думаю, согласится на любые, тем более что и перевести деньги родным автора невозможно. Адрес Алексея Александровича Goldenweiser’а: 523 West 112 Str., N. Y. C.

Как Вы мне указали, воспоминания Гессена Вам будут посланы его сыном по-русски после 20 августа. Но Вы не ответили, какой именно том Вам кажется более подходящим для «Решен Ревью»: первый или второй? Если первый, то и пересылать едва ли нужно: русское издание, верно, есть в библиотеке Гарвардского университета?

Мы в понедельник 26 июля уезжаем в Мэн, через Бостон, – как жаль, что ни Вас, ни Сирина там сейчас не встретим. Сколько мы там пробудем, не знаю. Наш предположительный адрес: Mr. M. Landau, c. o. Miss Brook, 25, Shore Road, Ogunquit, Maine. Кажется (почти наверное), там знакомые сняли нам комнату. В Бостоне мы, впрочем, будем только три часа, с поезда до поезда. Когда Вы туда возвращаетесь?

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Рад, что Вы и Татьяна Марковна вырвались из нью-йоркской жары и будете отдыхать в мэнской прохладе. Надеюсь, что Вам там понравится.

Недоразумение с Николаевским не очень серьезно. Я его статью читал уже довольно давно и говорил с ним о ней безотносительно к ближайшей (или какой-либо другой) книжке журнала. Но раз он писал, что она пойдет в этой же книжке и притом одновременно с продолжением его очерков внешней политики, то я никаких возражений не имею. Особой беды в помещении двух статей одного автора в том же номере – нет. Если Вы думаете, что одну лучше пустить под псевдонимом (или под инициалами?) – я и на это согласен.

Дэвидсона из Yale Rev<iew> я лично не знаю, но был с ним в переписке, и он хорошо знает, кто я. Охотно напишу ему письмо насчет рукописи Милюкова. Действительно, было бы очень хорошо, если бы эта книга здесь вышла.

Гессенские воспоминания (рукопись 2^го тома) я во всяком случае хотел бы посмотреть: и в связи с R.<ussian> R.<eview>, и в связи с Н. Ж., и, м.<ожет> б.<ыть>, для разговоров с Б.<орисом> А.<лександровичем> Бахметевым о возможности их издания[194]. Первый том у нас в библиотеке, конечно, есть, и я его перечитаю.

Приеду я в Кембридж 20–21^го и после того уж буду там, хотя в сентябре попытаюсь съездить в Нью-Йорк.

Может быть, мы с Вами увидимся до Нью-Йорка на Вашем пути из Maine, если Вы опять будете ехать через Бостон? Дайте мне знать заранее.

Мой адрес: 61 Brattle St., Cambridge, Mass. Телефон: Kirklane 6550.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович,

Я получил письмо от Гольденвейзера. Он сообщает мне, что ЙЕЛЬ ПРЕСС отказалось взять книгу Павла Николаевича <Милюкова> и что он об этом Вам пишет. Не знаю, успели ли Вы написать Дэвидсону, но, очевидно, и это не могло помочь. Алексей Александрович <Гольденвейзер> спрашивает меня, не предложить ли рукопись Макмиллану[197]. Я там никого не знаю.

Рад, что Вы не возражаете против второй статьи Николаевского. Вопрос о подписи легко разрешить.

Рукопись покойного Гессена Вам будет послана после 20-го. А вот увидеться нам, верно, в Бостоне не удастся. Море мне не слишком полезно (хотя мы Огенквитом[198] довольны). Я решил 9 августа уехать в горы, в то же место, где теперь находятся Цетлины. Там пробуду дней десять и вернусь в Нью-Йорк. 9–10 августа буду в Бостоне, но Вы ведь возвращаетесь только 20-го. С 11‑го мой адрес: <пропуск в тексте>.

Да, давно и у меня не было такой радости, как в день падения Муссолини. Трудно было кончить глупее и позорнее: дал себя свергнуть без малейшего сопротивления! Германские демократы и те вели себя лучше в 1933 году: они хоть произвели два выстрела (где-то в провинции)[199].

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет. Значит, до сентября, в Нью-Йорке.

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил Ваше письмо и рукописи. Большое спасибо. Мне очень совестно, что мы Вас так перегружаем работой. Я и то прошу Михаила Осиповича, чтобы он не посылал Вам беллетристики, так как Вы сами предлагали ее не посылать. Поэтому до сих пор не послал Вам «Истоков», хотя гранки уже у меня были (правда, в скверном состоянии: все иностранные слова почему-то набраны по-русски!). На днях получу исправленный оттиск.

Я во всем с Вами согласен в Вашем письме. Переслал его Михаилу Осиповичу, а он, верно, пошлет Вам мое письмо или изложит его содержание. Я там подробно писал о книге Павла Николаевича <Милюкова>. Гольденвейзер передал мне ее.

Вполне согласен и насчет Гребенщикова[200]. Я просил Михаила Осиповича ему написать. Ему удобнее (Михаилу Осиповичу). Гребенщиков обычно на небольшие правки соглашается.

Не знаю, будет ли статья Тимашева[201]. Мы от него сведений не имеем (я по крайней мере). Сегодня Вишняк дал мне интересную академическую статью[202], – я ее сегодня же послал Мих. Ос., который отошлет Вам. Если Вы ее одобрите, то, пожалуйста, пошлите прямо в типографию, с пометкой «публицистика» и с Вашей подписью.

Разумеется, в статье Баулер (А. В. Гольштейн. – С. П.) все будет так, как вы указываете.

Как Вы себя чувствуете? У меня болей пока нет, но тоска смертельная. Впрочем, она не мешает мне работать. Объясняю ее отсутствием известий от моих и о моих из Франции, да еще полной беспросветностью общей (хотя в победе я совершенно уверен).

Дорогой Михаил Михайлович.

Пишу на этот раз не по делам журнала. Я на свою беду состою в лекционной комиссии «Горизонта»[203]. Было заседание, решено открыть серию лекций в первых числах октября и «начать со знаменитости»: либо с Вас, либо с Керенского. Александр Федорович, которому написали Зензинов и Николаевский, несомненно не согласится. Мне поручили просить и умолять Вас. Вы ведь, кажется, должны были быть в октябре в Нью-Йорке? Нельзя ли подогнать? Я думаю, что первая лекция состоится в среду 13 октября (они всегда по средам). Если не к 13‑му, быть может, Вы приехали бы к 20‑му. Тема, разумеется, по Вашему усмотрению. Она платят по 25 долларов за выступление.

Мы чрезвычайно рады Вашему согласию на помещение главы из Милюкова. Думаю, что для журнала это очень важно. Элькин написал Гольденвейзеру: Павел Николаевич <Милюков> почти всю книгу написал по памяти, не имея библиотеки; поэтому Элькин опасается, что там могут быть фактические ошибки. Алексей Александрович пока таких не нашел, но не считает себя компетентным. Не думаю, однако, чтобы это было причиной отказа Йельского издательства. По дошедшим до меня сведениям, они отказались потому, что П.<авел> Н.<иколаевич> защищал внешнюю политику старой России!! Очевидно, восхвалять можно только нынешнюю.

Шлем самый искренний привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

По вопросу о лекции в Гарварде мне уже писал В. М. Зензинов, и я ему уже ответил. К сожалению, мне пришлось отказаться от приглашения лекционной комиссии. До 20 октября я не могу отсюда отлучиться, т.<ак> к.<ак> у меня продолжаются занятия (конец нашего summer term[204]) и как раз по средам от 4 до 6 у меня бывает семинар. В среду 20^го занятий уже не будет, но 1) я уже обещал выступить с лекцией здесь в этот самый вечер и 2) 21^го рано утром мне надо быть здесь в связи с экзаменом по моему курсу. 21^го же я думаю выехать на несколько дней в Нью-Йорк, но до среды 27^го остаться не смогу. В довершение всего у меня нет готовой темы для лекции и нет времени ее сейчас готовить. Я еще не выполнил своих обязательств по отношению к Новому Журналу и хочу теперь посвятить выполнению этих обязательств все свободное время (которого, увы, немного).

В главах П.<авла> Н.<иколаевича Милюкова> я никаких фактических ошибок не нашел, кроме ссылки на Moeller van den Bruck[205] как на молодого писателя (об этом я послал справку Михаилу Осиповичу). Я еще не совсем уверен, можно ли так категорически утверждать, как это делает П. Н. <Милюков>, что Кривицкий был убит агентом Г. П. У. Ведь это никогда доказано не было (хотя лично у меня сомнений в этом нет)[206].

Сомневаюсь, однако, чтобы Yale Rev<iew> отказалась печатать книгу ввиду защиты политики старой России. Я у них никогда политической тенденции не замечал. Напечатали же они книгу Далина и печатают другую – с весьма резкой критикой политики Сталина[207]. Пути американских издателей неисповедимы – очевидно, книга им по каким-то соображениям не подошла. Не знаете ли, как обстоит дело с Macmillan-ом?

Давно ничего не слышал от Вас и М. О. по журнальным делам. Полагаю, что сданный материал набирается. Но как обстоит дело с еще не поступившими статьями (кроме моих)? Ведь должны были быть еще статьи Вишняка, Федотова[208], Яссера и пр. (некрологи, рецензии).

Думаю, что к моему приезду в Нью-Йорк (после 21–X) очертания книжки уже окончательно выяснятся. Позднее я готов буду приехать опять на заседание сотрудников после выхода книги. Едва ли это будет раньше второй половины ноября – не так ли? Когда будете назначать день для этого собрания, пожалуйста, имейте в виду, что между вторником и субботой я отсюда отлучаться не смогу, так что собрание должно быть либо в субботу, либо в воскресенье, либо в понедельник (впрочем, я, пожалуй, мог бы приехать и в пятницу к вечеру).

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Простите кляксу!

Насчет Кривицкого Вы, конечно, правы, – мы выпустим эту фразу (я, кстати, лично не думаю, что его убили; по-моему, это было самоубийство, вызванное угрозами).

Макмиллану мы еще книги не послали.

Дорогой Марк Александрович,

Получил Ваше письмо и спешу Вам ответить. Я вполне согласен с Вами, что лучше не иметь никакого библиографического отдела, чем иметь плохой и маленький. Итак, давайте решим, что у нас его не будет.

Насчет собрания сотрудников. 15^го ноября у меня лекция в Hartford, Conn<ecticut>. Поэтому, я думаю, мне было бы удобно, если бы наше собрание сотрудников состоялось в воскресенье 14^го (если воскресенье вообще подходящий день). Идея политического собрания мне кажется удачной. Все это обсудим, когда я приеду в Нью-Йорк.

Мне очень стыдно, что так затянул со своими статьями. Сейчас я еду на несколько дней в Вермонт и надеюсь там их закончить. Николаевский, с к<ото>рым я вчера говорил по телефону, сказал мне, что кончает статью для Нов. Журнала.

Всего лучшего Вам и Татьяне Марковне.

Спасибо за адрес Федотова.

Дорогой Михаил Михайлович.

Проф.<ессор> Тимашев в последнюю минуту прислал статью, которая по самой теме своей либо может быть напечатана в шестой книге, либо не может пойти вообще[215]. М. Ос-чу и мне статья кажется очень интересной. Это наиболее деловитая статья из тех, что мы даем на эту тему. Правда, я надеялся, что в ней будет некоторое «противоядие» против взглядов Далина – Николаевского[216], гарантирующее нашу объективность. Такого противоядия в ней нет. Все же и Цетлин, и я стоим за помещение статьи. Как Вы думаете? Если Вы согласны, то, пожалуйста, пошлите статью прямо в типографию, сделав пометку «Публицистика. В 6 книгу Н. Журнала».

Думаю, нам надо дать редакционное примечание ко всему публицистическому отделу шестой книги, о том, что она посвящена главным образом вопросу, оказывающемуся теперь самым важным из всех вопросов, что мы решили дать возможность высказаться людям разных взглядов – с некоторым ущербом для других отделов журнала[217].

Цетлин просит Вам сообщить его новый адрес: <пропуск в тексте>.

Сердечный привет от нас Вам и Татьяне Николаевне.

Пишу на неисправной машине[218]: отдал свою в чистку.

Дорогой Марк Александрович,

Вчера же вечером прочел статью Тимашева и сегодня утром отправил ее в типографию special delivery. Статья мне понравилась, хотя она мне и показалась менее удачной, чем предыдущие его статьи.

Редакционное примечание к публицистическому отделу дать, конечно, нужно.

Свою статью о Милюкове я уже почти кончил; некролог Гессена надеюсь написать быстро.

Привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Спасибо за сообщение о перемене адреса Цетлиных.

Дорогой Михаил Осипович,

Возвращаю Вам, как мы условились, статью Вишняка и письма[219]. Я еще раз внимательно их прочел и думаю, что ряд мест, намеченных к пропуску, можно было бы оставить. На отдельном листе я написал по страницам, что́, по-моему, можно было бы оставить и что́ надо было бы выпустить. Принцип такой: резкие литературные суждения, характерные для Ходасевича и относящиеся целиком на его ответственность, нас компрометировать не могут. Другое дело – суждения характера этического, в которых заподозриваются мотивы тех, о ком говорится. Это печатать мы не имеем права. Если Вы и М. А. согласитесь со мной насчет суждений литературного характера, то я предпочел бы давать имена полностью вместо инициалов. В некоторых случаях инициалы делу не помогут, т.<ак> к.<ак> всем все равно будет ясно, о ком идет речь. В других – они введут или могут ввести в заблуждение: читатели будут гадать и угадывать неправильно. Хотя я вообще враг редакционных примечаний, но в данном случае, чтобы окончательно себя защитить, мы могли бы сделать примечание – вроде того, что мы помещаем письма как материал, уясняющий литературные взгляды и вкусы Ходасевича, и что «едва ли нужно говорить», что редакция во многих случаях не разделяет его оценок.

Ряд писем, я думаю, можно выпустить совсем. Одно (на стр.<анице> 33) по соображениям морального порядка, другие как малоинтересные – ничего, в сущности, не дающие ни для литературной, ни для личной биографии Ходасевича. Этим, кстати, будет достигнута некоторая (небольшая) экономия места.

Если будет достигнуто соглашение с Вишняком насчет пропусков (целых писем и отдельных мест), я предложил бы в его предисловии внести два изменения:

1) Написать: «Предлагая вниманию читателей некоторые из сохранившихся у меня писем В.<ладислава> Ф.<елициановича> <Ходасевича>».

2) Выпустить фразу «Как не выкинешь слова из песни…». Во-первых, мы выкидываем слова из песни. Во-вторых, зачем сообщать читателям, что в письмах были слова «непечатные» и оскорбительные?[220]

Очень надеюсь, что Ваши и М. А. дипломатические переговоры с М. В. увенчаются успехом. Мне все-таки очень хотелось бы напечатать и статью, к<ото>рая очень хорошо написана, и письма, к<ото>рые местами очень остроумны и дают хорошее представление об эпистолярном стиле В. Ф. <Ходасевича>

Сердечный привет Вам и М. С.

P. S. Я заранее согласен на все, на чем Вы и М. А. сговоритесь с М. В.

Дорогой Марк Александрович!

Спасибо за письмо и за чек. Представьте себе, что книги я до сих пор не получил. Очевидно, она застряла в рождественской почте.

Собираюсь быть в Нью-Йорке 1^го на собрании Нового журнала. Тогда, конечно, увидимся.

Все мы шлем Вам и Татьяне Марковне лучшие пожелания к Новому году.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня получил от типографии окончание гранок очередного отрывка «Истоков». Выправил и передал М. О-чу. Как Вы желаете прочесть [их] это, в гранках или в верстке? Если в гранках, то он пошлет Вам их тотчас после того, как прочтет.

М. О. показал мне Ваше письмо. Я во всем с Вами согласен. Но по вопросу о беллетристике, – где же нам ее взять? Для восьмой книги у нас нет ничего, кроме моего романа. Считаете ли Вы возможным все остальное заменить мемуарами? Возможные кандидаты, кроме Гребенщикова, Калашников[221] и Яновский[222], – он (Яновский) сегодня звонил, не хотим ли мы [дать] взять еще отрывок из того же шедевра![223] Я назвал их «возможными кандидатами» потому, что других просто нет. М.<ария> А.<ндреевна> Толстая-Мансветова нам давно говорит, что пишет повесть, но будет ли повесть и какая будет, неизвестно[224].

Марья Самойловна просила Вам передать, что лишний экземпляр шестой книги Вам послан. Разумеется, не вздумайте платить за него. Помилуйте!

Вы, кажется, знаете, что я с некоторых пор состою в Правлении клуба «Горизонт». Ах, на последнем заседании на Николаевского и меня возложили миссию просить и умолять Вас, Тимашева, Грегуара[225] войти в состав Правления. Им нужны имена. А Николаевский, в частности, хочет усилить состав Правления учеными, писателями, общественными деятелями, хотя бы они не принимали ни малейшего участия в работе Клуба и даже не жили в Нью-Йорке, как Вы. Анри Грегуар охотно согласился (согласился ли Тимашев, не знаю). Как Вы? Обязанностей (ни денежных взносов) нет. Борис Иванович обязался тоже Вам написать об этом.

Грегуар так же охотно согласился и написать 5 страниц о Васильеве[226] для «Нового журнала»[227].

Шлем сердечный привет Татьяне Николаевне и Вам.

Дорогой Марк Александрович,

Получил Ваше письмо. Спасибо. Ваш отрывок я хотел бы прочесть в гранках, так как боюсь, что в верстке мне его не успеют прислать, если мы опять будем запаздывать.

Насчет беллетристики я, конечно, непримиримой позиции занимать не собираюсь. Я понимаю, что нельзя беллетристику целиком заменить мемуарами, тем более что запас последних (т.<о> е.<сть> таких, которые стоит печатать) тоже весьма ограниченный. Но все-таки какие-то пределы художественно-допустимого мы должны себе поставить. Боюсь, что в ряде напечатанных у нас вещей мы подошли к нему опасно близко. Лично я принадлежу к тому меньшинству, которое считает, что Яновский лучше Гребенщикова. Как насчет Федоровой?[228] Нельзя ли от нее что-нибудь получить? Христианович?[229]

О Горизонте Борис Иванович написал мне одновременно с Вами. К сожалению, несмотря на это двойное дружеское давление, я должен решительно отказаться от предложения войти в состав правления клуба. Все остальные, включая Грегуара и Тимашева, живут в Нью-Йорке. Я же буду каким-то «свадебным генералом». Это мне не по душе. Другое дело Фонд помощи литераторам[230] – в подобное учреждение можно просто дать имя. Но состоять в правлении клуба Горизонт, не имея ни намерения, ни возможности влиять на его «политику», мне кажется, не имеет особого смысла. Так что Вы уже на меня за мой отказ не сердитесь!

Рад был узнать, что Грегуар согласился написать о Васильеве.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня с большим, случайным, опозданием получил от Мих. Ос. гранки «Истоков» и отправил их Вам удобнейшим способом: спешиал деливери, принтинг пруфс[232]. Как видите, доставляю не в очень удобочитаемом виде: они в типографии кое-где пропустили целые пассажи, и пришлось наклеивать. Кое-что, впрочем, наклеил от себя.

Мои гранки должны составить 95 страниц (или 97).

Номерация наверху гранок. На гранке 41 Вы заметите, что я пропустил две главы: сделал это по недостатку места, но делал так всю жизнь в «Современных записках», да уже согрешил раз и в четвертой книге «Нового журнала».

Если (как я надеюсь) Вы сделаете какие-либо указания, то, конечно, верните рукопись мне. В противном же случае, пожалуй, пошлите прямо в типографию (для ускорения, – они торопят): Gr.<enich> Printing, 151 West 25 Str., N. Y. C.

Жаль, что Вы отказались от предложения «Горизонта», но Вы совершенно правы, и я не сомневался, что Вы откажетесь. Грегуар был избран, и на 23 февраля уже назначен в «Горизонте» его доклад о «Слове о полку Игореве», но… вчера мне позвонил Николаевский: «Против Грегуара ведется сильная кампания (?!!?), так как он в русско-польском споре будто бы на днях, за два дня до избрания, занял полонофильскую позицию!!!!!» Казалось бы, какое кому дело до позиции бельгийца Грегуара в польско-русском споре? Но, очевидно, на нас будут вешать собак за то, что мы помещаем его статью о Васильеве. Кстати, я скорее считал Грегуара большевизаном. Он по Школе окружен большевизанами[233].

Я непременно запрошу Федорову, однако она недавно мне писала, что ничего сейчас не пишет. Христианович, кажется, на нас за что-то сердится – это досадно, у нее есть талант. Лучше знает М. Ос. – помнится, она на него за что-то обиделась.

Мы получили от Бахметева 150 долларов и послали ему благодарственное письмо.

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо и за корректуру. Последнюю прочел очень внимательно. Нашел и исправил несколько пропущенных Вами опечаток. Т.<ак> к.<ак> по существу никаких изменений предложить не могу (ни с литературной, ни с исторической точки зрения), то отправил корректуру прямо в типографию. Читал Ваши главы с большим интересом. Достоевский – чудесен!

История с Грегуаром (если она подтвердится) – очень показательна. Я с возрастающим раздражением читаю Нов.<ое> русск.<ое> слово. По польскому вопросу они взяли подлинно катковский тон[235]. И как набросились на несчастного поляка, письмо к<ото>рого, хотя бы и с фактическими ошибками, было написано в явно примирительном духе[236]. Жалко, что А. Ф. откликнулся своим вторым письмом[237]. В крайнем случае, он мог бы ограничиться простой фактической поправкой. Никак не могу понять психологии озлобления против поляков, независимо от того, считать ли их позицию в вопросе о границах правильной или неправильной. – Думаю, что мы можем и должны эту волну шовинизма игнорировать, т.<о> е.<сть>, конечно, не считаться с тем, что скажут в этих кругах по поводу сотрудничества у нас Грегуара.

Всего лучшего Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил Ваше письмо и сердечно Вас благодарю: мне чрезвычайно приятно, что «Истоки» Вам нравятся.

Прилагаю полученную утром от М. О. статью А. Ф-ча[238]. Хотя многое в ней справедливо (напр.<имер>, стр.<аницы> 3–4), я от нее не в восторге – особенно от ее недоговоренностей. «Здоровые стратегические границы» (стр.<аница> 7) – но, при наличии двух великих морских держав, Англии и Америки, самая «здоровая», конечно, у Константинополя и проливов, – не начать ли песенку 1914–1916 гг.? Недоговоренность на стр.<анице> 5 («не только на поле брани»), – вероятно, А. Ф. думает, что, например, его статья в «Нью Лидер»[239], в которой он – может быть, основательно, но может быть, и нет, – приписал Сталину ужасное дело в Катынском лесу[240], «поддержала интересы России». А теперь как будто выходит, что вообще не надо писать против советской политики?! Недоговорена и проникающая, к несчастью, А. Ф-ча ненависть к демократической Европе. Конечно, слава Богу, что все это недоговорено: иначе мы не могли бы поместить статью. Но из‑за этого она производит довольно странное впечатление. Со всем тем, ничего, кроме одной фразы, неприемлемого в статье нет, по-моему? В практическом отношении она нам будет полезна, – хоть с этим я не очень считался бы. Неприемлема только фраза о Далине на стр.<анице> 3, из которой можно было бы сделать оскорбительный вывод, будто Далин пишет по заказу «иностранных кругов». Я не сомневаюсь, что Керенский согласится ее выбросить или построить иначе. Боюсь, что Далин и без того пожелает ответить[241]. Предполагаете ли Вы коснуться статьи А. Ф-ча в Вашей передовой? Это было бы хорошо. Беда с ним: ла донна э мобиле[242]. Теперь мажорное оптимистическое заключение, – было и другое. По совести, я ждал, однако, худшего: я опасался, что он выскажется за требование «дружественного правительства в Польше».

Статью, пожалуйста, верните, спешиал деливери: мои гранки пришли ведь в типографию только сегодня. Если Вы сами не измените фразы о Далине, то лучше послать рукопись М. О-чу: он тогда поговорит с А. Ф-чем. Если же Вы ее измените, то можно, думаю, для ускорения послать в типографию.

Вы совершенно правы относительно Грегуара. Я ведь только констатировал факт, что нас будут ругать. Пусть ругают.

Вы так же правы и относительно «катковского тона», – это просто неприлично.

Т. М. и я шлем Татьяне Николаевне и Вам самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Только что прочел статью А. Ф. – Поместить мы ее, конечно, должны. Во-первых, потому что это статья А. Ф. – Во-вторых, потому что она выражает точку зрения, противоположную той, что до сих пор преобладала на страницах Н. Ж. – audiatur et altera pars![243] В-третьих, потому что она хорошо и с воодушевлением написана (первая половина лучше будет).

Но, конечно, с целым рядом его утверждений я согласиться не могу, а больше всего не могу согласиться с общим духом его статьи. Вы говорите, что Далин захочет отвечать. В этой же книжке? Вы пишете о «передовой». Не знаю, не придется ли делать оговорки и к тимашевской статье (я ее еще не читал). Это можно было бы соединить в один редакционный постскрипт. Но где у нас для всего этого найдется место?

Статью посылаю М. О. Я думаю, что изменить надо два места.

Стр.<аница> 1-ая. Я бы выкинул слово «откровенная» в той фразе, где говорится, что Далин дает «наиболее полную и откровенную сводку» того, что только в разбивку можно найти в статьях и речах иностранцев[244].

Стр.<аница> 3. Вместо слов, что выдержка из Далина «отлично отражает настроение… иностр.<анных> кругов», я бы сказал «формулирует»[245].

С этими двумя изменениями, я думаю, соответствующие фразы можно оставить.

Если Далин просто дает «полную сводку» и «формулирует», то это одно. Если же он «откровенно» договаривает и «отражает» настроения иностранцев, то это совсем другое. В первом случае он просто источник информации. Во втором эти фразы звучат как намек на его солидарность с иностранными кругами и даже на его роль в качестве их porte-parole[246]. Думаю, что А. Ф. против таких маленьких изменений возражать не будет.

М.<ожет> б.<ыть>, Вы прочтете это письмо М. О., чтобы мне не повторяться.

Всего лучшего.

Жму руку.

Дорогой Михаил Михайлович.

М. О. получил статью А. Ф-ча, а я – Ваше письмо. Сегодня здесь был проездом А. Ф. Мы с ним беседовали, и он, как я и предвидел, согласился на смягчение фразы (даже двух фраз) о Далине. М. О., кажется, хочет смягчить и что-то еще (стилистически). Во всяком случае, обе Ваши поправки внесены.

Зензинов, переписывавший статью, по телефону, по своей инициативе, сообщил мне, что статья А. Ф-ча вызовет бурю негодования и протестов «особенно против него, но и против журнала». Это, вероятно, так (подразумеваются круги «За свободу»[247] и «Социалистического вестника»[248], [вероятно] может быть, еще какие-либо). Эти протесты будут относиться именно к «духу» статьи. Отсюда, думаю, вытекает особенная необходимость легкого – очень легкого, если хотите, – отпора А. Ф-чу в Вашей передовой. Я не стал бы вступать в прямую полемику с А. Ф-чем. По-моему, лучше не в полемическом порядке определить общую принципиальную позицию журнала в вопросах внешней политики? Конечно, мы приветствуем Вашу мысль о том, чтобы тут же коснуться позиции Тимашева, статьи которого я не видел.

Вот всё. Очень тороплюсь и потому кончаю. Шлю сердечный привет.

Статью Чехова Вам послал [249].

Дорогой Михаил Михайлович.

Вы, верно, знаете о состоявшемся позавчера постановлении Вашингтона прекратить или свести до минимума все курсы для солдат[250]. Это большая беда для ряда наших добрых знакомых. Мне особенно хотелось бы как-нибудь помочь Соловейчику[251]. Помимо того, что он прекрасный человек, он еще человек беспомощный и совершенно «без локтей». Почти все в нашей «группе» (т.<о> е.<сть> приехавшие в 1940–41 гг. из Франции) как-то устроились – кто лучше, кто хуже. Он же долго бедствовал, а потом поступил рабочим на завод, из‑за чего и заболел (недели три тому назад его считали почти погибшим человеком, – но он оправился и работает, как прежде). Получение им места преподавателя в Нью-Йорке сделало его по-настоящему счастливым человеком. Он, по-видимому, преподавал прекрасно (русский язык, географию, историю, госуд.<арственное> устройство) и просто влюбился в это дело. Теперь, с 1 апреля, оно кончится. Ходят слухи, что некоторые учебные заведения в провинции обзаводятся преподавателями русского языка, географии и т. п. не для солдат, а для своих воспитанников. Если бы одно из них обратилось за рекомендацией к Вам (или за советом), пожалуйста, имейте в виду Самсона Моисеевича. Знаю, что он все ждет Вашего приезда в Нью-Йорк, чтобы лично Вас об этом просить.

В редакцию «Нового журнала» звонило несколько левых друзей: «Правда ли, что у вас будет напечатана статья Сорокина?[252]» – «Да, а что?» Следовали весьма нелюбезные слова об его только что вышедшей книге[253]: «самый настоящий большевик, да еще с примесью грубейшего квасного „патриотизма“ и с антисемитским душком!» Одним словом, устная пресса о нем весьма неблагоприятная по всем линиям, обычно не совпадающим. Не знаю, какая будет печатная критика. Если такая же, то не окажемся ли мы в неприятном положении? Я книги не читал (и, каюсь, не собираюсь читать), но Вы, верно, ее прочли? Мы собирались сдать статью в [набор] верстку на этой неделе. Однако если б Вы высказались против ее помещения в связи с выходом книги (новый факт), то мы к Вам за глаза присоединимся, тем более что статья скучная. Пожалуйста, решите этот вопрос единолично.

В случае Вашего отрицательного решения «ответственность» мы примем на себя (М. О. и я), понимая, что Вас связывают с Сорокиным отношения по Гарварду. Но мы ничего не имеем и против помещения статьи.

Я говорю о «левых друзьях». Теперь «левые враги» (впрочем, уж не знаю, кто теперь левые и кто правые: как курьез скажу Вам, что богатые спекулянты из «Горизонта»[254] считают Николаевского и Абрамовича слишком правыми!). [Одним словом] Большевизаны во французской колонии (частью и в русской) открыли резкую кампанию против профессора Грегуара[255]. Об этом я Вам писал. Очевидно, Грегуар – совершенно необстрелянный человек. Кампания эта так на него подействовала, по его же собственным словам, что он заболел морально («moral breakdown»)!!! Он должен был читать в «Горизонте» лекцию – и отказался от нее. Мне он больше не писал и не телефонировал, и я не знаю, даст ли он к этой книге обещанную статью о Васильеве. Говорят, он уехал. Я ему сегодня напишу. Все-таки чувствительность поразительная. Я сам очень чувствителен к брани, но если бы я так близко принимал к сердцу «кампании», то мне после «Fifth Seal» надо было бы повеситься![256] А кампания против Грегуара вдобавок только устная. Я буду очень его просить о статье.

Что до статьи Александра Федоровича, то я не отрицаю, что она написана с большим подъемом, и я лично так его люблю, что «приемлю» и его беспрестанные перемены позиции. Однако и Вы ведь признаёте, что в этой статье он занял новую позицию, совершенно несогласную с духом и буквой его статьи в «Нью Лидер» (которой я тоже не сочувствовал) и частных бесед.

Шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

М. О. мне только что сообщил, что Вы хотите прочесть и верстку 7-ой книги. Я сейчас Вам [ее] высылаю что есть ([но] ошибки я уже выправил по другому экземпляру). Но зачем же Вы это делаете, дорогой Михаил Михайлович?! Мне и так совестно, что журнал отнимает у Вас столько времени, а вы хотите читать две корректуры!

Дорогой Марк Александрович,

Получил Ваше письмо от 22^го и хочу сейчас же ответить хотя бы вкратце – для более подробного ответа в настоящий момент, к сожалению, нет времени (должен сейчас же бежать по разным университетским делам).

Конечно, я очень рад буду помочь С.<амсону> М.<оисеевичу> Соловейчику, если только представится хоть малейшая возможность. Всегда готов рекомендовать его и уже писал ему в свое время, чтобы он называл мое имя в качестве знающего его лица, даже и не запрашивая меня всякий раз.

Относительно статьи Сорокина думаю, что мы все-таки должны ее теперь напечатать. Мы ее уже объявили; М. О. писал Сорокину о том, что она пойдет в этой книжке. Зачем же нам делать такую демонстрацию? Тем более что я неприятностей от напечатания его статьи не ожидаю. Статья сама по себе безобидная, да и Сорокин – фигура, во всяком случае, не одиозная. Книги я его не видел, ничего хорошего от нее не ожидаю и не побоюсь дать о ней отрицательный отзыв в печати, если понадобится. Первые американские отзывы, к<ото>рые я видел, были сдержанные, но, во всяком случае, ни о каком скандале и речи быть не может. Так что я высказываюсь за напечатание статьи[257].

История с Грегуаром все-таки удивительна! В чем в точности состояло его преступление?

Всего лучшего.

Дорогой Михаил Михайлович.

Я уже дня три тому назад получил письмо от В.<ладимира> Н.<иколаевича> Ипатьева[258]. Не писал Вам о нем, так как знал, что Вы отдыхаете в Вермонте. Ипатьев сообщает мне, что о том же деле пишет Вам. Он хочет издать книгу своих воспоминаний страниц в 800 (по-русски). Он желал бы, чтобы Вы и я, а может быть, еще и Цетлин, «взяли на себя издание (?) и редактирование книги». Он «готов дать известную сумму денег издателю с таким расчетом, чтобы он не имел почти (?) никакого риска». И, наконец, он говорит, что «с удовольствием оплатит труд редактированья».

Все это не очень ясно, но мне хотелось бы быть ему полезным в этом деле. Сам я не могу редактировать его труд: помимо того, что я очень занят «Истоками», я знаю, что заработок будет [верно] небольшой, а работы очень много: В.<ладимир> Н.<иколаевич> – очень большой, чтобы не сказать великий, ученый, но, к моему изумлению, пишет он каким-то детским стилем, и переделывать, боюсь, пришлось бы каждую фразу. Не знаю, склонны ли Вы взять на себя этот труд? Если да, то все превосходно. Но если нет? Цетлин тоже не согласится, по той же причине, что я. Я хотел бы рекомендовать Ипатьеву для этой работы Николаевского (б.<ыть> м.<ожет>, в сотрудничестве с Соловейчиком). Однако не имеете ли Вы своих кандидатов? Я тогда тотчас снял бы своих, вышеназванных. Буду ждать Вашего ответа: надо Ипатьеву ответить[259].

Теперь издательство. Никаких русских издательств в Америке нет. Думаю, что В.<ладимир> Н.<иколаевич> имеет в виду «Новый журнал». По-моему, фирму мы могли бы дать, но кто будет распространять? Кроме того, мы никак не можем рисковать хотя бы и частью расходов. Поэтому нужно было бы, чтобы Ипатьев оплатил весь счет типографии, а он будет большой. Я справлялся в нашей типографии. За книгу в 800 страниц (т.<о> е.<сть> два тома), они хотят 2800 долларов при 1000 экз.<емплярах> и 2400 при 500! [Кроме того] Добавьте оплату редакторского труда. Продаст же он, вероятно, экземпляров двести[260].

Как Вы отдохнули? Шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

Я получил письмо от Ипатьева, но без всех тех подробностей, которые имеются в его письме к Вам. Я за эту работу, конечно, взяться не могу. У меня и без того едва остается время на мою собственную работу. Думаю, что Ваш план насчет Николаевского и Соловейчика прекрасен. У меня других кандидатов нет. Если они согласятся, то мы с Вами можем обещать Ипатьеву «общее наблюдение» за работой, которое нас ко многому не обяжет, а ему, м.<ожет> б.<ыть>, даст некоторое удовлетворение.

Насчет возможности издать книгу не знаю, что сказать. Конечно, если он согласится оплатить издание полностью, трудности не будет. Боюсь, что иначе это не удастся устроить.

Знаете ли Вы что-нибудь про издательство, затеянное здесь А.<брамом> С.<ауловичем> Каганом?[261] Нельзя ли к нему по этому делу обратиться?

Рассчитываю увидеть Вас в воскресенье вечером.

Жму Вашу руку.

Приветы от нас обоих Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович.

7-ая книга <«Нового журнала»> выйдет через несколько дней. В связи с этим встает вопрос о нашем традиционном собрании сотрудников. Помнится, Вы говорили, что хотели бы быть на нем. Разумеется, это и нам было бы чрезвычайно приятно. Но, разумеется тоже, если Вам сколько-нибудь неудобно, то приезжать не надо; как Вы знаете, наши собрания никаких практических целей не имеют. Обычно мы их устраиваем недели через две после выхода книги, чтобы дать сотрудникам возможность ознакомиться с ней. Следовательно, теперь надо было бы устроить собрание около 25 апреля. Точную дату мы наметили бы в зависимости от Вашего желания, если Вы склонны приехать. Пожалуйста, сообщите нам об этом.

Теперь о восьмой книге. Мое личное мнение: мы ее до сентября выпускать не должны, да и не можем. Седьмая книга была начата в самых благоприятных условиях: тотчас после выхода шестой (20 декабря) мы могли сдать в типографию почти половину рукописей (стр.<аниц> 200). И все же седьмая книга выходит через три с половиной месяца после шестой. Теперь условия менее благоприятны: для восьмой книги у нас сейчас готовы к набору не более 70 страниц. Но если б даже условия были точно такие же, то книга вышла бы в конце июля, т.<о> е.<сть> по-настоящему в мертвый сезон. По-моему, мы должны восьмую книгу выпустить 1 сентября, а девятую – перед Рождеством. Это составит три книги в год, как было и в прошлом году. Едва ли мы можем выпускать более трех книг в год: не говоря о деньгах и типографии, – не хватает материала и сотрудников для четырех книг (особенно по беллетристике). «Современные записки» в последние годы выпускали тоже лишь по три книги.

За мной лично, впрочем, едва ли будет остановка.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне сердечный привет. Как Вы живете?

Дорогой Марк Александрович,

Получил Ваше письмо одновременно с письмом М. О. Я ему уже написал, что хотел бы приехать на собрание и что мог бы сделать это 22-го – 23‑го апреля. Помимо собрания сотрудников, мне хочется поговорить с Вами обоими о журнальных делах.

Пока же хочу написать несколько слов по поднятому Вами вопросу о выходе восьмой книжки. Я не буду предрешать сейчас вопроса, желательно ли выпускать три или четыре книжки в год. Во всяком случае, если мы остановимся на трех, сроки надо будет распределить так, чтобы между книгами был не слишком большой промежуток. Но если мы теперь последуем Вашему совету, то между 7-ой и 8-ой книгами у нас будет перерыв по крайней мере в пять месяцев, а может быть, и больше. Кроме того, по крайней мере некоторые из намеченных статей (напр.<имер> Тимашева о советской федерации[262]) могут потерять свой злободневный интерес. Мне все-таки кажется, что в нашем случае не стоит преувеличивать неудобств летнего сезона. Помимо того, неужели мы никак не можем сократить срок выпуска книжки? У нас уже имеются Чехов[263], Гребенщиков[264], Рубисова[265], Гумилев[266], Николаевский[267], Баулер (А. В. Гольштейн. – С. П.)[268], Сазонова[269], Гинс[270] (если Вы и М. О. решили его пустить). Вы пишете, что за Вами остановки не будет. Только что получил письмо от графа П.<авла> Н.<иколаевича> Игнатьева[271] с согласием на использование намеченных мной отрывков. Эту рукопись я могу выслать через несколько дней.

Все это вместе взятое составляет уже значительную часть материала. Обещаны положительно статьи Шварца[272], Александровой[273], Федотова[274], Тимашева и Зензинова[275] (обзор советских журналов). Я не знаю, как обстоит дело с Аронсоном[276]. Вишняк под сомнением. Но всем остальным мы можем поставить категорическое условие, чтобы статьи были сданы не позднее 1‑го мая. То же относительно рецензий. Неужели типографии нужно больше двух месяцев, чтобы набрать и напечатать книжку?

У меня лично и в семье все благополучно. Набокова давно не видел. Не думаю, чтобы он мог на Вас сердиться. Он ведь вообще корреспондент не исправный.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Мы чрезвычайно рады Вашему приезду. Значит, помните, чашка чаю, под Вашим председательством, состоится у Цетлиных 22-го, в 9 часов. Но было бы хорошо побеседовать раньше. Ввиду Вашего приезда не стоит писать о 8-ой книге. Седьмая позавчера рассылалась. Отзывов, разумеется, еще ни от кого не слышали.

Прилагаю чек на 7.50 за 10 страниц (Ваши две статьи).

Шлем сердечные поздравления к Пасхе. Завтра большой (85 человек!) Пасхальный прием у Александра Федоровича. Он вернулся, я с ним вчера завтракал. Здоровье Лидии Федоровны[277] нехорошо (сердце), но прием не отменяется.

Сердечный привет от нас Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо и за чек. Книжку журнала получил. Думаю, что хорошо было бы устроить наше редакционное совещание до собрания сотрудников, если Вам и М. О. это удобно. Я приеду в Нью-Йорк часа в 4. Так что с 5-ти я уже могу быть к Вашим и М. О. услугам. Пишу о том же и М. О. По приезде позвоню ему, а пока оставлю ранний вечер свободным. Остальные свои «дела» сделаю в воскресенье.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Мих. Ос. только что прочел мне по телефону Ваше письмо. Наше общее мнение:

1) Воспоминания Добужинского – очень приветствуем[278].

2) Статья Зака – может быть, интересно[279]. Тема, во всяком случае, интересна.

3) Воспоминания г-жи Винавер[280]. Она действительно мне их доставила, но я еще не читал. Боюсь, что если они даже не интересны, то что-либо надо оттуда взять. Так же я отношусь к воспоминаниям гр.<афа> Игнатьева. Я их прочел и вполне с Вами согласен. Ново там, кажется, письмо министров к царю (а возможно, что оно уже и было напечатано)? Многое читается с интересом, хотя и не ново.

Во всяком случае, в восьмую книгу ничто из этого попасть уже не может. Я и то боюсь, что уже принятое в нее не вместится. Но Ваш доклад должен попасть, – на этом мы твердо стоим.

Седьмая книга и продается лучше других, и нравится больше всех предыдущих. Слышу только лестные отзывы почти обо всем[281]. Из неполитического материала большой публике чрезвычайно нравится статья Авьерино[282], да и квалифицированные читатели ее хвалят.

Если с Вишняком опять будет политический торг об отдельных пассажах, то очень хотелось бы, чтобы Вы его взяли на себя. Почему-то на Вас он обижается всегда гораздо меньше, чем на меня и на Цетлина. А мы, разумеется, никак его обижать не хотим.

Шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Правда ли, что Набоков потерял место в музее бабочек? Есть ли у него шансы в Йеле? Я не могу его запросить, так как он не ответил на два мои письма.

Я написал это письмо днем, а вечером прочел воспоминания Винавер. По-моему, из них можно взять главу о Кокошкине – Родичеве – Милюкове и Маклакове (о Петрункевиче, конечно, гораздо лучше могла бы написать гр.<афиня> Панина[283]). Все остальное в воспоминаниях едва ли подходит. В указанной мною главе страниц 12.

Дорогой Марк Александрович,

Большое Вам спасибо за письмо. Рад, что мы согласны насчет воспоминаний Добужинского и г<оспо>жи Винавер и насчет статьи Зака. Я всем им напишу соответственно. Конечно, все это может пойти не раньше девятой книжки. Боюсь, что и мой доклад придется отложить до осени – я просто не успею приготовить его сейчас к печати. Дай Бог времени написать уже обещанную рецензию.

Посылаю статью Вишняка на Ваше и М. О. заключение[284]. Статья эта главным образом посвящена доказательству положения, что в советской России нет демократии и что сталинская конституция не демократическая конституция. Против этого мы едва ли можем возражать. Но, конечно, написано это с обычной для автора резкостью и страстностью. Кроме того, во второй части статьи (начиная со стр.<аницы> 19-ой) затронуто еще много других острых тем, и, вероятно, эта часть и может вызвать главные возражения. Я поставил в красные скобки то, что, по-моему, во всяком случае должно быть выпущено. Когда получу замечания от Вас и от М. О., готов взять на себя дипломатические переговоры с М. В. Думаю, что лучше этого не задерживать, так как переговоры могут занять некоторое время.

Я не слышал про то, что Набоков потерял место в музее – думаю, что это неправда. В Йеле шансов, по-моему, нет.

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Марк Александрович,

Пишу Вам в качестве редактора Рашен Ревью. Если бы у Вас нашлись время и охота, не написали ли бы Вы для нас что-нибудь? Может быть, Вы могли бы использовать какой-нибудь исторический материал, который у Вас останется от романа, или, может быть, Вы захотели бы прибавить еще один портрет к галерее русских исторических портретов и написать, например, о Лорис-Меликове[285]. Во всяком случае, что бы Вы ни написали, все будет интересно и принято нами с благодарностью[286].

Если бы Вы это сделали до 15 августа, то очерк Ваш мог бы появиться в осенней книжке[287].

Всего лучшего.

Дорогой Михаил Михайлович.

Только что мне позвонил Михаил Осипович и сообщил о втором Вашем письме. Первое нас было встревожило, так как писали не Вы. Теперь, по-видимому, ясно, что Ваше нездоровье не опасно? Все же, как только Вы почувствуете себя лучше, пожалуйста, дайте нам знать, что это за болезнь со столь непонятными симптомами? Или, быть может, нам напишет г<оспо>жа Ушакова?

Очень Вас благодарю за предложение дать статью в Рашн Ревью. С большим удовольствием принимаю. Думаю, однако, что тема «Лорис-Меликов» не очень удобна, так как я уже поместил в Вашем журнале две статьи о деятелях старого строя, Витте и Дурново, – скажут: что же всё одно и то же? Позвольте мне о том подумать, ведь времени еще много. Напишу я по-русски, как и тогда: по-английски писать не решаюсь, да и правка моего английского оригинала заняла бы не меньше времени, чем перевод.

Сегодня я получил из Лондона письмо от Б.<ориса> И.<сааковича> Элькина[288]. Он сообщает (без всяких подробностей), что скончались М.<ихаил> В.<ладимирович> Бернацкий[289] и П.<етр> Б.<ернгардович> Струве[290]…

Согласно нашим прецедентам, очередной отрывок «Истоков» будет Вам типографией послан уже в набранном виде, в гранках. Я надеюсь, что Вы и теперь против этого ничего не будете иметь: мои рукописи читать просто неприятно, да и очень они громоздки. Надеюсь, типография скоро наберет.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Большое Вам спасибо за письмо и за согласие написать для Russian Review – что-нибудь. Конечно, пишите на любую тему, которая Вам приглянется – я совсем не держусь за Лорис-Меликова!

Вчера я встал с постели, сегодня первый день выходил, но чувствую себя все еще очень слабым. Надеюсь, что это быстро пройдет.

По объяснению доктора, болезнь моя была вызвана так называемой allergic reaction … неизвестно на что. Такое раздражение слизистых оболочек может быть вызвано цветением каких-нибудь весенних трав или еще чем-нибудь в этом роде. Это было вроде сенной лихорадки, очень здесь распространенной.

М.<ежду> пр.<очим>, в те самые дни, когда я лежал больной, очень серьезно заболел В. В. Набоков. Он был здесь один, т.<ак> к.<ак> жена его и сын уехали в Нью-Йорк, и питался в ресторанах. В одном из этих ресторанов он чем-то отравился. Ему было так плохо, что пришлось срочно везти его в госпиталь, где он провел несколько дней[291]. Оттуда мы взяли его к себе, и он до сих пор живет у нас. Теперь он уже почти совсем поправился. Бедная моя Татьяна Николаевна едва не сбилась с ног, ухаживая за двумя больными в доме.

Я написал уже М. О., что в только что вышедшем ежегодном добавлении к Encyclopedia Britannica (The Britannica Year Book of 1944) в заметке «Russian Literature in 1943»[292] (написана Глебом Струве[293]) прочел про «Новый журнал». Отдельно отмечены: рассказы Бунина, начало Вашего романа и сиринская «Русалка».

Буду теперь ждать корректуры Вашего отрывка и другого материала.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

О смерти Струве знал из Нов. Р. Сл. Про Бернацкого узнал впервые.

Дорогой Марк Александрович,

Я здесь – на один день, по дороге назад в Вермонт. В Вашингтоне пробыл четыре дня и, к удивлению, не очень страдал от тамошней жары[294]. В Библиотеке Конгресса, в связи со сдачей наших карточек, у меня оказалось довольно много работы. Корректуры читал вечерами и в поезде – вот почему их немного задержал. Посылаю их теперь в отдельном пакете по адресу Михаила Осиповича.

Напрасно Вы говорили, что этот Ваш отрывок[295] менее интересный, чем предыдущий. Я этого совершенно не ощутил. И Гладстон и Вагнер мне очень понравились. В другом – не политическом – плане очень хороши страницы, посвященные взаимоотношениям между Мамонтовым и Софьей Яковлевной и болезни Дюммлера[296].

С исторической точки зрения никаких возражений не имею. Но у меня есть несколько замечаний стилистического (простите мне мою дерзость) характера. Вот они.

Глава 6-ая.

Стр.<аница> 2. Мне кажется, что по-русски говорят «пария», а не «парий», как у Вас[297].

10. «…осмотрел картину». У меня есть небольшие сомнения насчет «осмотрел», – но, призна́юсь, не знаю, как сказать иначе. М.<ожет> б.<ыть>, это и хорошо[298].

12. «Через Рубикон переходят, а не переплетаются». Я не сразу сообразил, что это от «плестись». Форма эта показалась мне необычной. Первая ассоциация – с книгами. Вероятно, грамматически это совершенно правильно, но – на мое ухо – как-то не звучит. «Переходят, а не плетутся»?[299]

Гл.<ава> 9 ^ая.

Стр.<аница> 3.

«Гости уносили … бутылки с бокалами». Не лучше ли бутылки и бокалы, а то звучит как «бутылки с вином». Или, если Вы хотите подчеркнуть неприличие поведения гостей, то можно «вместе с бокалами и бутылки»[300].

Гл.<ава> 10 ^ая.

Стр.<аница> 3. «Карьера Гладстона была органической». Во всех других случаях у Вас «органичный». Не лучше ли и здесь так для единообразия[301].

Гл.<ава> XI.

Стр.<аница> 7. Это явная опечатка, но обращаю Ваше внимание на нее ввиду ее важности. Иоахим, конечно, перешел от Вагнера к Брамсу, а не наоборот[302].

Гл.<ава> XII.

Стр.<аница> 2. «…занес в память коммерциенрат. Его посадили рядом со старой дамой… Лист догадывался…».

Лучше «Листа» вместо «его» и «его» вместо «Листа»[303].

Стр.<аница> 3. «Лист отвечал о России». Очень необычно. Может быть и хорошо, но меня смутило. «Лист в ответ говорил о России»?[304]

Еще в главе IX на стр.<анице> 3 меня смутил «пророк Мормон». Я мало знаю про мормонов. Помню, что основал секту Smith, а его преемником был Young. Или Мормон был мифическое лицо, на к<ото>рое он сослался как на источник своих откровений?[305]

В гл.<аве> XII на стр.<анице> 6 я бы выпустил рассуждение об исторической роли Вагнера. Оно как-то нарушает ход повествования и не в тон всей вещи[306].

Шлю Вам и Татьяне Марковне сердечный привет.

P. S. Мой адрес до 12^го августа – West Wardsboro, Vermont, потом – 61 Brattle St., Cambridge 38, Mass.

Дорогой Марк Александрович,

Из New Haven я послал Вам свое письмо с замечаниями, но корректуру, по глупости, вместе с другими корректурами послал М. О. по его нью-йоркскому адресу. Приехав сюда, узнал, что тем временем он уехал из Нью-Йорка. Вероятно, корректуру ему переслали туда. Надеюсь, что Вы успеете получить от него Вашу корректуру до отъезда в Канаду. Простите, что невольно причинил Вам это беспокойство.

Очень тороплюсь отправить письмо и потому ограничиваюсь этими строками.

Счастливого пути Вам и Татьяне Марковне. Сердечный привет ей от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Большое Вам спасибо за письмо из Монтреаля. Я не ответил Вам до сих пор только потому, что Вы не сообщили мне своего адреса в Lake Placid. Теперь я узнал его из надписи на конверте, в котором Вы прислали корректуру статьи Федотова[307]. Как Вам показалась его статья? Мне она показалась очень удачной. Корректуру кроме меня просмотрел и автор, у нас гостящий.

Мой отпуск подходит к концу. В воскресенье 13^го возвращаюсь в Кембридж. Г.<еоргий> П.<етрович> <Федотов> поедет со мной, т.<ак> к.<ак> хочет неделю поработать в нашей университетской библиотеке, а потом возвращается в Нью-Йорк. Он просит передать Вам его привет.

Думаю, что до моего отъезда в наших краях появится и Б. И. Николаевский, к<ото>рый собирается провести недели 2–3 в пяти милях отсюда у наших знакомых Рабиновичей[308] (это я ему устроил по его просьбе). Таким образом, влияние Вермонта начинает распространяться и на русский Нью-Йорк, что очень льстит моему местному патриотизму[309].

Я уже прочел большинство журнальных корректур, но пока только еще в гранках. Очень боюсь поэтому, что раньше сентября книжка не выйдет. Эти дни буду погибать над редакционными политическими заметками, к<ото>рые затем с трепетом представлю на суд Ваш и М. О.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Надеюсь, что это письмо еще застанет Вас в Вермонте. Мы с Т. М. уже две недели здесь, и физически я чувствую себя очень хорошо: ежедневно хожу пешком, мили по три, и даже стал ездить верхом – после 29 лет (в последний раз ездил в пору войны под Двинском[310])! Т. М. купается в озере, за отсутствием моря. Немного работаю над «Истоками». М. О. с Вашего благословения возложил на меня еще одну заметку: о России. Он мне писал, что Вы пишете о С.<оединенных> Штатах[311], это прекрасно (но мало, – нужна еще одна Ваша статья), – но о чем пишет он сам? Я ему ответил, что могу написать о России, – [но] с тем чтобы он написал о западноевропейских делах: невозможно, чтобы в книге не было ни одной строки одного из двух главных редакторов[312]. Между тем я, не-главный, даю: 1) большой отрывок «Истоков»[313], 2) рецензию об его книге[314], 3) маленькую (анонимную) заметку об «УНРА» по работе <Г. М.> Соловейчика[315] (помните?) – и еще 4) заметку о русских делах. Публика резонно скажет, что я злоупотребляю.

Верно, М. О. писал Вам, что я совершенно с Вами согласен по вопросу о статье Авьерино, но расхожусь по вопросу о статье Бориса Ивановича. Конечно, я подчинюсь Вашему общему решению, но, по-моему, мы обидим Николаевского, если разделим его статью: ведь ему, при замене его отрывка его же польской статьей в прошлой книге, было обещано, что статья пойдет в 8-ой книге. Кроме того (хотя мы в этом нисколько не виноваты), он теперь подвергается травле, и менее всего хотелось бы его «обижать» сейчас.

Я писал М. О-чу и о статье Г.<еоргия> П.<етровича> Федотова. Она показалась мне, при некоторой спорности, чрезвычайно интересной и блестящей. Написана она только для «элиты», и ортодоксальные наши демократы, типа Марка Веньяминовича или Чернова, будут ругаться. Пусть ругаются, – я тем более могу это сказать, что они же будут сильно ругать и «Истоки».

Шлю Вам, Татьяне Николаевне и Федотовым сердечный привет и лучшие пожелания.

Дорогой Михаил Михайлович.

М. О. сообщил мне, что статью Н.<иколая> К.<онстантиновича> Авьерино надо послать Вам для ответа автору. Я склонен думать, что с большими сокращениями мы могли бы поместить эту статью в 9-ой или 10-ой книгах. Если нет, надо сослаться, я думал бы, на то, что нам неудобно полемизировать с нашими названными в статье сотрудниками или с неназванным Кусевицким.

Как Вы договорились с Бор.<исом> Ивановичем?

Каюсь, мне очень не хочется писать политическую заметку. Я не уверен, что напишу ее. Писал Вам об этом в моем письме от 9-го.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет. Мы 20‑го или 22‑го собираемся в Нью-Йорк.

Дорогой М. О.,

Посылаю Вам то, что я сегодня наконец написал. Посылаю как материал. Можете печатать всё, или частями, или ничего. Можете сокращать и переделывать.

Название придумать не мог – на это у меня пороху уже не хватило. Не могу отдать перепечатать, потому что у О.<льги> Н.<иколаевны> Ушаковой болят глаза, а задерживать не хочу. Старался переписать разборчиво. М.<ожет> б.<ыть>, типография разберет, а м.<ожет> б.<ыть>, кто-нибудь перепечатает в Нью-Йорке. Простите за опоздание и за дополнительные хлопоты.

Но я сам удивляюсь, что в конце концов что-то написал.

Спокойной ночи – два часа ночи, надо ложиться спать.

Привет Вам, М. С. и М. А.

Дорогой Михаил Михайлович.

Мы вернулись в Нью-Йорк и застали здесь Цейтлиных, – они только сегодня уехали в Лонг Бич[317]. Здоровье Михаила Осиповича, к несчастью, нехорошо, – по крайней мере, такое мое впечатление. Боюсь, что он болен серьезнее, чем думает. Разумеется, не пишите ему об этом моем впечатлении.

Сегодня Марья Самойловна доставила мне Ваше остроумное письмо (от 21-го) и Вашу статью. Статья отличная, именно то, что нужно журналу. Я только заменил слова о предстоящем освобождении Парижа другими, говорящими о совершившемся факте[318]. Сделал это утром, а дневное радио сообщило, что Париж еще не освобожден! Надеюсь, что все-таки эта поправка будет оправдана событиями. Быть может, лучше было бы не говорить о возможности революционного переворота в России? Еще друзья наши истолкуют это по-своему или объявят, что мы призываем к революции во время войны. Но этого мы не изменили, несмотря на Ваше полномочие[319]. Я тотчас послал Вашу рукопись спешиал деливери в типографию. Пошлю Вам корректуру, как только получу. Вчера послал Вам в два приема всю верстку беллетристики, так как Вы хотите видеть верстку всего. Пожалуйста, пошлите (спешиал деливери) ее в типографию. То же относится к верстке всего остального, пошлю Вам ее тоже, как только получу. Вероятно, Вас спешиал деливери не будят, как меня: ведь Вы встаете рано. Пока я больше ни одной страницы верстки не имею.

Вот всё, кажется. На всякий случай сообщаю адрес Цетлиных до Лэбор Дэй[320]: <пропуск в тексте>. Типографию я просил Михаила Осиповича там ничем не тревожить. Он очень слаб, ему в Нью-Йорке за неделю сделали два переливания крови. Врач сказал, что горный воздух повредил ему!

Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

Наши письма разошлись. Большое Вам спасибо за добрые слова насчет моих заметок – они очень меня подбодрили. Буду ждать дальнейших корректур.

Очень я огорчен сведениями о состоянии здоровья М. О. Может быть, ему на морском берегу станет лучше.

Сейчас уезжаю в Вермонт, вернусь в понедельник к вечеру.

Всего лучшего. Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня я послал Вам в двух спешиал деливери гранки Вашей статьи (не прокорректированные мною) и публицистику до 274 страницы (прокорректированную). Пожалуйста, пошлите это все, прочитав, в типографию. Больше я ничего не имею, – все посланное получил сегодня утром.

При сем препровождаю мою рецензию о книге М. Ос. Я несколько разучился писать рецензии (да и никогда не умел). Просьба к Вам. Мне рецензия кажется очень лестной (я хвалю книгу совершенно искренне). Но, может быть, я ошибаюсь, и она недостаточно «тепла»?[321] В этом последнем случае прошу Вас не посылать ее в типографию, а вернуть мне, – я постарался бы тогда что-нибудь добавить. Мне теперь особенно не хотелось бы хотя в малой мере огорчить больного Михаила Осиповича. Полагаюсь на Вас. Разумеется, об этой моей просьбе никому не говорите.

Общее мое впечатление от 8-ой книги: она [несколько] в обоих отделах «скучнее» седьмой, но лучше двух-трех других. А Ваше?

Я давно послал Николаевскому по его нью-йоркскому адресу (не знаю вермонтского) спешиал деливери с просьбой в самом спешном порядке прислать (лучше Вам) некролог Струве[322]. Ответа пока не имею.

Со странным чувством читал статью Вишняка[323]. В ней всё правда (и превосходная страница из Б.<енжамена> Констана, которой я не знал[324]). А вместе с тем я чувствую, что мы этой статьей перегибаем палку. Не говорю уже о том, что вредим журналу, – с этим я не считаюсь и плыть по течению (довольно гадкому) не [хотел бы] хочу. Если б Вы в Вашей статье чуть-чуть отгородили нас от этой парадоксально перегибающей палку правды? (извините стиль: пишу в час ночи).

Шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. От души поздравляю с великими беспримерными событиями[325].

Дорогой Марк Александрович,

Все полученные корректуры прочел, исправил и послал «спешал деливери» в типографию.

Рецензия Ваша на книгу М. О. мне очень понравилась. По-моему, она совершенно достаточно «тепла».

Николаевского я видел в воскресенье в Вермонте, куда я ездил на два дня, и тогда он мне категорически обещал послать некролог Струве через несколько дней. Он остается там, кажется, до 5‑го сентября. Адрес его: ^c/_о[326] Mrs Rabinowitch, Wardsboro, Vermont.

Насчет Вишняка я с Вами в общем согласен, но, признаться, не очень боюсь «перегибанья палки». Теперь уже все знают, что среди наших сотрудников есть разные оттенки антибольшевистских настроений, и едва ли статья М. В. кого-нибудь удивит. Мне кажется, что весь тон моей заметки отгораживает нас от крайностей Вишняка. Я затруднился бы сделать это более непосредственно – для этого нужно было бы писать отдельную статью о внутренних процессах в советской России. Может быть, когда-нибудь придется это в редакционном порядке сделать.

Всегда лучшего.

Позвольте напомнить Вам, что Вы обещали дать статью для ближайшей книжки Russian Review. Текст ее следовало бы иметь не позднее 15–20 сентября, так как нужно будет еще ее перевести, а к первому октября весь материал должен быть уже собран.

Дорогой Марк Александрович,

Получил от Вас сегодня утром и сегодня же отправлю special delivery в типографию еще одну порцию верстки.

В статье Александровой, согласно Вашим замечаниям на полях, я в двух местах заменил действительно неподходящее слово «знаменитый» более скромным «известный»[327]. Насчет «старухи-царицы», несмотря на явную нелепость этого обращения в применении к 45-летней Екатерине, я все-таки ничего не сделал: ведь нелепость эта у Есенина, к<ото>рого Александрова только цитирует[328]. Не выпустил я и пассажа в предисловии Вернадского[329] к воспоминаниям Баулер (А. В. Гольштейн. – С. П.). Я вполне разделяю Ваше недоумение, но боюсь, что теперь это уже поздно исправлять. Мы ведь посылали первую корректуру автору и никаких возражений по поводу этой фразы не сделали. Не понимаю, как я это тогда пропустил. Но, в конце концов, ответственность за столь высокую оценку покойной А.<лександры> В.<асильевны> <Гольштейн> опять же на авторе[330].

Всего я отправил в типографию 345 стр.<аниц>. Остается только 55 стр.<аниц>. Если, как считал М. О., статья Николаевского займет около 40 стр.<аниц>, на мою статью, его три некролога, все рецензии и заметки Вашу (об Унре) и Коварской (о выставках) остается 15 стр.<аниц>! Мы явно не умещаемся в 400 стр.<аниц>.

Думаю поэтому, что разделение статьи Николаевского (последняя, длинная глава может быть легко отложена до следующей книжки и соединена с дальнейшими) является совершенно неизбежным. Беспокоит меня также некролог Струве. Нельзя же из‑за него задерживать выход книги. В крайнем случае, мы можем сделать примечание, что известие о смерти Струве было получено слишком поздно и некролог будет помещен в следующей книге. Хотя, конечно, лучше было бы этого избежать.

Что слышно о состоянии здоровья М. О.? Как долго он останется на Long Island?

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне

Дорогой Михаил Михайлович.

Я только что получил прилагаемое письмо Мих. Ос. (пожалуйста, верните мне его). М. О. переслал Вам письмо Николаевского, так что Вы имеете все материалы для решения спора. Я не согласен с мнением М. Ос-ча. Конечно, почти всякую статью можно разбить (беллетристику – далеко не всегда). Но не знаю, куда же мы пристегнем «Россию»[331], если в девятой книге Б. Ив. переходит к другому кругу мыслей. Однако дело не в этом. У меня два соображения. 1) Я твердо помню, что мы, снимая статью Б. Ив. в 7-ой книге, обещали ему (я, по крайней мере, но, кажется, и М. О.) напечатать ее целиком в 8-ой. 2) По тону Бор. Ив. можно заключить, что в случае разделения он перестанет у нас писать (перестал же в более близком ему «Соц.<иалистическом> вестнике» на год[332]), а мы не можем лишать себя очень ценного сотрудника (да еще тогда, когда к нему зарубежье относится враждебно). Со всем тем, если Вы станете на сторону Мих. Ос., я, разумеется, подчиняюсь без малейшей «ранкюн» (как сказать по-русски?)[333]. Однако я никоим образом не приму на себя дальнейших разговоров с Николаевским. Во-первых, я с ним совершенно согласен. Во-вторых, я не могу аргументировать тем, что он дает слишком длинные статьи, [35] 34 страницы, когда я сам даю по 100 в каждую книгу. Поэтому прошу Вас и Мих. Ос. (обоих) написать ему. Он послезавтра приезжает в Нью-Йорк (20 Boul.<evard> Cabrini[334]). Напишите спешиал деливери. Иначе он до того обратится ко мне. Соображения Мих. Ос. о перерасходе меня не убеждают. Нам и так случалось переплачивать своей (а то чьей же!) властью: мы Сирину платили больше, чем другим, Бунину тоже[335], платили (Зензинову) за правку статей, и эти внесметные расходы у нас никаких моральных сомнений не вызывали. Я охотно предложил бы покрыть эти 40 долларов из своего кармана, но знаю, что Вы оба не согласитесь и что это была бы, поэтому, фраза. Не большой грех один раз и выйти из никем не установленной нормы в 400 страниц. Мы могли бы в девятой книге дать 24 листа и этим компенсировать кассу. Думаю, впрочем, что в дальнейшем, если мы будем существовать, нам придется иногда отступать от «нормы».

К этому я и перехожу. 15 сентября, как сообщают газеты, можно будет посылать телеграммы во Францию (вскоре затем и письма). Думаю, что мы должны тотчас снестись с Буниным, Зайцевым[336] и Адамовичем[337]. Больше я никого не вижу и о большинстве других ничего не знаю по части «сотрудничества» с немцами и с кн.<язем> Горчаковым[338] и Жеребковым[339]. Но и этих трех достаточно, чтобы еще сильно поднять уровень «Нового журнала». Конечно, они за четыре года приготовили немало. Это одно. Второе: очень скоро можно будет и журнал посылать во Францию. Конечно, цены очень высоки. Но я совершенно не знаю, что́ теперь во Франции 50 или 100 франков. Получать деньги оттуда будет трудно, но ими мы могли бы оплачивать живущих там писателей. Не думаете ли Вы и Мих. Ос. (и Марья Самойловна), что не мешало бы уже 8-ой книги напечатать не 1000 экз.<емпляров>, а несколько больше?

Итак, пожалуйста, решите спор и, в случае Вашего согласия с мнением Мих. Ос., пожалуйста, тотчас пошлите спешиал деливери Николаевскому. Мих. Ос., с своей стороны, тоже должен тотчас ему написать.

Извините, что пишу спешал деливери. Но, во-первых, иначе Вы получили бы письмо после Дня труда. А во-вторых, это письмо, как видите, чрезвычайно спешно. Оно задерживает печатанье книги. Не знаю, будят ли Вас мои спешиал деливери? Надеюсь, нет? Мих. Ос. наверное не будят, так как их принимает гостиница. Так у меня было в Лэк-Плэсид.

Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Над статьей для «Решен Ревью» я уже давно работаю, и она скоро будет готова. Послать ли ее к [17] 15-ому Вам или Дмитрию Сергеевичу <фон Мореншильду>?

Я срезал низ письма Николаевского: там была нужная мне библиографическая справка.

Дорогой Марк Александрович,

Еще до получения Вашего письма я получил письмо Михаила Осиповича. Оно пришло в субботу перед самым моим отъездом в Вермонт. В тот же вечер в Вермонте я виделся с Б. И. и в результате своего разговора с ним послал вчера (в воскресенье) special delivery Михаилу Осиповичу, в к<ото>ром писал, что готов «капитулировать» перед Б. И., т.<о> е.<сть> высказался за напечатание его статьи целиком.

Для меня решающим явились три момента: 1) острота чувств Б. И. по этому поводу – идти на конфликт с ним я не хотел бы; 2) то обстоятельство, что, по-видимому, он меня не понял – м.<ожет> б.<ыть>, и по моей вине, не приняв на счет своей статьи то, что я ему говорил о недостатке места и о возможной необходимости отложить часть материала до следующего номера, включая разделение статей; по моим воспоминаниям, я ему сказал и о его статье, он это отрицает; 3) его категорическое заявление, что последняя глава этого отрывка не может быть соединена с дальнейшими, т.<ак> к.<ак> там начнется новая тема.

Я все-таки надеюсь, что удастся поместить статью целиком, не увеличивая размера номера. Во-первых, по подсчету Б. И., там будет 30–32 стр.<аницы>, а не 38–40, как считал М. О. (впрочем, возможно, что ошибается Б. И.). Во-вторых, некролог Струве до сих пор не готов, и теперь уже надо его вычесть. Это освободит страниц 5 (?). В-третьих, можно отложить некоторые рецензии.

О некрологе Струве я определенно сказал Б. И., что мы его, вероятно, поместить не сможем, но, тем не менее, все же просил его теперь же закончить и Вам передать – во-первых, на тот случай, что Вы с М. О. все-таки решите номер расширить; во-вторых же – и главное – чтобы и некролог этот у него не разросся до размеров статьи, что могло бы создать для нас неудобство, т.<ак> к.<ак> мы уже получили от Ижболдина[340] статью о Струве как экономисте.

В дальнейшем, однако, как я писал М. О., нам надо охранить свое редакционное право не помещать статей длиннее известного числа страниц (я стоял бы на 25 как за максимум). Это ведь элементарное право редакции, которая иначе не может «балансировать» номер. И вообще это совершенно неправильно, что мы в этом отношении зависели от воли сотрудников, как бы ценны они ни были. Если это сделать общим правилом (и объявить о нем), у Б. И. не будет оснований обижаться. Пусть он с этим считается, когда будет планировать и писать дальнейшие статьи. Ваше соображение, что Вам неудобно говорить ему о длине его статей ввиду длины Ваших отрывков, – по-моему, совершенно неправильно. Длина Ваших отрывков журнал спасает ввиду ограниченности наших беллетристических рассказов, да и по существу это совсем другое дело: это интересно для всех читателей, и все нам (и Вам) могут быть только благодарны. Статьи же (да еще на специальные темы) не должны быть слишком длинными: это и нам неудобно, и читателям утомительно.

Мысль Вашу о Бунине, Зайцеве, Адамовиче всецело и горячо приветствую. Вероятно, понемногу можно будет найти и еще сотрудников.

Насколько скоро можно будет посылать журнал во Францию – не знаю. Но, конечно, и к этому готовиться надо. Нужно ли уже 8-ую книгу печатать в количестве больше 1000 экземпляров – не решаюсь сказать. Это надо было бы хорошенько обсудить. Хотелось бы знать мнение М. О. и М. С.

Спасибо, что не забыли про статью для R.<ussian> R.<eview>. Лучше пришлите мне ее, если она будет по-русски, т.<ак> к.<ак> переводить ее, вероятно, придется здесь (О. Н. Ушаковой).

Ваши special delivery меня не будят. Жалею, что мои Вас будят, но это все-таки посылаю special delivery ввиду срочности дела.

Всего лучшего. Привет Т. М.

Дорогой Михаил Михайлович.

М. Ос. неожиданно, без всякого «давления» с моей стороны, склонился к моему взгляду о том, чтобы статью Николаевского напечатать целиком. Сегодня я получил верстку всего конца книги, и оказалось, что статья Николаевского составляет 40 страниц и что если ее напечатать всю, как и его же статьи о Ст.<епане> Ивановиче[341] и Гарви[342] (о Струве он еще не закончил!), то в книге будет ровно 416 страниц, без статьи о Струве, без еще не набранных рецензий Вишняка, Вернадского и др. Теперь я уж не знаю, как быть! Решите, пожалуйста, вопрос Вы. Если Вы признаете, что 50 страниц Бор. Ив. мы напечатать не можем, хотя бы и при увеличении размера книги, то надо либо выпустить его некролог Ст.<епана> Ив.<ановича>, либо уменьшить на 8 или на 16 страниц печатаемую часть его основной статьи. Все это еще осложняется тем, что Б. Ив. унес сегодня «для выправления» из типографии весь свой материал, ничего мне не сказав. Я два раза сегодня ему звонил, его нет дома. Я все же дозвонюсь и потребую, чтобы он послал не позднее, чем завтра утром, спешал деливери Вам и свою статью, и свои заметки о скончавшихся. Очевидно, мы ничего нового уже набирать не можем, иначе книга выйдет Бог знает когда. Можно только либо оставить 416 страниц в их нынешнем виде, либо сократить, как Вы выберете, до 408 или 400 страниц.

Еще другое. Мих. Ос. написал свою «передовую», и она не без основания вызывает у него политические сомнения. По его просьбе я смягчил ее «советский уклон», но он все еще сомневается (тоже не без основания[343]) и теперь только что по телефону попросил меня, перед посылкой Вам, послать набор ему, что я и делаю. М. О. пошлет Вам этот набор завтра. Он просит Вас изменить, что найдете нужным. Следовательно, я поневоле посылаю Вам при сем верстку конца книги в истерзанном виде: без статьи Николаевского, без некрологов Гарви и Ст.<епана> Ивановича и без статьи Цетлина. Все это Вам будет послано завтра самими авторами. А Вас мы очень, очень просим самодержавно решить вопрос и послать прямо в типографию всю верстку конца книги. Не позднее субботы надо дать разрешение печатать. Мы укажем под оглавлением, что такие-то статьи были поздно доставлены и пойдут в следующей книге, в том числе обе статьи о Струве[344].

М. О-чу сегодня опять сделали переливание. Состояние его чуть лучше, но он жалуется на усталость.

Шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

Получил корректуры от Вас, М. О. и Б. И., все прочел и отправил special delivery в типографию.

В заметке М. О. я ничего «просоветского» не обнаружил. По-моему, он вышел из трудного положения с честью. Не во всем я с ним согласен, но Вы знаете, что я против «единогласия». Поэтому я никаких изменений в тексте его не сделал. Насчет статьи Б. И. я еще в понедельник послал М. О. special delivery с согласием на напечатание ее целиком, ввиду ярко выраженного желания автора. Очевидно, письмо это пришло в Long Beach, когда М. О. был уже в Нью-Йорке. По существу же я продолжаю думать, что статьи, как правило, не должны быть длиннее 20–25 стр.<аниц>, от чего выиграют 1) читатели, которым трудно читать длинные, особенно специальные, статьи, и 2) редакция, к<ото>рая тогда сможет распределять материалы равномерно между разными отделами. Перечтя статью Б. И., я убедился также, что ее прекрасно можно было бы разделить на две части (гл. 6–10 и 11–16, 21 и 18 стр.<аниц>). От этого статья только выиграла бы, т.<ак> к.<ак> читателям легче было бы усвоить богатое ее фактическое содержание. Об этом я написал Б. И., т.<ак> к.<ак> он сам опять поднял вопрос о статье в своем последнем письме ко мне. Я добавил, что вопрос редакцией уже решен – путем расширения номера до 416 стр.<аниц> и переноса нескольких рецензий на следующий номер, но что мне хотелось бы знать, считал ли Б. И. возможным согласиться в дальнейшем планировать свои отдельные очерки так, чтобы они не превышали 20–25 стр.<аниц> каждый. Ведь, право же, это всегда можно сделать!

50 стр.<аниц> Николаевского в номере кажется слишком много, но я уже не решился ни сокращать что-либо в его писанине, ни откладывать некролог Ивановича (тоже непомерно длинный). И так мы дело затянули, и теперь здесь лучше не осложнять положение, а выпустить книгу как есть. Но в дальнейшем я буду бороться за священные права редакции и против деспотизма несговорчивых сотрудников. Приветствую решение увеличить тираж до 1200 экз.<емпляров> в расчете на Францию.

Всего лучшего.

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил вчера вечером Ваше спешиал деливери – в тот же день! Я тоже думаю, что больше ничего не остается делать, как оставить 416 страниц в нынешнем составе книги. Так я и сообщил сегодня утром по телефону типографии. Слава Богу, кончено, и больше я Вас [мучить] изводить экстренными письмами не буду. Печатанье книги обещают кончить к среде-четвергу. Затем она пойдет к брошюровщику, – сколько будет работать он, неизвестно: они теперь господа положения и не обращают на заказчиков ни малейшего внимания. У меня, к счастью, теперь осталось очень мало работы: заехать сегодня в типографию, просмотреть исправления и оглавление, которое я составил и послал позавчера.

Вы совершенно правы в том, что статьи не должны превышать 25 страниц, и отлично сделали, что написали об этом Борису Ивановичу, – он один, кажется, и дает нам такие длинные статьи. Но я рад тому, что и Вы, как я, не хотели пойти с ним на решительный разрыв. М. О. с нашими доводами вполне согласился.

В статье Мих. Ос. «уклончик» был несомненно. Он сам меня просил вычеркнуть соответственные места, что я и сделал. С моими поправками он был совершенно согласен, но решил (уже без меня), что и конец у него сомнителен. Я был у него в больнице после того, как я Вам написал. Он переделал и конец. Теперь, по-моему, его статья может вызвать нарекания лишь у очень немногих. Я ей очень рад, так как она противоядие против статьи М. В-ча, которая вызовет сильное раздражение, хотя в ней всё или почти всё правда. Здоровье Мих. Ос., по-моему, не улучшилось. Он опять уехал в Лонг-Бич, но через неделю вернется для нового переливанья!

Мы печатаем 1200 экз.<емпляров>. Дополнительно 200 экз.<емпляров> будут стоить 60 долларов.

Извините, что я Вас так мучил журнальными делами. «Но мучился и сам»[345]. Больше не буду. Шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо. Напрасно Вы извиняетесь, что «мучили» меня журнальными делами. «Мучение» это, как Вы и сами пишете, у всех нас общее и, очевидно (для меня это дело новое), является неизбежной частью редакторской работы.

От Б. И. я получил ответ не вполне удовлетворительный. Он пишет, что с общим положением о размерах статей не спорит, но, с другой стороны, не видит возможности существенных сокращений для тех тем, которые он ставит! Впрочем, обещает для ближайшего номера дать статью в указанных размерах (т.<о> е.<сть> не больше 25 стр.<аниц>). Ну а в дальнейшем?

Помимо того, из его письма видно, что он считает предложенным, что и в следующей книжке будет его дальневосточная статья (он переходит теперь к другому подотделу своего цикла). Я же хотел бы чувствовать себя свободным и в этом отношении. Не знаю еще, как у нас будет обстоять дело с местом в 9^ой книжке, но меня заботит мысль о разнообразии и в содержании статей и, по возможности, в авторах. Кроме того, в номере опять будет две статьи Николаевского, т.<ак> к.<ак> его некролог о Струве разрастется несомненно в небольшую (будем надеяться) статью. Подумайте, что станет говорить не княжна Марья Алексеевна[346], а Марк Вениаминович Вишняк (да, м.<ожет> б.<ыть>, и другие сотрудники).

От М. О. получил им самим написанное письмо по вопросу о составе 9^ой книжки. Некоторые свои соображения я ему изложил в ответном своем письме и надеюсь, что он Вам его даст прочесть, так что повторяться не буду. В материале, по-видимому, недостатка не будет.

Ваши сведения о состоянии здоровья М. О. продолжают быть огорчительными. Кажется, в своих письмах я и виду не подаю, что знаю, как ему нехорошо.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне. Т. Н. все еще в Вермонте.

Дорогой Михаил Михайлович.

Посылаю Вам очередной отрывок Чехова, для девятой книги[347]. Мы оба с Вами совершенно согласны в том, что надо немедленно приступить к набору девятой книги и сделать все возможное, чтобы она вышла к Н.<овому> Году. Поэтому, когда Вы прочтете прилагаемый отрывок, пожалуйста, пошлите его прямо в типографию. Я посылаю спешиал деливери, конечно, не для ускорения, а чтобы уменьшить риск потери письма: заказное можно было бы послать только завтра, и, главное, заказные письма еще неудобнее для получателя, чем спешиал деливери.

Набокову я написал, – очень просил его возможно скорее прислать его рассказ[348]. Мой отрывок из «Истоков» подвигается и может быть включен в девятую книгу[349]. Насчет Николаевского я во всем с Вами согласен, – редакция свободна совершенно. Как Вы хотите, так и будет. Яновского я не читал и тоже заранее согласен на Ваше и М. О-ча решение. Когда Вы подготовите воспоминания Игнатьева, просим прислать их, мы сейчас же сдадим в типографию. Я очень стою за напечатание отрывка из воспоминаний проф.<ессора> Бабкина в девятой книге[350]. Многое в них интересно, и мы об ученых почти ничего не печатали в «Н. Ж.».

Позавчера послал Вам свою статью для «Р.<ашн> Р.<евью>». Надеюсь, Вы мне пришлете английский перевод (г<оспо>жи Ушаковой?). Размер, по-моему, соответствует среднему размеру статей в журнале. Когда выйдет книга?

Пятая свобода, свобода орфографии, провозглашена на обложке восьмой книги «Н. Журнала»[351]. По-моему, это хороший выход[352]. Думаю, что Игнатьева следует печатать по старой орфографии, тем более что это продолжение. Но последнее соображение – не решающее: Чехов пишет по новой орфографии, и мы так и наберем очередной отрывок.

Шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. Приедете ли Вы на чашку чаю в октябре (если здоровье М. О. позволит ее устроить)?

К Денике мы обратимся. Просить ли Вишняка? И о чем?

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил Ваше письмо и прочел письмо к М. О-чу.

Я чрезвычайно рад, что Вам понравилась моя статья, – очень Вас благодарю.

Теперь 9-ая книга. Мы будем очень гнать сотрудников и типографию: нам необходимо выпустить книгу до Рождества. Думаю, что предельный срок для сдачи нам статей – 20 октября. Предупредим авторов, что статьи, доставленные позже, не попадут в 9-ую книгу и что лучше доставлять еще раньше.

Вот что у нас уже есть:

1) Ваш доклад. Ведь он готов? Если да, очень просим послать нам или прямо в типографию тотчас[353].

2) Чехов.

3) Игнатьев[354].

4) Бабкин[355].

5) Набоков – ответа еще не имею. Не протелефонируете ли В.<ладимиру> В.<ладимирови>чу?

Мы с М. О. думаем (сегодня обсуждали), что эти пять вещей идут наверное. Еще готовы или почти готовы Ижболдин (где эта статья?)[356], Букиник[357], Винавер, Сазонова[358], Гиевский[359], Авьерино (?). Из них надо сделать выбор. Какой?

Мы с Вами согласны, что статью Вишняка о «правах» надо взять[360]. Если Вы об этом напишете М. В-чу, то просим Вас заодно сообщить ему, что его рецензия, позднее многих других пришедшая, в 8-ую книгу не вошла, как и большинство других рецензий (в том числе и написанные редакторами). На Вас он не рассвирипеет. (Мы объявили в оглавлении, что она идет в 9-ой книге[361].)

Мы оба согласны и на то, чтоб просить о статье Денике. Я с ним снесусь. Думаете ли Вы, что мы можем обойтись без статьи Федотова? Пока статей у нас мало. Просить ли Тимашева? А Керенского? Значит, Николаевскому Вы написали. В. Александрова, очевидно, должна дать на этот раз обзор сов.<етских> журналов[362]. Кого просить о статьях еще? Оставим открытым вопрос о Яновском до получения ответа от Сирина.

Не думаю, чтобы Ледницкий согласился написать рецензию о «Гоголе» Набокова. Да он, кажется, и совершенно не признает его. Мы пока не видим, кто мог бы написать. Гл.<еб> Струве мог бы написать хорошо, но нельзя положиться, что книга дойдет в Лондон и что рецензия поспеет. Разве опять просить М.<арию> Толстую, поклонницу В.<ладимира> В.<ладимирови>ча? Она уже у нас писала об его романе, это единственное препятствие[363].

М. О. сегодня чувствует себя лучше. Есть основания думать, что он на будущей неделе вернется в Харгрэв[364]. И он, и М. С., и я очень, очень Вас благодарим за готовность приехать в середине октября.

Шлем Вам самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Отвечаю на Ваше письмо от 21^го, которое получил сегодня. Буду иметь в виду, что предельный срок для сдачи статей – 20^ое октября. Согласен, что надо выпустить 9-ую книгу до Рождества. Насчет материала дело обстоит так:

1) Чехов. Я его прочел и могу теперь же послать в типографию. Там есть только два места, где нужны дополнения.

а) В одном месте не дана немецкая цитата из Шекспира. Рукою автора написано: «Цитату пришлю отдельно». Если он ее еще не прислал, надо теперь же ему напомнить и по получении послать в типографию.

б) К тому месту, где идет речь о книге, над которой работал Станиславский, есть примечание: «The Actor Prepares». К сожалению, я не мог здесь достать эту книгу и потому не знаю, что это – перевод одной из его ранних книг (тогда надо дать русское название) или перевод с рукописи, к<ото>рая по-русски не появлялась (тогда надо это объяснить – иначе непонятно, почему Станиславский работал над английской книгой). Не могли бы Вы спросить Чехова об этом?[365]

2) Игнатьева я кончил переделывать. Я кое-что существенно сократил и кое-где внес совершенно необходимые стилистические изменения. На это у меня есть его разрешение. Теперь жду его ответа насчет орфографии. По получении ответа сейчас же пошлю в типографию. Между прочим, нужно ли переделывать орфографию в рукописи или типография может напечатать по новой с текста, написанного по старой и обратно? [Еще одна просьба – узнать в типографии]

3) Бабкин. Итак, мы согласились, что его Павлов (или часть Павлова) пойдет в 9^ой книжке. Займусь теперь его текстом и спрошу и его насчет орфографии.

4) Еще воспоминания? У нас уже будут в номере воспоминания Чехова (хотя и загримированные под беллетристику), Игнатьева, Бабкина (полувоспоминания). Едва ли мы можем пустить больше одной (максимум две – и то сомнительно) мемуарной вещи сверх этих трех. В этом случае я стоял бы за Букиника (получится некоторое разнообразие в характере воспоминаний: о театре (Чехов), об ученом (Бабкин), о политике (Игнатьев), о художнике (Букиник)). Розе Георгиевне Винавер, думаю, надо обещать, что ее воспоминания о кадетах пойдут в 10^ой книжке. Если нужно, то же можно обещать Сазоновой. Перед Гиевским в смысле сроков у нас, кажется, никаких обязательств нет. И рукопись его поступила к нам позднее остальных мемуаров[366].

5) Вишняк. Пишу ему, что мы просим его дать статью. Увы, я уже получил от него свирепое письмо, т.<ак> к.<ак> еще раньше написал ему о том, что его рецензия будет отложена. Чтобы объяснить это, мне пришлось написать ему о размерах статьи Николаевского и о том, что мы и так увеличили номер на 16 стр.<аниц>. Как и следовало ожидать, он негодует по поводу «привилегированного положения» Николаевского и спрашивает, почему нельзя было увеличить номер еще на несколько страниц и тогда уже все поместится! Между прочим, он жалуется, что Вы ему «вот уже 2–3 недели» не отвечаете на письмо.

6) Набокову я могу позвонить. Когда я с ним в последний раз разговаривал, он сказал мне, что окончание им рассказа будет зависеть от того, устроит ли ему Зензинов литературный вечер в «Горизонте» и когда. Если это состоится, и притом в октябре, то у него будет стимул для окончания рассказа (он его там хочет читать). Как обстоит сейчас это дело – я не знаю[367].

7) Ижболдин. Его статья давно уже у меня (Струве как экономист). Я теперь же ее внимательно прочту и перешлю Вам и М. О. со своими замечаниями. В связи с этим надо бы получить от Б. И. некролог Струве. Боюсь, как бы не вышло совпадений в содержании статьи и некролога.

8) Николаевский. Ведь мы как будто решили просить его написать статью на актуальную (предпочтительно внутрироссийскую) тему, с тем чтобы в этой книжке пропустить его дальневосточную серию. Я ему об этом собираюсь писать. Кстати, могу написать и о некрологе Струве.

9) Насчет Денике мы, значит, окончательно согласились, и Вы с ним переговорите.

Пока я не просил бы ни Федотова, ни Тимашева, т.<ак> к.<ак> их обоих мы уже печатали в 8^ой книжке, а Тимашева даже печатали в каждой книге, начиная с 5^ой.

10) Не забудьте про статью А.<ркадия> И.<осифовича> Зака о русско-американских экономических отношениях. Я на днях получил от него письмо, что он над статьей работает и что она скоро будет готова. Мы ее ему вроде как заказали (т.<о> е.<сть> приняли его предложение написать), так что, думаю, что здесь мы связаны. Статья, вероятно, будет дельная. Ожидаю слегка просоветского уклона, но в экономике это не так ядовито.

11) Про Керенского не знаю, что сказать. Конечно, желательно, чтобы он для нас написал. Но, во-перв.<ых>, он на нас, по-видимому, в обиде, и не знаю, захочет ли он писать. А во-вторых, – о чем его просить писать? Или предоставить ему самому выбрать тему? Я, во всяком случае, не возражаю против обращения к нему. В связи с этим невольно вспомнил и его антагониста Далина[368]. Его статей у нас не было с 6^ой книги, а перед тем мы напечатали только две его статьи – в 1^ой и 4^ой книгах. Не пустить ли их вместе – чтобы никому не было обидно?

12) Авьерино. Я его статьи еще не отсылал, но мне казалось, что мы решили ее не печатать. Будьте так добры сообщить мне Ваше и М. О. окончательное мнение, если можно, теперь же. Я только что получил от него запрос о судьбе статьи, и мне надо ему ответить. Если мы решим эту статью ему вернуть, предлагать или не предлагать ему дать еще какой-нибудь отрывок из его воспоминаний (например, о Таганроге поры его юности, – он рассказывает об этом очень красочные вещи – или это малоинтересно?)[369].

13) Александрову, конечно, надо попросить об очередном обзоре советских журналов. Не сделаете ли это по телефону?

14) Рецензия на Гоголя <В. Набокова>. Я бы предпочел Толстой какого-нибудь литературоведа. Якобсон, боюсь, безнадежен. Не мог ли бы это сделать Тартак?[370]

О рецензиях вообще я на днях подумаю и напишу дополнительно. Несколько мы отложили (Вернадский о Кайдановой[371], М. О. о Дуранти[372], Вишняк о Ласки[373] – если есть еще, прошу мне напомнить). М. О. хотел, кажется, дать книгу Либермана[374] Далину. Надо это сделать теперь же. Я могу написать сводную рецензию о нескольких новых американских книгах по русской истории. Есть ли еще что-нибудь важное, на что надо теперь же отозваться?

15) Под конец оставил неприятный вопрос о моей статье. Она у меня, увы, не готова. Я не могу считать за готовую статью те записки, по которым я читал доклад. Не знаю, успею ли я приготовить свою статью в срок. Помимо того – а) интересно ли это (ведь это не актуально) и б) нужна ли она действительно для заполнения места[375]. У нас как будто получается так:

1) Беллетристика (включая Чехова) около 200 стр.<аниц>

4) Библиография и заметки стр.<аниц> 20 [25]?

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил сегодня Ваше письмо. Мне все более совестно, что Вы и на письма тратите так много времени. Отвечаю на вопросы.

Чехову я завтра напишу. Но, пожалуйста, пошлите рукопись в типографию, не ожидая его ответа: они хотят начать набор.

Ваша статья. Мы очень хотели бы ее иметь, и место для нее в 9-ой книге, конечно, найдется. Мы думали, что и Вам было бы приятно напечатать Ваш доклад, имевший такой успех. Однако, если Вам слишком трудно теперь этим заниматься, то мы Вам уступим с большим сожалением.

Когда кончите сокращения в статьях Игнатьева и Бабкина, пожалуйста, пришлите их Цетлиным. Но орфографию переделывать не надо. Правда, типография больше не хочет сама это делать; однако у нас это охотно делает Марья Самойловна. Или же сделает Татьяна Марковна.

Принимаем Ваше предложение – из воспоминаний взять Букиника. Я забыл спросить М. О-ча, где находится эта статья. Не у Вас ли?

Вопрос об Авьерино отпадает: он мне сегодня позвонил, что решил пока этой статьи не печатать.

Г<оспо>жа Винавер, верно, будет сердиться, но что же делать?

Денике я несколько раз звонил по телефону, – он пока не откликнулся (его никогда нет дома). Завтра напишу ему.

Значит, Вы напишете Николаевскому. Спасибо. Мы с Вами согласны.

Что ж, не будем пока обращаться к Федотову и Тимашеву. Вероятно, материала хватит без их статей. Александр Федорович, кажется, на нас не сердится, но думаю, что статьи не даст, за отсутствием подходящей темы.

Вишняку я дня четыре тому назад написал. Но должен сказать, что его последнее письмо ко мне было ответным, так что я и не должен был ему писать.

Мы очень просим Вас написать рецензию об этих американских книгах. Вы подали хорошую мысль – просить Тартака написать о книге Набокова (он мне все не отвечает). К Тартаку и обратимся. О книге Либермана попросим написать Далина. А вот что до его статьи, то М. Ос. не очень ее хотел бы – ввиду крайней позиции Далина. Настаиваете ли Вы на обращении к нему?

О статье Зака мы с М. О. в самом деле забыли. Отлично, будем ее иметь в виду для 9-ой книги.

Когда Вы нам пришлете статью Ижболдина, не показать ли ее Николаевскому во избежание повторений?

Еще раз сердечно Вас благодарим. Т. М. и я шлем Вам сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

В дополнение к моему вчерашнему письму сообщаю Вам следующее.

Статья Букиника находится у М. О-ча.

В нашем перечне статей мы забыли, что нам грозит еще (и уже давно) статья Полякова-Литовцева[376].

Денике вчера мне позвонил и сразу охотно согласился написать статью, причем обязался сдать ее вовремя. Тему он предлагает – проблемы, стоящие перед Францией (по его словам, в статье никакой политики не будет)[377]. Я его предупредил, что мы статей против де Голля помещать не можем. М. О-чу и мне его тема кажется интересной – при соблюдении этого условия. Разговор наш кончился тем, что я напишу Вам и спрошу, как Вы относитесь к его теме. Если б Вы пожелали прямо ему ответить, то хорошо было бы, чтобы и Вы ему подтвердили, что мы во французские политические дела не вмешиваемся. Ведь одно время он в «Соц.<иалистическом> вестнике» писал резко против де Голля, что и там чуть не вызвало редакционного кризиса[378]. Между тем де Голль теперь находится в таком положении, в каком был Александр Федорович в сентябре 1917 года[379]. В Париже уже действует нечто вроде Совета раб.<очих> и солд.<атских> депутатов (F. F. I.)[380]. Я думал бы, что теперь главная надежда Франции на де Голля, хоть он, весьма возможно, ее не оправдает.

Обо всем остальном писал в прошлом письме. Шлем Вам самый сердечный привет.

Адрес Ю.<рия> П.<етровича> Денике <пропуск в тексте>.

Чехову я написал.

Дорогой Марк Александрович,

Напрасно Вы себя в чем-то упрекаете в связи с тем количеством времени, которое я трачу на общие наши журнальные дела. Во-первых, делаю я это вполне добровольно и, в общем, не без удовольствия, т.<ак> к.<ак> дело это для меня интересное. Во-вторых, взявшись за какое-либо дело, надо его делать как следует. В-третьих, и Вы, и М. О. делаете, во всяком случае, не меньше меня. В частности, писание писем много времени не отнимает. Писать письма куда легче, чем статьи!

Так что рукопись Игнатьева и Бабкина пошлю М. О., не меняя орфографии. От Игнатьева уже пришел ответ. Он предоставляет нам решить за него. В случае нашего решения в пользу новой орфографии просит, однако, прибавить примечание, что рукопись – по старой! «Чтобы кое-кого не раздразнить», прибавляет он в скобках. Этого мы, конечно, сделать не можем, раз объявили, что будем придерживаться авторской орфографии. Кроме того, я из этого заключаю, что сердце его лежит к старой орфографии. Ввиду этого, а также потому, что это конец вещи, начало к<ото>рой написано по старой, предлагаю его воспоминания печатать по старой, хотя не скрою от Вас, что мне хотелось бы видеть по крайней мере бо́льшую часть журнала напечатанной по новой, во избежание излишней пестроты[382].

Воспоминания Букиника остались у М. О., и, кажется, он хотел их сам переделывать. Вернулся ли он в гостиницу и как его самочувствие?

О решении Авьерино я уже знал из его письма ко мне, полученного на днях. Николаевскому я написал и не без страха жду его ответа.

Я написал М. О., что приветствую обращение к А. Ф. Но предпочел бы, чтобы это сделал он (конечно, от имени всей редакции). Разделяю Ваш скептицизм насчет результата.

На обращении к Далину я совсем не настаиваю – по крайней мере, для 9 кн.<иги>. Но не можем же мы совсем отказаться от его сотрудничества? Ведь Вишняк, например, не менее крайний, чем он!

Думаю, что было бы хорошо показать статью Ижболдина Николаевскому, хотя в своем письме я ему этого не предлагал.

В пятницу я еду в Вермонт и вернусь отсюда в понедельник уже с Т. Н.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

P. S. Перевод Вашей статьи почти кончен, но еще надо будет его отделать и перепечатать.

Дорогой Марк Александрович,

Тема Денике кажется мне очень интересной и для нас желательной – если он возьмет ее в общем аспекте, как он, по-видимому, и собирается сделать, и воздержится от вмешательства во французские политические дела.

Я ему пишу одновременно.

Всего лучшего.

P. S. О Полякове-Литовцеве я помнил и напоминал М. О. Для меня неясно только, должны ли мы ему о статье напомнить или можем ждать, пока он сам вспомнит.

Дорогой Михаил Михайлович.

Боюсь, что у нас вышла маленькая «история» с Вишняком. Вы и я в ней нисколько не виноваты, а кто «виноват», М. В. или М. О., судить не берусь. Я получил позавчера весьма гневный протест[383] М. В-ча против того, что мы отложили его рецензию, – вероятно, еще более гневный, чем тот, который получили Вы. В заключение он пишет, что, ввиду этого прецедента, он может написать статью о «правах», только если получит от нас письмо с обязательством, что она пойдет в 9-ой книге. Зная, что Вы стоите за помещение в ней этой статьи, мы вчера поговорили с Мих. Ос., и он уполномочил меня написать М. В-чу, что мы обязательство принимаем. Так как дело спешное (до 20‑го надо получить статью), я тотчас после разговора послал Вишняку письмо, копию которого прилагаю[384]. Сегодня утром мне позвонила Марья Самойловна и сказала мне, что протест и тон Вишняка чрезвычайно взволновали Мих. Осиповича, что он мне этого не сказал, но что он принципиально такого обязательства взять не может. Я обратил внимание Марьи Самойловны на то, что это может вызвать ссору с Вишняком, но она мне сказала, что Мих. Ос. на своем настаивает. Вдобавок она меня попросила не говорить Мих. Ос-чу, что я уже написал Марку Веньяминовичу, так как он очень волнуется, а сказать, что я сегодня ему написал о несогласии М. Ос-ча на «обязательство» с его стороны. Мне ничего не оставалось, как послать Вишняку второе письмо, – копию тоже прилагаю[385]. После этого я побывал у Цетлиных. М. О. мне сказал, что он взять обязательство не может, но если Вы и я с ним не согласны, то, разумеется, он подчиняется.

Боюсь, что М. В. теперь статьи писать не будет, а вместо того напишет Вам или мне еще более свирепое письмо. Если он напишет мне, то я думаю ему ответить, что принципиальное несогласие Цетлина на «обязательства» никак не означает, что статья, если она будет написана, НЕ появится в девятой книге, и что мы его статье будем очень рады. Как Вы думаете?

М. Ос. болен, и волновать его нельзя. Вдобавок он, повторяю, думает, что я написал Марку В-чу только одно письмо. Мы, разумеется, оба сегодня решили, что надо тотчас Вам сообщить об «инциденте», что я и делаю.

Позавчера я ужинал с Ледницким перед его отъездом в Калифорнию. Я вскользь спросил о возможности его рецензии о «Гоголе». Он не ответил ни да ни нет, но я вынес совершенно определенное впечатление, что если бы он и написал (что сомнительно), то в весьма отрицательном тоне. Пусть лучше напишет Тартак, которого я пока не разыскал. Кстати, вышла ли уже эта книга Набокова? Я ее получил уже почти три недели тому назад, но в магазинах ее нет, и я не видел ни одной рецензии и даже ни одного объявления. Значит ли это, что книга еще не поступила в продажу, или у него такой неудачливый или небрежный издатель?

Вероятно, Татьяна Николаевна уже с Вами. Шлем ей и Вам самый сердечный привет.

Обе копии, пожалуйста, мне верните.

Я спросил Зензинова, устраивает ли он вечер Сирина. Он мне ответил, что так как «Горизонт» еще не имеет помещения (ведь они потеряли свой особняк[386]), то он пока этим не занимается. Как же в таком случае с рассказом? Вл.<адимир> Вл.<адимирович> <Набоков> на письма не отвечает, и я больше ничего не знаю.

Дорогой Марк Александрович,

Получил Ваше письмо и копии Ваших писем Вишняку. «Истории» я ожидал, но резкости реакции М. В. все-таки не ожидал. Его письмо ко мне было достаточно резким. Я на него не в обиде, как, судя по Вашему ответу, не обижены и Вы, но по существу он не прав. Мы добросовестно старались включить его рецензию в этот номер и откровенно объяснили, почему не смогли этого сделать. Обещания ее непременно напечатать в 9^ой книге никто из нас ему не давал. Требовать от М. О., чтобы согласился дать требуемую Вишняком гарантию, я не считаю себя вправе. Я пишу Вишняку, прося его дать статью. Мы все трое хотим, чтобы он дал статью для 9^ой книжки. Что ему еще нужно? Если он заупрямится, мы, к сожалению, уступить не сможем. Я буду очень огорчен, если он перестанет у нас писать, но мы должны ограждать свои редакторские права.

Смущает меня молчание Николаевского. Он мне не ответил ни по вопросу о статье, ни по вопросу о некрологе. Либо здесь назревает тоже «история», либо он запутался в своих делах и не может приготовить материала в срок. Он мне не прислал и статьи для Russian Review, к<ото>рая нам нужна сейчас же[387]. Просто беда с этими сотрудниками!

О своих журнальных делах пишу подробно М. О., к<ото>рому посылаю Игнатьева, Бабкина и Лурье[388].

Приеду в Нью-Йорк числа 25^го. С нетерпением жду 8^ой книги.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Перепечатка перевода Вашей статьи для R.<ussian> R.<eview> будет кончена сегодня. Завтра я его окончательно просмотрю и вышлю Вам копию, вместе с оригиналом.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам копию перевода Вашей статьи. Копия, к сожалению, вышла не очень хорошо, но оригинал пришлось сейчас же послать Мореншильду для дальнейшей отправки в типографию. Если у Вас будут замечания, исправления сделаю в корректуре.

Перевод, по-моему, удался О.<льге> Н.<иколаевне> Ушаковой. Он очень близок к подлиннику и вместе с тем хорошо – по крайней мере, на мой слух – звучит по-английски. Я предлагаю одно изменение, которое в Вашей копии не отметил. На стр.<анице> 5^ой мне кажется, что лучше было бы все, относящееся к архиву Фрея, перенести в примечание. При чтении мне казалось, что этот абзац как-то перебивает текст. После цитаты из Фрея (насчет Толстого) я сразу перешел бы к фразе «Here I shall leave Frey» (на стр.<анице> 6^ой). Если Вы согласны, дайте знать, и я сделаю соответствующие изменения. Кроме того, мне кажется, что лучше разбить вторую главу на две. 3‑ю главу я предлагаю начать на стр.<анице> 17^ой – где у меня отмечено. Напишите, согласны ли Вы на это. Мы с О.<льгой> Н.<иколаевной> не могли разобрать одной фамилии в примечании на стр.<анице> 5^ой. Пожалуйста, сообщите ее мне. Вот, кажется, всё.

Я Вам не ответил на некоторые вопросы в Вашем письме. Книга Набокова, по-моему, уже официально вышла. Я видел рецензии в New Yorker (Edmund Wilson), в New Republic (Guerney) и в католическом журнале The Commonwealth. Думаю, что отсутствие объявлений и отсутствие самой книги в магазинах надо приписать неумелости издательства[389]. Мне тоже кажется, что лучше попросить Тартака написать рецензию. Ледницкому надо еще посылать книгу в Калифорнию, и едва ли он успеет прислать рецензию в срок, даже если захочет ее писать[390].

О положении с рассказом В.<ладимира> В.<ладимировича> <Набокова> я писал М. О. – боюсь, что мы его к этому номеру не получим. Разговаривать с В. В. о делах чрезвычайно трудно!

Всего лучшего Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил оба Ваши письма, а со вторым и статью. Очень благодарю О.<льгу> Н.<иколаевну> Ушакову и Вас: перевод очень хорош.

Вполне согласен с обеими Вашими поправками: 1) строки об архиве переносятся в подстрочное примечание, 2) на стр.<анице> 17 начинается новая главка. Кроме этого, у меня есть еще несколько поправок, которые, впрочем, сами могут нуждаться в поправках. В большинстве, однако, это сокращения. Так как все это в письме объяснить трудно, то я посылаю Вам рукопись, где я на полях предложил изменения и сокращения. Пожалуйста, просмотрите их (они очень немногочисленны) и пошлите в типографию, адреса которой я не знаю, или же Дмитрию Сергеевичу <фон Мореншильду>. Править по корректуре будет труднее и дороже. Я бы хотел взглянуть на корректуру.

Сегодня вышла и послана Вам 8-ая книга «Нового журнала». У брошюровщика еще вдобавок случился как будто пожар (или он это выдумал). По частям книгу они нам так и не сдали!

Очень жаль, что Сирин не дает рассказа (и не отвечает на письма). Нам ничего не остается, как взять Яновского.

От Вишняка пока письма не имею. Конечно, вы правы. Я не обижаюсь на Марка Вениаминовича, зная двадцать пять лет, что он иначе чувствовать не может; он о том, что его рецензия отложена, пишет приблизительно так, как если бы мы отравили его мать. Но было бы лучше, если бы мы сразу ему ответили об «обязательстве», а не посылали вдогонку другое письмо. Это уже вина Мих. Осиповича.

Свою порцию «Истоков» я сдам к 20-ому и, согласно прецедентам, пошлю Вам в гранках, правда?

Шлем сердечный привет Татьяне Николаевне и Вам.

Дорогой Михаил Михайлович.

Вчера послали Вам наш смехотворный гонорар[391], и я забыл спросить, куда послать чек гр.<афу> Игнатьеву[392]. Для ускорения посылаю его Вам, – пожалуйста, перешлите ему от себя. За 21 страницу ему, по нашей общей расценке: 75 центов за страницу, причитается 15.75. Чек прилагаю. Адрес, пожалуйста, сообщите нам, – я не уверен, что гр.<аф> Игнатьев получает «Н. Журнал».

Пожалуйста, сообщите также, на чье имя выписать и кому послать чек с гонораром за статью г<оспо>жи Баулер (А. В. Гольштейн. – С. П.)[393].

Дорогой Марк Александрович,

Получил Ваше письмо и копию перевода с Вашими поправками. Последнюю отправлю Мореншильду. В свое время пошлю Вам корректуру.

Книжку журнала еще не получил. Надеюсь, что приедет сегодня или завтра.

М. В. написал мне по получении Вашего второго письма – письмо сравнительно мирное. В нем он уже не говорит о формальной гарантии, а пишет, что он хочет быть уверен в том, что статья пойдет в 9^ой книге, если он ее предоставит в срок. Его письмо разошлось с моим, в к<ото>ром я ему писал, что хотя Вы и я не считаем себя вправе требовать от М. О., чтобы он дал гарантию, и считаем, что формально М. О. прав, но что по существу конфликта нет, т.<ак> к.<ак> мы с самого начала просили М. В. дать статью именно для 9^ой кн.<иги> и продолжаем на нее рассчитывать в связи с 9^ой кн.<игой>. Думаю потому, что «инцидент исчерпан» и М. В. статью напишет и пришлет.

Сегодня, наконец, получил письмо от Б. И. и очень обрадовался, увидев, что он ни на что не обижен и готов идти нам навстречу. Вот только насчет сроков он склонен не принимать наш предел всерьез, ссылаясь на то, что 8^ая кн.<ига> только что вышла. Я ему еще раз объяснил положение и надеюсь, что он примет мое объяснение к сведению.

Ваши «Истоки» я, значит, прочту в гранках.

Мы сговорились с М. О., что я приеду на собрание сотрудников в воскресенье 22^го днем.

Всего лучшего.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня утром получил и сегодня же Вам посылаю гранки «Истоков» и статьи Бабкина. За все Ваши указания и советы, касающиеся моего романа, буду Вам, как всегда, чрезвычайно благодарен. Когда прочтете, пожалуйста, пошлите гранки Мих. Ос-чу, – он их еще не видел. Начиная со следующего отрывка действие в «Истоках» должно стать более напряженным. Но вообще я упрека в недостаточной напряженности фабулы не боюсь, – Бог с ней.

Относительно Вишняка я того же мнения на этот раз, что и Мих. Ос. Но, помимо прочего, я считаю очень неудобным приводить теперь те строки его возражения, где он, хотя бы и в неясной форме, говорит о «бездарности» советского командования. Это цитата из его очень давней статьи, но я удивляюсь, как мы [еще] и тогда, в пору ворошиловской кампании, могли пропустить это слово в его статье[395]. В настоящее же время напоминать о них, когда сов.<етское> командование оказалось превосходным и едва ли не лучшим в мире, значит ставить в неловкое положение и себя, и нас. Я стою за сокращение цитаты. Вообще странно писать три страницы в ответ на три строчки.

Адреса Бабкина я не знаю. Вдобавок вернулась и корректура статьи гр.<афа> Игнатьева, посланная нами ему. Очевидно, наш адрес был неправилен. Не напомните ли Вы его мне?

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет. Значит, мы увидимся около 22-го. Алекс. Фед. согласился председательствовать.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам первую корректуру Вашей статьи для Russian Review. Я ее тщательно прочел и исправил, внес и все те исправления, к<ото>рые Вы сделали на прилагаемой копии (кроме двоеточий вместо тире – Мореншильд уверяет, что по-английски во всех этих случаях обычно тире, а не двоеточие; и еще на стр.<анице> 11 «sold» в смысле «продавалась» – правильно, «was» не нужно[396]).

Обращаю Ваше внимание на следующие изменения: 1) Текст примечания 4 несколько изменил по сравнению с тем, что было в прилагаемой копии – просто, чтобы его было легче читать. Мореншильд, со своей стороны, почему-то выпустил «благодарности». Если Вы непременно хотите их вставить – вставьте. Лучше тогда сделать это в конце примечания (примечания пока все на последней гранке).

2) На гранке 25 (стр.<аница> 12 текста) я выпустил вставку о записной книжке Гейнса[397]. Мне показалось, что та как-то нарушает последовательность и вместе с тем не особенно нужна, т.<ак> к.<ак> о записной книжке уже говорилось раньше. Но если Вы не согласны – восстановите пропущенное.

Так как мы очень опаздываем и очень торопимся, то будьте так добры возможно скорее переслать корректуру Мореншильду (Dr. D. S. von Mohrenschildt, Dartmouth College, Hanover N. H.).

Всего лучшего – и до скорого свидания.

Дорогой Марк Александрович,

В отдельном конверте возвращаю Вам полученные от Вас корректуры. Я их прочел и внес некоторые исправления.

В Ваших главах я обнаружил некоторое число опечаток, к<ото>рых Вы не заметили. Замечаний ни по существу, ни стилистических – у меня никаких нет. Отрывок этот я читал не только с интересом, но и с волнением – волнением, возраставшим по мере чтения. Думаю, что это лучше всего передает мое впечатление от этих глав романа. Рискуя показаться банальным, решаюсь сказать, что на этих страницах чувствуется «дыхание Рока» – и в личной судьбе отдельных героев, и в исторических судьбах России – Европы[398].

В корректуре бабкинской статьи я прибавил подзаголовок: «Главы из биографии». Иначе может получиться впечатление, что это законченное целое, тогда как мы печатаем только отрывки и, м.<ожет> б.<ыть>, потом напечатаем еще другие отрывки[399]. Я не решаюсь послать корректуру Борису Петровичу Бабкину, так как у него только что умерла дочь. Умерла она в прошлое воскресенье в Нью-Йорке, и в то время он был там. Я даже не знаю, вернулся ли он уже в Монреаль.

Я писал М. О., что, если у нас не хватит места – мы можем отложить его главы до 10^ой книжки. Надо дать соответствующие указания типографии, и, м.<ожет> б.<ыть>, Вы сговоритесь с М. О.

Игнатьеву, по-моему, тоже не стоит посылать корректуру. Об этом я уже писал М. О., которому послал и адрес П.<авла> Н.<иколаевича> <Игнатьева>. На всякий случай сообщаю его и Вам: Upper Melbourne, Que.<bec>, Canada. Оттуда я еще недавно получил от него письмо, и он не сообщал о своем намерении куда-либо переезжать.

Всегда лучшего и до скорого свидания.

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

P. S. Вы мне говорили о каких-то материалах по Фонду[400], которые могли бы мне понадобиться для моего выступления. Если мне придется говорить о деятельности Фонда, то какие-нибудь данные мне хотелось бы иметь. Ведь это, если не ошибаюсь, юбилейный год. Есть ли какие-нибудь данные по истории Фонда за 25 (?) лет, доступные для обозрения? А с другой стороны, нельзя ли получить какой-нибудь statement[401] о его теперешнем составе, ресурсах, планах и задачах. Я, конечно, не хочу никому задавать лишней работы, но если бы что-нибудь уже было в готовом виде, то очень просил бы мне прислать. Приходится считаться с тем, что я не жил в Нью-Йорке с 1927 года и поэтому постоянной и тесной связи с Фондом не имел.

Дорогой Михаил Михайлович.

Я сердечно Вам благодарен за Ваше письмо, очень меня тронувшее. Вашим отзывом дорожу больше, чем мог бы сказать.

Моих гранок еще от Вас не получил.

Я справился у секретаря, никаких печатных материалов Лит.<ературный> фонд о своей работе за 25 лет не имеет. То немногое, что я мог у наших стариков высосать, я кратко изложил в небольшой статье, которая завтра появится в «Н. Русс. Слове»[402]. Персональный состав указан на прилагаемом листе. Ресурсы: сейчас в кассе около 2000 долларов, будет банкет, предполагается встреча Нового Года в пользу Фонда и концерт пианистки Дорфман[403]. За истекший год мы [истратили] распределили, кажется, около трех тысяч, – одной Кусковой[404] послали около 1500 (для распределения). Точные цифры сообщу Вам, когда приедете, – это будет коротенькая справка. Фактическим основателем Фонда был К.<онстантин> М.<ихайлович> Оберучев[405], а последним председателем Н.<иколай> Д.<митриевич> Авксеньев. Но я думал, что Вы будете говорить не столько о Фонде, сколько на общие темы, напр.<имер>, о литературе и науке в нашей жизни? Думаю, что А. Ф. тоже скажет слово, хотя он, как всегда, не отвечает ни да ни нет. Кстати, в понедельник Алекс. Фед. на маленьком собрании огласил письмо, к<отор>ое он хочет послать Маклакову. Он мне его уже читал. Оно очень интересно и очень спорно, – его идеи Вы знаете. У меня впечатление, что А. Ф. согласился бы напечатать его у нас (в нем, думаю, страницы четыре). Я с ним об этом не говорил. Без оговорки редакции или Вашего ответа мы, думаю, поместить его не могли бы, – оно, во всяком случае, отклоняется от средней линии журнала. Но вместе с тем это был бы «гвоздь».

Я не думал, что Вы будете выправлять Бабкина или Игнатьева, – я послал их Вам так. Но очень благодарим. Вы правите превосходно.

Шлем Татьяне Николаевне и Вам наш самый сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

Только что получил Ваше письмо и сейчас же позвонил секретарю Фонда Раскину[407]. Он обещал тотчас послать Вам список председателей; но между ними преобладают очень малоизвестные люди. «Ветераны»: сам Раскин, наш престарелый казначей Рубинов[408] и Шуб.

Теперь относительно Керенского. В понедельник состоялось это наше заседание в прежнем составе, но без Вас. Был еще Тимашев. Ал. Фед. прочел документ. Его хвалили за «четкость мыслей» и литературные достоинства. Тем не менее сочувствия он ни у кого не встретил. Полностью его идей не принял никто. Коновалов сходится с ним в частичной защите внешней политики Сталина, но А. Фед. ничего не уточняет, говорит только об исторических границах России, а что он под этим разумеет, неизвестно[409]. Поскольку это линия Керзона и Балтийское море, я тоже с ним соглашаюсь. Однако можно [думать] с таким же правом предположить, что это и Львов, и Буковина, и Балканы, и Финляндия, и даже Константинополь! Мне кажется, что он прав в предположении, что Сталин продолжает дело Ленина и ставит на мировую революцию; но доказательств этому он никаких не дает, и полной уверенности в этом быть не может. Я почти не сомневаюсь, что в группе сотрудников «Н. Ж.» помещение его статьи вызовет холодок. О ней будут много говорить, это именно «гвоздь», но ругать его (и частью нас) будут все. Тем не менее я стою за помещение статьи – при непременном условии, что Вы напишете ответ (на что Вы согласны). У меня впечатление (только впечатление) после длинного разговора, что М. Ос. боится этой статьи и не очень стоит за ее помещение. Впрочем, он прямо не возражал (так что я это конфиденциально Вам сообщаю). При этих условиях мы оба думаем, – не отложить ли решение до Вашего приезда: 21‑го Вы будете здесь и прочтете статью, а 22‑го поговорите с Ал. Фед., правда? Ведь если бы А. Фед. нам тотчас, завтра, дал согласие, Вы узнали бы об этом 18‑го и, следовательно, Вы выиграли бы только 2 дня. Между тем мы оба допускаем мысль, что Вы, прочитав статью А. Фед., будете против ее помещения. [Между тем] А его согласие уже нас связало бы. Мы просили А. Фед. дать нам статью для чтения, – он сказал, что не может: ему его оригинал нужен. Как Вы догадываетесь, она была нам нужна не для вторичного чтения, а для посылки Вам. Когда вы приедете, А. Фед., конечно, первым делом прочтет или покажет Вам эту статью – не как редактору, а как члену той группы, которая ее обсуждала. Тогда Вы и примете решение, – на какое оба мы с Мих. Ос. заранее согласны[410]. Это связано с маленькой потерей времени, – но нам казалось, что все же так будет лучше. Не так ли?

Статья, кстати, оказалась несколько длиннее, чем я думал. М. Ос. говорит, что в ней семь страниц. По расчету Мих. Ос-ча (я далеко не уверен в его правильности), место у нас есть. Кажется, мой отрывок составит меньше страниц, чем обычно.

Значит, до скорого свидания. Шлем Вам и Т. Н. сердечный привет.

Ведь Вы приезжаете 21-го? Если да, то мы встречаемся у Цетлиных 21 вечером.

<Начало отсутствует>

Если мы решим это сделать, то это (т.<о> е.<сть> письмо А. Ф. и мой ответ) может заменить мою политическую заметку. Для того и другого у нас места не будет. По существу, это будет политическая заметка – на очень существенные темы. Только решать это надо сейчас же. Я либо должен срочно писать свою заметку, либо, получив текст письма А. Ф., писать свой ответ ему. М.<ожет> б.<ыть>, Вы обсудите это с М. О. и сообщите мне Ваше с ним решение.

Сейчас пришел ответ Вишняка, я о нем написал М. О. – он продолжает быть нами недоволен, но в основном принимает (нехотя) наше предложение.

Всего лучшего. Привет от нас обоих Вам и Т. М.

Дорогой Марк Александрович,

Возвращаю Вам корректуры Чехова, Ваших «Истоков» и Яновского. Остальные я вчера отправил Михаилу Осиповичу.

В «Истоках» не оказалось страниц 114–117. Я нашел (несмотря на то, что внимательно читал первую корректуру!) еще несколько опечаток. Вероятно, Вы и сами заметили, но обращаю Ваше внимание на то, что на стр.<анице> 98 одна строка повторена дважды, а одной явно не хватает; на стр.<анице> 128 просто пропущена строка.

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Марк Александрович,

Только сейчас узнали о несчастном случае с Татьяной Марковной и спешим выразить Вам обоим наше искреннее сочувствие, а Татьяне Марковне пожелать скорейшего и полного выздоровления[412].

На свете все так гадко, что нужно сделать над собой некоторое усилие для того, чтобы послать поздравление с наступающим Новым Годом. Но все же – «рассудку вопреки, наперекор стихиям»[413] – поздравляем Вас и Татьяну Марковну «с Новым годом, с новым счастьем»[414]. От души желаем вам обоим всего лучшего.

Дорогой Михаил Михайлович.

Очень прошу извинить, что до сих пор не ответил Вам на Ваше письмо. Из-за несчастного случая с Т. М. я все забросил. Она пролежала десять дней в больнице, теперь лежит в гипсе дома и, верно, еще будет лежать около 5 недель, если не больше. Мы достали сиделку, так что я изредка буду иметь возможность отлучаться.

Слышал о том, что нездорова была и Татьяна Николаевна. Надеюсь, все уже прошло?

Т. М. очень Вас благодарит и, как и я, шлет Вам, Татьяне Николаевне и всей Вашей семье самые сердечные поздравления с праздниками и лучшие пожелания, – простите, что запоздалые.

9‑я книга должна была сегодня начаться печатаньем. Как видите, все соглашения с типографией, ее клятвенные обещания выпустить книгу в такой-то срок (в данном случае 20 декабря) ничего не стоят.

Я получил от Бунина короткую телеграмму: сообщает, что высылает нам три рассказа. Вот бы хорошо было получить их к 10 книге! Но я не очень на это надеюсь.

Полонские и Зайцева с Семеновой, т.<о> е.<сть> вся моя ближайшая семья, живы и невредимы. Полонский уже в Париже, нашел там литературную работу (?!?) и просит меня больше не посылать ему денег![416]

Примите мой самый сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

Настоящее письмо мое прошу Вас считать совершенно конфиденциальным. Я хотел бы, чтобы, кроме Вас и меня, о нем не знал решительно никто.

Вам уже известно об идее Александра Федоровича: группа лиц должна поместить в «Таймс» письмо с опровержением тезиса советского журнала о «свободе слова в СССР»[417]. А. Ф. Вам об этом написал позавчера, а Тимашева просил написать соответственное письмо в редакцию. Н.<иколай> Серг.<еевич> это письмо написал, и я его [Вам] прилагаю. Редакцию письма считают неудачной и Ал. Фед., и Бор. Ив. (пока прочли только мы трое). Николаевский (Ал. Ф. уехал в деревню) согласился со мной в том, что письмо должно быть Вам послано, даже если бы предположить, что Вы уже изъявили готовность заглазно поставить Вашу подпись.

Не скрою, что у меня душа не лежит к этой затее (независимо от редакции письма), по многим причинам, частью личным, частью (преимущественно) общественным. Разрешите изложить их Вам и простите, что беспорядочно излагаю вместе и личные и общественные причины:

1) Помимо моей личной и большой нелюбви к «письмам в редакцию» (в ту пору, когда мой роман травили[418] [во всей] в левой печати[419], а в «Дейли Уоркер» меня называли агентом Геббельса или как-то так[420], мне с разных сторон предлагали поместить об этом письмо в редакцию «Таймс» – и я категорически от этого отказывался), – помимо этой нелюбви, я уверен (и уже знаю), что из‑за подписей будет множество обид: «к такому-то за подписью обратились, а ко мне не обращались!» Это я знаю. А. Фед. думает, что письмо должны подписать только «известные в Америке люди». Это обстоятельство еще усилит обиду, притом у наших близких друзей, которых я менее всего хотел бы обижать. Это моя главная личная причина.

2) Статья в советском журнале представляет собой грубую, циничную и очевидную ложь. Однако грубая и циничная, но гораздо менее очевидная ложь по столь же важным вопросам повторяется в советской печати почти ежедневно, и мы на нее письмами в редакцию «Таймс» не отвечаем. Помещая письмо по этому вопросу, мы как бы признаем, что все то другое, что говорят большевики, – правда. На ложь можно и должно отвечать статьями, но не коллективными письмами в редакцию, которой мы только доставим неприятность. В частности же, большевистский вздор о свободе слова в СССР настолько нелеп, что, насколько мне известно, ни одна правая газета даже на него не ответила.

3) Рузвельт как раз на днях просил «не вбивать клина в отношения между союзниками» посредством критики и даже сказал, что люди, ругающие теперь Россию или Англию, играют на руку Германии («мэд ин Джермани!!»)[421]. Как бы по существу ни относиться к этому радиопризыву президента, едва ли удобно именно сейчас, через несколько дней после его речи, нам, иностранцам, выступать с такими письмами в «Times». Это значит тактически дать врагам возможность объявить, что мы «вбиваем клин».

Не знаю, как Вы отнесетесь к этим моим соображениям. Но если Вы с ними не согласны, то, верно, Вы согласитесь с общим мнением Ал. Фед., Бориса Ив. и моим, что редакция Николая Сергеевича неудачна: длинно, скучновато, иностранцам малопонятно. Уж если писать письмо в редакцию, то, по-моему, надо выбросить строки, взятые в красные скобки, и добавить, что, со всей «властью капитала» в демократических странах, в них издаются журналы и газеты всех направлений, в том числе и коммунистическая. Во Франции «Юманите» даже имела громадный тираж (имеет его и теперь). В капиталистической же Англии газета не коммунистическая, но социалистическая и антикапиталистическая «Дейли Геральд» имеет тираж, превышающий два миллиона и уступающий, кажется, только тиражу «Дейли Экспресс».

Буду ждать Вашего ответа. Ал. Фед. просил Вас поговорить о подписи с Набоковым и еще кое с кем. Как они относятся к этому вопросу? Если можно, напишите мне и по существу, и (отдельно) Ваше решение и результат [Ваших] переговоров с другими на листе, который я мог бы показать инициаторам. На Вас возлагаются надежды в смысле редакции письма. Тимашев сказал Ал. Фед., что согласен на правки и дополнения.

У меня нового ничего. Вчера была сделана рентгенограмма, показавшая, что нога у Т. М. заживает благополучно. Но и я совершенно измучен.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

В свою очередь прошу извинить меня за промедление с ответом. Спасибо за письмо и за добрые пожелания.

Надеюсь, что Татьяна Марковна не очень тяжело переносит свое лежанье в гипсе. Татьяне Николаевне лучше, но до полного выздоровления все-таки еще далеко.

О телеграмме от Бунина я уже знал от М. О. – буду с нетерпением ждать получения его рукописей. Очень рад за Вас, что Вы получили хорошие вести от своих из Франции.

Сейчас получил special delivery от Александра Федоровича насчет подписей под проектируемым письмом в N.<ew> Y.<ork> Times – моей и набоковской. А. Ф., ввиду своего отъезда до 15^го, просил ответить Вам.

Само собой разумеется, я свою подпись даю с полной готовностью. К сожалению, согласие В.<ладимира> В.<ладимировича> <Набокова> мне получить не удалось. Он сказал мне по телефону буквально следующее: «Передайте А. Ф., что, конечно, я всецело сочувствую его мысли, но давно уже выработал правило никогда не подписывать того, чего я сам не написал». Зная его упрямство, я убеждать его не пытался.

Когда же можно ждать выхода 9^ой книги, если она началась печатаньем только 2^го?

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Большое Вам спасибо за письмо. Я с ним совершенно согласен, и в доводах, и в практических выводах. Приблизительно то же я с самого начала говорил Ал. Федоровичу. Вчера мы с ним завтракали, – он уже прочел Ваше письмо, которое я ему тотчас переслал спешал деливери. По-видимому, Ваши доводы произвели на него впечатление. Он решил отказаться от письма вообще. Вдобавок накануне Струнский[422] в полушутливой форме «ответил» на заявление советского журнала, и после его пренебрежительных строк отвечать длинным серьезным, да еще коллективным, письмом на нелепое заявление, на которое ни одна газета не обратила внимания, было бы смешно[423]. А. Ф. сказал мне, что «огорчен», но, кажется, он не очень огорчен. Я рад. Как и Вы, я не отказывался подписать [заявление] письмо, но мне это было бы неприятно.

Очень досадно, что нездоровье Татьяны Николаевны затянулось. Я ей искренне сочувствую, как и Т. М., которая все еще лежит в гипсе. Я могу отлучаться только в те часы, когда у нас сиделка.

Относительно девятой книги Вы всё знаете от М. О. <Цетлина>. Камермахер[424], отпечатав наконец книгу, заявил нам, что все брошюровщики теперь взяты на учет правительством и исполняют его заказы. Поэтому его брошюровщик обещает выполнить наш заказ «к 15 февраля»!!! Разумеется, мы категорически от этого отказались: если на брошюровку будет уходить шесть недель, то и журнал не стоит ведь издавать. Он стал искать другого и за сильно повышенную (конечно, за наш счет) плату нашел: обещают книгу к 23–25 января. Просто беда. С нашей стороны ни малейшего опоздания не было, и в нормальных условиях все было бы кончено месяц тому назад, и книга продавалась бы к Рождеству.

Мы шлем Вам и Т. Н. самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Очень жалею, что не успел перед отъездом еще раз повидаться с Вами и поговорить по поводу поднятого М. В. Вишняком вопроса о напечатании в «Новом журнале» его ответа на посмертную статью П.<авла> Н.<иколаевича> Милюкова.

Страницы из «Р.<усского> патриота»[425], с этой статьей, я посылал Михаилу Осиповичу, и, вероятно, Вы ее уже читали. В телефонном разговоре с М. О. я сказал ему, что, по моему мнению, мы, во всяком случае, не можем печатать ответа М. В., не печатая самой статьи. С тех пор я много думал над этим вопросом и пришел к следующим заключениям.

1) Нам следует перепечатать из «Русского патриота» статью П.<авла> Н.<иколаевича>, оговорив, конечно, что текст мы оставляем на их ответственности (в подлинности его я не сомневаюсь), тем более что они печатают только выдержки. Было бы лучше, если бы мы могли напечатать текст полностью, но не знаю, когда еще мы сможем его достать, если только вообще достанем.

Между тем возможно, что Вишняк не единственное лицо, получившее номер «Р.<усского> патриота», или, во всяком случае, есть возможность, что номер этот позднее попадет в Америку. Об этом экземпляре будут говорить, т.<ак> к.<ак> М. О. уже сказал о его получении Шварцу, а сегодня я получил от Коварского[426] письмо, что у него уже записались в очередь на прочтение статьи ряд лиц. При таких условиях, если мы не напечатаем статьи П.<авла> Н.<иколаевича>, нас могут обвинить в том, что мы замалчиваем и скрываем факт ее появления, потому что он в ней критикует статью, появившуюся в нашем журнале[427].

Вот почему я стою за ее напечатание. Лучше всего было бы, если бы в Америке она у нас впервые появилась. Поэтому надо просить и Шварца, и Коварского, и всех других, кто ее будет читать, не предавать ее текста гласности. Но даже, если нам этого и не удастся добиться, нам надо будет ее напечатать (хотя бы и второй раз). Не все наши читатели читают, напр.<имер>, «Новое русское слово», где она может появиться.

2) Раз мы напечатаем статью П.<авла> Н.<иколаевича>, мы не можем отказать М. В. в его просьбе. Статья направлена прямо против него, и мы должны дать ему возможность высказаться. Зная его отношение к памяти П.<авла> Н.<иколаевича> и судя по тону его письма, думаю, что он сделает это в приемлемой форме. Он предлагает написать «письмо в редакцию» как наименее связывающее редакцию и позволяющее ей, если бы она того захотела, от него отмежеваться. Я не имею возражений против такой формы его выступления.

3) В зависимости от того, что напишет Вишняк, и, м.<ожет> б.<ыть>, даже и независимо от этого мы должны будем сопроводить эти два документа редакционным комментарием. Кое-что из того, что П.<авел> Н.<иколаевич> <Милюков> говорит об утверждениях Вишняка, – правильно, и М. В. подал повод к этой критике категоричностью и краткостью своих утверждений. Но с основной установкой П.<авла> Н.<иколаевича>, если я ее правильно понял, я лично не согласен, и мне кажется, что она не совпадает с нашей «генеральной линией», а скорее ближе к линии А. Ф. Из письма Якова Борисовича <Полонского> видно, что некоторые круги в Париже принимают эту статью как политическое завещание П.<авла> Н.<иколаевича> и хотят сообразовать с нею свое политическое поведение[428]. Это тем менее делает для нас возможным ограничиваться «фигурой умолчания».

Уверен, что П.<авел> Н.<иколаевич> сам не имел бы ничего против полемики вокруг его статьи. Уверен даже в обратном. Он, очевидно, предназначал эту статью для нас же. Если бы он мог нам ее тогда прислать, мы, конечно бы, ее поместили и, конечно, открыли бы по ее поводу дискуссию. Факт его смерти и вытекающая из этого невозможность для него самого отстаивать свою точку зрения в дискуссии налагают на нас обязательства большей сдержанности, но едва ли диктуют нам полное уклонение от дискуссии.

По этим вопросам мне хотелось бы возможно скорее знать мнение Ваше и Михаила Осиповича. Вишняк просит ответить ему теперь же. Да и для нас самих надо знать возможно скорее, поместим ли мы или нет 1) статью П.<авла> Н.<иколаевича>, 2) письмо Вишняка, 3) редакционную заметку по поводу того и другого, т.<ак> к.<ак> это отразится на наших планах насчет состава 10^ой книжки журнала.

Вы помните, что на собрании сотрудников мечтали о «скандале». Вот и накликали – если не «скандал», то «сенсацию». О том, что это придаст интерес книжке – говорить не приходится.

Шлю Вам и Татьяне Марковне сердечный привет от себя и Татьяны Николаевны.

Дорогой Михаил Михайлович.

Мих. Ос. и я прочли вырезку из «Русского патриота» и единодушно пришли к тому мнению, что эти выдержки из статьи Павла Николаевича <Милюкова> с ответом Марка Вениаминовича печатать не следует. Не знаю, как смотрите на дело Вы? Наши доводы следующие.

1) Это перепечатка. Мы до сих пор никогда ничего не перепечатывали.

2) Можно с уверенностью сказать, что до июня, когда выйдет 10-ая книга, «Русский патриот» будет получен здесь и выдержки из письма П.<авла> Н.<иколаевича> напечатает «Н. Р. Слово» или «Р.<усский> голос»[429].

3) «Р.<усский> патриот» напечатал статью П.<авла> Н<иколаеви>ча в извлечениях. Здесь уже давно были сведения об этой статье. Писали из Франции, что она заключает в себе чрезвычайно резкие выпады личного характера против Марка Вениаминовича. За достоверность этого не ручаюсь, но если это так, то мы, в случае получения полного текста, были бы в очень трудном положении. Из уважения к памяти Павла Николаевича мы не могли бы цензурировать его статью (как мы с Алекс.<еем> Александровичем <Гольденвейзером> решили не выпускать косвенной защиты сталинских «чисток» из большой книги Милюкова, для которой мы ищем издателя, – как это нам обоим ни неприятно и ни тяжело). Из уважения же к Марку Вениаминовичу мы не могли бы поместить личные резкости по его адресу. Печатать же письмо в довольно бессвязных выдержках всего менее удобно.

4) Ничего нового в аргументации Павла Николаевича нет. Он и в 1939 году оправдывал договор Сталина с Риббентропом, но только в частных разговорах, – в «Посл.<едних> новостях» об этом не сказал ни слова. Я не уверен и в том, что он хотел бы увидеть в печати эту статью, отдельные пассажи которой, быть может, и написаны были сгоряча. Во всяком случае, он имел возможность прислать ее сюда нам для напечатания, хотя бы под псевдонимом (мы два раза горячо просили его сотрудничать) – и он нам этой статьи не отправил.

5) По-моему, совершенно неудобно вступать в полемику со скончавшимся человеком. Это можно сделать по истечении годов, в форме статьи общего характера или воспоминаний. Но напечатать ответ Марка Вениаминовича рядом со статьей Павла Николаевича, который больше ничего сказать не может, думаю, никак невозможно.

Повторяю, Мих. Ос. всецело с этим согласен. Как видите, наши доводы совершенно не связаны с существом мыслей Милюкова. Кое с чем в них я совершенно согласен, кое с чем совершенно не согласен.

Случайно вчера на обеде в честь Блюмеля[430] говорил об этом со Шварцем. По-видимому, он такого же мнения, что и мы с Мих. Ос. Они в «Соц.<иалистическом> вестнике» тоже не склонны печатать выдержки из «Русского патриота».

Кстати, Шварц сообщил, что предпочитает статью о семейном праве СССР, а не об естественных богатствах. Согласны ли Вы на это?

Т. М. и я шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Наши с Вами письма разошлись.

Вижу, что Ваша первая реакция на предложение Вишняка была противоположна моей. Из Ваших доводов не все мне кажутся одинаково убедительными.

1) То, что это была бы перепечатка, меня не смущает. Случай этот исключительный, и формальный критерий, я думаю, к нему неприменим.

2) То, что выдержки могут появиться раньше выхода книжки в других изданиях, тоже, по-моему, не очень существенно.

3) Я не имел в виду ждать получения полного текста статьи Милюкова. Не могу представить себе также, какого рода личные выпады против М. В. могли бы в нем быть. Думаю, что так характеризовали то, что теперь уже появилось в печати. Думаю также, что у «Патриота» не было бы оснований смягчать отзывы П. Н. <Милюкова> о Вишняке. Если они выпустили, то, наверное, что-нибудь другое (думаю, скорее те места, где П.<авел> Н.<иколаевич> говорил о своем «антибольшевизме»). Наконец, в том виде, как статья появилась в «Патриоте», она не производит впечатление бессвязных выдержек.

4) Этот Ваш довод меня поколебал. Я имею в виду соображение, что П.<авел> Н.<иколаевич> не прислал нам этой статьи, хотя имел к тому возможность. Охотно допускаю, что он не хотел бы видеть ее напечатанной.

5) Согласен и с тем, что в полемике с умершим человеком есть некоторая неловкость.

Но за всем тем есть и другая сторона дела. Во-первых, как мотивировать ответ Вишняку? Он пишет, что делает свое предложение «с большим внутренним насилием над собой», но считает, что мы не можем лишить его «возможности защитить свою позицию, к<ото>рая в 42 году была в значительной мере и позицией Нов. Журн.» («по крайней мере никакого отмежевания редакции от моей статьи тогда не последовало»). Мы можем решить не [печатать] перепечатывать статьи П.<авла> Н.<иколаевича>, но нам надо обосновать наш отказ в помещении «открытого письма» М. В. Боюсь, что мы рискуем окончательно с ним поссориться.

Существеннее, впрочем, другое. О статье П.<авла> Н.<иколаевича> будут идти разговоры, и Вы сами считаете вероятным, что она будет воспроизведена в здешней прессе. Как-никак в ней идет речь о статье, напечатанной в Нов. Журн. Более того, она затрагивает очень существенные вопросы, в значительной мере составляющие центр и наших споров. Наконец, в Париже она, по-видимому, принята как платформа одной из русских политических группировок[431]. Меня продолжает смущать вопрос, можем ли мы просто пройти мимо статьи П.<авла> Н.<иколаевича> в молчании и не станем ли в связи с этим предметом кривотолков.

Все это мысли вслух, и я далеко не уверен в своей правоте. Я уже написал М. О., что готов подчиниться решению вас двоих, но прошу Вас и М. О. еще раз обсудить вопрос и затем уже сообщить мне Ваше окончательное решение. И в случае подтверждения Вашего с М. О. первоначального мнения – совета насчет той формы, в которую следует облечь отказ М. В-чу.

Всего лучшего. Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Я согласен на то, чтобы Шварц писал о семейном праве.

Дорогой Михаил Михайлович.

Наши письма о статье Милюкова были написаны в один день и скрестились. Я думаю, что этот вопрос можно и нужно обсудить устно, когда Вы приедете. Спешки никакой нет. Пока сдан только Чехов, и, хотя сдан давно, от типографии еще ничего нет.

Мих. Ос. нездоров: грипп. Он просил меня снестись с Вами о статье Далина. Я и сам не имею о ней твердого мнения: мне кажется, что если бы он разрешил нам сделать хоть небольшие сокращения и смягчения, то эта статья была бы и интереснее, и «безвреднее» всего другого, что он мог бы дать из своей книги. Сужу по его последним выступлениям. Пожалуйста, решите этот вопрос Вы. Добавлю, что едва ли он и даст нам что-либо другое: у него чувствуется некоторая обида против «Нового журнала».

Читали ли Вы сегодняшнюю рецензию Камышникова о литерат.<урном> отделе 9-ой книги?[432] Меня он очень похвалил, но я был совершенно поражен, узнав, что Билльрот у меня изображен в непривлекательном свете, как типичный нехороший немец!!![433] Сегодня мне позвонил об этом Гольденвейзер, – он очень рассвирепел на Камышникова.

Т. М. уже ходит по комнатам без палки, но на улицу пока не выходит. Мы могли бы отказаться от сиделки: это очень дорогое удовольствие. А как Татьяна Николаевна?

Шлем Вам и ей самый сердечный привет.

Сегодня получил я письмо от Марка Веньяминовича. Он как раз просил меня достать ему (через Полонского) полный текст милюковского письма!

Написали ли Вы Полонскому?

Дорогой Михаил Михайлович.

Сердечно Вас благодарю за слова о билльротовских главах в «Истоках», – они доставили мне большую радость.

Ввиду нашей скорой встречи не стоит писать о делах. Как я Вам писал, Мих. Ос. был нездоров (гриппозный бронхит) и еще находится в больнице (для впрыскиваний), но сегодня он уже чувствовал себя почти совсем хорошо и, вероятно, послезавтра уже будет дома. Марья Самойловна и он будут Вас ждать в Харгрэв в воскресенье в 10 часов вечера. Я тоже буду, но, быть может, с маленьким опозданием: получил приглашение на вечер памяти Ром.<ена> Роллана[434]. В программе меня соблазняет «Крейцерова соната» <Л. ван Бетховена> в исполнении Губермана[435] и Бруно Вальтера[436]. Но она идет в начале программы, и если я и пойду туда, то в одиннадцатом часу поспею к Цетлиным.

Мы с Т. М. шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой М. О.

Посылаю Вам статью Александровой, к<ото>рую она мне прислала[437]. Я ее прочел и одобрил. Предлагаю несколько стилистических изменений

Стр.<аница> 1. Не раскрыта ли анонимность «театра» в заглавии и первой фразою? «Русский театр во время войны» (или что-нибудь в этом роде) и «нет такой области искусства в России».

Стр.<аница> 2. Слово «подглядеть» производит здесь довольно странное впечатление. Зритель, смотрящий (хотя бы и с галерки) на <играющих?> для него актеров, едва ли «подглядывает». И вообще можно ли подглядывать кого-нибудь?

Стр.<аница> 5. Не знаю, склоняется ли фамилия «Вирта».

Кое-где я также изменил пунктуацию.

Всего лучшего.

Дорогой Михаил Осипович,

В дополнении (так. – С. П.) к нашему довольно беглому разговору хочу написать Вам о своих соображениях по поводу десятой книги. С М. А. мне тоже не удалось как следует поговорить, и потому письмо это обращено к Вам обоим.

Меня беспокоит положение со статьями, так как пока фактически у нас имеются только две статьи – Тимашева и Александровой. Выяснилось также, что для этой книги Шварц отпадает. Надо торопить Федотова, Николаевского, Чернова и Зензинова и надо снестись с Далиным насчет его статьи.

Как я Вам уже говорил, профессор Рашевский[438] согласился написать небольшой некролог В.<ладимира> И.<вановича> Вернадского[439]. Было бы очень хорошо, если бы Вы написали об Алексее Толстом[440]. Для следующей книги можно попросить Глеба Струве дать статью об эволюции его (Толстого) творчества.

Всего этого, я думаю, будет недостаточно. Я постараюсь написать о внешнеполитических вопросах (Ялта и после Ялты)[441], но теперь с остротой встал наш внутреннеполитический вопрос. Не высказаться по его поводу нам было бы трудно. Как я уже говорил Вам, мне кажется, надо просить Керенского написать статью на эту тему. Почему-то мне кажется, что он не откажется. Затем надо принять окончательное решение насчет Вишняка. Я получил от него большое письмо, в котором он энергично настаивает на своем и личном и политическом праве защищать «свою правду». Он повторяет свое предложение прислать письмо в редакцию, причем согласен на редакторское примечание вроде следующего: «Не желая лишать своего сотрудника права ответа на возражения, которые вызвала его статья в № 2 Нового журнала, редакция печатает нижеследующее письмо М. В. Вместе с тем она считает нужным подчеркнуть, что отнюдь не во всем согласна с содержанием ответа М. В.». В качестве «отступления на вторые позиции» М. В. «готов попробовать написать статью под заглавием „Великий соблазн“ (родиной), не называя имен, а полемизируя против алгебраических величин, в которых осведомленные, конечно, без труда признают и Милюкова, и Керенского, и Соловейчика, и других». Все это М. В. написал после получения письма от М. А., но еще до того, как узнал о парижском событии[442]. Воображаю, до какого градуса он сейчас накалился. О своих сомнениях в пользу М. В. я уже писал. Не скрою, что после «Парижа» они во мне усилились. Во всяком случае, нам надо дать Вишняку наш окончательный ответ. К сожалению, я до 1‑го апреля в Нью-Йорке не буду. Если считаете, что можно ждать до тех пор, то отложим вопрос до личного обсуждения.

Возвращаясь к статьям, у нас есть еще возможность получить вторую статью от Зака и поместить в сокращенном и переделанном виде статью Ясного[443] (или часть его статьи). Она очень интересна по материалу, но непомерно длинна и плохо написана. Если он согласится, нельзя ли поручить кому-нибудь ее переделку, например, В.<ладимиру> М.<ихайловичу> Зензинову?

Напоминаю Вам также, что Федотов-Уайт согласился написать рецензию о Далине и что я предлагаю попросить его рецензировать и Зензинова[444]. Если вы оба согласны, сообщите, и я ему напишу. Ему надо будет тогда послать книгу.

Всего лучшего.

Дорогой Михаил Михайлович.

Мих. Ос. уже поправился и вернулся в Харгрэв, но он еще слаб и просил меня ответить на Ваше письмо.

Ваши поправки к статье Александровой, с которыми мы вполне согласны, внесены. Рукопись отправлена в типографию.

Мы, к большой нашей радости, получили письмо и три рассказа от Бунина. Первый, «Чистый понедельник», очень хорош. Длина: страниц 12–14. Одно неудобство: на мгновенье в рассказе появляется пьяный Качалов[445]. Ничего оскорбительного нет, но не совсем приятно. Не заменить ли буквами?[446] Надеюсь, Вы не рассердитесь, что мы послали «Чистый понедельник» прямо в типографию[447], – она как раз требовала материала, а «Истоки» были еще не совсем доделаны. Разумеется, набор будет Вам послан тотчас. Второй и третий рассказы «легкомысленны». Однако для десятой книги они нам и не нужны. Они очень невелики. Пошлем их Вам заказным: было бы очень неприятно, если бы они затерялись. Все – в жанре «Темных аллей», всё о том же[448].

Дело с Марком Вениаминовичем. Против письма в редакцию мы с М. О. не возражаем. Но с согласия, вероятно, М. Вен-ча Коварский отдал номер «Р.<усского> патриота» Вейнбауму[449], который поместит на днях статью Милюкова (в этих странных выдержках). Вейнбаум предложил М. В-чу ответить в «Н. Р. Слове». Одновременно я послал Вишняку эр-мэйл, что Вы предлагаете поместить его ответ в форме письма в редакцию и что М. О. и я с Вами согласны, так что от него самого зависит, где ответить: у нас или у Вейнбаума. Каюсь, мне особенно не хотелось печатать выдержки из статьи Павла Николаевича <Милюкова>. Полемике с ним Вишняка нам тоже радоваться не приходится, но Вы правы: в помещении письма в редакцию мы ему никак [морально] отказывать не вправе. В душе я надеюсь, что он предпочтет «Новое русское слово», так как десятая книга выйдет ведь не скоро.

Конечно, нам надо будет высказаться о маклаковской бомбе. Из письма Керенского я вынес впечатление, что он согласится дать нам статью об этом. Это не исключает редакционной статьи и даже делает ее желательной: Вашу или М. Ос-ча. Мы чрезвычайно рады тому, что Вы напишете о Ялте. «Великий соблазн» меня лично не соблазняет; кажется, Цетлина тоже не слишком. Но ведь и места для этого у нас уже нет. Правда, Шварц отпал, но появился Бунин и статьи о парижском событии. По той же причине, думаю, мы еще ничего не имеем возможности решить о статье Ясного.

Зензинову очень хотелось бы, чтобы об его книге написал Набоков, который от нее в восторге (как и я). Не спросите ли Вы Владимира Владимировича? Он любит Зензинова и, быть может, согласится доставить ему большую радость. Если же он откажется, то мы ничего не имеем против обращения к Федотову-Уайту, при условии, что и ему книга нравится.

Мы послали Маклакову телеграмму: «Во вье-з-ами бульверсе пар артикль Кобецки пюблие журналь рюсс Нью-Йорк. Прион экрир. Амитие[450]. Коновалов». Керенский чрезвычайно удручен действием 14 февраля (на самом деле: 12 февраля. – С. П.), но написал, что он также решительно против коллективной резолюции на основе статьи, да еще написанной с чужих слов. Посланы письма также Маклакову, Тер-Погосяну[451], Альперину[452] и, по его адресу, Мельгунову.

Вот всё. Как здоровье Татьяны Николаевны? Шлем Вам и ей самый сердечный привет.

Типография работает, материала у нее достаточно. Посылаю Вам корректуры Чехова (исправленную им), Христианович. Корректуры Аронсона и <Р. Г.> Винавер посланы авторам, с просьбой по выправлении послать их Вам.

Дорогой Марк Александрович,

Получил Ваше письмо – спасибо! Очень рад, что пришли рассказы от Бунина. Это для нас настоящий праздник. Конечно, не нужно было посылать мне рукопись, – прочту в наборе. Тогда же сообщу и свое мнение относительно Качалова. Надо знать, как это звучит в контексте. – Не знаю, стоит ли присылать мне сюда рукопись других рассказов. Я буду в Нью-Йорке вероятно около 1^го апреля (если Лит.<ературный> фонд не откажется от мысли об устройстве моей лекции) и затем опять в конце апреля. В один из этих приездов я и могу прочесть рассказы.

Радуюсь обороту, который приняло дело с Вишняком (т.<о> е.<сть> радуюсь с точки зрения избежать конфликта с ним, а не по существу: по существу, радоваться, конечно, нечему). Не знаю, предпочтет ли он Нов. Русск. Слово. Он мне писал, что не видит возможности отвечать где бы то ни было, кроме Н. Ж. Конечно, теперь факт напечатания статьи П.<авла> Н.<иколаевича> <Милюкова> в Н. Р. Сл. может изменить его точку зрения. Но нам нужно быть готовыми и к тому, что он предпочтет напечатать свой ответ у нас[453]. И вот здесь я не знаю, что при изменившихся обстоятельствах лучше: поместить ли письмо М. В-ча в редакцию, которое неизбежно будет носить характер личного ответа на критику П.<авла> Н.<иколаевича>, или же попросить его написать статью на общую тему, только без «алгебраических величин» и с упоминанием статьи П.<авла> Н.<иколаевича> Последнее мне теперь кажется предпочтительным, т.<ак> к.<ак> подняло бы обсуждение вопроса на принципиальную высоту и тем самым устранило бы одиум полемики с умершим человеком. Вышло так, что помимо нашей воли поставлен ребром вопрос об отношении эмиграции к советской власти, т.<о> е.<сть> о пределах эмигрантского оборончества. В этом смысле парижская «бомба» и статья П.<авла> Н.<иколаевича> – части одной и той же темы. Не лучше ли дать М. В-чу высказаться по существу темы и попутно сказать, что он хочет, по поводу статьи Милюкова, чем ставить ударение на его личной полемике с Милюковым, что неизбежно – уже по самой форме высказывания – в случае письма в редакцию? Кроме того, и по существу дела, ввиду волнения в эмигрантских кругах в связи со всем этим вопросом – волнения, которое, боюсь, к июню не уляжется, дать две статьи по боевому вопросу (Керенского и Вишняка) для журнала было бы естественно. Было бы также очень хорошо, если бы М. О. написал редакционную заметку. Если я напишу о Ялте, то на другую тему меня уже не хватит. Если мы все это напечатаем, никто нас не сможет упрекнуть в недостаточной актуальности номера. Место, я думаю, для всего этого можно найти.

Ввиду получения рассказа Бунина можно отложить что-нибудь из дамской беллетристики. Можно отложить одно из трех «воспоминаний». Можно легко обойтись без Ясного. Например, я не совсем уверен, что мы получим статью Николаевского, – так он уклончиво себя ведет в последнее время.

Понимаю желание Зензинова получить для журнала рецензию Набокова на его книгу, но почему-то думаю, что В.<ладимир> В.<ладимирович> откажется (признаться, немного боюсь и политической тенденции этой рецензии). Поговорю с В.<ладимиром> В.<ладимировичем>. Если он откажется, напишу Федотову-Уайту, к<ото>рый несомненно даст положительный отзыв о книге.

«Истоки» рад буду прочесть в гранках. Вот, кажется, всё. Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Кланяйтесь Цетлиным.

<P.> P. S[454]. Получил письмо от Шика[455] от 12 марта, что он уже получил мое письмо для Полонского и перешлет его «при первой возможности».

Дорогой Михаил Осипович,

Получил имя Вашей переводчицы – спасибо. Вставим в корректуре.

Получил также письмо и корректуру от М. А. Очень обрадовался известию о получении рассказов Бунина. Радуюсь также перспективе благополучного разрешения «дела Вишняка». По существу этого вопроса уже написал М. А. – равно как и по вопросу о нашем отклике на парижское «событие».

Пользуюсь этим случаем, чтобы послать Вам прочтенные и исправленные мною корректуры[456]. Может быть, мне следовало послать их прямо в типографию? М. А. не дал мне никаких указаний, а я забыл, какой у нас был порядок. Вижу, что это постраничная корректура. Значит ли это, что больше корректур этих вещей не будет? Между тем в них еще порядочно ошибок, а Христианович сделала вставку на стр.<анице> 14^ой. Под ее рассказом нет подписи[457]. У Чехова меня смущают две вещи.

1) На стр.<анице> 2-й сэр Эг’ючик. По-английски эта фамилия пишется Aguecheek и произносится Эгчик[458].

2) На стр.<анице> 18 мне очень не нравится «Шанзелизэ». Не лучше ли Champs Élysées? Но я не решился исправить[459].

Я написал М. А., что Набоков отказался написать рецензию на книгу Зензинова – говорит, что это не по его части. Отказался он очень решительно, так что я настаивать не мог. Ввиду этого написал Федотову-Уайту, к<ото>рый, я уверен, согласится. В его положительной оценке книги В.<ладимира> М.<ихайловича> не сомневаюсь. Он слышал доклад В.<ладимира> М.<ихайловича> на ту же тему и был очень впечатлен. Ему надо послать книгу. Вот его адрес:

Mr. D. N. Fedotoff White

Indian Rocks Inn,

Indian Rocks, Florida

Дорогой Михаил Осипович,

Я не ответил Вам сразу, потому что, прочтя рассказы Бунина, хотел дать своему первому впечатлению отстояться и потом перечесть их, чтобы проверить себя. Теперь могу написать Вам и М. А., что я о них думаю.

Мне кажется, что мы не можем печатать «Второй кофейник»[460].

1) Я не пурист и понимаю, что мы издаем журнал «не для Смольного института». Но всякая «рискованность» допустима только тогда, когда она художественно оправданна. Беру на себя смелость утверждать, что в этом рассказе она художественно не оправданна. На мой слух и глаз, в нем ничего, кроме этой «рискованности» в чистом непретворенном виде, – нет. Ни образов, ни атмосферы – ни даже выдающихся стилистических достоинств («простонародно развитая телом» – по-моему, просто нехорошо). Еще раз набираюсь смелости, чтобы сказать, что, на мой взгляд, рассказ этот Бунину не удался. В нем есть попытка «сказа» (жанр вообще не бунинский), но и она неудачная. Кроме слишком уж очевидных и, простите, почти вульгарных в своей избитости «мине», «испужалась» и «пинжак», ничего характерного, красочного в разговоре этой Катьки нет.

2) Очень неприятно, что к этой «рискованности» – опять же, без всякой художественной необходимости – припутаны «настоящие» люди: Шаляпин[461], Коровин[462], Голоушев[463], Малявин[464]. Было бы из‑за чего, а то действительно получается «в чужом пиру похмелье».

«Мадрид», по-моему, много лучше. В нем есть и атмосфера, и замечательные (по-настоящему бунинские) подробности, и эту самую Полю видишь действительно «как живую». Оттого, я думаю, и «рискованность» рассказа так не бьет в глаза, как во «Втором кофейнике». Его, я думаю, мы могли бы напечатать. Неприемлема для меня в нем только одна подробность – думаю, опять же в силу своей полной ненужности: эпизод с «тумбочкой». Но эти четыре строчки легко можно опустить, никакой последовательности не нарушится[465].

Я понимаю, что предлагаю двойное нарушение воли автора, который настаивает 1) чтобы эти два рассказа были помещены вместе, 2) чтобы мы не выкидывали ни одного слова. Если Вы и М. А. думаете, что мы должны эту волю свято исполнить – тогда я стоял бы за то, чтобы этих двух рассказов совсем не печатать. Если Вы и М. А. согласитесь с моим предложением, то мне все равно, напечатать ли «Мадрид» в этой же книжке за «Чистым понедельником» или отдельно в 11-ой книжке. Ведь нет необходимости помещать бунинский рассказ непременно на первом месте. Неужели это «литературное местничество» имеет серьезное значение?

К сожалению, еще до получения Вашего письма я отправил прямо в типографию корректуры Тимашева и Аронсона. Там у меня никаких сомнений не было. Рад, что будет еще вторая корректура, к<ото>рую я хотел бы всю прочесть.

Я уже написал Федотову-Уайту, что мы просим его прорецензировать и книгу Владимира Михайловича <Зензинова>.

Книжку Коновалова, пожалуйста, пришлите мне или задержите для меня; до следующей нашей встречи. Я читаю доклад в пользу Лит.<ературного> фонда в следующее воскресенье. Приеду, вероятно, в субботу вечером. Надеюсь, что нам удастся собраться и поговорить о журнальных делах.

Сердечный привет Вам и Марье Самойловне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Вчера типография доставила мне, наконец, весь набор «Истоков». Оказалось, что в отрывке всего 81 страница, а не сто. У меня в рукописи наклейка на наклейке, и я никогда не могу точно рассчитать, сколько страниц выйдет. Но вышло к лучшему: освобождается немного места. А было очень тесно.

Я вчера же передал корректуру «Истоков» Михаилу Осиповичу, который Вам их прочтет. Большая просьба к Вам: прочесть с карандашом в руке. Мне всегда чрезвычайно важны Ваши указания, всякие: и художественные, и стилистические, а в этом отрывке и политические (Ваше впечатление от изображения народовольцев). Знаю, что и к стилю, к всегда возможным его погрешностям, у Вас очень чуткое ухо. Разумеется, напишите мне всё без малейших стеснений. Корректуру, пожалуйста, верните мне.

К сожалению, типография решила сразу давать нам верстку вместо гранок. Я им позвонил и сказал, что так нельзя, что это опять нечто новое. Они отвечают, что у них нет людей, что времени с гранками уходит вдвое больше и т. д. Между тем вот и в моем отрывке они пропустили в середине фразы две строки, по их ошибке. Я, конечно, должен эти две строчки восстановить, и, очевидно, надо много переверстывать. В других местах мне приходилось, когда они пропускали абзац или, наоборот, делали лишний, подгонять новые слова для избежания переверстки! То же будет, конечно, с большинством других авторов. Не знаю, как быть.

От Вишняка и Соловейчика ответа на нашу просьбу об участии в «симпозиуме» еще нет[469]. Извольская отказалась: как военнослужащая, не имеет права. Денике согласился. Коновалова завтра увижу. Мих. Ос. согласился привлечь Вакара, и мы оба очень просим Вас позвонить ему и предложить участие в симпозиуме. Мы всем говорим, что предельный размер: три страницы. Теперь место, по-видимому, есть. Кого еще привлечь? Желательны в особенности те, кто ничего не дали другого для этого номера. Все вышеназванные этому условию удовлетворяют.

Федотов, Николаевский, Зензинов и Чернов еще не сдали статей. Мы [энергично] сделали «энергичное представление». Обещают сдать на днях. Но типография больше не имеет материала: мы вчера послали ей последнее, что у нас было. Как Ваша статья? Мих. Ос. еще работать не может.

Узнал, что Лунцы познакомили Вас с «историей», которая Вас, конечно, весьма мало интересует. Но так как они Вас с ней познакомили, то считаю полезным кое-что сказать. Я не имел ни малейшего понятия о том, что А.<нна> Арк.<адьевна> <Лунц> меня ждет. Не сомневаюсь, что Вы мне поверите. Если бы знал или предполагал, то, разумеется, написал бы Анне Аркадьевне, что вышло недоразумение. Это было не только совершенно обязательно, но и очень просто. Мы с Т. М. даже не подозревали, что они обижены. Когда это [выяснилось], т.<о> е.<сть> то, что они обижены, выяснилось в неприятном телеф.<онном> разговоре, Т. М. написала Гр.<игорию> М<аксимови>чу <Лунцу> самое дружественное письмо с просьбой объяснить толком, в чем дело. Пришло [неприличное] письмо от А.<нны> Аркадьевны, которое и было единственной причиной нашей ссоры. Если бы она или Гр.<игорий> Макс.<имович> просто ответили, что она меня ждала, я не только выразил бы ей сожаление по поводу этого досадного недоразумения, но, конечно, поехал бы к ней тотчас и постарался ее успокоить: вины моей в недоразумении не было, но я прекрасно понимаю, что если она меня ждала и даже оделась для поездки к Вильденштейнам[470], то это крайне неприятно. После ее письма я ничего сделать не мог и не хотел. Вы этого письма не читали и, следовательно, не могли иметь суждения об «истории». Извините, что пишу об этом: никогда не стал бы Вас знакомить с частным и совершенно неинтересным для Вас делом, если бы А.<нна> А.<ркадьевна> не сообщила моей жене, что они его с Вами обсуждали. – Я очень дорожил 27-летней дружбой с Гр.<игорием> Макс.<имовичем> и ценил ее, но он мог бы мне поверить и убедить свою жену воздержаться от писем, подобных упомянутому выше. Разумеется, сообщаю Вам все это лишь «в порядке информации», без какой-либо цели.

Как здоровье Татьяны Николаевны? Т. М. все волочит ногу, и это и ее, и меня очень угнетает: прошло четыре месяца! Я и сам чувствую себя плохо, хожу к доктору.

Шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня утром Вам написал, а затем вспомнил, что я забыл внести две поправки в отрывок «Истоков». В первой главе в общеизвестной некрасовской цитате, стр.<аница> 2, надо, конечно, сказать «Назови», а не «Укажи», и «стонал», а не «страдал»[471]. На странице же 68 в заключительной строке седьмой главы типография пропустила слова «в раю» перед словами «в аду»[472]. Я сейчас же позвонил Марье Самойловне, она обещала сказать об этом Михаилу Осиповичу, но на случай, если бы они забыли, пожалуйста, внесите эти две правки Вы. Правда, Вы пришлете мне верстку, однако я боюсь опять забыть.

Сердечный привет.

Все в большом восторге от Вашего доклада об эмиграции. Ни от кого не-восторженного отзыва не слышал[473].

Дорогой Марк Александрович,

Возвращаю Вам корректуру, которую я прочел внимательно и с большим удовольствием. Нашел еще несколько опечаток и исправил их. К сожалению, между страницами 80 и 89 есть явный пропуск. Вероятно, мне не дослали одной страницы и перенумеровали эти страницы неправильно.

Стилистических замечаний у меня на этот раз никаких нет. Разве что одно. Я не совсем уверен в том, что правильно сказать: «на душной кухне замученный повар и т. д.» (стр.<аница> 73). «На кухне», но когда перед кухней стоит прилагательное, то не лучше ли «в душной кухне»?[474]

По существу мне отрывок очень понравился. Я считаю, что народовольцы Вам очень удались. Думаю, что они именно такие и были. Возможно, что кто-нибудь из наших ревнителей революционной старины и найдет, что они недостаточно «романтичны». Но мне кажется, что Вам удалось показать их личную значительность (в смысле героизма, самоотверженности, мужества) и вместе с тем снять их с ходуль. Это не иконы, а живые лица. По-моему, ничего менять не надо.

Вакару я позвоню насчет симпозиума. Уверен, что Вишняк и Соловейчик согласятся. А как А. Ф.? Если и он, и Коновалов что-нибудь напишут, то вместе с Денике всего будет уже пять авторов, не считая редакционной заметки (М. О.?). Как будто бы больше и не надо?

За свою статью я принимаюсь на днях. Постараюсь ее не задержать.

Огорчен сообщением, что М. О. работать еще не может, т.<о> е.<сть> все еще не очень хорошо себя чувствует. Но есть ли все-таки улучшение?

Насчет «истории» Лунцы мне действительно говорили, но без особых подробностей. Заговорил он со мной об этом потому, что, по-видимому, Анна Аркадьевна <Лунц> очень «историю» переживала и переживает. Письма ее я не видел, но она говорила, что не понимает, почему Вы могли на нее обидеться. Раз Вы уже мне об этом написали, то позволю сказать сам, что я очень огорчен, что между Вами и Лунцами вышла эта размолвка – явно из‑за недоразумения и по пустяшному, в сущности, поводу. Неужели нельзя ее ликвидировать? То есть обоюдно признать инцидент исчерпанным? Мне очень жаль А.<нну> А.<ркадьевну>, которая вообще человек нервный и, по-видимому, действительно все это переживает слишком трагически. При таких обстоятельствах, когда в основе истории лежит явное недоразумение, казалось бы, можно было бы найти какой-то выход из положения, в той или иной мере тягостного для обеих сторон, а для меня, поверьте, очень огорчительного.

Если бы я здесь мог быть чем-либо полезен, то я был бы очень счастлив. Простите мне это «вмешательство» – оно продиктовано моими искренними дружескими чувствами и к Вам, и к Лунцам, а некоторое основание для «вмешательства» мне дано тем, что мы с Вами по этому «делу» уже переписывались. Если бы я жил в Нью-Йорке, то я рискнул бы пригласить Вас и Г.<ригория> М.<аксимовича> <Лунца> со мной позавтракать, надеясь, что ни Вы, ни Г.<ригорий> М.<аксимович> от этого бы не отказались!

Ну вот – «сказал и облегчил душу».

Какие Ваши и Т. М. планы на лето? Собираетесь ли Вы куда-нибудь ехать, и если собираетесь, то когда и куда?

Т. Н. и я шлем Вам и Т. М. сердечный привет и лучшие пожелания.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю вам полученные мною от М. О. заметки Извольской (о французских католиках[475] и рецензия на Калашникова[476]). И то и другое вполне приемлемо. Если есть место, то статейку, несмотря на ее малые размеры, я все же предпочел бы набрать не петитом, а обычным для публицистики шрифтом.

Всего лучшего.

P. S. Я отложил корректуру «Истоков» прежде, чем получил Ваше письмо. Цитату из Некрасова кто-то уже исправил. Не забудьте вставить «рай» на 68 стр.<анице>!

Дорогой М. А.,

Сегодня утром прилетел Арсений[477] и привез письмо от Полонского. В конверте на мое имя оказались письма для Вас, к<ото>рые я посылаю (письмо на 5-ти страницах, с обеих сторон; отдельный листок, на котором Арсений что-то записал со слов Любовь Александровны, и ее приписка; тезисы Р.<еспубликанско>-д.<емократической> группы[478], фотография).

Если в письме есть что-нибудь политическое, не откажите сообщить. В небольшом письме ко мне по делам журнала Полонский ссылается на свое письмо к Вам насчет Вейдле[479]. Напишите и об этом.

Арсений с извинениями просто передаст Вам, что он не довез несколько номеров русских газет. Оставил пакет в вагоне поезда в Англии! Он сделал заявление и дал адрес, но маловероятно, чтобы пакет дошел!

Тороплюсь и потому кончаю.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сердечно Вас благодарю за отзыв о моих «Истоках», он очень меня обрадовал. Относительно «кухни» Вы правы, я исправил. Я в этом отрывке, точнее в приеме, который ему будет оказан нашими друзьями, никак не уверен.

«Новое русское слово» празднует свой 35-летний юбилей. М. Ос. и я одновременно подумали, что мы должны поздравить газету, которая со всеми ее особенностями к нам всегда относилась благожелательно. Вероятно, и Вы того же мнения? Проще всего было бы послать телеграмму, но поздравительные телеграммы теперь запрещены. Пришлось мне составить текст письма (и я его составил, плохо, но не могу ничего придумать). Прилагаю его. Если Вы с ним согласны, поставьте, пожалуйста, свою подпись над нашими (Вы – первый на обложке журнала) и пошлите прямо Вейнбауму[481]. Если Вы предпочитаете другой текст, просим Вас составить и написать его (ничего, что от руки) на прилагаемом [также] пустом листе и прислать нам с Вашей подписью, мы подпишемся тоже.

Статья Извольской будет набрана как публицистическая, – уже отправлена в типографию. Сегодня получил рецензию Федотова-Уайта. Мы с М. О. решили разбить ее на две рецензии, – почему же делать сводную? Влад.<имир> Михайлович <Зензинов> был бы сводной рецензией недоволен: ему отведено много меньше места, чем Далину (и вообще Фед.<отов>-Уайт написал о нем холодно, – это досадно). Разумеется, в тексте не пришлось при разделе ничего менять.

Я еще не читал статьи Георгия Петровича <Федотова>. М. О. говорит, что она очень интересна. Ему не понравились слова «льстецы Сталина» и «полуфашисты». Я тоже думаю, что вместо «льстецы» следовало бы поставить «поклонники» (почему же заподазривать правдивость их, – от Маклакова до Сталинского[482]?), а «полуфашисты» выпустить. Не сделаете ли это Вы?

Нам надо написать хоть 1–2 страницы о покойном президенте – от редакции[483]. Склонны ли Вы это сделать? И где их надо поместить: в начале книги или в начале публицистического отдела? М. О. говорил и о фотографии, но, по-моему, это не нужно. Мы ведь не поместили, например, фотографии Милюкова.

М. О. все еще в больнице, – новые переливания…

Теперь о Лунце. За несколько дней до получения Вашего письма я, по своей инициативе, сделал попытку постепенного примирения: написал ему письмо, в котором самым категорическим образом заверил его, что понятия не имел о том, что А.<нна> А.<ркадьевна> меня ждет, и предложил ему встретиться со мной и больше не говорить об этом деле. Это последнее предложение он в ответном письме обошел молчанием, а на мое заверение ответил, что я отлично знал (что А.<нна> А.<ркадьевна> меня ждет). После этого мне, конечно, ничего не оставалось, как сообщить ему о конце наших дружеских отношений. Я это и сделал (тоже до получения Вашего письма) – в самой вежливой форме. Очень сожалею, но ничего не поделаешь. Назначить свидание даме, не явиться и не предупредить ее – это поступок более чем грубый. Достаточно было того, что они меня считали на такой поступок способным; но они ответили, что не верят мне, когда я категорически их заверил (и это, разумеется, чистейшая правда), что понятия не имел о свидании.

Что же ответил Вакар? Вишняк, оказывается, хотел у нас поместить в форме письма в редакцию второй ответ на письмо Милюкова!!! Мы ему предложили пять страниц в симпозиуме (всем предлагаем ведь три). Надеемся, что это его удовлетворит. Я напомнил ему, что мы ему предлагали поместить свой ответ у нас ИЛИ в «Н. Р. Слове», – привел выдержки из моих двух писем ему об этом.

<Без подписи. Возможно, письмо не закончено.>

Дорогой М. А.,

М. О. пишет мне, что его смущают в статье <Г. П.> Федотова два пассажа: о «полуфашистских попутчиках» на 1^ой стр.<анице> и о «льстецах Сталина» на последней. Меня ни тот, ни другой пассаж особенно не смущают, но я не возражаю против их смягчения, для чего, вероятно, понадобится согласие автора[484].

М. О. думает, что мы должны откликнуться на смерть Рузвельта – в пределах одной-двух страниц, и спрашивает, кто из нас двоих будет это писать. Я был бы очень доволен, если бы Вы согласились это сделать. Напишите мне о Вашем решении.

Я говорил с Вакаром, и он просил времени для размышлений. Обещал дать ответ в понедельник, т.<о> е.<сть> послезавтра.

Я буду в Нью-Йорке 28–30^го. Предложил М. О. устроить наше редакционное совещание в воскресенье 29^го – либо днем часов в 5, либо вечером, скажем, после 9, как ему и Вам будет удобнее.

Всего лучшего.

Дорогой Михаил Михайлович.

Как Вы знаете, я давным-давно, с нашего общего решения, написал Далину, что мы очень просим его немного смягчить или выпустить при переводе немногочисленные пассажи в его статье. Я отметил их чертой на полях, – думаю, что, в общем, там было отмечено строк 15–20. Просил послать статью Вам. Написал я ему чрезвычайно предупредительно, со всякими похвалами, и мотивировал тем, что эти строки могли бы быть врагами тенденциозно истолкованы. Таким образом, он обидеться не мог – и действительно не обиделся, но решил, что ни смягчить, ни выпустить ничего не может. Я просил его послать перевод Вам. Так как Вы о получении перевода ничего не сообщали, то мы попросили М. Сам. сегодня ему позвонить. Далин – тоже очень дружески – сказал, что в свое время его обвиняли (не мы, конечно) в том, что он русский перевод смягчает по сравнению с оригиналом. Поэтому он решил в дальнейшем всегда сохранять тождественный текст. Сказал, что он не только не обижен, но просит нас не печатать его статью, понимает прекрасно и т. д. Марья Самойловна попросила его написать Вам об этом (как я раньше просил его поговорить с Вами на Вашем докладе, – но он на докладе не был). Он обещал это сделать. По совести, я рад, что его статьи не будет – и притом без всякой обиды. В несмягченном виде она действительно была бы нам неудобна. Не знаю, что именно Вы ему ответите, но я думаю, вывод напрашивается сам собой: если он до сих пор не начал перевода, то статья едва ли может появиться в 10-ой книге, хотя бы Вы и согласились ничего не смягчать и не выпускать. Это ведь в самом деле так, – на это можно и сослаться. Таким образом, у нас, по-видимому, освобождается место.

Зензинов клятвенно обещал сдать статью в эту пятницу. Николаевский должен сдать еще раньше. Ответ Соловейчика обещан на завтра (т.<о> е.<сть> его статейка в симпозиум), а ответ Вишняка – на пятницу. Денике обещал сдать в начале этой недели, но еще не сдал. Если Вакар не даст своих трех страниц, то симпозиум получится более чем жидкий: три человека, и ни одного с крупным именем. Коновалов и Керенский условием своего участия ставят предварительный приход письма Маклакова, – его все еще нет. К кому же еще обратиться? Если же Вакар откажется, то кого взять из приветствующих «визит»?[485] Ведь Вишняк и Денике скажут одно и то же.

М. О. поправляется и обещает дать и редакционную статью по этому вопросу, и некролог Ал.<ексея> Толстого. Но его состояние меняется изо дня в день. Вернется он из больницы, вероятно, в это воскресенье. Мы очень рады свиданию с Вами, 29-го: можем и днем, и вечером. Выберите час сами. Цетлины просят устроить встречу у них.

Сирина очень, очень нужно получить пораньше.

Если Вы не склонны написать о президенте, то 1–2 страницы, за фальшивой подписью «Ред.», могу написать и я. Разумеется, они будут совершенно неинтересны: общие места. Для настоящей статьи о Рузвельте нужно время – и другое время.

Я согласен с Вами и Мих. Ос., что мы не можем предоставить Полонскому – или кому бы то ни было – монополию сношений с авторами, – не понимаю, зачем она ему понадобилась. Недавно я ему написал с оказией, но сейчас у нас оказии нет. Может быть, Вы можете написать Полонскому при помощи Арсения Михайловича <Потапова (Карповича?)>, которого мы с женой еще раз от души благодарим.

Кстати, Полонский сообщил, что Мельгунов спросил у него наш адрес: хочет послать нам статью. Если для нас приемлем Бердяев, то на другом конце допустимой для «Н. Журнала» амплитуды приемлем и Мельгунов. Кроме них из живущих во Франции я вижу только Бунина, Зайцева, Церетели[486] и Адамовича.

Последний вопрос: как Вы думаете, мог ли бы Бахметевский фонд дать немного денег в пользу частного лица с большим именем? Я, в частности, имею в виду Бунина, который пишет, что ему нечем жить, что нужны не посылки, а деньги. Лит.<ературный> фонд уже дал ему 150 долларов. Мы с Марьей Самойловной найдем еще немного, включая и гонорар за «Чистый понедельник». Но те 150 долларов давно посланы и съедены. Я до сих пор от себя посылал ему только посылки (продовольственные).

Шлем самый сердечный привет Вам, Татьяне Николаевне и Арсению Федоровичу (должно быть: Михайловичу. – С. П.).

<В левом верхнем углу>: Послал только первый абзац этого письма

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо. Расспрошу Арсения о Полонских и напишу Вам дополнительно.

Вакар ответа пока не дал, хотя обещал дать вчера. Набокова увижу на днях.

Сегодня получил несколько корректур от Марьи Самойловны. Посылаю их Вам – все, за исключением корректуры некролога В.<ладимира> И.<вановича> Вернадского, к<ото>рый Г.<еоргий> В.<ладимирович> Вернадский очень просил ему прислать. Это задержит получение ее в Нью-Йорке на день. В свое время я писал М. О., что автор некролога, проф.<ессор> Н.<иколай> П.<етрович> Рашевский (University of Chicago, Chicago, Ill<inois>), очень просил прислать ему корректуру, обещая сейчас же ее вернуть. Не знаю, послали ли ему другой экземпляр?

Пишу Вам, потому что не знаю, в госпитале ли еще М. О. или уже дома.

У Рубисовой[488] подозреваю ошибку во фразе: «тяжесть тумана растворялась в тумане». Думаю, в первом случае должно быть «мрамора», но не решаюсь исправить, не имея под рукой рукописи[489].

Всего лучшего. Привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письма. По журнальным делам я написал М. О. и повторяться не буду. Скажу только, что я очень рад, что Вы не отказываетесь написать несколько слов о Рузвельте. Разумеется, кроме «общих мест» сказать ничего нельзя. Но Ваши «общие места» никогда не бывают совсем «общими».

Арсений <Потапов (Карпович?)> говорит, что он нашел Полонских в хорошем состоянии. Любовь Александровна была просто простужена и уже поправлялась, Я.<ков> Б.<орисович> имеет здоровый и бодрый вид. По его впечатлению, живется им сравнительно неплохо, и, по-видимому, они занимают всю квартиру. По крайней мере, никаких разговоров о том, чтобы они занимали только часть квартиры, не было, и никаких признаков этого он сам не заметил. Сына их он видел только мельком – он уже уходил, когда тот пришел.

Я, в сущности, не высказывался по поводу «монополии» для Полонского и просто обратил внимание на то, что соответствующая фраза в его письме может быть истолкована как просьба о предоставлении ему «монополии». Против статьи Мельгунова я, конечно, ничего не имею – если мы ее от него получим.

Насчет денег для Бунина я поговорю или спишусь с Бахметевым. Я думаю, что небольшую сумму можно было бы получить. Арсений со слов Полонского говорил, что Бунину нужны деньги для переезда в Париж – кажется, около 400 дол.<ларов> (не помню, сколько это получается во франках по официальному курсу). Это включает, кажется, и перевозку вещей.

Письмо Вейнбауму я подписал и отправил.

Всего лучшего.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Значит, увидимся в воскресенье 29^го часов в 9 веч.<ера>.

Дорогой Михаил Осипович,

Посылаю Вам статью Вакара, к<ото>рую я получил от него только сегодня. Статья очень неприятна по тону и отчасти не на тему, т.<ак> к.<ак> мы, конечно, никакого «суда над Маклаковым» не устраиваем. По-моему, я сказал ему достаточно точно, что именно мы хотим обсудить; по-видимому, он меня не понял. Говорил я ему и о размерах, которые он переступил. Но, во всяком случае, посылаю статью на Ваше и М. А. усмотрение. Может быть, Вы наметите какие-нибудь изменения или сокращения, о к<ото>рых потом можно будет сговориться с автором.

Статью Николаевского я прочел, но пока не посылаю, т.<ак> к.<ак> жду последних пять страниц[491]. Она показалась мне основательной и интересной, но, как всегда у Николаевского, слишком пространно. Непонятно, почему надо писать две статьи вместо одной. Вы пишете, что не хотите объявлять, что «продолжение (или окончание?) следует». Но тогда нужен какой-то подзаголовок, т.<ак> к.<ак> статья не покрывает всей жизни Струве. И все равно нам придется потом напечатать и вторую статью!

Как Вам и М. А. показались стихи В.<ладимира> В.<ладимировича> Набокова?[492]

Всего лучшего и до скорого свидания.

Дорогой Марк Александрович,

Вернувшись из Нью-Йорка, нашел здесь письмо от Б.<ориса> А.<лександровича> Бахметева, который согласился ассигновать из Фонда сто долларов для помощи Бунину. Пожалуйста, сообщите мне, на чье имя должен быть написан этот чек, так как мне теперь надо составить официальный меморандум, по которому произойдет выдача денег.

Шлю Вам сердечный привет и лучшие пожелания.

Дорогой Михаил Михайлович,

Большое спасибо Вам и Б.<орису> А.<лександровичу> Бахметеву. Чек, пожалуйста, выпишите на имя M. Zetlin (и ей пошлите). Я думаю, что часть мы пошлем деньгами, как уже много ему послали, а часть оставим на продовольственные посылки тому же Бунину. Правда?

С Вишняком мы весь вечер у нас беседовали вполне мирно. Конечно, мы в точности поместим фразу о Сухомлине[493].

Шлю самый сердечный привет. Еще раз очень благодарю за Бунина.

Дорогой Михаил Михайлович.

Мы с М. Ос. кое-как состряпали не столько статью, сколько введение к нашему симпозиуму. Прилагаю его. Мы убедились, что попытка подойти к делу более тесно неизбежно влечет за собой полемику с группой Маклакова и ее осуждение, да еще с использованием материалов из писем Элькина и Титова[494], все-таки не «официальных» и, быть может, даже не подлежащих опубликованию[495]. К 11-ой книге придет знаменитое «документированное письмо»[496], и тогда выскажемся и мы, и А. Фед., почти это обещавший, и Александр Иванович <Коновалов>. Со всем тем наше с Мих. Ос. творчество не Бог знает какого качества. Если Вы хотите его изменить или исправить, будем очень благодарны. Если же Вы значительных изменений не внесете, то пошлите статью, пожалуйста, прямо в типографию. Значит, другой статьи Мих. Осиповича не будет. Теперь вся книга есть, за исключением Вашей статьи.

О Рузвельте я две страницы написал, прочел сегодня Михаилу Осиповичу и с его одобрения отправил в типографию: Вы согласились прочесть эту заметку уже в наборе. Между тем она идет первой в книге, и надо было торопиться. Подпись: «Редакция».

Шлем Вам, Татьяне Николаевне и Арсению Михайловичу <Потапову (Карповичу?)> самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Получил предисловие к симпозиуму и возвращаю его Вам, т.<ак> к.<ак> предлагаю две поправки.

А. Во-первых, на 1^ой стр.<анице> предлагаю заменить отмеченные на полях строки теми, что я написал на прилагаемом листке.

Мотивы мои таковы.

1) Все-таки нам неудобно отождествлять себя со второй группой. Тогда невольно может возникнуть вопрос – зачем же Вы тогда затевали анкету теперь же? Может получиться такое впечатление, что мы сделали это против воли, под давлением со стороны торопившихся высказаться авторов первой группы. Хотя инициатива и исходила от Соловейчика, все-таки мы ее приняли и сделали своей. Кроме того, как Вы знаете, я высказывался в том смысле, чтобы не откладывать анкеты до получения письма Маклакова. Об этом я говорил Вакару, к<ото>рый колебался, и говорил Вишняку. Боюсь, эта Ваша редакция поставит меня в неудобное положение перед ними.

Во-вторых, и в 11‑й книжке могут быть [статьи] ответы лиц, готовых высказаться сейчас, но для к<ото>рых не нашлось места. [И вообще, хорошо ли производить такое деление наших сотрудников (или участников анкеты).]

Б. На второй странице я предпочел бы опустить две последние фразы первого абзаца. Этими словами мы как бы вперед умаляем значение тех высказываний, которые появятся в 11^ой книжке.

В остальном, по-моему, как раз то, что нужно.

Очень рад, что Вы написали о Рузвельте и послали прямо в типографию.

Увы, статья моя еще не готова. Как всегда, мне чрезвычайно трудно ее писать – и не только из‑за ограниченного времени в моем распоряжении. Но, так или иначе, я ее на этих днях кончу.

Сейчас, когда пишу Вам, все еще идет неразбериха насчет немецкой капитуляции – официально радоваться еще не разрешили. Но как будто на этот раз сомнений в самом факте быть не может!

Сердечный привет!

P. S. Между прочим, в связи с тем, что мы выпустим некоторые пассажи из вакаровского ответа и, кроме того, возражаем ему в предисловии, я очень хотел бы получить и показать ему первую корректуру его ответа.

Дорогой Михаил Михайлович,

Сегодня получил Ваше письмо и нашу редакционную статью. Разумеется, мы согласны на обе Ваши поправки, я внес и ту, и другую и отослал рукопись в типографию.

Сегодня получил также из типографии свои две страницы о Рузвельте и первые полтораста страниц верстки. Только потому, что Вы на этом, по словам Мих. Ос-ча, настаиваете, посылаю завтра эту верстку Вам: мне просто совестно отнимать у Вас время, которого у Вас так мало. Я очень внимательно прочел «Истоки», прочел также, по желанию Цетлина, Кодрянскую[498], так что Вам эти две вещи читать не стоит. Если же Вы на этот раз не склонны читать вторую корректуру (верстку), то верните ее мне. В противном случае, пожалуйста, прочитав, пошлите в типографию.

Чтобы не задерживать верстку, мы Вашу еще не доставленную статью поместим не первой в публицистике, как мы хотели, а после тимашевской, если же и тимашевская уже будет сверстана, то после федотовской. Зато есть и хорошая сторона в опоздании: Вы можете исходить из полной победы как из события совершившегося. Сердечно Вас с этой победой поздравляю.

Шлю самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Написал Б.<орису> А.<лександровичу> Бахметеву насчет чека для Бунина. Рад, что Ваша встреча и беседа с М. В. прошли вполне мирно. Не знаю, говорил ли он Вам что-нибудь по поводу проектируемой им статьи. Мне он сказал совершенно определенно, что очень хочет написать для одиннадцатой книжки статью на тему о «великом соблазне». Он просил меня выяснить отношение редакции и сообщить ему возможно скорее, так как статью эту он хочет писать исподволь. Я понял из его разговора, что статья его будет общего теоретического характера (с Владимиром Соловьевым[499] и прочими «онёрами»[500]), а не простая полемика против Милюкова и других. Но конечно, без «аллюзий» дело не обойдется. Меня это не пугает, и я считаю, что М. В., если постарается, может написать интересную статью на весьма современную тему. Я бы голосовал за то, чтобы согласиться на предложение М. В. Буду Вам очень благодарен за сообщение мне мнений Вашего и Михаила Осиповича.

Привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне. Всего лучшего.

Дорогой Михаил Михайлович,

Еще не имеем Вашей статьи. Корректуры беллетристики Вы не вернули, из чего мы заключаем, что Вы ее читаете. Обращаю Ваше внимание на указание московского собора у Бунина[501], – я сделал заметку на полях.

Вчера я был у Мих. Ос., и мы долго обсуждали предложение Вишняка. Каюсь, я от него не в восторге, а Мих. Ос. еще значительно меньше рад ему. Разумеется, не хотим обижать Марка Вениаминовича. Но ведь все-таки необходимо знать, ЧТО он намерен в статье сказать. «Великий соблазн» – это, конечно, соблазн патриотизмом?[502] Если он намерен обсуждать это в теоретической форме со ссылками на Вл.<адимира> Соловьева, то куда ни шло, как ни заезжена эта тема. Но ведь дело сведется к полемике, – мы М. В-ча знаем. Будет это полемика против Маклакова и Милюкова, – тогда это повторение его ответа на анкету, и читатели это воспримут как статью редакционную: другие сотрудники отвечают в симпозиуме, а один Вишняк выделен (сверх участия в анкете). Кроме того, об этом М. В. уже писал в «Н. Р. Слове» и, как мне сообщил Соловейчик, послал большую статью в «За свободу». Что ж давать ему место для четвертой статьи на эту тему, когда другие публицисты, даже такие, как Керенский, еще не высказались нигде ни разу (а Керенскому и негде высказаться, кроме «Н. Журнала»)?! Еще гораздо хуже, если это будет полемика против Керенского (т.<о> е.<сть> внутренняя полемика в журнале), тем более что Ал. Фед. чрезвычайно обидчив и чувствителен к полемике. Потерять его и взамен этого получить четвертую статью Вишняка было бы для «Н. Журнала» весьма невыгодным делом. И, наконец, ведь нам, по-видимому, пришлет к 11-ой книге статью Мельгунов (я [ведь] написал об этом Полонскому после получения Вашего и М. Ос-ча согласия). Я не сомневаюсь, что статья будет тоже полемикой с группой Маклакова и выражением «непримиримой» позиции: Мельгунов еще гораздо непримиримее Вишняка (он перестал раскланиваться с участниками визита и отказался от работы в «Биотерапи»[503] Титова —Альперина[504]). Не думаю, чтобы он написал лучше, чем Марк Вениаминович. Но это новое имя, [выражение позиции] он говорит за людей, молчавших пять лет, и, конечно, по этим причинам статья Мельгунова вызовет много больше интереса, чем статья Вишняка с повторением мыслей, им высказывавшихся множество раз, часто и на страницах «Нового журнала».

Таким образом, по нашему мнению, следовало бы написать Марку Вениаминовичу, что мы его статью на предложенную им тему могли бы принять только в том случае, если в ней не будет никакой полемики, все равно, открытой или замаскированной. Одновременно я предложил бы ему другую тему. Отчего ему, например, не написать нам о Рузвельте? У него такая статья может выйти очень интересной, а нам и нужно было бы дать статью о президенте. Или: «Рузвельт и…» – все равно, что последует за «и». Добавлю, что на темы «Великого соблазна» или очень смежные с ними у нас в 11 книге будут: 1) наверное, редакционная статья, 2) наверное, пять-шесть ответов в симпозиуме, 3) почти наверное, статья Керенского, 4) весьма вероятно, статья Мельгунова, 5) весьма вероятно, попутные высказыванья в статьях других авторов, еще не высказывавшихся.

И, во всяком случае, надо точнее узнать, ЧТО хочет написать Марк Вениаминович. Как ни неприятно запрашивать его теперь, но спорить с ним и настаивать на выпусках и сокращениях после получения статьи еще гораздо неприятнее. Лично мне было бы много приятнее и интереснее, если бы он написал о Рузвельте, о Сан-Франциско, о внешней политике Америки.

Вот всё. Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Корректура Вакара и нашего ответа Вам высылается.

Дорогой Михаил Михайлович,

Разумеется, я не забыл о Вашем поручении. Но Александр Федорович в тот день (понедельник) в Нью-Йорк не приехал. Он поручил Дон-Левину[505] известить меня об этом, что тот и сделал очень поздно. Наш завтрак не состоялся в понедельник, но мы позавтракали с Керенским во вторник, вчера, я ему сказал о Вашем поручении, и он очень сожалел, что не повидал Вас.

Книга уже печатается. В субботу обещают сдать листы брошюровщику, который обещает сброшюровать книгу до следующей субботы.

Шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

Простите, что не подтвердил Вам в свое время получение Вашего небольшого письма насчет А. Ф. – я с ним с тех пор уже списался. Спасибо, что передали ему мою просьбу. Из его писем я заключаю, что на его статью для 11 № нам рассчитывать трудно. Он, очевидно, находится в очень подавленном настроении и, кроме того, не знает, придется ли ему уезжать из Америки и как скоро[506]. Как нам быть с симпозиумом? М.<ожет> б.<ыть>, все-таки Вы могли бы уговорить А. Ф. дать хоть небольшую заметку? Нельзя ли о том же попросить и А.<лександра> И.<вановича> Коновалова? Ведь теперь положение как будто выяснилось. Знаю от А. Ф., что А.<лександр> И.<ванович> получил небольшое письмо от Маклакова, да и статья В. А., перепечатанная в Н. Р. Сл., дает некоторое понятие о его позиции. Едва ли можно рассчитывать на получение дальнейших разъяснений.

Мои разговоры с авторами пока результатов не дали – кроме разговора с Тимашевым, который сразу же и охотно согласился дать статью в июле на тему о «плановом хозяйстве и демократии»[507].

Николаевский, Федотов, Денике все были уклончивы – и насчет темы, и в особенности насчет сроков. Не попробуете ли Вы на них надавить? От Вишняка и Добужинского, которым, кажется, я написал не сразу, ответов пока нет. Я посмотрю, что можно сделать со статьей Ясного, главами Бабкина о Павлове и моим докладом об эмиграции и культуре.

Я уезжаю в Вермонт послезавтра, в пятницу 22^го, и буду там до пятницы 6^го июля. На эти две недели мой адрес будет West Wardsboro, Vermont. Потом опять 61 Brattle St., Cambridge 38, Mass<achusetts>.

Если книга еще не рассылалась, нельзя ли послать мне мои экземпляры (или хотя бы один экземпляр) в Вермонт? Иначе я ее не увижу до возвращения в Кембридж. Лучше даже все экземпляры послать в Вермонт. Я не знаю, кто будет заведовать рассылкой в отсутствие М. С., и потому пишу Вам.

Пользуюсь этим случаем, чтобы написать Вам по вопросу, который очень, признаться, волнует. Я имею в виду «историю» с Лунцами. У меня получилось определенное впечатление, что они оба очень тяготятся создавшимся положением. Особенно болезненно переживает это, по-видимому, А.<нна> А.<ркадьевна>, которая вообще, как Вы, вероятно, знаете, особа в достаточной мере нервная. Я совершенно убежден в том, что ни у нее, ни у Г.<ригория> М.<аксимовича> не было желания Вас оскорбить, – убежден в этом в такой же мере, в какой я убежден и в том, что и с Вашей стороны не было ни малейшего желания сделать что-нибудь для А.<нны> А.<ркадьевны> неприятное.

Вместе с тем у меня определенно впечатление, что ей хотелось бы восстановить прежние отношения и она только ждет какого-то примирительного жеста с Вашей стороны.

Конечно, никаких советов в такого рода делах давать нельзя, да и Вы мне писали только «в порядке информации». Я тоже лишь делюсь с Вами своими чувствами по поводу этой «истории», [затронувшей] в которой обе «стороны» одинаково мне близки.

Всего лучшего.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Ваш

Дорогой Михаил Михайлович,

Как Вы знаете, Цетлины уехали в клинику Майо, и вся работа по книге, т.<о> е.<сть> по ускорению работы, а равно и по рассылке гонораров, выпала на меня. Книга вчера разослана. Вам пока послан один экземпляр, скоро пошлю другие. (Этим занят И.<ван> И.<ванович> Ладыженский[508].) Сегодня посылаю Вам гонорар. Но я с досадой убедился, что у меня нет адресов Федотова-Уайта, Рашевского и Комарова[509]. Можно ли Вас просить послать им прилагаемые чеки? Книгу им пошлю, когда получу адреса их от Марьи Самойловны, которую я вчера запросил.

Извините, что пишу очень кратко: завален работой, связанной со всем этим. Адрес Марьи Самойловны: <пропуск в тексте>.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Знаменитое «документированное письмо» наконец Коноваловым получено. Это был протокол беседы в посольстве плюс повторение уже известных соо<б>ражений. По протоколу (в завуалированном виде) «Новое русское слово» дал<o> недавно речь Маклакова[510].

Дорогой Марк Александрович,

Наши письма разошлись. Спасибо за чек. Очень надеюсь, что книга придет до моего отъезда. Вот адреса трех сотрудников (чеки я им переслал).

1) Prof. N. P. Rashevsky, University of Chicago, Chicago, Ill[511].

2) Mr. D. N. Fedotoff White, The Westbury, 271 So.<uth> 15th Street, Philadelphia 2, Pa.

3) Dr. S. A. Komarov, S. S. Fels Fund, Med. Research Laboratory, 255 So.<uth> 17th St., Philadelphia 3, Pa[512].

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня получил Ваше письмо от 20-го. Оно опоздало на один день, так как Ваши экземпляры десятой книги были вчера отправлены в Кембридж. Отправляю Вам в Вермонт один из своих. Но получили ли Вы мое письмо от вчерашнего дня? В нем были четыре чека. Ведь письма, вероятно, Вам пересылаются?

Керенского увижу в субботу и постараюсь на него повлиять. Ему и хочется высказаться, и почти невозможно теперь писать. По-видимому, он в июле уедет в Австралию! Коновалов наполовину обещал ответить на анкету. Я написал Маклакову длиннейшее письмо, в котором высказал свой взгляд на «визит» и, по полномочию редакции, просил его (и Мельгунова) ответить на анкету тоже. Почти не сомневаюсь, что он ничего не пришлет. А Мельгунов верно пришлет. Он мне написал – предлагает две темы: «Как большевики пришли к власти» (не очень соблазнительно) и «Декабрист Лунин» (к столетию, – соблазнительно)[513]. Сергей Петрович <Мельгунов> на тысячу процентов непримиримее Вишняка. Что до Маклакова, то его «документированное письмо» к Коновалову наконец пришло (за неделю до выхода десятой книги!). Это протокол беседы в посольстве. Вторую речь Маклакова (единственные достойные слова в этой малодостойной сцене) «Новое русское слово» на днях напечатало, – мы только просили завуалировать источник. Все же остальные речи в высшей степени бесцветны. После этого Коновалов получил от Василия Алексеевича еще небольшое письмо. Он, видимо, возмущен примечанием редакции «Русских новостей» к его статье (действительно глупым и противным) и сообщает, что эта первая статья в этой газете будет и последней. Из других писем также как будто следует, что некоторые визитеры смущены и бьют отбой. Увидим.

Не знаю, что ответить Вам о Лунцах. С Григорием Максимовичем я рад был бы встретиться и в свое время ему это предложил. Как Вы знаете, он это обошел молчанием. Не скрою, однако, от Вас, что встретиться с А.<нной> А.<ркадьевной> мне теперь было бы тяжело. Я понимаю, что без нее он со мной встречаться не может. Прежние отношения едва ли могут восстановиться. Вдобавок мне на днях моя [невестка] свойственница Н. А. Зайцева сообщила, что Лунц в июле уезжает по делу в Париж. Вышло бы так, что мы возобновили бы обмен визитами именно с А.<нной> Аркадьевной! Если позволите, отложим разговор об этом до Вашего приезда в Нью-Йорк (Татьяна Марковна влияет на меня в том же смысле, что и Вы). Для чего мы нужны Анне Аркадьевне – не понимаю. Разумеется, недоброжелатель[ность]ство ко мне в скрытом виде останется у нее и в случае «примирения».

Татьяне Марковне врачи рекомендуют море. Но мы еще ничего не решили. Хотелось бы поехать недалеко (чтобы не огорчать военное ведомство[514]) и в такое место, где были бы [приятные] знакомые. Пока ничего не придумали. Мы обычно уезжаем в начале августа.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет, желаем отдохнуть как следует.

<В верхнем левом углу> О том, что я получил и переслал чек, я Вам уже писал. Послал Вам и адреса сотрудников, о к<ото>рых Вы спрашивали.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо большое за письмо и за экземпляр книжки журнала. В свое время из Кембриджа верну Вам тот экземпляр, который Вы мне прислали. Просмотрел снова весь материал и нахожу, что номер получился интересный. Есть, конечно, и неудачи. В беллетристическом отделе – изобилие «дамской» беллетристики, но и среди этих вещей есть одна хорошая – «В усадьбе»[515]. Во всяком случае, комбинация Бунина, Алданова и <Михаила> Чехова с избытком покрывает весь изъян этого отдела. Статьи Тимашева и Федотова мне опять показались превосходными.

Зато «литературный» отдел мне что-то не понравился. Статья Чернова как-то клочковата и написана хуже его предыдущих статей (но материал – интересный)[516]. И Александрова, и Зензинов показались мне слабее обыкновенного[517]. Непонятны для меня восторги Владимира Михайловича <Зензинова> по поводу Бажова[518]. Признаться, я этого автора не читал, но сужу по отрывкам, которые цитирует В.<ладимир> М.<ихайлович>. Никак не могу согласиться, что «такого русского языка, кажется, не было со времен Лескова»![519]

В «прошлом и настоящем» воспоминания Р.<озы> Г.<еоргиевны> Винавер совершенно бессодержательны[520] (впрочем, мы это знали, когда принимали свое решение); Аронсон довольно интересен[521]; Гиевский непомерно растянут, хотя М. О. его и сократил[522] (ни «Царь Иудейский»[523], ни Арбатов[524] не оправдывают такой длины). Статья Б. И. о <П. Б.> Струве, по-моему, очень интересна[525] – сужу как историк; не знаю, будет ли это столь же интересно широким кругам наших читателей.

Симпозиум, по-моему, получился вполне приличным, несмотря на отсутствие «звезд». Будет очень печально, если мы ничего не получим от А. Ф. и от Коновалова.

В «рецензиях и заметках» выделяется обстоятельная библиографическая статья Николаевского. Остальное несколько случайно – и по выбору книги, и по составу авторов[526].

От Мельгунова я уже получил письмо и тоже написал ему, что статья о Лунине была бы для нас очень подходяща. Конечно, было бы прекрасно, если бы он ответил на «анкету». Такой «голос из Парижа» весьма повысил бы ценность нашего симпозиума.

Прочел, конечно, и «протокол», и статью Маклакова, а из письма А. Ф. знаю о содержании маклаковского письма (последнего) к Коновалову. Я очень рад, что В. А. все-таки вспомнил о «правах человека», но продолжаю не понимать, зачем, чтобы сказать это, надо было идти в посольство. А. Ф. пишет, что надо было «отчеканить» это в «самом недре диктатуры», но в тех условиях, в каких это произошло, эффект, по-моему, был ослаблен, а не усилен. Смущают меня также (гл.<авным> обр.<азом> в статье В. А.) всякие оговорки, характера идеологических уступок, к<ото>рыми Маклаков сопровождает свою защиту прав человека. По-моему, о «чеканности» его формулировок говорить не приходится.

Спасибо, что Вы так мило отнеслись к моему «вмешательству». Рад, что Вы все-таки «не закрыли дверей». Согласен, что надо еще поговорить при свидании. Не думаю, чтобы Г.<ригорий> М.<аксимович> <Лунц> в июле мог уехать в Париж. Но, во всяком случае, семья его скоро уезжает в Lake Placid, так что с этой стороны Ваши опасения (насчет «возобновления визитов к А.<нне> А.<ркадьевне>») отпадают.

Какие у Вас сведения о здоровье М. О.? Как долго он думал оставаться в клинике? Очень я за него беспокоюсь.

Татьяна Николаевна и я шлем сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Марк Александрович,

Получил два письма от сотрудников с утешительными известиями.

1) Тимашев свою статью кончил («Плановое хозяйство и демократия») и спрашивает, куда ее послать. Сюда ее посылать не стоит. Он мог бы прислать мне ее в Кембридж после 7^го июля, когда я туда вернусь. Но если Вы думаете, что типографии надо дать материал раньше 7^го, то позвоните ему (Olinville 2–7615) и скажите, чтобы он прислал статью Вам. Я ее тогда прочту уже в корректуре. Имейте в виду, что Н.<иколай> С.<ергеевич> <Тимашев>, хотя и пишет по старой орфографии, предпочитает, чтобы его статьи печатались по новой.

2) Добужинский, находящийся в Ньюпорте (Rhode Island), написал мне, что он «шлифует» свои воспоминания[527]. По-видимому, их можно получить от него очень скоро. Его смущает вопрос о перепечатке рукописи на машинке. Я ему предложил, чтобы он мне ее прислал в Кембридж, и я попрошу О.<льгу> Н.<иколаевну> Ушакову ее перепечатать. Сможем ли мы ей за это заплатить из журнальных средств?

Неутешительно то, что, перечтя статью Ясного, я пришел к заключению, что с ней ничего сделать не могу. В теперешнем своем виде это абсолютно нечитаемо. Ни сократить, ни исправить это нельзя. Единственное, что можно было бы сделать, это попросить кого-нибудь, знающего предмет, заново написать статью по материалам Ясного. Но, во-первых, возьмется ли кто-нибудь это делать, а во-вторых, согласится ли автор? Что мне делать с рукописью?[528] Переписку с Ясным вел М. О. – Как долго он будет в Rochester? Пожалуйста, сообщите, т.<ак> к.<ак> у меня и к Марье Самойловне есть несколько деловых вопросов.

Прочел также главы Бабкина о Павлове, и из них, в лучшем случае, удастся извлечь очень немного для нас подходящего. Жду, чтобы он мне прислал еще немного глав, заключающих первую (биографическую) часть, прежде чем сделать окончательный выбор.

Судьба номера меня тревожит. На парижский материал твердо рассчитывать нельзя. А из здешних авторов большинство пока под вопросом. Неизвестно, согласится ли Вишняк писать о Хартии Объединенных Наций вместо «Великого Соблазна»? Николаевский говорил мне, что предпочел бы дать статью о Японии вместо окончания Струве, но был уклончив насчет сроков[529]. Ни Федотов, ни Денике пока ничего определенного не обещали. Не знаю, как обстоит дело со Шварцем и Черновым («Чехов и Михайловский»). Знает ли Александрова, что мы ждем от нее обзор советских журналов? Удастся ли получить что-нибудь от Керенского? Кто будет участвовать в продолжении симпозиума? Кто будет писать редакционную статью?

Как видите, ряд вопросительных знаков.

В мемуарном отделе есть еще воспоминания Дерюжинского[530] об Ак.<адемии> худ.<ожеств>, из которых М. О. хотел пустить небольшой отрывок[531].

Я еще не писал Заку о его второй статье – написать ли? И, наконец, не знаю, удастся ли мне приготовить свой доклад к печати. Здесь я стараюсь отдохнуть. В Кембридже с 9^го июня я в течение двух месяцев буду читать два курса (из них один – новый) четыре дня подряд каждую неделю. Так что и это вопросительный знак.

Насчет рецензий. 1) Вишняк предлагает написать рецензию на недавнюю книгу Финлеттера[532] (что-то об американской конституции, о ней много писали в америк.<анских> журналах). Думаю, что надо согласиться. Ваше мнение? 2) Денике говорил мне, что хотел бы написать о новой английской книге по ист.<ории> франц.<узской> революции, Томпсона[533]. Пусть пишет – как Вы думаете? 3) Ижболдин давно вызывался написать рецензию на книгу Бинштока, Шварца и Югова о сов.<етской> промышленности[534], но для этого ему надо послать экземпляр книги. Нельзя ли попросить Шварца, чтобы издательство послало экземпляр (если у нас в редакции его нет – кажется, нет) по адресу: Prof. B. S. Ischboldin, School of Commerce and Finance, Saint Louis University, Saint Louis, Missouri.

4) Вышли воспоминания покойного проф.<ессора> Чикагского у<ниверсите>та Harper’а[535] – о России (он там бывал и до, и после революции). Думаю, что согласится написать Федотов-Уайт, т.<ак> к.<ак> он ее все равно читает (получил от него на днях письмо). Попросить ли?

5) М.<ария> Е.<фимовна> Струнская намекала мне, что ей было бы приятно, если бы появилась в Н. Ж. рецензия на ее последнюю книгу – более или менее о «демократич.<еском> социализме»[536]. В ней есть главы о России. Думаю, что это мог бы хорошо сделать Тимашев. Попросить ли его это сделать? Я ей тогда напишу, чтобы она устроила посылку ему экземпляра.

6) У меня давно лежат две книги, присланные издательствами, по истории еврейства в России. Признаться, я о них забыл. Но нехорошо не давать рецензий, когда издатели присылают книги. Это мог бы сделать, думаю, В.<ладимир> И. Гроссман[537], живущий в Монтреале. Или есть кто-нибудь более подходящий в Нью-Йорке?

7) Наконец, нам надо бы отозваться на ряд новых книг о России: White[538], Stevens[539], Lauterbach[540], Snow[541]. Кого просить об этом? Далина? Денике? Зензинова? Такая сводная рецензия (в форме небольшой статьи) была бы очень интересна и полезна.

8) Я, м.<ожет> б.<ыть>, напишу, если успею, об очень интересной книге Gafenco[542] (б.<ывший> румынский министр иностр.<анных> дел и рум.<ынский> посланник в Москве) – Préliminaires de la guerre à l’est. Книга вышла в Швейцарии в 1944 г.<оду>, и у нас в библиотеке есть экземпляр, вероятно, один из немногих в Америке. Что Вы думаете об этой идее?

Простите, что забросал Вас вопросами, но, м.<ожет> б.<ыть>, Вы коротко мне на них ответите.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Татьяны Николаевны.

Дорогой Михаил Михайлович,

Так как мы с Мих. Ос. теперь находимся в разных городах, то я могу лишь высказать свое мнение. Я посылаю ему Ваше письмо от 29‑го и копию моего настоящего письма. Надеюсь, он Вам сам напишет. Особенных разногласий у нас нет (да и никаких нет), но, во всяком случае, Ваши голоса – решающие.

С Вашей оценкой номера я почти во всем согласен. Сегодня видел нескольких человек у Фрумкиных[543]. Кажется, десятую книгу все находят интересной. Александр Федорович необычайно резко отзывался о мыслях статьи Федотова[544], обвинял его в крайней русофобии – в связи с тем, что Федотов не видит в России традиций свободы (привожу его, А. Ф., слова), – говорил, что такие статьи, как федотовская, со всем талантом Г.<еоргия> П.<етрови>ча, компрометируют и даже губят «Новый журнал».

Бунина хвалят гораздо меньше, чем мы надеялись. Боюсь, что если мы поместим те два его рассказа[545], то мы его славе повредим. Конечно, мнение читателей не так уж важно, но все-таки сообщаю его Вам. Христианович, кажется, все хвалят[546]. Чехов тоже нравится по-прежнему. Тому, что говорят мне обо мне, разумеется, грош цена, – впрочем, я мало и слышал. Тимашева все хвалят чрезвычайно. До остальных статей мои собеседники еще не дошли. Но Вашу статью два человека из них читали и очень одобряют. Федотова, кроме Керенского, читал только Фрумкин. Поэтому споров в связи с гневными словами Александра Федоровича было мало. Коновалов этой статьи Г.<еоргия> П<етрови>ча не читал еще, но тоже, по его статьям в «За свободу», отзывался весьма резко: «дышит ненавистью к России».

1) Со статьей Тимашева типография, конечно, подождет. Надо, чтобы ее прочли Вы.

2) Ничего не имею против оплаты О.<льге> Н.<иколаевне> Ушаковой за переписку статьи Добужинского.

3) Относительно Ясного и Бабкина ничего не могу сказать. Решите Вы.

4) Шварцу я позвоню об Александровой, но она уехала в Итаку.

5) Вишняк мне написал письмо без единой неприятности!!! По-видимому, он не заметил вашей небольшой поправки (о «подкупательных действиях сов.<етской> власти»[547]). Его ответ вышел грубым и с этой поправкой и, вероятно, чрезвычайно раздражит парижан. В десятой книге М. В., впрочем, прочел очень немного, – быть может, неприятности еще последуют. О своей статье для 11-ой книги он мне не пишет ни слова.

6) Ал. Фед., кажется, даст нам статью, но он дал мне понять, что ему было бы неприятно, если бы редакция ему ответила. Так как он надолго уезжает, то, думаю, мы можем исполнить его желание, что бы он ни написал: наша позиция ведь известна.

7) Николаевский и мне предлагает Японию. Статья о Струве была бы интереснее. Что ответить?

8) Для симпозиума я предлагаю «визитеров», Коновалова, Мельгунова, Церетели, Берлина[548], Вейнбаума, Фрумкина, Элькина. Некоторые ведь не напишут, – половина откажется. Не могли ли бы вы попросить об ответе Панину?

9) Без статьи Зака мы вполне можем обойтись.

10) Ничего не имею против рецензий Вишняка[549], Денике, Ижболдина. О книге трех авторов скажу Шварцу.

11) Буду рад, если Вы попросите Тимашева написать о книге Струнской[550], Грос<c>мана о тех двух, Уайта о книге Харпера[551]. Конечно, напишите о румынском министре. Сводную рецензию мог бы хорошо написать Зензинов (Далин тут едва ли удобен). Или Гольденвейзер? Он пишет интересно, но длинно.

12) Если Вы можете приготовить доклад об эмиграции, это будет прекрасно. Доклад очень нужен.

13) Думаю, что говорить о нашей статье к симпозиуму преждевременно. Все равно ее нельзя писать ДО получения ответов.

Вот всё. Надеюсь, Вы отдыхаете как следует. Мы с Т. М. шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

В субботу вечером вернулся в Кембридж, сегодня уже читал лекции. Жары особенной сейчас нет, и чувствую я себя бодро.

Получил письмо от Вишняка, который согласился написать о Сан-Франциско[552]. Обещает предоставить рукопись не позднее 7^го августа, но очень просит прислать ему корректуру, чтобы он мог хотя бы за 1½ месяца до выхода журнала внести поправки и дополнения. Думаю, что эту его просьбу мы можем и должны исполнить. Мысли о «Великом Соблазне» он не оставляет, но хочет отложить эту статью до 12^ой книжки. Уверяет, что не будет ни повторения, ни нежелательной полемики.

Прислали мне рецензию на книгу Финлеттера, которую пересылаю Вам. Мне она кажется вполне приемлемой. Напоминаю Вам, кстати, что у нас уже есть другая рецензия Вишняка на книгу Тревирануса[553], не попавшая в эту книгу. Т.<ак> к.<ак> у нас бывали случаи помещения двух рецензий того же автора, то, думаю, мы можем поместить обе его рецензии в 11^ой книжке.

М.<ежду> пр.<очим>, Вишняк пишет, что он прочел всю 10-ую книжку и считает ее «очень интересной, кроме беллетристики, следующей за Алдановым»[554], но возражает против «превращения толстого журнала в сборник заметок». Истинный смысл этого его замечания я не вполне понимаю. По-видимому, он недоволен небольшим размером большого количества статей.

Тимашев прислал мне свою статью – я ее еще не успел прочесть. Как только прочту, перешлю Вам.

Николаевского в Вермонте я не видел, т.<ак> к.<ак> он задержался в Нью-Йорке. Он пишет, что статья о Японии почти готова и он нам ее даст в июле. Затем он пишет еще об обзоре сов.<етских> исторических журналов, к<ото>рый он собирается писать совместно с Грегуаром[555]. По-моему, это очень хорошая мысль. Кажется, он об этом с Вами говорил.

Получил письмо от М. О. – написанное за него М. С. (это меня всегда тревожит, т.<ак> к.<ак> я воспринимаю это как показатель того, что сам М. О. чувствует себя не очень хорошо).

Он тоже не знает, что делать с Ясным. Предлагает попросить самого автора сократить статью, указав ему максимальный размер. Но дело в том, что беда не только в длине статьи, но и в способе изложения. Между тем, как М. О. сам правильно указывает, «такое обращение к автору создаст для нас уже некоторое моральное обязательство печатать статью». Я бы все-таки стоял за то, чтобы хотя бы проконсультировать<ся у> Шварца.

О еврейских книгах он предлагает просить рецензии не у Гроссмана, а у Робинзона[556], как у более квалифицированного автора. Ничего не имею против, но не знаю, как снестись с Робинзоном, и не знаю, интересуется ли он историей русских евреев.

Свежую рецензию на книгу о России он предложил дать Денике, но Денике мы уже просили о статье, и он сам предлагал другую рецензию. Зензинов же ничем другим для этого номера не занят.

М. О. спрашивает также, написать ли Чернову. Я думаю, что лучше написать, причем лично мне «Чехов и Михайловский» улыбается больше, чем статья о «новой интерпретации марксизма в Сов.<етской> России».

Вот, кажется, и всё. Шлю Вам сердечный привет. Кланяйтесь Татьяне Марковне.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам статью Тимашева. Она показалась мне менее удачной, чем его предыдущие статьи. Местами элементарна, изложение скучноватое. Но – по существу статья дельная, и есть интересные мысли. Думаю, что нам не следует от нее отказываться. Он согласен на сокращения. Я наметил к выпуску рассуждение о газах в сосуде на первой стр.<анице>. Если Вы и М. О. наметите еще сокращений, статья выиграет. Кое-где я сделал небольшие стилистические изменения, на что тоже имею разрешение автора. Не имею времени переправить старую орфографию на новую, но Н.<иколай> С.<ергеевич> <Тимашев> просил, чтобы его статьи печатались по новой.

А. Ф. написал мне, что он, м.<ожет> б.<ыть>, уедет уже 20^го июля. Возможно, что я постараюсь приехать в Нью-Йорк, чтобы с ним повидаться. Но если мне и удастся это сделать, то не раньше 19^го и, вероятно, только на один вечер.

Шлю Вам и Татьяне Марковне сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

Вчера написал Вам открытку. Вечером у меня был Коновалов и прочел мне прилагаемый ответ на анкету. Он так и сказал, что это лишь «сырой материал», написанный им в бессонные ночи – он совсем больше не спит, – и что он предоставляет нам право сократить, отделать и т. д. Я обещал, что это сделаю. Собственно, он просил меня заняться этим ДО отправки Вам (ему перед Вами и Цетлиным неловко из‑за формы его ответа), но я думаю, что могу послать Вам рукопись его без перемен. Конечно, в ней есть длинноты, совершенно ненужные связующие фразы и т. д., но это все отпадет, и получится недурной, хотя и слишком длинный, ответ на анкету, – вдобавок довольно персональный: радикализм с налетом «империализма», отмеченный его личными чертами корректности и джентльменства. Видно, А.<лександр> Ив.<анович> <Коновалов> все точно опасается, что мы не поместим. Если Вы в письме ко мне похвалите его ответ, он будет страшно доволен. Мне не очень хотелось бы утомлять Мих. Ос. еще и чтением этого: я ему сегодня посылаю статьи Тимашева, Авьерино и полученный плохой и длинный рассказ Тэффи[559], по-моему, нам не подходящий. Решите сами, посылать ли ему еще Коновалова. Это ведь только анкета, за которую редакция не отвечает. Если Вы решите ему не посылать, верните мне. Я сокращу и выправлю до переписки на машине.

Шварц предлагает статью о «Большой Волге»[560].

Из Парижа, кроме Тэффи, я еще не получил ничего!

У меня что-то расшатались нервы. Готовый отрывок «Истоков» очень плох, и я решил все переписать еще раз. Три главы уже переписал и ими тоже очень недоволен. С беллетристикой у нас дело обстоит неважно. Чехов хорош, но отрывок маленький и все-таки хуже прежних, «Царя Давида» Зайцева еще нет. Есть два рассказа Бунина… Где они, кстати? Не у Вас ли? Вероятно, у Мих. Ос.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за открытку. Уже знал от А. Ф., с которым говорил по телефону, о том, что отъезд их отложен. Рассчитываю повидаться с ним позднее – либо в Коннектикуте, куда меня зовут Струнские, либо в Нью-Йорке.

Очень рад, что А.<лександр> И.<ванович> Коновалов написал отзыв на анкету. Вполне согласен с Вами, что мы должны его напечатать независимо от размера.

Получил и Ваше письмо от 12^го. С благодарностью возвращаю Вам письмо Вишняка. Будет отлично, если А. Ф. даст нам и статью, и воспоминания. Единственное, что меня смущает насчет его статьи, это то, что он может не удержаться от соблазна внутрижурнальной полемики. Я по существу не так решительно против нее настроен, как Вы. Но если мы позволим эту полемику А. Ф., у нас не будет оснований отказывать в праве на нее другим – и в первую очередь М. В-чу. Боюсь также, что раз навсегда решить, что мы не будем помещать статей М. В. на русские темы, мы не можем. Каковы бы ни были особенности его тона, существо его взглядов не настолько далеко от редакционных, чтобы мы могли решительно от него отмежеваться. Резкая реакция бывает и не на его статьи: недавний пример – реакция А. Ф. и А.<лександра> И.<вановича> <Коновалова> (и, м.<ожет> б.<ыть>, еще и других) на статью Федотова.

Буду Вам очень благодарен, если Вы спросите Робинзона, согласится ли он написать рецензию на две американских книги по истории русского еврейства (Levitats[561] и Greenberg[562]), и дать мне знать об его ответе, чтобы я мог послать ему книги (если их у него нет).

Предложение Маклакова очень соблазнительно[563]. Конечно, надо постараться напечатать главы из его думских воспоминаний. Печатая большими отрывками, мы можем поместить довольно много, если не всё. Пишет В. А. прекрасно и всегда интересно. Наконец, и политически очень желательно появление его воспоминаний на страницах Н. Ж. Это должно ослабить эффект его «разрыва» с эмиграцией. Буду Вам благодарен за присылку его письма.

Спасибо, что сказали Шварцу насчет отправки книги Ижболдину.

Всего лучшего Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Марк Александрович,

Пишу Вам из Вермонта, куда я приехал на несколько дней. Привез сюда с собою рукопись А.<лександра> И.<вановича> <Коновалова> и здесь ее прочел. Передайте, пожалуйста, А.<лександру> И.<вановичу>, что я очень рад, что он согласился принять участие в симпозиуме. Для нас, по моему убеждению, очень важно, чтобы и его голос раздался в этой дружеской дискуссии. Как надо было ожидать, то, что он говорит, сказано в надлежащем тоне, и, хотя я с ним не во всем согласен, считаю, что к вопросу он подошел с той широтой и той объективностью, которых вопросы эти заслуживают.

Думаю только, что ответ его надо значительно сократить. Помимо тех лишних «переходных» фраз, о которых Вы говорите в своем письме, он слишком подробно цитирует документы, бо́льшая часть к<ото>рых уже была напечатана. Вся эта часть – до того, как он переходит к изложению своей точки зрения, может быть значительно сокращена.

Несколько смущает меня тирада на стр.<аницах> 9–10 с осуждением «близорукой публицистики», где, очевидно, имеются в виду Федотов, Далин, Вишняк. В ней имеются довольно резкие выражения, и, м.<ожет> б.<ыть>, лучше всего было бы это смягчить. Думаю, что М. О. можно этой рукописи не посылать.

А что такое статья Ав<ь>ерино? Жаль, что Тэффи прислала неудачный рассказ.

Шварц о «большой Волге» может получиться интересно.

Рассказов Бунина у меня нет. Я их тогда же оставил у М. О. Я не изменил своего мнения относительно нежелательности их публикования.

Огорчен Вашим сообщением, что у Вас расшатались нервы. Вероятно, Вам надо куда-нибудь поехать отдохнуть. В то, чтобы у Вас мог получиться «очень плохой» отрывок, я не верю. Уверен, что дадите нам главы, которые будут на высоте предыдущих, – а о них Вы мое мнение знаете.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Возвращаю Вам с благодарностью письмо В. А. Маклакова. Он прав: нового в нем мало, но все же оно интересно, поскольку делает ясным психологические мотивы действий самого В. А. Письмо не меняет ни моего отношения лично к В. А., ни моей политической оценки его позиции. В сущности, о политике или, по крайней мере, о политической логике здесь говорить трудно. До того преобладают «эмоции». Во всяком случае, трудно согласовать то, что пишет сам В. А., с той оценкой политического значения его шага, которое дает А. Ф.

Только что прочел о победе «трудовиков» в Англии[564]. Признаться, такого результата я не ожидал. Не думаю, чтобы это означало катастрофу или даже какие-нибудь резкие перемены во внутренней и внешней политике Англии. Но все же считаю, что это не очень приятная перемена. Вопреки распространенному мнению, думаю, что Черчилль был еще нужен во главе правительства. Думаю также, что путь «трудового» правительства будет усыпан скорее терниями, чем лаврами. Для них, может быть, было бы лучше сейчас не [одержать] иметь такого большого успеха.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Марк Александрович,

По просьбе М. О. пересылаю Вам рукописи Аронсона и Тимова[565]. Мы с ним оба считаем, что первый довольно интересен, а второй неудачен и для нас неподходящ. Ждем Вашего заключения. В рукописи Аронсона я наметил кое-какие стилистические изменения.

М. О. прислал мне еще то, что Вы, очевидно, уже читали.

Рассказ Тэффи – плохой и скучный (помнится, и Вы его не одобрили). Начало романа Яновского более общедоступно, чем его прежние вещи, но зато и менее оригинально. Почти вульгарно. Я не в восторге. И к тому же напечатать начало романа, на этот раз с определенной и даже «авантюрной» фабулой, значит ангажироваться и на продолжение. Не страшновато ли?[566]

Авьерино – из этих обрывков что-то можно сделать, но кто этим займется? Едва ли М. О. может это взять на себя?

Денике предлагает рецензию на Бармина[567], что, я думаю, очень хорошо, и статью общего характера по поводу перемены курса америк.<анских> коммунистов. Обещает не повторять то, что уже писал в Соц.<иалистическом> вестнике.

Зензинов согласился написать свежую рецензию о новых американских книгах о России.

Николаевский ждет окончания Потсдамской конференции, чтобы, если нужно, приписать постскрипт, но уже готовит статью о Японии.

Панина отказалась участвовать в симпозиуме – решительно не хочет публично выступать по этому вопросу.

Бабкин обещает прислать главы о политич.<еских> взглядах Павлова и его отношениях с сов.<етской> властью. М.<ожет> б.<ыть>, это будет и интереснее других глав[568].

Не нужно ли нам дать рецензию на новую книгу Далина? Очень уж мы его обижаем. Я мог бы попробовать попросить Флоринского[569] это для нас сделать. Сам я уже написал рецензию для N.<ew> Y.<ork> Times Book Review[570].

Попробую переделать свой доклад в недалеком будущем.

А как обстоит дело со статьей Керенского?

Николаевский предлагает еще другую статью – о роли церкви во внешней политике большевиков. Это злободневно и интересно, но можем ли мы поместить две его статьи в одной книжке? Он тоже обещает не повторять то, что уже писал в Соц.<иалистическом> вестнике. Говорит, что у него подобран интересный материал. Что ему сказать, когда я опять его увижу?

Если Вы не писали Робинсону о рецензии, я могу написать ему сам. Я теперь получил его адрес.

Вот, кажется, всё. Рад, что Вы отдыхаете вне города. Как себя чувствуете? Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

Огорчен резкостью статей о Маклакове в последней книжке «За свободу»[571]. Да и Федотову лучше было не называть Бенеша преступником[572].

Дорогой Михаил Михайлович.

Простите, что долго Вам не писал. Мы находимся в маленькой глухой деревне на океане. К сожалению, один солнечный день приходится на два пасмурных. Т. М. купается в море каждый день. Я не люблю море, но тоже изредка купаюсь. Публика здесь почти исключительно американская, отель в трех милях от деревни. Может быть, мы переедем в Кэп Код[573] или в другое место. Хорошо ли отдохнули Вы? Я был занят до сих пор корректурами моего небольшого романа (<For Thee The Best>, – назывался по-русски «Могила воина»), который осенью выходит у Скрибнера[574]. Ни на малейший успех его надеяться нельзя, да он и не заслуживает успеха[575].

Александр Иванович <Коновалов> был очень доволен Вашим письмом, но своим ответом на анкету он недоволен и хочет все переделать! Кстати, я получил новое письмо от Маклакова, послал его Коновалову с просьбой передать сначала Александру Федоровичу, а потом Вам. По-видимому, визитеры «раскололись», и Вас. Алексеевич признает, что гора родила мышь.

Получил письма и от Бунина. Он хвалит Чехова, «Истоки», статьи и ужасно ругает Сирина и Яновского (он прочел уже книги 4–9, а десятой еще не получил; первых трех мы ему не послали, так как они распроданы; теперь распродана и четвертая). Марья Самойловна переслала мне письмо Шуба, который чрезвычайно хвалит Вас, Тимашева и Федотова. Шуб предлагает нам что-то Юрьевского[576], но, по-моему, мы решительно должны от этого отказаться: П.<авел> Берлин писал Соловейчику и другим, что Юрьевский вел себя при немцах так, что он, Берлин, Церетели и еще кто-то перестали с ним раскланиваться. Может быть, это и недостоверно, но об этом в Нью-Йорке знают, и мы могли бы скомпрометировать журнал. В сомнении лучше воздержаться.

Михаилу Осиповичу понравилась новая вещь, данная нам Яновским. Я ничего не имею против ее помещения. А Вы? М. Ос. должен был Вам ее переслать. Беллетристики у нас мало. Думаю, что мы не можем не напечатать Бунина, и потому, что лучше нет, и потому, что он уже на нас обижен. Если хотите, я пошлю Вам его письма, – они сейчас у Мих. Ос.

За мной остановки не будет. Отрывок «Истоков» почти готов, хотя и очень плох. За Маркса мне оторвут голову эс-деки (хотя ничего оскорбительного нет — напротив)[577]. Шуб, говорят, уже очень на меня гневается за народовольцев[578].

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Наши с Вами письма разошлись. Не возражаю против помещения Яновского, если, как пишет М. О., можно напечатать отрывки, не ангажируясь насчет дальнейшего, и если можно кое-что выпустить.

Скрепя сердце, согласен и на помещение рассказов Бунина, хотя продолжаю думать, что славы они ему не прибавят[580]. В комбинации с Яновским заряд получится очень крепким – но что же делать, если у наших писателей сделался такой esprit mal tourné?[581] Вы правы, лучшей беллетристики нет.

Вопреки Вам я очень надеюсь на «Истоки». Эс-деков я не боялся бы. Не понимаю, признаться, почему кто-нибудь на Вас может «гневаться» за народовольцев. Что же им нужно? Иконы, и притом лубочного характера? А мне вот мое историческое чутье (м.<ожет> б.<ыть>, и ошибочное) говорит, что народовольцы в жизни были именно такие, как у Вас. И вся напряженность этой исторической трагедии именно в том, что вот такие молодые люди и молодые девушки, так говорившие, так проводившие время, делали такое страшное дело.

Думаю, что Вы слишком пессимистичны и насчет «Могилы воина». Я люблю эту Вашу вещь.

Как же у нас обстоит дело с анкетой? Кто в ней примет участие кроме Коновалова? И как насчет статьи Керенского? Я только что получил от него письмо, где он о статье еще пишет условно. Ссылается на трудные условия жизни, на невозможность «стучать на машинке» из‑за спины (нельзя ли было бы организовать для него диктовку статьи?). Кончает так: «Напишу ли – не знаю. Но если напишу, то никаких условий не ставлю. Можете в этой же книге меня разносить». Лично я подобного желания совершенно не имею.

Очень надеюсь, что Вам удастся отдохнуть и привести в порядок свои нервы, на которые Вы жаловались. Сам я переношу летний семестр очень легко. Во-первых, я очень хорошо отдохнул за 2 недели в Вермонте. Во-вторых, я продолжаю туда ездить каждую неделю на длинный week-end – выезжаю в четверг часа в 4 и возвращаюсь в воскресенье к вечеру. Это очень мне помогает. <Вот?> и теперь. Надеюсь получить от Николаевского «Японию» (я согласен с М. О., что двух статей Ник.<олаевского> в одной книжке нам лучше не печатать) и поторопить Федотова с его статьей (было бы очень хорошо, если бы А. Ф. дал статью в той же книжке – тогда у нас были бы представлены оба фланга, и было бы по крайней мере две ярких, боевых статьи).

С интересом жду письма Маклакова. Интересно было бы прочесть и письма Бунина.

Насчет Юрьевского Вы правы – раз были такие слухи.

Читал в Н. Р. Сл., что в Париже изъяли из обращения кое-какие русские книги[582]. Как бы не изъяли и Н. Ж. – по доносу «советских патриотов»! Или Вы думаете, до этого все-таки не дойдет?

Ну вот пока, кажется, всё. Шлю Вам и Татьяне Марковне сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

Наши письма скрестились. Надеюсь, Вы получили мое? Я не уверен в том, что почта, отправляемая из нашего отеля с оказией (когда хозяин едет в город), доходит.

Насчет Тэффи я с Вами согласен. По секрету (не люблю ругать беллетристов), мне весьма мало нравится и Яновский. Думаю, что мы могли бы напечатать его главы лишь без малейшего обязательства печатать остальное. Авьерино как-нибудь отделаем. М.<ожет> б.<ыть>, опять согласится это сделать Зензинов? Я рад, что он (Вл.<адимир> Мих.<айлович>) согласился написать рецензию. Ничего не имею против рецензии Денике о книге Бармина. Аронсон интересен. Рассказ Тимова в художественном отношении беспомощен, – вероятно, это первый опыт? Бабкину буду рад.

Керенский мне в Нью-Йорке почти обещал две статьи. Но в сегодня полученном мною от него письме он ничего об этом не пишет.

Статья Николаевского о церкви в «Соц.<иалистическом> вестнике» была чрезвычайно интересна. Тем не менее (это совершенно конфиденциально) она меня смущает. Бор. Иванович, хотя и сын священника, человек совершенно неверующий, – а о церкви (не по общему, конечно, правилу, а в нынешней обстановке) лучше, думаю, было бы писать верующим людям: уж очень это больной и мучающий людей вопрос. Со всем тем, я не возражаю, – решите это Вы сами[583]. Но тогда, пожалуйста, попросите его воздержаться от резкостей в отношении патриарха и даже Вениамина, которого Бор. Ив., кажется, считает чуть ли не агентом ГПУ[584].

Было бы хорошо, если бы Флоринский написал о книге Далина. Но ругать ее не хотелось бы, именно потому, что «мы его обижаем». Робинсону я два раза звонил, – никто не ответил. Если Вы знаете его адрес, напишите.

Меня тоже раздражает тон «За свободу». Посылаю Вам письма Маклакова и Бунина, к<ото>рый, как Вы видите, уже на нас сердится. Пожалуйста, верните, но не сейчас, так как мы, б.<ыть> м.<ожет>, уедем скоро.

Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. Я сегодня получил письмо от Полонского. Арсений Михайлович <Потапов (Карпович?)> жил у них и теперь часто у них бывает, – они от него по-прежнему в восторге.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам статью Вишняка, которую я получил сегодня, сегодня же и прочел и кое-где исправил (т.<о> е.<сть> внес чисто стилистические поправки). Статья мне очень понравилась. Она написана живо и интересно и по существу не вызывает с моей стороны никаких серьезных возражений. Не возражаю я и против полемики с передовиком Н. Р. Слова[586], Нольде[587], и Михайловым (Вернером)[588] (из Нов.<ого> пути[589]). Боюсь, что Николаевский теперь захочет переделывать свою статью о Японии в связи с объявлением войны Россией.

Какие события! Я все-таки подавлен атомной бомбой, т.<о> е.<сть> тем, что ее применили впервые американцы. Подумайте, что бы писалось и говорилось, если бы немцы ее изобрели и пустили в ход раньше!

Шлю Вам сердечный привет и прошу кланяться Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сердечно Вам благодарен за слова об «Истоках», – они мне чрезвычайно приятны. Я думаю, что гневаться на меня за изображение народовольцев в 10-ой книге или Маркса в 11-ой действительно несправедливо. Но эти люди кое для кого иконы, и тут ничего не поделаешь.

Я прочел статью Вишняка, она, в самом деле, хороша. Не имея под рукой второй книги журнала, не знаю, на кого он в ней сердится. Если на Керенского, то лучше бы это опустить ввиду обидчивости А. Ф-ча.

Кроме ответа Коновалова я получил длиннейшее «открытое письмо» к визитерам Мельгунова (ненапечатанное), из которого он просит нас сделать ответ на анкету. Что же, по-моему, это можно? В нем 30 страниц, из которых мы сделаем пять, опустив слишком резкие и грубые места[590]. Он прислал мне и интереснейшее письмо, в котором говорит, что во всем со мной согласен. Но я с его «открытым письмом» никак согласиться не могу. Элькин отказывается ответить на анкету, ссылаясь на то, что «в Париже всё (?) испакостили (?!)».

К сожалению, мой отрывок «Истоков» не только плох, но и очень длинен (больше ста страниц). Правда, другие вещи в отделе беллетристики коротки. Чехов, Бунин, Яновский, – если М. О. берет только часть его, как он мне пишет. Полонский прислал, наконец, «Царя Давида» Зайцева. Он меня очень разочаровал: не лучше Тэффи, но значительно короче. Не напечатать его в 11-ой книге мы не можем: это вещь почти нами «заказанная»[591]. В общем, таким образом, беллетристическим отделом этой книги нам хвастать не придется. Однако все пять вещей вместе не превысят обычного размера нашего беллетристического отдела: страниц 190.

Мне пишут, что в Париже «Новый журнал» производит сенсацию, – книги рвут из рук. Может быть, и правда: люди изголодались по свободному слову. Ваше опасение, что нас могут запретить по доносу, надеюсь, все же не оправдается. Правительству будет неловко запретить книги, выходящие в С.<оединенных> Штатах. Более вероятно, что магазины побоятся их продавать. Мельгунов мне сообщает, что парижские магазины не решаются продавать его книгу о золотом ключе к октябрьской революции[592].

Нам необходима небольшая статья об атомной бомбе, – которой я совершенно потрясен. Думаю, страниц пять-шесть? Если попросить Делевского, он напишет очень длинно. Кроме того, он еще раньше будет писать о том же в «Н. Р. Слове». Если Вы не видите лучшего кандидата, я мог бы написать[593]. Устройства бомбы я не могу понять. Но это знают человек десять в мире. Мои сведения о разложении атома останавливаются на 1939 годе. Тогда надо было бы говорить не только о физико-химической стороне дела, но и социологических последствиях – невероятных и необозримых. Не обойтись и без чистой политики. Я подписал бы своей настоящей фамилией, которой подписывал все свои работы по химии[594].

Завтра выяснится, останемся ли мы тут или переезжаем. Т. М. и я шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович.

Думаю, что Вы уже вернулись в Нью-Йорк. Знаю, что и Цетлины должны были вернуться еще на прошлой неделе, но пока ничего от них из Нью-Йорка не имел. Не можете ли написать мне, приехали ли они тогда, когда собирались, и в каком состоянии вернулся М. О.?

Пересылаю Вам рецензию на книгу Струнской, присланную Тимашевым. На днях послал Добужинскому перепечатанные на машинке главы из его «Встреч с писателями и поэтами» – те главы, к<ото>рые мне показались для нас подходящими. Их пять: Вяч. Иванов, Сологуб, Ремизов, Кузмин, Блок. Все очень короткие. Вместе составляют нечто целое. Просил Мстислава Валериановича <Добужинского> по исправлении переслать Вам. Федотов почти кончил статью, обещал на днях прислать мне сюда рукопись, я ее дам Ушаковой для перепечатки. Надеюсь, что это будет готово к моему отъезду в Нью-Йорк (вероятно, 7^го сентября). Николаевский уехал в Нью-Йорк, так и не дав мне статьи о Японии. Не напомните ли ему?

Напишу напоминание Денике – о статье и о рецензии. Зензинов и Гольденвейзер готовят свои рецензии (первый о новых амер.<иканских> книгах о сов.<етской> России, второй – о последней книге Далина). Керенский все еще пишет о том, что, может быть, даст нам статью.

Как обстоит дело со статьями Шварца (о «большой Волге»), Александровой (обзор советских журналов), Чернова (Чехов и Михайловский)?

И что же мы будем делать с продолжением симпозиума, если ничего не получим из Европы и здесь у нас останется только один Коновалов?

За мною статья, рецензии и некролог (небольшой) гр.<афа> П.<авла> Н.<иколаевича> Игнатьева. До начала своего отпуска (после 1^го сент.<ября>) я ни за что приняться не смогу. Насчет статьи я колеблюсь. Моя «Эмиграция и культура» принадлежит Фонду[596], и Б. И. мне говорил, что они хотят ее издать в форме брошюры вместе с юбилейными материалами о фонде. Я так и не понял, помешает ли этому или не помешает ее предварительное появление в журнале[597]. Это надо еще выяснить.

С другой стороны, как будто бы надо будет писать и политическую статью – уж очень много больших событий произошло и много проблем накопилось. На обе статьи меня не хватит.

Все это нам придется обсудить и окончательно решить во время моего пребывания в Нью-Йорке. Надеюсь, что М. О. будет чувствовать себя достаточно хорошо и что мы сможем обсудить журнальные дела втроем.

Вот, кажется, всё.

Шлю Вам и Татьяне Марковне сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

Мы вернулись в Нью-Йорк позавчера. Мих. Осиповича застали в больнице. Но сейчас ему лучше.

Я вчера получил два хороших рассказа Бунина, вполне вдобавок пристойных (только одно считающееся непристойным слово). Тогда всё пока в порядке. Дадим их в 11-ую книгу. Они очень невелики.

Бор. Иванович мне сказал, что Рабинович хочет написать об атомной бомбе. Я очень этому рад. Конечно, пусть он и пишет. А я не буду отрываться от «Истоков».

Я уже писал Вам, что «Царь Давид» Зайцева чрезвычайно меня разочаровал. Но я надеюсь, что Вы не будете возражать против помещения этого рассказа: он почти заказан нами, и имя у Зайцева прекрасное, и он жестоко обиделся бы на нас и взял бы наверное назад свою другую вещь, которая, надо думать, будет лучше. Очень прошу Вас согласиться на помещение «Царя Давида». М. Ос. тоже согласился, хотя ему эта вещь нравится еще меньше, чем мне. Все же мы помещали в «Новом журнале» вещи слабее. Зайцев – очень талантливый человек.

Согласно всем нашим прецедентам, я представлю Вам и М. Ос-чу очередной отрывок «Истоков» уже в наборе, правда? В рукописи у меня из‑за бесчисленных наклеек ничего разобрать нельзя. Для сокращения некоторые главы, не совершенно необходимые для чтения в журнале, закрою точками, как делал всегда.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович.

Я приеду в Нью-Йорк в субботу к часу дня. Остановлюсь у Терентьевых[598] (ap<artmen>t 23, 509 W<est> 122 St.<reet>). Если можно, позвоните мне туда по телефону в 1.30 или в 2 (телефон Cathedral 8–8060, apartment 23), чтобы сговориться о времени и месте встречи. М.<ожет> б.<ыть>, Вы выясните, когда для М. О. было бы удобно, чтобы мы к нему пришли. Предоставляю вам обоим выбор времени. Привет Вам и Т. М. До скорого свидания.

Конечно, я за помещение рассказов Бунина и Зайцева.

Дорогой Марк Александрович.

Сегодня получил статью Федотова. Прочел ее с огромным интересом. Как всегда, она блестяще написана. В ней много интересных и правильных мыслей, но столь же много и вызывающих сомнение парадоксов. С рядом его исторических утверждений я решительно не согласен. Но, конечно, это нисколько не отражается на моем редакторском мнении о статье. Конечно, ее надо поместить – и я даже ничего бы не менял, никаких резкостей.

На стр.<анице> 1^ой у Федотова говорится о семи месяцах демократич.<еского> режима в России. По моему счету выходит восемь[599].

На стр.<анице> 20^й. «Сговор монархии с дворянством предоставлял единственную возможность ограничения политической свободы». Я не понимаю смысла этой фразы. Думаю, что «ограничение» – опечатка[600].

На стр.<анице> 32. «моск.<овский> человек должен встретить в своем новом товарище … такую же силу и веру в идеал свободы, какую он сам переживает или переживал, в идеал коммунизма». Это грамматически неправильно или, во всяком случае, неуклюже. «Такую же силу веры в идеал свободы, как та, которую он переживает по отношению к идеалу коммунизма» или еще лучше: «как та, с которой он верил, или верит в идеал коммунизма»[601].

Нельзя ли снестись с Г.<еоргием> П.<етровичем> по телефону насчет этих мер?

Всего лучшего.

Дорогой Марк Александрович.

В среду 26^го я буду в Нью-Йорке проездом в Princeton, куда я еду прочесть несколько лекций о России. Т.<ак> к.<ак> у меня будет некоторое время между поездами, то я хотел бы повидать Вас и М. О. Нельзя ли это устроить часов в 5 с тем, чтобы я мог освободиться к 6.30, т.<ак> к.<ак> мой поезд в Princeton отходит в 7 ч. с Pennsylvania Station?

Может быть, Вы могли бы послать мне Special Delivery или телеграмму в Кембридж, где я буду во вторник 25^го. Сердечный привет Вам и Т. М. от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Я прочел Михаилу Осиповичу Ваше письмо, и мы оба с Вами совершенно согласны. Согласны и не печатать совсем статью Берлина, и напечатать ее (в 12 книге) с указанными Вами сокращениями. Решите сами[603]. Но в обоих случаях, пожалуйста, напишите ему эйр-мэйл. Вы с ним незнакомы, и Вам поэтому удобнее. Для того, чтобы Вам было легче указать страницы, возвращаем Вам Ваше письмо. Его зовут Павел Абрамович. Адрес: <пропуск в тексте>

Бунин, Зайцев и Чехов уже набраны, – хотите ли Вы читать первую корректуру или вторую? «Истоки», статья Вишняка уже почти целиком набраны. «Истоки» пошлю в гранках Вам, а статью В.<ишняка> ему. Яновский согласен на то, чтобы мы напечатали только этот отрывок со смягченьями (кажется, – с ним говорил М. О.), и не в ближайшей, а в следующей книге (в оригинале ошибочно: книгой. – С. П.).

Если Вы решите совсем не печатать статью Берлина, то, думаю, лучше сослаться (с комплиментами) на то, что она задела бы национальное чувство читателей. Это и верно. А он сам в своих умных и интересных письмах Зензинову, Вишняку и др.<угим> говорит, что их статьи задевают национальное чувство советских людей и потому достигают результата, прямо противоположного желаемому.

Шлем Вам и Т. Н. самый сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

Просьба к Вам. По случаю 75-летия Бунина мы устраиваем сбор денег в его пользу. Разошлем тысячу писем и всем жертвователям будем давать «роскошное нумерованное издание» какого-либо из его последних маленьких рассказов. Воззвание, как предполагается, подпишут: Вы, Керенский, Цетлин, Вейнбаум, Добужинский, Коновалов, Толстая, еще два-три человека и я. Согласны ли Вы дать подпись? Мы, вероятно, тогда пошлем Вам, как и всем, для подписи один экземпляр, а затем напечатаем клише воззвания с подписями[604].

Сегодня я получил статью Федотова. Не скрою, я от нее «в ужасе». Три четверти в ней правда, но четвертая четверть все портит (если даже остальное – правда своевременная). Ведь его страницы об атомной бомбе не напечатала бы пока даже херстовская печать![605] Ведь почти все наши читатели будут говорить, что мы призываем к войне! По-моему, мы должны выпустить чуть не половину статьи – или, выпустив только самое неудобное и преувеличенное, решительно оговорить наше несогласие с Г.<еоргием> П.<етровичем> <Федотовым>, указав, что мы помещаем статью, так как она заканчивает трилогию и так как отдаем должное его блестящему таланту. Кстати, мне эта статья показалась и менее талантливой, чем прежние статьи Г.<еоргия> П.<етровича>. У меня впечатление, что о литературе он пишет по какому-то «руководству» – и не по лучшему из университетских руководств. Может быть, я ошибаюсь. Не берусь судить об его исторических мыслях, – Вам виднее. По-моему, в них все весьма спорно. [Все же] Несколько странно читать, что «Коммунистический манифест» и ранние произведение Ницше написаны «на расстоянии нескольких лет». В пору появления «Коммунистического манифеста» Ницше было четыре года. Г.<еоргий> П.<етрович> вообще часто приносит факты в жертву своим идеям, иногда блестящим и глубоким. Говорили ли Вы с ним? Необходимо иметь ответ тотчас. Типография прислала мне сегодня гранки беллетристики, Вишняка и Добужинского. М. Ос. просил меня сначала всё показать ему, что я завтра и сделаю. Вероятно, послезавтра М. Сам. всё (кроме Вишняка и Добужинского) пошлет Вам. Пошлет и «Истоки». Очень, очень Вас прошу сделать Ваши указания, всякие и в первую очередь стилистические. Мне они всегда чрезвычайно важны. Ввиду недостатка места я выпустил все, что только было можно, – даже то, что выпускать не следовало, так как пропуск делает не все понятным. Выгода оказалась в том, что были выпущены те страницы о Марксе, которые были бы нашим марксистам особенно неприятны.

Завтра мы прощаемся с Алекс. Федоровичем. Они внезапно получили места на пароход и послезавтра уезжают – в Ванкувер. Когда приведет Бог опять его увидеть?.. Разумеется, статьи он не дал.

Завтра перепишу ответ Коновалова на анкету, – об Ал.<ександре> Ив.<ановиче> завтра в «Н. Р. Слове» будет моя статья. Думаю, что в «Н. Ж.» об его юбилее писать не нужно? Во всяком случае, я не мог бы.

Николаевский сообщил мне, что сдал Вам статью. Прочли ли Вы?

Мы оба шлем самый сердечный привет вам и Татьяне Николаевне.

<В верхнем левом углу 1‑й стр.> Как прошел прощальный вечер для А. Ф.? Я ему позвонил отсюда по телефону.

Дорогой Михаил Михайлович.

Надеюсь, Вы уже получили «Истоки». Еще раз: буду от души Вам благодарен за все замечания. Гранки, верните, пожалуйста, мне.

Ал. Фед. в последнюю минуту оставил мне главу из своих воспоминаний, еще не появлявшуюся в печати. Оставил в двух экземплярах, во многом не совпадающих. В одном есть длиннейшие английские цитаты, которые просто невозможно разобрать. Они вдобавок и не очень интересны, насколько я мог понять их общий смысл. Думаю, что мы можем, сославшись на полную неразборчивость, оборвать статью на стр.<анице> 635 (или, если хотите, еще раньше). Вдобавок хвостик с обличением прежних союзников во всех смертных грехах и политически не очень приятен. Статья интересна. Прилагаю ее (экземпляр без цитат, но более четкий и полный). Если вы согласны ее напечатать, то, пожалуйста, пошлите спешал деливери прямо в Гринич Принтинг (151, Уэст 25 стрит). М. Ос. очень доволен этой главой[616].

Федотову мы вчера послали письмо, копию которого прилагаю с просьбой вернуть. Ответа, конечно, еще не имеем.

Я вчера был на лекции Тимашева о внутренних противоречиях во внешней политике большевиков. Доклад был чрезвычайно интересен. После него я спросил Ник.<олая> С<ергееви>ча, не склонен ли он был бы нам дать этот доклад для одиннадцатой книги «Н. Ж.» вместо той его статьи, которая могла бы быть отложена. Я, конечно, сделал оговорку, что я не «правомочен», что главные редакторы Вы и М. О. Тимашев очень за это предложение ухватился и только попросил, чтобы мы ему дали время до воскресенья (неделю). Думаю, что на замене книга наша выиграет очень много. М. О. согласен на замену, – полагается на мой отзыв. Согласны ли Вы?[617]

После долгих колебаний мы решили 11-ую книгу выпустить в размере четырехсот страниц. Значит, место для статьи Керенского есть.

Рад, что Вы принимаете один из рассказов Ставрова. Против статьи Зака М. Ос. ничего не имеет. Если бы только было не слишком длинно…

Рассказ Бабкина действительно ни к чему. Но его статья о Павлове мне кажется интересной. Не знаю, Вы ли сделали сокращения карандашом, или Мих. Ос.? Я стоял бы за то, чтобы восстановить пассаж об Александре ІІ (по-моему, весьма интересный) и, напротив, выпустить страницу об Александре III (из‑за чьей-то уж очень не в нашем тоне шутки[618]). Я не нашел в статье страницы 232. Мне статья была дана без этой страницы.

Ваше письмо у Михаила Осиповича. Пожалуйста, извините, если я на что-либо не отвечаю.

Шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

<В верхнем левом углу> Свою статью и некролог Игнатьева рассчитываю написать на этих днях до возвращения в Кембридж и прислать Вам на следующей неделе. Не посылайте мне сюда ничего после четверга.

Дорогой Марк Александрович, возвращаю Вам корректуры с моими исправлениями. Рассказы Бунина очень хороши, особенно первые два. «Царь Давид» <Зайцева> растянут и скучноват, но все-таки лучше, чем я ожидал по отзывам М. О. и Вашему. Что-то в нем все-таки есть. И все-таки это много лучше, чем «Царь Саул» Тэффи. Правильно ли на 1 стр.<анице> – «у себя в Гавае[619]»? Может быть, это меня смущает по ассоциации с Гавайскими островами. Звучит как-то неправильно, но здесь Библии у меня нет, проверить не могу.

На стр.<анице> 5 нужно ли повторение: «доля-доля»?[620]

На стр.<анице> 18 непонятно мне построение фразы, начинающейся словами «Давид [я исправил на Давида][621] борений, падений» и т. д. Нельзя ли проверить по рукописи?[622]

Насчет «Истоков», как я и думал, Вы беспокоились напрасно. Никак не могу признать 3 главы неудачными. Конечно, в них нет той напряженности, которая была в предыдущих двух отрывках, но ведь и в развитии отношений между Мамонтовым и Софьей Яковлевной нет той напряженности, которая была в том, о чем говорилось в предыдущих отрывках. Кроме того, эта часть романа, по самому своему характеру, особенно страдает от того, что роман печатается по частям. Эпизоды, связанные с народовольцами, да и фиктивный брак Чернякова (как и смерть Дюммлера), имеют, так сказать, драматическую законченность. Здесь же тонкий психологический узел, который труднее разглядеть, пока не видишь его всего целиком. Взрыв в Зимнем дворце написан очень сильно. Главы же о Гартмане в Париже и Лондоне – превосходны. Не знаю, что будут говорить наши друзья-меньшевики, но для меня Маркс и его окружение «звучат» очень убедительно. Опять у меня такое же чувство, какое было, когда я читал о народовольческой пирушке: конечно, это именно так и должно было быть!

Больших замечаний у меня никаких нет. Если только кое-какие мелочи.

Стр.<аница> 20: «один курорт был расположен слишком высоко, на другом было сыро, в третьем гостиница и т. д.», почему-то мое ухо требует здесь «в другом»[623].

Стр.<аница> 28. Признаюсь, я не понимаю фразы «A cynique cynique et demi»[624].

Стр.<аница> 26а. «Не удался романчик … то я». По-моему, надо «так». Вы было переправили на «так», но потом зачеркнули[625].

Стр.<аница> 1а. Я бы сказал «божьему подарку». Торжественная (церковнославянская) форма «Божию» здесь как-то мало подходит[626].

Стр.<аница> 2а (и 1а). Здесь Гартман назван Майером, а на предыдущей странице Мейером[627].

Вот, кажется, и всё. Кроме того, я исправил несколько пропущенных там опечаток.

___________

Меня смущает медленность, с к<ото>рой работает типография. Очевидно, книжка в лучшем случае выйдет только в половине ноября, т.<о> е.<сть> через 5 месяцев после предыдущей! Когда же мы выпустим 12-ую (третью в этом году)? Хорошо бы ее выпустить не позднее января, пометив 1945 годом. Но для этого надо теперь же собирать материал для нее и скоро начинать ее сдавать. Отчего типография не может набирать статьи для 12^ой книжки, пока 11^ая печатается и находится у переплетчика? Если мы действительно перейдем на 4 книжки в год, то нам неизбежно придется так делать, т.<о> е.<сть> непрерывно собирать материал и сдавать его в набор. Можно ли это так наладить с типографией? Думаю, что теперь же надо просить Зака писать его статью, если мы решим его просить (я стоял бы за это). Теперь же надо просить и Чернова о Чехове и Михайловском, и Шварца о «большой Волге», и Денике об Англии и Британской империи (что, я думаю, может быть интересно), и Николаевского о Струве, и Рабиновича об атомной бомбе. Я бы все-таки попросил Далина о чем-нибудь написать. Надо теперь же сдавать в типографию то, что у нас уже есть в запасе: Галича, Бабкина о Павлове (если Вы и М. О. согласны – я бы очень просил о согласии, чтобы не обижать Бабкина), воспоминания Дерюжинского, Авьерино, рассказ Ставрова, Варшавского[628], Яновского[629]. Беда, конечно, в том, что часть из этого надо переделывать. Боюсь, что М. О. сейчас не может этим заняться. Я тоже должен просить о полуотпуске. Я просто должен кончить свою книгу к февралю и, признаться, плохо вижу, как я успею это сделать[630]. Мне сейчас действительно дорога каждая минута. Поэтому на мою статью (даже редакционную заметку) для 12^ой кн.<иги> лучше не рассчитывать. Корректуры я читать буду, но больше едва ли смогу сделать. Еще надо просить Александрову написать обзор советской периодической литературы.

Как обстоит дело с материалом для этой книжки.

1) Получен ли конец статьи Николаевского?

2) Договорились ли с Федотовым насчет его статьи?

3) Сданы ли в типографию сокращенный Мельгунов и переделанный Коновалов?

4) Прислал ли Гольденвейзер рецензию на Далина?

5) Прислал ли Зензинов рецензию на америк.<анские> книги о России?

На днях Вы получите рецензию Федотова-Уайта на книгу Harper’а (посмертно изданные воспоминания его). Ее можно пустить либо в этой книге (если будет место), либо в 12^ой.

Я буду в Нью-Йорке 24^го–25^го октября. М.<ожет> б.<ыть>, проведу там и больше двух дней. Конечно, тогда увидимся и поговорим. Между прочим, только что получил письмо от Арнольда Давидовича Марголина[631], к<ото>рый хочет вести политические разговоры с Вами и со мною. Пишет, что готов приурочить свой приезд в Нью-Йорк к моему следующему приезду. Я готов с ним встретиться и поговорить. Не согласились ли бы Вы с ним и со мною позавтракать? Буду ждать Вашего ответа, прежде чем ему писать. Можно сделать это днем 24^го или 25^го, как Вам удобнее.

Как, в конце концов, решим насчет размера книги – 300 или 400 стр.<аниц>? От этого зависит, конечно, перейдем ли мы на 4 книги в год или останемся при трех. При переходе на 4 книги в 300 стр.<аниц> каждая придется перепланировать состав каждого номера. При 400 стр.<аницах> у нас материал распределялся приблизительно так:

Если стремиться сохранить тот же «баланс», а я думаю, что это важно, то при 300 стр.<аницах> получается:

Это значит, что в каждом номере мы сможем печатать не больше 5 политич.<еских> статей не больше чем по 15 стр.<аниц> в среднем и столько же культурных такого же размера. Рецензий (вычитывая 3–4 стр.<аницы> на Коварскую) сможем помещать не более 6 по 2–3 стр.<аницы> каждая.

Все это надо будет иметь в виду при планировании номера и при заказах статей сотрудникам, которых надо будет очень твердо ввести в пределы (их же не прейдеши[632]) относительно размера статей.

15 стр.<аниц> нашего журнала – это 5500–6000 слов, т.<о> е.<сть> совершенно достаточно, чтобы высказаться с полнотой даже и по важному вопросу.

Если будем выпускать 4 книжки в год, нельзя ли давать художественные обзоры Коварской через книжку? То же можно было бы сделать с обзором советской литературы.

Недавно получил письмо от Е.<катерины> Д.<митриевны> Кусковой, которая очень просит присылать ей Н. Журнал и прислать старые номера. Думаю, что, если это возможно, – следовало бы ее просьбу исполнить. Письмо ее я получил через С.<офью> В.<ладимировну> Панину, которая пишет, что Е.<катерина> Д.<митриевна> собирается прислать нам статью о «Современном лике Европы»[633]. Сама Е.<катерина> Д.<митриевна> мне об этом не пишет.

Ну, вот, кажется, всё. Простите, что утруждаю Вас чтением такого большого письма. Простите и то, что безнадежно прыгаю с предмета на предмет. Если найдете нужным – передайте письмо М. О. Как его здоровье? В больнице ли он еще? Шлю Вам искренний привет от нас обоих и прошу кланяться Татьяне Марковне.

Сердечно Ваш М. Карпович

Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. October 1945.

Дорогой М. А., я написал Вам, что буду в Нью-Йорке 24^го и 25^го, но только что выяснилось, что 25^го я должен быть в Кембридже; поэтому свои нью-йоркские дела я переношу на 23^го и 24^го. Значит, и с Марголиным мы могли бы встретиться в один из этих дней.

Сердечный привет Вам и Т. М. от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Получил Ваше письмо, копию письма Федотова и рукопись Керенского.

1) Главу Керенского я в свое время читал. Сейчас перечел ее внимательно и думаю, что надо остановиться на стр.<анице> 635 – там, где кончается цитата его старой статьи. Во-первых, это очень хороший конец. Во-вторых, все неприятное, что он хотел сказать о союзниках, уже сказано, и нечего еще прибавлять. В-третьих, конец статьи явно неотделан, написан отрывочно и местами бессвязно.

Предлагаю переменить заглавие: вместо «Между двух войн» ([совершенно] мало соответствующее содержанию всей главы, даже с опускаемым концом) – «Накануне Версаля». В одном месте А. Ф., по-моему, путает. Он пишет, что [в] директория [Чайковский был заместителем Авксентьева, а] состояла из Авксентьева, Астрова[635] и Болдырева[636]. Заместителями же Авксентьева были Чайковский[637] и ген.<ерал> Алексеев[638]. (Это по плану «Союза возрождения <России>».) Непонятно, почему у Авксентьева должны были быть два заместителя и в том числе Алексеев. Нельзя ли это проверить – и исправить в корректуре?

Статья написана очень живо и интересно. Но исторически и политически она вызывает во мне большие сомнения. Политически – это вода на мельницу большевиков и пробольшевиков. Исторически это очень односторонняя (и, по-моему, неверная) картина или, вернее, оценка. Совершенно естественно, что союзники хотели восстановить Вост.<очный> фронт и об этом больше всего и помышляли. Совершенно естественно, что они были напуганы и раздражены Брест-Литовском. Жест А. Ф., понятный психологически, политически, по-моему, был неоправдан. Лучше было не устраивать демонстрации и сохранить связь с Клемансо[639] (к<ото>рый, как он сам пишет, был готов продолжать сотрудничество с ним). Было бы трудно ожидать, чтобы союзники пригласили на мирную конференцию представительство Уфимского правительства! Есть у А. Ф. и противоречие. В начале статьи он доказывает, что «белые» не были агентами Антанты (ландскнехтами), а позднее напирает на то, что Колчак был английской креатурой.

Все это я пишу не для того, чтобы возражать против помещения статьи. Конечно, я за ее помещение и думаю, что она придаст интерес номеру. М.<ожет> б.<ыть>, даже лучше, что А. Ф. дал это, а не статью о современности. Все-таки это «уже история».

2) Надеюсь, что Вам и М. О. удастся договориться с Федотовым. Письмо Вам возвращаю.

3) Тимашев. На перемену согласен. Только когда же мы выйдем в свет?

4) Бабкин. М.<ожет> б.<ыть>, при 400 стр.<аницах> его можно пустить в этой книжке? Сокращения делал я, но про Ал.<ександра> II и Ал.<ександра> III теперь уж не помню. Согласен на Ваши изменения.

Возможно, что стр.<аницу> 232 я изъял, как неподходящую, и оставил у себя. Есть ли перерыв в моей нумерации? Если нет, то всё в порядке. Пришлите мне в Кембридж его рассказ, чтобы я мог его вернуть автору.

5) Заку я напишу (для 12 кн.<иги>), ограничив его 20‑ю страницами (на машинке).

6) Вы получите от Ушаковой мой некролог Игнатьева (небольшой – страницы на 3). Послесловие к анкете пишу. Насчет доклада – не знаю, успею ли. Да и поместится ли он в эту книгу?

Вот, кажется, всё.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Посылаю Вам страницы из главы Керенского, оставшиеся неиспользованными. М.<ожет> б.<ыть>, Вы и М. О. захотите из них что-нибудь использовать для заключения статьи. М.<ожет> б.<ыть>, А. Ф. будет очень недоволен, если мы опустим дорогие ему мысли? Но мне правда кажется, что статья будет лучше без этого конца. М.<ожет> б.<ыть>, можно кончить статью таким абзацем, целиком составленным из фраз А. Ф.?

«Англо-французский план „Бреста“ в конце концов остался так же на бумаге, как и германский Брест. Задача Версаля – парализовать навсегда военную мощь Германии и построить новый международный порядок – без участия России оказалась утопией. Сбылись пророческие слова маршала Фоша[640], сказанные во время мирной конференции: если мы не разрешим русского вопроса, мы проиграем войну. Не разрешив русского вопроса, отбросив Россию в стан побежденных, ее союзники проиграли мир»[641].

Дорогой Михаил Михайлович.

Я виноват: по рассеянности отправил Вам свое письмо со статьей Александра Федоровича (спешал деливери от 7 октября) не в Вермонт, а в Кембридж. Надеюсь, Вы его уже получили и отправили статью в типографию.

Я страшно Вам благодарен за отзыв об «Истоках». Все Ваши поправки справедливы, и я их внес. Большое спасибо.

Рад, что Вам скорее понравился Зайцев. Я перечел рассказ. Как всё всегда, он в наборе выигрывает по сравнению с рукописью. Вы правы и в том, что третий рассказ Бунина слабее двух первых. Прочел корректуры и отослал в типографию.

Я очень огорчен, что Вы «просите о полуотпуске». Мне всегда было совестно – а теперь особенно, – что журнал отнимает у Вас столько времени. Постараемся утруждать Вас возможно меньше. Вы пишете: «Корректуры я читать буду». Пожалуйста, скажите совершенно откровенно: считаете ли Вы необходимым как редактор, чтобы все Вам посылалось, или же просто, по любезности, хотите взять на себя часть неблагодарной работы? Во всяком случае, мы впредь второй корректуры Вам посылать не будем. Но послать ли Вам из материалов 11-ой книги то, чего Вы еще не видели: Чернова, Тимашева (новую статью), Александрову, рецензии?

Зензинов отказался написать рецензию на американские книги: даст для 12 номера. Чернов клятвенно обещал принести статью сегодня. Александрова сдаст через три дня. Гольденвейзер рецензию – тоже через три дня. Тимашев новую статью сегодня прислал, и она уже в типографии. Мы согласны взять в 12-ую книгу статью Бабкина о Павлове и статью Зака. Шварца я снова просил, он обещал дать «Волгу» для 12 книги. Денике попросим. Насчет Далина решите Вы.

Как я писал Вам, 11-ая книга выйдет в 400 стран<иц>. Состав ее и на этот случай был ведь тогда нами установлен. Разница лишь в том, что одна статья Тимашева, если Вы согласны, будет заменена другой, много более интересной. Типография действительно работает медленно – особенно в такие периоды (как сейчас), когда ее меньшевики трудятся над «Соц.<иалистическим> вестником» в ущерб остальному.

Федотов ничего не имеет против редакционной оговорки, но мысль о необходимости английской гегемонии над Европой слишком ему дорога, и он от нее отказаться не хочет. Что ж, сделаем оговорку (думаю, неопределенную, т.<о> е.<сть>: «…несогласна с некоторыми положениями статьи Г.<еоргия> П.<етровича> Федотова», не указывая, с какими именно?[642]).

Обо всем остальном я Вам написал.

Разумеется, я согласен позавтракать с А.<рнольдом> Д.<авидовичем> М.<арголиным> 23 или 24 – по Вашему выбору (Ваша открытка только что пришла).

Т. М. и я шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет. Надеемся, что Вы оба все-таки немного отдохнули?

М. О. все в больнице. Все то же.

Журнал Кусковой послан.

Дорогой Михаил Михайлович,

Вчера Вам написал, а вечером получил Ваше письмо. Согласен с каждым словом из того, что Вы говорите о статье Ал. Ф-ча (назовем «Накануне Версаля»). Вероятно, Вы ее послали прямо в типографию, как мы и просили. Думаю, что из последних страниц можно не брать ни слова: мы скажем, что ни слов<а> в его цитатах не разобрали, и это почти правда.

О директории я твердо не помню. К моему изумлению, не помнит и Николаевский (первый случай в моей практике с ним по вопросам, касающимся истории русской революции). Спрошу у Зензинова. Но, конечно, у Авксентьева не было двух заместителей. Пропущен у Ал. Фед. и Виноградов[643].

Рассказ Бабкина возвращаю. Вставить в 11-ую книгу его статью? Как Вы знаете, во второй отдел книги включены Вишняк, Федотов, Тимашев, Николаевский, Аронсон, Добужинский, Чернов, Александрова, анкета и библиография. С той поры появился Керенский. Уже набран Шик, кажется отослан в типографию Дерюжинский, но мы думали, что они не пойдут, – оставили место для Вашего доклада. Теперь нет Вашего доклада? Но есть статья Керенского, и Николаевский, вместо пяти страниц конца, сегодня приносит двенадцать! Между тем, по подсчету Мих. Ос., уже было заполнено 390 страниц. Я в его подсчеты не очень верю. Увидим. Если место будет, непременно поместим Бабкина в 11-ой книге. В противном случае, в 12-ой.

Ждем от Вас статьи и некролога. Шлем самый сердечный привет.

<В верхнем левом углу 1‑й стр.> Только что получил от Ушаковой «послесловие» и вкладываю его в этот же конверт.

Дорогой Марк Александрович,

Очень рад, что Вам понравилась моя статья. Насчет Мельгунова я не думаю, чтобы он имел основание обидеться. Ведь, наверное, и с сокращениями «ответ» его не будет короче других «ответов» в анкете. И ведь как будто бы он дал нам разрешение сделать с его «открытым письмом», что́ мы хотим. Не так ли? В общем виде я говорю, в конце 1^ой главы, что мы принимаем в расчет не только «ответы», но и высказывания в Европе. Боюсь, что, если мы отдельно укажем на С.<ергея> П.<етровича> <Мельгунова> и подчеркнем, что мы сильно сократили его статью, он может обидеться еще больше. Не оставить ли так, как есть?

О Николаевском, я думаю, что нам надо дать только первую часть и, скрепя сердце, написать «окончание следует». Б. И. надо будет предупредить, что в дальнейшем мы предпочли бы отложенных концов не иметь.

Получил письмо от А. Ф. с парохода, перед [послед] отплытием из последнего порта на этом континенте. Там он, между прочим, пишет, что не обидится, если мы не поместим главу, но вперед возражает против «смягчений». По-моему, мы ничего не смягчали, а просто отрезали конец. Вероятно, он и этим будет недоволен. Но действительно эти страницы были в мало готовом для печатания состоянии.

Жаль, если А.<лександр> И.<ванович> <Коновалов> обиделся. Я ему только на днях послал запоздалое поздравление, объяснив, что, сидя в Вермонте и не покупая там «Нов. Р. Слова», я пропустил его юбилей – что совершенная правда. Мне не пришло в голову поздравлять его и от журнала. Да в письме, посылаемом по личным причинам с опозданием, это было бы и неудачно.

Письмо Марголина и документы и меня повергли в некоторое уныние. Но ничего не поделаешь – завтракать с ним придется. Да лично с ним я и рад был бы повидаться после очень долгого перерыва. Я не совсем понимаю, каких действий он от нас ожидает[649].

Возвращаю Вам «документы».

Скоро, значит, увидимся.

Тоже шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

Сегодня жду Т. Н. из Вермонта.

Дорогой Михаил Михайлович.

Я сказал Николаевскому, что еще не имею от Вас ответа о второй части его статьи. Да это и действительно по существу так. Думаю, что если место будет, то мы возьмем столько, сколько можно будет поместить? Всё ни в каком случае не уложится.

Мих. Ос. прислал мне статью Чернова и Ваше письмо[651], с предложением разделить на 23 страницы. Я прочел первые 23 страницы, внес все Ваши поправки и отослал в типографию. В самом деле, первая часть интересна. Но после этого я стал читать вторую часть. По-моему, ее вообще печатать незачем: нам совершенно не интересен Суворин. Дневник его сто раз «изобличался»[652]. Мы говорили с Черновым о теме «Чехов и Михайловский». О Михайловском во второй части статьи ничего нет, а о Чехове почти ничего, кроме повторения сказанного в первой части. Но как теперь быть? Теоретически Чернов вправе сказать: «Если Вы не хотите печатать вторую часть, то Вы не имели права набирать без моего согласия первую». Едва ли он это скажет, но он был бы прав. Не напишете ли Вы ему? Его адрес: 222, Riverside Drive. Если не можете перед отъездом, напишем здесь? Но лучше было бы написать тотчас. Во всяком случае, обязательства о второй части мы принять не можем. Если и печатать ее, то, конечно, с большими сокращениями.

До скорого свиданья. Сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

До моего отъезда письмо от Чернова не пришло. Я сказал Терентьеву, чтобы он переслал его Вам, если бы оно пришло. Но на всякий случай – не лучше ли позвонить Чернову и спросить его о его решении? Суть дела я ему объяснил в своем письме, так что в подробности вдаваться не надо. Надеюсь, что он согласится!

Дорогой М. А.,

Спасибо за пересылку письма Чернова. Вы пишете, что попросили типографию набирать. Обратили ли Вы внимание, что Чернов просит дать ему возможность сделать две-три вставки для «округления»? Думаю, что в этом мы ему отказать не можем. Лучше бы с ним по этому поводу снестись. Заглавие, значит, будет «Чехов, Михайловский и Суворин»[654].

Я ему напишу, но для дальнейших сношений с ним даю и Вам его новый адрес: Ap<artmen>t 4-C, 3605, Broadway.

На днях получил письмо от А.<лександры> Ф.<едоровны> Родичевой[655], которая мне сообщает, что 20–XI исполняется 95 лет Ольге Александровне Моно[656]. Она думает, что О.<льге> А.<лександровне> было бы приятно, если бы это было отмечено здешней русской общественностью. Не вижу, что именно мы могли бы сделать. Разве что послать ей поздравление от редакции «Нового журнала» (я мог бы это сделать через А. Ф. <Родичеву>) и, м.<ожет> б.<ыть>, поместить небольшую заметку в Н. Р. Слове (м.<ожет> б.<ыть>, Вы могли бы это сделать?) и потом послать ей номер или вырезку.

Как здоровье М. О.?

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Сегодня утром получил корректуры статей Керенского и Мельгунова, исправил их и посылаю Вам обратно. Опечаток, к сожалению, очень много – особенно в статье Мельгунова.

В статье Мельгунова[657] какая-то путаница на стр.<анице> 3^ей – во фразе, около к<ото>рой я поставил вопросительный знак на полях. Надо проверить по оригиналу. Также на стр.<анице> 5^ой. «Не покажут ли» – бессмысленно. М.<ожет> б.<ыть>, это «не потонут ли»?[658] Но я не уверен.

Последний абзац на стр.<анице> 4^ой и первые два на стр.<анице> 5^ой я предлагаю выпустить. Раз мы выпустили то, что он говорит дальше про судьбу сменовеховства[659], этот абзац ни к чему. Получается как-то бессвязно.

У Керенского в примечании на стр.<анице> 4^ой я выпустил «Авксентьева» после слова «заместители». Тогда можно оставить как есть, не производя дальнейших изысканий.

Думаю также, что на стр.<анице> 5^ой лучше сделать подразделение, обозначенное звездочками.

Вот вроде всё.

Я смущен тем, как медленно поступает корректура (первая!). Где же все остальные статьи? И когда же мы выйдем? Неужели только в декабре?

Шлю Вам и Татьяне Марковне сердечный привет от себя и Татьяны Николаевны.

Дорогой М. А., получил от Тимашева корректуру его статьи, прочел, исправил и послал в типографию. Статья прекрасная. Т.<ак> к.<ак> я в ней все-таки нашел довольно много опечаток, то мое желание прочесть всю (хотя бы только первую) корректуру увеличилось. До сих пор я видел только: 3 рассказа Бунина, «Истоки», Зайцева (значит, из беллетристики не видел только Чехова и стихов); из статей – Тимашева, Керенского, Мельгунова.

Шлю Вам и Т. М. сердечный привет от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Я болел гриппом и потому не писал Вам, – извините меня, пожалуйста. Надеюсь, Вы получили корректуры Керенского и Мельгунова. Я просил также Тимашева, после его собственной правки, послать Вам его статью, которой Вы еще не видели. Все это делаю по Вашему желанию, – мне, повторяю, совестно отнимать у Вас время. Прилагаю при сем Ваши две собственные статьи. По выправлении, пожалуйста, пошлите их прямо в типографию.

О потрясающем юбилее О.<льги> А.<лександровны> Моно я сообщил Цвибаку[661]: 95 лет! Не знаю, что сделает он. Конечно, мы можем поместить несколько строк. Надо только рассчитать, сколько всего страниц выйдет. Гранки у нас разных размеров, и типография не могла мне сообщить, сколько страниц они составят. Я дал порядок верстки беллетристики: Бунин, Зайцев, Чехов, я. Относительно порядка верстки публицистики я хотел бы знать Ваше мнение. Михаил Осипович [вышел] отошел окончательно. Прегель[662] сказал мне, что его состояние безнадежно и дни сочтены. Очень я этим расстроен. Марья Самойловна каждый день по телефону, не знаю зачем, говорит мне бодрым тоном: «все то же», «немного лучше» и т. д.! Во всяком случае, к нему никого не пускают, и я не могу запрашивать его о книге, хотя он, говорят, в полном сознании.

Я просил Полякова[663] (А.<лександра> А.<брамовича>) и Фрумкина дать небольшой некролог несчастного С.<оломона> Л.<ьвовича> Полякова. Оба отказались. Попрошу еще Цвибака. Не согласился ли бы Вакар? Если никто не согласится, напишу одну страницу я сам. Относительно Бунина, думаю, надо обещать статью и упомянуть об этом под оглавлением[664]. Что выпускать, если выйдет больше 400 страниц?

Т. М. и я шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

<В верхнем левом углу> Видел рецензию на «Могилу воина» в New York Times Book Review[665] – по-моему, очень хорошо. Была ли рецензия в Herald Tribune?

Дорогой Михаил Михайлович.

Вчера подробно Вам написал (и приложил обе Ваши статьи), а сегодня получил Ваше письмо со статьями Керенского и Мельгунова. В статье Мельгунова на стр.<анице> 3 типография пропустила слово «должна»; это и сделало фразу бессмысленной. Я вставил. На стр.<анице> 5 в рукописи так и сказано: «не покажут ли». Но Вы правы, вероятно С.<ергей> П.<етрович> хотел сказать: «не потонут ли». Я так и исправил. Три абзаца на стр.<анице> 4–5 выпустил, согласно Вашему указанию. Знаю, что все равно С.<ергей> П.<етрович> будет гневаться.

Статья Чернова набрана, послана ему и сегодня им возвращена. Он, однако, добавил еще 5 своих страничек. Почти ничего неудобного в них нет, однако едва ли будет для них место. Также и Бор. Иванович очень хотел бы втиснуть еще несколько страничек. Я каждый день пишу или телефонирую типографии: когда же будет все и сколько страниц выходит? (помимо прочего, без точного счета страниц, ничего нельзя ответить Николаевскому и Чернову). Вероятно, послезавтра все, кроме некролога Полякова, будет готово. Жду от вас указаний о порядке статей второго отдела. Библиографию я всю выправил и отослал типографии. Понравился ли Вам Тимашев?

Спасибо за поздравление с выходом книги. К полному моему изумлению, критика ее встретила – пока – благосклонно. В «Таймс-бук-ривью» «фронт-пэдж», – честь, которой я никогда в Америке не имел. Говорят, что была очень лестная статья и в Хералд-Трибюн, – я ее еще не получил[666]. В сегодняшнем «Таймс» рецензия скорее лестная, но автор изобразил меня каким-то Мефистофелем!! Вероятно, очень ругать будет Луис Гэннет, участвовавший в кампании против «Фифс Сил»[667]. Но я ему брани в вину никак не поставлю, так как «Могила воина» – все-таки плохая книга.

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня получил Вашу открытку от 5‑го и письмо от 6-го. Сегодня же получил от типографии извещение, что, по их приблизительному подсчету по гранкам, у нас уже есть немного больше 400 страниц. Между тем это без статьи Бабкина и без тех двух рецензий Вишняка, которые у нас, по-моему, остались от прошлой книги? (одна о Тревиранусе[668], другая не [помню] знаю о чем, – я ее не видел). Типография мне сказала, что, «кажется», у них этих рецензий нет! Я позвонил Марье Самойловне. Она обещала посмотреть в портфеле Мих. Ос-ча. Если рецензии пропали, я пошлю Вишняку эйр-мейл с просьбой о копиях. Но, вероятно, они в портфеле Мих. Ос.

Я сказал типографии, что если больше 400 стран.<иц>, то нужно отложить статью Шика. Быть может, тогда и с рецензиями Вишняка останется немного места. Что же тогда добавить: страницы Чернова или Николаевского? Больше обидится Чернов.

Пожалуйста, спросите Вакара по телефону, согласен ли он написать тотчас коротенький некролог Полякова. Если нет, я тотчас попрошу Цвибака (пока с ним не говорил).

Ваш порядок второго отдела сообщаю типографии, с просьбой верстать. Если бы оказалось, что они ошиблись в счете и что есть место для Шика, то не пустить ли его в отделе «Прошлое и настоящее» – чтоб меньше переверстывать?

Госпоже Моно, конечно, напишите, спасибо.

Так как верстка [второй части] должна тотчас начаться, то разрешите послать Вам Чехова и не прочитанные Вами в гранках статьи уже в сверстанном виде. Ведь дело может идти теперь только об опечатках, а их можно выправить и по верстке.

Все Ваши соображения о редакции очень верны и вески. Но если Вы приезжаете во второй половине ноября, то лучше поговорить об этом, – писать особенно тяжело.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Грипп мой прошел, – только устал я еще больше обычного.

Дорогой Марк Александрович.

Спасибо за письмо. Если Вы уже исправили и отослали в типографию корректуру рецензий, то, конечно, мне ее уже не присылайте, и вообще я не хочу задерживать выхода книги, как бы мне ни хотелось свести до минимума количество опечаток.

Рецензию на Вашу книгу в Хэралд Трибюн я сегодня прочел. Она действительно очень лестная и, по-моему, очень толковая. Мефистофелем он Вас не изображает. Между прочим, обе рецензии в воскресных газетах написаны профессорами английской литературы и довольно известными специалистами в своей области[669]. Вот видите, как я был прав, когда в ответ на Ваши пессимистические предсказания говорил, что в Америке никогда нельзя сказать, что будет и что не будет иметь успеха.

Мне пришло в голову, что, может быть, в заметке Мельгунова надо сделать примечание, что в ответ на нашу просьбу ответить на анкету С.<ергей> П.<етрович> разрешил нам использовать уже составленный им документ. Если вы считаете это неудобным, надо выкинуть дату под заметкой (а то получается, что он ответил на анкету, прежде чем мы ее затеяли) и в тексте, во фразе «фактически война уже закончилась» выкинуть слово «фактически»[670].

Всего лучшего. Шлю сердечный привет Вам и Т. М. (в оригинале ошибочно: Т. Н. – С. П.) от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович

Получил Ваше письмо от 7^го. Спасибо.

Если получается больше 400 стр.<аниц>, то, конечно, придется отложить Шика. (Если и для него найдется место, то можно его пустить в «Прошлое и настоящее».) Если, при отсутствии Шика, можно будет что-то добавить, то давайте добавим страницы Чернова (а не Николаевского) – по психологическим соображениям.

Рецензии Вишняка надо поместить, т.<ак> к.<ак> мы их мариновали очень долгое время (одна из них <о книге> Тревирануса, другая о книге Финлеттера[671]).

Звонил сегодня Вакару, но не застал его – он уехал за город на целый день. Просил сказать ему, чтобы он мне позвонил завтра утром.

Буду ждать верстки.

Всего лучшего.

<В верхнем левом углу> Посылаю это письмо special delivery – простите!, чтобы поскорее дать Вам знать об отказе Вакара.

Дорогой Михаил Михайлович.

Я получил вчера статью Маклакова. Это глава из его воспоминаний (первая), относящаяся ко времени между первой и второй Думами. Глава интересная. Как он сам пишет в препроводительном письме, по направлению она «реакционна». В сущности, В. А. почти во всем принимает сторону Столыпина в его споре с кадетами. Тем не менее, думаю, мы должны поместить эту главу без редакционной оговорки: дело очень далекое, и так, собственно, было обещано Маклакову[674]. С другой стороны, в связи с визитом в посольство и предложением Богомолова вернуться в Москву, эта статья Маклакова почти сенсационна. Как жаль, что ее нельзя включить в 11-ую книгу. Послать ли ее Вам? Я немного боюсь пропажи на почте. Может быть, подождать Вашего приезда?

Рецензии Вишняка еще не найдены. Я послал ему эйр-мейл с просьбой прислать копии.

Я забыл в прошлое письмо вложить чек на пять долларов для г<оспо>жи Ушаковой. Не имею под рукой Вашего письма, тороплюсь и выписываю чек на Ваше имя. Ведь, кажется, дело шло именно о пяти долларах? Если следует больше, то, пожалуйста, доплатите ей, а я Вам верну.

Насчет Мельгунова попытаемся вставить примечание уже в верстке. Дату и «фактически» выпущу.

Еще раз очень благодарю за слова о моей книге.

Шлем Вам и Т. Н. самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Возвращаю Вам копию Вашего письма Зайцеву, которое, как я Вам уже говорил, написано, по-моему, очень убедительно[676], а также письмо и главу Маклакова. Последняя, по-моему, очень интересна, и я стою за то, чтобы ее напечатать в следующей книжке. Лично я стоял бы за то, чтобы постепенно напечатать в журнале всю книгу по ряду соображений: 1) это ценный исторический материал, и важно, чтобы он увидел свет, а, как Маклаков пишет[677], надежды на издание книги не так много; 2) это повысит интерес к журналу среди наших читателей; 3) политически такое сотрудничество Маклакова в Новом журнале невольно солидаризирует его с нами и тем ослабит впечатление от визита <к советскому послу>, поскольку оно в некоторых кругах еще имеет значение. Но если Вы не хотите впредь связываться, можно пока принять только эту главу, не предрешая дальнейшего. В тексте придется сделать небольшие изменения (там, где есть ссылки на дальнейшее), и надо придумать заглавие. Во всяком случае, надо убедительно просить В. А. прислать нам всю рукопись. Если у него только один экземпляр, можно обещать ему, что мы здесь ее перепечатаем и вернем ему подлинник. Оговорок, конечно, не нужно.

Теперь хочу написать Вам несколько слов по другому делу. Когда я был в Нью-Йорке, Николаевский удивил меня предложением, чтобы я согласился «возглавить» Литературный фонд[678]. Удивил потому, что он прекрасно знает, что у меня для этого времени нет, а быть [же] только «свадебным генералом» – бессмысленно. Да и по опыту я знаю, что это только одни разговоры («дайте нам Ваше имя, мы Вас не будем беспокоить» и т. д.) и что, приняв на себя такое обязательство, неизбежно прибавил бы себе работы и хлопот. В разговоре Б. И. сказал мне, что Вы отказались стать председателем Фонда. И вот тут уже я хочу оказать на Вас давление, чтобы Вы пересмотрели свой отказ. Было бы совершенно естественно и для дела чрезвычайно полезно, чтобы Вы стали во главе Фонда. Как один из членов правления я очень прошу Вас об этом серьезно подумать и по возможности не отказываться.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Чеки О.<льге> Н.<иколаевне> Ушаковой я передал, она просит Вас поблагодарить.

Дорогой М. А.,

получил, прочел и послал в типографию вторые корректуры Чехова, стихов, Вишняка, Тимашева. Исправил порядочное число опечаток (за исключением ранее читанного мною Тимашева), что укрепило во мне желание прочесть и остальную корректуру. Ничего не поделаешь – приходится расплачиваться за данный мне Богом корректорский глаз!

В статье Вишняка на стр.<анице> 188 что-то пропущено или перепутано, так что искажен смысл. Необходимо проверить по тексту. К счастью, Вы мне почему-то прислали два экземпляра этой статьи. Возвращаю Вам один из них, на стр.<анице> 188^ой я отметил смутившее меня место. Не можете ли Вы сейчас же снестись с типографией по этому поводу?

Письма Берберовой и Маклакова и статью Маклакова посылаю Вам в другом письме, к<ото>рое вчера продиктовал О. Н. Ушаковой.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня утром получил Ваши письма и конец верстки. Непостижимое явление, лишний раз свидетельствующее, как невозможно полагаться на расчет типографии: мы ведь решили добавить лист (416 страниц вместо 400), так как типография объявила, что без двух некрологов (Мих. Ос. и Сол.<омона> Льв.<овича> <Полякова>), без приписок Николаевского и Чернова, без двух рецензий Вишняка «уже есть больше 400 страниц». Теперь набраны и сверстаны оба некролога, обе приписки, обе рецензии – и вышло 400 страниц!! Это было бы превосходно, но я и теперь не очень верю: может быть, они ошиблись на этот раз в нумерации страниц? Другой промах: рецензия Вакара набрана почему-то не шрифтом библиографии, а вставлена (естественно) в этот отдел. Набирать наново, конечно, невозможно, а по-моему, не стоит и переверстывать (можно было бы поместить эту рецензию как небольшую статью ДО библиографии)[679].

Может быть, есть и другие промахи, но я только бегло просмотрел весь конец верстки: Вы сегодня снова написали, что хотите всё прочесть. Если так, то я должен тотчас всё Вам отправить спешал деливери, типография хочет начать печатанье. Всё Вам и отправляю, причем прочел и выправил только некролог Михаила Осиповича: это ведь не прошло и через первую правку, ошибок было много, и я не хотел возлагать на Вас труд и по этой первой правке. Еще раз сообщаю Вам, что «перед машиной» я, как всегда, два дня буду ездить в типографию и там снова прочту всё. Мне обещала помочь Вера Александровна.

Вы из статьи Чехова прислали типографии только те страницы, где были поправки. Они мне тотчас позвонили: им всегда необходимы все страницы. К счастью, у меня был дубликат. Следовательно, пожалуйста, пошлите им теперь все страницы. Я посылаю как принтед мэттер[680] (7 сентов) спешал деливери (итого 20 сентов). Больше Вас беспокоить не буду и сердечно благодарю.

Я рад, что Вам понравился Маклаков и что Вы стоите за помещение всего. Но, как Вы помните, Вы мне поручили в свое время написать В. А-чу, что редакцию особенно интересуют (по его оглавлению) такие-то четыре главы. Я это тогда же и сделал. На днях после нашего с Вами разговора я опять написал Маклакову, что Вы с большой радостью приняли эту главу, что она пойдет в 12-ой книге и что редакция повторяет просьбу о присылке тех глав. Мы даже послали ему авансом продовольственную посылку в 16 долларов. Я нисколько не возражаю и против помещения всей книги, но я все-таки не уверен, что журнал будет существовать очень долго, и не хотел бы обещать то, чего, быть может, нельзя будет исполнить.

Делевский передал мне для «Нового журнала» прилагаемую статью[681] профессора Первушина[682] о Чичибабине[683].

Боюсь, что Вы правы относительно Фонда. Так всегда начинают: «никакой работы не будет». Но ведь то же самое ко мне относится в еще большей степени, чем к Вам, так как я живу в Нью-Йорке. Я поэтому отказываюсь. У меня для «Истоков» остается за всеми делами очень мало времени, и я и без Фонда не знаю, что мне делать. А может быть, все-таки пригласить кого-либо в товарищи или помощники Вам (по «Нов. Журналу»)? Подумайте об этом, а поговорим, когда вы приедете. Что до Фонда, то он кое-как уже два года работает и без председателя. По-моему, такое положение может оставаться и дальше. Коновалов тоже отказался стать председателем.

По поводу письма Берберовой. Я вчера получил от Зайцева ответ[684]. Он довольно резко осуждает и мотивировку ее «ориентации» в ее письме (да и трудно было бы НЕ осудить!), и ее брань по адресу Полонского. Но говорит, что она хороший человек и не сочувствовала немецким зверствам. Думаю, что в Нью-Йорке ее письмо ей очень повредило (хотя вполне возможно, что кое-что она опровергает вполне основательно). Я этого письма и не показывал бы, но она прислала сюда несколько копий, и по крайней мере двое из получивших письмо[685] говорили, что в письме она «созналась» (в своей ориентации), и добавляли: «Что же теперь скажет Александр Федорович?» (Алекс. Фед. ее в разговорах защищал, считая, что ей и ее «ориентацию» приписали несправедливо.) Лично я нисколько никогда и не сомневался в том, что немецким зверствам она не сочувствовала. Но не скрою, что все ее действия, от «ориентации», и ее мотивировки со «шкурниками» и «бифштексами», до «сознания», поколебали мое мнение относительно ее ума. Кампании же против нее я, как Вы знаете, никогда не одобрял и даже просил А.<лександра> Полякова и Цвибака воздержаться, в чем их не убедил. Я Полонскому ничего не сообщил об ее письме, но Цвибак ему сообщил, указав зачем-то, что я «не хотел его огорчать». Так как Вы получили письмо Берберовой, то препровождаю Вам отклик Полонского на сообщение Цвибака.

Неожиданно я получил письмо от П.<авла> А.<брамовича> Берлина. Он сообщает мне, что Ваши и мои доводы его переубедили и что он согласен на помещение только второй части его статьи.

Если б оказалось, что типография опять ошиблась, – что можно выпустить (т.<о> е.<сть> отложить)? По-моему, рецензию Вакара, так как в ней ничего злободневного нет и в 12-ой книге ее можно было бы пустить как статью. А также письмо Юрьевского?[686]

Все, к кому я обращался, отказались написать некролог С.<оломона> Полякова. Наконец, Цвибак согласился дать «речь». Она очень коротенькая, и ее заменить нечем.

Дорогой Марк Александрович,

Я написал Марии Самойловне письмо со своими соображениями насчет сроков выпуска книжек журнала, а также сроков сдачи материала и корректур. Если Вы и Мария Самойловна мою схему одобрите, то нам надо стремиться выпустить двенадцатую книжку к 15 марта, для чего по моему календарю к 15 декабря надо сдать в типографию весь материал к набору. К счастью, многое у нас уже есть.

В беллетристике – Зайцев, «Билет» Ставрова, Яновский и, надеюсь, «Истоки». Не знаю, будет ли Чехов и используем ли мы Варшавского? Нужно позаботиться и о стихах. Кстати, кто будет этим заниматься? У меня никаких связей с поэтами нет. Еще надо иметь в виду, что при номере в 300 страниц беллетристику придется свести со 175 до 130 страниц.

Со статьями дело обстоит так. Политические статьи: уже имеется Николаевский (конец Японии), Тимашев (отложенная статья), Маклаков. Мы уже просили Зака (русско-американские политические отношения) и Денике, и оба они уже согласились. По моему расчету, мы не сможем теперь помещать более пяти политических статей по 15 страниц каждая в одном номере (всего 75 страниц). Как будто отдел заполнен, но, может быть, предпочтительно отложить Тимашева на 13-ую книжку и просить кого-нибудь написать что-нибудь более злободневное. Надеюсь, что и Денике выберет тему скорее острого и проблемного характера. Не-политические статьи: (литература, искусство, воспоминания). Имеются уже Бабкин, Дерюжинский, Шик (если он не попадет в этот номер), Галич (если он согласится). На этот отдел мы тоже не можем уделить более 75 стр.<аниц>. Как будто бы остается еще место. Можно будет пустить, сильно его сократив, некролог П.<етра> П.<етровича> Юренева[687], присланный В.<ладимиром> А.<ндреевичем> Оболенским[688].

Рецензии и заметки. На них остается 20 стр.<аниц>. Уже обещаны, вероятно, довольно большая рецензия Зензинова об американской «Россике» и рецензия Денике о книге Бармина. Я подумаю о том, кого еще и о чем просить написать. Речь может идти о трех-четырех рецензиях. Можно поместить и больше, если условиться с Коварской, что, ввиду более частого выхода книжек, она будет давать свои художественные обзоры через номер.

Я забыл, что Вы, кажется, имели в виду статью о Бунине, и забыл про обзор советской литературы. Здесь я предложил бы, чтобы обзор беллетристики в советских журналах мы тоже давали [бы] через номер – один раз Александрова, а один раз Зензинов, а в промежутке мы помещали бы обзор исторических и политических статей в советских периодических изданиях, о чем можно было бы просить Денике и Николаевского.

Не думаете ли Вы, что то, что у нас уже есть и что пойдет несомненно, можно уже теперь посылать в набор, не дожидаясь выхода ближайшей книжки? Думаю также, что теперь же надо заказывать хотя бы некоторые статьи для 13‑го номера, материал для которого должен быть готов к 15‑му марта.

Шлю вам сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Получил сегодня Ваше письмо и верстку. Последнюю, просмотрев, сегодня же пошлю в типографию. Рецензию Вакара, конечно, придется оставить там, где она есть, несмотря на ошибку со шрифтом. Ваш некролог мне очень понравился, но я позволил себе выпустить последнюю фразу. Мне кажется, что нам неудобно и перед читателями, и перед сотрудниками говорить о том, что журнал «может быть, не оправится от этого удара»[689], т.<о> е.<сть> высказывать сомнение насчет его дальнейшего существования. (Я предлагаю вариант. См.<отрите> отдельный листок.)

Насчет Чехова напутала что-то типография. Не только у меня здесь нет никаких страниц из этой корректуры, но я отлично помню, как я их все считал и складывал по порядку перед тем, как вложить в конверт.

Статью (вернее, некролог) Первушина прочту и напишу о ней позднее.

Возвращаю Вам с благодарностью записочку Полонского. Я тоже думаю, что Берберовой лучше всего было бы прислать фактическое опровержение в Новое русское слово.

Рад, что инцидент с Берлиным принял благоприятный оборот. Только из Вашей формулировки мне неясно, о чем идет дело. Вы пишете о второй части. Я ему предлагал опустить начало о церкви и конец о русском народе в войне, оставив только среднюю часть о Достоевском и большевиках. Надеюсь, что он именно это имеет в виду.

Если придется что-нибудь выпускать, то, конечно, можно отложить Вакара. Но пока я не нашел в нумерации страниц. Речь Андрея Седых, по-моему, достаточно заменяет некролог.

Шлю Вам сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

Простите, что не писал Вам: был весь поглощен работой в типографии и для нее. Все снова прочтено (мне очень помогла Вера Александровна <Александрова>) и, в меру возможного, исправлено. Вы хорошо сделали, что выпустили последнюю фразу в некрологе Мих. Ос-ча. Остальные Ваши поправки я тоже внес (были и другие), кроме «Антихриста»: хотя фраза действительно бестолковая, но, по-видимому, так написал автор (об Антихристе в рецензии говорилось и раньше)[690]. Типография обещает, что в среду или в четверг книга поступит к брошюровщику. Указания относительно обложки и траурной каймы вокруг имени М. О-ча исполнены.

Теперь 12-ая книга. Вчера от типографии сюрприз: новое повышение (для 12-ой книги) в 15 процентов! Марья Самойловна вступает в переговоры с другой типографией, хотя я думаю, что Камермахер уступит. Это повышение может съесть всю экономию от сокращения размера – или очень значительную ее часть.

У нас есть для 12-ой книги: 1) статья Шика (уже набранная); Берлин; Дерюжинский; Бабкин; Мельгунов (исполинских размеров статья о Лунине[691]); Херасков[692] (получен вместе с Мельгуновым); Маклаков. Быть может, и Керенский. В беллетристическом отделе: Яновский; Ставров; Зайцев (вещь интересная: «Глеб», разделить можно, набрав страниц 40–50); «Истоки» (я могу дать столько, сколько нужно будет для заполнения отдела в 130 или, лучше, в 140 страниц, – конечно, прежних длинных отрывков давать уже не буду (разве только в 13-ой книге, где будет 1 марта)). Стихи: вдова Балтрушайтиса[693] прислала мне ряд его стихотворений, – это довольно большое имя. Вероятно, и Бунин пришлет еще небольшой рассказ. Мы заказали статьи Николаевскому (т.<о> е.<сть> конец) и Денике. Александрова обещала написать о Бунине (Зензинов не хочет). При таких условиях мне кажется, что книга уже почти готова. Кое-что, конечно, можно отложить (напр.<имер>, Ставрова, Хераскова). Что делать со статьями? Послать ли Вам теперь же Мельгунова и Хераскова? Послать ли также Зайцева и стихи? Что сдать сейчас же в типографию, когда и так или иначе с ней сговоримся?

Приезжаете ли Вы? Я сегодня получил письмо от Александра Федоровича, другое получил Коновалов. У него с Лидией Федоровной <Триттон> все благополучно. Но в письме к Александру Ивановичу <Коновалову> он намекает, чтобы ему послали известную Вам телеграмму. Коновалов Вам уже сообщил, что я никак не могу подписать ее. Как мне ни жаль Ал. Ф-ча, я не прощу себе, если Л.<идия> Фед.<оровна> скончается там после его отъезда, без него. Но я прекрасно понимаю, что могут быть другие, еще более серьезные, соображения в пользу телеграммы. Вполне достаточно будет подписей А.<лександра> И<ванови>ча или его и Вашей.

От Маклакова получил прилагаемое письмо. Всего, что написано рукой, я не разобрал. Его поправки к статье сохраняю у себя и внесу их в текст. Что ему ответить?

Я думал, что из Берлина надо печатать только главу о большевиках. Зачем нам печатать [малоинтересные] общеизвестные и не вполне точно переданные [страницы] вещи о Достоевском? Разве Вы хотели их поместить или Вы только соглашались? Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

В пользу Бунина уже собрано более тысячи долларов.

Дорогой Михаил Михайлович,

Вчера Вам написал обо всем. Сегодня дополняю.

Статья Маклакова у меня. Вы мне ее вернули.

В своем списке того, что у нас уже есть в «портфеле», я забыл назвать Варшавского и некрологи Юренева и Чичибабина (второй у Вас).

Зензинов недавно спросил меня, не склонен ли был бы «Н. Журнал» поместить главу (по его словам, очень интересную) из воспоминаний Кравченко[694]. Я ответил уклончиво. Решить должны Вы, – как теперь во всем. С той поры я заводил разговор о Кравченко с людьми разных взглядов и вынес очень определенное впечатление: помещение его статьи сильно повредило бы «Новому журналу». К нему здесь у большинства людей нашего, или близкого к нашему, образа мыслей отношение отрицательное. Не думаю, конечно, что мы должны «подлаживаться» к читателям. Однако не скрою от Вас, я это отношение к К.<равченко> разделяю, хотя никогда его не видел: у меня органическая нелюбовь к людям, которые долгие годы служили большевикам (да еще за границей), а потом внезапно замечали, что большевики – не демократы, да и вообще нехорошие люди. Когда-то я умолял Павла Николаевича <Милюкова> не печатать в «П.<оследних> нов.<остях>» Беседовского[695]. Знаю, что есть исключения. Бармин, например, человек искренний и скорее привлекательный.

Материала у нас столько, что если всё поместить в 12-ой книге, то ее пришлось бы считать заполненной. Это, конечно, невозможно. Должна же быть и редакционная статья, и библиография (о Вашем докладе я больше не напоминаю, зная, что Вам не хочется его отделывать).

О Кравченко пишу только Вам и конфиденциально. Зензинов сам человек истинно-кристальный, но у него терпимость к таким людям чрезмерная, – и он на меня рассердился бы, узнав мое мнение.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо большое за Ваши письма. Я пока не собираюсь ехать в Нью-Йорк – если меня туда не вызовут по какому-нибудь экстренному делу. Может быть, после выхода книжки следовало бы устроить собрание сотрудников. Как Вы думаете? Грустно будет собираться впервые без Михаила Осиповича, но жалко было бы бросать этот обычай. И м.<ожет> б.<ыть>, сейчас собрание нужнее, чем когда бы то ни было. Я не знаю, когда выйдет книжка. Ведь может пройти еще недели 2–3, прежде чем она будет сброшюрована – не так ли? В таком случае, м.<ожет> б.<ыть>, не поздно будет устроить собрание около 10–I, когда я все равно должен быть в Нью-Йорке. Я буду занят в четверг 10^го вечером и в субботу 12^го днем. Собрание можно было бы устроить в пятницу 11^го или в субботу 12^го вечером. Думаете ли Вы, что можно будет собраться у М. С.? Если нет – то где?

Очень я огорчен, что на Вашу долю выпало так много работы в типографии. Спасибо В.<ере> А.<лександровне> <Александровой>, что помогла! Но все же Вас надо разгрузить от технической части работы – Вы в этом нуждаетесь не меньше меня! Я продолжаю думать, что хорошо бы нам все-таки усилить редакцию, и продолжаю считать, что наиболее подходящим человеком для этого был бы Денике. Тогда я не хотел ни на чем настаивать, видя, что и у Вас, и у М. С. нет определенного убеждения в том, что он человек

<одна страница пропущена>

Возвращаю Вам письмо Маклакова и письмо Мельгунова, пересланное мне Марьей Самойловной. Маклаковскую «рукопись» я почти всю расшифровал – посылаю расшифровку на отдельном листке. По-моему, ему надо ответить, что мы заинтересованы и в других главах, что мы считаем, что они и в отдельности интересны (судя по первой). Надо просить его (это уже от Вашего личного имени только) прислать и политическое «credo». Если мы увидим, что он для нас подходит, тогда будем просить его позволить нам его напечатать и до его смерти.

Статью Мельгунова придется сократить, на что он в своем письме выражает согласие.

Теперь насчет состава 12 номера. Вот что, по-моему, у нас есть (или будет наверное).

Дорогой Марк Александрович,

Об этом личном и конфиденциальном деле пишу Вам отдельно. Я вполне понимаю Ваше отношение к вопросу и нисколько Вас не осуждаю за отказ. Но сам я для себя решил – признаюсь, не без колебаний, что я просьбу А. Ф. исполню. Я беру этот грех на душу, чтобы спасти его (думаю, что я не преувеличиваю). Он был в ужасном состоянии, когда я его видел незадолго до отъезда. Думаю, что долго он его выдержать не может. Думаю, что в Австралии, где он будет в полном духовном одиночестве, улучшиться оно не может. Мне он написал, что все равно твердо решил вернуться и только хотел бы обставить дело так, чтобы оно было наименее болезненным для Л.<идии> Ф.<едоровны> <Триттон>. Думаю, что в его душевном состоянии он Л.<идии> Ф.<едоровне> ничем помочь не может, а себя окончательно погубить может.

Возможно, что я преувеличиваю, но у меня сложилось такое впечатление и на основании разговора с ним, и на основании его (очень большого) письма ко мне с пути.

Между прочим, в письме он писал об обращении только со стороны А.<лександра> И.<вановича> <Коновалова> и моей. Т.<аким> о.<бразом>, Вы его просьбы не отказываетесь исполнять (ведь он лично к Вам с этим не обращался?). Думаю, что ему незачем знать о переговорах А.<лександра> И.<вановича> с Вами. Да, вероятно, об этом А.<лександр> И.<ванович> ему и не будет писать. Я Вам потому об этом и не говорил, что кроме А.<лександра> И.<вановича> он никого не называл. Надеюсь, что Вы меня за это не упрекнете. Вы поймете также, что подписанное мною обращение, хотя бы в нем и заключалась ссылка на журнал, формально журнал нисколько не свяжет. И, само собой разумеется, что дальше нас троих все это дело не пойдет.

Сердечно Ваш М. Карпович

Дорогой Михаил Михайлович.

Прежде всего, скажу опять: я прекрасно понимаю, что Вы [можете] должны телеграфировать Ал. Ф-чу. Но Вы правы, со мной он не говорил об этой телеграмме, и это очень облегчает мое положение. Телеграммы за Вашей (или Вашей и Коновалова) подписью для поставленной им цели вполне достаточно.

С типографией мы, кажется, сторговались. Они получат за 19 листов (304 страницы) 1200 долларов – на 100 долларов больше, чем получили бы за 19 листов 11-ой книги. Но они соглашаются на такую прибавку только для 12-ой книги, а относительно дальнейшего дать гарантии не могут. Другая типография соглашалась взять обязательства на 4 книги, но при цене в 1350 долларов.

Вашему предложению о Ю.<рии> П.<етровиче> Денике (его соредакторство) я очень рад (хотя Вера Александровна, по-моему, работала бы больше и успешнее). Но Марья Самойловна убедительно просит нас «не торопиться». Поговорим, когда Вы приедете. М. Сам. согласна устроить у себя собрание сотрудников в любой из указанных Вами дней (у себя или у своего брата[698], который снял теперь поместительную квартиру; у меня есть всего 12–14 кресел, стульев и мест на диване).

Посылаю Вам Мельгунова и Хераскова. Не обмолвка ли Ваша просьба прислать и статью Берлина? Ведь Вы ее уже читали.

Послезавтра мы завтракаем с Деникиным[699], – Коновалов, Николаевский, Зензинов. Он приехал больной и без гроша, в надежде жить литературным трудом! Если Вы хотите пригласить его в «Новый журнал», – напишите ему. Его имя-отчество Антон Иванович (жены – Ксения Васильевна). Адрес: <пропуск в тексте> он живет у своего б.<ывшего> адъютанта[700]. Кое-кто будет недоволен его участием в журнале, но далеко не так, думаю, как участием Кравченко.

Как только подпишем условие с Камермахером, я сдам ему то, что Вы указываете. Я еще не разобрал бумаг Михаила Осиповича и не знаю, выправил ли он Яновского и что отметил у Дерюжинского. Мой отрывок готов. Стихов у Мих. Ос. осталось, кажется, очень мало. Есть чей-то перевод, кажется из Бялика[701], им в свое время принятый[702].

Маклакову пишу, как Вы указываете. Большое спасибо за Ваш подвиг по разбору его письма.

Без редакционной статьи, пожалуй, можно обойтись, если не произойдет важных событий.

Типография клятвенно обещает выпустить книгу к 15 марта.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой М. А.,

Написал Вам письмо, когда пришло Ваше от 10–XII, т.<о> е.<сть> от того же дня, что мое. Поэтому распечатал конверт и приписываю еще несколько слов.

Спасибо за рукописи Мельгунова и Хераскова. По моим подсчетам, статья Мельгунова заняла бы в журнале чуть ли не 60 стр.<аниц>. Значит, даже если ее разбить на две части, для нас было бы слишком много (а растягивать Лунина больше чем на две книги, по-моему, никаких оснований нет). Придется поэтому всю статью сильно сократить. Сейчас я этим заниматься не буду, т.<ак> к.<ак> все равно в 12-ую кн.<игу> она попасть не может. Оставляю рукопись у себя и начну работать над ней несколько позднее.

Прочел статью Хераскова. В ней нет ничего нового (основная мысль та, что для демократии важна не конституция, а живая воля ко власти со стороны народа), но написана она неплохо, на актуальную тему, и по направлению вполне для нас приемлема. [я бы только выпустил бы на стр.<анице> 5–6 его выпад против Учредительного собрания 1918 г. По ходу мысли это ему не нужно, а с другой стороны – к чему бередить старые раны, особенно когда среди наших сотрудников состоят и председатель[703], и секретарь[704] У.<чредительного> с.<обрания>?][705] Наконец, в журнале статья эта займет не больше 5 стр.<аниц>. Я бы склонялся к тому, чтобы ее принять и даже пустить в этом номере, где на этот раз у нас как раз мало политики. Еще одно соображение в пользу ее помещения – очень хорошо, что в нашем смысле высказывается «парижанин». И говорит то, что в тамошней русской прессе сказать не может. Беда только в том, что ее надо перепечатать на машинке[706]. К сожалению, О.<льга> Н.<иколаевна> <Ушакова> сейчас так занята перепечаткой моей истории, что я ее на другую работу отрывать не хочу. Это дело вообще надо наладить, т.<ак> к.<ак> боюсь, что из Европы часто будут присылать неперепечатанные статьи. Если Ладыженский занят, то я думаю, за небольшую плату согласилась бы это сделать Татьяна Георгиевна Терентьева или, м.<ожет> б.<ыть>, Нина Федотова[707]. Не переговорите ли Вы об этом с Марьей Самойловной? М.<ожет> б.<ыть>, у нее есть и другие кандидаты.

Насчет Берлина я согласен печатать только часть о большевиках без Достоевского. Я просил Вас прислать статью мне, потому что не помню, разметил ли я там, что надо выпустить, а что остается, но буду Вам очень благодарен, если Вы не откажетесь это проверить. Тогда, конечно, мне статью присылать не надо, а лучше прямо послать в типографию.

Спасибо за сообщение адреса А.<нтона> И.<вановича> Деникина. Я ему напишу, предложив ему дать что-нибудь для журнала, но, конечно, уж не для этой книги. Не думаю, чтобы мы могли его исключить из числа возможных сотрудников. Кто, Вы думаете, может против него возражать? Но прокормить мы его, конечно, не сможем. Конечно, можно будет отложить и Ставрова (или Яновского), и Дерюжинского.

Очень рад новости о типографии. Материал весь к 15‑му мы, конечно, не соберем, но если соберем между 15 и 1–I, то и то будет хорошо. Книжка тогда, наверное, тоже выйдет между 15–III и 1–IV, что еще допустимо. Я все еще надеюсь, что до 1–I (или я писал о 25–XII) и Николаевский, и Денике дадут свои статьи. Александрова обещает закончить в этот срок статью о Бунине. Жду на днях статью от Зака. Буду торопить Зензинова с рецензией.

Очень рад, что готов Ваш отрывок. Не урезывайте, пожалуйста, слишком его размера. Лучше отложим что-нибудь другое.

Насчет расширения редакции я готов ждать. М.<ожет> б.<ыть>, и вообще не придется ее расширять. Возможно, что и Александрова, и Денике будут нам помогать, и не состоя в редакции.

Вот, кажется, всё.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Получил письмо от А. Ф. от 27–XI – гораздо более спокойное, но с жалобой на полное духовное одиночество. Пишет еще, что у него есть разные темы, но конкретно статьи не обещает. Убеждает меня написать статью на одну из этих тем, но я ему хочу предложить, чтобы он написал ее сам.

P. P. S. Не напишете ли Вы Берлину? Мельгунову и Хераскову я могу написать сам.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам некрологи П.<етра> П.<етровича> Юренева и А.<лексея> Е.<вгеньевича> Чичибабина. Я их оба сократил и кое-где исправил (стилистически). По существу ничего не менял. У Первушина чувствуется некоторый просоветский уклон, но невинного характера.

Получил письмо от Зака, что к этому номеру его статья не будет готова. Признаться, я не слишком этим огорчен. Но возникает вопрос, чем эту статью, на к<ото>рую я клал 20 стр.<аниц>, заменить. В связи с этим посылаю Вам ту главу из книги Кравченко, о к<ото>рой я Вам писал. Мне очень хотелось бы знать о Вашем впечатлении (о Вашем общем отношении к печатанию Кравченко Вы мне уже писали). Посылаю также статью, присланную мне Б. И. Николаевским, к<ото>рую они в С.<оциалистическом> в.<естнике> получили из Парижа от советского инженера-невозвращенца[708] (был забран немцами, а теперь решил остаться в Европе). Имя его известно и личность проверена. В подлинности документа сомневаться не приходится. В статье опять же ничего особенно нового нет, но то, что это пишет советский интеллигент (ему было [кажется] 5 лет в 1917 г.<оду>) и пишет, ссылаясь и на других людей своего круга, кажется важно и интересно. Его антибольшевизм гораздо более прямолинеен и свиреп, чем даже антибольшевизм таких наших сотрудников, как Вишняк, напр.<имер>. На последних страницах он откровенно исповедует пораженчество[709].

От себя мы такой статьи (т.<о> е.<сть>, собственно, ее конца) напечатать не решились бы, но, с другой стороны, это подлинный документ, и я не знаю, должны ли мы от него отказываться.

Это общий вопрос, который теперь, вероятно, будет возникать постоянно. Казалось бы, мы должны хвататься за все, что идет из России, о внутренней жизни к<ото>рой мы так мало знаем. С другой стороны, при условиях тоталитарного режима, вероятно, других способов получать такой материал, кроме как от дезертиров, перебежчиков, невозвращенцев, у нас и быть не может. Какие другие «голоса из России» могут до нас дойти? Я не знаю поэтому, можем ли мы становиться на очень строгую точку зрения насчет личных моральных качеств авторов документов (для суждения о которых у нас к тому же и данных, в сущности, нет). Не должны ли мы расценивать этот материал только с точки зрения его аутентичности? К этому присоединяется и политический вопрос. Эти люди, какие бы они ни были, стремятся высказаться, хотели выступить публично против той диктатуры, с к<ото>рой и мы считаем нужным бороться. Где же им еще печататься, как не в [таких] органах свободной эмигрантской мысли? В С.<оциалистическом> в.<естнике> отказались от мысли напечатания статьи сов.<етского> инженера только ввиду ее размеров, считая, что разбивать ее на куски значило бы ослаблять впечатление.

Принципиальные вопросы такого рода я один решать не хочу – даже если бы я принимал всерьез Ваши слова о моей «единоличной диктатуре». Я не могу рисковать серьезным разногласием в кругу наших сотрудников. М.<ожет> б.<ыть>, обсудить этот вопрос на собрании в январе? С Вашей и М. С. моральной поддержкой я бы еще пошел на риск опыта, т.<о> е.<сть> на то, чтобы пустить в этой же книжке, ввиду освободившегося места, либо сов.<етского> инженера, либо «партийную чистку» Кравченко (последняя мне кажется безобиднее). Но если Вы решительно против этого, то я не хочу настаивать. Тогда, вероятно, придется пустить «Плановое хоз.<яйство> и демократию» Тимашева или еще что-нибудь из уже готового. И Николаевский и Денике определенно обещали прислать статьи в конце месяца.

Вот, кажется, всё.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Николаевский должен был дополнительно сдать пять страниц, а вот что я сегодня от него получил!! Я ему сказал, что мы должны будем разбить статью на две части. Он жалостно просил этого не делать, но я не знаю, как можно было бы удовлетворить его желанье (хотя вся статья интересна). Решите, пожалуйста, Вы. Где ее разбить?

Шлем сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

Отвечаю Вам сразу на всё, – хотел сначала прочесть обе статьи.

Прежде всего: я ведь действительно считаю, что Вы теперь единоличный редактор журнала, а я Вам только помогаю. Вы всё решаете, я лишь высказываю свое мнение.

Статья Кравченко на самом деле довольно интересна, хотя ничего сенсационного в ней нет и много повторений. Повторяю, мне не нравится только подпись. Едва ли он согласился бы подписать псевдонимом?

Вторая статья, по-моему, нам неудобна. Автор ее принадлежал к группе, которая, по его собственным словам, сначала предлагала свои услуги немцам. Кажется, и Вы против ее помещения? (Или не очень за помещение.) Боюсь, что «Соц.<иалистический> вестник» сам не хочет ее помещать не только из‑за размера.

Статью Хераскова, вполне приемлемую, Марья Самойловна посылает для переписки Т.<атьяне> Г.<еоргиевне> Терентьевой. Оба некролога сдаем типографии.

Марья Самойловна окончательно поссорилась с Гринич Принтинг. Они безобразно затягивали работу, – это правда. Все же мне жаль, что мы от них уходим. Как-никак, четыре года работали (при Кефали[710] все было гораздо лучше). Будет ли новая типография (<L. Rausen[711]>) лучше, это неизвестно. А берут они (после торга) на 60 долларов с книги дороже. Однако отношения с Гринич Принтинг теперь испорчены, и М. Сам. права в том, что в три месяца они книгу выпускать не будут. Новый типограф Раузен клятвенно обещает, что 12-ую книгу выпустит в конце марта (15 марта – гарантировать не может), а дальше будет аккуратно выпускать каждые три месяца. Увидим.

Я уже послал Раузену Зайцева, статью Маклакова и стихи Балтрушайтиса. Готов и мой отрывок. Согласно традиции, пошлю его Вам в гранках, правда? Тоже согласно традиции, дам одну главу в «Н. Р. Слово» в слабой надежде, что это будет способствовать подписке. Для усиления праздничной подписки мы сегодня поместили объявление, хотя книга еще не вышла. Выходит она послезавтра, если брошюровщик исполнит обещание. Он сказал, что 500 экз.<емпляров> уже сброшюрованы.

Я охотно напишу Берлину, но о чем? Ведь он как будто согласен.

Не скрою, я нимало не огорчен тем, что статьи Зака в 12-ой книге не будет. Материала будет, увидите, больше, чем мы можем поместить. Кажется, уже есть 300 страниц.

Неразобранного Вами у Хераскова слова не разобрал и я. «Дирижизм», конечно, не годится, – в крайнем случае, в кавычках.

О собрании сотрудников Вам сегодня пишет Марья Самойловна.

Николаевскому и Денике я буду напоминать часто. Думаю, что на этот раз вообще остановка может быть только за типографией, а не за авторами. У нас еще не было такого положения, как теперь: в момент выхода одной книги на три четверти готова следующая. Т. М. и я шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне, поздравляем всю Вашу семью и желаем всего доброго к Н.<овому> Г.<оду>.

Подписка идет недурно.

Эльяшев [712] дал мне несколько писем к нему Милюкова и очень просит напечатать. Это письма последних двух лет – «бытовые». Вышло бы 3–4 страницы. По-моему, можно.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо. Марья Самойловна написала мне о соглашении с новой типографией. Конечно, жаль расставаться с той типографией, в к<ото>рой печатались первые 11 кн.<иг>, но для меня решающим является вопрос о том, что от них нельзя ожидать выпуска книги раз в 3 месяца. По словам М. С., с новой типографией есть «серьезная надежда», что этот план можно осуществить. Буду теперь ждать от них корректуры. «Истоки», конечно, прочту уже в гранках. Насчет того, сколько у нас материала для 12 кн.<иги>, конечно, сейчас сказать с уверенностью еще трудно. Мы не знаем, во-первых, чем разразится Николаевский (но, если будет слишком длинно, я его сокращу). Статья Денике пришла – в ней, по моему подсчету, не больше 12–13 стр.<аниц> (а я считал на него 15). Не забудьте также, что отпал Зак, на к<ото>рого я считал 20 стр.<аниц>. Конечно, можно расширить беллетристику, но не очень, чтобы все-таки был известный баланс между беллетристическими и небеллетристическими отделами. Пока мне кажется, что есть место еще для одной статьи. Я стоял бы за помещение Кравченко (его можно сократить, если нужно, на это есть разрешение). Предлагать ему (или Зензинову через него) поместить статью под псевдонимом – неудобно. Да и практически это едва ли будет иметь значение, поскольку эта же глава появится в его английской книге[713]. Так что post factum псевдоним его будет раскрыт. Но мне кажется, что выход книги как раз облегчает наше положение (в смысле «одиума»[714], к<ото>рый я сам не ощущаю, но к<ото>рый, к<а>к думается, может кое-кого смутить). Мы можем сделать примечание приблизительно такого содержания: «Печатаем русский текст одной из глав выходящей на английском языке книги В.<иктора> Кравченко, думая, что материал этот может представить значительный интерес для наших читателей».

Спасибо за обещание попросить Авьерино написать о Зилоти[715] (надо только ему сказать о срочности). Спасибо и за то, что собираетесь напоминать Николаевскому. Он все меня уверяет, что пришлет в сроки.

Берлину, может быть, и действительно не надо больше писать.

Ничего не имею против напечатания писем Милюкова. Может быть, Вы могли бы их мне показать, когда я приеду в Нью-Йорк, если не хотите пересылать.

Я написал М. С., что для меня суббота 12–I, в три часа дня, вполне удобно для собрания сотрудников.

Чуть было не забыл про статью парижского невозвращенца. Я не против ее помещения, но и не очень за. Конечно, одиозную часть (насчет войны и отношений с немцами) можно было бы и опустить. Во всяком случае, есть время подумать и поговорить об этом, т.<ак> к.<ак> ясно, что для нее в мартовской книжке места не будет. Оставьте ее пока у себя или, если предпочитаете, перешлите Борису Ивановичу.

А насчет Кравченко надо решить теперь же.

Татьяна Николаевна и я шлем Вам и Татьяне Марковне сердечный привет и лучшие пожелания к Новому году.

P. S. Я получил от Мельгунова главу из его книги о большевицком перевороте[716] – опять очень длинно. Пока еще не прочел. Во всяком случае, начинать надо будет с Лунина. Деникину я еще не писал. Как прошел завтрак?

Дорогой Марк Александрович,

Только что отправил Вам свое предыдущее письмо, как получил от Зензинова special delivery со вложением статьи, полученной им из Парижа за подписью «Вл. Новиков» и представляющей из себя сводку впечатлений от встреч с советскими людьми во Франции[717]. В.<ладимир> М.<ихайлович> <Зензинов> полагает, что этот материал очень интересный для Н. Ж. и что лучше его не «мариновать», а пустить возможно скорее. Я согласен и с тем, и с другим. Единственно только, что статью эту надо сильно сократить. Я наметил сокращения по трем направлениям, предлагая выпустить: 1) то, что повторяет рассказы, уже появившиеся в здешней русской прессе (либо в Соц.<иалистическом> вестн.<ике>, либо в Н. Р. Сл.), 2) эпизоды малозначительные по содержанию, 3) эпизоды, более или менее повторяющие то, что имеется в других эпизодах. С моими сокращениями это выйдет на 16–17 стр.<аниц>, т.<о> е.<сть> размер, для нас как раз подходящий. Я предлагаю поэтому, чтобы мы пустили эту статью вместо Кравченко, ввиду ее большей злободневности[718]. Она займет тогда то место, которое предназначалось для Зака. [Возможно, что у нас останется еще место, но это сейчас предвидеть трудно.][719]

Для Вашего сведения конфиденциально сообщаю то, что В.<ладимир> М.<ихайлович> сообщил мне под секретом, а именно, что «Новиков» – псевдоним Гуля, к<ото>рый почему-то не хочет помещать эту статью у нас под своим именем.

Буду ждать от Вас выражения Вашего мнения по поводу моего предложения. Если Вы со мной согласитесь, я буду просить Вас передать (или переслать) рукопись В.<ладимира> М.<ихайловича>, к<ото>рый взялся статью несколько подправить (в стилистическом отношении)[720].

Шлю Вам сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович.

Вчера получил Ваше письмо от 22-го, а только что пришел спешал деливери со статьями Денике и Новикова. Эти статьи я, конечно, не успел еще даже просмотреть. Я не возражал и против статьи Кравченко, Вы решаете; но не скрою, мне приятно Ваше решение пока заменить ее статей Новикова – Гуля. Псевдоним последнего, очевидно, вызван теми условиями во Франции, о которых с тревогой и отвращением рассказывал Деникин.

От Бунина получен рассказ – не из лучших его рассказов и с эротическими вольностями, но все-таки, разумеется, более чем приемлемый[721]. Он невелик. Типография просит сначала сдать всю беллетристику и стихи: она тотчас наберет и после нашей корректуры отпечатает, пока будет набираться публицистика (для ускорения дела). Поэтому не разрешите ли Вы Бунина, как и «Истоки», прислать Вам уже в гранках? Что до стихов, то у нас есть немало Балтрушайтиса. В портфеле Михаила Осиповича я нашел стихи, им уже принятые, с копией письма автору – Опалову[722]. Есть еще стихи кн.<язя> Оболенского из Стокгольма – и еще кое-что (по-моему, материал посредственный). Не знаю, принято ли и это Михаилом Осиповичем, – копий его переписки с авторами я пока не нашел. М. О. часто письма писал от руки, без копий. [По-моему] Кажется, у него были еще принятые стихи Гл.<еба> Струве, – их тоже пока не нахожу.

Надеюсь, Вы уже получили 11-ую книгу? Марья Самойловна Вам тотчас послала 1 экземпляр, а вчера должна была отправить еще четыре. Отзывов мы еще не слышали: люди читают. Вам причитается 9.75 за статью и некролог, а Марья Сам. поручила мне отправить Вам еще 15 долларов на почтовые расходы; если у Вас расходов больше – пожалуйста, сообщите. Теперь наверное больше? Чек на 24.75 при сем прилагаю.

Завтрак с Деникиными прошел очень приятно. И Николаевский, и Зензинов потом очень хвалили царского опричника. Он занимает чрезвычайно ясную принципиальную позицию «в обе стороны», мало отличающуюся от нашей. К моему удивлению, довольно кисло отозвался о позиции Мельгунова – по-видимому, за «непримиримость только в одну сторону».

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо с образцом шрифта новой типографии, который мне показался вполне приемлемым. Возвращаю Вам этот образчик, т.<ак> к.<ак> не знаю, нужен ли он Вам или нет.

Против предлагаемого ими порядка я ничего не имею. Пусть пока набирают беллетристику. Я ее прочту в гранках. И, конечно, очень хорошо, если они потом ее будут печатать, пока будет набираться публицистика. Я очень надеюсь, что они успеют набрать всю беллетристику и прислать корректуру до моего приезда в Нью-Йорк через 2 недели. Или Вы думаете, что так скоро они не справятся?

Денике согласился на все мои частичные исправления, но просит пока не выпускать фразы о войне. Предлагает решить их судьбу при корректуре, когда (почему-то) «будет виднее, будут ли они нужны». Еще он прислал одну поправку на стр.<анице> 4^ой. Т.<ак> к.<ак> я не совсем понимаю, в чем дело, то не можете ли Вы послать ему рукопись с просьбой исправить что нужно и переслать в типографию?

Т.<атьяна> Г.<еоргиевна> Терентьева, которая сейчас здесь, несколько смущена тем, что она не получила статьи Хераскова до своего отъезда. Она будет здесь до 2–3 – I, так что, если статью не отдам кому-нибудь другому, можно ее тогда ей переслать. Всего лучшего Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Согласился ли Авьерино написать некролог Зилоти? Если нет, то у Дерюжинского есть впечатления о последнем концерте Зилоти в Карнеги Холле, к<ото>рые в крайнем случае можно было бы поместить «вместо некролога». Об этом мне написала Т.<атьяна> Н.<иколаевна> Тимашева[724].

Дорогой Михаил Михайлович.

Не могу понять, в чем дело. Я 19‑го декабря послал мисс Терентьевой статью Хераскова спешал деливери. Знаю совершенно точно, так как записал точно дату и стоимость марок в книжку расходов «Нового журнала» (наклеил марок на 19 сентов). Адрес отправителя я всегда пишу и назад письма не получал. Правда, перед Рождеством запаздывали и спешал деливери. Нельзя ли навести справки в доме? Я как раз три дня тому назад просил Марью Самойловну напомнить мисс Терентьевой о рукописи. Будет чрезвычайно досадно, если статья пропала!

Госпожа Жигалова[726] прислала рассказы. По-моему, они не интересны. Если Вы не склонны их печатать, то не сослаться ли на то, что мы завалены беллетристикой из Парижа на несколько книг вперед? Уж лучше, думаю, напечатать Даманскую. Кстати, Ставров, кажется, напечатал в «Встрече» (№ 2) тот самый рассказ, который принял «Новый журнал»[727]. Я проверю. Быть может, ему надоело ждать?

Рукопись Денике покажу ему. Я сейчас был завален работой и еще не успел прочесть. Начал только читать Гуля. Начало показалось мне очень интересным.

Адрес Жигаловой: <Park Ave., New York[728]>.

Дорогой Марк Александрович,

Сегодня получил один экземпляр 11 кн.<иги> Н. Ж. Книга, по-моему, производит очень хорошее впечатление. Жаль только, что в оглавлении выпали заголовки отделов («Литература и искусство», «Прошлое и настоящее») и в «Вопросы дня» попали статьи, туда не относящиеся. Трудно даже представить себе, как это у них так вышло.

Перечитывая Ваш некролог М. О. (прекрасный), я обратил внимание на ту фразу, где Вы выражаете уверенность, что в дальнейшем будут статьи о М. О. поэтов и его парижских друзей. Мне пришло в голову, что нам сейчас же надо что-нибудь сделать по этому поводу. Рассчитывать на то, что это выйдет само собой, трудно. Если же никто ничего не предпримет по собственной инициативе, выйдет неловко. Надо теперь же решить, кому можно об этом написать, чтобы материал пришел не позднее 1^го апреля, чтобы мы могли его напечатать в июньской книжке. Кто бы мог написать о творчестве М. О. и кто мог бы дать личные воспоминания? Я думаю, что две небольших статьи по 5–6 стр.<аниц> каждая могли бы пойти в июньской книжке вместе. Но Вы лучше меня можете решить, к кому с этим можно было бы обратиться[729].

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Я еще не писал Деникину. М.<ожет> б.<ыть>, лучше отложить обращение к нему до нашей с Вами встречи, когда мы сможем обсудить, о чем именно его просить? В связи с этим хочу сказать еще о следующем. Мне на днях звонил Новицкий[730] по разным делам и между прочим говорил, что Деникин хочет совещаться в закрытом заседании с «лидерами» местной общественности (русской). Я немного побаиваюсь участия в этом деле Новицкого, у к<ото>рого навязчивая идея – создание нечто вроде объединенного эмигрантского политического центра («национальный комитет»!), на мой взгляд, дело, особенно сейчас, совершенно безнадежное и ненужное. Мне почудилось, что он рассчитывает на Деникина как на центр и возглавление такого объединения. Надеюсь, что Деникин слишком умен для того, чтобы серьезно отнестись к подобному плану. Все это пишу Вам в чисто личном и доверительном порядке, не ручаясь при этом, что я правильно угадал план Новицкого. Пишу Вам потому, что он назвал и Ваше имя в числе «лидеров». У Новицкого огромные достоинства – он делает чудеса по сбору денег и для детей эмиграции, и для Бог.<ословского> института, но политически он совершенный младенец, и в сочетании с его настойчивостью и разговорчивостью это иногда делает его, между нами говоря, трудно переносимым. Жаль и Деникина, если он начнет его слишком обхаживать (с лучшими намерениями, конечно). В чисто личном порядке и без всяких претензий я, конечно, рад был бы встретиться и поговорить с Деникиным в любом обществе по его выбору. Пишу Вам все это на тот случай, если что-нибудь затянется, т.<ак> к.<ак> я сказал Новицкому, что буду в Нью-Йорке 10–12‑го, и он что-то говорил о том, чтобы приурочить совещание к моему приезду.

<В верхнем левом углу> Я очень огорчен неожиданным известием о внезапной смерти Марьи Ефимовны Струнской.

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил оба Ваши письма, спасибо.

Отзывов об 11-ой книге пока слышал мало. Кажется, большая публика хвалит. Что до оглавления, то, вероятно, это я проглядел с Верой Александровной в корректуре. В тексте подзаголовки были.

Раузен набирает быстро. У него уже находится с нынешнего дня вся беллетристика. Сегодня я получил корректуры Бунина и Маклакова (почему-то не разделенные). Посылаю их Вам. Но нужно ли Вам читать первую корректуру? Беллетристику я уж во всяком случае возьму на себя, а статьи будем посылать авторам (большинство из них в Америке). Все же, по Вашему желанию, посылаю Вам тотчас Бунина, которого Вы еще не читали, и жду об этом Вашего указания. Вы корректуры читаете прекрасно, много лучше меня, – однако я знаю, как Вы заняты, и не хочу отнимать у Вас время.

Признаться, я думал, что Бунин и Зайцев сами предложат написать о Цетлине. Однако они мне уже писали после кончины Михаила Осиповича, и об этом не было ни слова. Я хотел просить Терапиано[734] или Сосинского[735] написать об его стихах, так как Адамович (он был бы первым кандидатом) обошел молчанием наше давнее приглашение писать у нас: он необычайно полевел. Еще лучше был бы Глеб Струве. Но не сердится ли он на нас?

Относительно Зайцева («Глеба») и стихов позвольте ответить в следующий раз, так же как и о двух экземпл.<ярах> гранок.

Вы спрашиваете, как быть с оглавлением 12-ой книги, если Раузен будет печатать беллетристику отдельно. Тут препятствия нет: ведь первый лист книги всегда печатается последним.

Вы, конечно, совершенно правы в вопросе об идеях Новицкого. Если он со мной заговорит, я попытаюсь его убедить, что ничего, кроме неприятностей, тут ждать нельзя. Но, вероятно, это будет безнадежная попытка. С Деникиным [мне] об этом говорить неудобно. Вы ведь, конечно, повидаете в Нью-Йорке Антона Ивановича <Деникина>. Он болеет, и я боюсь, что встретиться можно будет Вам с ним только у него, тем более что без автомобиля своего адъютанта он и сдвинуться не может, не зная ни слова по-английски. Мореншильд просил меня снестись с Деникиным и предложить ему встречу с Дм.<итрием> Серг.<еевичем> <фон Мореншильдом> в Йельском клубе[736]. Деникин меня спросил (сославшись на вышесказанное): «А не мог ли бы он приехать ко мне?» Я его (Деникина) после нашего завтрака не видел.

Вчера был на похоронах бедной М.<арии> Е.<фимовны> Струнской. Я написал Струнскому письмо. Если Вы еще не писали, то не упомянете ли и о «Новом журнале»?

Надеемся сегодня весело встретить Новый год у Коноваловых. Желаю и Вам веселой встречи, – радоваться нечему, но все-таки первый Н.<овый> г.<од> после войны.

Мы получили визы во Францию, начинаем хлопоты о reentry[737].

А что рукопись Хераскова?

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам рецензию Н.<иколая> С.<ергеевича> Тимашева на книгу Gafenco, с просьбой по прочтении переслать ее в типографию. Думаю, что никаких возражений она у Вас вызвать не может.

Начинаю волноваться из‑за все еще не поступивших статей: «Японии» Николаевского, «Бунина» Александровой, рецензии Зензинова на америк.<анскую> россику и худ.<ожественные> хроники Веры Коварской (к<ото>рая приняла мое предложение давать хронику через номер, но выразила желание начать чередование с 12‑й кн.<иги>). Я знаю, что типография еще не готова начать набор этого материала, но боюсь, что, зная об этом, наши уважаемые сотрудники затянут дело так, что потом задержка будет уже за ними. Поэтому думаю, что для дисциплины надо их торопить. Пошлю всем еще напоминания, но и Вы при случае не откажитесь на них оказать давление.

Из письма Т.<атьяны> Н.<иколаевны> Тимашевой знаю, что она (или Н.<иколай> С.<ергеевич>?) говорила с Вами по телефону, и выяснилось, что некролог Зилоти Авьерино еще не заказан. Думаю поэтому, что быстрее будет использовать уже имеющийся небольшой очерк Дерюжинского. Я понял Т.<атьяну> Н.<иколаевну> так, что Вы на это согласились. Она обещает выслать мне очерк.

Хочу спросить у Вас вот о чем. Недавно я получил письмо от Глеба Струве, к<ото>рый перечисляет в качестве возможных сотрудников следующих лиц, живущих в Англии: С.<емена> Л.<юдвиговича> Франка[738], его сына Виктора[739] (историка), П.<авла> П.<авловича> Муратова[740], Н.<иколая> Метнера[741], С.<ергея> А.<лександровича> Коновалова[742], Н.<адежду> Городецкую[743]. Есть ли у Вас какие-либо сомнения по поводу кого-либо из перечисленных лиц? Тот же Глеб Струве усиленно советует нам привлечь к сотрудничеству В.<ладимира> В.<асильевича> Вейдле и К.<онстантина> В.<асильевича> Мочульского[744]. О Вейдле я сам давно думал, но помню, что высказывались какие-то сомнения в связи, если не ошибаюсь, с продажей картин немцам во время оккупации. Однако с тех пор я ни разу не встречал имени Вейдле в печати, когда писали о русских коллаборационистах, да и в частных письмах как будто никто ничего плохого про него не писал. Аналогичное обвинение выдвигалось и против Ставрова, но потом, как будто, было снято[745].

Мочульский, кажется, печатался в «Русских новостях», но все там печатались, и Маклаков, и Кускова, и еще кое-какие почтенные люди, так что это как будто препятствием явиться не может.

А как насчет Адамовича? Может ли он быть для нас чем-нибудь полезен и приемлем ли он для нас?

И, наконец, еще одно имя. Вишняк считает, что мы должны обратиться к Дон-Аминадо. Но пишет ли он что-нибудь, подходящее для журнала типа Н. Ж.?

Мне очень хотелось бы знать Ваше мнение по поводу всех этих возможных сотрудников.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Получил от Т.<атьяны> Н.<иколаевны> Тимашевой заметку Дерюжинского о Зилоти, и это оказалось нечто на мой вкус совершенно неприемлемое: главная часть, посвященная концерту Зилоти в 1931 г. (к<ото>рый, между прочим, не был последним), состоит из лирических излияний автора по поводу игравшихся Зилоти вещей, т.<о> е.<сть> описывается, что автор чувствовал, когда Зилоти играл Баха («передо мной встают тяжелые колонны»), Листа («раздались раскаты чертовского смеха»), Шопена («понеслась песнь страдающей души»). Я это перенести не могу. Для меня неприглядность этой заметки настолько очевидна, что я беру на себя смелость вернуть ее Т.<атьяне> Н.<иколаевне> с отказом, не посылая ее предварительно Вам.

Но теперь возникает вопрос, что нам делать? Боюсь, что Авьерино затянет с некрологом и потом даст нам что-нибудь такое, что опять надо будет переделывать. Нельзя ли попросить Яссера?[746] Он все-таки человек грамотный. Ведь нужно очень немного – 3–4 стр.<аницы>.

Шлю Вам сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Прежде чем успел отправить Вам письмо № 1, пришли от Вас письма и материалы. Спасибо!

Корректуру возвращаю с поправками, опять-таки оставив себе второй экземпляр. Мне все-таки хотелось бы посмотреть всю корректуру – и первую, и вторую. Теперь лучше мне ее сюда не посылать, а накопить, что придет до моего приезда (через неделю), и тогда я все это там в один день прочту!

У Маклакова я выпустил ссылки на следующие главы (поскольку мы не уверены, что их напечатаем) и одну или две ссылки на книги, где не указаны страницы. Мне не очень нравится обилие у него заглавных букв (Самодержавие, Монарх, Революция и т. д.), но я уже этого не менял.

Надо придумать заглавие. Я предлагаю: «Между Первой и Второй Думой» или «Перед Второй Думой». [с подзаголовком] К этому надо сделать примечание: «Глава из ненапечатанной книги о Второй Думе» или что-нибудь в этом роде.

Бунин хорош и вполне «приличен»[747]. В рассказе 10 стр.<аниц>. Вместе с оглавлением (4 стр.<аницы>), Зайцевым (36 стр.<аниц>), Балтрушайтисом (5–6 стр.<аниц>) это составляет 55–56 стр.<аниц> из 140, к<ото>рые мы отвели на беллетристику. Думаю, что оставшиеся 85 стр.<аниц> уйдут на «Истоки» – в последней книжке отрывок занимает 85 стр.<аниц> и отнюдь не кажется слишком большим.

Т.<аким> о.<бразом>, другую беллетристику придется отложить. Про Ставрова, тем не менее, надо проверить, и если во «Встречах» напечатали не тот рассказ, то надо его пустить в июньской книжке, сообщив об этом автору.

О рукописи Хераскова не беспокойтесь. Я уверен, что она просто запоздала из‑за праздников и пришла после отъезда Татьяны Георгиевны <Терентьевой> сюда. Завтра она возвращается в Нью-Йорк, и я попрошу ее Вам позвонить о судьбе рукописи. Адрес Вы дали правильный, только она Mrs., а не Miss (она жена Владимира Герасимовича <Терентьева>, которого Вы тоже встречали), но это, конечно, не могло иметь значения.

Получил письмо от Коварской, что она к этой книжке дать свою хронику не успеет. Я не очень огорчен, но не знаю, чем мы заполним отдел заметок. Пока есть только рецензия Тимашева на Gafenco, и я написал небольшую рецензию на Бармина ввиду отказа Денике (вышлю на днях). От Зензинова большая рецензия на ряд книг о России пока не пришла, – Николаевский не ответил мне на вопрос, кому дать на отзыв воспоминания Ипатьева. В общем, все это небольшая беда, т.<ак> к.<ак> материала у нас достаточно и в крайнем случае всегда можно будет чем-нибудь заполнить место.

Рассказы Жигаловой очень скучны. Я вижу, что она просит М. С. сообщить ей о нашем решении. Или Вы думаете, что лучше мне ей написать, от чего я не отказываюсь?

Глеб Струве на нас не в обиде, хотя считает, что мы сделали ошибку, не взяв главы из «Воспоминаний» его отца. Но мы с ним теперь в деятельной переписке, и он исполнен желания помогать «Новому журналу». Я ему напишу о статье о М. О.

Ну вот, кажется, всё.

Дорогой Михаил Михайлович,

Рецензия о Гафенко получена, посылаю ее в типографию, которая, впрочем, еще не набрала всей беллетристики. Рад, что Вам понравился Бунин.

Т.<атьяна> Г.<еоргиевна> Терентьева звонила мне. Она пока рукописи Хераскова не нашла, обещала справиться в доме. Просто беда!

В.<ера> Ал.<ександровна> <Александрова> принесла мне статью о Бунине, а Вам послала копию. Я в большом смущении. Ведь это юбилейная статья, а там есть места довольно неприятные и даже обидные для юбиляра («недостойные» пассажи в «Окаянных днях», еще кое-что). Если бы она хоть разрешила выпустить несколько строк, было бы приемлемо (не больше того). Но она пока мне не разрешает.

Николаевский пока статьи не сдает, [хотя] я ему два раза напомнил. Если не сдаст вовремя, мы на это сошлемся.

В отделе беллетристики Вы забыли Яновского. Ведь Вы уполномочили покойного Мих. Ос. сообщить ему, что в 12-ой книге начало его романа пойдет (и что мы оставляем за собой свободу относительно продолжения). Мих. Ос. выпустил непристойные пассажи. Рукопись уже либо целиком, либо частично набрана. Думаю поэтому, что для «Истоков» останется не 85, а 65–70 страниц. Я многое поэтому выпускаю. Но тут ничего не поделаешь: я злоупотреблять местом в ущерб собратьям никак не могу.

Новые сотрудники. Я решительно ничего не имею против обоих Франков, Муратова, Метнера, С.<ергея> Коновалова, Мочульского, Дон-Аминадо. Городецкая писала прежде (между нами) скучно, но я никак не возражаю. Что до Вейдле, то о нем неприятную информацию слышал во Франции А.<лександр> А.<брамович> Поляков[748]. Я о нем ничего дурного не знаю, но в сомнении, пожалуй, воздержался бы. Он человек очень ученый. Однако писанья его тяжеловаты[749]. По вопросам искусства Муратов, конечно, авторитетнее. Адамовича мы с М. О. убедительно просили участвовать еще в 1942 году, до оккупации немцами южной Франции. После освобождения – напоминали. Он, к сожалению, ничего не прислал, – говорят, что он чрезвычайно «полевел»[750]. Из всех вышеперечисленных он как писатель наиболее интересен. Думаю, что он ничего нам не пришлет, как и Дон-Аминадо, который нашей позиции, напротив, сочувствует. Кажется, он в журналы никогда ничего не давал. Ему я тоже был бы рад чрезвычайно. Может быть, Марк Вениаминович его запросит в частном порядке?

Было бы прекрасно, если бы Струве дал что-либо о стихах Мих. Ос-ча. А если Вы с ним в переписке, то не предложите ли Вы ему запросить лондонцев, предупредив их о нашем смехотворном гонораре?

Однако не будет ли у нас тогда уж слишком много материала? Авторы на откладывание их статей всегда обижаются. Давайте обсудим все еще раз здесь. Я посылаю письмо спешал деливери, дабы Вы его получили до отъезда. Надеюсь, Ваше нездоровье прошло совершенно?

Уж если Вы так любезны, то отошлите Жигаловой ее рассказы. Лучше всего сослаться на то, что ближайшие книги целиком заполнены. Это и верно.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет. До скорого свиданья.

Ваша рецензия о Бармине очень желательна.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам письмо А. Ф. с чеком. И то и другое было вложено в один конверт с письмом ко мне, которое я получил сегодня. В этом письме А. Ф., между прочим, пишет: «Ради Бога, не печатайте больше статей о России и русском народе в федотовском или далинском стиле. Здесь в Австралии я еще раз убедился, как это губительно и как это недопустимо именно в то время, когда очарование Кремлем рассеивается и уже все усилия пропаганды антикоммунистов сосредоточиваются на формуле „Россия всегда была варварской и грабительской чингисханией“». Должен сказать, что здесь в Америке я пока не замечаю ни того, чтобы «очарование Кремлем рассеивалось», ни того, чтобы на Россию смотрели как на вековечную «чингисханию»[751].

Посылаю Вам также текст моей рецензии на книгу Бармина[752]. Не знаю, воздал ли я ему должное. Но на бо́льшую по размерам рецензию не было времени, а бо́льшую дозу энтузиазма книга во мне не вызвала.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Забыл поздравить Вас с получением французской визы; надеюсь, что и «permit to reenter»[753] Вам тоже дадут.

<P.> P. S. Только что пришла статья Александровой о Бунине. В ней будет страниц 10 журнальных. Она мне не очень понравилась. Не знаю, понравится ли Бунину.

Написана она, как «обзор советских журналов» – мозаично, без настоящей связи между отдельными частями. Слишком много о юношеской бедности Бунина (несколько страниц – пересказ «Жизни Арсеньева»). Непонятно почему в конце процитированы полностью три маленьких рассказа (и почему именно эти[754]). Но – в общем, приемлемо, а главное – теперь уж поздно: мы даже о статье уже объявили. Переписывать – времени нет.

Я не совсем уверен насчет «говорливых провинциалов» на 1 стр.<анице> – и «окаянных дней» на 10‑й. Если Вы найдете нужным что-нибудь выпустить или изменить, я заранее на всё согласен. Вам легче со всем условиться с В.<ерой> А.<лександровной> <Александровой> по телефону.

Дорогой Марк Александрович,

Возвращаю Вам статьи, которые я взял с собой в Нью-Йорк.

I. Александрова.

Я наметил те изменения, о к<ото>рых я с ней на словах договорился.

1) На стр.<анице> 1^ой – я выпустил фразу о «говорливых провинциалах».

2) На стр.<анице> 2^ой – я выпустил слова о «малодушии». Рассуждения о бедности остаются, но если их выпустить, то выпадет несколько страниц, а на это В.<ера> А.<лександровна> <Александрова> наверное не согласится.

3) На стр.<анице> 10^ой – я выпустил о «недостойных страницах» и выпустил цитату из «Ок.<аянных> дней». Но самое упоминание об «Ок.<аянных> днях» и сравнение с Блоком – оставил. Во-перв.<ых>, потому, что если их выпустить, то опять надо выпускать целую страницу, а во-вторых, потому, что В.<ера> А.<лександровна> очень решительно на этом настаивала.

Мне кажется, что с этими пропусками статью пустить можно. О «бедности» Бунин рассказал сам в «Жизни Арсеньева». О его отношении к октябрьской революции всем известно. Мы выпускаем неприятную для него квалификацию («малодушие», «недостойные страницы»). Остальное – на ответственность автора.

II. Денике.

Я предлагаю ряд смягчений.

На стр.<анице> 2^ой я не понимаю Вашего вопросительного знака. Хотели ли Вы указать, что утверждение Денике теперь, после Москвы[755], уже неверно? Думаю, что он на это скажет, что, по его мнению, в Москве ни о чем по-настоящему не договорились и основные противоречия [будут] остаются в силе. М.<ожет> б.<ыть>, надо обратить его внимание на этот абзац, и он затем в корректуре сделает какое-нибудь пояснение.

На стр.<анице> 3^ей можно выпустить указание на «берутовцев»[756], титовцев, чехословаков и Кр.<асную> Армию.

На стр.<анице> 8^ой. «Варвары» меня не смущают, тем более что речь идет о «варварах, выросших в самой европейской среде».

На стр.<анице> 9^ой – не знаю, что именно Вас смутило. Слова о том, что тоталит.<арная> диктатура впервые установилась в России, – простое констатирование факта. В дальнейшем ответственность за «варваров» опять там распределяется между всеми европейскими странами.

На стр.<анице> 11^ой я предлагаю несколько смягченную формулировку относительно положения во Франции.

Также на стр.<анице> 15^ой [такую].

На стр.<анице> 17^ой я считаю нужным выпустить слова о войне, но думаю, что фразу об «отпоре всякого варварства» придется оставить, т.<ак> к.<ак> она тесно связана со всей тенденцией и основной мыслью статьи.

В общем, я считаю, что эта статья (как и федотовские статьи) написана в настолько общих историософских тонах, что она для нас приемлема, хотя лично я и считаю ее (как и федотовские статьи) преувеличенно пессимистической.

III. Новиков. Я внес все сокращения и изменения. Думаете ли Вы, что ее можно послать в типографию в этом виде или надо перепечатывать?

Думаю, что эти статьи надо [теперь] посылать в типографию. Посылаю еще рецензию на две книги, присланную Вишняком. Т.<ак> к.<ак> Зензинов мне определенно сказал, что он рецензии на американскую «россику» написать не успеет и рецензий у нас мало, я предлагаю сдать в набор [эту] рецензию Вишняка, вполне приемлемую.

В Нью-Йорке мне говорил Б. И., что у Грегуара уже готова для нас небольшая статья о советских работах по ранним периодам русской истории. Было бы очень хорошо, если бы мы могли получить ее к этой же книжке – это тогда заполнит наш библиографический отдел (или ее можно поместить статьей вместо отсутствующего обзора сов.<етских> журналов). Я напишу Б. И., прося его поторопиться с получением от Грегуара и передачей нам этой статьи.

Стихи Опалова – невозможны. Позвольте мне написать ему, что [мы] редакция нашла их неподходящими и их ему возвращает. Если он обидится – только лучше. М.<ожет> б.<ыть>, мы избавимся от его попыток к сотрудничеству раз навсегда[757].

Придется отказать и кн.<язю> Оболенскому. Я тоже могу ему об этом написать. Но по вопросу о распространении журнала в Швеции и Финляндии (он предлагает свое содействие) лучше было бы Марье Самойловне написать ему отдельно. Надеюсь, что он проявит свое бескорыстие и будет нам помогать, несмотря на отказ поместить его статьи.

В четверг 24^го я уезжаю на неделю в Канаду. Было бы хорошо, если бы до того я мог получить [бы] некоторое количество гранок. С 1 февраля я уже буду безвыездно здесь. Из авторов корректуру (только первую?) придется послать Николаевскому, Денике, Александровой – с просьбой, чтобы они потом переслали ее мне. Бабкину в Канаду корректуру посылать не надо. Не знаю, сто́ит ли посылать рецензии Тимашеву и Вишняку. Последний к середине февраля собирается быть уже в Нью-Йорке.

Получил письмо от Первушина, к<ото>рый под его некрологом Чичибабина просит поставить только его инициалы: Н. В. П.

Позвольте напомнить Вам, что Вы хотели просить Марью Самойловну снестись с Лурье насчет некролога Зилоти[758].

Вот, кажется, всё.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Татьяны Николаевны.

Дорогой Марк Александрович,

Получил письмо от Глеба Струве, который пишет, что ему было бы трудно написать статью о поэзии Михаила Осиповича. Боюсь, что придется обратиться к кому-нибудь во Франции с просьбой либо о такой статье, либо о воспоминаниях, либо и о том и о другом. Отчего не попросить прямо Бунина или Зайцева написать о М. О.? Конечно, Вы лучше меня можете решить, к кому лучше всего обратиться. Но мне кажется, что это надо сделать теперь же – чтобы хоть что-нибудь могло бы появиться в июньской книжке. Неожиданно я получил письмо от Авьерино о том, что он передумал и что ему хочется написать о Зилоти. Я ему ответил, что не знаю, снеслась ли М. С. с Лурье и согласился ли тот. Возможно, что Н.<иколай> К.<онстантинович> будет Вам по этому поводу звонить.

Всего лучшего. Привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил Ваши письма от 15‑го и 17-го. Обе статьи, Александровой и Денике, отправил в типографию. Рад Вашим поправкам. Еще не отослал Новикова – больше для того, чтобы не заваливать типографию материалом (всегда боюсь потери рукописей, особенно пришедших из Франции): Раузен еще не сдал мне всех глав «Истоков». Я ему два раза звонил, он обещал сдать во вторник или в среду и просил не беспокоиться: «книга выйдет в марте». Если [она] гранки придут по вторник 22<го>, я их Вам пошлю спешал деливери, и Вы получите их еще до отъезда. Иначе оставлю до 1 февраля у себя? Подпись в статье Первушина заменю инициалами. В сущности, у нас почти вся книга уже в наборе, и я очень боюсь, что в ней и без Новикова (по отношению к которому нет обязательств и статья которого получена недавно) уже больше 300 страниц.

Авьерино мне позвонил, и я рад, что до того не поговорил с Лурье (говорят, Лурье поместил в «Русском голосе» какую-то верноподданническую телеграмму по случаю годовщины Октября[759]). Я просил Ник.<олая> Конст.<антиновича> <Авьерино> возможно скорее сдать статью. Он тотчас написал и принес, в ней 4 страницы – это приемлемо, и статья приемлема. Я немного поправил ее стилистически. Послать ли прямо в типографию? Относительно Опалова я совершенно с Вами согласен, он уже телефонировал мне, что получил от Вас отказ и крайне огорчен. Я ответил, что мы ведь его печатали, и т. д. Препровождаю при сем стихи Хаимсона[760], оказавшиеся в портфеле М. Ос. с его письмом, а также письмо А.<лександры> Н.<иколаевны> Прегель[761] (дочери Николая Дмитриевича). Что ответить? Не могу понять, что это такое.

Досадно, что Струве отказывается писать о стихах М. О. Я напишу Зайцеву. Бунин не напишет. Грегуару напишите.

Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

<В верхнем левом углу> Возвращаю письмо А.<лександры> Н.<иколаевны> Прегель. Стихи Хаимсона пока оставляю у себя.

Дорогой Михаил Михайлович.

Раузен сегодня конца «Истоков» не доставил. Ничего не поделаешь, пришлю их Вам лишь после Вашего возвращения. По его словам, набрано уже всего много, идет типографская правка.

Только что получил прилагаемое письмо Маклакова[767]. Посылаю его Вам спешал деливери и прошу непременно мне вернуть ДО вашего отъезда. Что ему ответить? По-моему, надо просить его прислать и «Исповедь», и эти главы. Его постскриптум я разобрал плохо, как и постскриптум в предыдущем его письме, чрезвычайно для меня интересный: в нем он говорил об «Истоках».

Шлем сердечный привет и желаем приятной поездки в Канаду Вам и Татьяне Николаевне.

По-моему, рецензию о книге Вас. Ал. можете написать только Вы. Рецензию Грегуара переводит Бургина[768].

Дорогой Марк Александрович,

Получил Ваше письмо и спешу Вам ответить. Вы правы: надо просить Маклакова прислать и главы, и «исповедь». Понемногу мы все это сможем напечатать. Думаю также, что нам нужно дать рецензию на книгу о Первой Думе. Охотно это сделаю, но для этого мне надо получить книгу, о чем я давно мечтаю. Нельзя ли попросить В. А. прислать мне экземпляр? Приписку я расшифровал следующим образом: «Забыл из этой области самое главное. Я свою рукопись о Второй Думе дал прочесть Струве. Он в общем ее очень одобрил, но сделал много замечаний карандашом на полях. Я их берегу, как исторический материал. Но из них мне еще раз стало ясно, как многое забывается, и потому, как полезно его закреплять в памяти». Между прочим, если хотите, пришлите мне постскриптум об «Истоках», и я попытаюсь его расшифровать.

Перечтя письмо Аронсона, я обратил внимание на его заявление, что стихи будто бы были приняты М. О. Мне они продолжают не нравиться, но я дрогнул и хотел бы получить от Вас моральную поддержку. Посылаю Вам их. Напишите мне о Вашем впечатлении после 1‑го февраля.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Надеюсь, что Вы остались довольны своей поездкой в Канаду? По моему расчету, Вы должны приехать завтра. Поэтому сегодня посылаю свои гранки. Очень Вас прошу, как всегда, высказать мне Ваше мнение откровенно и сделать замечания (в том числе и стилистические): кое-что ведь еще можно исправить. [Рукопись] Гранки, пожалуйста, верните мне.

Не знаю, известно ли Вам уже о несчастье с А.<лександром> И.<вановичем> Коноваловым? У него с неделю тому назад был удар, – правда, как будто легкий. Теперь он говорит немного лучше, хотя и не вполне хорошо. Его зачем-то перевезли в больницу, где не было ни леченья, ни хорошего ухода. Третьего дня он вернулся домой (в карете скорой помощи). Хотя в Нью-Йорке все знают об его болезни, – писать и о ней не надо. Очень тяжело на него смотреть. Один из его врачей, впрочем, уверен, что последствий не будет: речь вернется вполне и часть трудоспособности.

Я давно отослал Гуля в типографию. Новых гранок для Вас все еще не имею! Досадный сюрприз. Вы просили (через Николаевского?) проф.<ессора> Грегуара дать нам рецензию. Вчера Бургина, которая перевела его статью, сообщила, что в ней 20 страниц на машине! Сказала также, что Грегуар работал по ночам и страшно ее торопил, так как статья непременно должна попасть на мартовскую книгу «Нового журнала». Отсюда следует, что если ее отложить или сократить, то он смертельно обидится. По словам Бургиной, статья чрезвычайно интересна. Я завтра должен ее получить и пошлю Вам. Каким шрифтом ее набирать? Рецензий в 20 страниц у нас еще не бывало. И [что выпустить] какую статью отложить, так как места не хватит. Я торжественно обещал Шику, что его статья, столько раз откладывавшаяся, в марте будет напечатана.

Маклакову я написал, как Вы указали.

Шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. Ваш сын опять гостил у моей сестры и опять их очаровал.

Дорогой Марк Александрович,

Вернулся сегодня из Канады и нашел здесь Ваши письма и корректуры. Сегодня же вечером всё прочел и посылаю Вам обратно.

В «Истоках» я на этот раз нашел очень мало неисправленных опечаток и никаких замечаний не имею. Отрывок мне очень понравился: читал его не только с интересом, но и с волнением. Появление в последней главе будущего Николая II – замечательная «находка»! Жалею только, что Вы пропустили главу, где, очевидно, происходит разговор Лорис-Меликова с Черняковым. Но, очевидно, пришлось это сделать по соображениям экономии места.

В статье Берлина набрали конец, который я считал выпущенным. Я ему писал, что мы не хотим ни начала, ни конца, и считал, что он на это согласился. Конец (о войне) приделан к статье механически и производит довольно странное впечатление. Я возьму на себя полную ответственность за то, чтобы его опустить. К тому же, кстати, выиграем и две страницы!

В [двух] трех местах надо проверить по рукописи.

В гранке 47 явно что-то пропущено в цитате из Ленина. В той же гранке несколько ниже тоже пропущено слово («пониманию»?).

В гранке 48 – неуместно слово «неистово». Ничего неистового в словах Сталина нет[769]. Если это не ошибка, то надо изменить. «Решительно»?

Все эти места я отметил на полях так: ?

У Авьерино я кое-что изменил (немного).

У Александровой тоже какая-то путаница в цитате из Бунина («Мария» – гр.<анка> 53).

Поэтому и не посылаю корректуры прямо в типографию.

Насчет Грегуара я совершенно согласен с Вами, что его статьи нельзя ни откладывать, ни сокращать. Но думаю, что она поместится.

Вот что у меня получается.

На Яновского остается 20 стр.<аниц>. Варшавского, несомненно, придется отложить.

Даже если считать 130, остается еще 30 стр.<аниц>. У нас пока только три рецензии, из них две – Тимашева и моя очень небольшая, Вишняка немного больше. Все вместе они больше 10 стр.<аниц> не займут. 20 стр.<аниц> на машинке – это меньше наших 20 стр.<аниц>. Думаю, что можно здесь поместить еще небольшую рецензию – напр.<имер>, на Восп.<оминания> Ипатьева, если Николаевский удосужится ее написать (он в принципе согласился) и сумеет написать коротко. Я предложил бы пустить статью Грегуара в отдел вместе с рецензиями, но можно ее набрать более крупным (публицистическим) шрифтом[770]. Мне давно не нравится название «Рецензии и заметки». Лучше назвать «Библиография». Тогда там могут быть и статьи (в этом отделе можно будет пускать и обзоры советской литературы).

Порядок статей мне представляется так:

Вопросы дня

Денике

Берлин

Литература и искусство

Александрова

Шик

Прошлое и настоящее

Маклаков

Новиков

Николаевский

Бабкин

3 некролога

Библиография

Грегуар

Рецензии[771].

Был бы Вам благодарен, если бы Вы взяли на себя распределение беллетристики.

Думаю, что нас будут ругать за номер. В нем действительно мало боевого и политического. Но зато очень хороша беллетристика, и затем есть такие «звезды», как Маклаков и Грегуар. По-моему, интересен Новиков; очень содержателен Николаевский, и есть достаточно остроты в статье Денике. Во всяком случае, я предупреждал на собрании сотрудников, что номер может получиться недостаточно сбалансированным ввиду спешки при переходе на новую «систему».

Я очень огорчен известием с А.<лександром> И.<вановичем> Коноваловым. Узнал об этом впервые из Вашего письма. Дай Бог, чтобы обошлось.

В Канаде было очень хорошо и интересно.

Арсений наш писал нам, что он очень хорошо провел время у Полонских на пути из Германии в Париж, где он сейчас учится в армейском университете.

Очень надеюсь, что остальные гранки придут в течение ближайших двух-трех недель. А то иначе мы не успеем выпустить номера в марте!

Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

Ваш М. Карпович

Автограф. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. Jan.–Feb. 1946.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за окончание статьи Грегуара. Она очень интересна и хорошо написана. В ней, по моему подсчету, будет не больше 10–11 наших страниц, так что она вполне уместится. Я вообще начинаю бояться, что у нас останется свободное место в последнюю минуту. Увеличивать беллетристический отдел, т.<о> е.<сть> отвести под него больше половины книжки, не хотелось бы. Нам, скорее, не хватает в этом номере статей – [скорее] особенно политических. Очевидно, надежды на то, чтобы нашлась статья Хераскова, нет. Я получил от него письмо очень милое и спокойное. Пишет, что, конечно, он очень огорчен, но принимает это как «несчастный случай». Черновика у него не сохранилось, но он хочет прислать нам другую статью – «вероятно, на ту же тему, но более обстоятельную и углубленную». М.<ежду> пр.<очим>, он пишет, что до сих пор не видел ни одной книжки Н. Ж. и прибавляет: «В Париже он вообще почему-то считается библиографической редкостью». Как бы нам наладить более исправную доставку журнала во Францию – и в большем количестве экземпляров? М.<ежду> пр.<очим>, Херасков просит прислать ему последнюю книжку ввиду компенсации за пропажу его статьи! Не можете ли Вы поговорить об этом с Марьей Самойловной? Адрес его:

J. Kheraskoff

9, rue de Miromesnil

Paris VIII.

Боюсь, что для многих там вообще дорого подписываться на журнал. Понимаю, что рассылать даром много экземпляров мы не можем, и не знаю, как быть. Ведь для нас все-таки чрезвычайно важно распространяться в Европе!

Согласен с Вами насчет стихов Аронсона. Напишу ему соответственно, а пока, может быть, Вы мне их вернете. Получил слезное письмо от Опалова с новыми стихами. Я все-таки думаю выдержать и отбить эту атаку. Уж очень его стихи плохи! М. О. их исправлял, чего я делать не могу. Лучше всего было бы, если бы Опалов окончательно обиделся и оставил нас в покое. Радуюсь, что я не живу в Нью-Йорке!

Статью Грегуара я послал не в типографию, а Анне Михайловне <Бургиной>, т.<ак> к.<ак> я сделал в ней кое-какие стилистические изменения и хотел, чтобы она их со своей стороны просмотрела. Просил ее послать возможно скорее в типографию.

Неполучение корректуры меня смущает. Я пока прочел около 160 стр.<аниц>, значит, осталось еще 140 стр.<аниц>, – а ведь потом еще надо будет читать вторую корректуру!

Пора думать уже и о материале для июньской книжки! Свои соображения по этому поводу скоро Вам сообщу.

Мы очень хорошо съездили в Канаду с Т. Н. – в Монтреале я прочел четыре лекции, три по-английски и одну по-русски, одну из английских – в пользу русских ученых и литераторов в Европе (собранные деньги будут переведены Фонду). Оттуда поехал в Квебек – очень интересный и своеобразный город. В Монтреале вспоминали о Вас и просили Вам кланяться Бабкин и Жарковский[772].

Были ли Вы на докладе Деникина, и как это было?[773]

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Пишу Бахметеву о деньгах для журнала.

Возвращаю Вам интересное и лестное для нас письмо Павловского[774], к<ото>рое мне прислала М. С.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сердечно Вас благодарю за отзыв об «Истоках», очень меня порадовавший. В 13-ой книге будет первое марта[775], а в 14-ой (или, самое позднее, в 15-ой) этот длиннейший роман кончится. Тогда, думаю, будем большими отрывками печатать Зайцева? На Бунина плохая надежда, а у кого же взять роман? Ох, молодые, «наша смена», слабы.

Раузен вчера мне клятвенно подтвердил, что книга в марте выйдет, но корректуры мне не дает. Послали ли Вы ему Грегуара? Статья интересна, но я очень мало знаю в этой области, вернее, почти ничего не знаю.

В гранках Берлина и Александровой разберусь и исправлю. Варшавского придется опять отложить, хоть это неприятно. Что Вы решили относительно стихов Аронсона и где они?

С Вашим планом номера я вполне согласен и сегодня отправлю Раузену эту разметку. По-моему, Вы хотели после Балтрушайтиса поместить стихи Хаимсона? Значит, изменим название «Рецензии и заметки» на «Библиографию». Надеюсь, Вы указали на рукописи Грегуара, каким шрифтом ее набирать, если послали ее уже в типографию.

Теперь другие дела:

1) Вейнбаум очень, очень просит Вас не отказываться от поста председателя в создающемся обществе помощи европейцам в деле их приезда в Америку. По его словам, работы у вас не будет никакой, и только на Вас все сойдутся. Поддерживаю его просьбу.

2) Маклаков попросил Гордона[776], а тот Гольденвейзера послать Вам его (Василия Алексеевича) книгу для отзыва. Гольденвейзер сегодня ее Вам отправляет. Вас. Алекс. придает Вашей рецензии исключительное значение и, бесспорно, будет чрезвычайно разочарован, если Вы ее не поместите в 12-ой книге. Кстати, он в восторге от «Нового журнала». О статье Федотова пишет тоже восторженно (даже особенно восторженно), но с легкой иронией[777]. Многие (не из врагов) нас очень ругают за эту статью. Что же было бы, если б мы поместили главу об атомной бомбе! Жду яростного письма и от Александра Федоровича. Судя по всему, вижу, однако, что наша «осторожность», взятый нами тон чрезвычайно способствуют успеху журнала в Париже и здесь. Маклаков пишет, что если бы журнал был [здесь] у них известен раньше, то не было бы того, что случилось (?). Очевидно, он имеет в виду и развал парижской эмиграции, и, быть может, самый визит. Тона «За свободу» там все-таки не приемлют[778], – по крайней мере это мое впечатление от многих писем. Вчера Церетели в своем докладе[779] мягко призывал и «Соц.<иалистический> вестник» считаться с настроением европейских читателей (не изменяя, разумеется, существа позиции).

3) Ф.<едор> Ф.<едорович> Шаляпин[780], сын Федора Ивановича, хочет Вас просить о рекомендации для какого-то молодого человека, которого он чрезвычайно хвалит, по поступлению в Харвардский университет. Просил меня поддержать. Поддерживаю. Фамилии не помню.

Александру Ивановичу <Коновалову> немного лучше. Мы с Т. М. часто их навещаем. Страшно их жаль.

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Г<оспо>жа Балтрушайтис прислала мне еще три стихотворения покойного ее мужа. Из него только одно приемлемо (по крайней мере, на мой вкус). Если еще не поздно, думаю, что его можно было бы присоединить к тем девяти, которые пойдут в этой книжке. Тогда, по крайней мере, я мог бы вернуть ей два неподходящих с объяснением, что больше в эту книгу не уместилось. Конечно, у нее (в оригинале ошибочно: что у нее. – С. П.) еще есть стихи Балтрушайтиса. Но не можем же мы их все печатать! На всякий случай посылаю Вам выбранное мною стихотворение. Если уже поздно – верните мне его, чтобы оно не затерялось.

Насчет следующего номера (т.<о> е.<сть> 13^го) дело обстоит так, что, по-видимому, больше никаких статей заказывать не надо. У нас, скорее, embarras de richesse[782].

В беллетристическом отделе обеспечены продолжение зайцевского «Глеба», Ваши «Истоки», продолжение (окончание?) Яновского, затем есть еще Варшавский. Кстати, как насчет Ставрова? Выяснили ли Вы, появился ли его «Билет» в каком-либо другом издании? Меня немного мучит совесть, что мы с ним не совсем хорошо обошлись. Стихи, вероятно, понемногу наберутся.

В отделе «политических» статей:

1) Есть статья Тимашева о «плановом хозяйстве» – я подал ему мысль переписать статью, сделав ее менее академической и более злободневной.

2) Вишняк пишет свой «Великий соблазн», т.<о> е.<сть> о русском национализме. Думаю, что сейчас эта тема более насущная, чем была тогда, когда он ее впервые предлагал, а с другой стороны, полемическая ее острота (в связи с последней статьей Милюкова и пр.<очим>) за временем сгладилась. Я думаю, у него может получиться интересная статья.

3) Вероятно, получим статью Хераскова о демократии – вместо пропавшей.

4) Шварцу я напомнил о его обещании написать о новой пятилетке. [В связи с сегодняшней <нрзб.> напечатанной речью Сталина, что тоже может быть кстати.]

В отделе статей «культурных», «исторических» и т. д.

5) Придется пустить первую часть мельгуновского «Лунина» – я ему это уже обещал. На все мои сокращения он согласен.

6) Не знаю, напишет ли Николаевский вторую статью о Струве, но может написать, и тогда придется ее пустить.

7) Кто-нибудь напишет обзор советской периодики – списываюсь об этом с «обозревателями».

8) Ледницкий грозится прислать историко-литературную статью.

9) В портфеле у нас есть ряд воспоминаний, из которых что-нибудь можно было бы выбрать. В связи с этим нельзя ли все-таки попросить Зайцева написать хотя бы коротко о М. О., чтобы нам выполнить свое обещание?

Все это уже почти заполняет отдел статей. А еще надо оставить место для редакционной статьи, к<ото>рая может понадобиться, и для экстренных поступлений – вроде статьи А. Ф. или чего-нибудь в этом роде. Если Маклаков пришлет еще одну главу, то, думаю, можно будет ее отложить до сентября. Ведь у нас нет перед ним обязательств печатать главы из книги в каждом номере?

К Деникину я пока так еще и не обращался. Думаете ли Вы, что он ждет нашего обращения, и надо ли к нему обращаться? Признаться, лично я предпочел бы получить от него что-нибудь мемуарного характера, чем политическую статью.

В отделе рецензий уже обещаны рецензии Соловейчика, Тимашева. Придется кому-нибудь написать о воспоминаниях Гарви (и об Ипатьеве, если не напишет Николаевский к этой книжке, как я его просил). Хочу просить Далина написать большую сводную рецензию о недавних американских книгах по внешней политике России.

Очень был бы Вам благодарен за Ваши соображения по поводу этой программы. Может быть, у Вас есть какие-либо другие предложения?

Предвижу, что нам скоро сделается трудно умещаться в пределах 304 стр.<аниц>. Но ведь, вероятно, для увеличения размера книжки (при 4 книгах в год) у нас нет денег?

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Большое спасибо за помощь протеже Шаляпина.

Стихотворение Балтрушайтиса тотчас послал в типографию.

Насчет плана 13-ой книги вполне с Вами согласен. Но сегодня я получил приглашение на доклад Тимашева «Три победителя или один?». Судя по названию, это очень интересно. Может быть, он даст нам этот доклад?[783] Тогда заменим им что-либо из перечисленного Вами. Твердые обязательства есть в отношении Хераскова, Мельгунова, Варшавского. Очень не хотелось бы откладывать Маклакова.

На беду, сегодня меня вызвал по телефону Деникин и спросил меня, не хотел ли бы «Новый журнал» напечатать его статью в ближайшей книге. Я торопливо сказал ему, что 12-ая книга уже готова и печатается. Это ведь почти правда. Но боюсь, что он предложит статью для 13-ой книги. Темы он не указал; вероятно, это то самое, – о чем наши мнения сходятся. Как бы нам от этого отделаться, не обижая его? Пока мы получили отсрочку.

В статье Берлина во втором указанном Вами месте пропущено слово «маршруту» (истории). Я вставил. В первом пассаже типография точно набрала по его рукописи. Но у меня не было впечатления, что в цитате из Ленина что-то пропущено. Ленинская фраза просто корява. Статью Александровой я послал ей – пусть она разбирается. Перечел эту статью в наборе и опять с большим огорчением увидел, что Бунин не может не обидеться. Это мне было бы крайне неприятно ввиду нашей с ним долгой дружбы, да еще потому, что он серьезно болен. Не думаете ли Вы, что после статьи Александровой мы могли бы поместить несколько строк о нем либо от редакции, либо за подписью «М. А.» (лучше от редакции) – без [всякого] отношения к статье: по случаю юбилея мы приносим знаменитому и т. д. Я готов это написать. Что ж делать, мы не можем не поместить заказанную статью, но надо загладить тягостное впечатление от нее.

В статье Берлина я заменил слово «неистово» словом «решительно».

Прилагаю полученное Марьей Самойловной письмо Ясного.

Я чрезвычайно рад тому, что Вы согласились написать для 12-ой книги о Маклакове. Его книга дана Гордоном «до 1 марта».

Шлем сердечный привет Татьяне Николаевне и Вам.

Денег у журнала действительно мало, но подписка все увеличивается.

Дорогой Марк Александрович,

Сегодня получил от Вас корректуру Шика и Новикова, но, к сожалению, в статье Шика Вы мне не прислали одной гранки (69-ой). Нельзя ли мне ее срочно дослать? Я удручен гомеопатическими дозами, в которых приходит корректура. Где же все остальное? Чем Раузен объясняет их медлительность? И начали ли они, по крайней мере, печатать первую часть номера, как собирались? Боюсь, что нет, раз второй корректуры еще не было.

Рецензию о Маклакове напишу и пришлю скоро. Буду очень рад, если Вы напишете приветствие Бунину от редакции и пошлете его прямо в типографию. О Деникине поговорим при встрече. Я буду в Нью-Йорке 1-го – 3‑го марта. Тогда же постараюсь увидеться с Деникиным. Бахметеву о деньгах я написал, но ответа еще не имею.

Сердечный привет.

Возвращаю Вам письма Шаляпина [784] и Бромберта [785].

Я написал в университет по этому делу.

Дорогой Михаил Михайлович.

Только что получил Ваше письмо, спасибо. Вчера я Вам послал вчера же мною полученные корректуры Бабкина, Оболенского, Первухина[786]. Я сегодня говорил с Раузеном. Грегуар почти закончен набором, так что осталось набрать три рецензии. Беллетристика исправлена, но еще не сверстана: так как гранки всей книги будут на днях готовы, то по техническим причинам выгоднее верстать и печатать всё сразу. Он опять повторил, что книга выйдет в марте. Значит, еще не сданы ему Ваша рецензия о Маклакове и мои несколько строк о Бунине, на которые я сегодня получил Ваше благословение. Как быть с Эльяшевым? Надо бы и о нем дать хоть совсем маленький некролог, но это связано с письмами к нему Милюкова, – о них я вам говорил. Дело в том, что душеприказчик Павла Николаевича Элькин[787] возражает (в общей форме, но очень решительно) против печатания писем П.<авла> Н.<иколаевича> <Милюкова> без согласия его, Элькина, и [вдовы] Н.<ины> В.<асильевны> Милюковой. Я написал ему длинное письмо и жду его ответа. Поводом для протеста Элькина было то, что в Париже хотели печатать брошюрой письма Милюкова (кажется, Полонский и Т.<атьяна> А.<лексеевна> Осоргина) (письма П.<авла> Н<иколаеви>ча к Полонскому и М.<ихаилу> Осоргину). Элькин мне написал письмо с жалобой на это. Тогда я счел должным сообщить ему, что и мы, по просьбе Эльяшева, хотели напечатать несколько писем П.<авла> Н.<иколаевича>. Вопрос этот очень сложный и спорный: ведь спор о нем в истории литературы ведется два столетия. Как Вы думаете? Марк Вениаминович у нас напечатал письма Ходасевича, НЕ запрашивая его наследников[788].

Прилагаю письмо[789] и стихи Яблоновского[790]. Простите, что посылаю Вам эти нелепые комплименты мне, но пересказывать его предложения было бы слишком долго. По-моему, они приемлемы, хороших стихов нам ждать неоткуда, а воспоминания могут быть очень интересны: он ведь, в самом деле, знал всех. Статья же о Бальмонте едва ли нам нужна.

О Деникине поговорим. Но, пожалуйста, повидайте меня ДО встречи с ним. Я имею по этому делу деликатное и не совсем приятное сообщение, сделанное мне вчера Марьей Самойловной. Писать было бы долго.

Бор.<ис> Зайцев согласился написать о Михаиле Осиповиче для 13-ой книги. Мы можем объявить об этом под оглавлением в 12-ой, – чтобы нас не попрекали невыполнением обещания.

Гранку 69 при сем прилагаю, – извините меня,

Посылаю это письмо спешал деливери, чтобы не пропала рукопись (хотя гарантии тут нет). Вы же мне стихов по почте не возвращайте, а привезите их. Буду очень рад Вас увидеть в начале марта.

Шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Гранки Никол.<аевского> и Денике я давно послал авторам с просьбой по выправлении отправить Вам.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо и корректуры. Корректуры я все прочел и возвращаю Вам. В статье Шика, к сожалению, не оказалось еще одной гранки. Я Вам написал про 69-ую, не зная, что не хватает еще одной, т.<ак> к.<ак> первая гранка, со срезанной верхней половиной, без номера. Очевидно, Вы мне не прислали и 68^ой. Может быть, Вы выправите ее сами, чтобы уже не задерживать отправку в типографию?

В статье Бабкина, в гранке 76, два явных пропуска – надо восстановить по рукописи.

В статье Оболенского, в гранке 80, Таганков – вероятно, Таганцев[791]. По кр.<айней> мере, я не помню о знаменитом юристе по имени Таганков. Но не решился исправить.

В гр.<анке> 81 меня смущает фраза: «Во всяком случае, для П.<етра> П.<етровича> Юренева восстание Корнилова было большей неожиданностью, чем для Керенского». Не будет ли это неприятно для А. Ф.? Да и откуда Оболенский может знать, что чувствовал Керенский? Не сказать ли просто «восстание Корнилова было большой неожиданностью»?[792]

В той же гранке внизу опять пропущена фраза – насколько помню, о войне и падении Франции. Надо восстановить.

Под статьей Первушина я оставил только его инициалы – как он просил.

Теперь я не видел только корректуры статей Денике, Николаевского, Грегуара и трех рецензий, а из беллетристики – Яновского[793]. Свою рецензию о Маклакове пришлю на этих днях. Книга его очень интересна.

Возвращаю Вам трогательное письмо Яблоновского. Из двух его стихотворений мы можем смело поместить одно – о могиле Шатобриана[794]. Другое – Метерлинку – мне кажется очень неудачным. В нем есть комические строки:

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил только что Ваш спешал деливери. Постараюсь разобраться в пропусках и исправить. Сегодня получил весь остаток гранок и начало верстки. Сверстаны Бунин, Зайцев и начало «Истоков». Я прочел все это и выправил. Но Вы читаете корректуры лучше, чем я, и, согласно Вашему желанию, я Вам отправляю всё. Статью Грегуара [отправляю] послал Бургиной с просьбой по выправлении отправить Вам. Рецензии прилагаю. Их я не выправлял. Ввиду повторяющихся в гранках пропусков посылаю Вам и оригиналы.

Вдова Эльяшева уже прислала мне недовольное письмо, – как смеет Элькин и т. д. Я ей ответил (вчера), что Вы приезжаете 3‑го и что мы ей тогда же дадим ответ.

Юрий Петрович <Денике> обещал передать Вам лично свои гранки и, кажется, гранки Николаевского.

Яблоновскому отвечу, как Вы указали.

Марья Самойловна в Холливуд НЕ уезжает и просит Вас прийти к ней в пятницу вечером, после 10, как Вы хотите. Разумеется, буду и я.

Николаевский говорил и мне о статье Александрова, из которой как будто следует, что покойный П.<авел> Ник.<олаевич> <Милюков> и в последние недели жизни был враждебен большевикам. Это важно.

Теперь ВСЯ книга набрана, а начало сверстано. То, что Вы прочтете, пожалуйста, пошлите прямо в типографию.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за корректуры и за письма. Корректуры все (включая и корректуры статей Денике и Николаевского) послал сегодня special delivery Раузену.

Рад буду прийти к М. С. в пятницу после 10 и повидаться там и с Вами. Тогда и обсудим все журнальные дела. Не соберете ли Вы к моему приезду имеющиеся у Вас рукописи? По-моему, у Вас имеется следующее.

1) Стихи Г. Яковлева (Аронсона)[801].

2) Рассказ Варшавского (или он в типографии?)[802].

3) Рассказы Ставрова (два)[803].

4) Роман Яновского[804].

5) Ст.<атья> Тимашева о план.<овом> хоз.<яйстве> и демократии.

6) Воспом.<инания> Дерюжинского.

7) Воспоминания Авьерино.

8) Музык.<альные> воспоминания Васильева[805].

9) Глава из книги Кравченко[806].

10) «Палимпсест» Галича (?)[807].

11) Статья советского инженера[808].

Нам надо привести все это хозяйство в порядок и решить, что из этого мы еще можем (и хотим) использовать и что надо вернуть авторам.

12) Еще я дал М. С. воспоминания А.<лександра> Рабиновича о еврейских беженцах в Испании, и она, кажется, хотела передать их В.<ладимиру> М.<ихайловичу> Зензинову с просьбой выбрать оттуда и «пригладить» какой-нибудь отрывок. Это я получил от Далина, и он меня спрашивает о судьбе рукописи[809].

Посылаю Вам только что полученное письмо от О.<льги> А.<лександровны> Моно с благодарностью за поздравление, к<ото>рое я ей послал от «Нового журнала».

До скорого свидания.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Позавчера мы обо всем поговорили, а вчера я получил воздушное письмо от Элькина. Он умоляет НЕ помещать писем Милюкова к Эльяшеву, и о том же умоляет Нина Васильевна Милюкова: помещение писем создаст прецедент, все будут ссылаться на авторитет «Нового журнала», и это им тяжелый удар[810]. По-моему, не исполнить просьбу вдовы Павла Николаевича <Милюкова> нам неудобно. А так как вдобавок письма совершенно не интересны и только заняли бы место в 13-ой книге (где будет тесно), то я стоял бы за то, чтобы письма вернуть госпоже Эльяшевой, ссылаясь на букву закона. Я одновременно сообщил бы ей, что будет некролог ее мужа. Это ее успокоит. Так как я обещал ей ответ тотчас после встречи с Вами, то буду благодарен за немедленное сообщение Вашего решения.

Второе. Только что я говорил с Раузеном. В 12-ой книге, без Вашей рецензии, есть 308 страниц – на 4 страницы больше условленного. Выпустить в конце сверстанной книги нечего: рецензий и так очень мало. Кроме того, Ваша рецензия нам совершенно необходима: 1) она обещана Маклакову, 2) Вы в ней, вероятно, отметили и расхождение Ваше с его общей концепций, а это очень важно: я только что выправил корректуру статьи Василия Алексеевича (есть два досадных пропуска), он защищает Столыпина (а в сущности, даже и Горемыкина[811]) целиком[812]; от этого немного отгородиться следовало бы во избежание недоразумений: «„Новый журнал“ реабилитирует старый режим» и т. д. Это нисколько не мешает статье быть чрезвычайно интересной. Следовательно, мы должны увеличить размер книги. И сказал Ра<у>зену, что с Вашей рецензией увеличение будет в пол-листа. Он по техническим причинам просит увеличить на целый лист, притом так, чтобы новый материал шел в конце и не было переверстки. Это можно было бы сделать лишь в том случае, если бы у нас были рецензии (или некролог). Так как, кажется, рецензий нет, то надо, думаю, стоять за 312 страниц, как ему это ни неудобно?

Грегуар еще не вернул корректуры! Буду звонить Бургиной, что это невозможно.

Шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам копию моей рецензии о книге Маклакова. Оригинал одновременно отправляю Раузену «спешал дэливери». Очень жалею, что я так с ней задержался, но в Нью-Йорке я просто не успел ее дописать, а здесь все эти дни у меня было очень много дел и почему-то я чувствовал себя утомленным. Надеюсь, что особой задержки с выходом номера не произойдет. Боюсь, что придется настаивать на добавочном полулисте, так как готового материала на целый лист у нас нет. Между прочим, Берлин прислал новое заключение для своей статьи ввиду того, что мы ее сократили. Очень жаль, что он не прислал его раньше, так как статья теперь действительно обрывается довольно внезапно. Но ведь эта часть журнала уже сверстана, и боюсь, что ничего сделать нельзя. Придется это объяснить Берлину.

Согласен с Вами насчет писем Милюкова[813]. Так и сообщите г<оспо>же Эльяшевой. Об остальном напишу на днях.

Всего лучшего.

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Возвращаю Вам те рукописи, к<ото>рые Вы мне дали, когда я был в Нью-Йорке. Ни повесть Болотова[814], ни поэма Таубер[815] не показались мне для нас подходящими. И то и другое растянуто и скучновато. Думаю, что придется и то и другое вернуть авторам. Рассказ Мазуровой[816] очень плох, и о помещении его не может быть и речи. У меня нет ее адреса, и, м.<ожет> б.<ыть>, было бы лучше, чтобы М. С. вернула ей рассказ (который ведь был прислан давно и оставался в бумагах М. О.) с указанием, что редакция его не приняла.

Воспоминания Дерюжинского я оставил у себя, т.<ак> к.<ак> из них отрывки можно будет использовать (либо в июньской, либо в сентябрьской книжке), так же как и рассказ Христианович[817]. Последний менее удачен, чем тот, к<ото>рый мы недавно поместили в журнал, но все же вполне приемлем, и, м.<ожет> б.<ыть>, когда-нибудь он нам пригодится.

Не забудьте написать мне, что Вы думаете о статье Вельмина[818], к<ото>рую я Вам передал. Мне надо ему отвечать.

Я получил от Н.<иколая> Н.<иколаевича> Кнорринга[819] несколько стихотворений его покойной дочери И.<рины> Н.<иколаевны> Кнорринг[820]. Стихи мне нравятся. Я бы стоял за то, чтобы их всех (м.<ожет> б.<ыть>, за исключением одного) пустить в 13 кн.<иге> (их семь)[821]. Думаю, что можно будет отобрать несколько приличных стихотворений из присланных мне Т.<атьяной> Н.<иколаевной> Тимашевой – чтобы оказать некоторое внимание местному кружку поэтов[822]. Кроме того, мы должны поместить 4 стих.<отворения> Г. Яковлева (Аронсона) и один перевод из Бялика Хаимсона, как уже принятые М. О. Затем будет еще одно стихотворение [Терапиано] Яблоновского, и, м.<ожет> б.<ыть>, можно будет пустить одно из двух стихотворений Терапиано (которые я, кажется, передал Вам). Этого для 13^ой кн.<иги> будет достаточно. Я приведу все это стихотворное хозяйство в порядок и перешлю Вам для пересылки в типографию. М.<ожет> б.<ыть>, Вы пришлете мне назад стихи Терапиано с Вашим отзывом (мне казалось, что можно поместить маленькое стихотворение – не «Каменщика»).

Я в большом смущении из‑за недостатка места в журнале. Когда я стал прикидывать, что можно пустить в 13 ном.<ере>, то оказалось, что он уже переполнен (имею я в виду не только полученный, но и определенно обещанный материал), да и для 14^го ном.<ера> уже почти достаточно материала. Между тем, надо оставить запасное место для возможного нового материала, который нельзя будет откладывать, – для глав из книги Маклакова, – наконец, для редакционных статей, если бы мы нашли, что нам нужно было бы от редакции высказаться.

Совершенно ясно, что 300 стр.<аниц> нам не хватает. Ведь и на этот раз пришлось увеличить номер на пол-листа! Не можем ли мы принять решение об увеличении размера номера – не до 400 стр.<аниц> (25 листов), а, скажем, до 336 стр.<аниц> (21 лист) или хотя бы 320 стр.<аниц> (20 листов)? 336 стр.<аниц> было бы лучше, чем 320, но и увеличение до 320-ти помогло бы.

Здесь, конечно, возникает два вопроса. Первый – и самый главный – сможем ли мы осилить это с финансовой точки зрения. Я был бы очень благодарен Вам, если бы Вы обсудили это с Марьей Самойловной. М.<ожет> б.<ыть>, все-таки мы могли бы рискнуть на это в расчете на увеличение подписки и продажи и на дополнительное поступление средств от друзей. Второй вопрос насчет отправки за границу. Григорий Максимович <Лунц> говорил мне, что он постоянно посылает книги во Францию свыше одного фунта весом. В чем дело? Или есть специальный тариф для журналов и журналы нельзя посылать больше чем в один фунт весом? Или, м.<ожет> б.<ыть>, изменили почтовые правила в более льготную сумму?

Обо всем этом и о Вашем с М. С. решении мне хотелось бы знать возможно скорее, т.<ак> к.<ак> от этого зависит планирование следующего номера.

Пока получается такая картина.

На беллетристику я считаю 140 стр.<аниц> – больше из 300 дать трудно. И то это почти половина. Первоначально я считал, что мы будем давать 130 из 300 (я не считаю 4 стр.<аниц>, идущих на оглавление). В эти 140 стр.<аниц> еле-еле уместятся: продолжение «Глеба» и «Истоков», окончание (?) Яновского, Варшавский (если его уже набрали публицистическим шрифтом, то, м.<ожет> б.<ыть>, придется его дать как «воспоминания»?) и стихи.

В отделе статей мы как будто обязаны дать:

Это уже 111 страниц. Остается около 50 стр.<аниц> А место нужно еще для какой-нибудь «проблемной» статьи (есть Франк – около 18 стр.<аниц>, может прийти Херасков, перед к<ото>рым у нас моральные обязательства), для каких-нибудь воспоминаний (у нас их накопилось порядочно – надо разгружаться), для чего-нибудь злободневного (вроде статьи Далина или Александровой, не хотелось бы откладывать обе, т.<ак> к.<ак> тогда выйдет только в сентябре, а тогда нам нужно будет пустить Федотова, и есть еще предложение со стороны Денике и Гольденвейзера), для чего-нибудь из области литературы и искусства. Два дополнительных листа позволили бы осуществить программу полностью, один лист помог бы весьма существенно.

В связи со статьями злободневного характера хочу еще раз поднять вопрос о злополучной статье Б. Иванова[823] (советского инженера). Наше о ней решение меня самого вполне не удовлетворило – т.<о> е.<сть> я не был уверен в том, что мы решили правильно. В Нью-Йорке Б. И. опять мне ее передал и очень просил еще раз ее перечесть. При этом он говорил мне, что продолжают поступать и будут поступать в дальнейшем материалы того же характера и того же происхождения, т.<о> е.<сть> исходящие от разных советских невозвращенцев в Европе, что в них очень много интересного и что было бы странно, если бы мы, всегда страдавшие от невозможности получать информацию из России, стали от нее отказываться, когда она наконец начала приходить. Согласны ли мы или не согласны с высказываемыми в этих писаниях мнениями, они ценный материал, и было бы грешно держать его под спудом. Должен сказать, что мне трудно было найти возражения Б. И-чу. При этом он предложил такую форму их помещения, к<ото>рая снимала бы с нас ответственность за политические высказывания в этого рода статьях. Он предложил нам открыть в журнале новый отдел (конечно, мы не были бы обязаны иметь его непременно в каждой книжке), назвав его «Документы эпохи» (или что-нибудь в этом роде). Помещая этот материал в первый раз, мы могли бы предпослать ему небольшое предисловие от редакции, в к<ото>ром указать, что мы видим в нем ценную информацию и в качестве таковой его и помещаем, что в этих документах могут быть политические суждения, с к<ото>рыми мы не согласны, но что мы берем на себя ответственность только за подлинность материала.

Я должен сказать, что эта идея мне очень улыбается. Вернувшись сюда, я получил взволнованное письмо от Мельгунова, к<ото>рое Вам посылаю с просьбой вернуть.

Письмо его заключает указание на возможность изменений в статье по тактическим соображениям – путем применения «редакторского карандаша». Это письмо еще больше заставило меня усомниться в правильности нашего первоначального решения. Если нам надо считаться с настроениями тех, кто может быть смущен помещением статьи, то в такой же мере надо считаться с настроением тех, кто может быть смущен ее непомещением. Реакция Мельгунова, Хераскова и их группы для нас не безразлична – особенно после того, как они выступили сейчас в Париже печатно[824] – и в духе, нам гораздо более близком, чем что-либо другое, там сейчас появляющееся. Здесь такое же настроение по этому вопросу у всей группы наших сотрудников, связанных с «Соц.<иалистическим> вестником» и, конечно, у Федотова, Вишняка, Зензинова, т.<о> е.<сть>, в сущности, у большинства наших сотрудников, в том числе самых активных.

Вот почему я и думаю, что правильнее было бы статью поместить – предпочтительно в ближайшем же номере, но подвергнув ее предварительно редакционной обработке, т.<о> е.<сть>, во-первых, сократив (она очень растянута), а во-вторых, кое-что сделав менее «одиозным» путем перефразировки и опущения некоторых слов. Работу эту я охотно взял бы на себя, если получу Ваше принципиальное согласие.

Вот, кажется, и все дела.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Искренно Ваш, М. Карпович

Автограф. Подлинник. Бланк. Первые шесть страниц письма: BAR. Aldanov. March–Apr. 1946. Последняя страница письма (начиная с «печатно – и в духе…»): ДМЦ КП–847/131.

Дорогой Михаил Михайлович,

Позавчера я в типографии подписал к печати всю книгу. Прочел я в ней всё, кроме статьи Грегуара: ее два раза читал он с Бургиной, и времени больше не было. В типографии позавчера я только просмотрел все поправки в художественном отделе и оглавление. Вера Александровна <Александрова>, тоже приехавшая туда на несколько часов, любезно просмотрела всю публицистику, в том числе и статью Грегуара. Должен с сожалением сказать, что при просмотре в типографии не все сделанные [мною] исправления оказались вставленными, были ошибки и пропущенные строки. Конечно, я всё опять выправил и вставил, но у меня и теперь нет уверенности, что ошибки будут выправлены или что при их выправлении не будет сделано новых.

Ваша рецензия о книге Маклакова очень хороша. Она помещена [в начале библиографии] после статьи Грегуара. Оказалось с ней именно 312 страниц. Вчера я получил Ваше заказное письмо и тотчас поговорил с Марьей Самойловной. Мы (она и я) вполне сочувствуем Вашей мысли об увеличении книг: не скрою, при новом чтении всей 12 книги она меня огорчила, – уменьшение размера очень сказалось на ценности журнала. Но у нас вообще все 4 года нет никакой финансовой «базы»: мы ведь существуем от книги к книге, и так же мало можно поручиться, что будут выходить годами книги в 304 страницы, как можно принять обязательство относительно регулярного выхода книг в 320 или 336 страниц. Мы можем поручиться лишь в том, что если журнал рано или поздно прекратится, то мы вернем подписчикам деньги. Остальное зависит от тиража и от того, будут ли «спонсоры» вносить и далее свои взносы, окажутся ли новые спонсоры. Марья Самойловна, как всегда, говорит, что мы будем существовать «вечно». Я далеко не так в этом уверен. Как бы то ни было, не заглядывая далеко в будущее, думаю, что для 13-ой книги надо принять Ваше предложение: 320 или 336 страниц. Я даже пожалел, что под оглавлением поместил повторное сообщение: вместо прежних трех книг в год по 400 страниц журнал будет выходить четырьмя книгами по 304 страницы. Но это было сказано в тысяче разосланных циркуляров, и без этого выпустить уменьшенную книгу нельзя, так как, кроме получивших циркуляры подписчиков, у нас есть простые покупатели. Что ж, если они в июне получат не 304 страницы, а 320 или 336, то это будет для них приятный сюрприз.

Теперь вопрос о Б. Иванове и пр. Не скрою, меня изумило письмо Сергея Петровича <Мельгунова> (при сем его возвращаю) и прилагаю копию моего письма к нему[825] от 20 декабря[826]. Почему изумило? 1) Сергей Петрович был 27 февраля как громом поражен сообщением о статье Николаевского!!! Вы увидите, что за два месяца до того он получил (тогда же подтвердил мне, что получил) мое письмо об Иванове, в котором я ясно сказал ему, что против помещения статьи Иванова. 2) Я совершенно ясно изложил единственную причину, по которой я против помещения ее, – указал даже страницу в ней. Почему же С.<ергей> П.<етрович> спрашивает, в чем дело, «какая фраза» и т. д.? 3) Почему С.<ергей> П.<етрович> Вам пишет, что я нашел статью Иванова интересной и хорошо написанной (это правда), и не добавляет ни слова из всего остального в моем письме?! Ведь Вы имели бы право сделать вывод, что я ему пишу не то, что говорю Вам! Именно поэтому я прилагаю при сем копию моего письма к Мельгунову. 4) С.<ергей> П.<етрович> совершенно запутывает существо моего расхождения с ним. То, что в России были пораженческие настроения, – более чем вероятно. Но я отроду не предлагал скрывать их, и я просто не понимаю его слов: «как историк, я не мог себе представить, что надо скрывать факты». Дело идет никак не о фактах, а о том, можно ли печатать статьи людей, выражавших во время этой войны эти пораженческие настроения и проявлявших «положительное отношение к немцам». Нисколько ни в какой мере не сравниваю Иванова с ген.<ералом> Власовым, но с точно таким же правом С.<ергей> П.<етрович> мог бы обвинить меня в скрывании власовщины, если бы я высказался против помещения статей власовцев! К сожалению, тут спор, однако, у меня с ним отнюдь не о словах. Сергей Петрович ясно и невозмутимо пишет: «У меня сейчас имеется докладная записка немцам одного московского историка… Очень хороший, благородный и демократический человек». Здесь я должен был бы поставить три строчки восклицательных знаков. Очевидно, С.<ергей> П.<етрович> считает, что можно во время войны подавать доклады немцам (т.<о> е.<сть> гестапо) и оставаться после этого благороднейшим незапятнанным демократом. Если так, то я должен повторить, что мне его «принципиальность» в ненависти к большевикам становится малопонятной. В этом отношении он мог бы многому поучиться у ген.<ерала> Деникина, «бегство» которого, по-видимому, так раздражает Сергея Петровича.

Думаю, что Вы в этом со мной согласны? Если С.<ергей> П.<етрович>, снабжающий нас материалом, намерен прислать нам творчество благородного демократического историка, то не сомневаюсь, что Вы к возможности печатания такого материала отнесетесь так же отрицательно, как я. Не говорю этого о статье Иванова. Все-таки он говорит не о себе, а о «людях из нашей среды». Лично я по-прежнему против помещения его статьи. Но так как и сам С.<ергей> П.<етрович> предлагает выпустить одиозные пассажи и так как Вы хотите указать, что печатаете это лишь как информацию, то я особенно не возражаю. Риск заключается в том, что в Париже, например в журнале Сергея Петровича, этот Иванов может высказаться яснее и подробнее о «людях из нашей среды». Тогда мы окажемся в не очень приятном положении. Вы хотите открыть новый отдел. Вопрос в том, от кого именно мы будем получать материалы? Есть невозвращенцы – и невозвращенцы. Я решительно против того, чтобы, хотя бы в особом отделе и с редакционной оговоркой, печатать что бы то ни было, исходящее от людей, которые сочувствовали немцам или возлагали на них надежды. Такая информация, какую дал нам Гуль – Новиков, очень ценна и интересна. Но уже против Иванова-Разумника[827] с его информацией я возражал бы.

Ваш план 13-ой книги вполне хорош. Нельзя ли получить «впрок» несколько небольших рецензий? Если бы они у нас были, то мы 12-ую книгу могли бы выпустить в размере 320 страниц почти без всякого лишнего расхода.

Простите меня, я еще не прочел статьи Вельмина. Прочту сегодня и напишу Вам. Но он опять мне написал о своем желании (разумеется, «объективно») разоблачить политику старого польского правительства. По моему мнению, нам помещать такую статью не следует. Это только лить воду на мельницу большевиков. Вдобавок это теперь так же малоинтересно, как разоблачать политику Плеве или президента Кулиджа[828].

Прилагаю новый шедевр неутомимой госпожи Нейберг. Думаю, что Вы были совершенно правы, не приняв Болотова и поэмы. Мы их вернем авторам. Возвращать рукопись Мазуровой, кажется, не нужно: ведь она пролежала у Михаила Осиповича больше года, и автор ее не требовал.

С утра не отхожу сегодня от радио. Я все-таки надеюсь, что войны не будет[829].

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Дорогой Михаил Михайлович,

Вчера я подробно Вам обо всем написал. Теперь прочел статью Вельмина. Она довольно интересна, и, по-моему, ее можно напечатать с очень небольшими сокращениями. Предполагаю, однако, что автор совершенно уверен в фактах: все-таки, быть может, названные им лица живут теперь в занятых советскими войсками землях, и надо быть очень осторожным в обвинениях. Они у него иногда и очень общи: «правые», «монархисты». Если разрешите, я это смягчу. Кроме того, мне непонятен конец статьи: не то митрополит Алексей[830] был вроде здешнего Вениамина[831], не то он был, скорее, подобен Анастасию[832]. У Вельмина он как будто ставленник советской власти, но он же потом назначает на духовные должности своих людей при немцах. Я о нем ничего не знаю. Вы, вероятно, знаете это много лучше или можете справиться? Едва ли также удобно на основании «упорных слухов» обвинять украинских автокефалистов в подсылке убийц к митрополиту Алексею. Такие обвинения можно возводить, только если это выяснено точно[833]. Неясна мне и собственная позиция Вельмина в церковном вопросе. Кажется, он вскользь высказывается за подчинение патриарху? Не знаю, какова Ваша позиция в этом вопросе (у меня никакой быть не может). Но занять позицию журнал в этом вопросе мог бы только в Вашей статье, или, в крайнем случае, в статье Тимашева, а не в статье эпизодического сотрудника, да еще в неясной форме придаточных предложений.

Эльяшевой я письма вернул. Ее успокоило то, что у нас будет некролог ее мужа, и она уже раза три мне звонила об этом.

Сердечный привет от нас Вам и Татьяне Николаевне.

Пожалуйста, верните мне копию моего письма Сергею Петровичу <Мельгунову>.

Дорогой Марк Александрович,

Большое Вам спасибо за письмо и за приложенные к нему материалы. Отвечу Вам по пунктам.

1. Письмо Мельгунова и статья <Б.> Иванова. В свете Вашего письма реакция Мельгунова действительно малопонятна. Вы достаточно ясно написали ему о Вашем отношении к статье Иванова. Я думаю, что Вы ничего не будете иметь против того, чтобы я сослался на Ваше письмо, отвечая Мельгунову. По существу, я во многом с Вами согласен, но вопрос этот продолжает оставаться очень трудным, и мне все-таки жаль отказаться целиком от той информации, которая заключается в статье Иванова. Да Вы и сами проводите некоторое различие между Ивановым и такими гипотетически возможными информаторами, как Власов и Иванов-Разумник. Давайте сделаем так: я попробую переделать статью Иванова, снабдив ее примечанием, и еще раз прислать Вам на просмотр. И тогда уже примем окончательное решение. Нового отдела пока открывать не будем. Не думаете ли Вы, что, может быть, было бы полезно поставить принципиальный вопрос на обсуждение на следующем собрании сотрудников? Я предвижу, что подобные случаи будут повторяться, и нам надо выработать общую линию поведения. Вместе с тем, это слишком ответственный вопрос, чтобы мне решать его единолично.

2. Может быть, следовало бы также на собрании поставить и вопрос об обращении к Деникину с просьбой о сотрудничестве. Я продолжаю считать, что его декларативные статьи были бы для нас малоинтересны и малополезны. Но в разговоре с ним выяснилось, что у него есть, по-видимому, чрезвычайно интересный материал о власовцах. Статья об этом могла бы представить значительный интерес для наших читателей. В тенденции статьи можно не сомневаться. Вместе с тем, мы дали бы некоторое удовлетворение Деникину и избежали бы возможности создать у него впечатление, что мы его бойкотируем.

3. Спасибо за хлопоты с двенадцатой книжкой. Книжка, конечно, получится несколько однобокая и менее удачная, чем предыдущие, но все-таки, помимо очень хорошей беллетристики, в ней будет несколько ценных вещей: статьи Денике, Маклакова, Грегуара, Новикова – это уже нечто.

4. Июньская книжка, несомненно, будет более удачной. Я очень рад, что Вы и М. С. согласны на некоторое увеличение ее размера. Это даст возможность сделать ее содержание более полновесным. Согласен с Вами, что общего решения об увеличении размера нам сейчас поднимать не надо, будем действовать согласно обстоятельствам.

5. Я наконец получил очень любезное письмо от Галича. Он согласился на напечатание только части о Достоевском, но пишет, что хочет кое-что к ней добавить и что передает эти дополнения М. С. Я хотел бы еще раз посмотреть его рукопись, прежде чем она пойдет в типографию. Помимо прочего, мне это нужно для подсчета числа страниц. Рецензий будет достаточно.

<Без подписи. Возможно, письмо не закончено.>

Дорогой Марк Александрович,

Большое Вам спасибо за то, что Вы согласны взять на себя переделку статьи Вельмина. Согласен с Вами насчет необходимости ее сократить и кое-где смягчить. К сожалению, о церковных делах Польши я мало осведомлен. Думаю, что справиться можно у Тимашева или у Новицкого. По вопросу о подчинении Патриарху нам, по-моему, высказываться не надо – ни в ту, ни в другую сторону. По этому вопросу даже в близких к нам кругах существуют разногласия. Как журналу нам лучше в это не впутываться.

Кто напишет некролог об Эльяшеве? Насколько можно быть уверенным в том, что мы получим статью Зайцева о Михаиле Осиповиче?

Я уже писал Вам, что хотел бы посмотреть статью Галича до отправки ее в типографию. Может быть, Вы прислали бы мне и Вельмина – все для того же подсчета. Еще я хотел бы получить оставшиеся у М. С. воспоминания Авьерино о композиторах.

Новая неприятность: получил от Вернадского прилагаемое стихотворение, которое ему передал для Нового журнала А.<лександр> И.<ванович> Петрункевич[834], скрывшийся под псевдонимом. Думаете ли Вы, что оно приемлемо? Очень не хотелось бы обидеть старика. Мы могли бы пустить его в сентябре, разбавив лучшими стихами, которые, надеюсь, будут.

Сердечный привет Вам и Т. М. от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович,

Получил оба Ваши письма от 15‑го и 18-го, очень благодарю. Посылаю Вам, как Вы хотите, Галича и Вельмина. Я завтра напишу Вельмину, что Вы его статью приняли, и запрошу, живы ли и где находятся (т.<о> е.<сть> в советских ли областях) Войцеховский[835], Симанский[836] и т. д. Поправки можно будет сделать и по получении ответа. Препровождаю также письмо и какие-то материалы от Зароченцева[837]. И, наконец, прилагаю рецензию Соловейчика. Вероятно, с ним недоразумение: едва ли Вы могли ему сказать, что последний срок для 12-ой книги – это 16‑го марта? Книга тогда была давно заполнена, и началось печатанье.

Книга должна была выйти 25 марта. Раузен сообщил, что у него сломалась машина и несколько дней стояла, и клятвенно обещает, что до 1 апреля [она] книга у нас уже будет и поступит в продажу. Таким образом, она выйдет через три месяца и 10 дней после 11-ой (20 ноября). Правда, мы, помнится, не сразу приняли решение выпустить ее в марте.

Конечно, обижать Петрункевича неудобно. Что ж, напечатаем[838].

Очень хорошо, что Вы переделаете статью Иванова. Относительно Деникина я тоже не знаю, как быть. Его еще менее хотелось бы обидеть. Но если мы поставим этот вопрос на собрании сотрудников, то это непременно до него дойдет, и тогда обида будет смертельная. Лучше поговорим <об> этом в очень тесной компании.

Статья Авьерино не у меня. Я скажу о ней М. С. и попрошу ее Вам послать. Некролог Эльяшева в крайнем случае напишу я, но сначала попрошу кадет: Новицкого? Вакара? Зайцев твердо обещал дать статью о М. О.

Мы оба шлем сердечный привет Вам и Т. Н.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо и за рукописи. Соловейчик, думаю, прислал рецензию не для этой книги, а для следующей. Я с ним сговаривался насчет июньской книжки. Очевидно, он принял всерьез мое «расписание»!

Рад, что книга выйдет до 1 апреля. Очень хотелось бы сдержать обещание.

Спасибо за обещание передать М. С. мою просьбу об Авьерино.

Насчет некролога Эльяшева не знаю, что посоветовать. Вакар, я думаю, откажется. А Новицкого я немного побаиваюсь. Уж очень он цветисто пишет. Если Вам не очень трудно, напишите лучше Вы!

Тринадцатая книжка как будто начинает принимать определенные очертания (прилагаю проект).

Думаю, что беллетристику (уже имеющуюся) можно будет отдать в типографию, как только типография будет готова начать набор. В воскресенье 31^го я уезжаю на Middle West[839] [буду выступать в St. Louis (Missouri), Omaha (Nebraska), Des Moines (Iowa) и Indianapolis (Indiana) для Council on Foreign Relations[840]][841]. Из Индианаполиса проеду в Нью-Йорк. Буду там утром в субботу 6 апреля. Уеду днем в понедельник 8^го. Боюсь, что устроить собрание сотрудников в воскресенье 7^го не удастся. Даже если книга действительно выйдет к 1‑му, у сотрудников не будет времени с ней ознакомиться. Как Вы думаете?

Но собраться для редакционного совещания нам, конечно, нужно. Согласен с Вами, что о Деникине лучше поговорить в тесном кругу.

Я привезу с собой часть материала для 13^ой книги. Остальное надеюсь получить не позднее 10 апреля.

Зароченцеву надо отказать. Тема его для нас малоподходящая, как слишком техническая. Кроме того, судя по присланным им образчикам, пишет он прескверно. Наконец, это носит довольно откровенный характер рекламы для продуктов той фирмы, в которой он работает. М.<ожет> б.<ыть>, было бы проще, если бы М. С. ему ответила, что редакция нашла его тему для нашего журнала слишком технической. Очень советую Вам перед тем, как вернуть М. С. материал, прочесть статейку «Анабиоз». Это высокоюмористическое произведение![842]

Шлю сердечный привет Вам и Т. М. от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю вам переделанную мною статью <Б.> Иванова. Кроме некоторых сокращений и стилистических изменений, я сделал следующее для «обезврежения» статьи.

1. Прибавил подзаголовок «Записка советского интеллигента» – чтобы подчеркнуть «документальный» характер статьи.

2. Добавил прилагаемое редакционное примечание.

3. Вставил в ряде мест – там, где автор говорит об отношении к войне русского народа, – слова «по нашим наблюдениям», «как нам казалось» и т. п.

4. Опустил смущавшие нас фразы о «предложениях» и «сотрудничестве» на стр.<анице> 49-ой.

5. Выпустил совершенно весь конец статьи, в котором автор говорит уже не о том, что было в советской России, а о своих собственных политических надеждах и прогнозах.

Думаю, что в таком виде мы можем статью напечатать и что это будет интересный материал. Статью надо перепечатать. Нельзя ли устроить это в Нью-Йорке, так как здесь О.<льга> Н.<иколаевна> Ушакова будет занята другой работой? Возможно, можно обратиться либо к Лодыженскому, либо к Татьяне Георгиевне <Терентьевой>.

Шлю сердечный привет вам и Т. М. от нас обоих.

Получил статью Вишняка, которую он назвал «Патриотический соблазн». Она написана в очень мирных тонах и почти не заключает в себе полемических элементов. Я не нашел ни одного места, которое бы меня смутило. Но статья показалась мне скучноватой. Не посылаю ее Вам сейчас, т.<ак> к.<ак> М. В. просил ее ему вернуть для каких-то переделок.

Дорогой Михаил Михайлович,

Надеюсь, Ваша поездка была удачной и не слишком утомительной. Не писал Вам, зная, что Вас в Кембридже нет, а теперь узнал, что Вы приедете в Нью-Йорк только к 26‑му.

Поздравляю с выходом 12-ой книги (Вам посланы 5 экз.<емпляров>). Она вышла действительно 30 марта, т.<о> е.<сть> через три месяца и 10 дней после 11-ой. Неприятным сюрпризом оказалась бумага: и тонкая, и не очень хорошая. Но Раузен обещал, что для 13-ой книги даст хорошую. Книга разослана, я пока слышал только один отзыв: Бориса Ивановича, лестный. Объявления Вы, верно, видели. По словам Марьи Самойловны, подписка идет отлично, но я плохо верю (между нами говоря) в счетоводство Марьи Самойловны.

Собрание сотрудников устроим 28, но М. С. еще не знает, днем или вечером.

Я уже сдал много в типографию для 13-ой книги.

Примечания к статье Грегуара сделаны по его настойчивой просьбе.

С Вашей программой 13-ой книги вполне согласен. Что ж, напишу об Эльяшеве я. После того, как мы вернули Эльяшевой письма Павла Николаевича <Милюкова>, Элькин написал мне – и, главное, ей, – что берет назад свое «вето»!![843] Теперь она опять наседает на меня – просто беда. Но так как у нас будет интересная резолюция Павла Николаевича (1941 года) – Вам писал Николаевский, – то, может быть, что-то как-то соединить – письма ведь того же периода. Как Вы думаете?

Прилагаю статью Коварской и странное письмо Зароченцева. Мы ему уже написали, как Вы хотели: тема слишком специальная, не можем уделять ей место. Не знаю, нужно ли отвечать на это письмо.

Мы оба шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

Вернувшись из поездки, нашел здесь Ваше письмо с материалами. Спасибо. Мои экземпляры книжки журнала пришли только сегодня, и я еще не успел их посмотреть. Я пока тоже получил только один отзыв – от Вишняка, скорее неблагоприятный. Недоволен Маклаковым, моей рецензией на Маклакова и Бабкиным – всё с политической точки зрения[844]. Будут, очевидно, дебаты на собрании сотрудников.

Спасибо, что послали материал в типографию. Со своей стороны, посылаю туда статьи Тимашева, Мельгунова, Вельмина и Коварской, т.<о> е.<сть> всё, что Вы уже видели. У Коварской выкинул конец с небольшими, газетного характера заметками о весенних выставках. Я предполагаю пустить ее статью в отделе «Литература и искусство», а не в заметках. Карта и иллюстрации, по-моему, нам ни к чему. Мы никогда этого раньше не делали и едва ли будем делать регулярно в будущем. Почему же делать исключение для этой статьи? Кроме того, это будет лишний расход. Обо всем этом я ей пишу.

Посылаю Вам статьи Вишняка, Франка, рецензию Тимашева и стихотворения. Вишняк очень просит оставить постскриптум – я предлагал его опустить. Я не стал бы настаивать, так как на этот раз он проявил необычную сговорчивость. Между прочим, он по собственному почину выпустил из постскриптума строки, которые могли бы быть приняты как намек на Милюкова, Маклакова и Бунина.

Статья Франка может кое-кого смутить и религиозным подходом автора, и его проповедническим тоном[845]. Но я считаю, что по существу она очень интересна, а эмпирические его выводы совпадают с основной нашей линией.

Стихов, как видите, много. Я разместил их в том порядке, в котором они, по-моему, должны быть напечатаны. Стихи Ирины Кнорринг мне очень нравятся, и я пустил их вперед. После прослойки из Яблоновского я пустил шесть стихотворений из произведений кружка нью-йоркских поэтов, присланных мне Т.<атьяной> Н.<иколаевной> Тимашевой. Два перевода Биска из Рильке, по-моему, хороши[846]. Из остальных я выбрал наиболее безобидные. Перевод Хаимсона из Бялика был принят М. О. То же относится к четырем стихотворениям Г. Яковлева, которые остались у Вас. Их надо присоединить в конце. Все это займет страниц восемь-девять. Такие случаи бывали у нас и раньше.

Рад, что Вы согласились написать об Эльяшеве. Ничего не имею против того, чтобы соединить резолюцию П.<авла> Н.<иколаевича> <Милюкова> с некоторыми его письмами. Но сколько это может занять места и сумеем ли мы втиснуть это в июньскую книжку?

Зароченцеву, по-моему, можно не отвечать.

Поездка моя была очень удачной во всех отношениях. Я даже как-то освежился и отдохнул.

Шлю Вам сердечный привет от нас обоих и прошу кланяться Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович,

Только что получил Ваше письмо и рукописи. Еще ничего не прочел, но ужаснулся количеству стихов. Впрочем, прочел постскриптум Марка Вениаминовича и не в восторге: что ж полемизировать с какими-то слухами! Если никто этого о нем не печатал, то, по-моему, отвечать очень странно. Со всем тем не возражаю.

От некоего Шайкевича[847] (балетомана) из Парижа четыре большие главы воспоминаний, – кажется, я Вам о них говорил? Есть кое-что интересное, хотя этот [петербургский] профессионально-эстетский тон немного действует мне на нервы. Рукописи слишком грузные, чтобы Вам их отправлять по почте, да все равно это уже не может войти в 13-ую книгу. Передам Вам 28-го.

Николаевский передал мне огромную рукопись Р.<омана> Гуля. Его воспоминания[848]. От первой главы я был в восторге. Она начинается как роман, написана хорошо, и я думал, что мы приобрели роман, который мог бы печататься у нас с продолжениями после окончания «Истоков». Но оказалось, что это именно воспоминания. Многое очень интересно, однако как же нам поместить 280 страниц воспоминаний? Опять-таки из‑за размеров не посылаю рукописи Вам, – разве только Вы хотите получить тотчас.

Вы уже, верно, знаете из «Таймс» о кончине бедной Лидии Ф.<едоровны> Керенской. Она скончалась вчера утром[849]. Мы с Т. М. послали телеграмму совместно с Коноваловыми и Фрумкиными. От «Нового журнала» не посылали. Если Вы считаете необходимым, пошлите (за счет журнала, конечно).

Прилагаю два чека: один Вам, другой Бабкину. Я не знаю его адреса. Не пошлете ли Вы ему? Мне вдобавок всегда совестно – [за наш] из‑за нашего нищенского гонорара. Не знаю, как быть с гонорарами Гуля, Оболенского, Первухина[850], <М. И.> Балтрушайтис. Переводить деньги по 120 за доллар обидно. То, что Полонский выручит от продажи «Нового журнала» (мы просили его получать с магазинов), едва ли покроет гонорары Зайцева и Шика. Не отправить ли Гулю, Оболенскому и Первухину (адресов двух последних не знаю) продовольственные посылки? Или, может быть, они Вам об этом писали? Всем сотрудникам в Америке гонорары, конечно, уже отправлены.

Я слышал лестные отзывы о книге.

Прилагаю (с просьбой вернуть) интересные письма Керенского[851] и Маклакова. В первом «Русское обозрение» – это «Решен Ривью» (я давно не видел)? Кто такой загадочный писатель в письме Маклакова, я не знаю и ничего не понимаю[852]. Не знает и Николаевский. Еще меньше понимаю фразу Ал. Федоровича: «О статье Денике лучше умолчу». Никакой статьи Денике в 11‑ой книге не было.

М. Сам. сообщила Вам, что Авьерино взял у нее свою рукопись (для переделки?). Она сообщила Вам также, что заседание сотрудников состоится 28‑го вечером.

Т. М. и я шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. Рады, что Ваша поездка была удачной.

Зайцев сообщает, что вышлет статью о Мих. Осиповиче. А от Бунина я получил извещение, что дней через 5–6 он пошлет нам рассказ.

Дорогой Марк Александрович,

Только что прочел в Таймс о смерти Терезы Федоровны <Керенской>. Ужасно ее жаль, и еще больше жаль бедного А. Ф.

Посылаю Вам статью Александровой – по-моему, удачную. На стр.<анице> 10^ой меня смутило слово «обставших» (я отметил его вопросительными знаками на полях), но, кажется, так можно сказать. Если найдете нужным исправить – заранее согласен[853].

13^ый номер уже переполнен (т.<о> е.<сть> с тем, что уже «заказано», но еще не поступило – Зайцев, Шварц, Николаевский, некролог Эльяшева, кое-какие рецензии). Боюсь, что меньше чем в 352 стр.<аницы> мы не уместимся (и то с трудом) – можем ли мы это осилить по финансовым соображениям?

В отделе беллетристики я предполагаю, что отрывки из Зайцева и Яновского будут таких же размеров, что в этой книге, – 33 и 25 стр.<аниц>. Варшавский, которого больше откладывать нельзя, займет стр.<аниц> 10 (я думаю, что в конце можно было бы сократить «философию», – не знаю, в каком виде Вы его послали в типографию). Стихи займут стр.<аниц> 9–10. «Истоки» сокращать не хотелось бы. Это то, чего все ждут с особым интересом. Если Вы уместитесь в 72 стр.<аницы>, т.<о> е.<сть> на 6 стр.<аниц> больше, чем в этой книжке, то беллетристика в целом займет 150 стр.<аниц>. Если не уместитесь, то давайте дадим меньше отрывки из Зайцева и Яновского. Ведь «Истоки» скоро кончатся, а Зайцева мы будем печатать еще некоторое время. Очень прошу Вас отнестись к этому вопросу не с личной, а с редакционной точки зрения.

Боюсь, что нельзя откладывать и Дерюжинского. Но мне очень жаль отдавать под его не слишком интересные воспоминания 15 стр.<аниц> (это то, что наметил М. О.). Постараюсь сократить это до 12, а то и 10 стр.<аниц>. Как Вы думаете?

Рецензия Грегуара явилась для меня неожиданностью. Но можно ли по крайней мере через Бургину добиться того, чтобы это была рецензия (т.<о> е.<сть> 3 стр.<аницы> максимум), а не статья, для к<ото>рой просто нет места (да и почему мы должны уделять так много места советскому византиноведению – тем более что будет еще и статья Николаевского о советской исторической науке вообще)?

Некролог Эльяшева, я думаю, займет не больше 2–3 стр.<аниц> – не так ли? Но не вижу, что мы найдем место для милюковских материалов. Их, я думаю, можно отложить до сентября. Нельзя перегружать журнал историей – хотя бы и недавней.

Получил от Маклакова несколько глав. Пока их только просмотрел. По первому моему впечатлению, они для нас мало подходящи. Самое интересное – встречи и разговоры со Столыпиным. Но боюсь, что напечатание этой части даст повод для сопоставлений с «визитом»! Впрочем, этого бы я не очень боялся. Во всяком случае, В. А. еще раз пишет, что к напечатанию отдельных отрывков он «равнодушен». Я хочу поговорить с Б.<орисом> А.<лександровичем> Бахметевым о возможности издания здесь всей книги. Еще пришли воспоминания Яблоновского о Худ.<ожественном> театре. И то и другое пришлю Вам, когда прочту.

Книга (12^ая) мне показалась не из самых удачных, но вполне приличной.

Пока всего лучшего. Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

P. S. Пришло письмо от Вельмина с удовлетворительными разъяснениями насчет упоминаемых им имен. Думаю, что можно оставить без изменений.

Статья Хераскова, судя по его последнему письму, в срок (для 13^ой кн.<иги>) не придет. Он с этим примирился. Пустим ее в сентябре.

Сегодня получил Ваше special delivery – спасибо. Я послал А. Ф. личную каблеграмму. Думаю, что от журнала посылать не надо.

Спасибо за письма и чеки (Бабкину перешлю). Возвращаю письма Маклакова и А. Ф. Как и Вы, заинтригован таинственным «писателем»!

«Статья Денике» тоже непонятна, м.<ожет> б.<ыть>, А. Ф. имеет в виду какую-нибудь его статью, напечатанную в С.<оциалистическом> в.<естнике>?

Письмо А. Ф. меня огорчило и смутило. Очевидно, он пребывает – и даже укрепился – в своем сугубо националистическом подходе к совершающемуся в мире. Нам с ним будет очень трудно сговориться, когда он сюда вернется.

Всего лучшего.

<На полях слева> Рукописи Гуля и Шайкевича возьму, когда буду в Нью-Йорке.

Думаю, что Гулю, Оболенскому, Первушину лучше послать посылки. Пришлю Вам адреса двух последних.

Рассказ Бунина, вероятно, придет слишком поздно для июньской книжки, да и места как будто нет. Думаю, не будет беды, если отложить до сентября?

«Русск.<ое> обозрение» – это Russia<n> Review. Речь идет о статье Bertram Wolfe’а «Lenin and Malinovsky»[854].

Дорогой Михаил Михайлович,

Получил и прилагаю рассказ Бунина[855]. Я на полях красным карандашом отметил строки, весьма сомнительные в смысле «приличий». По-моему, их нужно бы выпустить. Если Вы тоже так думаете, я напишу ему.

Теперь место. Прилагаю письмо Варшавского. Как будто он не будет возражать, если мы отложим его рассказ с тем, чтобы напечатать его в 14-ой или даже 15-ой книге, но в отделе беллетристики (я раньше написал ему – и это правда, – что беллетристический отдел у нас сейчас перегружен, что там ждать пришлось бы много дольше и что поэтому мы его очерк поместим в публицистическом отделе 13-ой книги. На это он и отвечает). В 14-ой книге закончатся «Истоки», и после этого там у нас места будет гораздо больше. [Тогда] Без В.<аршавского> у нас места будет и в 13-ой книге несколько больше. Его очерк еще не набран, и я попросил Раузена его пока не набирать, в ожидании Вашего ответа.

Статья Маклакова вызвала большой интерес, сегодня о ней особо пишет Вейнбаум[856], и я стоял бы за то, чтобы печатать ряд глав. «Сопоставления» меня нисколько не пугают. Было бы просто прекрасно, если бы Б.<орис> А.<лександрович> <Бахметев> нашел возможность выпуска его книги.

О Грегуаре попрошу Николаевского. Я совершенно с Вами согласен.

Я до набора никогда не могу сказать, сколько страниц составит моя рукопись с бесчисленными наклейками. Но, по моему мнению, она составит меньше 72 страниц.

В какой книге вы хотите поместить Вельмина? Думаю, там кое-что необходимо выпустить. Некролог Эльяшева я, конечно, напишу очень короткий – 1–1,5 стран.<ицы>.

Вишняк не согласен выпустить постскриптум. Бог с ним.

Я не возражаю нисколько против 352 страниц. Бюджет же наш вообще так всегда неясен, что, повторяю, никогда нельзя сказать: столько-то мы можем осилить, а больше уже нельзя.

Мы оба шлем сердечный привет и самые искренние поздравления и пожелания к Пасхе Вам и Татьяне Николаевне.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо и за рассказ Бунина. Последний написан с обычным мастерством, но, к сожалению, это все то же, и лично мне он нравится меньше «Мести» или предыдущих рассказов, в каждом из которых было больше «индивидуальности». Но если Вы думаете, что Бунина до сентября откладывать нельзя, я возражать не стану. Согласен с Вами насчет сомнительных мест. Согласен также на то, чтобы еще раз отложить бедного Варшавского. Раз его рукопись сейчас набирать не будут, я хотел бы еще раз ее просмотреть. Может быть, Вы мне ее передадите, когда я буду в Нью-Йорке.

От Маклакова я получил еще письмо, в котором он пишет, что высылает все остальные главы. Теперь он говорит, что хотел бы принять участие в решении того, какие именно главы напечатать в журнале. Значит, надо ждать, пока придет вся рукопись, и потом с ним списываться. Ясно, что в июньской книжке мы из его книги ничего напечатать не сможем.

Вельмина я думал пустить в этой книге и уже послал рукопись в типографию. Если ее отложить до сентября, то это только увеличит затор, так как и сентябрьский номер уже переполнен сверх меры имеющимися, обещанными и заказанными статьями.

Получил статью от Деникина с небольшим письмом, в котором он пишет: «Как-то М. А. Алданов говорил мне, что Вы предполагали мое участие в Новом журнале». Нам придется теперь же окончательно разрешить этот вопрос. Статья, в общем, совершенно безобидная – на тему о России под немецкой оккупацией. Последние две страницы заключают нечто вроде политического манифеста, и их надо опустить. Статья написана хорошо и интересна. Я считаю, что в сентябре мы могли бы ее пустить, так как к тому времени смущавшие нас страсти, думаю, улягутся. Да и вообще нам трудно принципиально отказаться от его сотрудничества. Он вполне умещается в поставленных нами политических границах, и я не хотел бы совершать акт личной несправедливости по отношению к нему. Боюсь, что он может отказаться выпустить две последние страницы, но тогда ответственность будет уж его. Пока я пишу ему, что статья во всяком случае не может попасть в июньскую книжку и что по существу я напишу ему позднее.

Нам надо условиться о времени нашего редакционного совещания. В субботу вечером я приеду поздно и не хотел бы уходить от Терентьевых, которых – особенно его – я давно не видел. Было бы удобно для Вас и Марьи Самойловны устроить наше совещание в воскресенье после пяти? Может быть, мы могли бы пообедать вместе перед собранием сотрудников?

Статью Деникина я Вам пришлю, когда внимательно ее прочту. Шварц прислал по существу интересную, но суховатую (с цифрами и деталями) статью о Большой Волге. Кроме того, она слишком длинна. Я наметил ряд сокращений и послал назад Шварцу на его утверждение. Просил потом послать статью Вам или, по соглашению с Вами, прямо в типографию. Вот, кажется, всё.

Шлю сердечный привет Вам и Т. М. от нас обоих.

Дорогой Марк Александрович,

Посылаю Вам рецензии Флоринского[857] и Соловейчика[858] с просьбой, если одобрите, послать их в типографию. От рецензии С.<амсона> М.<оисеевича> <Соловейчика> я не в восторге. Мне очень чуждо его довольно шаблонное «германоедство». Но думаю, что напечатать надо, и без изменений. Мы давно [ничего] его не печатали, и не хотелось бы его обижать. Да редакция и не может отвечать за политические идеи, высказанные в рецензиях.

Из намеченного материала теперь остались неполученными только исправленная версия статьи Галича, статья Зайцева о М. О., статья Николаевского, его же рецензия на Ипатьева, рецензия Грегуара и Ваш некролог Эльяшева. Воспоминания Дерюжинского я сократил и скоро пошлю в типографию. Или Вы хотите, чтобы я сначала Вам их прислал? Кажется, Вы их уже видели.

М.<ожет> б.<ыть>, я напишу небольшую рецензию на «Воспоминания» Гарви[859]. Мне не очень хочется это делать – книга скучноватая, но неудобно перед «Социалистическим вестником» не отозваться.

На политическую статью у меня, боюсь, не хватит ни силы, ни времени. Да и места у нас нет.

До скорого свидания.

Дорогой Михаил Михайлович,

Марья Самойловна и я будем ждать Вас у нее в Харгрэв в воскресенье 28-го, в пять часов. Потом пообедаем и поедем на собрание сотрудников.

Бунин и мне не нравится. Это слабейший из помещенных им у нас рассказов. Но как же нам быть? Вот вчера «Новоселье»[860] объявило о помещении трех его рассказов. Если мы отложим или выпустим без его согласия (а даст ли он согласие?) несколько строк, то он, боюсь, совсем уйдет в «Новоселье».

Неужели вы ничего Маклакова не возьмете в 13-ую книгу? Даже если мы отложим Варшавского? Статья Василия Алексеевича вызвала большой интерес и споры. Жаль, если [ее] другой в 13-ой книге не будет. Не лучше ли отложить Вельмина? Тогда место найдется. По-видимому, Вас. Ал. чрезвычайно дорожит печатаньем глав у нас (хотя пишет, что его интересует только книга). Очень не хотелось бы его обижать. Вельмин подождет. А что ответил Бахметев?

Я просто удручен тем, что Антон Иванович <Деникин> прислал Вам статью. Вы совершенно правы: отказ ему был бы актом несправедливым. Я действительно говорил ему тогда об этом (тотчас по его прибытию), но я совершенно не предвидел, какую бурю он здесь вызовет. Положение наше чрезвычайно трудно: с одной стороны, отказываться от его статьи в угоду нашим спонсорам – душа не приемлет этого; с другой стороны, это значит потерять очень большое число спонсоров и поддержку Лэбор[861] – не только материальную. Образумить их просто невозможно. Не знаю, как нам быть. Фрумкин мне сказал, что кампания против него продолжается! Все это пишу конфиденциально.

Вы писали мне, что выпустили весь конец статьи <Б.> Иванова. Я прочел ее опять. Не разрешите ли Вы мне выпустить еще строк пятьдесят? Ведь эти суждения, что для них в пору войны с Гитлером врагом № 1 было советское правительство, совершенно противоречат всему тому, что мы все писали, начиная с 1-ой книги журнала: и Керенский, и Авксентьев, и я в первой же книге. Такова же была и позиция «Соц.<иалистического> вестника» (т.<о> е.<сть> такая же, как наша). Если же Вы на выпуск не согласны, то необходимо отгородиться от этого решительнее в подстрочном примечании: печатаем, мол, как «человеческий документ», но осуждаем самым решительным образом. Я стоял бы за то, чтобы выпустить и тогда оставить Ваше примечание.

Я пока сдал в типографию Зайцева, Яновского, стихи, Вишняка, Франка, рецензию Тимашева. Пожалуйста, перечислите мне то, что послали им Вы, тем более что Шварц и Александрова прислали мне дубликаты. «Истоки» сдам на днях. Насчет Бунина и Варшавского жду Вашего решения, – можно и подождать окончательного подсчета страниц.

А как Ваша статья?

У меня в бумагах нашлось стихотворение Терапиано «Каменщик». Что с ним делать?

Шлем Вам и Татьяне Николаевне самый сердечный привет.

Вчера был у Терентьевых (и угощение было гомерическое). Очень они милые люди.

Дорогой М. А., забыл написать Вам, что я не получил чека в возмещение почтовых расходов по журналу. Я не поднимал бы этого вопроса, если бы не то обстоятельство, что чек этот как будто бы стал «традиционным». К сожалению, я не веду этой записи своих расходов (теперь буду ее вести), но обычно М. С. исчисляла эти расходы по аналогии с расходами других редакторов. Простите за беспокойство. Сердечно Ваш М. Карпович

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо. Насчет Бунина я уже написал Вам, что согласен на помещение его рассказа в этом номере (с тем, чтобы отложить Варшавского). Насчет пропуска нескольких строк я только присоединился к Вашему предложению. Если Вы думаете, что нам не успеть запросить его согласия, или вообще предложили бы этого не делать, я не возражаю. В конце концов, в этих местах почти ничего, что было бы «неприемлемее» того, что мы уже печатали.

Насчет Маклакова. У меня есть письмо от него с определенной просьбой не делать выбора глав без его согласия, причем он придает значение и тому, в каком порядке главы будут напечатаны. При этих условиях нам не остается делать ничего другого, как ждать получения всех глав. Пока из посланных им трех порций пришла только одна (конец книги). Когда придут две другие, надо отдать все это прочесть, решить, что для нас наиболее подходящее, и снестись с В. А. Мы не можем задерживать набор материала для 13 кн.<иги> до выяснения этого вопроса. Я уверен, что В. А. это поймет и на нас нисколько не обидится. Если очень много отложить сейчас, то выйдет затор в сентябре. Вот почему я предпочел бы пропустить Вельмина теперь же.

Насчет статьи Иванова. Не возражаю против того, чтобы Вы выпустили еще строк 50. Но для документальной точности, м.<ожет> б.<ыть>, все-таки оставить хоть какие-нибудь указания на то, что в первые месяцы войны особенного патриотического подъема не было – ввиду оппозиции к режиму и плохой осведомленности о нацизме. То же подтверждает для Москвы и Лев Николаевич Волков[863]. Примечание с «осуждением» печатать не хотелось бы.

Я послал в типографию следующее.

Статью Тимашева («План.<овая> демократия»)

        Мельгунова («Лунин», ч.<асть> I^ая)

        Вельмина («Русские в Польше»)

        Коварской («Искусство Океании»).

Свой экземпляр статьи Александровой я, по-моему, переслал Вам, не зная, что она послала Вам дубликат.

Из письма Шварца я понял, что, переговорив с Вами, он послал статью с поправками (сделанными по моей просьбе) в типографию.

Сам я статьи писать не буду, хотя и знаю, что это вызовет нарекания. Но, с другой стороны, писать я хотел о международном положении, и сейчас всё «на полдороге», надо ждать выяснения, и неизвестно еще, когда это произойдет. К сентябрю, надо надеяться, все будет ясным. Помимо того, у меня нет ни времени, ни, боюсь, сил – да и места свободного у нас нет.

О Деникине поговорим в Нью-Йорке. Положение действительно трудное, но решение необходимо будет принять теперь же.

Стихотворение Терапиано «Каменщик» мне не очень нравится. Вместе с ним было еще другое – небольшое – лучше. Во всяком случае, в 13 кн.<игу> это не попадет. Можно задержать до 14^ой и тогда решить. Прислала эти стихи Рубисова.

В 5 час.<ов> в воскресенье буду у М. С. С Бахметевым о книге В. А. буду говорить в Нью-Йорке.

Пока всего лучшего. Сердечный привет от нас обоих Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Марк Александрович,

Хочу, прежде всего, разъяснить смысл того, что я просил Татьяну Ге<о>ргиевну <Терентьеву> передать Вам по телефону. Я не хотел бы, чтобы у Вас получилось впечатление, что Б.<орис> А.<лександрович> <Бахметев> проявил несочувственное по существу отношение к моим «демаршам». Он очень тепло говорил о нашем друге, но 1) у него, на основании какой-то его информации, по-видимому, получилось впечатление, что надобности в экстренных мерах сейчас нет, и 2) он, очевидно, не хотел бы брать на себя инициативу, не имея никаких прямых указаний от заинтересованного лица, что его помощь нужна и желательна. Вы поймете, что при таком его настроении я не счел возможным на чем-либо настаивать.

Теперь о журнальных делах. Прежде всего, о статье Деникина. Это надо решить немедленно, так как я не могу надолго задержать свой ответ ему. Лично я много думал по этому вопросу и утвердился в мысли, что отвергать его сотрудничество у нас нет оснований. Поэтому, если бы решение было предоставлено мне, я бы написал ему, что мы готовы статью принять для сентябрьской книжки с тем, чтобы он согласился опустить последние две страницы. Я понимаю связанный с этим риск и готов на него идти, взяв на себя ответственность за последствия. Но, так как Вы и М. С. хотели еще с кем-то посоветоваться, то я буду ждать вашего сообщения. Должен сказать, однако, что я вообще не представляю себе, под каким предлогом я мог бы отказать Деникину или как я мог бы объяснить ему настоящую причину отказа. Это поставило бы меня в морально очень трудное положение, и я очень прошу Вас и М. С. иметь эту сторону дела в виду.

Сегодня получил письмо от Бургиной, что Грегуар жаждет дать для июньской книжки отчет о византийском съезде[864]. Я не вижу, как мы можем это сделать. Во-первых, мы как будто твердо решили не выходить за пределы 304 страниц. Во-вторых, даже если бы что-нибудь и удалось отложить (сверх намеченного), то как оправдать помещение во втором номере подряд статьи о византиноведении после всего, что говорилось на собрании сотрудников об отсутствии более животрепещущего материала. Аронсон тоже прислал письмо, обижаясь, что его воспоминания не пойдут в июнь. Удивительные люди! На днях я сделаю окончательный подсчет и пришлю Вам. Я склоняюсь к тому, чтобы выполнить нашу программу, как мы ее наметили, не считаясь ни с какими соображениями личного характера. После разговора на собрании я чувствую, что мы сделали ошибку, не отложив Бунина до сентября и не пустив теперь для разнообразия Варшавского. Но боюсь, что это теперь уже поздно менять.

Шлю Вам сердечный привет от себя и Т. Н. Кланяйтесь от нас Т. М.

Дорогой Михаил Михайлович!

Я получил гранки Бунина, Зайцева, Яновского и стихов. Яновского послал автору. Бунина и Зайцева выправлю сам и отправлю Вам. А стихи, вероятно, отправлю Вам завтра без своей правки. «Истоки» уже сданы Раузену и наполовину набраны, но гранок я еще не получил.

Кстати, об «Истоках». Я предполагаю кончить роман не в 14‑ой книге, а в 13-ой, на сценах первого марта. В заключительных главах напряжение пропадает, и они, как я вижу, малопонятны без тех глав, которые я пропустил в предшествовавших отрывках, а сами по себе и малоинтересны. Лучше кончить на драматическом отрывке. Для журнала тут ущерба нет. Напротив, освобождается место[865]. В 14-ой книге мы можем дать большой отрывок из Зайцева. Конечно, будет и Бунин. А если Вы решите печатать Гуля и продолжение Яновского, то материала будет больше чем достаточно.

Марья Самойловна очень просит, если можно, 13-ую книгу подогнать к 304 страницам: она уедет в Лондон, урегулирует там свои денежные дела и тогда будет давать журналу оборотные средства. Так как нам не хватает иногда только оборотных средств, то, по ее мнению, с 14-ой книги никаких затруднений не будет, и тогда можно будет давать лист-другой лишний.

Вчера я завтракал у кн.<язя> Гуриелли (A. A. Gurielli)[866]. Без всякой просьбы с моей стороны, по своей инициативе, он предложил стать спонсором «Нового журнала», который очень ему нравится, и тут же вручил мне чек на двести долларов. Очень мило (добавьте к этому превосходный завтрак и изумительное бургонское). Он Ваш земляк (по Тифлису[867]). И мы решили, что, помимо обыкновенной квитанции, уже посланной Марьей Самойловной, надо ему написать письмо за Вашей и моей подписью. Если Вы ничего против этого не имеете, прилагаю на Ваше усмотрение текст. В случае Вашего согласия, пожалуйста, подпишите первый и отправьте. Адрес

<Без подписи. Возможно, не закончено>

ДОРогой (так. – С. П.) Михаил Михайлович.

Позавчера я Вам написал, а потом послал Вам корректуры стихов, Коварской и Вельмина. Я сам выправляю Бунина и Зайцева. Гранки Александровой и Яновского отправил авторам, с просьбой по выправлении переслать Вам. Пришлю Вам и Зайцева, и Бунина, и, разумеется, «Истоки», начало которых вчера от Раузена получил.

Сегодня пишу только по вопросу о Деникине. Вы правы: мы не можем отказывать ему по той причине, что лишимся материальной поддержки нескольких или даже многих богатых людей и материальной и моральной поддержки Лэбор. Ничего не поделаешь: если он на Ваше условие согласится, надо напечатать его статью, каковы бы ни были последствия. Марья Самойловна тоже с Вами и со мной согласна.

Согласен и относительно Грегуара и Аронсона.

Обо всем остальном Вам писал. Мы оба шлем Вам и Т. Н. сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо, которое, по-видимому, разошлось с моим. Охотно подписал письмо Гуриели и отправляю ему его. Очень приятно, что нашелся еще один щедрый «спонсор».

Рад был узнать, что гранки начали поступать. Огорчился насчет «Истоков», но понимаю Ваши соображения.

Вполне согласен с М. С., что 13-ую книгу непременно надо выпустить до ее отъезда, т.<о> е.<сть> не позже 20–VI, и в размере не более 304 стр.<аниц>.

Вот мой расчет:

Оглавление 4 стр.<аницы>

Беллетристика 143 стр.<аницы>

Рецензии:

Всего получается 299 стр.<аниц>. Может получиться немного меньше, если я посчитал слишком много на «Истоки» (хотя я уже свел их в 66 стр.<аниц> после того, что Вы мне сказали, что 72 стр.<аницы> слишком много). Если запас получится достаточный – скажем, стр.<аниц> 8–10, я попробую написать небольшую статью о международном положении. Если останется только 5 стр.<аниц> (как сейчас) или даже меньше, я могу написать рецензию или рецензии (возможности – «Воспоминания» Гарви, книга Троцкого[868]) и заметку о «Свободном голосе»[869]. Есть еще возможность попросить Аронсона написать рецензию на какую-то советскую книгу о Маяковском[870] (его собственное предложение – он вообще рвется в бой[871]).

Ясно только, что для большой статьи места больше нет. Николаевского придется отложить до сентября – да у него статья и не готова. Придется отложить Вельмина (лучше теперь же дать знать типографии, чтобы они его статью не набирали).

Из материала не сдано следующее:

1) Галич – он так и не прислал текста с исправлениями, если только не передал его Вам через М. С. Если нет – надо его поторопить. Он нам нужен, т.<ак> к.<ак> иначе не будет «Литературы и искусства».

2) Дерюжинский – жду его ответа насчет того, по какой орфографии он хочет [чтобы мы] быть напечатанным.

3) Ваш некролог Эльяшева и декларация Милюкова с небольшой вступительной заметкой – это за Вами.

4) Рецензии Николаевского, Грегуара, Федотова (пишу напоминание).

Свой материал (если понадобится) я могу сдать в последнюю минуту – когда окончательно выяснится вопрос о месте.

Гуля я прочел, и он мне очень понравился. По-моему, талантливо и интересно (хотя – как это обычно бывает у Гуля – местами и несколько неряшливо в стилистическом отношении). Думаю, что для наших читателей это будет интересный материал. Я рассчитал, что мы можем напечатать всю эту вещь в 5 книжках, по 40–45 стр.<аниц> в каждой книжке. У него 8 частей. В первый раз можно пустить части 1–3, во второй части 4–5 и потом по одной части (6, 7, 8) в каждой из следующих книг. Начнем ли мы печатать его в сентябре, будет зависеть от того, сколько места мы дадим Зайцеву и будем ли продолжать Яновского.

Кое-что у Гуля придется выпустить – по соображениям «приличия». Другого материала – Шайкевич и пр. – я еще не читал. Спеху как будто нет. 14^ая книга уже переполнена!

Получил опять письмо от Василия Алексеевича. Он сообщает мне, что отправил мне последнюю порцию книги – гл.<авы> 2–6 (между прочим, он надеется, что мы не уничтожили рукописи первой главы, напечатанной у нас в журнале. Нельзя ли мне получить эту главу, чтобы уже вся рукопись книги была у меня?). В. А. нашел две опечатки – в одном случае, к сожалению, пропущено несколько слов. Но в общем он, по-видимому, очень доволен тем, что появилась его глава. Доволен и моей рецензией (благодарит меня за «очень лестную рецензию»). Согласился с некоторыми из моих замечаний и не согласился с другими. Пишет и о том, «как интересна вообще ваша 12^ая книга». Отдельно пишет про «Истоки», что читал их «с большим интересом». – «Алданов мастерски характеризует атмосферу – и эта атмосфера 80^х гг. поучительна. Это то же, что мы переживали в 1904–1906–1917 гг. Это жутко читать, так это жизненно». По поводу слегка просоветского некролога Чичибабина, написанного Первушиным, пишет: «Не могу не отметить курьез: у меня сохранилось несколько писем Чичибабина (он был мой товарищ по естественному факультету) – нашу попытку сближения с СССР он жестоко осуждал». [!][872]

Б.<орис> А.<лександрович> Бахметев очень заинтересован вопросом издания книги В. А. Но думает, что больше 500–600 дол.<ларов> на это дело из Фонда ассигновать не мог бы. Уполномочил меня написать об этом В. А. и выяснить, сколько может стоить издание книги и где выгоднее было бы издавать – здесь или в Париже. Если у Вас есть какие-нибудь идеи в связи с этим делом, я был бы Вам очень признателен за совет. Сам В. А. советовал мне войти в связь с Гордоном, к<ото>рого я не знаю. Но какие у него могут быть возможности? Боюсь, что издание книги будет стоить не меньше, а может быть, и больше 1200 дол.<ларов>. Где же достать недостающие 600 дол.<ларов>? Но, конечно, субсидия в 600 дол.<ларов> уже нечто.

Вот, кажется, всё. Шлю Вам сердечный привет и лучшие пожелания от себя и Т. Н. и прошу Вас передать наш привет и Татьяне Марковне.

Дорогой М. А.,

Прочел корректуру и исправил ее. Статью Коварской послал ей, т.<ак> к.<ак> у меня нет оригинала, а я не уверен в разных географических названиях и технических терминах. Просил ее сейчас же проверить и послать в типографию (дал ей адрес).

Смущен двумя обстоятельствами:

1) Типография уже набрала Вельмина, а именно его статью мы решили отложить.

2) В стихах нет стихов Г. Яковлева (Аронсона). Они оставались у Вас, я в свое время Вам писал, что их надо присоединить к другим. Я ему клятвенно обещал, что они пойдут в июньской книжке. Т.<ак> к.<ак> я ему отказываю по всем другим линиям, то непоявление его стихов может его окончательно обидеть. Если это не временная задержка части корректуры, то надо сейчас же послать эти стихи в набор (их было 4). Пока не посылаю в типографию ни Вельмина, ни стихов.

Спасибо за решение насчет Деникина. Возможно, что он откажется от напечатания статьи без последних двух страниц, но я на них не согласен. Он там в очень резкой форме нападает на «соглашателей» в Париже и на патриаршую церковь в России и, кроме того, цитирует свой манифест к добровольцам. Все это нам ни к чему, да и не связано органически со статьей.

Сердечный привет.

Дорогой Марк Александрович,

Получил корректуру Зайцева – спасибо. Уже отправил ее в типографию, как и корректуру Александровой, которую я получил от автора.

Завтра я уеду в Вермонт, вернусь в понедельник. Даже если бы за эти дни пришли еще корректуры, большой задержки не будет, т.<ак> к.<ак> я могу их прочесть и отправить в понедельник же. Признаться, я пока еще не вижу, как мы сможем выпустить книгу 20–VI, т.<о> е.<сть> через 6 недель, но, м.<ожет> б.<ыть>, «чудо» произойдет!

Послал в набор воспоминания Дерюжинского. Не знаю о судьбе «Палимпсеста» Галича. Если он будет тянуть, то не послать ли вместо него статью Зайцева о М. О. (мне о ней говорил с Ваших слов Григорий Максимович <Лунц>)? Можно ли ее будет пустить в отделе «Литература и искусство» или это скорее личные воспоминания? Если печатать Галича, то, боюсь, для Зайцева места уже не будет.

Не получена еще рецензия Николаевского на Ипатьева. Федотов написал мне, что он болен, но рецензия на «Третий час»[873] может подождать до сентября.

Не можете ли Вы сказать мне имя, отчество и адрес Гордона, на к<ото>рого ссылался Маклаков (в нашей переписке по вопросу об издании его книги)? В. А. ссылался еще на Ольгу Всеволодовну Юркевич[874], жену инженера. Не знаете ли, как ее можно было бы разыскать? Она, по-видимому, предлагала помощь в издании книги. Буду Вам очень благодарен за эти справки.

Шлю сердечный привет от себя и Татьяны Николаевны Вам и Татьяне Марковне.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня получил корректуры «Истоков» (конец), статей Тимашева и Вишняка. Эти статьи отослал авторам с просьбой по выправлении отправить Вам. Прилагаю «Истоки». Как Вы увидите, пропущенное пропустила типография, а не я. Если не ошибаюсь, выходит всего 52–54 страницы! Я хотел в этот последний отрывок своего романа, печатающийся в журнале, вставить еще две главы, но опасался, что будет слишком длинно. Теперь опасаюсь, не слишком ли мал получается художественный отдел? Впрочем, рассчитывать точно я не умею: кажется, гранки не одинаковой величины?

Пожалуйста, верните гранки мне. Как всегда, буду от души благодарен за всякие, в том числе и стилистические, Ваши замечания.

Гордона зовут Борис Абрамович. Адрес его <пропуск в тексте>. Адрес О.<льги> В.<севолодовны> Юркевич <пропуск в тексте>. Правда, я их два года не видел, но теперь люди переезжают мало, и письмо верно будет доставлено. Гордон – человек малонадежный. Но я думаю, что, имея 500–600 долларов от Бахметева, согласится издать и А.<брам> С.<аулович> Каган здесь, и Зелюк[875] в Европе: Зелюк, как мне писали, выпустил в Швейцарии «Темные аллеи» Бунина и будто бы даже хорошо ему заплатил. 600 долларов – это больше 2000 швейцарских франков. Не выгоднее ли было бы В. Ал. войти в комбинацию с Зелюком? А продаваться книга в С.<оединенных> Штатах все равно будет мало. Впрочем, это лишь первое мое соображение. Я опасаюсь, что Гордон даст на дело сто долларов и припишет себе всю «честь». Может быть, я и ошибаюсь.

Обо всем остальном напишу Вам завтра или послезавтра: теперь первый час ночи, и я спешу отправить корректуру, которую только что кончил. Прилагаю полученные сегодня стихи Рубисовой.

Дорогой Михаил Михайлович.

Отвечаю на те вопросы Ваши, о которых Вы мне писали до Вашей поездки в Вермонт.

Статья Галича набрана и отправлена автору с тем, чтобы он по выправлении послал гранки Вам.

Набрана и послана Шварцу для выправления и отсылки Вам его статья.

Некролог Цетлина, написанный Зайцевым, боюсь Вам отправить. Как Вы знаете, оригинал на почте затерялся и Марьей Самойловной получен не был. Я написал Зайцеву, просил прислать копию, теперь получил ее. Потерять копию было бы очень неприятно. В статье четыре страницы, написанные от руки, но четко. Если Вы увидите, что место есть, я попрошу набрать с рукописи и пришлю Вам гранки. Однако я предупредил Бор.<иса> Конст.<антиновича> <Зайцева>, что некролог может уже не попасть в 13‑ю книгу. Вина почты, а не наша.

Стихи Аронсона разрешите при сем Вам послать: я не знаю, что именно Вы берете. Мне все равно. Выбранное, пожалуйста, отправьте прямо в типографию.

Раузен стал набирать очень быстро, и, по-моему, нет оснований думать, что книга к 20–25 июня не выйдет. Марья Самойловна уезжает только в начале июля.

Типография, не озаботившаяся закупкой бумаги, тоже очень просит на этот раз не выходить из пределов 304 страниц.

Оригинал главы Маклакова ищу и надеюсь разыскать, но не ручаюсь: часто рукописи после выхода книги уничтожались.

Николаевский рецензии еще не сдал.

Я чрезвычайно рад, что Вам понравился Гуль. Я думал, что можно будет напечатать только часть книги, но, конечно, буду рад, если Вы поместите всё. По-моему, о Добровольческой армии менее интересно. Он об этом вдобавок уже много написал прежде.

Бунин не согласен на выпуск трех строк. Что ж делать, напечатаем без их выпуска.

«Истоки» я Вам позавчера послал.

Ал.<ександр> Шик спрашивает, не хотели ли бы мы поместить его статью о Денисе Давыдове? Статья его о Гоголе почти всем очень понравилась. Я думаю, что предложение ценное[876].

Конст.<антин> Мочульский через Б.<ориса> Зайцева предлагает главы из биогр.<афической> книги об Ал.<ександре> Блоке, которую он написал и не может в Париже издать. Зайцев [очень] хвалит.

Яновский очень просит поместить под его отрывком слова «продолжение следует», причем обещает не обижаться, если мы все же продолжение НЕ поместим. Ему это почему-то очень важно. Я ничего против этого не имею. Не имею ничего и против того, чтобы в самом деле печатать продолжение его романа, если оно окажется не слишком неподходящим. Беллетристики у нас в «портфеле» нет, кроме Зайцева и полубеллетристики Гуля и Варшавского. Бунин мне пишет, что у него больше ничего нет.

Думаю, однако, что кое-что он все-таки пришлет. У М.<ихаила> Чехова ничего нет, но он рекомендует одну писательницу (пока о ней я ничего не знаю, – даже ее фамилии).

Вот, кажется, все. Об Эльяшеве – работы на час.

Шлем оба сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне и Арс.<ению> Мих.<айловичу> <Потапову (Карповичу?)>.

Дорогой Марк Александрович,

Тороплюсь отправить Вам корректуру. Нашел несколько пропущенных Вами опечаток.

Есть у меня вопросы (см.<отрите> вопросительные знаки на полях).

Гр.<анка> 38. «У нее кровь отливалась от сердца» – не правильнее ли «отливала»?

Гр.<анка> 39. «Механизм, имевший задачей…» Может ли механизм иметь задачу? Задача предполагает, мне кажется, сознательное существо. «Имевший назначением». Не знаю, впрочем, хорошо ли и это[877]. Мне вообще не очень нравится эта фраза.

В последней гранке я исправил цитату из Тютчева: «Умом России не понять» (у Вас было: «Умом Россию не обнять»).

Глава прекрасна. Впечатление очень сильное. Замечателен параллелизм тревоги – Перовской за Желябова, Юрьевской за Александра II^го. Гриневицкого трудно будет забыть.

Очень тороплюсь – обо всем остальном напишу отдельно.

Тимашева и Вишняка отправил в типографию.

P. S. По моему счету у Вас получилось 60 стр.<аниц>. Всего в беллетристике без Аронсона 147 стр.<аниц>, с Аронсоном 149. Мы еле-еле уместились. М.<ожет> б.<ыть>, придется отложить одну-две рецензии. Для Зайцева места нет.

Дорогой Марк Александрович,

Не отвечал Вам раньше, потому что уезжал на несколько дней в Hanover, New Hampshire, куда я был приглашен прочесть две лекции в Dartmouth College[878]. Спасибо Вам за присылку первой главы Маклакова. Одновременно я получил от него последнюю порцию глав, так что у меня теперь вся рукопись. В. А. пишет, что издать книгу в Париже у него возможности нет, и просит устроить издание здесь. Он знает уже об обещании Бахметева дать на это 500–600 дол.<ларов>. Пишет о возможности добавить к этому от себя 300–400 дол.<ларов>, если удастся получить какие-то причитающиеся ему суммы в Америке. Но мне кажется, что если бы он эти деньги и получил, то ему их надо сохранить на личные свои нужды. Я подсчитал – в книге выйдет около 280 страниц того формата и шрифта, каким была напечатана первая глава в 12 кн.<иге> Н. Ж. Думаете ли Вы, что Раузен взялся бы ее печатать? И нельзя ли получить подсчет, сколько это может стόить – скажем, при 500 экземплярах? Мне хотелось бы иметь эти данные, прежде чем обращаться к Гордону или кому бы то ни было. Можно ли мне обременить Вас этой просьбой?

О Гуле можно будет решить окончательно, когда мы увидимся в Нью-Йорке. Я буду там между 1 и 5 июня.

Очень приветствую статью Шика о Денисе Давыдове, главы Мочульского о Блоке и страницы М. О. о символистах. Только Шика и Мочульского надо предупредить, что мы не можем ручаться, что статьи их появятся в ближайших книжках журнала.

Стихи Рубисовой мне понравились. Думаю, что их можно было бы пустить в сентябре (если будет место)[879]. У меня нет ее адреса. М.<ожет> б.<ыть>, Вы ей сообщите (если не возражаете), что стихи ее мы принимаем – с оговоркой насчет времени напечатания.

Теперь о неприятных делах. Их несколько.

1) Состав этого номера. Уже ясно, что мы не умещаемся в 300 стр<аниц>[880]. Вот что я до сих пор прочел в корректуре (это точный подсчет страниц).

Остается 54 страницы.

Между тем должны еще прийти следующие корректуры (здесь подсчет больше приблизительный, но, скорее, в сторону уменьшения).

Получается лишних 10 стр.<аниц>. Т.<ак> к.<ак>, по-видимому, прибавлять опять пол-листа (да этого было бы и недостаточно) сейчас было бы особенно неудобно, то надо решать, что́ выпустить. [Кстати, я не возвращал в типографию корректуру статьи Вельмина, считая, что мы окончательно решили отложить ее до сентября. Знает ли об этом Раузен?][881]

Самым радикальным решением было бы отложить статью Франка. Думаю, что ему это будет все равно. Кроме того, у нас уже есть две статьи для «Вопросов дня», и обе тяжеловесные (Тимашев и Вишняк). Нельзя выпускать ни Коварской, ни Галича, т.<ак> к.<ак> если это сделать, то не получится «Литература и искусство». Нельзя выпустить Дерюжинского, т.<ак> к.<ак> это единственные воспоминания в номере, да ему уже и обещано положительно, что он пойдет в июне. Я не хотел бы выпускать Мельгунова, к<ото>рого мы уже давно маринуем (кроме того, есть ведь еще и 2-ая часть!). Не хотел бы я выпускать и ни одной из статей о сов.<етской> России – т.<о> е.<сть> ни Александровой, ни Шварца, ни Иванова. Нас и без того упрекают, что мы мало даем статей о России.

Если отложить Франка, это освободит 16 стр.<аниц>, [тогда мы можем] т.<о> е.<сть> не только покроется «дефицит» (10 стр.<аниц>), но даже будет еще лишних 6 стр.<аниц>. Тогда мы можем пустить стихи Аронсона (2 стр.<аницы>), от которых я хотел бы поскорее избавиться (очень уж они мне не нравятся!), и некролог М. О., присланный Зайцевым.

С другой стороны, есть и минусы в таком решении вопроса. Половина журнала уйдет на беллетристику (в том числе 11 стр.<аниц> стихов!). И усилится завал статей для 14 номера. Мы будем обязаны поместить: Франка, Вельмина, вторую часть Мельгунова, Хераскова, Николаевского, уже заказанную статью Далина; давно не было статьи Федотова, нужна будет редакционная статья, может прислать статью Керенский, хорошо было бы пустить еще главу из Маклакова и т.<ак> д.<алее> Впрочем, может быть, в сентябре мы сможем выпустить увеличенный номер.

Другая возможность – выпустить 10 стр.<аниц> в беллетристике (и, конечно, отложить Аронсона до осени), но я не знаю, как именно это сделать. Я сейчас не помню, есть ли возможность отсечь по 5 страниц от Зайцева и Яновского без ущерба для единства отрывков. Боюсь, что и Бунина сейчас откладывать уже нельзя (это дало бы 9 стр.<аниц>). Все это более сложная и болезненная операция, и единственное преимущество этого способа было бы в том, что в номере получился бы лучший «баланс».

Буду ждать Вашего ответа и пока задержу отправку корректуры Франка в типографию. Конечно, обидно, что за набор Вельмина и Франка придется платить – но, м.<ожет> б.<ыть>, они могут сохранить и использовать этот набор для следующего номера?

2) Деникин. Как я и ожидал, он, в сущности, не согласился на предложенное мною изменение. Я писал ему, прося разрешение опустить последние две страницы. Написал ему, что мы не хотели бы затрагивать ни вопроса о парижских «сменовеховцах» (для краткости я назвал их парижанами), ни вопроса о патриаршей церкви, объяснив, что при коалиционном характере журнала среди наших сотрудников, при согласии в основном, есть оттенки мнений и настроений по этим вопросам и что без нужды мы не хотели бы эти разногласия заострять. Посылаю Вам его ответ мне, последние две страницы статьи, к<ото>рые я просил выпустить, и его «поправки» (в сущности, он только слегка смягчил резкость отзыва о митр.<ополите> Николае[882], все же остальное оставил в прежнем виде).

Не знаю, как быть. С одной стороны, я ничего не могу возражать по существу против его мыслей. Мне по-прежнему не хочется его обижать. Основная часть его статьи (о России под немецкой оккупацией) достаточно интересна.

С другой стороны, это для нас выход из положения. Мы не отказались от его сотрудничества. Он сам отказывается исполнять желание редакции. Вероятно, он все равно обидится (и перестанет предлагать нам статьи), но это обида уже другого характера. Тон его заключения не наш. Это политический манифест со ссылкой на обращение к добровольцам. Едва ли нам это нужно. Но я не могу взять это решение на себя. Хочу знать Ваше мнение. Вопрос стоит ясно: или принять его версию, или вернуть ему статью, воспользовавшись его фразой: «Я понимаю деликатное положение Ваше в отношении коалиции». Я готов взять на себя «крест» переписки и личных переговоров с ним по этому делу (мне придется повидаться с ним в июне), если Вы считаете, что для журнала лучше его статьи не помещать – особенно с ее концом. Материалы мне верните и лучше поскорее, чтобы мне не слишком задерживать ответ.

3) Посылаю Вам письмо и статью г<оспо>жи Либерман[883]. Для меня ясно, что статьи ее мы поместить не можем, но как ей деликатно отказать? Вероятно, она вообще считает, что мы должны были откликнуться на смерть ее мужа, и решила сама восполнить пробел. Придумайте выход!

Ну вот, кажется, и все неприятности, к<ото>рыми, простите, приходится Вас на этот раз обременять.

Еще я продолжаю беспокоиться насчет сроков выхода 13^ой кн<иги>. До 20 июня осталось меньше месяца, а я еще не получил первых корректур 64 страницы. М.<ожет> б.<ыть>, для ускорения можно не посылать корректуру Дерюжинскому?

М.<ежду> пр.<очим>, надо предупредить Раузена (если Вы так решите), что будут еще стихи Яковлева (чтобы он не начинал верстать без них) и некролог М. О.

Пожалуй, лучше я Вам теперь же пошлю опять стихи Яковлева, чтобы Вы могли сразу их переслать в типографию, вместе с Зайцевым, в случае, если Вы предпочтете отложить Франка (а не сократить беллетристику). Боюсь, что стихи Яковлева придется помещать все. Автор уверяет, что они были приняты М. О.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Ваш М. Карпович

Автограф. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. May–Sept. 1946.

Дорогой Марк Александрович,

Получил корректуру Мельгунова и начало корректуры Дерюжинского. Посылаю Вам Мельгунова, потому что у меня есть сомнения в трех местах и я не могу их разрешить, не имея подлинника. Я отметил эти места вопросительными знаками, обведенными кружками, на полях. Вот они:

Гранка 79, в конце вступления.

«На берегах Иордании». М.<ожет> б.<ыть>, просто Иордана? Но, м.<ожет> б.<ыть>, у Лунина (это цитата) была «Иордания»[884].

Гр.<анка> 83, в начале главы «Лунин помещик»:

«об увеличении здания, лишенного фундамента». Слово «увеличение» звучит необычно, но, м.<ожет> б.<ыть>, это особенности стиля Лунина[885].

Гр.<анка> 84. В начале главы «Душевная драма».

Цитата из Лунина: «Причины, побудившие меня… и, наконец, я надеюсь, было бы не бесполезно для общей цели». Подчеркнутые слова как будто не имеют связи с предыдущим. М.<ожет> б.<ыть>, здесь что-нибудь пропущено?[886]

К сожалению, в статье оказалось 23 стр.<аницы>, а не 20, как я считал. Т.<аким> о.<бразом>, запас, образовавшийся после изъятия Фра<н>ка, уменьшился на 3 стр.<аницы>. Возможно, что даже и без статьи Франка не будет места для Зайцева (некролог М. О.). М.<ожет> б.<ыть>, подождать с Зайцевым, пока не придет вся корректура, когда уже будет ясно, сколько у нас места?

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих и Арсения <Потапова (Карповича?)>. Арсений мне рассказывал о том, как приятно он провел вечер с Вами и Т. М.

Всего лучшего.

Дорогой М. А.

Забыл сказать Вам по телефону, что – если бы это было возможно – я хотел бы получить вместе с версткой исправленную первую корректуру. Это значительно сократит работу – не надо будет всё снова читать, а можно будет ограничиться только теми местами, где уже были исправления.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня Раузен мне сообщил, что 1) он должен в понедельник получить всю книгу, подписанную к печати, если мы хотим, чтобы она вышла вовремя, 2) без некролога Эльяшева и рецензий книга составляет 294 страницы. Остается, значит, 10 страниц на некролог и на рецензии Флоринского, Соловейчика и Николаевского. По его мнению, эти три рецензии в 9 страниц НЕ уместятся (я ему сообщил, что сокращу некролог до одной страницы). Как же быть? Какую рецензию выпустить (т.<о> е.<сть> отложить)? Раузен сказал, что Вы первой поставили Флоринского. Это естественно, так как он у нас редкий гость. Тот же довод, казалось бы, говорит в пользу Соловейчика (хотя мы так торопили Николаевского). Рецензия Флоринского одна составит, по его словам, 4 страницы. Выпустить некролог неудобно, – он уже раз был отложен, и госпожа Эльяшева отравит нам жизнь. С другой стороны, библиографический отдел из двух рецензий совестно печатать. Я допускаю даже перенос на третью страницу обложки (кажется, один раз мы это сделали в одной из первых книг). Но если все-таки три рецензии не поместятся? Уже сверстано все, кроме некролога и рецензий. Я думаю, надо набрать все три. В субботу или в воскресенье Вы их прочтете и, если хватит у Вас храбрости, сократите, чтобы вошло. Как Вы думаете?

Вероятно, Бунина и Зайцева (гранки я Вам послал вдогонку, получив Ваше письмо) Вы доставите Раузену к субботе. Я отправляю ему завтра «Истоки», Яновского, стихи, Тимашева и Вишняка. Все это я прочел (Вы читаете корректуры лучше, чем я), завтра перечту. Посылаю Вам при сем (с гранками) Галича, Коварскую, Александрову и Мельгунова, так как Вы хотели прочесть в верстке что можно. Привезите их в субботу. Я к тому времени получу и прочту последние 65 страниц (пока их не имею). Если хотите, Вы их просмотрите в субботу–воскресенье тоже, и тогда Раузен в [субботу] понедельник все получит. Надеюсь, что я одолею все 65 страниц.

Дорогой Михаил Михайлович.

Вчера Вам послал спешал деливери, сегодня посылаю еще одно: только что мне Раузен представил окончательные сведения. Без некролога Эльяшева и рецензий есть 294 страницы. Рецензии Флоринского и Соловейчика вместе занимают 8 страниц, рецензия Николаевского 3,5 страниц<ы>. Если на некролог считать только одну страницу, то нужно сократить книгу на 2,5 страницы.

Из рецензии 2,5 страницы едва ли можно выпустить. Поэтому посылаю Вам статьи Иванова, Шварца и Дерюжинского. (Иванова я успел утром исправить, а Шварца и Дерюжинского выправлю по второму экземпляру.) Дерюжинского сокращать жалко: так милы его главы. Не скажу этого о двух других статьях.

Не приписывайте этого моему отрицательному отношению к статье или к личности неизвестного мне Иванова, но я перечел его статью, после слепой рукописи, в набранном виде и обращаю Ваше внимание прежде всего на страницу 241. По тем данным, которые там сообщены, НКВД весьма легко может установить, кто автор, кто его семья, кто доцент. [Далее на] Я предположил было, что «Ленинград» он выдумал для замаскированья. Но страницы 256 и др.<угие> не оставляют сомнения в том, что дело идет в самом деле о Петербурге. На стр.<анице> 250 Иванов еще сообщает, что был несколько раз командирован на Д.<альний> Восток и т.<ак> д.<алее> Что же может быть для НКВД проще, как установить, кто автор и кто его друзья? И не все же «18–24 семьи» вымерли! Если Иванов [так] беззаботен, то как нам брать это на свою моральную ответственность? Я очень советую Вам выпустить страницу 241 и еще несколько пассажей[888]. По совершенно иным причинам, думаю, можно без большой беды выпустить кое-что у милейшего С.<оломона> М.<ееровича> Шварца. Жаль расходов на переверстку, но они невелики, это конец книги. Если мы выпустим всего 2,5 страницы, то поместим Николаевского, и отдел рецензий не будет состоять из двух статей.

Шлем сердечный привет Вам, Татьяне Николаевне, Арсению Михайловичу <Потапову (Карповичу?)>. Не уверен все-таки, что Вы в субботу приедете, и считаю нужным послать Вам все для решения.

Дорогой Марк Александрович,

Пишу Вам перед отъездом в Вермонт (мы уедем в конце недели) по целому ряду дел. Прежде всего – план следующей книжки. Для того, чтобы поместить все статьи, которые нам надо поместить, необходимо сократить беллетристический отдел. Лучше бы до ста тридцати страниц. Я предлагаю два следующих варианта:

В случае, если будет получен рассказ от Бунина, можно будет соответственно сократить Зайцева.

Посылаю Вам рукописи Варшавского, Яновского, Гуля и корректуры уже набранных статей Тимашева и Вельмина. Я позволил себе сделать «цензурные пропуски» у Гуля и Яновского. Может быть, Вы снесетесь с Яновским по этому поводу. Гулю я напишу сам. Еще я думаю, что у него нужно опустить ряд курсивов, которыми он злоупотребляет. Но если Вы думаете, что это неудобно, оставьте как есть. Из его непонятных слов я только половину нашел у Даля и Ушакова. О других запрашиваю автора. У Варшавского я сделал пропуски по существу, особенно в конце, где у него какая-то беспомощно изложенная философия, которая портит весь рассказ[889]. Нужно ли спрашивать его разрешение или можно взять грех на душу? Еще вопрос – нужно ли дать его рукопись перепечатать на машинке? Раузен жаловался на неперепечатанные рукописи.

Прочел отрывки М. О. В них очень много интересного, но, к сожалению, в большей части это еще сырой материал. Мне кажется, что можно было бы напечатать первый отрывок (наиболее отделанный), т.<о> е.<сть> «Восьмидесятые годы», до середины шестой страницы, т.<о> е.<сть> до подзаголовка «Брюсов». Может быть, выпустить слишком длинный эпиграф[890]? Это можно было бы пустить в отдел «Литература и искусство» после статьи Зайцева о М. О., которая перепечатывается. Вместе это составит, вероятно, страниц десять.

Будьте добры прислать мне уже в Вермонт[891] воспоминания Аронсона, статью Хераскова и стихи советской поэтессы, присланные Глебом Струве[892]. Лучше послать заказным. Еще мне нужен адрес г<осподи>на Юрлова[893], стихи которого Вы мне передали. Стихи для нас не годятся, и мне надо их ему вернуть.

Как идет печатание книги? Успеет ли она выйти до отъезда М. С.? Экземпляры книги прошу мне прислать тоже в Вермонт.

Шлю сердечный привет Вам и Т. М. от нас обоих.

Ваш М. Карпович

Машинопись. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. May–Sept. 1946.

Дорогой М. А.

Мы никак не можем уехать из Кембриджа, но, кажется, сегодня уже действительно уезжаем.

Видел объявление о книжке в Н. Р. С. и заметил, что в перечне авторов стихов нет имени Е.<лены> Антоновой[894]. Между тем ее стихотворение было – сейчас же после Яблоновского и перед Славиной[895]. Неужели мы и в оглавлении ее пропустили? Боюсь, как бы не повторилась история с Яссен[896]. Не везет нам с поэтессами!

Всего лучшего.

Дорогой Михаил Михайлович.

Получил оба Ваши письма и рукописи. Спасибо.

Из Ваших двух вариантов я предпочел бы второй. Сорок страниц Яновского в одной книге едва ли удовлетворят читателей. Но, может быть, из осторожности и из Гуля сдать пока в набор только 1–2 части? Вдруг Бунин пришлет большой рассказ? Или еще что-либо появится очень интересное. В противном случае можно будет набрать еще из Гуля. Относительно пропусков и курсива я вполне с Вами согласен. Согласен и относительно Михаила Осиповича. Не думаю, чтобы Варшавский имел что-либо против сокращения. От Ваших сокращений его вещь только может выиграть. Статьи Вам в Вермонт на днях пришлю. Пошлю также книги О.<льге> Н.<иколаевне> Ушаковой. Адреса Юрлова я не знаю. Просил Марью Самойловну найти и сообщить Вам.

Книга выходит завтра! Всего через 2 месяца и три недели после тринадцатой. Но вот насчет 14-ой книги Раузен меня предупреждает: «Я человек, я хочу летом отдохнуть, книга может выйти только в начале октября». Тогда 15-ую все же выпустим к Рождеству. М. Сам. улетает 26‑го <июня?> и вернется 1 октября.

Собираемся в Париж и мы с Т. М. Если получим билеты на пароход, то уедем в конце июля. Я уеду ненадолго. Но перед Вами мне совестно: у Вас работы будет по 14-ой книге больше. Однако я до отъезда сделаю для нее все, что могу. Пока Раузен отказывался принимать для нее материалы. На будущей неделе я ему сдам для набора все Вами принятое.

Относительно объявления, это, вероятно, моя вина. Стихи читала Вера Александровна <Александрова>. Не думаю, чтобы стихи Антоновой выпали из книги. Вероятно, это я пропустил их в оглавлении. А копия оглавления была послана в газету. Завтра увижу в книге. Три объявления в газете уже прошли (в первых двух не было и фамилии редактора!). Если Антонова есть в книге, попрошу еще вставить ее имя в четвертое объявление. Марья Самойловна завтра принесет Вам книгу. Она верно всё разошлет до отъезда.

Нужны, думаю, рецензии о книгах Марголина[897], Соловейчика (Георгия)[898], Кравченко[899]. Марголин и Г.<еоргий> Соловейчик верно уже послали Вам книги? Второй из них просит даже о помещении главы из нее в «Н. Ж.». Я ему сказал, что переводов мы никогда не печатали. Кажется, обиделся. Но если Вы склонны поместить, я буду рад.

И еще большая просьба к Вам. Некий Левитин[900], почтенный человек, вчера пришел ко мне: «Попросите Михаила Михайловича». Его сын кончил Бостонский университет по отделу «файн артс»[901]. Бостонский университет степени доктора философии не дает. Он подал прошению «регистратору» (?) Гарвардского университета. Молодой человек, по словам отца, так [способен] одарен, что два профессора Бостонского университета лично побывали у этого регистратора и просили о допущении George Levitine[902], Master of Fine Arts, в Харвард. Отец получил рекомендацию еще от двух профессоров. Но нужно пять рекомендаций, причем очень желательна одна от харвардского профессора. Не согласитесь ли Вы прислать ее либо прямо регистратору, если таков порядок, либо мне для передачи отцу? Об этом очень просит и А.<лександр> А.<брамович> Поляков, секретарь «Н. Р. Слова», который тоже хвалит молодого человека. Вы очень меня обяжете. Но, во всяком случае, ответьте мне, пожалуйста, так, чтобы я мог переслать Ваше письмо отцу. Извините, что во второй раз Вас затрудняю таким делом.

Желаем Вам как следует отдохнуть в Вермонте. Оба шлем Вам, Татьяне Николаевне, Арсению Михайловичу <Потапову (Карповичу?)> самый сердечный привет.

Александру Федоровичу НЕ удалось попасть на пароход. Он телеграфирует о своем отчаяньи.

Я кончил «Истоки».

Дорогой Михаил Михайлович.

У меня, на беду, сломалась машинка. Я отвык писать письма от руки и пишу кратко. Подробно Вам написал 20-го.

Книга разослана. <Но выглядит>, по-моему, она лучше предыдущих. Получили ли Вы ее?

Мы с М. Сам. не сомневаемся, что у Вас по-прежнему <… не> уходит больше 15 долл.<аров> <…>. Разрешите поэтому послать Вам при сем 20 долл.<аров>.

Гонорары Тимашевой, Биска, Славиной, Троцкой, Антоновой я послал Тимашевой, т.<ак> к.<ак> их адресов не знаю. Но куда послать им книги? Знаете ли Вы адрес Н.<иколая> Н.<иколаевича> Кнорринга?

Я не знаю, кто такой Б. Иванов. Не знаю также, сообщил ли Вам Мельгунов, что делать с его и Иванова гонораром? Послать по официальному курсу посылку <…> в Париже <…> Я.<кову> Б.<орисовичу> <Полонскому>, у Полонского наберется от продажи 14 книги <…> сумма для уплаты <…> Кноррингу гонорара? Но хватит ли их? Вопрос также в том, по какому курсу <…>.

Верно, С.<ергей> Пет.<рович> <Мельгунов> Вам написал о гонораре? Пожалуйста, также сообщите мне адрес и имя-отчество Дерюжинского и Флоринского.

<…>

В последнем объявлении <…> имя Антоновой. Но в <…> оглавлении ее нет, – или <…>.

Дорогой Марк Александрович,

Большое спасибо за письмо. Книгу еще не получил, но думаю, что она придет на днях. Вижу, что мой скептицизм был необоснованным. Все-таки это своего рода tour de force[903]. Некоторая однобокость содержания книги продолжает меня беспокоить, но утешаю себя тем, что собрания сотрудников не будет и ругать нас будут заглазно. А 14^ая кн.<ига>, по-моему, должна выйти лучше сбалансированной.

Я вполне понимаю желание Раузена отдохнуть летом и думаю, что особой беды не будет, если 14^ая кн.<ига> выйдет в октябре (надеюсь, все-таки не позднее 10^го).

Спасибо за восстановление имени Антоновой в четвертом объявлении. Тем временем я уже успел получить встревоженное письмо от Т.<атьяны> Н.<иколаевны> Тимашевой.

Согласен на то, чтобы пока сдать только части 1–2 Гуля. Но если потом окажется место, то, боюсь, надо будет дополнительно набирать всю 3^ю часть. Делить части не хотелось бы, т.<ак> к.<ак> каждая из них более или менее законченное целое. Если Вы пока пошлете Раузену части 1–2, не забудьте перед отъездом вернуть мне часть 3‑ю, чтобы она была у меня под рукой, когда Вы будете во Франции. Или, м.<ожет> б.<ыть>, проще оставить ее у Виктории Львовны Гуревич[904], объяснив ей, в чем дело. (Между прочим, я уже писал Марье Самойловне, что мне нужно было бы иметь адрес г<оспо>жи Гуревич для сношений с нею.)

Посылаю Вам перепечатанную рукопись Зайцева вместе с оригиналом[905]. В ней будет 5 наших страниц. К отрывкам М. О. надо будет сделать небольшое редакционное примечание. Кроме того, там нужно вставить и исправить кое-какие слова и проверить цитату из Брюсова (Ходят и дерзко поводят плечами…[906]). Я был бы Вам очень признателен, если бы подготовку этой рукописи к печати Вы взяли на себя.

На отдельном листе я написал о некоторых своих стилистических сомнениях в связи с Зайцевым.

У меня осталась вторая часть «Лунина» Мельгунова. Я сократил ее больше первой части. Т.<ак> к.<ак> она была очень плохо напечатана, а я ее еще всю исчеркал, то нельзя ли ее отдать в переписку? Раузен горько жаловался на тот вид, в котором мы ему послали первую часть статьи, а вторая – еще в худшем виде. Как бы это было наладить? Вероятно, и еще кое-что придется перепечатывать, а О.<льгу> Н.<иколаевну> Ушакову я летом беспокоить не хочу. Напишите мне, пожалуйста, найдется ли в Нью-Йорке переписчик и куда мне послать мельгуновскую рукопись.

Книгу Марголина я получил и рецензию на нее постараюсь устроить. От Соловейчика (лондонского) книги пока не получил. Насчет помещения перевода ее глав я с Вами согласен. Особенно потому, что у нас 14^ый ном.<ер>, в сущности, уже заполнен, а в декабре еще меньше будет оснований давать из книги перевод. Но окончательное свое мнение напишу, когда прочту книгу. О Кравченко просил разрешения написать Зензинов, причем, как я его понял, он хотел писать не столько о книге, сколько о реакции на нее в американской печати. Это, я думаю, может быть интересно и может заменить рецензию.

Маклаков бомбардирует меня письмами. Думаю, что лучше, чтобы книга печаталась в Париже, – иначе мы не оберемся хлопот. И так В. А. хочет, чтобы об издании книги в Париже всю деловую переписку с типографией вел отсюда я, т.<ак> к.<ак> он в этом деле «ничего не понимает»! Кроме того, бедный В. А. раздирается сомнениями. То ему кажется, что книгу не сто́ит печатать, что она никому не нужна; то наоборот – что она нужна и для истории, и для современной политики. Еще хуже с «Исповедью». Сначала он мне сообщил, что он мне ее выслал (рукопись еще не пришла). Теперь просит рукопись сжечь, когда она придет (!), т.<ак> к.<ак> все это «никуда не годится» и он все будет писать заново. От сжигания рукописи я все-таки воздержусь.

Поздравляю Вас с окончанием «Истоков». До сих пор, пока Вы еще были ими заняты, я не решался поднимать вопроса, но теперь решаюсь спросить Вас, что же Вы нам дадите для журнала – если не для 14^ой кн.<иги>, что для Вас будет, вероятно, трудно в связи с поездкой во Францию, то для 15^ой? Очень надеюсь, что дадите что-нибудь – рассказ, или статью, или «исторический очерк» – что больше захочется написать.

Дайте мне знать, когда выяснятся сроки Вашей поездки во Францию. О журнальных делах не беспокойтесь. Я справлюсь. Нельзя ли только попросить Раузена, чтобы он дал мне знать, когда именно он будет в отпуске, чтобы я знал, когда можно будет возобновить посылку ему материалов.

Посылаю Вам письмо для Левитина.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Ужасно жаль бедного А. Ф.! Неужели действительно ни его австралийские родственники, ни его американские знакомые ничего для него сделать не могут?

P. P. S. Я был очень смущен вульгарнейшей статьей Галича о Бевине[907] в Н. Р. Сл[908]. Правда, мы печатаем литературные его статьи, но все-таки неприятно.

Дорогой Марк Александрович,

Получил Ваше письмо с чеком и книжки журнала (в 5 экз.<емплярах>). И за то, и за другое – большое спасибо. Книга, действительно, выглядит очень хорошо. Но содержанием ее я все-таки не совсем доволен. Очень хорош отдел беллетристики, но остальное как-то скучновато. И мало – и статей, и, в особенности, рецензий. Виною тому – слишком длинные статьи: Вишняк – 20 стр.<аниц>, Мельгунов – 23, Иванов – 20, Шварц – 21. Если бы придерживаться максимума в 15 стр.<аниц> (право же, на 15 стр.<аницах> очень много можно сказать!), то вот уже освободилось бы 24 стр.<аницы>, т.<о> е.<сть> можно было бы поместить по крайней мере еще одну статью и две-три рецензии. Придется более решительно настаивать на предельных размерах и сокращать присланные рукописи.

В частности, для 14 номера, как я уже вижу, 304 стр.<аницы> едва ли будет достаточно, т.<ак> к.<ак> мы отложили ряд статей и, с другой стороны, имеем ряд обещаний. Может быть, если только будет финансовая возможность, на этот раз лучше дать экстренный лист, т.<о> е.<сть> выпустить номер в 320 стр.<аниц>, с тем чтобы разгрузиться, а в дальнейшем уже планировать более тщательно.

Между прочим, я вспомнил, что мы обещали Mme Либерман, что у нас появится (якобы уже заказанный) некролог ее мужа. Это, боюсь, придется пустить в сентябре (если припомните, я на этом основании отклонил ею написанный некролог). Кто мог бы это сделать? Не придумаете ли автора? Некролог, я думаю, должен быть небольшим – не больше 2 страниц. Еще – когда мы пустим «декларацию» Милюкова (нехорошо долго ее мариновать) и письма его к Эльяшеву? Пожалуй, тоже придется пустить это в сентябре. Можно ли уместить и то и другое на 5 страницах? Больше увеличить было бы трудно.

Отвечу теперь на Ваши вопросы.

1) О том, куда послать книги для Биска, Славиной, Троцкой[909], Антоновой, может сказать только Т.<атьяна> Н.<иколаевна> Тимашева. Все эти стихи пришли через нее.

2) Адрес Ник.<олая> Ник.<олаевича> Кнорринга – 123, rue de Château, Paris XIV. Не написать ли ему, спросив, как он хочет получить гонорар – деньгами или посылками? Конечно, ему надо послать и книгу.

3) Дерюжинского зовут Глеб Владимирович. Адрес его: Mr. Gleb Derujinsky. 14 West 68 St., N. Y. C.

4) Флоринский – Михаил Тимофеевич. Адрес: 308 East 79 St., N. Y. C.

5) Статья <Б.> Иванова пришла от Мельгунова. Думаю, что через Мельгунова надо послать ему и гонорар, и книгу. Что касается гонорара для самого С.<ергея> П.<етровича> <Мельгунова>, то в тех его письмах, которые у меня здесь под рукой, он об этом не пишет, а что писал раньше – признаться, не помню. Думаю, что и его придется запросить.

Только сейчас сообразил, что я не послал Вам в предыдущем письме письмо для Левитина. Меня кто-то оторвал, а потом я забыл – простите! Посылаю это письмо сейчас.

Пока я отдыхаю – и отдыхаю очень хорошо. Но после I–VII надо будет приниматься за книгу.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Т. Н.

Дорогой Михаил Михайлович.

Моя машина еще чинится, и я пока пишу на машине покойного Мих. Ос., очень неудобной из‑за непривычного шрифта и орфографии. Пишу медленно и поэтому кратко.

Большое вам спасибо за письмо о Левитине. Я переслал его отцу, он в восторге и чрезвычайно Вам благодарен.

У нас неприятность. Я сегодня позвонил Раузену, – мы раньше условились, что я доставлю ему принятые Вами рукописи и что он начнет набор. В типографии мне сказали, что он болен. Я тотчас с ним снесся. Оказалось, что, в самом деле, он лежит дома больной, очень страдает и должен в ближайшие же дни уехать лечиться. Поэтому он сейчас набирать ничего не может. Просил извинить его и обещал, что тотчас по возвращении все наберет быстро. В типографии он, по-видимому, единственный русский наборщик (очень хороший). Вернется Раузен только через месяц. При этих условиях я рукописи все храню у себя. Если мы уедем во Францию, то я их передам этой самой Виктории Львовне Гуревич, которая заменяет Марью Самойловну. У меня от нее впечатление очень благоприятное. Ей же оставлю и Гуля. Но до 25 июля мы, во всяком случае, не уедем. Русской переписчицы у меня нет, но В.<иктория> Л.<ьвовна>, кажется, знает. В крайнем случае перепишет статью Мельгунова меньшевик Ив.<ан> Ив.<анович> Ладыженский. Цетлина я отредактирую, как могу, – вполне с Вами согласен. Проверю цитату.

13-ая книга разослана всем сотрудникам (конечно, и всем подписчикам). Адреса поэтов я узнал у Т.<атьяны> Н.<иколаевны> Тимашевой. Послал им и гонорар. Н.<иколаю> Н.<иколаевичу> Кноррингу, надеюсь, сможет заплатить Полонский из сумм от продажи журнала. Других парижан запрошу (Мельгунова и Иванова). Однако пересылать небольшие суммы не стоит, хотя и не невозможно.

Отзывов о книге почти не слыхал, так как никого не видел. Кажется, она нравится. Сдержанно хвалил даже Вишняк.

Спасибо большое за то, что Вы пишете обо мне. Я, разумеется, постараюсь давать что-либо журналу, но по совести я после окончания «Истоков» (в первый раз в жизни) не знаю, что с собой делать. Хочется мне только работать по химии. Но химия, моя по крайней мере, дохода не приносит. Подумываю о рассказах для американских журналов, но именно только подумываю. Окончательно решу, когда мы вернемся из Франции: я ведь еду ненадолго. Для 14-ой книги я едва ли что-либо могу дать. Разве уж если некому будет написать некролог Либермана или какую-либо рецензию. Кстати, о рецензиях. Вы правы, нам надо увеличить их число. Я получил из Парижа книгу стихов Раевского[910] и «Русский сборник», в котором участвуют почти все русские беллетристы и поэты во Франции, начиная с Бунина (нет Берберовой – вероятно, всё по той же причине, – и нет Б.<ориса> Зайцева)[911]. Издатель, неизвестный мне Пантелеймонов[912], просит о рецензии. Я слышал, что редактировали этот сборник Бунин и Адамович. Давно просит о рецензии нью-йоркский журнал «Третий час». Не просит о рецензии о своей книге Полонский, но я чувствую, что маленькую рецензию надо дать и о ней: она нам послана[913]. Конечно, о Кравченко лучше всего теперь написать Зензинову. Затем, несомненно, есть американские книги, о которых наш журнал должен бы давать рецензии.

Мы оба шлем самый сердечный привет Вам, Татьяне Николаевне, Арсению Михайловичу <Потапову (Карповичу?)>.

Дорогой Марк Александрович,

Простите, что так давно не писал Вам, но за последние две недели почему-то я оказался заваленным разными «деловыми» письмами: я получал их ежедневно столько, что не успевал бы на них отвечать, даже если бы целый день ничего другого не делал! Так как Ваше письмо срочного ответа не требовало, то я и позволил себе его отложить – еще раз простите!

Спасибо Вам большое, что вернули библиотеке книги: знаю от О.<льги> Н.<иколаевны> Ушаковой, что она их благополучно получила.

Очень я встревожен болезнью и продолжительным отпуском Раузена. Если даже он действительно начнет набирать в начале августа, то успеем ли мы выпустить номер в первой половине октября? А если номер выйдет позднее, то каким чудом мы сможем выпустить следующую книгу к Рождеству – или хотя бы даже (с опозданием) в январе? Но, м.<ожет> б.<ыть>, я излишне пессимистичен.

Как определились Ваши планы? Когда же и на сколько Вы уезжаете в Европу? Между прочим, только на днях узнал из письма Анны Аркадьевны <Лунц>, что Григорий Максимович <Лунц> уже там. Я не ожидал, что он так быстро соберется. А правда ли, что А. Ф. уже на пути в Америку и скоро должен приехать? Вообще я как-то потерял связь с русским Нью-Йорком и мало что про кого знаю (кроме того, что Вишняк получил хорошее место в Time[914]). В частности, как состояние здоровья А.<лександра> И.<вановича> Коновалова? В Нью-Йорке ли он сейчас или же куда-нибудь переехал на лето?

Очень прошу Вас до отъезда прислать мне сюда статью Хераскова, воспоминания Аронсона и стихи Лисицкой (присланные Струве), т.<ак> к.<ак> я хочу попробовать сократить Хераскова, выбрать отрывок из Аронсона и выбрать несколько стихотворений Лисицкой (если Вы не возражаете). Мне хотелось бы сделать это исподволь, а не делать потом всё сразу, второпях.

Позвольте рассчитывать на то, что до отъезда Вы 1) приведете в порядок отрывок из «Символистов» М. О-ча, 2) отберете письма Милюкова и сделаете к ним (вместе с декларацией?) небольшое редакционное примечание[915] и 3) найдете автора для небольшого некролога Либермана.

Вакар написал мне недавно, что Вельмин очень нуждается в деньгах, и спрашивал, нельзя ли ему получить гонорар авансом, раз его статья (уже набранная) пойдет в сентябре [по моему подсчету, в ней 15 страниц, но можно, конечно, еще раз проверить]. Я ответил ему, что лично ничего против этого не имею, и посоветовал ему списаться с Вами.

Борзову («господину из Сан-Франциско»)[916] я тогда же ответил. Не знаю, удовлетворился ли он моим ответом, но, во всяком случае, замолчал.

Посылаю Вам статью П.<расковьи> Е.<вгеньевны> Мельгуновой[917], к<ото>рую мне переслал С.<ергей> П.<етрович> <Мельгунов>. Это запись воспоминаний ее матери о Ермоловой[918]. Мне показалось это малоинтересным, но я хотел бы проверить свои впечатления. Если Вас не затруднит, прочтите эту рукопись, пожалуйста, и верните мне с Вашим заключением. Мне что-то надо С.<ергею> П.<етровичу> ответить.

Хочу поднять один вопрос, который возникал в моей голове и раньше. В нем нет ничего принципиально важного, но при решении его мне все-таки нужно Ваше согласие. Меня смущает название нашего отдела «Вопросы дня». В нем, как Вы знаете, мы печатаем статьи проблематического характера. Очень часто это не «вопросы дня», а, скорее, «вечные вопросы». Все статьи Федотова под рубрику «вопросы дня» не подходят. Совершенно не подходит под нее статья Франка, к<ото>рая пойдет в следующей книжке, а между тем иначе ее деть некуда. Я предлагаю поэтому заменить рубрику «Вопросы дня» рубрикой «Политика и культура». Это покроет все проблемные статьи – и злободневные, и незлободневные, и политические, и «философские». Да и симметрия получится лучше, чем теперь:

«Политика и культура»;

«Литература и искусство»;

«Прошлое и настоящее».

Конечно, литература и искусство тоже культура, но я думаю, всякий поймет, что в первом случае имеются в виду общекультурные проблемы. Можно было бы назвать первый отдел: «Проблемы политики и культуры». Это будет точнее, подлиннее и менее симметрично. Не думаю, чтобы М. О., к<ото>рый, кажется, был автором этих подзаголовков, стал бы возражать против предлагаемого изменения, почему и решаюсь его предложить. Что Вы об этом думаете?

Еще один вопрос – о переписке статей в Ваше отсутствие. Можно ли мне будет обращаться по этим делам к В.<иктории> Л.<ьвовне> Гуревич и будут ли у нее средства для расплаты с переписчиками? Кстати, мне передавал Г.<еоргий> П.<етрович> Федотов, что Софья Владимировна Панина ищет работы и, в частности, хотела бы переписывать рукописи. М.<ожет> б.<ыть>, мы могли бы сделать ее нашей присяжной переписчицей, если у нее есть русская машинка и она может печатать не только по старой, но и по русской (так. – С. П.) орфографии?

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Татьяны Николаевны.

Дорогой Михаил Михайлович,

Получил ваше письмо, большое спасибо. Вижу, что отдыхаете Вы плохо, – а тут еще «Новый журнал»!

У нас все готово для отъезда, – кроме безделицы: билетов! Их достать чрезвычайно трудно, и я, право, не знаю, на какой пароход мы билеты получим. Лунц улетел, – это нам не по карману. Да и на аэропланы тоже нельзя достать места.

Алекс. Федорович, по сведениям Извольской, уже плывет сюда и в начале августа будет в Нью-Йорке. В состоянии Алекс.<андра> Ивановича <Коновалова> я перемены не нахожу. Он выходит, – недавно был у нас.

Раузен тогда обещал все набрать «скоро», но и у меня есть сомнения. Что же нам делать? Если очень опоздаем, то в журнальных кругах будут знать, что не по нашей вине.

От Бунина получен небольшой рассказ «Ловчий», интересный больше в стилистическом отношении: рассказ старого охотника, с забытыми теперь словами. «Порнографии» никакой. Публике рассказ верно понравится. Не решаюсь его Вам послать, как и продолжение «Глеба»: что, если пропадет на почте! Я книги О.<льге> Н.<иколаевне> Ушаковой послал с тревогой: книги отправлять заказными здесь очень сложно. Я послал спешал деливери. Таким же способом отправляю Вам и это письмо. Прилагаю Хераскова, Аронсона, Лисицкую. Всему этому рад. Что до Мельгуновой, то должен сознаться: я люблю всякие воспоминания (не знаю, сколько дал бы за полный комплект «Русской старины»[919]). Конечно, это скорее материал газетный, но думаю, что можно поместить и в «Новом журнале». «Нравятся» мне и воспоминания С.<ергея> Яблоновского. Однако решите Вы, не считаясь с моим мнением.

Из «Символистов» я что-либо выберу ДО отъезда. Что Вы посоветовали бы? Обеспечу и некролог Либермана (короткий, конечно), – в крайнем случае, напишу сам. Моя троюродная сестра Г.<изелла> Лахман[920] прислала мне стихотворенье. Можно ли его сдать г<оспо>же Гуревич или послать Вам? Стихи не хуже тех, что в прошлой книге, и общего нынешнего среднего уровня. А вот как быть с письмами Павла Николаевича <Милюкова>? Мы ведь хотели дать о нем материалы и включить [сюда] письма. У меня есть та короткая его декларация, но ведь <А. А.> Александров обещал дать и другой материал, более поздний. Я в Париже его повидаю и надеюсь получить это. У нас ведь <нет обязатель>ства напечатать это именно в 14-ой книге. Да и места

<страница разорвана, несколько строк утеряно>.

<…> мне сказал <…> госпожа Рубинштейн[921], что-то (не могу вспомнить, что именно) для <…> из присланного ему Вами. Я ей заплатил 10 с чем-то долларов. <У Виктории> Львовны деньги журнала есть, но, к сожалению, доверенность Марьи Самойловны еще не оформлена. Если понадобится переписка, пошлите рукопись госпоже Гуревич, а к тому времени она уже наверное будет иметь право на получение денег с текущего счета М. Сам. А.<лександра> Л.<ьвовна> Толстая мне сказала, что С.<офья> В.<ладимировна> Панина получила у нее платную работу. Однако, если она хочет еще и переписывать, то лучше ничего желать нельзя.

От А.<лександра> Шика я получил не статью, а целую книгу о Д.<енисе> Давыдове. Очевидно, он хочет, чтобы мы взяли отрывки? (Письма не было.) Я прочел. Очень интересно и занимательно написано (есть две-три неточности). Опять-таки боюсь Вам послать по почте. Но как прикажете. Думаю, что в 14-ую книгу оттуда ничто войти не может? Бунин, думаю, нам необходим. Тогда в художественном отделе есть он, Зайцев, Гуль, Варшавский, Яновский. Сократим отдел стихов?

Прилагаю письма Маклакова и Т.<атьяны> Н.<иколаевны> Тимашевой. Я с Т.<атьяной> Н.<иколаевной> говорил по телефону. Если Антонова, которой у нас не везет, пожелает поместить поправку, я не возражал бы, хоть советовал этого не делать.

Ваша мысль изменить название отдела правильна и удачна, – очень хорошо новое название.

Мы оба шлем сердечный привет Вам, Татьяне Николаевне, Арсению Михайловичу <Потапову (Карповичу?)>.

Пожалуйста, извините, что книги послал Ушаковой не сразу.

Получил также, через другого моего кузена Зайцева[922], от А.<лександра> Б.<орисовича> Жарковского «балладу» его тестя Турбовича, 80-летнего прокурора![923] Ответьте, пожалуйста, прямо Жарковскому. Не сомневаюсь в характере ответа. Прилагаю балладу и статью Мельгуновой. Мне очень совестно, что у Вас столько работы.

Дорогой Марк Александрович,

Получил письмо от Гуля, который умоляет не откладывать печатание его романа на декабрь. Я ему ответил, что мы во всяком случае пустим в сентябре части 1–2, а м.<ожет> б.<ыть>, и больше.

Еще он очень просит сохранить все его курсивы. Думаю, что придется его просьбу исполнить. Это значит, что их надо будет восстановить в рукописи, везде, где я их отметил. М.<ожет> б.<ыть>, это могла бы сделать В.<иктория> Л.<ьвовна> Гуревич? Наконец, он просит сделать одно изменение на стр.<анице> 4^ой. Во фразе: «Тихо жил Керенск. Вокруг города гнулись золотистые поля ржи, серебряные овса, медные проса» – он просил выкинуть подчеркнутые мною слова. Пишу об этом сейчас, чтобы не забыть.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо и материалы. Рад, что новый рассказ Бунина «не на ту же тему». Если Вы боитесь мне его сюда пересылать, не пересылайте. Но мне очень хотелось бы знать хотя бы приблизительный подсчет слов в рассказе. (Вы знаете, конечно, американскую технику такого подсчета: на любой странице подсчитывается среднее число слов в строчке, потом это число умножается на число строк на одной странице, и, наконец, этот итог умножается на число страниц.) То же я хотел бы знать и относительно тех глав «Глеба», которые Вы наметили к помещению в этом номере. Я продолжаю считать, что нам надо стремиться свести беллетристику в этом номере (включая стихи, которых, конечно, можно дать немного) до 125–130 стр.<аниц>, иначе не будет места для статей. Мы решаем, значит, что пустим лишь первые две части из Гуля и лишь половину Яновского (я Вам, кажется, писал уже, что, по-моему, удобно разделить его отрывок).

Хераскова я постараюсь сократить. Из Аронсона, я думаю, можно пустить стр.<аницы> 2–19. Первую страницу я хотел бы выпустить, т.<ак> к.<ак> в ней говорится о роли масонов в 1917 г.<оду>, с указанием на то, что А. Ф. был масон. Я вообще не люблю голословных утверждений по этой части, а тут еще это делается походя, на одной страничке[924]. Без этого получится, по-моему, довольно интересный отрывок о Февральской революции в Витебске. Как Вы знаете, в литературе о провинциальных событиях этого времени говорится мало, так что воспоминания Аронсона в этом отношении имеют известную историческую ценность. Это составит не больше 12-ти наших страниц. Из отдельных отрывков «Ленин в Петрограде» дает мало нового, «Превращение есаула Гнилорыбова»[925] малоинтересно по существу, а «Встреча с ген.<ералом> Алексеевым» очень интересна, но мы ее печатать не можем ввиду крайней чувствительности А. Ф. ко всяким писаниям на эту тему (а тут еще есть вещи для него неприятные). Я как-то забыл написать Вам, что даже безобидное, как мне показалось, упоминание о деле Корнилова в некрологе Юренева, написанном В. А. Оболенским, вызвало со стороны А. Ф. очень болезненную реакцию. В письме ко мне он упрекнул нас в том, что мы не сделали примечание в том смысле, что «имя К<ерен>ского теперь реабилитировано» или что «воспоминание Оболенского о днях Корнилова свидетельствует, что восстание против Вр.<еменного> п<равительст>ва и против его главы Керенского действительно было». Я ему не успел на это ответить, напишу, когда он приедет сюда. Но мне кажется, что по поводу некролога такое примечание с нашей стороны было бы неуместно и могло бы произвести только самое странное впечатление. Признаюсь, мне тогда и в голову не пришло, что А. Ф. может подойти к этим двум-трем фразам Оболенского с этой стороны. Но это только укрепляет меня в моем убеждении, что соответствовать важно<?>. Аронсона нам просто нельзя печатать. Если Вы со всеми моими соображениями согласны, то я напишу Аронсону, что мы пока пускаем Витебск (без масонов) и, может быть, когда-нибудь пустим Ленина, а что Алексеева и Гнилорыбова мы печатать не будем.

Насчет Мельгуновой[926] и Яблоновского можно еще подумать. Во всяком случае, ни для того, ни для другого не будет места в сентябрьской книжке.

О «Символистах» М. О. я, кажется, уже писал Вам, что, по-моему, можно пустить первый (наиболее отделанный) отрывок «80^ые годы» до подзаголовка «Брюсов».

Спасибо за обещание насчет некролога Либермана. Согласен на напечатание стихотворения Гизеллы Лахман. Если можно, пришлите мне его сюда, т.<ак> к.<ак> у меня все остальные стихи и я тогда смогу окончательно решить, какие именно (кроме стихотворения Лахман) пустить в сентябре и в каком порядке, и подсчитаю, сколько страниц это займет.

Письма П.<авла> Н.<иколаевича> <Милюкова> и декларацию, конечно, можно отложить. Это освободит нам некоторое количество страниц. Г<оспо>жа Рубинштейн переписала злополучную статью Ясного о «Колхозах», к<ото>рую Николаевский переслал мне сюда. Теперь она получилась и гораздо более божеских размеров (вероятно, не более 19–20 стр.<аниц>), и более грамотной (ряд безграмотностей я еще исправил). По существу же она очень интересна. Я только хочу дождаться от него согласия на то, чтобы выпустить две больших статистических таблицы, которые очень ее отягощают (а по существу в нашем журнале не нужны – итоги он приводит в тексте). Это сокращает статью на 2–3 стр.<аницы>. Еще не знаю, удастся ли ее пустить в сентябре или придется отложить до декабря.

Шик в этом номере, я думаю, пойти не может. Конечно, мне очень хотелось бы прочесть его рукопись. М.<ожет> б.<ыть>, перед отъездом Вы могли бы оставить ее у В.<иктории> Л.<ьвовны> Гуревич – на случай (маловероятный), если нам вдруг понадобится литературный материал. Тогда она могла бы прислать мне рукопись сюда заказным.

Письмо Маклакова меня удивило. Все «непонимание» происходит с его стороны. Я с ним сносился от имени Бахметевского фонда, к<ото>рый ему ассигновал 600 дол.<ларов> на издание книги, но фонд не брался сам книгу издавать. С самого начала мы предоставили ему решить, хочет ли он, чтобы книга печаталась здесь или в Париже. Он выбрал Париж. Теперь он колеблется между типографией Гукасова и Капланом и хочет, чтобы я отсюда за него решил, что выгоднее. Этого я сделать никак не могу, а Б.<орис> А.<лександрович> Бахметев и не хочет, чтобы Фонд или кто-либо от имени Фонда принимал на себя такую долю ответственности за издание книги. Я все стараюсь это В. А. внушить, но он продолжает писать так, как будто он только автор, а мы издатели. Возвращаю Вам его письмо. Первую редакцию «Исповеди» он мне прислал. Я Вам ее не пересылал, потому что он категорически запретил мне ее кому-либо показывать и велел ее по прочтении сжечь (от чего я удержался). Она у него не удалась. Это рассуждение о дефектах современной демократии и о способах ее улучшить. Мысли интересные, но написано вяло, растянуто, местами малоубедительно, и он прав, что не хочет это печатать. Теперь он обещает прислать вторую (улучшенную) редакцию. О главах мы с ним сговорились. Главу 2-ую можно было бы пустить хоть в сентябре, если бы было место. Но его нет, и отложить нечего. Я не верю, чтобы его книга вышла в декабре, хотя он, по-видимому, на это надеется. Если мы сможем выпустить увеличенный номер, тогда, м.<ожет> б.<ыть>, можно будет поместить и его [статью] главу.

Возвращаю письмо Тимашевой. По-моему, в опечатке нет ничего катастрофического. Мне даже наша (нечаянная) версия нравится больше правильной – получается приятный перебой ритма. Но если автор настаивает, то, конечно, мы должны напечатать поправку. Можно ее даже поместить в конце отдела стихов[927]. Очень рад, что Вы одобрили мою мысль о перемене названия отдела.

Паниной напишу, чтобы узнать, согласна ли она для нас перепечатывать статьи.

Жарковскому балладу Турбовича отошлю. Неужели Александр Борисович <Жарковский> сам не понимает, что баллада напечатана быть не может?

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

P. S. Пожалуйста, напишите мне, как только выяснится, когда именно Вы уезжаете, и дайте парижский адрес, по к<ото>рому Вам можно будет писать.

P. P. S. На днях приехал в наши края Борис Иванович, но я его еще не видел.

Дорогой Михаил Михайлович,

Мы почти наверное уезжаем во Францию 5 августа на «Джон Эриксон»-е. Надеюсь вернуться в конце сентября.

Заодно сообщаю, что с Гонолулу получены известия от Ал. Фед. Он приедет в Сан-Франциско 27 июля, а здесь, значит, будет около 1 августа.

После долгих колебаний решил доверить почте рассказ Бунина и продолжение «Глеба». Перед Зайцевым будет мучительно неловко, если затеряется. Но как же быть? Вы не можете не просмотреть всего. В рассказе Бунина, по-моему, 2100 слов. Думаю, что ударения, о которых он просит, можно, в крайнем случае, заменить жирными буквами? Очень не хотелось бы делить Зайцева. Вы ведь знаете, что Раузен оставляет для него набор и что Каган по этому набору выпустит «Глеба», как только он пройдет у нас[928]. Для 15-ой книги остается окончание. А для Бор.<иса> Конст.<антиновича> в материальном отношении очень важно выпустить книгу возможно скорее. Его роман у наших читателей имеет успех, и это лучшее из всего, что у нас есть в «портфеле». Раздел наметил он сам. По этому разделу в 14-ой книге надо бы поместить прилагаемые стр.<аницы> 80–139, – это в журнале составит значительно меньше страниц. Но если Вы найдете невозможным, ничего не поделаешь. Прилагаю также остаток Гуля, кроме идущих в 14-ой книге частей 1 и 2. (Вы хотели это получить обратно.) Прилагаю два стихотворения Г.<изеллы> Лахман, но из них желательно поместить лишь одно – какое Вы признаете более подходящим.

Сегодня ко мне зайдет В.<иктория> Л.<ьвовна> Гуревич. Я ей отдаю весь наш портфель. Делю его на две части: 1) то, что уже Вами принято для 14-ой книги, а именно первые две части Гуля, главы 13–19 Яновского (Вы указали это место раздела), рукопись Варшавского (мне почему-то казалось, что она уже была набрана?), статья Зайцева о М. Ос. (я исправил, но думаю, что две его вольности надо оставить: он еще обидится) (и две уже набранные статьи Вельмина и Франка). Все это В.<иктория> Л.<ьвовна> передаст Раузену для спешного набора, как только он вернется; 2) конец «Глеба», вся рукопись Шика, продолжение Яновского, воспоминания С.<ергея> Яблоновского, письма и краткая декларация Милюкова, остаток рукописи Цетлина (то, чего я не использую), «Саул» Тэффи, «Каменщик» Терапиано, непринятый рассказ Мазуровой и два рассказа Ставрова. Это будет храниться у В.<иктории> Льв.<овны> в Вашем распоряжении. Больше у меня ничего нет.

Начало работы Мих. Ос. я отделаю и только пошлю Гуревич. Кстати, ведь не обязательно помещать это в 14-ой книге: можно, напр.<имер>, к статье Зайцева сделать примечание, что мы поместим главу из неоконченной книги М. О. Тогда освободилось бы немного места. Но, конечно, лучше поместить. Вы правы, надо взять первые 7 страниц.

У Гуля я, по Вашему указанию, восстановил курсив и выпустил «золотистые» и т.<ак> д.<алее> (это на 3 странице, а не 4). Словесные его изобретения пусть остаются на его совести? Насчет Аронсона совершенно с Вами согласен: я просто забыл об этом, – конечно, указанные Вами места нельзя печатать.

Вот все дела. Мы оба шлем самый сердечный привет Вам, Татьяне Николаевне, Арсению Михайловичу <Потапову (Карповичу?)>. И еще раз очень прошу извинить, что подбросил Вам почти всю работу по 14-ой книге. Мой адрес в Париже: <пропуск в тексте>

Марья Самойловна вернется 30 сентября. Пожелайте и мне вернуться пораньше из страны, которую я так любил когда-то. Любил и парижскую эмиграцию, – Сирин верно и остроумно сказал, что она как сливочная пасха, которой в понедельник стараются ножом придать прежний воскресный вид[929].

Дорогой Марк Александрович,

Вчера получил Ваше заказное письмо с рукописями – спасибо. Рукописи вчера же прочел и Бунина, и Зайцева, посылаю Вам обратно. Хотя совестно обременять Вас перед отъездом, но думаю, что будет вернее, если Вы теперь же передадите или перешлете этот материал Гуревич. Тогда у нее будет собрана вся беллетристика (кроме стихов), и она может ее сразу передать Раузену. (Нужно будет дать указания Раузену насчет бунинских ударений.)

Рассказ Бунина займет страниц 9. По-моему, он не из самых его удачных. В нем, в сущности, кроме языка («сказа») ничего нет. Но зато это – «на другую тему». И, конечно, более чем приемлемо.

Зайцевский отрывок очень хорош, лучше предыдущего. Он займет страниц 57 и может уместиться весь. Мой предварительный расчет такой:

Может, конечно, получиться чуточку больше. Порядок, я думаю, надо оставить именно такой: Бунин и Зайцев – по старшинству – вперед. Затем надо отделить Гуля от Зайцева (ввиду некоторого их сходства – воспоминания детства и юности) Яновским. В конце Варшавский.

Из стихотворений Гизеллы Лахман я бы выбрал стихи о России («На чужбине и солнце, и тучи другие»). Оно вполне приятное и нравится мне больше другого. Оставлю его пока у себя, т.<ак> к.<ак> мне надо еще окончательно решить, какие стихи (кроме этих) пустить в 14^ой кн.<иге> и в каком порядке. Между прочим, не можете ли Вы сообщить мне адрес и отчество Гизеллы Лахман на случай, если понадобится с ней снестись[930].

Насчет отрывка из «Символистов». Было бы все-таки очень желательно поместить их именно теперь вместе со статьей Зайцева. Иначе может получиться несколько куцее впечатление (и от того, и от другого в отдельности). Понимаю, что Вам трудно заниматься этим в предотъездных хлопотах. Если не успеете, пришлите мне назад, и я приготовлю отрывок к печати. У нас и без того будет очень жидкий отдел «Литература и искусство». Коварской не будет (я сам уговорил ее давать ее заметки через номер). И то я думаю пустить в этот отдел небольшой отрывок из воспоминаний Авьерино (о Рубинштейне). Или Вы думаете, лучше не отступать от общего правила пускать воспоминания в «Прошлом и настоящем»?[931] Но ведь тогда и Зайцев должен был бы идти туда же, т.<ак> к.<ак> это, в сущности, воспоминания. Не знаю, нужно ли нам быть в этом отношении педантичными.

Со статьями и рецензиями все еще неясно, сколько их именно будет и что удастся уместить. Имеются определенно: Франк, Херасков, Мельгунов, Вельмин, Зайцев, Цетлин (?), Авьерино, Аронсон. Еще не прислал обещанной статьи Далин. Я напишу статью о международном положении (т.<о> е.<сть> главн.<ым> образом о сов.<етской> политике и возникающих на почве этой политики конфликтах)[932]. Федотов поговаривает, что хотел бы дать статью, но еще не знает, ни о чем будет писать, ни когда написать. Николаевского я пока еще не видел (Т. Н. в Кембридже с автомобилем, и я временно «безлошаден»), но он мне писал, что не уверен, что успеет дать статью к этому номеру. Не знаю, удастся ли уместить статью Ясного, к<ото>рую я еще сократил (написал ему, убедительно прося позволить выпустить две большие статистические таблицы, очень отягощающие статью и по существу не нужные – они одни займут 2–3 стр.<аницы>!). С другой стороны, мы так давно с ним возимся, что боюсь, не обидится ли он окончательно, если статья его опять будет отложена. Хотелось бы пустить и 2-ую главу Маклакова (очень интересную и выправляющую первую, т.<ак> к.<ак> здесь он много пишет и о недостатках и ошибках Столыпина). Но как все это уместить в 155 стр.<аниц> (15 стр.<аниц> я оставляю на рецензии – меньше нельзя)?

Из моего предварительного расчета выходит, что если пустить одного Ясного, то придется прибавить лист, а если и Ясного, и Маклакова – то два листа. М. С. перед отъездом говорила, что осенью мы, может быть, и будем в состоянии позволить себе это излишество. Но в отсутствие М. С. и Ваше я решение на этот счет принять не смогу. А принимать его надо будет до возвращения Вашего и М. С. Не можете ли Вы по приезде в Париж выяснить этот вопрос с М. С. и прислать мне соответствующие инструкции?[933]

Зензинов написал мне, что он выслал мне экспрессом рукопись Вашей новой советской знакомой (вышедшей замуж за америк.<анского> офицера). Рукопись я еще не получил. Вероятно, это интересно, и для нас такой материал очень желателен. Но если мы решим его принять, можно ли задержать его печатание до 15^ой книги?[934] Признаться, другого выхода я не вижу.

Очень завидую Вам, что Вы едете в Париж. Вы, вероятно, удивитесь. Но, хоть я и отдаю себе отчет в том, что там сейчас мало радостного, все-таки тянет посмотреть. Думаю, что и встречи с русскими эмигрантами будут и радостные, и печальные, м.<ожет> б.<ыть>, больше печальных, чем радостных. С нетерпением буду ждать Вашего возвращения – не только потому, что тогда кончится мое редакционное одиночество (не смущайтесь – оно не слишком меня пугает), но и потому, что смогу услышать от Вас рассказ о Ваших впечатлениях.

От души желаю Вам и Татьяне Марковне счастливого пути – в оба конца. Когда будете в Париже, кланяйтесь всем общим друзьям. Надеюсь, что Вы и о журнале там не забудете; м.<ожет> б.<ыть>, удастся достать хороший материал и новых сотрудников. В частности, не забудьте про рукопись Мочульского о Блоке. Впрочем, по сведениям Федотова, он умирает, и его отправляют куда-то в санаторий[935].

Еще раз всего лучшего.

Ваш М. Карпович

P. S. Вышло так, что я еще раз написал Вам деловое письмо и затруднил Вас просьбами и вопросами. Но мне хотелось все выяснить до конца.

И еще одна просьба – если знаете, сообщите, куда можно писать А. Ф. в Нью-Йорке[936].

Предвижу, что он захочет дать статью в журнал, и приветствую это. Но думаю, что уж в 14 кн.<игу> статья его никак попасть не может.

P. P. S. Гуль удовлетворительно разъяснил все свои непонятные слова. Стоит ли объяснять их в примечаниях для читателей?[937]

Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. May–Sept. 1946.

Дорогой Михаил Михайлович.

Сегодня приехал Александр Федорович. Он остановился у госпожи Симпсон[938], 109, Ист 91 Стрит. Я днем был у него. Он очень поседел, и вид у него нехороший. Правда, он в дороге чем-то отравился за обедом, – надеюсь, больной вид объясняется этим. О политических делах мы не говорили[939], – были Дон-Левин с женой. Не говорили и о «Новом журнале».

Отвечаю на Ваши вопросы.

Госпожу Лахман зовут Гизелла Сигизмундовна! Ее адрес: 50 Уэст 77 Стрит, Парк Плаза. Спасибо, что берете одно ее стихотворение.

Конечно, можно напечатать Авьерино в «Литературе и иск<усстве>». Там же, думаю, Вы хотите поместить отрывок Михаила Осиповича? Я его доделал, взяв начало до «Брюсова». В сущности, эти страницы были почти готовы (но только они). Я отдал отрывок Виктории Львовне <Гуревич>. Передам ей послезавтра Бунина и Зайцева. Я чрезвычайно рад, что и Вам нравится Зайцев и что Вы готовы напечатать весь этот отрывок целиком (мне казалось, что в нем много меньше наших страниц). Согласен с Вами и относительно рассказа Бунина.

Зензинов сказал мне, что послал Вам рукопись этой милой комсомолки. Разумеется, она будет в восторге, если вы примете и поместите что-либо в 14-ой книге. Но если надо отложить, то отложим. Я рукописи не читал, но слышал отрывки в ее чтении. Кое-что мне показалось очень интересным.

Примечания к Гулю, по-моему, помещать незачем, Варшавский просил Яновского прочесть его корректуру. Я сказал Яновскому, что это будет еще не скоро. Яновский же Вам пошлет сборник Пантелеймонова. Склонны ли Вы помещать рецензии о тех книгах? Мы, кажется, обещали также рецензии Тхоржевскому[940] и Грюнвальду[941].

Об увеличении номера я, как Вы и предлагаете, поговорю с Марьей Самойловной. Думаю, что это возможно и нужно. Кстати, мы (Викт.<ория> Л.<ьвовна> Г.<уревич>) получили большой заказ из Китая на «Новый журнал». Был приложен чек на 200 долларов, выданный нашим добрым знакомым <М. Н.> Павловским; человек он богатый и надежный, но банк по чеку не заплатил, – счет по Китаю блокирован. Это досадно, – на эти неожиданные деньги можно было бы напечатать лишних три листа. Виктория Львовна написала письмо Марье Самойловне, которая переписывается с Павловским.

Очень было бы хорошо поместить в 14-ой книге вторую статью Маклакова и новую статью Федотова.

Статьи Вельмина и Франка уже набраны. Однако на случай, если б рассыпалась страница шрифта (это бывало), возвращаю Вам оригиналы. Посылаю, тоже на всякий случай, страницы, выпущенные из Дерюжинского (или сокращенные Вами).

Мы оба сердечно благодарим за добрые пожелания. Но я немного жду радостей от этой поездки, и очень не хочется туда ехать. Вероятно, я недели две пробуду в Париже, а затем поезжу один, восстановлю в памяти Декартовские, Монтеневы и другие места[942]. Вас, быть может, удивит, что я много охотнее съездил бы в Италию. Мне самому трудно понять, почему это так.

Итак, надеюсь, до скорого все же свидания. Ваши поклоны передам. Буду думать о новом материале.

Сердечный привет от нас Вашей семье и Георгию Петровичу <Федотову>, если он гостит у Вас.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо за письмо с ответами на все мои вопросы, с материалами и с адресом А. Ф. (пишу ему сейчас же). Больше к Вам ни с какими делами приставать не буду. Да и теперь, кажется, все ясно. О дальнейшем буду списываться прямо с В.<икторией> Л.<ьвовной> Гуревич.

Спасибо, что доделали отрывок М. О.

Насчет рецензий еще не знаю, что именно удастся поместить в 14 кн.<иге>, а что придется отложить до 15. У нас накопилось очень много рецензий (т.<о> е.<сть>, вернее, книг, на к<ото>рые надо дать рецензии), и все это никак в 14 кн.<иге> не уместить (даже если мы увеличим размер). Надеюсь, что если Вы не успели написать о Либермане, то сделает кто-нибудь другой (простите, но желаю, чтоб это «дело» все-таки <подвинулось?>!).

Увеличить номер, по-моему, необходимо – и лучше на два листа, чем на один. Тогда мы, наверное, сможем поместить и маклаковскую главу.

С «Комсомолкой» не знаю, как быть. Как полагается, она сделала из своих воспоминаний повесть, а художественное дарование у нее, по первому моему впечатлению, небольшое. И еще меньше у нее литературного вкуса. Так как это повесть, то мы не можем помещать ее в публицистическом отделе как документ. Как беллетристика же – вещь эта меня очень смущает. Во всяком случае, это сейчас решать не надо, т.<ак> к.<ак> в 14 кн.<иге> нет места (и не будет даже при добавлении 2^х листов) даже для небольшой части этого произведения. Напишу В.<ладимиру> М.<ихайловичу> <Зензинову> о своем впечатлении, но попрошу разрешение оставить рукопись в редакции до Вашего возвращения. Мне все-таки хотелось бы, чтобы и Вы это прочли и высказали свое мнение[944].

Мы все (включая Г.<еоргия> П.<етровича> Федотова) шлем Вам и Татьяне Марковне привет и еще раз желаем Вам счастливого пути.

Дорогой Марк Александрович,

Спасибо Вам за две открытки, которые Вы мне послали перед отъездом из Нью-Йорка. Буду ждать от Мендельсона[945] некролог Либермана. Что же касается Шайкевича, то я еще раз перечел все его главы. Признаться откровенно, не очень мне это понравилось. Меня «воротит» от этой смеси эстетизма со слабоумием – и в стиле, и в содержании. Но мы перед ним, конечно, виноваты, и я согласен с Вами, что небольшой отрывок напечатать можно. Я наметил: 1) несколько страниц о бароне Н.<иколае> Е.<горовиче> Врангеле[946] (часть одной главы), 2) несколько страниц о петербургских антикварах (часть другой главы). Вместе это составит наших 12 печатных страниц или около того. В 14 № едва ли попадет, но, м.<ожет> б.<ыть>, удастся напечатать в 15^м. В этом смысле я и написал Я.<кову> Б.<орисовичу> <Полонскому>, прося передать автору мое предложение (вместе с извинением за проволочку) и мне сообщить его решение. Сослался на недостаток места, на то, что у нас будут печататься петербургские воспоминания Добужинского (мы его просили, и он обещал) и что уже у нас появлялся мемуарный материал о Петербурге. Все это – правда.

Яновский прислал мне «Русский сборник». Пока не придумал, кому это можно дать на отзыв (и не уверен, успеем ли получить рецензию для 14 №). В сборнике мне показались интересными только Ремизов[947] и Адамович (о погибших[948]). Остальное бледновато. Я не считаю бунинского рассказа, к<ото>рый перепечатан из Н. Ж.[949] (говорят, что и ремизовская вещь была в «Новоселье», – я не видел). В связи с этим сборником я подумал еще раз о том, что нам надо более энергично привлекать сотрудников из Европы. Очень надеюсь в этом отношении на Вас и Марью Самойловну. Имею в виду в первую очередь Адамовича и Ремизова и поэтов. Неужели мы политически настолько для них неприемлемы, что они у нас не захотят печататься? Но ведь «Русск.<ий> сборник», напр.<имер>, объединил авторов по самому широкому фронту: от «просоветских» Бердяева и самого Пантелеймонова до подозрительных по «германофильству» <Георгия> Иванова и Одоевцевой. В чем дело? Между прочим, рассказ Ставрова в сборнике другой – не тот, что мне понравился. Нельзя ли узнать про «Билет»? Если он еще не напечатан, мы могли бы его пустить в одном из следующих номеров. Он лучше того, что напечатан в «Русск.<ом> сб.<орнике>».

Я тут впал было в панику, получив сообщение от В.<иктории> Л.<ьвовны> Гуревич, что она уехала на три недели из Нью-Йорка. Но она меня успокаивает (с Cape Cod’а), что Раузен обещал ей дать знать немедленно же по своему возвращению и что тогда она пошлет ему рукописи, к<ото>рые взяла с собой. Я ей послал еще четыре готовых рукописи (восп.<оминания> Аронсона, статью Ясного о колхозах, «Из встреч и разговоров с сов.<етскими> гражданами» – записи, полученные от Б. И. Николаевского, кажется от какого-то Бутенко[950], и статью Хераскова). Теперь у нас уже готовы к печати 13 рукописей: вся беллетристика (кроме стихов) и 8 статей! Почти готовы конец статьи Мельгунова, статья Далина, отрывки из воспоминаний Авьерино, четыре рецензии, стихи; есть в запасе глава Маклакова. Так обидно, что из‑за типографии выходит эта задержка! Я не вижу, как номер может выйти раньше конца октября, – ведь до середины октября осталось всего два месяца! Нам надо будет решить, что делать: 1) ограничиться ли тремя книжками в этом году («по независящим от редакции обстоятельствам») или 2) гнать потом 15 № с тем, чтобы он вышел хотя бы во второй половине января (но с пометкой 1946 г.<од>). В обоих случаях, думаю, надо увеличить размер номера, но во втором довольно будет на 2 листа (с 19 на 21 лист), а в первом придется, пожалуй, вернуться к 400 стр.<аницам>, т.<о> е.<сть> дать 25 листов вместо 19. Лично я предпочел бы второй выход, т.<о> е.<сть> все-таки постараться дать 4 кн.<иги>, хотя бы и с ожиданием. К сентябрю мне хотелось бы знать, к чему Вы и Марья Самойловна склоняетесь, равно как иметь санкцию на добавление 2 листа. Ведь об этом мне надо предупредить Раузена, чтобы он заготовил бумагу. И еще напишите, сколько экземпляров надо печатать – ведь мы теперь печатаем 1500, не так ли?

Я получил разнос от Ек.<атерины> Дм.<итриевны> Кусковой. Во-первых, они с С.<ергеем> Н.<иколаевичем> <Прокоповичем>[951] очень обиделись на подстрочное примечание Вишняка, где он полемизирует с С.<ергеем> Н.<иколаевичем>[952]. В «Нов. Русск. Сл.» уже появилось грозное письмо С.<ергея> Н.<иколаевича> по этому поводу[953], и был ответ Вишняка[954]. Во-вторых, нападает на меня за «порнографию» Бунина и Яновского. В-третьих, очень недовольна «Встречами» Новикова (Гуля) и статьей <Б.> Иванова. Неправильно-де передается настроение советских граждан и за границей, и в России. Пишет, что хотела было послать нам статью «Наши разногласия», но раздумала, т.<ак> к.<ак> «очень уж не хотела появляться в журнале с Новиковыми и Ивановыми» («с Вишняками» не пишет). Я ей еще не отвечал, но если найду необидную форму – укажу на то, что в «Русск.<их> нов.<остях>» она появлялась рядом с личностями гораздо менее почтенными[955]. Да и в Н. Р. Сл. далеко уж не такое избранное общество! – Зато от «Истоков» она в восторге; пишет, что не спала ночь, прочтя последний отрывок.

Писал Гуль и спрашивал, нельзя ли ему иметь по 50 оттисков его романа (чтобы потом из этого сделать книжку) в счет гонорара. Простите, но я его направил к Вам и М. С., т.<ак> к.<ак> техники этого дела (и стоимости) совсем себе не представляю.

А. Ф., вероятно, увижу в конце месяца. Мне надо на несколько дней съездить в Кембридж. Либо он туда приедет, либо я приеду на один вечер в Нью-Йорк и оттуда вернусь прямо в Вермонт.

Извините, что тревожу Вас напоминанием о разных журнальных делах, когда они от Вас, вероятно, сейчас очень далеки.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Кланяйтесь очень Марье Самойловне при встрече.

<В верхнем левом углу> Насчет Шайкевича я вполне с Вами согласен.

Дорогой Марк Александрович, спасибо Вам за письмо и простите, что я не ответил Вам сразу. Уж очень много навалилось на меня важных дел, а кроме того, в конце августа я сначала уехал на несколько дней в Кембридж и в Нью-Йорк, а потом (уже в сентябре) съездил еще в Bennington (Vermont), где выступал в собрании местного «форума» совместно с Шуманом[966], по вопросу о советской внешней политике. – Очень интересно (и отчасти утешительно) то, что Вы пишете о Франции. А. Ф., к<ото>рого я видел в Нью-Йорке, читал мне Ваше письмо.

Спасибо за мои (так. – С. П.) ответы насчет журнала. Значит, решаем, что 14^ая книга выйдет в размере 21 листа, т.<о> е.<сть> 336 стр.<аниц>, и что будем всеми силами стараться выпустить следующую книгу в январе (хотя бы в конце января). 336 стр.<аниц> позволит, я думаю, пропустить весь уже определенно принятый материал. Увеличивать номер сверх того было бы, пожалуй, рискованно по финансовым соображениям. Кроме того, это еще больше бы задержало выход книги. Наконец, нарушился бы и баланс между беллетристикой, к<ото>рая вся уже набрана, и статьями, которыми были бы заполнены добавочные страницы. Я прочел уже корректуру (первую) всей беллетристики, но еще не получил корректуры статей[967], а между тем у Раузена давно уже бо́льшая часть материала. Я его тороплю в письмах, на которые он не отвечает; просил и В.<икторию> Л.<ьвовну> Гуревич звонить ему по телефону, но не знаю, имеет ли она какой-нибудь вес в его глазах. Очень надеюсь на силу воздействия со стороны Марьи Самойловны и потому, помимо всего прочего, очень жду ее приезда.

Вот состав номера:

Дорогой Михаил Михайлович.

Пишу Вам из Монте-Карло, – я все переезжаю. Завтра уезжаю и отсюда, 16‑го октября буду уже в Париже (2, рю Клод Лоррэн, XVI). Пароходных билетов в Нью-Йорк нет (как нет, впрочем, и билетов на аэропланы), но я не слишком огорчаюсь: как будто наступила политическая «передышка». Жизнь здесь и вдвое дешевле, чем в Америке, а я ведь теперь «безработный»: продал Скрибнеру что было и проедаю. Когда вернусь в С.<оединенные> Штаты, придется очень серьезно подумать о заработке. В Монте-Карло я пробыл три недели: это самое красивое место в Европе, а вне сезона и самое уединенное. Есть ведь о чем подумать. Т. М. пока в Ницце со своей матерью.

Я писал Марье Самойловне и крайне удивлен, что не получил ответа, хотя от общего знакомого (Рогнедова[969]) знаю, что мое письмо до нее дошло. А писал ей, что, ввиду полной неопределенности в вопросе о времени моего возвращения, надо поискать мне преемника по «Новому журналу». Мне и так очень совестно перед Вами, что мы подбросили Вам 14-ую книгу. Подбрасывать Вам еще и всю работу по 15‑й было бы просто неприлично. А Вы помните, что и независимо от моего отсутствия я давно говорил о преемнике. Мое мнение остается прежним: единственным редактором должны остаться Вы, но для помощи Вам надо бы найти человека в Нью-Йорке. Я думаю, что наиболее подходящим человеком была бы Вера Александровна <Александрова>. Она работница, труженица и сняла бы с Вас три четверти забот. (Думаю, что она не потребовала бы, чтобы ее имя значилось на обложке вместе с Вашим.) Но это только мое мнение: я заранее соглашаюсь на любого Вашего кандидата. Марья Самойловна уже должна быть в Нью-Йорке, и, вероятно, Вы ее увидите в октябре. Поговорите и с ней. И, пожалуйста, не сердитесь на меня.

Ваша программа 14-ой книги очень удачна. Мне только жаль, что не будет статьи Маклакова. Чрезвычайно рад тому, что будет Ваша статья, – давно пора. И тема прекрасная. Возможно, что Вы и не очень разойдетесь с Александром Федоровичем: мне тоже показалось, что он приблизился к нашим настроениям, т.<о> е.<сть> к Вашим и моим.

Конечно, я и отсюда пришлю что-либо для «Нового журнала». Планов у меня несколько, но что-то не очень я в них уверен.

Рад, что Вы отдохнули, да еще в обществе людей, о которых Вы пишете. Книга не подвинулась, – но разве Вы рассчитывали работать в августе? Я тоже ничего не написал. А здесь писать мог бы: полное одиночество, пишу это письмо у окна, – море, пальмы, все залито солнцем, а на фоне дворец монакского принца (13‑го века).

Написал в Америку много писем и классифицирую по этому признаку людей: Вы, Керенский, Коновалов, А. Поляков ответили. Николаевский, Зензинов, Вишняк, Цвибак не ответили. Не знаете ли, за что такая немилость? Особенно со стороны Бориса Ивановича, которому я послал вдобавок интересную вырезку из «Монд»[970].

Татьяну Марковну увижу только завтра, а Полонских 16 октября. Поэтому лишь от себя могу послать сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. Что Сирин? Если увидите его, очень кланяйтесь. С большим нетерпением жду его романа. Делал ему большую «пюблисите»[971] в Париже.

<В верхнем левом углу> Привет Полонским!

Дорогой Марк Александрович,

Давно собирался Вам написать, но, как это часто со мной теперь бывает, так замотался с разными делами, что вот до сих пор не собрался. За это время Вы, кажется, уже получили 14 кн.<игу>. Злой рок ее преследовал до конца, и она вышла с массой опечаток (вся мною тщательно исправленная вторая корректура затерялась на почте и была доставлена Раузену лишь через две недели после выхода книги!). По существу, все как будто довольны. Собрание сотрудников было интересным и оживленным. А. Ф. нападал на мою статью (все остальные, напротив, меня поддержали), но кончилось все мирно. Не обошлось без маленьких «инцидентов». Вишняк обиделся на рецензию Соловейчика (усмотрев в ней намеки на себя[978]), а Извольская (с большим основанием) – на рецензию Федотова[979]. Но и это все было улажено. Кое-кто из «староверов» ворчал по поводу статьи Маклакова (по-моему, очень интересной), и все единодушно осудили статью Вельмина, как скучную. Но в общем номер хвалили.

Я очень удручен тем, что до сих пор ничего не сдано в типографию для 15^ой кн.<иги> (а уже полтора месяца прошло после выхода 14^ой!). Вина не моя – у меня многое уже давно готово. Но М. С. не хочет сговариваться с Раузеном до выяснения нашего финансового положения, а оно, очевидно, все еще не выяснено. Пока получил 250 дол.<ларов> от Бахметева. Шуб написал в Евр.<ейский> ком.<итет>[980], но очевидно, ответа еще нет. Должен был вернуться из Европы Столкинд[981], но не знаю, вернулся ли (это важно для сбора денег среди «спонсоров»). Послезавтра еду на 2 дня в Нью-Йорк и надеюсь, что тогда все выяснится.

Боюсь, что теперь книга не выйдет раньше апреля, а это значит, что до лета мы уже вторую едва ли выпустим (тем более что М. С. 15–VI опять собирается ехать в Европу). По тем же финансовым соображениям М. С. считает, что книгу надо выпустить в 304 (а не 400) страниц. Боюсь, что тогда придется конец зайцевского «Глеба» отложить до 16^ой кн.<иги>, хотя я уже писал Борису Константиновичу <Зайцеву>, что в 15^ой кн.<иге> «Глеб» будет закончен. Но и так, если напечатать только VI и VII главы, получится 53 стр.<аницы>. А у меня еще и Гуль, и Яновский на руках. Да и стихи накопились (в том числе неплохие)[982].

Очень-очень был бы счастлив, если бы Вы прислали что-нибудь для этого номера. Решительно все – и на собрании сотрудников, и в моих разговорах с читателями – выражали сожаление, что в 14^ой кн.<иге> «не было Алданова»! М.<ожет> б.<ыть>, Вы могли бы прислать или один из рассказов, о которых Вы писали (стр.<аниц> 15 я в беллетристическом отделе мог бы найти – все равно этого для остающейся части «Глеба» было бы недостаточно), или какую-нибудь статью, или «Письмо из Европы», если бы Вам захотелось такое письмо написать. Если Вы сможете выслать что-нибудь по получении этого письма с тем, чтобы рукопись пришла сюда не позднее 15–II, это для 15^го ном.<ера> будет не поздно.

В номере будут статьи Вишняка, Тимашева, м.<ожет> б.<ыть> Керенского (если он раскачается), Денике, Николаевского, Александровой (никого из этих авторов в 14^ой кн.<иге> не было). Постараюсь получить что-нибудь от Добужинского. М.<ожет> б.<ыть>, пущу небольшой отрывок из Шайкевича. Из Парижа некий Татищев[983] прислал небольшую и очень недурную статью о поэте Поплавском[984]. Вероятно, пустим одну или две главы из книги Корякова «Почему я не возвращаюсь» (она, между прочим, принята Dutton’ом к изданию)[985]. Насчет Шика я писал Полонскому, что нахожусь в затруднении. Очень трудно что-нибудь из его «Давыдова» выделить. Изложение у него хронологическое, и ни одна глава, по-моему, самостоятельного интереса не имеет (вернее, не составляет законченного целого).

У меня все благополучно, кроме того, что я ничего не успеваю сделать вовремя и что трагически медленно подвигается моя книга.

Н.<иколаю> С.<ергеевичу> Тимашеву перед самым Рождеством сделали операцию – вырезали желчный пузырь. Операция прошла удачно, и он успешно поправляется. Я его видел в день перед тем, как его должны были перевести из госпиталя домой.

Как же Ваши планы? Как долго еще Вы думаете пробыть в Европе? Буду рад получить от Вас хотя бы несколько слов.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Большое спасибо за письмо. Я получил его в Ницце, куда уехал из Парижа, не достав там квартиры. В гостиницах неудобно и очень дорого. Полонские настойчиво нас просили «всегда жить у них», но на это мы, конечно, согласиться не могли. В Ницце подвернулась небольшая меблированная квартира, мы ее сняли с правом уехать в любое время и очень ею довольны. К сожалению, и сюда докатилась «волна холода», а топят плохо во Франции везде – или совсем не топят. Совершенно не могу пока сказать, когда вернусь в Нью-Йорк.

Я давно получил и прочел 14-ую книгу, она интересно, разнообразно, хорошо составлена. Очень огорчен я был только началом статьи Федотова, которое нельзя вообще понять, если не предполагать, что автор хочет войны. Я не знаю, чего он хочет на самом деле. Можно, конечно, сказать, что к войне ведет политика Москвы, и это будет правда. Но ведь надо же знать, как мы эту войну примем: как радость или как катастрофу? Т.<о> е.<сть> хотим ли мы, чтобы Москва привела к войне, или не хотим? И читатель не может не сделать выводов из начала статьи Георгия Петровича <Федотова>[986]. Сегодня, впрочем, я получил 5-ый номер мельгуновского журнала[987] с выпадом против Вас, Федотова и Тимашева в связи с Вашей позицией в церковных делах и, каюсь, не без удовольствия узнал, что Федотов «цепляется за Москву», «идет в Каноссу» и, в известном смысле, согрешил больше, чем Маклаков визитом 12 февраля. Эстетическое удовольствие (в бергсоновском смысле) я от этого утверждения получил, но вознаградить меня за огорчение от начала статьи Георгия Петровича оно не может. Я именно поэтому так настаивал год тому назад на выпуске целой главы (такой же) из предыдущей его статьи. Когда мне Марья Самойловна написала, что собрание сотрудников было «горячее» и что Алекс. Федорович выступал три раза, я был почти уверен, что он громил Федотова. Был удивлен, узнав от Вас, что он возражал против Вашей статьи (очень интересной и ценной).

Я отзывов о 14-ой книге слышал немного. Маклаков очень хвалил, как и наш журнал вообще. Хвалили Бунин и Зайцев. Получил я и письмо с ругательным отзывом. Но до моего отъезда книгу прочли лишь немногие. Стихи ругают (Бунин, Адамович и др.). Жаль, что читают нас мало: 250 франков здесь цена высокая за книгу, а для нас и эта цена – чистый убыток. Увеличивая продажу во Франции, мы добиваемся лишь морального удовлетворения, но в денежном отношении теряем. Объявления печатать вдобавок негде.

Я очень приветствую ту программу 15-ой книги, о которой Вы пишете. Зайцев, Гуль, Керенский, Тимашев, Вишняк, Денике, Николаевский, Александрова, Добужинский. А как же Маклаков и «Исповедь»? Ведь это клад. Татищева я не помню. Знал такого, но едва ли речь идет о нем. Чрезвычайно рад, что будет Сирин. Давно ничего не было Зензинова (рецензии не в счет). А вот если бы Вы могли в 15-ой книге начать Газданова, это было бы превосходно. Конечно, из парижан более молодого поколения он самый талантливый. Есть и денежные причины: он нуждается в деньгах, а журнал авансов теперь платить не может. Я ему дал 3000 франков, но он надеялся и надеется на гораздо большую сумму, которая могла бы быть ему заплачена, если бы его роман появился в 15-ой книге. Что Вы решили относительно Тэффи и Крачковского? Я в 15-ую книгу рассказа дать никак не могу, так что немного места в беллетристическом отделе освободится (по Вашей схеме). Искренно Вас благодарю за то, что Вы пишете о моем участии. Но мне дай Бог прислать в 15-ую книгу хоть рецензию (едва ли и это успею). А вот в беллетристическом отделе 16-ой книги, пожалуйста, оставьте мне место («без гарантии»).

Финансовое положение журнала чрезвычайно тяжелое и шаткое, но Вы это знаете от Марьи Самойловны. Быть может, лучше не так торопиться с выпуском 15-ой книги. Впрочем, на месте все виднее. Если повышение цены на 50 сентов не повлечет за собой значительного понижения продажи в Америке, то положение станет гораздо лучше: ведь это должно дать около 500 долларов лишних на каждой книге. Продажа 14-ой книги это скоро выяснит, – говорю о тех экземплярах, которые продаются по новой цене, а не рассылаются на основании прежней подписки.

О том, какую заметку редакция, по-моему, могла бы поместить в связи с «амнистией», напишу позднее: ведь это вопрос более отдаленного будущего. Но я совершенно не вижу, как можно было бы печатать «амнистируемых» без такой редакционной заметки (имена в ней ведь называть не нужно). В частном порядке сообщу Вам, что роль, взятая на себя Марьей Самойловной просто по передаче редакции «Нового русского слова» статьи Тэффи с реабилитацией Мережковского[988], вызвала крайнее негодование в газете. Я получил оттуда два письма об этом, с чрезвычайно резкими словами о Тэффи («наглая циничная ложь» и т.<ак> д.<алее>) и с весьма ироническими выпадами против Марьи Самойловны. Одно дело «амнистия», другое дело – «реабилитация». Не надо, чтобы читатели могли это смешивать. Все это сообщаю Вам совершенно конфиденциально. Мы успеем поговорить об этом устно. Я ведь все-таки вернусь когда-либо в Нью-Йорк, скорее всего, в мае-июне (у нас и обратная виза кончается 27 июня).

Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне. Пожалуйста, очень кланяйтесь Владимиру Владимировичу <Набокову>. Я ему не пишу, зная, что он терпеть не может корреспонденции.

Дорогой Марк Александрович,

Простите, что с таким опозданием отвечаю на Ваше письмо. Но весь последний месяц я был занят сверх всякой меры. Временами прихожу в отчаяние: ничего не успеваю сделать вовремя и, в частности, безнадежно запаздываю со своей книгой. Примите все это во внимание и не судите меня слишком строго.

Хочу написать хотя бы вкратце по основным вопросам, поднятым в Вашем письме.

1. Статья Федотова: от начала ее и я не был в большом восторге, но я все-таки считаю, что между тем, что там сказано, и тем, что мы в свое время не пропустили, – большая разница. Осуществлять редакционную цензуру по отношению к ближайшим сотрудникам вообще очень трудно. Приходится делать это в меру и лишь в случаях крайней необходимости. Мне казалось – может быть, ошибочно, – что в данном случае такой необходимости не было. Должен сказать, что статья здесь не вызвала, насколько я знаю, сколько-нибудь резкой реакции. Вероятно, это объясняется в значительной мере изменениями в общей атмосфере.

2. Мельгуновский журнал с выпадом против нас я видел и считаю, что он основан на недоразумении, как я С.<ергею> П.<етровичу> и написал.

3. Рад был узнать, что 14‑я книга Вам, в общем, понравилась. Мне лично нравятся и стихи советской поэтессы о Петербурге. Остальные, конечно, слабоваты. Зато в этом номере стихи, по-моему, будут хорошие.

4. Вы спрашиваете, почему мы торопимся с выпуском 15‑й книги. Со всех сторон мне пишут, что мы выходим слишком редко и что это ослабляет значение журнала (Маклаков писал мне это несколько раз). Помимо того, и так нет возможности печатать вовремя накопившийся материал. Вы просили, например, пустить в этой книжке Газданова. Но ведь у нас обязательства перед Зайцевым, Гулем, Яновским. В этой книжке я пустил все, что оставалось «Глеба». Получилось больше семидесяти страниц. Только это даст возможность начать печатать Газданова в 16‑й книге, причем повесть его, вероятно, придется разделить на три книги. Когда же мы сможем закончить ее печатание, если будем выпускать меньше трех книг в год? То же относится, конечно, и к Гулю, и к Яновскому. А кроме того, иногда надо давать еще и рассказы, а то получается слишком однообразно. В этом номере вместо рассказа пойдет поэма (стихотворное послание) Набокова, очень, по-моему, хорошая[989]. Я знаю, что Вас смущает финансовая сторона дела. О ней я и сейчас недостаточно осведомлен. Но Мария Самойловна настроена оптимистически и иногда даже говорит мне, что дела журнала «блестящи»! На днях в Нью-Йорк приезжает (а может быть, уже приехал) <М. Н.> Павловский. На его приезд М. С. возлагает большие надежды. 15-ая книга уже в верстке. Выйдет, вероятно, в первой половине апреля. Следующую книгу едва ли удастся выпустить раньше сентября.

5. Очень рад, что Вы все-таки думаете о том, чтобы нам что-нибудь дать, хотя и «без гарантии». Было бы прекрасно, если бы мы могли получить от Вас что-нибудь для 16-ой книжки, причем желательно было бы получить рукопись в течение весны, так как материал надо заготовлять вперед – тем более что с середины июня до середины августа я буду в Калифорнии (меня пригласили туда читать лекции в одном колледже около Лос-Анджелеса, после чего я хочу еще посетить Стэнфорд и Сан-Франциско).

6. Тэффи я наконец написал, поговорив предварительно с М. С. Напечатать «Саула» нам было бы очень трудно – и ввиду размеров этой вещи, и потому, что мы уже напечатали зайцевского «Давида», и, наконец, потому, что вещь эта очень неудачная. Написал я ей, по-моему, ласково и деликатно и попросил прислать нам что-нибудь другое, например, отрывки из ее воспоминаний. С Крачковским не знаю, как быть. Это и длинно, и скучно. Теперь, когда у нас столько беллетристики и приходится задерживать уже принятые вещи, очень обидно было бы занимать место таким неподходящим для нас материалом.

7. Маклаков определенно просил меня не печатать «Еретических мыслей» и в той последней редакции, которую он мне прислал. Говорит, что будет переписывать их еще раз[990].

8. Знаете ли вы, что Злобин[991] прислал через М. С. свои воспоминания о последних днях жизни Мережковских? Это очень хорошо написано и производит сильное впечатление. Особенно первая часть – о Д.<митрии> С.<ергеевиче> <Мережковском>. Часть о З.<инаиде> Н.<иколаевне> <Гиппиус> мне показалась слишком интимной, и мне самому было как-то неловко ее читать. Так можно рассказывать или писать очень близким людям, но не для журнала. М. С. со мною не согласна. Часть о Д.<митрии> С.<ергеевиче> мне лично очень хотелось бы поместить. Думаю, что это было бы лучшим поводом для «амнистии». К этому и легче было бы написать редакционное предисловие, если оно нужно, так как речь будет идти о покойнике, и притом знаменитом. «Амнистия» же Д.<митрия> С.<ергеевича> покроет и все остальные случаи. Но только это надо решать теперь же, чтобы можно было пустить Злобина уже в 16-ой книжке. Поэтому я был бы Вам очень благодарен за сообщение мне Ваших соображений теперь же, тем более что ходят слухи, что Вы можете не вернуться до августа. Эпизод с Тэффи и Н. Р. С. я знаю и даже видел письмо (довольно возмутительное), которое Вейнбаум написал М. С. Но это меня не смущает. Там было другое дело: Тэффи называла «клеветой» то, что было напечатано в их газете[992], и понятна их реакция. Мы совсем в другом положении, и я уверен в том, что против нас кампанию они вести не станут. Вообще, насколько могу судить о настроении подавляющего большинства наших сотрудников (думаю, и читателей), протестов не будет ни против Злобина, ни против Берберовой (рассказ которой можно было бы пустить в 17-ой книге).

Недавно был в Нью-Йорке, где читал доклад в «Надежде»[993] о Февральской революции. Почему-то очень было трудно говорить на эту тему – особенно в присутствии А. Ф., Чернова, Вишняка, других эсеров и меньшевиков, но кажется, сошло. А. Ф. вернулся из своей лекционной поездки очень бодрым – и физически, и душевно. Надеюсь, что это перелом и что депрессия его кончилась. О нашей политической сенсации не пишу: жду, как все это развернется. Скажу только, что лично я рад выступлению Трумана[994].

Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Дорогой Михаил Михайлович.

Простите меня, что до сих пор Вам не ответил. Помимо нездоровья и огорчений (главное – тяжелая болезнь Бунина, которого я постоянно навещаю в Жуан-ле-Пен[995]), мне трудно было дать Вам точный ответ относительно своего рассказа. Мне очень хочется поместить его в 16-ой, сентябрьской, книге, но у меня есть выбор между тремя недоделанными рассказами. Я их спешно отделываю и не знаю, на каком остановиться (дам только один). Все же надеюсь, что Вы не будете настаивать на сдаче «в течение весны». Я Вам пошлю рассказ в Калифорнию или куда Вы укажете, но боюсь, что раньше конца июня или начала июля прислать не могу. Рассказ не Бог знает какой. Займет он от 25 до 30 страниц, кажется. Поверьте, что Вы не получите до июля большой части материалов 16-ой книги, и не думаю, чтобы она из‑за этого могла запоздать. Если можно, оставьте мне место. А если нельзя, ничего не поделаешь, и, разумеется, я нисколько обижен не буду.

Тэффи, кажется, не очень обиделась из‑за возвращения «Саула». Газданов, вероятно, огорчен. Шуб пишет мне, что 15-ая книга выйдет в начале мая. Буду ждать с нетерпением. От Марьи Самойловны я больше месяца не имею писем. Вероятно, она занята делами по выпуску номера.

Мое отношение к статье Злобина всецело зависит от редакционной заметки (я при этом предполагаю, что в статье ничего политического нет). Тот же самый вопрос, который так неприятен нам, теперь возник во французском Обществе писателей[996]. Меньшинство, но довольно значительное, стоит за «амнистию» (о реабилитации никто не говорит). Во главе меньшинства академик Жорж Дюамель[997]. Он, по-моему, прекрасно поставил вопрос: писатели часто решительно ничего не понимают в политических делах; многие из них в 1940–42 гг. тяжело ошиблись; что ж делать, надо амнистировать тех из них, которые ничего позорного не совершили, а только ошиблись и выгод из этого не извлекли. – Думаю, что на Дюамеля можно было бы и сослаться. Пока во Франции большинство против амнистии, а в «Монд»» (б.<ывшей> «Тан»[998]) даже появилась редакционная статья против точки зрения меньшинства Общества писателей. Многие с Дюамелем не спорят по существу, но считают амнистию преждевременной. Вероятно, со временем мнение Дюамеля восторжествует, – у него вдобавок очень большой авторитет, и его поддерживает Мориак[999]. Вы совершенно правы в том, что одной заметки от редакции было бы довольно раз навсегда и что лучше всего ее предпослать статье о Мережковском (или, не предпосылая непосредственно статье, поместить ее в той же книге). Но большая просьба к Вам. Пустите статью Злобина в 17-ой книге: во-первых, ведь в декабре так и сговорились: «через год» (амнистия); а во-вторых, если Вы согласны в 16-ой книге пустить мой рассказ, то мне неприятно было бы печататься в той же книге. Я знаю, тут логики нет: в одном журнале согласен, а в одной книге не согласен. Логики нет, однако психологически это так. Я, например, чувствовал бы большую неловкость в отношении Софьи Гр.<игорьевны> Пэти, которая с настоящим бешенством мне говорила о действиях Мережковских во время оккупации. Видел я в «Библиографи де ла Франс»[1000] и официальное правительственное распоряжение после освобождения Франции об изъятии из продажи политической книги Мережковского об Европе, как произведения «коллаборациониста»[1001], – рядом были имена французских писателей, расстрелянных или сидящих еще в тюрьме. Софья Григорьевна была ближайшим другом четы Мережковских больше 40 лет, а теперь она говорила о них так, что мне пришлось ее успокаивать. Я ей сообщил, что Адамович нам предлагал статью о довоенном салоне Гиппиус и что мы ее отклонили[1002]. Это ее немного успокоило. Повторяю, тут не логика, а психология. В случае Вашего согласия исполнить мою просьбу пустите статью Злобина в 17-ой книге, а Берберову в 18-ой. К тому времени страсти, уже смягчающиеся, улягутся еще. По-моему, Вы пока слишком оптимистически расцениваете отношение многих наших сотрудников и читателей к появлению в «Новом журнале» Злобина и Берберовой. Злобину Вы ведь едва ли обещали поместить его статью именно в 16-ой книге. А злободневного в ней ничего быть не может. Все, что я Вам о этом пишу, – совершенно конфиденциально, прошу Вас никому, в том числе и Марье Самойловне (может ли быть «то число» при «никому»?) НЕ говорить ни слова.

С особенным интересом жду поэмы Набокова. Что он пишет вообще? Когда выходит по-английски его роман? Надеюсь, Вы имели случай передать ему мой сердечный привет.

Сам я с июля прошлого года (в июне кончил «Истоки») занят работой над книгой философского содержания[1003]. Пишу ее по-французски, очень многое уже написано, читаю и перечитываю старых и новых философов. Для «Н. Ж.» ничего в этой книге подходящего нет. Рассказы писал между делом, благо у меня впервые в жизни полное спокойствие и одиночество провинции. 10 мая уезжаю на три недели в Париж: читать в Национальной библиотеке книги, которых в здешней не достанешь, и хлопотать по делам визы. Надо возвращаться в Нью-Йорк, и, каюсь, мне не хочется, хотя я очень люблю Соединенные Штаты: никогда у меня не будет там такого досуга для работы, как теперь, и, вероятно, я никогда не буду так много работать, как в одиночестве Ривьеры. Я ведь это вижу и по Вашему письму. Вы сами пишете, что «приходите в отчаяние»: «ничего не успеваю сделать вовремя и, в частности, безнадежно запаздываю со своей книгой». Мне больно было это читать, тем более что ведь это я Вас в свое время упросил стать редактором «Нового журнала», – а он отнимает у Вас много времени. Простите меня.

Адрес мой в Париже с 11 мая до 1 июня: 2, рю Клод Лорран, у Полонских. Потом тот же нынешний в Ницце. Но, конечно, можно писать и сюда, письма будут пересылаться.

Мы оба шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.