Это здорово: иметь в своей жизни

человека, которому звонишь в

глубокой депрессии… А кладёшь трубку

с сумасшедшим желанием жить!

2004 год, Санкт-Петербург, Россия

Будильник грохнул выстрелом «Авроры» прямо мне в ухо: «Да здравствует китайская промышленность!» «Доброе утро, страна!» – интересно, за ночь геополитическое положение моей Родины не изменилось? А то, бывало, уснёшь в одной стране, утром просыпаешься в другой; вечером ложишься спать в одном городе, а наутро – это уже другой…

Веки налиты свинцом. Гоголевское «Поднимите мне веки» актуально как никогда. «Смешно – несмешно», как говорил блистательный Аркадий Райкин.

Сегодня пятница, и это не только последний день рабочей недели, но, что вселяет особую радость, – это последний рабочий день перед долгожданным отпуском.

«Лёгким и элегантным» движением поднимаю своё тело пятьдесят второго размера с кровати… ну хорошо, пусть далеко не лёгким и совсем не элегантным, всё равно никто не видит и не оценит: ребёнок спит, а коту абсолютно всё равно, как я свалилась со своего допотопного ложа.

Чайник брошен на плиту, душ, и только после этого – взгляд, полный надежды, в зеркало.

Лицо женщины «слегка» за сорок, и даже это не портит мне настроения.

Взгляд решительный: «Я тебя не знаю, но всё равно накрашу». Несколько секунд борьбы с собственной внешностью, результат – блеск, я вполне узнаваема!

Чайник на кухне подал признаки жизни: лучше поздно, чем никогда!

Из спальни голосом Олега Табакова запел кот Матроскин, и через долю секунды из-за угла показалась розовая, ещё совсем сонная рожица моего трёхлетнего чуда с взлохмаченной светлой макушкой.

– Мамочка, ты меня не буди, я ещё не плоснулся! Он плосто хоцет писать! – и Вадим, показав пальчиком на штанишки, гордо прошлёпал в туалет. Моё сердце захлестнуло горячей волной любви и нежности. Как прекрасна жизнь! Мой самый родной, единственный на свете человечек, объяснивший смысл жизни, во всяком случае, моей, своим существованием.

– Дитё, ты завтракать будешь?

– Низасто! Я смотлю мультик, не месай!

Праздник души! Всего три года, и я ему уже мешаю, а впереди ещё школа и половое созревание. Ой, мамочка! Так, решаю неприятности по мере их поступления, а сейчас кофе, бутерброд с сыром. А надо бы овсяную кашу и чашку зелёного чая, и желудочно-кишечный тракт сказал бы «спасибо». Перебьётся этот тракт! Зато быстро, вкусно и, главное, в данный момент я получаю удовольствие.

Я, конечно, в курсе, что чревоугодие – это один из смертных грехов, и наш диетолог категорически утверждает, что от акта (он так и говорит «акт») потребления пищи ни в коем случае нельзя получать удовольствие, это равносильно медленному самоубийству. Но спрашивается: зачем мне вечная жизнь? Кстати, действительно зачем, если рядом уже не будет дорогих моему сердцу людей, да ещё и придётся вечно питаться каким-нибудь проросшим овсом или одними капустными листьями? А всё-таки интересно: сколько живут кролики? Кажется, меньше, чем хищники? – да, но черепахи – дольше…

– Мамочка, хочу одеваться!

– Бегу, котёнок!

Не хочу быть черепахой и не буду, а диетолог с его впалой грудью, лопатками как два крыла, карандашными коленками и вечно голодным блеском в запавших глазах лучше бы отправился на «Мосфильм» или в Голливуд, где последнее время стали популярны фильмы об ужасах фашистских концлагерей. Он так похож на узника, что его даже гримировать не нужно.

– Мама!

– Уже прибежала!

Что за чушь с утра лезет в голову? Сейчас одену малявку, съем ещё бутерброд с колбасой, и пусть враги плачут.

В спальне дитё развлекалось по мере сил, спокойный просмотр мультиков его явно не устраивал. Увидев меня, он с радостью и удвоенной энергией запрыгал на моей раритетной, 60-х годов, кровати.

– Ребёнок, если ты помнишь, я только вчера её, то есть кровать, ремонтировала. Так что, пожалуйста, прекрати безобразничать.

Моя просьба, как глас вопиющего в пустыне, естественно, осталась без ответа. Скачки продолжались. В кровати что-то угрожающе хрустнуло. Кажется, сегодня ночью я всё-таки буду спать на полу. Ну что же, это полезно для позвоночника.

Да, прекрасно иметь высшее медицинское образование, особенно если оно сочетается со здоровым… со здоровым ли, вот в чём вопрос, оптимизмом.

Подхватив Вадимку под мышки, не упустив удобного момента, чтобы чмокнуть его в макушку, извлекаю его, несмотря на активное сопротивление, из пижамы. Он хохочет, так солнечно и заразительно, что нет сил выдержать роль серьёзной матери, которая во всём должна являться положительным примером. Итог – минут пять драгоценного утреннего времени уходит на весёлую возню в кровати с догонялками, щипалками и щекоталками. Наконец всё-таки мы добрались до одежды: трусики, колготки, штанишки, футболка, кофточка – всё как при ускоренном просмотре киноленты.

Так, сын одет, теперь быстро: еду в одну кошачью миску, свежую воду – в другую. Кот уже минут двадцать демонстрировал, что находится на грани, отделяющей голодный обморок от мучительной голодной смерти. Наше веселье выглядело так чудовищно на фоне его кошачьих страданий, что он отказывается от каких-либо комментариев. Лауреаты «Оскара», «Ники», «Тэффи» и иже с ними отдыхают по сравнению с актёрским талантом Коси.

Звонок в дверь.

Это Глафира или просто Глаша, соседка и мать троих детей, семилетнего Степана и четырёхлетних Маши и Вани. Ей двадцать семь лет, она беременна, и снова двойней, замужем и не работает. Муж Глаши то ли в этом, то ли в следующем году должен получить сан священнослужителя и приход.

Учитывая количественные и качественные темпы прироста их семейства, отца Фёдора должны назначить, по меньшей мере, настоятелем Казанского собора, но, как я думаю, это, скорее всего, будет какая-нибудь деревня типа Простоквашино с населением, состоящим из почтальона Печкина, кота Матроскина и собаки Шарика.

Глафира, по доброте душевной и учитывая наше с Вадимом аховое положение, забирает малыша к себе на весь мой рабочий день. К сожалению, у нас нет ни бабушек, ни дедушек, ни вообще каких-либо родственников; и папы, кстати, у моего сына тоже нет, а попытка посещений детских дошкольных учреждений едва не закончилась для нас трагически.

– Глаша, привет, он не завтракал!

– Глаша, здлавствуй, я не завтлакал и не хочу!

– Доброе утро, Влада! Доброе утро, мой ангел! Влада, не переживай, в компании он очень хорошо ест.

– Глаша, я тебя обожаю, что бы мы без вас с Фёдором делали!

– Вадимушка, целуй мамочку, и пойдём, а то зайка сварил кашу и она может остыть, да и Ваня с Машей без тебя скучают.

– Зайка сам валил кашу? – спрашивает Вадим, и от восторга у него перехватывает дыхание. – Зайка селенький с длинными ушками?

– Да, милый, именно такой, – отвечает Глафира, и продолжая обсуждать биологические особенности зайца-кулинара, они наконец уходят.

Так, а теперь быстро: опять ускоренная съёмка, джинсы, белая блузка, кроссовки, ветровка и сумка на плечо. Одной рукой поворачиваю ключ в замке, другой включаю мобильный телефон – и вперёд к трудовым успехам.

Как хорошо выйти из тёмного, мягко говоря, дурно пахнущего подъезда с чёрными от росписи стенами, с валяющимися под ногами пустыми бутылками и использованными шприцами; и это не трущобы Гарлема времён 60–70-х годов, а высотка спального района времён расцвета демократии в России – ура! Зато на улице, прямо напротив, огромный лесопарк, а скорее лес, так как от парка там только вторая часть названия. Воздух звенит утренней майской свежестью; а запахи – так пахнет только в детстве: черёмухой, радостью и предчувствием необыкновенного чуда. Эх, хорошо живёт на свете Винни-Пух, оттого поёт он эти песни вслух! Так, мультики всё-таки надо меньше смотреть; хорошо хоть это не «Том и Джерри» или ещё какой-нибудь западный «шедевр» из той же серии.

Иногда во время просмотра «кинохита» очередного признанного или чаще непризнанного режиссёра импортного или отечественного разлива очень хочется задать вопрос: «А, собственно, какие чувства вы, господа хорошие, стараетесь пробудить в людях своей лирой?» И при этом очень бы хотелось посмотреть в глаза этих так называемых параклассиков от кино. Бедные братья Люмьер, если бы они только знали, к чему приведёт их открытие… Хотя разве только они оказали такую «медвежью» услугу человечеству? Сколько, на первый взгляд, прекрасных начинаний и открытий уже принесли горя и страданий, а сколько ещё принесут? Не зря говорится, благими намерениями дорога в ад выстлана. Но «Что он Гекубе, что она ему?» – что в переводе означает: не вмешивайся в дела, которые тебя не касаются, и вернись-ка лучше к реалиям собственной жизни.

Бегом на автобусную остановку… Хотя «бегом» – это слишком смело сказано, бодрая рысца – это в самый раз. Ну, естественно, выходя на заданный объект, то есть остановку, я увидела тыловую или, лучше сказать, филейную часть нахально удаляющегося автобуса.

– Ах, чтоб тебе пусто было!

Теперь не менее десяти минут, если повезёт, а то и больше, придётся изучать объявления типа «Порядочная молодая семья снимет квартиру…», а также «продам», «куплю» и так далее, а на десерт стандартный ассортимент приостановочного ларька, который можно охарактеризовать как набор современного джентльмена: сигареты, спиртное сомнительного производства, шоколад и презервативы.

Так, спокойно, сегодня последний рабочий день, прекрасная погода, весна, и вообще я прекрасно выгляжу, хотя моя одежда не от Валентино и даже не от Юдашкина, а куплена в бутике «Апраксин двор». Ну и что? В конце концов, не на помойке же я её нашла.

Надо расслабиться и продолжать наслаждаться замечательным утром не менее замечательного дня, в чём нет никаких сомнений: ведь впереди пересадка ещё и на второй автобус.

На горизонте появился четырёхколёсный «монстр», превращающий человеческую индивидуальность, особенно в час пик, в безобразную, серую, готовую вспыхнуть от малейшей искры, накалённую до предела массу.

Салон оказался почти пуст; следовательно, пять остановок я проеду сидя, читая транспортный вариант дамского детектива.

Сегодня действительно удачный день. Как хорошо, что я опоздала на предыдущий автобус. Устраиваюсь с максимальным комфортом, и вот он, любовно-детективный мир Устиновой. Просто замечательно. Героиня, что чаще, или герой, не блистающий внешними данными, переживает одну чёрную полосу за другой, рог изобилия неприятностей кажется нескончаем, а главное, чем дальше, тем хуже. На этом фоне начинаешь понимать, что у тебя не всё так плохо и даже, можно сказать, просто хорошо. В конце концов, на героиню или героя лавиной обрушивается любовь и сказочное богатство, Билл Гейтс и Абрамович рыдают от комплекса собственной неполноценности, ну а зло соответственно наказано самым, что особенно приятно, безжалостным образом. О, Голливуд, где ты?!

Пора выходить – моя остановка. Жаль, что всё хорошее быстро заканчивается. Следующий автобус подходит почти сразу, но увы, на этом полоса моей удачи, кажется, подошла к своему логическому завершению. Вот, как что-то хорошее – так редко и быстро, а как что-то плохое – так часто и долго. Автобус забит до предела, пассажиров нет только на крыше. Но нам не страшен серый волк, я дама, не избалованная маршрутками и машинами типа «таксо». Группируюсь, мысленно изо всех сил ору «банзай!» и бросаюсь на штурм общественного транспорта. Опыт и практика – великое дело! Я в салоне, и не важно, в каком виде и в каком положении, главное – цель достигнута. Поза штопора, и я, используя её по максимуму, ввинчиваюсь в толпу подальше от опасной зоны, каковой теперь является дверь на задней площадке, чтобы на следующей остановке ненароком не вынесли на улицу. Через две остановки метро, и сразу будет легче, основная масса ринется дальше, и я при определённых условиях смогу оказаться в партере.

В партере я оказалась намного раньше, чем ожидала.

Вначале был голос. За моей спиной довольно склочно прозвучало:

– Эй ты, проходи дальше! Встала тут, корова…

В том, что коровой была я, у меня не было никаких сомнений, особенно после того, как ещё не отзвучала реплика, а я получила увесистый пинок в спину чем-то тяжёлым. Ускорение, полученное мной таким образом, было настолько сильным, что я не только значительно продвинулась вглубь салона, но и со всего размаха рухнула на колени сидящему «шкафу» в кашемировом пальто, одновременно треснув его по лицу Устиновой, которую так и не успела положить в сумку. Стукнула, видно, от души, потому что звук шлепка меня оглушил, пусть на долю секунды, но всё же оглушил. Огромные ручищи инстинктивно обхватили меня за то место, где, по правилам анатомии, у нормальной особи должна находиться талия и что полностью исключалось при наличии пятьдесят второго размера одежды.

Первой моей мыслью было срочно сесть на диету, а вместо ужина гимнастика, гимнастика и ещё раз гимнастика. А оптимальный вариант – заниматься спортом не только вместо ужина, но и вместо завтрака и обеда, и вообще тогда, когда хочется есть. Всё, если сегодня попаду домой целой и невредимой, первым делом на холодильник повешу зеркало, чтобы мою душу больше не терзали сомнения. Вторая мысль – это как бы с наименьшими потерями выбраться из создавшегося положения.

Нарастающий рык из необъятной кашемировой груди был задавлен на корню опять-таки мной же, так как в этот самый момент на меня был водружён огромный клетчатый баул «а-ля челнок» каменистой плотности и такой же по весу. Надо мной раздался тот же склочный голос: «Погодите, дамочка, не дёргайтесь. Я щас буду сходить и заберу свою сумку с вас».

Фраза породила следующую мысль в моей всклокоченной голове: «В такой позе я долго не протяну», и хотя я была уже не коровой, а дамочкой, мне всё равно это не понравилось, и я тут же попыталась донести это до окружающих путём судорожного подёргивания нижних конечностей, так как само тело, руки и голова были надёжно зафиксированы всё тем же баулом.

«Кашемиру», судя по всему, не только фраза, но даже само предположение, что он может ещё хотя бы миг держать эту кучу-малу на своих коленях, показались недопустимыми. Но он явно недооценил владелицу «ручной клади», похоже, побывавшую и не в таких передрягах. «Бизнесвумен» с такой силой навалилась на своё имущество, что у меня перехватило дыхание, а «кашемир» оказался просто вдавлен в автобусное сиденье.

Кошмар, казалось, никогда не закончится. Боже, наконец остановка. Баул исчез, владелица, используя его как таран, с хорошей скоростью достигла открывшейся двери и, выметя почти большую половину людей, находящихся на задней площадке, наконец покинула «транспортное средство типа автобус» (термин был почерпнут мной во время занятий в автошколе).

Я свободна! Выпрямляя спину, «наслаждаюсь» подозрительным хрустом в грудном и поясничном отделах, но всё же без посторонней помощи (причём сохраняя достоинство, присущее особам голубой крови, как мне кажется) сползаю с кашемировых колен. Мне очень хотелось выглядеть хотя бы более-менее достойно в этой нелепейшей из ситуаций.

«Кашемир», даже не попытавшись выдержать хороший тон, бесцеремонно осмотрел «объект», принёсший ему такие неудобства. Он опустил глаза и начал, как обычный смертный мужчина, с женских, в данный момент, с моих ног (как хорошо, что я не в колготках, а в джинсах, вот бы сейчас развлекала публику своими дырками).

По мере того, как взгляд скользил вверх, менялось и выражение его лица от полного недоумения до холодного равнодушия. Моё настроение падало с лавинообразной скоростью и остановилось где-то значительно ниже уровня абсолютного нуля.

Да, я не обладаю достоинствами ни Памелы Андерсон, ни последней, ни предпредпоследней Мисс Вселенной, и одета я не «от кутюр», и кроме того, я почти в три раза старше шекспировской Джульетты. Ну и что из этого?! Не всем так везёт в жизни; а вообще это ещё вопрос, кому везёт больше. У меня есть дом, в котором всегда тепло и уютно; у меня есть работа, которая не только не даёт умереть от голода, но иногда ещё и приносит моральное удовлетворение; а самое главное, у меня есть моё Солнышко, моё Чудо, моё Счастье и Радость Жизни и, кстати, моя головная боль – Вадимушка. Горький комок обиды, вставший в горле, и накатившая на глаза пелена слёз моментально рассосались. Как же я могла забыть о том, что я такой счастливый человек?

– Показывайте проездные! Оплачивайте проезд! – проревела дурным голосом кондуктор, причём прямо в моё ухо и с такой силой, что я чуть не вернулась в исходное положение, то есть на колени моего визави. На уровне условного рефлекса рука метнулась в карман и достала заветную карточку (опять же, на уровне рефлекса, заодно проверила в кармане, на месте ли мобильный телефон). Теперь упало настроение у кондуктора. Интересно, почему наличие у пассажира проездного документа многие представители этой профессии воспринимают как личное оскорбление?

«Нежно» потеснив меня в сторону, она капитально надвинулась на кашемировый «шкаф».

– А где ваш проездной? – обратилась она к нему.

Наконец я его рассмотрела.

Коротко стриженные и хорошо уложенные (судя по всему, первоклассным мастером) тёмные, с лёгкой проседью волосы. Само лицо широкое и открытое, покрытое ровным и явно не салонного происхождения загаром. Высокий лоб и выразительные тёмные глаза под тёмными, не очень густыми бровями. Нос «картошкой», но не очень крупный, можно даже сказать, «молодой картошкой». Рот небольшой, с по-детски припухшими губами, а подбородок квадратный, сильный, с небольшой ямочкой.

«Вы такой интересный мужчина! Это что-то!» – вот так бы его охарактеризовала тётя Роза из Бразилии, где много-много диких обезьян. Но увы, этот человек не моей «весовой категории», то есть не ровня я ему, а кроме того, у него явно плохие манеры и это мне уж совсем не нравится.

Между тем, страсти накалились до предела. В дуэте «кашемира» и кондуктора явное лидерство сохранялось за представителем «законной власти».

Суть происходящего заключалась в следующем.

У моего (ого, уже у моего!) «дона Педро» не было проездных документов, а финансовые возможности ограничивались несколькими стодолларовыми купюрами и кредитной карточкой.

Естественно, никто в автобусе разменять сто долларов не мог, и вообще как такая мысль могла этому «кашемиру» прийти в голову. Когда же наш этот «миллионер Корейко» попытался всучить зелёную купюру кондуктору, я подумала, что её в этот момент удар хватит. Упиваясь своим «могуществом», она выдала ему по полной программе: что ему здесь не Америка с их клинтонами, бушами, сексом, наркотиками и так далее по списку, а, слава Богу, пока ещё Россия. И вообще, может, он аферист, который подобным образом распространяет фальшивые доллары.

В этот момент я поняла, что если не произойдёт чудо, то мне придётся оказывать реанимационное пособие пациенту с апоплексическим ударом. Ну что же, пусть произойдёт это чудо. И я достаю из кармана десятку (отложенную для того, чтобы сегодня с шиком после работы доехать домой на маршрутке): ну и ладно, знай наших! Достаю из сумки ещё одну и широким жестом протягиваю деньги «новому русскому».

– Это вам и на автобус, и на метро.

Он не дрогнул и взял мои двадцать рублей. Тут же одну десятку протянул кондуктору, на что та пробурчала что-то вроде: «Что за мужики нынче пошли, у баб деньги берут» и, выдав ему наконец билет, прошествовала далее, продолжая рассуждать о современных нравах.

– Благодарю вас, – это он мне, и ещё протягивает, опять же мне, сто долларов (моя зарплата за месяц).

И тут во мне взыграло ретивое.

– Нет, спасибо, я ни в чём не нуждаюсь, а мой поступок расценивайте как гуманитарную помощь, – и, наклонившись к его уху, я нанесла последний и сокрушительный удар: – Вы не находите, что поездка в общественном транспорте может быть похлеще африканского сафари?

Его нижняя челюсть просто отвалилась, от холодного равнодушия не осталось и следа, и это была моя победа, полная и безоговорочная.

– Откуда вы… – начал было он и остановился, так как в этот момент из кармана моей ветровки громко раздалось радостное «Ку-ку!». Это всего-навсего был мой мобильник. Моё сердце со всего размаха бухнуло в пятки. Только бы это не Глаша, только бы не по поводу Вадимки! Рывком из кармана выхватываю телефон.

– Да, слушаю.

– Влада, привет, это я, ты где? – Текст идёт телеграфный, так как общение по мобильному телефону делает фразу «Время – деньги» аксиомой. Это Ира, моя подруга в течение совершенно неприличного количества лет, кажется, более тридцати, и, что совершенно естественно, крёстная мать моего сынули. Я с трудом узнала в этом, почти лишённом каких-либо эмоций голосе, всегда жизнерадостную и неунывающую Ирку.

– Я в автобусе, еду на работу.

– Когда ты будешь дома?

– После пяти.

– Я к тебе заеду.

– Хорошо.

– Что-то случилось?

– Да.

– Все живы?

– Да.

– Тогда всё, жду.

Отбой. Ничего себе денёк начинается, а ещё и восьми утра нет. Телефон обратно в карман – и, наконец-то, моя остановка. Если поторопиться, я ещё успею добраться до двери на задней площадке автобуса и, вполне возможно, даже выйти из неё.

– Разрешите, пожалуйста, воспользоваться вашим телефоном, – обратился ко мне «красавец»-мужчина.

– Извините, вынуждена вам отказать, я сейчас выхожу, – конец фразы я договаривала, не оборачиваясь и уже покидая автобус.

Свежий воздух, солнце и всё ещё утренняя прохлада, ещё нет этого удушающего запаха города, состоящего из смеси пыли, выхлопных газов, шаверм, разгорячённых тел, тошнотворно-терпких духов и лосьонов и так далее, и так далее, и так далее.

– Может, всё-таки вы разрешите воспользоваться вашим телефоном?

Этот голос и вопрос заставили меня развернуться буквально на одной пятке и на сто восемьдесят градусов. Я тут же со всего размаха врезалась лицом в знакомую мне кашемировую грудь. Он был более чем на голову выше меня. В голове пронеслось: «Это мой любимый цвет, это мой любимый размер».

– Пожалуйста, только вам придётся проводить меня до работы, я уже опаздываю.

– Спасибо. Да, кстати, как вы догадались о сафари?

– От вас пахнет слонами и носорогами, – брякнула я и протянула ему телефон. Почему я начинаю грубить людям, особенно тогда, когда они мне становятся интересны?

– Вы всегда так остроумны?

– О нет, только по пятницам, когда я в местном парке подрабатываю клоуном.

Он посмотрел мне в лицо и… расхохотался!

– У вас есть зеркальце?

– Нет, у меня нет зеркальца, – ответила я, повторив его же интонацию (более того, у меня в сумке даже косметички нет), и, передав ему телефон, отошла в сторону, чтобы не мешать разговору. Очень хотелось бы верить, что он сейчас звонит не в Нью-Йорк или ещё куда подалее, а ограничится разумными пределами. Причём хорошо бы, чтобы эти разумные пределы измерялись не его, а моими мерками.

Во время диалога мы хорошим шагом примерно три к одному (один его равнялся трём моим) приблизились к поликлинике, где я практически бесплатно тружусь на благо общества в качестве участкового терапевта.

Разговор по моему телефону продлился чуть более минуты. «Кашемир» вернул телефон, слегка кивнув головой (по-видимому, это было «спасибо»), и повернулся ко мне боком, показав своим видом, что инцидент можно считать исчерпанным. «Мавр сделал своё дело, мавр может уходить», – если не ошибаюсь, это цитата из Шиллера, и, судя по всему, этим мавром в данной ситуации являюсь я. Как, однако, «тонко» он показал, что его статус выше моего статуса.

Ну что же, я двинулась к дверям поликлиники, перед этим собрав всю свою возможную и невозможную душевность, произнесла в широченную спину: «Пожалуйста, пожалуйста! Не стоит благодарностей! И вам также удачного дня!» Очень хотелось добавить: «Мужлан неотесаный! Крокодил пупырчатый!» Хотя ну его, ещё пристрелит на пороге родного заведения, кто его знает, что у него ещё лежит в карманах, кроме пачек долларов.

Уже подходя к стеклянной двери, я увидела его отражение – он смотрел мне вслед. Но чтобы со дна души ушёл вдруг невесть откуда поднявшийся тяжёлый, мерзостный и до боли обидный осадок, этого было мало. Мой возраст, вес, отсутствие (причём полное) личной жизни и, мягко говоря, некоторые финансовые затруднения всей своей тяжестью обрушились мне на плечи.

В фойе поликлиники сразу, нос к носу, сталкиваюсь с нашим диетологом.

Вообще-то Семён Маркович – врач-физиотерапевт, но у него был такой прочный сдвиг по фазе на основе всяких диет, что, по-моему, никто уже толком не помнил, чем он действительно должен заниматься на работе.

– Доброе утро, Владислава Владиславовна! Простите, а что это у вас с лицом?!

Худая до измождения физиономия диетолога с нездоровым, а может быть, голодным блеском в глазах демонстрировала крайнюю степень недоумения.

Интересно, что же такое у меня с лицом, если Семён Маркович даже не сказал, что, по его мнению, я опять поправилась? Я ринулась к висящему в регистратуре зеркалу.

Зрелище веселило душу. Помада «бриллиантовый блеск на ваших губах» была размазана от уха до уха, и если бы она была красной, то я бы выглядела родной сестрой клоуна Куклачёва. Тени, наложенные с относительной тщательностью, сохранились только на правом глазу, левый же был девственно чист. Теперь мне стала понятна причина смеха этого автобусного нувориша.

Носовым платком удаляю остатки косметики. М-да… вид такой, как будто только что проснулась.

– И вы, кажется, прибавили ещё грамм триста за эту пару дней, что мы не виделись, – продолжали фиглярствовать за моей спиной мощи Семёна Марковича.

– Вы глубоко ошибаетесь, дорогой Семён Маркович. Во-первых, мои весы сегодня утром достоверно показали, что я прибавила четыреста восемьдесят грамм (интересно, неужели он действительно думает, что мне больше нечего делать по утрам, как торчать на весах?). Во-вторых, доброе утро, и в-третьих, помаду я размазала, неудачно выходя из общественного транспорта.

Семён Маркович был настолько потрясён моим «во-первых», что просто окаменел от горя и, судя по всему, ещё долго не сможет поддерживать полноценный разговор, поэтому я спокойно продолжаю путь на второй этаж, где находится мой кабинет.

Мой кабинет имеет стандартную планировку, и его единственное преимущество – окна на восток. По утрам у нас солнечно (если, конечно, есть само солнце: в Питере оно не такой частый гость), а в послеобеденный зной (я имею в виду лето) у нас прохладно.

Возле кабинета уже сидели три разновозрастные и разнополые «ранние ласточки».

– Доброе утро! Через две-три минуты начну приём, подождите, пожалуйста.

И в ответ разноголосое приветствие.

В кабинете снимаю ветровку и, на ходу надевая халат, иду к окну, чтобы открыть створку. Необходимо как можно скорее убрать устоявшийся за ночь запах грязных тел (увы, что есть, то есть) и болезней. В окно виден козырёк крыши над входом в поликлинику и подъезжающий огромный, размером примерно с БТР, чёрный с тонированными стёклами джип. Машина остановилась прямо у входа, и из-под козырька показался мой, если можно так сказать, знакомый. Он быстрым шагом подошёл к джипу и исчез за его открывшейся, словно по волшебству, дверью.

Я прикусила губу. Конечно, учитывая внешний вид этого «воспитанника пажеского корпуса», смешно было бы ожидать приезда какой-нибудь ржавой рухляди времён доброго застоя, но оперативность, с какой появилась эта устрашающая машина, давала повод для нерадостных мыслей. Ну хорошо, а что бы в принципе изменилось лично для меня, даже если бы за ним приехал белый «Кадиллак» или «Линкольн», или классически чёрный «Мерседес»? Спрашивается, что? Ответ прост – ни-че-го! Вот тебе, бабка, и Юрьев день, а то Устинова, Устинова. Всё, возвращаюсь к классике. Например, у Ремарка герои остаются в финале, грубо говоря, у разбитого корыта, если сам герой, конечно, или его любимая не умирает от рака или туберкулёза.

Стоп! Остановись! В тебе говорит обида, горькая, незаслуженная обида, что жизнь складывается не совсем так, как ты хочешь. Что чаще чувствуешь себя загнанной непомерно тяжёлой ношей лошадью, стремящейся выстоять любой ценой в этой безумной гонке на выживание. Надо успокоиться, ведь я знаю, нет, я просто уверена, что у меня и моего сына всё будет хорошо, и только по одной причине – иначе быть не может!

– Доброе утро, Владислава Владиславовна!

– Здравствуй, Татьяна! – И я, наконец, могу отойти от окна, я снова владею ситуацией.

Татьяна – моя медсестра, ей чуть за тридцать и двое детей от разных мужей. Сейчас на подходе третье замужество. Она вечно всем недовольна, и это сразу читается у неё на лице. Я единственная из врачей, кто может с ней работать без конфликтов. В первую же неделю совместной работы мы выяснили, кто есть кто, обозначили рабочие территории и круг обязанностей. Мы уважаем мнение друг друга, можем выслушать друг друга, не перебивая, мы терпимы к определённым недостаткам друг друга, и мы никогда не обсуждаем друг друга за спиной с коллегами по работе. Она согласилась, что в нашем сотрудничестве я главная, а я, в свою очередь, никогда этим не злоупотребляла. Мы отменно работаем вместе, поэтому в отпуск тоже уходим вместе.

– Танюша, давай начинать.

Она нажала кнопку вызова, и началось: больничный, справка, рецепт, и снова рецепт, больничный, санаторно-курортная карта и снова больничный, и так далее, и так далее, и так далее.

Я люблю работать в пятницу утром: приёмы чаще небольшие, кому хочется накануне выходных сидеть в очереди к врачу, если, конечно, нет крайней необходимости. Пятницу люблю не только я, но и старушки. Они приходят в этот день не столько пожаловаться на свои немощи, как поболтать о трудностях бытия, о маленьких пенсиях и непомерно высоких ценах, о детях и внуках, о соленьях и о многом, многом другом, причём не только со мной, но и друг с другом.

Особенно приятно думать, что сегодня у меня должно быть мало вызовов на дом. Сейчас не осень и не зима с гриппом, ангиной, бронхитом и, конечно, ОРВИ. Кроме этого, мало находится охотников брать в пятницу больничный лист: впереди выходные.

К половине двенадцатого скудный ручеёк пациентов иссяк полностью, и можно было чуть передохнуть.

– Тань, может, кофе попьём?

– Сейчас, Владислава Владиславовна, пойду, чайник включу. Я вчера пирожков напекла с капустой, отметим последний рабочий день.

– Танюша, я тебя обожаю! И когда ты только всё успеваешь?

– Ой, да когда моим было столько, сколько вашему, я и умываться не успевала. Да мои и поспокойнее, чем ваш ураганчик.

Татьяна открыла дверь и, уже почти выйдя из кабинета, вдруг обернулась и сказала:

– Ваш барин пришёл!

Аристарх Ревсимьевич Тимофеев, он же «барин». Прозвище – плод нашей с Танюшей фантазии. И связано не только с его внешним видом, но и с истинно барскими манерами. Ему девяносто два года, он худ, высок, всегда гладко выбрит, причёска – седой «ёжик». В нём очень много непонятного. Он вдовец, и давно, у него нет детей и, насколько я знаю, каких-либо близких людей, а между тем он выглядит очень холёным и ухоженным. У него всегда безупречно белоснежные рубашки, великолепно сидящий на нём классический костюм с искрой и дорогая, качественная, как будто только из магазина обувь. Всё это дополняет старинная деревянная трость с серебряным набалдашником в виде головы льва.

Аристарх Ревсимьевич умирал, умирал долго и мучительно, от неоперабельного рака желудка. Он отказался от профессиональной онкологической помощи, когда узнал диагноз. Он никогда не вызывал меня на дом, не вызывал мою Таню для того, чтобы делать обезболивающие уколы, не вызывал «скорую помощь».

Я не знаю, за счёт каких сил он живёт. Сколько сил и мужества в этом человеке!

– Владислава Владиславовна, – прервала мои мысли Таня, – приглашать его?

– Ну конечно, Таня, конечно!

Татьяна кивнула головой и умчалась ставить чайник, а в дверь, с трудом протискивая впереди себя огромную, ослепительно яркую коробку, вошёл Тимофеев.

Он выглядел страшно: кости, обтянутые тёмно-коричневой, сухой, как пергамент, кожей, зрачки глаз расширены от систематического приёма морфина. Он тяжело дышал полуоткрытым ртом и от этого его губы были покрыты сетью кровавых трещин.

Кабинет мгновенно заполнил отвратительный запах смерти.

– Здравствуйте, я рад видеть вас, – произнёс он, с трудом усаживаясь на стул. – Только не перебивайте, прошу вас, мне стало трудно говорить. Я пришёл попрощаться с вами, – он тут же сделал знак, остановивший мою попытку вступить в разговор. – Я знаю, что у вас сегодня последний рабочий день перед отпуском, – продолжил он, – я тоже уезжаю. Уезжаю на родину предков: я ведь не отсюда родом, ну да это неважно. Главное сейчас в том, что я вас вижу в последний раз. Мне всегда везло в жизни, но за все свои удачи я платил сполна, так я думал раньше. И лишь полгода назад, увидев вас, я впервые подумал о том, что моя жизнь, вся жизнь была ошибкой, большой ошибкой. Теперь я уверен в этом. Я благодарен вам, что это пришло ко мне, пусть поздно, но пришло. Пожалуйста, ничего не говорите. Я хочу сделать вам подарок, даже не вам, вы бы всё равно его не приняли, а вашему сыну. Это очень хорошая железная дорога, её специально привезли по моему заказу из Германии. Пожалуйста, не отказывайтесь: вы при всей любви к сыну не сможете позволить себе такую вещь. И последнее, на прощание: разрешите умирающему старику поцеловать вас.

Я сидела, окаменев от горя, не в силах произнести ни слова. Мне нечем было дышать; казалось, сердце остановилось.

Он взял мою руку и, казалось, бесконечно долго перебирал, рассматривая мои не знающие годами маникюра пальцы. Затем повернул ее ладонью вверх и нежно коснулся шершавыми губами запястья. Потом осторожным движением, будто она была из тончайшего фарфора, положил её на стол. Тяжело опираясь на свою трость и мой стол, он, не издав ни единого слова, поднялся со стула. Подойдя в полном молчании к двери, он на секунду замешкался. И я не выдержала. Единственное, на что хватило моих сил, это произнести:

– Аристарх Ревсимьевич, мне будет очень не хватать ваших пятниц.

Он обернулся, посмотрел на меня долгим взглядом, и довольная улыбка коснулась его губ:

– Спасибо и прощайте.

Дверь за ним закрылась, и я вдруг почувствовала жуткий холод; казалось, что у меня замёрз даже спинной мозг. Дверь распахнулась так стремительно, что я вздрогнула. Это была Татьяна.

– Владислава Владиславовна! Чайник… что случилось? Вы такая бледная!

– Ничего, Танюша. Тимофеев приходил прощаться: он умирает. Знаешь, давай попьём кофе здесь, и ещё достань наш НЗ.

Этим неприкосновенным запасом был хороший армянский коньяк, который мне подарил кто-то из пациентов года три назад, и мы с Танюшей, в экстремальных ситуациях и для снятия стресса, им «злоупотребляли».

Татьяна мгновенно накрыла стол, бросив в стакан с водой наш незаменимый кипятильник:

– Вам коньяк в кофе налить?

– Нет, сначала так грамм пятьдесят, а потом ещё и в кофе.

Она разлила коньяк по чашкам, и мы молча выпили, затем пришла очередь кофе. Вдруг раздался требовательный стук в дверь, которую Татьяна предусмотрительно закрыла на ключ.

Переглянувшись, мы пришли к единственному правильному выводу: это мог быть только один человек – заведующая нашего отделения Надежда Сергеевна.

И мы не ошиблись.

В кабинет ворвалась взлохмаченная дама «за сорок», по качеству схожая на «египетскую мумию» и раскрашенная, как индеец, вышедший на тропу войны. Ее появление сопровождалось мелодичным перезвоном огромного количества украшений из дешевого золота, продаваемого на вес в курортных отелях Турции, и которым она была увешана с головы до пят.

– Здравствуй, Влада, здравствуй, Таня!

В её понимании высший признак демократизма – ко всем, кроме высших чинов, обращаться на «ты».

– Последний рабочий день отмечаете? Ой, а что это такое красивое? – спросила она, окидывая возбуждённо-жадным взглядом коробку с железной дорогой, так и оставленную нами там, где её поставил Тимофеев.

– Это игрушка для Вадима, – ответила я.

– Ох, и балуешь ты его! Это же огромные деньги, и откуда они у тебя?

– А что, Надежда Сергеевна, живём один раз! На бриллиантовое колье и отдых в Анталии отпускных не хватило, вот я и решила игрушку ребёнку купить, пусть порадуется.

Землистое лицо заведующей утратило свой естественный коричневый цвет и приобрело зеленоватый оттенок, глаза загорелись нехорошим светом.

– Я так рада за твоего сына, ему очень повезло с мамой. Вот если бы ты ещё была помоложе лет на десять, а то, наверное, тяжеловато. Да и когда он в школу пойдёт, ведь тебе уже будет лет пятьдесят или больше?

– Ну что ты, Надя (она заметно вздрогнула от такой фамильярности), я из тех женщин, у кого количество лет переходит в их качество, а когда Вадим пойдёт в школу, мне ещё не будет пятидесяти, ведь я моложе, чем (и тут в воздухе явно «запахло грозой»)… чем ты (и выдержав эффектную паузу, смело добавила) – предполагаешь.

Она облизнула губы цвета яркого пурпура, выдохнула: «Желаю вам (сделав ударение) хорошо отдохнуть!» и, стремительно развернувшись, выскочила в коридор.

Татьяна постепенно выходила из ступора.

– Ну вы даёте, Владислава Владиславовна! Ещё одно слово, и она бы вас укусила! Она этого никогда не простит и не забудет. Вы же знаете, какая она злобная и мстительная.

– Да, Танюша, в этом ты права! Напрасно я ввязалась в эту склоку, и ведь знаю, что у неё с психикой проблемы… Ну да ладно, двум смертям не бывать, а одной не миновать! Кстати, ты не в курсе, сколько на сегодня у меня вызовов?

– Нет, торопилась с чайником и забыла посмотреть…

– Ничего страшного, Танюша. Но сначала помоги мне, пожалуйста, убрать эту коробку в шкаф на самый верх, чтобы в глаза не бросалась некоторым особам, а то, по-моему, она сейчас как раз собирается свалиться мне на голову, – произнесла я, поднимая её и отчаянно кряхтя от прилагаемых усилий.

Кое-как общими силами мы справились и с этой проблемой.

Я собрала сумку, положив туда халат, фонендоскоп, тонометр и кучу всяких необходимых бланков, начиная с рецептурных и заканчивая всякого рода справками. По весу получилось, будто я возвращаюсь из магазина, затарившись продуктами не меньше, чем на неделю вперед.

– Ну что, Танюша, удачного тебе отдыха. Счастливо!

– И вам удачи, Владислава Владиславовна. И не переживайте по пустякам!

Я вышла из поликлиники с тем же тягостным чувством, с каким вошла туда. Просмотрев листок с адресами вызовов, уже знала, куда я пойду в последнюю очередь. Это, конечно же, к Соломее Мефодьевне Федоркиной.

Соломея Мефодьевна была до неприличия здоровой старушенцией. В восемьдесят лет у неё было артериальное давление как у олимпийца, прекрасное зрение и свои, без единой пломбы, зубы. Её амбулаторная карточка хранила лишь одну запись, пяти- или четырёхлетней давности (именно тогда мы и познакомились): «Соматической патологии не выявлено» – она оформляла тогда санаторно-курортную карту. Кстати, заведующая на меня тогда орала, как оглашенная, что такого быть не может, и сама, осмотрев Соломею, тыкала меня носом в возрастную пигментацию на её руках и лице, долго доказывала «необсуждаемый факт» моей некомпетентности, так как я не распознала, по её несокрушимому убеждению, что у пожилой женщины «тяжёлый нейродермит». Федоркина после этого смертельно обиделась на заведующую и в знак протеста, отказавшись от бесплатной путёвки в санаторий, на две недели уехала в Египет. Приехав оттуда, загоревшая и помолодевшая лет на десять, она привезла мне в подарок сувенир – маленький бюст Нефертити, искусно вырезанный из нефрита.

Накануне каждого праздника она вызывала меня на дом, чтобы напоить необыкновенно вкусным чаем из трав и угостить пирогами, которые по праву можно назвать произведением искусства. Но самое замечательное – это были её рассказы, об известных и малоизвестных писателях, художниках и политиках, с кем она была знакома в своё время или дружила, а иногда это были и более сильные чувства.

Вспоминая о Федоркиной, я ускорила шаг.

На первых двух вызовах не было ничего особенного. Вначале был молодой оболтус с фолликулярной ангиной, после того, как на дискотеке поспорил с такими же охламонами, как и он, что за двадцать минут съест килограмм мороженого, и теперь пожинал лавры своей победы. Вторая – девица фертильного возраста, после «романтического» ужина изображала нечеловеческие мучения, связанные с обострением хронического гастрита; кстати, от предложенной госпитализации категорически отказалась и сразу стала более адекватно реагировать на происходящее. Но я же не зверь и понимаю, что хрупкое создание не рассчитало свои силы и, следовательно, утром не смогло встать на работу. Больничный лист она приняла как самый большой подарок судьбы. Бедный ребёнок! Она была так уверена, что смогла обмануть врача, не сумевшего отличить гастрит от банального отравления алкоголем. Ну что же, пусть остаётся в неведенье.

Теперь быстрее, знакомой дорогой, к положительным эмоциям. Вот он, добротный, кажется, построенный на века сталинский дом. Федоркина живёт на четвёртом, окна выходят во дворик, маленький, на редкость тихий и ухоженный, там есть несколько деревьев и очень симпатичный, такой же маленький газон. Машин в этом дворике нет, им там просто нет места. Здесь сохранился дух пятидесятых годов, такой знакомый по старым фильмам, и дворик сам кажется декорацией к такому фильму.

Подъезд был чистым, светлым и уютным. Казалось, что я попала в другой мир.

Вот, наконец, и четвёртый этаж, и дверь с медным номером четырнадцать, за которой меня ждут и мне рады, там горячий чай и вкусные пироги, там замечательный, добрый и светлый человек – Соломея Мефодьевна Федоркина.

Я уже подошла к двери и перед тем, как нажать на кнопку звонка, остановилась буквально на долю секунды, чтобы перевести дыхание и чуть поправить причёску, и тут чувство комфорта стало быстро покидать меня.

Что-то здесь было не так, очень и очень не так.

Какой-то противный холодок заскользил по моей спине.

Я оглянулась: большая, удивительно чистая лестничная площадка была залита солнечным светом, идущим из бокового окна, и абсолютно пуста. Четыре квартиры, четыре двери… ах, вот что, эта квартира напротив, там немного приоткрыта дверь. Так, дела с нервной системой у меня совсем плохи: надо же, из-за такой ерунды впасть в панику. Единственным, с моей точки зрения, неудобством в этом доме было отсутствие мусоропровода. Выносить мусор приходилось мало того, что на улицу, но и идти вдоль дома за угол, где находился огромный мусорный контейнер.

Вздохнув с огромным (и это не преувеличение) облегчением, я наконец нажала на кнопку звонка. Мелодичную трель перекрыл радостный голосок, ну никак не принадлежащий восьмидесятилетней бабушке:

– Иду, моя деточка, ну наконец-то! Я совсем заждалась!

Щёлкнули замки, и открылась дверь. На пороге в умопомрачительном костюме цвета беж стояла Соломея Мефодьевна. Волосы уложены аккуратными мелкими кудряшками, лицо гладкое и розовое. Сеточку морщинок возле глаз и рта скрывал умело наложенный мягкий макияж. Она источала тонкий аромат каких-то очень приятных духов и сдобы. Её полнота была удивительно милой и приятной. Соломея Мефодьевна была идеальной женщиной (в моём понимании) и останется ею в любом возрасте.

– Деточка, ну что же вы стоите на пороге? Скорее бросайте свою жуткую сумку! Запомните, женщина имеет право носить сумочку, где с трудом должны помещаться: носовой платок, сигареты, если она курит (стрелять сигареты – это моветон), мобильный телефон, кредитная карточка и ключи от машины. А то, с чем ходите вы, это ужасно! Не стойте же в коридоре, скорее ступайте в ванную комнату, мойте руки, и к столу.

Я с огромным удовольствием, начиная чувствовать себя маленькой девочкой, окружённой любовью и вниманием, подчинилась. Мне вслед продолжали нестись её поучения:

– Деточка, в вашей сумке не должно быть никакой косметики, она должна быть только на лице и в умеренном количестве. Вы меня понимаете?

В это время я мыла руки и заодно рассматривала своё отражение в зеркале напротив, вделанном в изумрудный итальянский кафель.

– «Душераздирающее зрелище, – сказал бы ослик Иа-Иа, – и я, и я, и я того же мнения!»

Ополаскиваю лицо ледяной водой. Хорошо, что о косметике можно не беспокоиться, она частично осталась на кашемировом пальто и частично на моём носовом платке.

– Соломея Мефодьевна, могу вас заверить, я не ношу косметику в сумке.

– Деточка, вы и на лице её не носите, и вообще вы сегодня очень бледная. Тяжёлый день? Больные? Или это разрисованное чудовище, которое вы почему-то считаете своей заведующей, в очередной раз старалось продемонстрировать своё превосходство?

– Это не я считаю её заведующей, а главный врач. Ну, а так всего понемногу, как-то всё сразу навалилось.

– Вот что, деточка, идите-ка к столу, вам нужен хороший чай и капелька хорошего коньяка.

– О нет, спасибо, коньяк не надо, сегодня уже была капелька.

Соломея Мефодьевна внимательно посмотрела на меня. Улыбка ещё была на её губах, а глаза уже стали очень серьёзными и внимательными.

– Я не думала, что всё так серьёзно, – произнесла она. Крепко взяв меня за руку, повела в гостиную и почти насильно усадила в огромное и очень уютное кресло.

– Садитесь, детка, в него с ногами, поверьте мне, вы будете себя чувствовать очень и очень комфортно.

– Нет, нет, спасибо, неудобно.

– Не придумывайте, пожалуйста, всё удобно. Я сказала, садитесь.

Я подобрала под себя ноги и оказалась как в колыбели, мягкой, уютной и защищённой со всех сторон. Состояние комфорта на грани абсолютного релакса.

В это время Соломея Мефодьевна подкатила большой деревянный сервировочный столик, инкрустированный серебром, где стояли чайные чашки из удивительного тончайшего розового, поющего в руках фарфора. Необыкновенной красоты чайник со свежезаваренным чаем источал чудный аромат. Белоснежные, туго накрахмаленные салфетки, стянутые серебряными кольцами, лежали на тарелочках для десерта. Старинная двухъярусная фарфоровая ваза с пирогами была достойным венцом этого натюрморта.

Соломея Мефодьевна устроилась напротив меня в таком же кресле, стала разливать чай, резать пироги и раскладывать их на тарелочки.

– Знаете ли, деточка, когда я была молода и ко мне не обращались так официально «Соломея Мефодьевна», а звали очень мило Соломинкой, даже тогда я уже умела отделять зёрна от плевел. В конце концов, это можно расценить даже как признак недостатка воспитания – если вы, деточка, позволяете себе обижаться на столь недостойных людей. Ваш сын ни в коем случае не должен видеть вас в таком виде. Где ваш оптимизм, чувство юмора, любовь к жизни?! Хотя подождите, не может быть, чтобы эта высушенная собственной злобой и ненавистью ко всему её окружающему ведьма так вас расстроила. Ну-ка, деточка, рассказывайте всё подробно.

И я рассказала и об утреннем приключении в автобусе, и, что особенно тяжело было вспоминать, о встрече с Аристархом Ревсимьевичем Тимофеевым.

Соломея Мефодьевна слушала очень внимательно, иногда улыбаясь, а иногда хмурясь. В конце буквально на один миг маленькая горестная морщинка прорезала её лоб.

– Я так и думала, деточка, что здесь что-то не так, – сказала она после того, как мой рассказ был закончен. – Пойду-ка я всё же принесу коньяк. Даже если вы, деточка, и не будете, хотя я вам настоятельно рекомендую, и поверьте мне, алкоголизм вам не угрожает. Мне капелька живительного напитка сейчас просто необходима.

Она встала, подошла к стилизованному под старину, как и вся мебель, находившаяся в комнате, буфету. Бережно достала из него красивую бутылку, два хрустальных бокала и налила в них буквально по одной капле золотистой жидкости. Усаживаясь в своё кресло, она протянула мне один из бокалов.

– Возьмите и, хотя бы просто подержите его, пожалуйста, деточка, чтобы я не испытывала чувство неловкости, выпивая коньяк в одиночестве.

Я взяла бокал, согретый её рукой, и мы, не чокаясь, без тоста выпили. Она продолжила свой монолог:

– Я думаю, моя деточка, что этот «кашемир», как вы его окрестили, наверняка найдёт вас. Он, как мне кажется, весьма неординарный человек, а следовательно, не должен пропустить такую женщину, как вы. И вы будете большой умницей, если останетесь такой, какая вы есть на самом деле. Не старайтесь быть лучше или хуже, чем в действительности. Может быть, это тот счастливый случай, который каждому из нас хотя бы раз в жизни предоставляет судьба. Если же, паче чаяния, он больше не объявится, то и печалиться не стоит. Опять же, деточка, одно из ваших любимых выражений – «всё, что ни случается, к лучшему», здесь как нельзя более чем к месту. Мир не совершенен, и не всегда достойные встречают достойных, но поверьте, не это самое ужасное. Значительно страшнее, если мы за достойного ошибочно принимаем человека мелкого и ничтожного, а блестящая мишура из слов и роскоши не дает возможности вовремя это понять. Подобного даже врагу не пожелаешь.

Если говорить о вашем Тимофееве, здесь тоже не всё так просто. Мы с вами, деточка, не знаем, чем он жил и как он жил, но он прожил долгую жизнь, а всё хорошее, к сожалению, рано или поздно заканчивается. В конце своего пути он встретил вас, и вы были с ним добры и терпеливы. Вы для него сделали, и это, я думаю, соответствует действительности, больше, чем кто-либо, а особенно в конце жизни. Неужели, деточка, вы не понимаете, что он, так страдая, смог столько прожить только ради того, чтобы иметь возможность видеться с вами по этим чёртовым пятницам? Этот человек уходит из жизни влюблённым, а значит, счастливым, и, кроме того, уходя, он знает, что был нужен. А не в этом ли действительный смысл жизни – быть нужным, и особенно нужным любимому тобой человеку?

Она замолчала, молчала и я. Ни одна из нас не хотела говорить первой, чтобы не разрушить атмосферу грустной нежности, созданной её словами.

Огромные напольные часы бархатно пробили три раза и сообщили, что уже пятнадцать ноль-ноль и пора бы и честь знать, то есть собираться в обратный путь.

– Спасибо вам, Соломея Мефодьевна. Спасибо, что выслушали, что очень много хорошего сказали. Правда, ещё немного, и у меня развилась бы мания величия, но, может, это и к лучшему, а то совсем комплексы неполноценности задавили.

Я с удовольствием потянулась в кресле – все неприятности ушли в прошлое, это уже произошло и пережито, а значит, пора забыть. Ох, пора идти, а как не хочется! Но долг прежде всего, надо работать. Сейчас вернусь в поликлинику, отмечусь и сдам карточки, затем магазины, и домой, а там моё Счастье и моя Радость Вадимушка и замечательный, урчащий, как трактор, сиамский кот Кося. Всё, хочу домой! Хочу праздника!

– Вот такой, деточка, вы мне и нравитесь. Умница! Но подождите, а как же пироги с капустой, рисом, яблоками? Мои-то, Максим с женой и детьми, лишь на следующей неделе из Штатов приедут. Эх, – она горестно вздохнула, – будь моя невестка чуть похуже, чем она есть, уж точно бы их развела. Вы с Максимом так подходите друг другу, он не Митя, мой младший, который живёт «без царя в голове», – и она, поднимаясь из кресла, опять горестно вздохнула.

Пока я одевалась в коридоре, она быстро нырнула на кухню и, продолжая сетовать на своего младшего, начала шелестеть бумагой. Я ещё не успела надеть ветровку, а Соломея Мефодьевна уже показалась в коридоре с бумажным пакетом в руках.

– Это пироги, – сообщила она, запихивая пакет в мою необъятную сумку. – Пусть Вадимушка порадуется, а то, раз бабушки нет, а маме некогда, получается, что ребёнок без пирогов растёт, а так не должно быть. Вот, – сказала она гордо и с трудом застегнула мою сумку.

Мы дружно, как сговорившись, посмотрели на мой значительно раздавшийся в боках баул, который я называю «дамской сумкой», а Соломея Мефодьевна – «тихим кошмаром», и, не выдержав, громко расхохотались.

Я с чувством чмокнула её в душистую щёку и, пообещав заглянуть к ней вместе с Вадимом во время отпуска, подхватила заметно потяжелевшую сумку и потянула на себя ручку входной двери.

– Забыла спросить вас, Соломея Мефодьевна, а кто сейчас живёт в двенадцатой квартире?

– К сожалению, не знаю, деточка. После того, как старик Иваницкий в прошлом году умер, так его дети квартиру сразу и продали. А уж как имущество делили, так это весь подъезд слышал, и как им не стыдно было? Вроде потом «новые русские» сюда въехали. Ремонт почти полгода шёл, а сейчас стало тихо. Никого не видно и не слышно. А что, деточка, что-то случилось?

– Нет, нет. Просто в былые времена туда почти через день ходила, а за последний год ни разу. Вот как-то и вспомнилось.

Ещё раз попрощавшись, я наконец покинула этот уютный уголок. Закрыв за собой дверь, развернулась лицом к лестничной площадке. Напротив была двенадцатая квартира, где полтора часа назад была приоткрыта дверь. Надо только поднять глаза и убедиться, что всё в порядке и дверь, конечно, закрыта, а затем, сделав соответствующие выводы (нервы, матушка, всё нервы), всё же отказаться от детективов и вернуться к умной, доброй, классической литературе (этим и займусь во время отпуска).

Глубоко вздохнув, я решительно подняла глаза. Дверь двенадцатой квартиры была открыта почти настежь. Мои ноги сразу налились свинцовой тяжестью, ладони покрылись каким-то противно липким потом, дыхание стало частым и прерывистым, а сердце колотилось с такой силой, что, казалось, оно сейчас выскочит и, как резиновый мячик, поскачет по ступенькам, как можно дальше от этого места.

Кровь немилосердно пульсировала в висках, вбивая в мозг: «Уходи! Уходи отсюда, и чем быстрее, тем лучше! У тебя и так куча проблем, зачем ещё искать на свою голову?»

Так, надо взять себя в руки и… и быстро удрать отсюда, мелькнула ехидная мыслишка, которую я тут же прогнала, и, собрав всю силу воли в кулак, войти и посмотреть: может быть, кому-то стало плохо, и он не может позвать на помощь.

Я решительным шагом человека, первый раз вставшего на протезы, двинулась навстречу неприятностям.

Хорошо, если это будут только неприятности, а вот если чем-нибудь тяжёлым получу по голове за своё нездоровое любопытство, то в лучшем случае отпуск проведу в нейрохирургии с черепно-мозговой травмой, ну а в худшем меня уже никогда не будет мучить любопытство.

С такими «весёлыми» мыслями, «бодрым» черепашьим шагом, я вползла в «нехорошую квартиру».

Коридор был большой и достаточно светлый за счёт солнечного света, идущего из дверных проёмов комнат и зеркальных панелей встроенных стенных шкафов. На полу валялось несколько пар мужской и женской обуви различного фасона, но явно одинаковой безумной стоимости. Особенно выделялись дамские домашние туфли ядовитого розового цвета с такого же цвета огромными пушистыми помпонами.

– Эй! Кто-нибудь здесь есть, – просипела я и, подумав, добавила: – живой? – Конец фразы получился несколько повизгивающим. Так, «а в ответ тишина», хорошо, что из-за угла ещё не выскочил какой-нибудь малахольный, одетый в маску хоккейного вратаря и с бензопилой в руках. Вот был бы номер!

«Номер» меня ожидал в гостиной, обставленной итальянской мебелью, которую постоянно показывают в рекламных роликах (красиво, дорого и стандартно). В застойные времена признаком высокого финансового положения была полированная стенка, теперь хит сезона – итальянская мебель.

На бежевом ковре, покрывающем узорчатый паркетный пол, в луже тёмной крови, среди всего этого роскошного благолепия, лежал мужчина, одетый в иссиня-чёрный, расшитый золотыми львами шёлковый халат и с пулевым отверстием как раз посередине лба.

Я дико улыбнулась: «Красный, ты попал!». Первым делом ничего не трогать! – и я обеими руками вцепилась в свою сумку, и надо вызвать милицию. Перехватив сумку в одну руку и, зачем-то продолжая прижимать ее к груди, другой рукой кое-как вытащила телефон. Ноль один или ноль два, никак не могу вспомнить. Только бы не грохнуться в обморок, а то перепачкаюсь с ног до головы, а потом в таком виде ехать домой? Ну уж нет!

Наконец я смогла набрать нужный номер и после долгих гудков услышала:

– Милиция! Слушаю вас! Что случилось?

– Здравствуйте, я Кравцова Владислава Владиславовна, врач-терапевт, нахожусь по адресу… (скороговоркой называю улицу, номер дома и квартиру). – С трудом перевожу дыхание и продолжаю: – Здесь труп мужчины с пулевым ранением в голову.

– Он мёртв?

– Судя по месту нахождения и размерам пулевого отверстия, количеству крови и вещества, напоминающего мозг, этот человек не притворяется! – рассердилась я, начиная терять терпение.

– Не волнуйтесь так, – чуть смягчившись, сказала диспетчер. – Никуда не уходите, к вам уже выехали.

Сегодня явно не мой день. В квартире, или, как теперь будут говорить, «на месте преступления», было очень тихо. Плазменный, совершенно невероятных размеров телевизор, шикарный музыкальный центр – всё выключено, даже вода на кухне не капает, ну прямо «мёртвая тишина».

«Ку-ку!» – радостно заорал в кармане мой телефон. Если бы я в данный момент увидела воочию Ганнибала Лектера, держащего в руках разделочный нож или, для получения особо острых ощущений, а то мне их что-то стало не хватать (особенно сегодня!), сунула пальцы в электрическую розетку, меня тряхнуло бы с меньшей силой. Состояние такое, как будто я вылезла из душа, и сразу захотелось сменить всю одежду, вплоть до нижнего белья. Путаясь в карманах, кое-как вытаскиваю это чудо «вражеской» техники, которое продолжает надрывно, как будто наслаждаясь своим звучанием, куковать.

– Алло! – произношу совершенно незнакомым, чужим голосом.

– Здравствуйте! Будьте добры, пригласите Владиславу Владиславовну! – произнёс мужской голос, который в данной ситуации звучал более нежно, чем мой. Явственно, почти кожей ощущаю замешательство звонившего: интересно, а как можно охарактеризовать моё состояние? Могу только констатировать факт, что трясти меня стало ещё сильнее, вплоть до достаточно ощутимого постукивания зубов.

– Да, я слушаю.

– Меня зовут Георгий Владимирович.

– Очень приятно, – я тут же встряла в разговор, – но ваше имя мне ни о чём не говорит.

– Разрешите, я продолжу?! – в голосе зазвучало явное неудовольствие моим вмешательством. – Мы сегодня с вами столкнулись в автобусе. Надеюсь, теперь вы меня вспомнили?

– Мы с вами не сталкивались, а меня на вас уронили, а так как это происходит крайне редко, то я вас ещё помню.

В это время из коридора раздался слабый шорох. Моё сердце с огромной силой ухнуло о грудную клетку и остановилось. Не выпуская телефон из одной руки, а сумку из другой, я, вжавшись спиной в стенку, стала медленно продвигаться в сторону коридора.

– Алло, что у вас там происходит?! – раздался в трубке встревоженно-раздражённый голос. – Я уже минуты три обращаюсь к вам, а вы что-то бормочете себе под нос: то ли «помогите», то ли «пощадите»!

– Подождите, – автоматически поправляю я его, одновременно с этим подползая к двери, и, набрав в грудь побольше воздуха, резко высовываю голову в коридор. Пусто. Из зеркальной стены на меня с удивлением смотрит взлохмаченное, с волосами, стоящими дыбом от страха, чучело, отдалённо похожее на меня.

– Алло! Алло! – надрывалась трубка.

– Не кричите! Я вас очень хорошо слышу, – сказала я, возвращаясь в комнату и даже вроде немного успокоившись. – И ничего такого особенного у меня не происходит. Просто я нашла труп и сейчас жду приезда милиции.

Трубка сначала странно рыкнула и после секундной паузы (видно, дыхание переводил) выдала:

– Что вы нашли?!

– Я нашла «лицо кавказской национальности» с пулевой дыркой во лбу!

– Простите, как? Только лицо?!

– Ну, конечно, не только лицо, к нему приложено и всё необходимое, но теперь это необходимое ему вряд ли когда-либо понадобится.

Трубка рыкнула с новой силой.

– И часто это с вами происходит?

– Да, – язвительно ответила я, – очень часто. Это только сегодня день не задался, уже шестнадцать ноль-ноль, а я только один нашла. Но до вечера ещё далеко, так что, думаю, самое интересное ещё впереди.

– Вы очень интересная женщина и хорошо держитесь.

– Спасибо. Если это комплимент, то, пожалуйста, не старайтесь, я в курсе своих как достоинств, так и недостатков.

– У вас есть недостатки?

Однако же, оказывается, мы способны на сарказм.

– Недостатки есть даже у шоколадного зайца: он пустой внутри.

– Владислава Владиславовна, скажите, есть вопросы, на которые вы не можете ответить?

– Да. Даже два. Первый – чему равняется квадратура круга, и второй: почему вы не сказали, что у меня была размазана помада?

Он странно хохотнул.

– Я хочу с вами встретиться.

– Извините, как я понимаю, вы привыкли, что ваши желания должны исполняться. Я хочу вам сказать, что это достаточно порочная привычка. Тем более, если вы под встречей подразумеваете свидание, я могу это расценить только как прихоть – черепаховый суп надоел, на отечественные щи потянуло. Если же вы хотите вернуть мне двадцать рублей, не утруждайтесь. Я не столь материально зависима. – В моём голосе звучала гордость, так как во внутреннем кармане ветровки лежали отпускные.

– Ну что же, – голос зазвучал знакомой холодностью, – мне осталось лишь извиниться за возможно причинённое беспокойство. У вас теперь есть мой номер телефона, и я думаю, что вы всё-таки захотите им воспользоваться.

– Ну, это вряд ли. Конец связи, – сказала я и нажала на отбой. Потом несколько секунд смотрела на высветившийся номер и нажала на сброс и удаление из памяти. Нет номера – нет искушения позвонить. Зачем эти иллюзии, всё известно, как и что будет. Вначале театр, затем недорогой ресторан (нельзя недооценивать его интеллект, откуда у меня могут быть наряды для дорогих), потом подарки и ужин при свечах с определённого характера десертом в виде интима. Обязательно какое-нибудь путешествие к морю. А затем, когда ему надоест экзотическая старая «обезьяна» не из его роскошного мира, у него появятся неотложные дела. Сначала прекратятся встречи (у него же столько работы!), а затем телефонные звонки станут реже и реже и, в конце концов, тоже прекратятся. А я начну восстанавливать с таким трудом созданный и разрушенный только по его прихоти мой мир, срываясь на работе и, что самое страшное, на своём родном ребёнке. Буду плакать в автобусе днём, уткнувшись носом в стекло, и дома по ночам в подушку от какой-то противной жалости к себе и от обиды на весь мир. Ну и, спрашивается, «на фига козе баян»? Звучит, конечно, не интеллигентно, но из песни слов не выкинешь, что есть, то есть. И всё же, всё же, всё же…

Грохот тяжёлой обуви в коридоре и одновременно оглушающий приказ: «Не двигаться! Руки за голову! Лицом к стене!» (хорошо хоть не на пол, вот была бы картина маслом – я в кровавой луже рядом с трупом в «весёленьком» халате). Всё происходящее просто впечатало меня в стену, руки я подняла, но до затылка не дотянула. Сумка, которую я продолжала судорожно сжимать в руке, довольно чувствительно треснула меня по физиономии и, раскрывшись, вывалила всё своё содержимое, которое тут же рассыпалось, разлетелось и раскатилось по всей комнате.

Содержимого было немало: папка с больничными листами, рецептами и направлениями; несколько плохо склеенных историй болезни; фонендоскоп и тонометр. Косметика россыпью, если можно так назвать сломанную пудреницу и пустой тюбик из-под помады, который я постоянно забываю выбросить, полупустое портмоне; какие-то мои личные бумажки, записные книжки; куча пустых старых полиэтиленовых мешков. Венцом этой лавины был огромный пакет с пирогами.

Развернуться лицом к стене, естественно, я не успела, да и не могла.

В комнату сразу ввалилось пять или шесть мужчин среднего возраста и внешности, которые моментально рассредоточились по всей комнате. Один из них подошёл ко мне почти вплотную и тяжёлым взглядом упёрся где-то в области моей переносицы. Он смотрел так пристально и долго, что мне сразу захотелось признаться во всех грехах. Наверное, надо начинать с далёкого детства, когда я в песочнице у кого-то отобрала понравившуюся формочку (кажется, это называется какое-то там нападение с целью завладения чужим имуществом), а закончить днём сегодняшним, когда я выдала больничный лист (использование служебного положения, хотя я действовала «не корысти ради») с диагнозом «гастрит», которого в действительности не было.

Молчание продолжалось. Он, наверное, думает, что я сейчас признаюсь не только в этом убийстве, но и в ряде других вплоть до Джона Кеннеди. Не дождётся: когда убили Кеннеди, мне было всего шесть лет.

– Я капитан милиции Мильченко. Кто вы? И что вы здесь делаете? И опустите руки.

– Это я вызвала вас, – произнесла я вновь севшим голосом. Немного откашлявшись, я представилась и рассказала, как всё было, начиная с момента, как первый раз увидела приоткрытую дверь (чёрт меня дёрнул за язык).

Фотограф, безумствующий в пляске святого Витта вокруг трупа, снимая его из всех возможных и невозможных позиций, вдруг обернулся ко мне и спросил:

– А почему вы тогда сразу не зашли в квартиру?

– Интересный вопрос, ответьте нам, пожалуйста, – тут же подключился капитан Мильченко, и его круглое, с рыжими веснушками лицо осветилось радостью и робкой надеждой – может, хоть теперь признаюсь.

– Я подумала, что хозяева могли пойти выносить мусор на улицу. В этом доме нет мусоропровода. Когда же через час я увидела, что дверь по-прежнему открыта, мне это, конечно, показалось странным. Ну и тогда я зашла…

Мильченко откровенно загрустил.

– Да, если бы вы зашли сразу, то могли бы вспугнуть или хотя бы увидеть убийцу.

– А вас, капитан, не смущает мысль, что убийца тоже мог меня увидеть, и у вашего фотографа сейчас работы было бы в два раза больше, а мой сын уже два часа был бы сиротой? – выпалила я.

И тут, наконец, мне стало плохо. Нестерпимая боль тугим узлом завязала желудок, просто сломав меня пополам, к горлу подступила тошнота, перед глазами поплыли красные круги, ноги как-то сами собой подломились в коленях, и я стала медленно оседать на пол.

Мощные руки подхватили меня под мышки, и я была восстановлена в вертикальном положении, после чего достаточно бережно (примерно, как мешок с картошкой) усажена на кем-то подставленный стул.

– Если это возможно, дайте, пожалуйста, чашку горячего и сладкого чаю, мне сразу станет лучше, – попросила я. Кто-то тут же вышел на кухню.

Я, всё ещё прижимая руки к области желудка, боль постепенно начала уходить, откинулась на спинку стула и подняла глаза. Кажется, у меня начались галлюцинации. В дверном проёме стояла, одетая во всё розовое, почти двухметровая, головоногая (то есть ноги росли прямо из зубов), самая что ни на есть живая кукла Барби.

Разрисованное кукольное лицо обрамляли эффектно взбитые белокурые локоны, а огромных размеров шарообразная грудь, казалось, заняла треть комнаты.

Правоохранительные органы, озабоченные тем, чтобы я не отдала Богу душу, в этот момент были увлечены только мной.

Капитан Мильченко первым обратил внимание на моё изменившееся выражение лица и проследил взглядом до объекта, таким чудесным образом меня реанимировавшего. За ним развернулась и вся команда.

Я была забыта мгновенно и окончательно.

Если бы на них посмотрела Медуза Горгона, они бы каменели более медленно, чем глядя на эту «розовую нимфу».

«Дылда» в розовом костюме, таких же туфельках, размера эдак сорокового – сорок первого, вытянула руку вперёд и указала холёным пальчиком с необыкновенным маникюром (ногти, естественно, тоже были розовыми) на труп.

В тот же момент её глаза, и так невероятно больших размеров, вылезли из орбит (так выглядит рак, когда его живым опускают в кипяток), и вдруг она стала складываться, буквально как карточный домик.

Что тут началось!

Оперативники ринулись к ней с энтузиазмом стада слонов, увидевших водоём во время длительной засухи. Труп, оказавшийся на их пути, едва не был затоптан, зато следы, если, конечно, таковые имелись, были уничтожены этой лавиной тестостерона (мужского полового гормона).

Тело «Барби» нежно легло практически одновременно на руки всех особей мужского пола, находящихся в комнате (благо её длина это позволяла). Складывалось впечатление, что это был не столько акт милосердия, сколь удовлетворение желания подержаться за формы «эфирного» создания гренадёрского роста, упакованные в одежду для пупсов, где не хватало только рюшиков и кружавчиков.

В это время в комнату вошёл молодой человек с чашкой чая в руках, с которой он и замер, не дойдя до меня где-то чуть более метра. Его лицо выражало крайнюю степень изумления. Ещё бы! Вся бригада столпилась возле белого кожаного дивана, куда была помещена сия дива, и видны были лишь её стопы в умопомрачительных туфлях, в данной ситуации напоминающих скорее розовые ласты.

Чашка с моим чаем в руках оперативника заметно дрогнула, и я сразу поняла, что сейчас могу остаться без живительного напитка, и так как «спасение утопающих – дело рук самих утопающих», пришлось взять инициативу в свои руки. Довольно бодрой рысцой я потрусила к каменеющему на глазах оперативнику и бережно взяла из его рук чашку. Кстати, он этого не заметил.

Из-за «мужественных» спин раздался томный голос: «Что здесь произошло? Что с Гиви?» Голос звучал так, как будто его обладательнице предстояла сейчас мучительная смерть, и она, зная это, прощала всех присутствующих и заодно весь мир, ведь он так несправедлив к таким вот тонким натурам. Меня опять затошнило; хорошо, что удалось добыть чай, а иначе сейчас бы чашка валялась на ковре, и её содержимое заливало бы огромное кровавое пятно, вместо того, чтобы успокоить мой бунтующий желудок.

Мужчины постепенно стали приходить в себя, хотя, несмотря на заметные усилия, которые они явно прилагали, их глаза постоянно возвращались к «Барби», особенно к её наиболее «выдающимся» местам. Со стороны это выглядело, мягко говоря, весьма забавно. Но у меня не было времени на это веселье, кстати, весьма сомнительного характера. Дома меня ждёт Глаша с моим сокровищем и ещё должна прийти крёстная, там тоже какие-то проблемы.

– Товарищ капитан (на господина он явно не тянул), я могу идти?

– Да, – последовал ответ, – только оставьте свои координаты и пока никуда не уезжайте из города, вдруг вы нам ещё понадобитесь.

Произносил он это, повернувшись ко мне вполоборота, чтобы не упустить момента лишний раз посмотреть на диван, где в «царственной» позе, в представлении самой «Барби», возлежала ещё живая (и это должно было обязательно вызывать удивление и восхищение окружающих) «жертва» трагических обстоятельств. И ведь вызывала и то, и другое (у всех, кроме, естественно, меня). В действительности она скорее была похожа на достаточно бесформенную, в такой позе, розовую глыбу засыхающего крема.

«Барби» усердно изображала неимоверные страдания. Здесь было всё: бурно вздымающаяся грудь, одна рука безвольно свисала, а другая, трагически заломленная, прикрывала верхнюю часть лица. Между тем, глаза были чуть приоткрыты и внимательно меня рассматривали. В них какое-то тревожное удивление быстро сменилось брезгливой жалостью.

Э, «душечка», да ты не так проста, как кажешься, и трагическая роль тебе, с трёхклассным общеобразовательным и панельным высшим образованием (это просто огромными буквами было написано на её лице), явно не под силу. Я вложила в ответный взгляд все оставшиеся силы: «Душечка, я про тебя знаю больше, чем ты себе можешь представить!» И тут мне что-то показалось: то ли это был страх, то ли ненависть, вдруг промелькнувшие в её глазах, которые она сразу закрыла, издав при этом лёгкий стон. Мужчины, как по команде, ринулись к ней на помощь. Так, ну, здесь всё понятно, обойдутся без меня; да и действительно, если начала всякая ерунда мерещиться, то пора домой, и поскорее.

Я закончила собирать свои вещи, разбросанные по комнате, вышла из «нехорошей» квартиры, не прощаясь, и, по-моему, этого никто не заметил. Честно говоря, моё самолюбие от этого совсем не пострадало.

В коридоре я на секунду остановилась, чтобы в очередной раз убедиться при помощи зеркал в несомненных достоинствах своей внешности.

Да, что есть, то есть: бледная, с голубоватым оттенком умеренной насыщенности, кожа; запавшие глаза с чёрно-фиолетовыми кругами под ними; чуть ниже левого глаза появилось значительных размеров багровое пятно, грозящее превратиться в сочный синяк (Федоркина была права, сумку надо менять). На причёску даже смотреть не хочу, и так знаю, что «живенько».

Под ногами раздался шорох, но мне уже было всё равно (вздрагивать не было сил), и, взглянув вниз, я увидела выползающую из-под нагромождения обуви маленькую черепаху.

– Милое создание, ты мне сегодня стоило нескольких лет жизни.

– С кем вы там разговариваете? – раздался голос бдительного капитана Мильченко.

– С черепахой! – бодро ответила я и закрыла за собой дверь.

До поликлиники я добралась на автопилоте. Кое-как отметившись во всех нужных и ненужных журналах, наконец, почувствовала, что рабочий день закончился. Теперь домой, и поскорее. На сегодня приключений более чем достаточно, иначе, действительно, могут возникнуть проблемы со здоровьем и психиатр станет любимым доктором. Хочу горячую ванну и чашку душистого, терпкого кофе. Сейчас устрою себе праздник и поеду на маршрутке, гулять так гулять. Никаких сегодня автобусов, даже в магазин за хлебом не пойду. Учитывая всё то, что сегодня со мной произошло, надо избегать мест значительного скопления людей, а заодно и тех мест, где людей вообще нет. Приеду домой и попрошу Глашу ещё полчаса посидеть с Вадимом, а если придёт крёстная, пусть она им займётся, пока я не приведу себя в порядок. Без ванны я сейчас просто не человек, а полуфабрикат, непригодный к употреблению.

На автобусной остановке народу была тьма-тьмущая: видно, последний автобус был утром, причём утром вчерашнего дня. Люди штурмом брали все проходящие маршрутные такси. Тоска смертная: кажется, домой я сегодня не попаду, участвовать в бойне за общественный транспорт просто не было сил.

Встав чуть поодаль от основной массы народа, я не выдержала и, достав сигарету, закурила. Конечно, курить на улице, а тем более женщине, это признак верха неприличия, но в данный момент мне было абсолютно всё равно. Гори оно всё ярким пламенем!

Где-то невдалеке настойчиво сигналила машина, она гудела долго и нудно. Наконец я не выдержала и обернулась. На обочине стоял ободранный «Запорожец» со знаком на заднем стекле: «Автомобилем управляет инвалид». За рулём, размахивая руками, сидел живущий в соседнем подъезде Иван Семёнович Следков, персональный пенсионер, инвалид без обеих ног (давно ампутированных вследствие какой-то производственной травмы) и, ко всему прочему, мой пациент. От радости я взбрыкнула, как скаковая лошадь, и бешеным галопом с сумкой наперевес помчалась к этой самой прекрасной машине на свете. Кое-как вбившись в маленький салон, я радостно поздоровалась:

– Это так здорово, что я вас встретила!

– Здравствуйте, уважаемая Владислава Владиславовна! Вы меня, старика, извините за такой способ приглашения, но уж очень трудно мне лишний раз вылезать из этой колымаги, а ещё труднее забираться в неё. Мы же со старухой сейчас на даче, – продолжал он, потихоньку тронув машину с места, – это я домой за рассадой еду. Уже третью ездку делаю, у нас не квартира, а филиал фирмы «Лето», тут не «Запорожец» нужен, а джип-внедорожник какой-нибудь.

Я чуть не брякнула, что у меня как раз есть один на примете, вспомнив монстроподобный джип, на котором уехал кашемировый «денди».

– У вас очень усталый вид, Владислава Владиславовна, – переключился с дачи на меня Иван Семёнович.

– Да, у меня сегодня был нелёгкий день. Но с завтрашнего дня я в отпуске.

– Куда-нибудь с Вадиком поедете отдыхать?

– Ещё не знаю, – осторожно ответила я.

– Слушайте, а берите Вадима и приезжайте к нам с Марией Ивановной на дачу.

Перед глазами сразу встала картина огромного, пошинкованного на участки по шесть соток садоводства с фанерными домиками, где жарко днём и холодно ночью, где тучи комаров, нет горячей воды и «удобства» на улице. Вот отдых, которого мне именно сейчас не хватало. Мечта, а не отпуск! Канары и Анталия в одном флаконе. Нет, уж лучше, как говорил Козюльский из фильма «Ширли-Мырли»: «Хочешь лёгкой смерти, сделай сам себе харакири!»

– Спасибо, Иван Семёнович, – я начала очень деликатно, – но боюсь, что ваша дача посещения моего чада просто физически не выдержит. Помните, у О Генри был рассказ «Вождь краснокожих», так его герой – просто чистый ангел по сравнению с моим неслухняшкой.

– Ну, как знаете, а если передумаете, то мы только рады будем, – рассмеявшись, сказал Иван Семёнович.

За разговором мы незаметно подъехали к нашей многоэтажке. Сердечно поблагодарив и попрощавшись со своим спасителем, я, выбравшись из машины, направилась к своему подъезду. Вот они, знакомые разрисованные стены «родной» парадной.

Наконец я добралась до лифта. Кнопка вызова светилась с каким-то подозрительным постоянством. Напрасно я рассчитывала, что в конце такого «весёлого» дня ещё и лифт будет работать. Ха, «не дождётесь, господин Гадюкин», следует вторая часть «марлезонского балета», а именно – восхождение на восьмой этаж без страховки: «альпинистка моя, скалолазка!» Я ползла по загаженным ступенькам лестницы, и в голове крутилась только ненормативная лексика. Оказывается, в определённой ситуации я способна на весьма неординарные выражения, а на уровне шестого этажа буйство моей фантазии уже не знало предела.

На горизонте показалась до боли знакомая дверь, из-за которой доносились дикий визг и мяуканье, гомерический хохот и грохот падающей мебели. Над моей квартирой даже не надо было вывешивать табличку «Филиал сумасшедшего дома», и так было всё понятно. Нажав на кнопку звонка, я прислонилась разгорячённой головой к выкрашенной в серый мышиный цвет стене. Мне вдруг очень захотелось сесть, а лучше прилечь на резиновый коврик у двери.

Вдруг в стремительно распахнувшуюся дверь, я едва успела отскочить, одновременно вылетели мой кот, мой сын и его крёстная. С первого же взгляда стало предельно ясно, что в квартире на месте остались только обои, и то, кажется, только местами.

Квартира была в руинах.

– Здесь что, взорвалась бомба? – деликатно поинтересовалась я, целуя всех почти одновременно. – Или, может, вы пытались, и, судя по всему, достаточно успешно, изобразить сцену из «Звездных войн», эпизод второй – атака клонов?

– Не-е-е, ну их!! Мамулечка! Мы иглали в индейцев! И я был индеец, и кока, и Кося! – вопило моё сокровище, подпрыгивая от избытка эмоций.

– Замечательно! Интересно, кому пытались снять скальп «кровожадные» индейцы? – спросила я, переводя весьма «грозный» взгляд с изрядно потрёпанного кота на такую же потрёпанную в сражении крёстную.

«Смущённо» потупив глаза, Ирка фальшиво пропела:

– «Вторая молодость приходит к тому, кто первую сберёг!»

Ирка, маленькая, пухленькая, голубоглазая блондинка, старше меня на полгода, а выглядит на десять лет моложе. Имеет за плечами печальный пятнадцатилетний опыт замужества, закончившийся крахом, и свой бизнес в виде маленького и очень уютного кафе. В личной жизни она никогда не была одна, и, между тем, это не мешало ей находиться в состоянии постоянного поиска чего-то или кого-то нового. В общем, очень энергичная, деятельная и неунывающая натура. У неё была одна замечательная способность: где бы она ни находилась (даже если это был другой край света), как бы она себя плохо ни чувствовала, в трудную минуту, а у меня их бывало немало, всегда умудрялась оказаться рядом. До сих пор для меня остаётся загадкой, как это у неё получается.

– Значит так, орлы, я сейчас иду в ванную, у вас двадцать минут на реставрацию квартиры, а потом будем пить чай с очень вкусными пирогами. Задача понятна? Выполняйте!

– Понятно! – завопило юное поколение и, оглашая квартиру криками, что он «кровожадный индеец», вихрем умчался в комнату, а за ним, истошно мяукая, нёсся кот. Ирка, постанывая и покряхтывая, показывая всем своим видом недовольство командным методом воспитания, начала собирать разбросанные по полу игрушки, книги, обувь.

С оптимизирующим напутствием «пилите, Шура, пилите!» я, наконец, скрылась в ванной. Пустив воду, бухнув в ванну более половины флакона успокаивающего бальзама из трав и буквально сорвав с себя одежду, я с максимальным комфортом расположилась в благоухающей пене и закрыла глаза.

– Слушай, ты думаешь выходить из ванны или нет? – раздался Иркин голос прямо над моей головой. – Ты здесь киснешь уже минут сорок, мы уже давно всё сделали, осталось только потолки побелить. Так нам начинать белить или ты всё-таки выйдешь?

Из ванны я вышла выспавшаяся и замёрзшая, мой жизненный тонус был на высочайшем уровне. Теперь единственным желанием было как можно скорее согреться.

Ирка, молодец, уже вскипятила чайник и накрыла на стол, сообразив вытащить пироги из сумки.

– Ты чего меня раньше не разбудила? Я чуть в пингвина не превратилась.

– Мы не успевали убрать, и я не думала, что ты можешь уснуть в ванной. А потом как посмотрела на часы, а ты там уже почти час и оттуда ни звука. Всё, думаю, утонула, испугалась до смерти, а как посмотрела, что ты спишь, чуть в обморок от зависти не упала. Вот, думаю, нахалка! Мы здесь в поте лица трудимся, а она себе спокойненько плавает в пене и дрыхнет. Ну ладно, давай быстренько посмотри на кухне, всё ли в порядке, а я Вадимку помою и уложу, он еле на ногах держится. Не делай круглые глаза: пока ты спала, я его уже накормила ужином.

Подхватив брыкающегося и визжащего от удовольствия «индейца», разрисованного остатками моей косметики, Ирка скрылась в ванной комнате. Что-то не очень заметно, что наше дитя еле держится на ногах. К визгам, доносящимся из ванной, присоединился шум воды – так, наверное, шумит океан во время девятибалльного шторма. Сейчас соседи снизу придут, подумалось равнодушно, скажут, что мы их опять затопили. Шум воды вдруг прекратился, а визг перешёл в отчаянный рёв: так начался самый трудный этап – извлечение Вадима из ванны. Быстро налив молоко в стакан, я помчалась на помощь. Общими усилиями мы его извлекли, высушили, упаковали в пижаму, напоили молоком, обцеловали с ног до головы и уложили спать. Дверь спальни ещё за нами не закрылась, а мой котёнок уже сладко спал.

Удобно устроившись на кухне, мы наконец передохнули от весьма продуктивно проведённых последних тридцати минут.

– Как твои дела? – спросила Ирка, держа в одной руке кусок пирога, а в другой чашку с кофе.

Мой рассказ о событиях прошедшего дня занял не более десяти минут, её монолог о моих умственных способностях звучал в два раза дольше.

– Кравцова, ты такая дура! Ты что, собираешься жить вечно? Ты в свой паспорт давно заглядывала? Если нет, то иди и посмотри, особенно год рождения!

– Я его и так хорошо помню, – насупившись, буркнула я в ответ.

– Нет, вы только её послушайте! – продолжала Ирка, обращаясь к кому-то неведомому. – Нищета, ты на что собираешься Вадьку растить? Это же надо, такого мужика на фиг послать! У тебя что, куча поклонников, что ты так разбрасываешься? Я, наверное, ослепла и поэтому не заметила давки перед твоей квартирой. Или ты думаешь, что задела его самолюбие и он будет теперь бегать за тобой, как мальчик? Да даже если бы и не сложилось, хоть неделю-другую пожила бы как человек, женщиной себя почувствовала, а то на тебя посмотришь и не поймёшь сразу, то ли перед тобой загнанная лошадь, то ли верблюд!

– Ну спасибо, дорогая крёстная! Тебе, видно, очень нравится меня из депресняков вытаскивать. Этому «кашемиру», может, разнообразия в жизни не хватает, а тут я под руку попалась. Знаешь, это только в Голливуде красотка с панели (и то в исполнении Джулии Робертс) в состоянии покорить молодого красавца-миллионера. У нас далеко не Голливуд, и я не Робертс.

– Но и ты не с панели, – добавила Ирка, – ты же у нас чистоплюйка: «лучше жить с голым задом (извини за грубость), но честно». Ты скоро со своей честностью на паперти окажешься. Кстати, а зачем ты в чужую квартиру полезла? Тоже мне «экстремалка»! Это ты у нас всё острых ощущений ищешь: то родишь в сорок лет, то роскошного мужика кинешь, то труп найдёшь.

На этой высокой ноте она на секунду замолчала, чтобы дастать из сумки сигареты.

– В квартире не курим, – решительно напомнила я ей.

– Да помню я все, просто хотела для успокоения нервной системы в руках покрутить, – нахмурившись, заныла Ирина. – Ну что за жизнь… Ее стенания были прерваны звонком в дверь. Мы переглянулись.

– Ты кого-нибудь ждёшь? – спросила Ирка.

– Нет, – растерянно ответила я, выдвигаясь в коридор. Ирина, прижимаясь к стене, осторожно кралась за мной, держа в одной руке незажженную сигарету, а в другой – кухонный нож.

– Ирка, ты совсем свихнулась, положи нож на место, – прошипела я шёпотом.

– И не подумаю, – ответила она также шёпотом, – давай иди открывай.

– Кто там?

– Влада, это я, Глаша, открой, пожалуйста!

Пока я боролась с замками и постоянно перекручивающейся дверной цепочкой, Ирка метнулась на кухню, бросила нож и, как ни в чём не бывало, уселась на своё место.

Глаша появилась на пороге с неимоверно огромным букетом белых гвоздик, поздоровалась с Ириной и протянула мне цветы.

– Влада, это тебе. Мой батюшка сейчас пришёл домой и говорит, что у нашей парадной столкнулся с молодым мужчиной, который просил передать цветы и вот это (она протянула мне конверт) в сто десятую квартиру Владиславе Владиславовне. Но я пришла не только поэтому. Завтра мы с батюшкой и детьми едем на машине знакомиться с приходом под Лугой. Батюшка через месяц вернётся, а я с детьми на всё лето там останусь, так, может, вы Вадика с нами отпустите? Негоже ему летом в городе болтаться, ни воздуха свежего, ни питания здорового… – Только вы не бойтесь, там ни реки, ни озера рядом нет, и в доме, где мы будем жить, все удобства и даже телефон. А то поезжайте с нами! Вам бы тоже свежим воздухом не мешало подышать, а то вон зелёная вся.

– Нет, спасибо, я-то точно не смогу завтра поехать. Вадика я с вами отпущу (хорошо, что телефон есть), а сама, как с делами управлюсь, сразу постараюсь приехать. Только вы оставьте адрес, а главное – номер телефона, как с вами можно связаться, и, как приедете на место, сразу позвоните.

– Ну и очень хорошо, – обрадовалась Глаша. – Так мы завтра в девять утра выезжаем.

Она чуть поклонилась, прощаясь, и направилась к двери.

– Глаша, а что за молодой человек цветы передал? – вдогонку прокричала Ирка.

– Не знаю, только батюшка сказал, что молодой, – и вновь нотки неодобрения прозвучали в ее голосе. – Да, и что у вас с телефоном? У вас постоянно занято, – добавила она.

Закрыв за ней дверь, мы сразу распечатали конверт. Там лежали двадцать рублей и аудиокассета.

– Вот, – сказала довольная Ирка, – я тебе говорила, что он ещё объявится!

– Кажется, ты говорила совсем обратное, – попыталась я её поправить.

– Влада, не будь мелочной и давай скорее послушаем, а то ты меня сегодня точно до инфаркта доведёшь.

Кассета наконец была водружена в старенький «Панасоник». Через несколько секунд в кухне раздался мужской голос: «Владислава Владиславовна, здравствуйте ещё раз! Я вновь рискнул вас побеспокоить, и именно таким образом. Подобное обращение не даст вам возможности меня перебить. Я возвращаю вам деньги с большой благодарностью. Ведь дело не в сумме, а в своевременности её получения. Вы помогли мне выйти из неловкого положения с минимальными потерями. В воскресенье в Филармонии будет с единственным концертом выступать Дмитрий Хворостовский. Я буду ждать вас в восемнадцать ноль-ноль у главного входа. И так как я более чем уверен, что вы не сохранили номер моего телефона, я повторю его ещё раз». Прозвучал семизначный номер мобильника. «До встречи». Магнитофон замолчал.

– Какой Версаль! – простонала Ирка.

– Подожди ты с Версалем, – перебила я её. – Что там Глаша сказала про мой телефон?

Я подняла трубку. Гудков не было, и эта тишина мне не понравилась. Ирка, тут же выхватив трубку из моих рук, стала нажимать на все кнопки подряд, и вдруг раздались гудки.

– «Мнительный ты стал, Сидор»! – прокомментировала Ирка выражение моего лица и гордо положила трубку на место.

– Так, мать, что собираешься надеть в воскресенье? – обратилась она ко мне.

– Чёрное бархатное платье и шиншилловый палантин. Или у тебя есть другие предложения? – мгновенно отозвалась я.

– У тебя нет ни того и ни другого, а если будешь так выпендриваться, то никогда и не будет, – заключила Ирка.

– Ира, я честно не знаю, что надену и вообще пойду ли ещё. Мне надо сейчас дитё собрать, завтра дождаться их звонка, как они доберутся до места. У меня уже сейчас ни одной мысли, и зачем я согласилась?

– Не выдумывай, пожалуйста! У тебя вон потолок и стены в квартире рушатся, когда собираешься ремонт делать? А потом «кашемир», ну ладно, ладно, чего кривишься. Тогда хоть о ребёнке подумай, третий год подряд будешь парить всё лето Вадима на детской площадке… Ну всё, буду собираться, а то уже поздно. Да, ты хоть цветы в вазу поставь.

– Здесь не ваза, а ведро нужно. Слушай, Ира, а что у тебя-то случилось?

– У меня? – спросила удивлённо. – А моё кафе обокрали. Я на тридцать тысяч попала, представляешь? Ладно, как-то вывернусь.

Договорившись созваниваться чуть ли не каждый час, мы распрощались. Закрыв за ней дверь, я вдруг почувствовала, как страшно устала. Убрав со стола посуду и так и нетронутые нами пироги, я поставила гвоздики (их было двадцать шесть) в большую хрустальную вазу. Потом в небольшую дорожную сумку собрала Вадимкины вещи, покормила кота и, заведя будильник на семь тридцать, рухнула в постель. День длиною в жизнь закончился.

Утром сборы продолжились, и после отъезда моего наследника квартира выглядела, как будто её посетили торнадо, мощное землетрясение и цунами одновременно.

Категорически не хочу и не буду сегодня убирать и готовить. Решено: устраиваю день «протеста». Да здравствует свобода, хотя бы на один день! Сейчас лягу и буду спать, пока не высплюсь.

Сказано – сделано. Я с разбега плюхнулась в свою кровать, которая сразу ответила угрожающим треском. «Сломаешься, – пригрозила я ей, – выброшу!» Укутавшись головой в подушку, провалилась в сон, как в омут.

Проснулась от того, что кот с наглой настойчивостью колотил лапой по моему носу. Я забыла положить в его миску еду. Моя голова раскалывалась от крепкого дневного сна и кошмаров. Снился нагло усмехающийся «кашемир» с пулевой дыркой в голове, при этом он страстно обнимал томную «Барби», которая кровожадно смеялась и делала мне двумя пальцами «козлика». Вот чушь-то!

Кое-как добравшись до кухни и включив кофеварку, я занялась кошачьими проблемами. Затем душ и глоток относительно крепкого кофе. Взяв телефон и набирая его номер, я мучительно прикидывала, как половчее вывернуться из сложившейся ситуации.

В трубке раздались гудки. Слушая их, я все больше впадала в панику, забывая слова так грамотно выстроенной речи, и, при этом, все сильнее крутила дрожащими пальцами чашку, пытаясь изобразить гадание на кофейной гуще.

– Да, Владислава Владиславовна, здравствуйте, я вас внимательно слушаю, – раздался звенящий металлом голос.

– Здравствуйте, Георгий Владимирович! Я звоню вам, чтобы поблагодарить за цветы и за приглашение, но, к сожалению, я вынуждена от него отказаться. У меня есть определённые планы на выходные, и я не хотела бы их менять.

– Владислава Владиславовна, я совершенно уверен, что у вас нет абсолютно никаких планов ни на эти выходные, ни на следующие. И, как мне кажется, вы просто меня боитесь.

– Вы себе льстите, – как можно решительней заявила я, – хотя думайте, как хотите. Я позвонила, чтобы вас поблагодарить и поставить в известность, чтобы вы меня напрасно не ждали.

– Хорошо, я не буду ждать вас, – сказал он с раздражением и, не прощаясь, положил трубку.

На внутренней стенке чашки черная, засыхающая гуща, своей ломанной линией напоминала ЭКГ при мерцательной аритмии.

На душе стало гадко. Возможно, Ирка в чём-то и была права относительно моих умственных способностей. Но это моя жизнь, она меня почти устраивает, и я не хочу никаких перемен, а если и хочу, то не таких кардинальных. Всё, с этим покончено, и пора заняться делами.

Взяв лист бумаги и ручку, я набросала примерный план необходимых покупок для косметического ремонта своей квартиры. Затем (с моим знанием жизни и ценовой политики нашего «заботливого» государства), прикинув стоимость всего перечисленного, умножила её на два. Цифра «радовала» глаз и «веселила» душу. На ремонт уходили все отпускные и большая часть «заначки», с таким трудом отложенная за год. На насущные нужды практически ничего не оставалось. Надо будет позвонить знакомому мастеру, чтобы он посмотрел квартиру и посоветовал, на чём можно сэкономить. Но вначале надо дозвониться Глаше: как они доехали?

Глаша ответила сразу: у них всё замечательно, а моё Солнышко уже успело устроить небольшой погром на их кухне. Услышав его голосок в телефонной трубке, я чуть не расплакалась.

– Мамочка, ты моя самая любимая! Я лазлил молоко, а киса его съела с пола, а с пола кусать нельзя. Мамочка, не буду касу, я хацю тволог. Мамочка, я посол иглать! – протарахтев всё это, он бросил трубку, а я едва успела сказать, что люблю его.

Затем, позвонив мастеру и договорившись о встрече на следующий день, я, еле-еле шевелясь, стала приводить опустевший без моего Плюшкина-Ватрушкина дом в порядок, с тоской думая, что надо бы сходить в магазин. Мастера надо чем-то угостить, а в холодильнике, кроме засыхающих пирогов и кошачьего корма, ничего нет. Девять вечера – ещё не поздно, да и у нас всё же не Чикаго.

Погода начала портиться, небо быстро затягивало грозовыми тучами. Ну, ничего, до магазинчика «24 часа» всего два квартала, успею, должна успеть. Быстро надела свою «униформу»: джинсы, футболка, ветровка и кроссовки. В один карман – деньги и пакет, в другой – мобильник и ключи от квартиры.

Перед выходом бросаю «прощальный» взгляд на своё отражение в стареньком трюмо. Отсутствие положительных эмоций не красит женщину (сама виновата, не надо было отказываться от встречи), особенно в «ягодном» возрасте. «В сорок пять баба ягодка опять», а «ягодкой» я буду уже через несколько месяцев, так что надо быть пободрее и повеселее, самое интересное ещё впереди (ремонт, например). И в таком «весёленьком» настроении я вышла из квартиры.

На лестничной площадке уже горел свет, и, закрыв входную дверь на один замок (на все было просто лень), я стала спускаться по ступенькам (лифт так и не работал), мурлыкая себе под нос: «А он мне нравится, нравится, нравится…» В подъезде было тихо. Большинство соседей разъехалось по дачам, а кто остался дома, сидят у телевизоров.

Громко хлопнула дверь подъезда, и кто-то быстро стал подниматься по лестнице. Выглянув в достаточно широкий лестничный пролёт, я увидела скользящую вверх по перилам руку, одетую в чёрную кожаную перчатку.

Конец мая и кожаные перчатки? – пронеслось в голове.

Я, постепенно замедляя темп движения, продолжала смотреть вниз. Человек, видно, услышав меня, приостановился и посмотрел наверх. Нас разделяло почти пять этажей, но я совершенно чётко увидела резко выделяющиеся на очень бледном лице неестественно большие, чёрные, как провалы, глаза. Не отрывая от меня взгляда, мужчина стал подниматься всё быстрее и быстрее. Не колеблясь ни секунды, я резко развернулась и рванула домой, перепрыгивая через две ступеньки.

«Господи, – стучало в мозгах, – помоги, не дай мне упасть!» Бросив взгляд вниз, я видела, что он тоже бежит и расстояние между нами неумолимо сокращается. Ещё немного, ещё немного, ещё полпролёта.

– Стой, сука! – раздалось почти рядом.

Нас разделял всего один этаж, когда я вставила ключ в замок. Первый раз в жизни ключ повернулся сразу. Распахнув дверь, я пулей влетела в квартиру. В последний момент успела рассмотреть, как он рывком, едва не споткнувшись о последнюю ступеньку, кинулся к моей двери. Захлопнув ее перед самым его носом, я мгновенно закрыла все замки. Вдруг дверь и, кажется, весь дом вздрогнули от мощного удара.

– Открой дверь, стерва! – прохрипел яростный голос.

От ужаса я вжалась в стену.

«Ага, сейчас всё брошу и открою», – промелькнуло в голове. Хорошо, что дверь стальная и обшита снаружи деревом, можешь биться сколько угодно. И тут прогремел выстрел. Я, как подкошенная, рухнула животом на пол и, встав на четвереньки, быстро поползла по направлению к телефону. Набирая уже привычным движением номер 02, я, зеленея от страха, ждала ещё выстрелов, но за дверью стало тихо, так тихо, что волосы от страха зашевелились у меня на голове.

– Милиция! Слушаю вас! – раздалось в трубке.

– Меня хотят убить, только что кто-то стрелял в мою дверь! – выпалила я скороговоркой.

– Ваш адрес?

Я, заикаясь, дала свои координаты.

– Не волнуйтесь, к вам выехали.

Когда приехала милиция, я в состоянии полного оцепенения продолжала сидеть на полу. Я слышала грохот множества ног, поднимающихся по лестнице, но смогла встать, цепляясь за стены, лишь тогда, когда раздался звонок. Они звонили долго и требовательно, наверно, так умеют только в милиции. Даже не спросив «Кто там?», я открыла дверь. Дальнейшее происходило как во сне: их вопросы, мои ответы. На основной вопрос, подозреваю ли я кого-нибудь, я ответить не смогла.

Капитан Ермин, который теперь будет заниматься моим делом, так он представился, не выдержал и спросил:

– У вас в доме есть спиртное?

– Да, – растерянно ответила я, – есть коньяк. А вы что, хотите выпить?

– Несите, – приказал он, не ответив на мой вопрос.

Шатаясь, как пьяная, я принесла из комнаты непочатую бутылку армянского коньяка. Ермин забрал её из моих рук, увидев, как я упорно пытаюсь поставить бутылку мимо стола, затем, взяв чайную чашку и наполнив её более чем наполовину, протянул мне.

– Пейте и быстро, – приказным тоном произнёс он.

– Я умру, – выдохнула я, глядя на то количество спиртного, которое мне предстояло выпить.

– Вы и так умрёте, – ответил капитан, – но не здесь, не сейчас и не от этого коньяка, я надеюсь, – добавил он после секундного раздумья.

– Спасибо за чуткость! И дайте, пожалуйста, воды запить, а то у меня запасы лимонов и шоколада закончились ещё вчера.

Залпом, на одном дыхании, я выпила коньяк и запила водой (ещё пару таких дней, и «зелёные чёртики» станут моими лучшими друзьями).

– Да, кстати, насчёт вчера, – продолжила я, – может, это как-то связано с трупом, который я нашла именно вчера.

Капитан судорожно закашлялся, поперхнувшись холодным чаем, который он попивал, хорошо освоившись на моей кухне.

– Вы не могли бы подробнее остановиться на этом эпизоде? – сказал он, прокашлявшись.

– Пожалуйста, без проблем, – уже немного приходя в себя, ответила я (коньяк начинал заметно действовать) и рассказала всю историю весьма подробно. Он слушал внимательно, покусывая колпачок ручки, которую сжимал в руке.

– Это очень интересно – то, что вы рассказали. Вполне возможно, что все эти события взаимосвязаны, – заключил, в конце концов, Ермин. – А кто тогда приехал на место преступления?

– Кажется, это был капитан то ли Мыльненко, то ли Малыненко, как-то так, точно не помню, что-то с мылом связано, а сам он такой рыженький, невысокий толстячок.

– Это Мильченко из 26-го отделения, – раздался чей-то голос из коридора.

– Да, я его знаю, – сказал Ермин. – Он толковый мужик, завтра я с ним свяжусь. – Слушайте, – Ермин вновь обратился ко мне, – а вы действительно ничего больше, кроме трупа, не видели?

– Нет, больше ничего, – заверила я.

– Наверное, убийца думает иначе, – произнёс вошедший на кухню оперативник и добавил: – Капитан, пуля застряла в двери, её уже достали.

Действие коньяка, конечно, в некоторой мере смягчило удар, нанесённый мне этим предложением, но не настолько, чтобы я его не почувствовала, а напоминание о пуле мне уж совсем не понравилось. Видимо, это довольно красочно отразилось на моём лице. Капитан и оперативник переглянулись.

– Не волнуйтесь так, – попытался успокоить меня Ермин, – но сегодня вам лучше переночевать в другом месте, или кого-нибудь пригласите к себе, хотя бы на эту ночь.

– У меня нет ни того, ни другого, я закроюсь и включу сигнализацию.

– Что ж, и это неплохой вариант, – сказал Ермин. – Вот вам мои номера телефонов: рабочий, домашний и мобильный. Если будут проблемы, звоните, я сразу подъеду.

Я молча кивнула головой.

Закрыв за ними дверь, я провела рукой по её поверхности. С внутренней стороны она была обита заменителем кожи бордового цвета, здесь по-прежнему всё было целым и красивым. Снаружи осматривать дверь не решилась.

Включив сигнализацию, я взяла телефон и пошла в комнату. За окном бушевала гроза. По телевизору показывали какой-то боевик, где хорошие американские парни, в святой борьбе за справедливость, из плохих арабских парней делали окрошку, в буквальном смысле этого слова.

Устроившись на диване и укрывшись пледом, я на всякий случай набрала Иркин мобильный номер. Казённый голос холодно ответил: «Абонент не отвечает или в зоне недосягаемости». Её в очередной раз унесло любовным ураганом и, как обычно, скорее всего на дачу.

Неизвестно откуда вылез Кося и, урча, как трактор, устроился у меня на коленях. За окном лил дождь и по-осеннему завывал ветер. Я дотянулась до любимого Вадимкой мишки и, уткнувшись лицом в его мягкий живот, заплакала. Плакала от страха после всего пережитого сегодня. Плакала от радости, что моего малыша в это время не было дома. Плакала от ужаса, понимая, что мой сынишка сегодня мог остаться без меня и неизвестно, что бы с ним стало дальше. Плакала от собственного бессилия.

Так не должно быть, сейчас не война, я хочу жить, мне есть ради кого жить, и я буду жить, а эти уроды мной подавятся; они ещё не знают, на что способна мать, одна воспитывающая единственного сына. Завтра я начну решать свои проблемы, ремонт подождёт, а сегодня мне надо отдохнуть и выспаться. Мне нужно завтра хорошо выглядеть.

Проснулась я от мучительной боли в затёкшей от неудобной позы спине и особенно шее. Настенные часы показывали семь утра. Небо было по-прежнему серым, но не столь безнадёжным, как вчера. Хорошо потянувшись и тем самым спихнув наконец с себя кота, я почувствовала, что мои ноги и руки способны двигаться.

Привычным маршрутом «кухня – ванная» я начала новый день. В первые же полчаса мне была предоставлена хорошая возможность понять, в чём прелесть цивилизации: отключили горячую воду. Водрузив на плиту чайник и огромную кастрюлю с водой, я, с целью поднятия жизненного тонуса и заодно чтобы время не пропадало даром, начала уборку в доме. Кот, задрав хвост трубой, носился за мной по квартире с бешеным ором, в котором явно слышалась радость бытия. Ещё бы ему не радоваться: он снова чувствовал себя хозяином, никто не дёргал его за хвост, не старался стукнуть по голове кубиком, не наезжал грузовиком, не орал ему в ухо диким голосом (любимое Вадимкино занятие) и не использовал в качестве живой мишени для мячиков. Кося был счастлив!

Первым на кухне признаки жизни подал чайник. Налив немного кипятка в стакан, чтобы, разбавив его, почистить зубы, я решительно отправилась в ванную: умыться можно и холодной водой, не барыня. Увидев своё лицо в небольшом зеркале над умывальником, я невольно вздрогнула: да, на «Зену – королеву воинов» явно не тяну. Запавшие глаза, чёрные круги под ними в стиле а-ля Вера Холодная, заострившийся нос, цвет лица, мягко говоря, описанию вообще не поддавался. «Панночка помэрла!» – подвела я итог увиденному цитатой из гоголевского «Вия». В таком виде мой план реализовать невозможно. И я всерьёз занялась собой.

После импровизированного душа, часа полтора ушло на питательные маски и макияж. Волосы были уложены с особой тщательностью. Из гардероба были извлечены строгий, в английском стиле, твидовый брючный костюм, тройка («презент» за умеренную цену от бывшей одноклассницы, вышедшей замуж за швейцарца и теперь живущей в Берне). Белая блузка из тончайшего шёлка, чёрные кожаные, достаточно элегантные туфли на невысоком каблуке и в том же стиле сумочка на длинном ремешке. Выбранный стиль соответствовал погоде, моему настроению и разговору, который обязательно должен был состояться только при личной встрече, а кроме того, ничего более приличного у меня просто больше не было. Так что можно считать, что с погодой мне повезло.

Стоя у окна и глядя на пустынную, утром выходного дня, улицу, я в сотый раз прокрутила в голове начало разговора, а дальше надеялась только на собственное вдохновение, обусловленное жаждой жизни.

Взяв телефонную трубку, набрала нужный номер. С каждым гудком уверенность в собственных силах уменьшалась в геометрической прогрессии. В тот момент, когда я уже готова была нажать на сброс, он ответил.

– Алло, здравствуйте, Владислава Владиславовна! Я вас слушаю.

– Здравствуйте, Георгий Владимирович! Если вы не очень заняты, не могли бы мы сегодня встретиться? – произнесла я совершенно чужим официальным тоном. Многообещающий, интригующий голос «женщины-вамп», так хорошо отрепетированный во время уборки, не получился, и это был провал.

– Разрешите поинтересоваться, что так кардинально изменило ваши планы относительно меня? Вчера вы были категорически против, а сегодня сами просите о встрече, – в его голосе явно слышалась лёгкая ирония.

– Я не прошу, а предлагаю, и это две очень большие разницы, – отрезала я. От стыда кровь ударила мне в голову.

– Владислава Владиславовна, я принимаю ваше предложение, – произнёс он, абсолютно проигнорировав мой выпад. – Где и когда?

– Через час, – сказала я и назвала адрес дома, стоящего почти рядом с моим.

– Хорошо, ровно в десять ноль-ноль я буду вас ждать в указанном месте, – почти официально ответил он. – До свидания.

Положив трубку, я прикинула: хотя до места встречи даже медленным шагом идти минут десять, максимум пятнадцать, но всё же надо выйти пораньше, накинув время на всякие непредвиденные обстоятельства. Следовательно, у меня в запасе оставалось ещё минут сорок – сорок пять: я успеваю спокойно одеться, подправить макияж.

Минутная стрелка, казалось, ускорила свой ход: уже без двадцати десять. Я надела туфли, взяла сумку и, открыв входную дверь, вышла из квартиры. Подумав, закрыла лишь один замок (не стоит лишний раз искушать судьбу). Деревянная обшивка в центре двери была просто раскурочена, и не столько пулей, сколь «доблестной» милицией, которая, мягко говоря, несколько переусердствовала, её извлекая.

Начав спускаться по лестнице и держась как можно ближе к перилам, я внимательно следила за лестницей нижних этажей. Всё было мирно и спокойно. Чем ниже я спускалась, тем быстрее был мой шаг. Из подъезда вылетела со скоростью пробки из бутылки с шампанским.

Улица была пустынна: ни людей, ни машин. Воскресное утро в пасмурную погоду – не лучшее время для прогулок. Быстрым шагом я прошла вдоль дома и свернула за угол. Теперь надо пересечь перекрёсток, и я на месте.

Подойдя к месту перехода и увидев зелёный свет светофора, я ступила на проезжую часть. Серенькая, потрёпанная жизнью «Девятка», до этого мирно стоявшая на противоположной стороне, включив правый поворотник, начала движение, поворачивая влево. «Ну ничего себе, тоже мне Шумахер: не знает, где право, где лево», – хмыкнула я. И от этой мысли на всякий случай прибавила шаг, не сводя глаз со странной машины. «Девятка» продолжала стремительно набирать скорость, двигаясь прямо на меня. Я замерла в ожидании, что водитель наконец сможет овладеть ситуацией: ведь на дороге больше никого не было. И тут в одно мгновение до меня дошло: «Сейчас меня убьют! Это конец! Я не успела, ничего не успела…» От мгновенного ужаса, охватившего каждую мою клеточку перед неотвратимо надвигающейся грудой несущего смерть металла, я просто вросла в асфальт, не в состоянии пошевелиться.

Увеличивающийся до огромных размеров серый капот машины неотвратимо надвигался на меня. Внезапно жуткий вой сирены, буквально взорвавший тишину, отбросил меня назад. «Девятку» и огромный, мчавшийся на страшной скорости чёрный джип соединила прямая линия, на которой больше не было препятствий. Я не могла оторвать глаз от того, как они, не снижая скорости, шли на таран, лоб в лоб. Вдруг «Девятка», не сбрасывая скорости, так резко развернулась влево, что её два правых колеса, беспомощно вращаясь, на мгновение зависли в воздухе. Если бы джип в тот же миг не затормозил, он бы снёс «Девятке» весь багажник, и начавшаяся тогда круговерть имела бы для меня весьма трагические последствия. Вместо того, чтобы поскорее отползти как можно дальше в сторону, я, сидя на асфальте, в состоянии полного ступора наблюдала за происходящим.

Джип, визжа тормозами и оставляя за собой чёрный след от шин, остановился в нескольких сантиметрах от моих ног.

Дверь машины стремительно распахнулась, и Георгий, с перекошенным лицом, подбежал ко мне и рухнул на колени.

– Цела? Встать можешь? – прохрипел он.

Я сначала положительно, а потом отрицательно покачала головой. Подхватив под мышки, он рывком поставил меня на ноги, одновременно встав сам. Его рука скользнула вниз по моей спине, он чуть нагнулся, и я почувствовала, что почва стремительно уходит из-под моих ног. В ужасе я обхватила его шею обеими руками и стиснула (от страха) её изо всех сил. Он быстрым шагом, держа меня на руках, обошёл машину спереди и подошёл к двери джипа. Поставив меня снова на ноги, одной рукой мягко расцепил кольцо из моих рук вокруг своей шеи, другой же рукой продолжал сильно прижимать меня к себе. Его попытка ослабить свою поддержку привела к тому, что я вновь попыталась сползти вниз и удобно устроиться на дороге. Ему всё-таки удалось открыть дверь, после чего он помог мне забраться в салон. Захлопнув дверцу с моей стороны и ещё пару раз дёрнув её, утвердившись в мысли, что я не выпаду на первом же повороте, только тогда сел за руль. Включив зажигание и нажав на газ, он заставил эту махину плавно сдвинуться с места. Несколько минут мы молчали.

– Тебя только что хотели убить, – заговорил он первым.

Я согласно закивала головой.

– Ты говорить можешь?

– Нет, – сквозь зубы процедила я, – не могу разжать зубы.

Он остановил машину, повернулся ко мне всем корпусом и, развернув меня за плечи лицом к себе, вдруг дал мне достаточно ощутимую пощёчину. Моя голова дёрнулась, как у китайского болванчика, в ней раздался колокольный перезвон, а перед глазами фейерверком, почти как у кролика Роджера, разлетелся сноп звёздочек.

– Ты что, с ума сошёл? – членораздельно спросила я. – И вообще, куда мы едем?

– Мы едем ко мне на дачу, поживёшь там, пока не удастся выяснить, что здесь происходит.

– Я не могу, у меня дома остался кот.

– Кот? – удивлённо спросил он, одновременно разворачивая машину, и после минутного раздумья добавил: – Подожди, а где твой ребёнок?

– Мой сын вчера был отправлен с няней под Лугу, – отчиталась я, как школьница.

– Хорошо, едем к тебе, забираешь кота и что там, без чего ты никак не можешь обойтись, и срочно уезжаем, – приказным тоном произнёс он.

– А если тебе не удастся выяснить причину происходящего, что тогда будешь делать? – «остроумно» съехидничала я.

– Ещё об этом не думал, но в любом случае, думаю, ты будешь довольна, – ответил он моим же тоном.

Почему-то уточнять, чем я буду довольна и буду ли довольна вообще, мне не захотелось.

Проезжая теперь уже ставший нашим перекрёсток, я вдруг увидела на дороге предмет, показавшийся мне очень знакомым.

– Притормози, пожалуйста: кажется, там лежит моя сумка, желательно её подобрать, иначе навряд ли мы попадём в квартиру,– там ключи.

Через мгновение сумка лежала на моих коленях.

Подъехав к моему подъезду, Георгий неожиданно спросил:

– Почему ты не захотела, чтобы я заехал за тобой прямо сюда?

– Соседи, – смутившись, ответила я, – они очень любопытные люди.

– А-а, – протянул Георгий, – твоя безупречная репутация кому-то покоя не даёт.

Я дёрнула плечом и, представив его в интерьере моего жуткого подъезда с отнюдь не французскими ароматами, предложила:

– Может, ты подождёшь в машине, а я быстренько сбегаю туда и обратно? Видишь ли, у нас лифт не работает.

Конец второй фразы я дожёвывала каким-то полушёпотом под его всё более тяжелеющим взглядом.

– Выходи! – рыкнул он в ответ, уже находясь на улице и готовясь закрыть машину.

«Ну и ладно, и пожалуйста, сам напросился. Сейчас ты получишь острые ощущения», – позлорадствовала я в глубине души.

Он, слегка оттеснив меня, первым вошёл в подъезд и стал подниматься по ступенькам с таким царственным видом, будто шёл по мраморной лестнице, выстланной ковровой дорожкой. Я старалась не отставать, усердно пыхтела ему в спину. Поднявшись на восьмой этаж, он безошибочно подошёл к моей изуродованной двери. Проведя осторожно пальцем по рваным краям деревянной обшивки, несколько раз ошалело спросил: «Что это?»

– Стреляли, – как можно равнодушней ответила я.

– Когда?

– Вчера.

– Мне кажется, что в некоторых кругах, я имею в виду киллеров, ты пользуешься определённым успехом, – заключил Георгий.

Оставив его вывод без комментариев, я молча открыла дверь. Войдя в квартиру и быстро оглядевшись, он сбросил обувь,

– Не надо, у меня нет мужских тапочек, – как-то до неприличия робко запротестовала я.

– Я почему-то в этом не сомневался, – ответил он и продолжил: – Сделай мне, пожалуйста, кофе и иди собирайся, а я пока сделаю несколько звонков.

Водрузив чайник на плиту, я поставила перед ним банку с кофе, сахарницу и чашку с блюдцем из кофейного сервиза. Он набирал номер телефона, исподлобья наблюдая за мной. Заметив мой взгляд, молча кивнул (наверное, поблагодарил за сервис), и я, завершив сервировку салфеткой с весёлой розочкой, с чувством исполненного долга удалилась в комнату.

Достав из шкафа дорожную сумку, быстро начала складывать самое необходимое, хотя бы на первое время. В конце концов, не в Африку уезжаю, если что, можно будет снова заехать домой.

На самое дно, под подкладку, была бережно сложена вся моя денежная наличность. Теперь это был мой «форт Нокс», правда, в миниатюре.

Из кухни доносился приглушённый голос Георгия. Слова разобрать было невозможно, да я и не старалась. Но сам факт, что он во время разговора закрыл кухонную дверь, был неприятен.

Из ванной я сгребла свои умывальные принадлежности и нехитрую косметику. Последнее – Коськина еда, которую надо было взять из холодильника, но для этого нужно было войти в кухню. В нерешительности потоптавшись в коридоре, я всё же рискнула и, подойдя к кухонной двери (для проформы постучав), вошла. Он, не прекращая разговор, махнул мне рукой. Этот жест можно было расценить двояко, и я, расценив его так, как было нужно мне, двинулась к холодильнику. Георгий говорил тоном, не терпящим возражений, холодно и резко. Что-то должно было быть сделано качественно и быстро, а именно к сегодняшнему вечеру. Когда он произнёс, что его не волнует, какими силами всё это будет сделано, он сказал это так, что я с макушки до пят покрылась мурашками и бодрой рысью выскочила из кухни, плотно прикрыв за собой дверь.

– Влада, если ты не очень занята, подойди сюда, – позвал он меня через несколько минут. Громкость его голоса не была рассчитана на габариты моего «скворечника», и я вздрогнула от неожиданности, думаю, что и мои соседи тоже.

Вернувшись на кухню, я наконец обратила внимание, что вместо маленькой кофейной стоит внушительных размеров чайная чашка.

– Ты можешь связаться с людьми, у которых сейчас находится твой сын? – обратился он ко мне.

– Да.

– Немедленно звони им, затем представишь меня всё равно кем, но желательно очень близким человеком. Я хочу им объяснить, на каких машинах и какие люди приедут забрать Вадима. Мне бы не хотелось, чтобы они испугались.

– Машины? Испугались? Это что, военная операция?

Он, не ответив, протянул мне свой мобильный.

– Звони!

Я, больше не переспрашивая, взяла из его рук телефон и набрала нужный номер. Никто не отвечал, и душу стал заполнять липкий, тошнотворный страх. Широкая, очень горячая ладонь тяжело и успокаивающе легла на моё плечо.

– Набери ещё раз, они наверняка гуляют на улице и могут не сразу услышать. Продолжай звонить, а мне дай их точный адрес, я сообщу его своим ребятам, а то они уже минут двадцать едут «на деревню, к дедушке», – медленно произнёс Георгий.

Он вышел в коридор, взял телефонную трубку и, тихо напевая какой-то мотив, пошёл в комнату, одновременно набирая номер. Я в состоянии зомби следовала за ним, не отнимая трубку от своего уха, продолжая вслушиваться в равнодушно звучащие гудки. Георгий с интересом осматривал комнату, остановившись возле пианино, где стояли фотографии самых близких для меня людей. Моего отца, военно-морского лётчика, погибшего, когда я ещё была ребёнком. Моей матери, всю жизнь отдавшей мне и умершей, когда Вадимушке было всего четыре месяца от роду. И, конечно, фото моего смеющегося сына.

– Слушай, – вдруг обратился ко мне Георгий, – а что Вадим любит из еды, игрушек?

– Бананы, йогурт, но вообще за компанию может съесть всё, даже сухие макароны. А из игрушек – головоломки, машины, конструкторы, – ответила я.

Георгий, дозвонившись, говорил быстро и чётко, а я всё продолжала слушать гудки. Вдруг они прекратились, и я услышала Глашин голос.

– Глаша! – заорала я так, что Георгий, резко развернувшись в мою сторону, покачнулся и едва не упал. – Глашенька! Это я, Влада! Как у вас дела, как Вадим?!

– Влада, здравствуй! У нас всё замечательно, мы только что пришли с прогулки. А ты давно звонишь? Что-то случилось?

– Нет, Глашенька, у меня всё замечательно. А теперь послушай, пожалуйста: не укладывай Вадима спать после обеда и собери его вещи. За ним, через пару часов, заедут люди, мой очень хороший друг сейчас тебе всё подробно объяснит. Ни о чём не спрашивай, просто сейчас подвернулась возможность очень хорошо отдохнуть, подробности при встрече, – выдала я на одном дыхании и передала мобильник его хозяину.

Поздоровавшись и представившись, Георгий начал с того, что попросил её взять карандаш и бумагу, после чего стал быстро диктовать.

– Через два часа к вам на двух машинах марки «Форд» тёмно-синего цвета с номерами (он назвал ряд чисел) приедут пять мужчин в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет. Непосредственно с вами будет общаться Николай Игоревич, высокий брюнет с ярко-синими глазами и небольшим шрамом на левой щеке. Он представится от моего имени, и тогда вы ему передадите Вадима. Я прошу вас больше ни с кем не разговаривать на эту тему, даже если будут говорить от имени Влады. В случае каких-либо недоразумений перезвоните мне, пожалуйста, по этому номеру (он продиктовал). Не волнуйтесь, – произнёс он после секундной паузы и продолжил: – Влада всё время будет рядом со мной, и вы можете позвонить в любое время мне или ей самой на её мобильный.

Попрощавшись, он закончил разговор.

От всего происходящего меня начало знобить. Пальцы рук стали ледяными. Я вышла на кухню и, сделав себе кофе, добавила туда коньяк.

– И мне тоже, – раздалось за моей спиной.

– Ты же за рулём.

– Сегодня уже нет, – сказал он, к чему-то прислушиваясь.

– Георгий, зачем ты послал две машины и столько людей за одним маленьким ребёнком?

– Для страховки: одна из машин может сломаться в дороге, – ответил он.

Я выпила глоток кофе. Стало немного легче.

– У тебя есть сигареты? Мои закончились, а я бы сейчас с удовольствием покурила, – обратилась я к нему. Он достал пачку и мы закурили.

От внезапного резкого звонка в дверь я поперхнулась дымом и мучительно закашлялась так, что слёзы выступили на глазах.

– Не волнуйся, это свои, – сказал Георгий, с удовольствием (как мне показалось) стукнув по моей спине. – Открой им дверь, только всё же сначала спроси: «Кто там?» – И добавил: – Не вздумай смотреть в глазок.

– Почему? – удивилась я, прокашлявшись и направляясь к двери.

– Глазок – отличная мишень, – удовлетворил он моё любопытство.

Мои ноги сразу стали ватными: и зачем я спросила? С моим опытом выживания в течение этих двух дней могла бы и сама догадаться…

Переполненная такими жизнеутверждающими мыслями, я наконец открыла мою многострадальную дверь. В коридор одновременно ввалились несколько неправдоподобно здоровых парней, одетых в кожаные куртки преимущественно чёрного цвета и джинсы. Моя квартира, и без того по габаритам не являясь филиалом Эрмитажа, казалось, уменьшилась до размеров спичечного коробка.

Невысокий человек лет сорока – сорока пяти, темноволосый, с седыми висками и пронзительным взглядом, одетый в классический плащ (напомнивший мне шпионский стиль из художественных фильмов), вынырнул из-за спин шкафообразных бойскаутов. Галантно поздоровавшись со мной, он представился начальником отдела безопасности Ворониным Петром Сергеевичем. Я растерянно кивнула и жестом руки пригласила его на кухню (очень, знаете ли, уютное местечко, где можно решать практически все основные жизненные проблемы).

Пока начальство держало совет на кухне, я предложила охранникам пройти в комнату, на что получила вежливый и категорический отказ. Они стояли, столпившись у входной двери, сложив руки за спиной и широко расставив ноги. Такое количество людей такого качества, находящихся в узком коридоре, весьма затрудняло передвижение по квартире. Я постаралась деликатно объяснить, что они занимают слишком много места в коридоре и если всё же пройдут в комнату, то будет удобно не только им. В ответ вновь получила очень вежливое извинение и пожелание выйти на лестничную площадку. Я не возражала и их непосредственные начальники, судя по всему, тоже.

Через несколько минут «военный совет» был окончен. Они вдвоём вышли из кухни.

– Ты всё собрала? – спросил Георгий.

– Да, – сказала я и показала на две сумки. В одной были мои вещи, а в другой истошно орущий кот.

Воронин, подхватив обе сумки, направился к выходу, за ним Георгий, замыкала шествие я. В последний момент метнувшись в комнату, я всё же забрала из вазы букет гвоздик. Поставив квартиру на сигнализацию и закрыв дверь на все действующие замки, положила ключи в сумочку. «Группа товарищей» всё это время стояла на площадке в полном молчании: говорить они всё равно бы не смогли, так как при всём желании не могли бы перекричать моего кота, который от души «веселился», сидя в наглухо закрытой сумке.

Двинулись по лестнице мы в следующем порядке: охранник, за ним охранник с моими сумками, Воронин, Георгий, я с цветами и снова охранник.

Выйдя на улицу, я увидела, что рядом с уже знакомым джипом стоят ещё две внушительных размеров иномарки тёмного цвета. На этот раз Георгий, взяв меня за руку, повёл к машине, похожей на «Мерседес» (в иномарках я не сильна).

Воронин сел за руль, а рядом с ним один из охранников. Георгий и я разместились сзади. Утонув в кожаном сиденье, я тут же прикрыла глаза: очень не хотелось демонстрировать нуворишам свой «щенячий» восторг по поводу ослепительной роскоши салона автомобиля.

Когда мы тронулись, впереди ехал джип, а за нами «Форд». Я наконец перевела дыхание и открыла глаза. Спокойно, даже с некоторым равнодушием осмотрела салон машины.

– Очень красиво, уютно и комфортно, – сказала я без всякой экзальтации.

Георгий согласно кивнул головой.

– Скажи мне, пожалуйста, учитывая наличие всех этих машин, что тебя подвигло на поездку в автобусе, да ещё в час пик? – обратилась я к нему.

– Пагубная привычка курить, – спокойно ответил он.

– ?

– Иногда, когда у меня неважное настроение, я люблю гонять на машине по ночному городу. Для меня это больше чем наркотик. Под утро у меня закончились сигареты. Случайно оказавшись в вашем «весёлом» районе, я остановился на несколько минут у магазинчика «24 часа». За эти несколько минут я приобрёл сигареты и потерял машину, телефон и документы. Ну а продолжение этой эпопеи ты знаешь, – закончил он.

– А что стало с машиной? – поинтересовалась я.

– Её уже нашли и готовят к продаже. Мне стало неприятно находиться в ней после того, как там побывал вор. Только не спрашивай, что произошло с похитителями. Достаточно того, что они живы, хотя род занятий теперь им придётся поменять.

– Это уж точно, – подтвердил Воронин.

– Ты что, Господь Бог? – я снова обратилась к Георгию.

– Нет, – ответил за него Воронин. – Георгий Владимирович – его правая рука.

– Пётр Сергеевич! – остановил его Георгий.

Воронин тут же сконцентрировался на дороге.

После недолгого молчания я, вновь не выдержав, спросила:

– Почему их именно двадцать шесть?

– Потому что именно двадцать шестого ты свалилась мне, как снег на голову.

Меня мучила масса вопросов. Но не здесь и не сейчас. За тонированными стёклами окон мелькали улицы города. Мои голова и тело стали наливаться тяжестью. Я почувствовала, как цветы начали потихоньку сползать с моих колен на пол. Георгий осторожным движением собрал букет, заодно подняв с пола несколько упавших гвоздик и куда-то убрав их. Затем, на что-то нажав, превратил моё кресло в полукровать (спинка чуть откинулась назад, а под ногами появилось продолжение сиденья). Наклонившись к моему уху, он тихо, почти одним дыханием шепнул: «Поспи. Теперь всё будет хорошо».

– Вадик в течение суток превратит твою дачу в «графские развалины», – это было последнее, что я могла сказать. Ответа уже не слышала.

Я проснулась оттого, что кто-то сильно сжал мою руку. Чёрная давящая темнота вдруг быстро убрала свои щупальца от моего горла и груди и, отступая, вся извиваясь, пыталась вернуться и снова захватить, лишить меня возможности дышать, жить.

– Проснись, – раздался рядом тихий и вместе с тем требовательный мужской голос.

Резко открыв глаза, я их сразу быстро закрыла и крепко зажмурилась. В мозгу пронеслись события минувших дней. Наступило осознание, что я еду в «Мерседесе», рядом находится мужчина, которого рада видеть, и, пожалуй, впервые в жизни я ощущала такое опьяняющее чувство душевного комфорта и защищённости.

– Ты спала всего минут двадцать, но так стонала во сне, что я не выдержал и рискнул тебя разбудить, – извиняющимся тоном произнёс Георгий, продолжая сжимать мои пальцы.

– И правильно сделал, спасибо, а то этот сон грозился стать последним в моей жизни. Мне в течение этих двух суток снятся только кошмары.

– Тебя это удивляет?

– Как ни странно, нет, но от таких снов очень устаёшь. Нам ещё долго ехать?

– Минут тридцать, не больше. Ты чего-нибудь хочешь?

– Честно? Очень хочу пить. И ещё, ты бы не мог связаться с ребятами, которые поехали за Вадимом?

– Я звонил им минут пять назад, они уже подъезжают к Луге. Как только заберут Вадика, сразу свяжутся с нами.

Георгий открыл бар и, посмотрев на меня, плеснул в высокий бокал немного прозрачной золотистой жидкости.

Сильно хотелось пить. Сейчас бы мне больше подошёл настоящий, горячий и крепкий кофе. Но очень не хотелось выглядеть капризной и вечно недовольной мелкопоместной барынькой, и я сделала глоток. Лучше бы я этого не делала. Это была мысль первая и единственная. Казалось, что у меня по пищеводу прокатилась лава, огненным шаром рухнувшая в желудок. К лицу прилила кровь. Глаза застлала влажная пелена. Дыхание остановилось на уровне диафрагмы. Вот теперь мне точно конец – это была уже вторая мысль. «Элегантно» вытерев навернувшиеся слёзы руками и обретя способность смотреть, я увидела испуганное лицо Георгия.

– Что это было? – еле отдышавшись, спросила я.

– Виски.

– А к нему в качестве закуски случайно огнетушитель не прилагается?

– Извини, я хотел как лучше, – сказал Георгий расстроенно.

– Ничего, зато теперь я немного представляю себе ощущения Жанны д’Арк в последние минуты жизни и могу сказать сразу: эти ощущения просто незабываемы. В общем-то, под желанием попить я имела в виду кофе или хотя бы минеральную воду.

– Влада, на будущее конкретизируй, пожалуйста, свои желания, – и, чуть помолчав, он добавил: – Ты можешь мне не верить, но у меня нет достаточного опыта общения с такими женщинами, как ты…, – он чуть подумал и уточнил, – я имею ввиду, странными женщинами, да и еще оказавщихся в таких, мягко говоря, необычных жизненных условиях. Хорошо держитесь.

Его монолог в сочетании с виски представил собой сногсшибательный коктейль. Я почувствовала себя одновременно принцессой Дианой, Мэрилин Монро и Марией Склодовской-Кюри, а также потенциальным клиентом психиатрической больницы, специализирующейся на пациентах с манией величия. Поэтому необходимости в уточнении, почему я «странная женщина» не возникло. Какая несусветная чушь иногда лезет в голову! Думала я, и оставив без комментариев его слова, отвернулсь к окну. Выбросив из головы лирическую чепуху, я постаралась сосредоточится на главном: «Кто и за что, кто и за что, кто и за что хочет меня убить…». Одна и таже мысль с завидной монотонной настойчивостью крутилась в моей голове, будто заевшая пластинка. А в автомобильные стёкла били крупные капли дождя, и, сливаясь воедино, превращались в смывающий все на своем пути, широкий водный поток.

В своё время я где-то читала, что существуют три основные причины, приводящие к преступлению: деньги, жажда власти и любовь (вообще-то там, кажется, третья причина озвучивалась как «женщины»).

Так, рассмотрим моё финансовое положение: оно явно не столь блестящее, чтобы ради него убивали. У меня нет ни тайных, ни явных сбережений, не говоря уже об отсутствии счёта не только в швейцарском банке, но и в каком-либо другом. Я не ожидаю наследства. Моя единственная восьмидесятилетняя тётка, живущая на Украине, которую я принципиально не считаю заграницей, обладает однокомнатной квартиркой, по сравнению с которой даже мой дом можно считать царскими хоромами. Квартира у меня не приватизирована, так как я, напуганная криминальной вакханалией, начавшейся вокруг любой недвижимости, решила, что не стоит приравнивать свою жизнь к квадратным метрам жилплощади.

Мои романы были кратковременны, интервалы между ними измерялись годами, да и среди моих поклонников никогда не было даже внучатого племянника, как говорят, «седьмой воды на киселе», принадлежащего к клану Ротшильдов или кому-либо из сильных и богатых мира сего. Из всего этого следует, что материальная сторона здесь ни при чём.

Следующий пункт – это власть. Так как я знаю всех своих предков до третьего, а по материнской линии до пятого колена, никто из них не принадлежал к венценосным особам. Были пролетарии и мещане, крестьяне и дворяне, священнослужители и актёры, а вот царей и королей не было, ну не сложилось как-то. Следовательно, это не престолонаследники второй очереди, если я, естественно, первой, разыскивают меня с помощью убийц. А если на один миг представить, что кто-то таким весьма оригинальным способом пытается завладеть моей ставкой участкового терапевта районной поликлиники, то эту бредятину не то что нельзя озвучивать, а даже уже сама мысль говорит о том, какие серьёзные проблемы возникли с моей головой в связи с этими покушениями. Значит, этот пункт тоже отпадает.

И последнее – это шерше ля фам. Допустим, что одна из (надеюсь, не многих) пассий Георгия узнаёт, что он приглашает меня на концерт Хворостовского, – ага, и тут же нанимает убийцу. Бред! Причём полный бред!

Ну а так, как последние и, если можно так выразиться, «однократные романтические отношения» у меня были с отцом Вадика, то есть почти четыре года назад, и сей объект больше никогда не появлялся на моём горизонте (что я считаю моей большой жизненной удачей), следовательно, никто не считает меня роковой соперницей и, следовательно, не шерше и не ля фам.

Итак, круг замкнулся: с чего начала, к тому и пришла. Может, капитан Ермин прав и всё происходящее связано с тем трупом, что я нашла. Но что такое я могла увидеть, чтобы убийца так испугался?

Надо постараться всё вспомнить, всё-всё, до мельчайших деталей.

За окном мелькал лес, которому не было ни конца, ни края. Дождь не прекращался и, казалось, даже усилился.

– Мы подъезжаем, – громко объявил Воронин.

Лес вдруг расступился и уступил место потрясающе красивому белоснежному шато, покрытому светло-зелёной черепицей. Казалось, замок сделан из морской пены или облаков, настолько вычурно он был построен. Там были башенки, стрельчатые окна, украшенные витражами, игрушечные балкончики, балюстрада, колонны. Облик дома был по-детски светлым, весёлым, радостным и праздничным. И это никак не вязалось с имиджем его владельца.

По специально сделанному подъезду наша машина подъехала к парадному входу. Массивная деревянная дверь распахнулась, как по волшебству, стоило только автомобилю остановиться, и на пороге появилась полноватая женщина чуть старше пятидесяти лет в деловом, тёмно-коричневого цвета костюме.

Водитель открыл дверцу машины со стороны Георгия, второй охранник с моей и, подав мне руку, помог выбраться, что я сделала крайне неловко: во-первых, сказывалось отсутствие практики, а во-вторых, меня мучила мысль, насколько глупо я буду выглядеть, когда Георгий будет представлять меня своей жене. К такому повороту событий я была совсем не готова.

– Владислава Владиславовна, познакомься, это Мария Фёдоровна, полноправная властительница («моего сердца и дома, а это мои семеро детей» – тут же, про себя, закончила я за него фразу) сих угодий.

– Мария Фёдоровна Курочка, экономка, – представилась она и улыбнулась, произнося свою фамилию. – Проходите, пожалуйста, Георгий Владимирович, почти всё готово.

– Мария Фёдоровна, покажите Владиславе Владиславовне её комнату. Да, а Семён Наумович приехал?

– Да, да, – тут же радостно затарахтела экономка, – уже приехал и ждёт вас в малой гостиной.

– Влада, – Георгий обратился ко мне, – я пригласил очень хорошего доктора, он тебя осмотрит и сделает что-нибудь успокаивающее. Не спорь, тебе ещё понадобятся силы, и, мне кажется, немалые.

– Я не могу лечь спать, пока не узнаю, что с Вадимом, – резко ответила я.

Он вскинул руку и посмотрел на часы. Наверняка это был золотой «роллекс» (во всяком случае, я, как полный дилетант в вопросах роскоши, других фирм просто не знаю), впрочем, неважно, они были очень массивными и, несмотря на размеры, весьма элегантными.

– У них в запасе на всё про всё ещё двадцать минут, – он протянул мне свой мобильник. – Говори с ними сама, так будет лучше и спокойнее для тебя. Иди, мне бы очень хотелось, чтобы тебе там понравилось, – произнёс он и, слегка поклонившись, отдал меня под покровительство Курочки.

Экономка долго вела меня через нескончаемую анфиладу комнат, объясняя назначение каждой. Я её не слушала, а старательно следила за выражением своего лица, чтобы не выглядеть аборигеном, только что спустившимся с пальмы, чьё понятие о цивилизации ограничивалось пустой консервной банкой, на которую он молился всю жизнь, и вдруг ему показали телевизор. Где-то в глубине дома раздавался стук молотка, перемежающийся с глухим рокотом дрели.

– Там ещё продолжается небольшой ремонт, – пояснила Курочка, – рабочие должны его сегодня закончить.

Неожиданно раздавшийся звонок мобильника, который я судорожно сжимала в руке, заставил меня подпрыгнуть.

– Алло?!

– Георгий Владимирович?

– Нет, Владислава Владиславовна, – сказала я, чуть откашлявшись.

– Здравствуйте, Владислава Владиславовна, это Николай Игоревич, начальник группы по доставке вашего сына. С Вадимом всё хорошо, он уже с нами, жив, здоров и весьма доволен происходящим.

Об этом я догадалась и сама, так как голос говорящего иногда пропадал из-за шумового фона, создаваемого моим Чудом, состоящего из визга, хохота, рычанья и ещё каких-то выкриков неясного характера, но все они выражали дикий восторг и ликование.

– Спасибо, Николай Игоревич, – постаралась я перекричать собственного сына, – держитесь!

Мои слова остались без ответа: видно, Вадиму всё-таки удалось завладеть средством связи.

– Что, плохая слышимость? – участливо спросила экономка.

– Да, видно, из-за погоды, – ответила я.

У меня не хватило духу признаться в истинной причине произошедшего. А главное, и Курочку, наверное, особо «порадовало» бы, что моё постоянно орущее, скачущее, всё крушащее и сметающее на своём пути чадушко через несколько часов появится здесь и хорошо налаженный, роскошный уют будет в мгновение ока разнесён вдребезги.

В таком «радужном» настроении я подошла к двери, открывая которую, Мария Фёдоровна произнесла: «Вот ваша комната».

Комната?! Это был, что по размерам, что по убранству, один из не самых малых залов Эрмитажа. Здесь было всё, начиная от резной, тяжёлой, красного дерева кровати, широкой для одного, но узкой для двоих, и заканчивая мраморным камином, уставленным приятными безделушками. Ковры, мебель, портьеры, гобелены на стенах – всё было выдержано в едином стиле, который располагал женщину (именно только женщину) к уединённому отдыху. Об этом говорили и подобранные по цветовой гамме предметы, заполняющие комнату (от тёплого бежевого до светло-бордового тона), и обилие зеркал (вот этого явно было в излишестве). Даже проёмы между «английскими» окнами, выходящими на озеро и парк, и те были зеркальными.

– Владислава Владиславовна, – вывел меня из лёгкого транса голос Курочки, – я вам на всякий случай приготовила ванну, если…

– Где она? – не дала я ей договорить, по ходу начиная расстёгивать блузку.

Мария Фёдоровна с понимающей улыбкой открыла дверь, сливающуюся со стенной обивкой.

– Отдыхайте, ваши вещи сейчас принесут, – мягко продолжила она. – Когда вы выйдете из ванны, пожалуйста, нажмите на эту кнопку, – и показала на кнопку, расположенную на прикроватной тумбочке. – Я тут же подойду.

Она слегка склонила голову и мягко закрыла за мной дверь ванной комнаты.

Это была не комната, а огромный зал, который окончательно меня добил. Его размеры соответствовали размерам моей двухкомнатной квартиры, только без перегородок. Золотистый, с коричневыми прожилками, мрамор на полу и стенах, огромные панно, изображающие морские пейзажи. Панно разделяли зеркала на стенах и потолке. И всё это мягко заливал свет из невидимых галогеновых светильников. Всё как в обычной сказке! И, конечно, сама ванна, стоявшая на подиуме и встроенная в него, размерами с небольшой бассейн (хорошо, что я умею неплохо плавать), заполненный благоухающей пеной. Я от восторга едва не залезла туда в одежде. В последний момент всё-таки (надо признаться, с большим трудом) до меня дошло, что вроде что-то не так. Наконец, кое-как раздевшись, я погрузилась в это море блаженства. Интересно, а акулы здесь есть? Если и есть, то меня бы это не удивило. Надо было спросить у Курочки…

– Рыбки, вы где? – пропела я и нырнула с головой. Это было прекрасно. Все мои неприятности, каковы бы они ни были, включая мой возраст, морщины и, даже страшно подумать, а не только произнести, – целлюлит, оказались в далёком прошлом, и даже не в моём, а в чьём-то чужом. Надурачившись вволю, я, наконец, закрыла глаза и расслабилась.

Всё это, конечно, прекрасно и замечательно, но не стоит слишком увлекаться дворцами и принцами. Необходимо вернуться к реальности и постараться не очень сжиться с ролью роковой женщины, у чьих ног оказался пусть не весь мир, но его значительная часть. Настроение снова рухнуло ниже ватерлинии. Ладно, а если себе представить, что я выиграла в какой-нибудь лотерее, и «приз в студию» – романтически-экзотический отпуск на несколько дней с графом Монте-Кристо «а ля Русь» в его «родовом замке»? Вот именно, так всё это и надо воспринимать. Никаких романтических бредней. Мне уже далеко не «шешнадцать», и пора уже о душе думать, а я…

Стоп, как-то меня резко качнуло в другую крайность. В принципе, я ещё совсем ничего. Конечно, годы взяли своё, и иногда мне даже начинает казаться, что они взяли слишком много, а взамен дали не совсем то, что бы хотелось получить, даже бесплатно… Значит, решено, надо постараться себя вести достойно и не кидаться из крайности в крайность, то есть найти золотую середину, и будь что будет. Вот только как её найти? На интуицию надежды никакой. Если попробовать остаться такой, какой я есть на самом деле (ну, Федоркина! как в воду глядела), он сбежит ещё до ужина. Характерец у меня, мягко говоря, ядовитый. А вдруг Георгий любит острые ощущения. Ну там из самолета без парашюта прыгать, по краю жерла действующего вулкана ходть, без тормозов на спорткаре ездить? Тогда можно считать, что повезло не только мне, но и ему. (Все-таки, какая никакая экономия, хотя, как сказать…). Так, достаточно заниматься всякой ерундой (в конце концов, не всё так со мной безнадёжно), пора вылезать из ванны, а то, кажется, у меня самой скоро плавники вырастут!

Здесь же, у ванны, лежали оставленные предусмотрительной Марией Фёдоровной (её фамилия меня приводила в неописуемый восторг) огромное, белое и пушистое, как облако, полотенце и такой же халат. В комнате меня ожидала разостланная кровать, на которой непринуждённо лежала шёлковая, серебристого цвета пижама. Переодевшись, я с удовольствием забралась в кровать и, натянув одеяло до подбородка, нажала на кнопку вызова.

Я ещё не успела от звонка убрать руку, как появилась Курочка – так быстро, как будто всё это время стояла за дверью.

– Владислава Владиславовна, – обратилась она, – сейчас к вам придёт доктор, и не принести ли вам стакан молока?

Я молоко не люблю с детства, и после ванны мне хотелось только выпить кофе, желательно с коньяком. Но если я это попрошу, думаю, скорее всего она прореагирует так, как если бы я попросила принести клея «Момент», чтобы понюхать. Поэтому я, поднатужившись, тоном утомлённой «истинной леди» произнесла:

– Нет, спасибо, если можно, чашечку некрепкого чая с мятой и липовым мёдом.

Курочка расцвела от радости, как майская роза, и, почти пропев, что это и её любимый чай, выплыла из комнаты.

Семён Наумович, маленький толстенький старичок с копной вьющихся седых волос, был немного похож на Эйнштейна. Он появился в комнате, предварительно мягко постучав в дверь, и распахнул её, не дожидаясь моего разрешения.

– Здгавствуйте, моя деточка, – мило картавя, произнёс он и, не ожидая ответа, тут же продолжил: – Геоггий Владимигович мне всё про вас гассказал. Каким надо быть бездушным звегем, чтобы желать смегти такому кгасивому созданию. Нет, я вам так скажу, что такого быть никак не должно. Дайте, догогая, вашу гучку, я помегею ваше давление. Ну, я таки так и думал, оно повышено, – он так эмоционально сделал своё заключение, что, мне показалось, у него самого подскочило давление. – Я бы с удовольствием забгал вас в свою клинику. Но Геоггий Владимигович – это не человек, а пгосто что-то невообгазимое. Ведь он меня ещё до осмотга пгедупгедил – никаких больниц. Он стгашный человек, не позволяйте ему властвовать над собой.

– Извините, Семён Наумович, – прервала я его, – а что, моё состояние внушает вам опасение, раз вы рекомендуете стационар?

– Нет, нет, ни в коем случае, – замахал он руками, – но два покушения за два дня, они не могут пгойти бесследно.

Хорошо, что он до упоминания об этом измерил мне давление, а иначе меня бы уже с сиреной везли в больницу или Георгий здесь развернул бы для меня «полевой госпиталь».

– Я вам сейчас сделаю маленький укольчик, и сон будет спокойным и глубоким.

«И вечным», – едва не добавила я.

Семён Наумович маленькими и неожиданно очень сильными руками наложил мне на руку жгут и, войдя в вену, начал вводить лекарство. Я отключилась на первой половине шприца.

…На меня упало нечто тяжёлое и кричащее: «Мамочка, я так по тебе скучал!!!»

Какое счастье!!! Мой мальчик был рядом.

– Мамочка, ты посмотли! – возбуждённо кричал он, выворачиваясь из моих рук и ловко увёртываясь от поцелуев. Вадим вдруг встал на край моей кровати во весь рост и, заглушая радостным смехом мой испуганный окрик, рухнул на пол. Меня буквально пружиной выбросило из кровати. Вадим, заходясь от смеха, распластался на лежащем на полу огромном, сделанном чуть ли не в натуральную величину, плюшевом медведе.

Мария Фёдоровна, имея несколько истерзанный вид, но по мере сил стараясь сохранять достойное величие, произнесла:

– Они приехали полчаса назад, и он так просился к вам, что я не смогла устоять.

– Спасибо, вы всё правильно сделали, – говорила я, постепенно повышая голос, стараясь перекричать своего наследника. – Сколько я спала?

– Недолго, часа четыре, не больше.

– А как они добрались? – спросила я, кивнув на чуть угомонившегося наконец Вадима, пытающегося втащить этого плюшевого монстра на мою кровать.

– Почти без потерь, – после небольшой заминки ответила Курочка.

– ?

– У одного из ребят разбит нос. Они Вадику ещё купили какие-то игрушки, кроме этого ужасного медведя, и во время игры мальчик не рассчитал силы…

Для игрушки таких размеров, как этот медведь, в моей квартире понадобится отдельная комната, грустно думала я, наблюдая за продолжающейся возле моей кровати борьбой. Силы были неравны, и явное преимущество было на стороне медведя. Вадим с завидным упорством, уже красный от усердия, натужно пыхтел, но сдаваться категорически не желал. В какой-то момент медведь, почти водружённый на ложе, вдруг упал, полностью накрыв собой Вадика, и всё началось сначала. Настойчивость моего сына всё же победила, и медведю пришлось взгромоздиться на кровать. Я невольно облегчённо вздохнула; рядом раздался такой же вздох. Обернувшись, я увидела, как Мария Фёдоровна, наблюдая за происходящим, даже прижала к груди сжатые в кулачки руки. Перехватив мой взгляд и смутившись, она убрала руки за спину и, отведя глаза от Вадика, быстро произнесла:

– Ужин будет готов через десять минут, я зайду за вами. Ваша одежда и все вещи в этом шкафу. Вашу сумку я не разбирала.

Она быстро вышла из комнаты и плотно закрыла за собой дверь. Я могу поклясться, что видела, как по её лицу катились слёзы.

– Мамулечка, Миша и я будем спать здесь, – отвлёк меня Вадим, показывая на него пальцем. – Это мой сынок.

– Радость моя, но твой сынок, то есть мишка, занимает почти всю кровать, – проговорила я, открывая шкаф. – И где же буду спать я? Ведь здесь только одна кровать.

Приведённый довод заставил Вадима задуматься, а я в это время рассматривала содержимое шкафа. Он был почти пуст, ряд пустых вешалок напоминал рёбра какого-то ископаемого животного, и лишь на одной из них висели брюки из тонкой шерсти фисташкового цвета и того же цвета шифоновая блуза. На полу шкафа стояла моя дорожная сумка и рядом с ней домашние мокасины под цвет висящего костюма. После недолгих раздумий я решительно достала сумку и извлекла оттуда привычные джинсы и хлопчатобумажную рубашку мужского кроя в коричневую клетку. На ноги – лёгкие спортивные туфли.

Зайдя в ванную, чтобы ополоснуть лицо после сна, и взглянув в зеркало, я ахнула. Волосы стояли дыбом, причёска «а ля ирокез», не хватало только серьги в носу. Вот что значит с мокрой головой лечь спать! Результаты на лице, или лучше сказать, на голове. Намочив расчёску, я попыталась изобразить на голове что-нибудь, хотя бы отдалённо напоминающее причёску.

– Мамочка? Это моле? – спросил Вадим, показывая на ванну.

– Нет, сыночка, это ванна, – ответила, продолжая сражаться с волосами.

– Ванна – это у нас дома, – решительно заявил сын, – а это моле.

Прекратив безуспешные попытки привести себя в порядок и подхватив под мышки упирающегося Вадимку, я вернулась в комнату. Курочка нас уже ждала, она была совершенно спокойна, и лишь красный кончик её носа говорил о том, что я не ошибалась: Мария Фёдоровна действительно плакала.

– Георгий Владимирович просил извиниться перед вами. Ему пришлось срочно на несколько дней уехать в город, – произнесла она и жестом пригласила следовать за собой.

Ужин прошёл относительно спокойно. Мне кушать не хотелось: сказывалось действие лекарства, а может, отсутствие за столом хозяина. Вадим веселился вовсю, но и он, в конце концов, начал капризничать, усталость брала своё. Мария Фёдоровна помогла его помыть, и уже на глубоко спящего малыша была надета пижама. Я бережно взяла его на руки и отнесла в свою постель, из которой Курочка в это время извлекла медведя.

День закончился. Мария Фёдоровна поставила на тумбочку блюдце, на ней стоял стакан с водой и рядом лежала таблетка.

– Доктор просил вас это обязательно принять перед сном, – сказала она. – Здесь, в тумбочке, вы найдёте всё необходимое. Спокойной ночи.

– Спасибо и спокойной ночи, – от души поблагодарила я её.

Мне не хотелось спать. Я открыла окно, которое одновременно исполняло роль двери, и вышла на огромную террасу, окружённую балюстрадой и спускающуюся каскадом мраморных ступенек прямо к озеру.

Дождь закончился, и от ночной свежести у меня закружилась голова. Сколько лет я не была на природе? Не считая, конечно, лесопарка напротив моего дома…

Я вдыхала полной грудью влажный воздух, наполненный запахом мокрой земли, листьев, цветов и самого озера. Оно простиралось, как огромное чёрное зеркало, разрезанное пополам серебристой лунной дорожкой и обрамлённое чёрными на фоне неба деревьями, сливающимися друг с другом и образующими глухую стену. Полная луна была неправдоподобно огромной. Редкие чёрные тучи, бегущие по небу, обходили стороной её царственное величие. Было очень тихо, и лишь небольшой ветер, перебирая листвой, вызывал её тихий шёпот.

Ветер начал усиливаться, туч стало больше, они были более тяжёлыми, грозными и какими-то рваными. Луна, прячась за ними, казалось, недоумевала по поводу происходящего. Кроны деревьев, потревоженные надвигающейся грозой, начали возмущённо раскачиваться. Шелест листвы стал громче и тревожнее, к нему присоединилось постукивание ветвей. Резко похолодало, и, стоя в одной пижаме, я стала замерзать.

Ещё раз глубоко вздохнув, я вдруг замерла. Что-то неуловимо изменилось в облике озера и парка, простирающегося у моих ног. Луна, скрывшись за тучей, не дала возможности понять, что именно. Я стояла, не шелохнувшись, стараясь даже не дышать. На один миг луна выглянула из-за тучи, и я поняла, что произошло. На берегу озера, почти у самой его кромки и буквально в двух шагах от балюстрады, стояла огромная чёрная собака и, не отрываясь, смотрела на меня, и – тут же набежавшая туча её от меня скрыла. Я не могла пошевелиться от страха. В следующий миг луна вновь появилась, и собаки на месте не было.

Не искушая больше судьбу, я развернулась и пулей влетела в свою комнату. Повернув все ручки на раме, до которых могла достать, прильнула лицом к стеклу. На улице стало очень темно, и всё же мне показалось, что по террасе мелькнула чья-то тень. Этого было достаточно. Ещё рывок, и я в кровати, рядом спасительная кнопка. Моя рука замерла на полдороге к тумбочке. Курочка наверняка уже спит. Я сейчас подниму на ноги весь дом, а всё это окажется плодом моего воспалённого воображения. Ужастиков насмотрелась: там тоже полнолуние, буря и обязательно какие-нибудь тени, но о продолжении всё-таки лучше не вспоминать…

Встав с кровати и взяв обеими руками с камина тяжёлый бронзовый подсвечник, я взгромоздила его на тумбочку возле кровати. Вооружившись подобным образом, уже со спокойной душой, снова легла в кровать. Доли секунды мне было достаточно, чтобы определиться с дилеммой, принимать таблетку или нет. Решительным движением отправив её в рот и запив водой, я чмокнула в макушку своего аппетитно сопящего поросёнка. Обняв и покрепче прижав его к себе, закрыла глаза в ожидании крепкого и здорового сна.

Утро началось с привычных пинков. Вадим, проснувшись ни свет ни заря и перелезая через меня, прорываясь к своему медведю, нещадно молотил меня руками и ногами.

– Вадя, осторожнее, – сонно пробормотала я.

– Мамочка, ты не понимаешь, Мише одному стлашно.

– Он такой большой, что сам кого угодно испугает, – возразила я, просыпаясь окончательно в основном от мысли, сколько дорогих и очень доступных безделушек наполняют эту комнату. Вадим, оставив своего медведя, тоже обратил на это внимание.

– Мамочка, смотли, как класиво!

Моё сердце остановилось от недоброго предчувствия.

Лёгкий стук в дверь не дал мне возможности блеснуть талантом воспитателя. В комнату вошла улыбающаяся Мария Фёдоровна.

– Доброе утро.

– Доблое утло! – прокричал Вадим и, подбежав к ней, протянул правую ручку.

Курочка с чувством пожала его ладошку и, наклонившись, поцеловала его в макушку. Резко подняв голову и увидев моё удивлённое лицо, она, смутившись, сказала:

– У вас такой милый мальчик, что удержаться было невозможно. Я пришла пригласить вас на завтрак, он будет готов через полчаса, а тебя, малыш, после завтрака ждёт большой сюрприз!

Вадим издал такой вопль восторга, что мы с Курочкой дружно вздрогнули.

– Мария Фёдоровна, можно вас попросить куда-нибудь убрать все эти красивые вещи, пока Вадим до них не добрался? И ещё, вы не смогли бы нас снова проводить в столовую? Извините, но я вчера не запомнила туда дорогу.

– Конечно, конечно, после завтрака здесь всё будет убрано, хотя, поверьте мне, ему очень долго будет не до этого. А насчёт столовой не беспокойтесь, тем более для завтрака, у нас существует отдельная комната, и вы там ещё не были. Приводите себя в порядок, у вас осталось двадцать пять минут, – закончила она и вышла.

– Мамочка, быстлее, быстлее, вставай, посли кусать, потом мне дадут подалок! – вопил Вадим, стаскивая меня с кровати.

Посещение ванной комнаты на какое-то время отвлекло его от мыслей о подарках. Вытащить Вадика оттуда я смогла, только клятвенно пообещав, что сегодня он обязательно будет купаться в море. Быстро переодевшись, Вадим паинькой сел в кресле в ожидании Марии Фёдоровны, а я в темпе застлала покрывалом кровать и убрала в комнате последствия наших стремительных сборов к завтраку.

Курочка за нами зашла, как обещала. Она удивлённым взглядом окинула комнату и особенно подсвечник на прикроватной тумбочке (я про него совсем забыла), но ничего не сказала.

Завтрак прошёл очень быстро, так как Вадим всё время рвался из-за стола на волю к подаркам. Но это не помешало нам в четыре руки скормить ему тарелку каши, бутерброд с сыром и чашку какао с молоком.

Наконец наши мучения были закончены, и, встав из-за стола, Мария Фёдоровна, сделав жутко таинственный вид, взяла Вадима за руку и повела его из комнаты. Я поплелась за ними, на ходу дожёвывая свой бутерброд. Они шли впереди, никого вокруг не замечая, и о чём-то радостно шушукались. Подойдя к одной из многочисленных дверей (в следующий раз возьму с собой помаду, решила я про себя, и буду стрелки на стенах рисовать, а то нужной двери просто так в жизни не найду), Курочка её открыла и первым туда пустила Вадима. Радостный рёв потряс здание до фундамента. Я вошла последняя. Это была не комната, а детская, превращённая в волшебную пещеру Али-Бабы. Вадим стоял посреди комнаты и орал, Мария Фёдоровна вся светилась от счастья, а я стояла, закусив губу, и думала о том, как он после всего этого великолепия воспримет свой дом и свои игрушки.

– Познакомьтесь, – сказала Курочка, – это Иван Ильич, гувернёр Вадима.

И только тогда я заметила в глубине комнаты мужчину лет тридцати, среднего роста, темноволосого и весело хохочущего.

– Просто Ваня, – представился он, вытирая выступившие от смеха слёзы. – Я даже не мог предположить, что возможна такая реакция у трёхлетнего ребёнка. – И, повернувшись к Вадиму, протянул ему широкую ладонь, произнёс: – Давай дружить!

Мы с Марией Фёдоровной переглянулись, почувствовав, что нам здесь нет места. Тихонько покинув детскую, уже в коридоре, я спросила:

– А от моей комнаты детская далеко?

– Ваши комнаты смежные, – ответила Мария Фёдоровна и, указав на соседнюю дверь, добавила: – Это ваша комната. Пойдёмте, я вам покажу весь дом. Здесь есть прекрасная библиотека и видеотека, бассейн, тренажёрный зал, зимний сад и ещё много интересного. Погода сегодня неважная, ведь дождь не прекращается с ночи. Наверное, лета в этом году не будет.

– Мария Фёдоровна, а что с моим котом? – наконец, вспомнила я о втором моём любимом мужчине (первый, конечно, Вадим).

Курочка понимающе закивала.

– У него тоже своя комната. В таких домах существует специальная «кошачья» комната. Там всё предусмотрено для животных.

То, что я увидела, окончательно испортило мне настроение. Фантазия дизайнера в создании комнаты для кота не знала предела. Это был уголок искусственных джунглей с фонтанчиком в виде миниатюрного водопада. Мой кот спал на полянке под развесистыми лапами какого-то растения и даже ухом не повёл в мою сторону.

– Это полянка со специальным подогревом. Сейчас на улице прохладно, а он у вас сиамский, короткошерстный, да ещё и в возрасте, – тихо произнесла Курочка.

Кот, приоткрыв один глаз, возмущённо мяукнул, и мы быстро ретировались с его территории.

Чтобы хоть как-то восстановить пошатнувшееся душевное равновесие после этих изысков роскоши, я предложила Курочке посмотреть какой-нибудь хороший фильм.

– Замечательно, я провожу вас в домашний кинозал, – с радостью согласилась она.

– Нет, пожалуйста, – перебила я её, – а простого телевизора и видеомагнитофона здесь нет?

– Конечно, есть, в библиотеке.

Поднимаясь на второй этаж, мы сначала услышали, а затем увидели «сладкую парочку», которой, судя по всему, в детской стало тесно. Иван, изображая коня, лихо гарцевал на четвереньках, издавая положенные в этой ситуации скакуну звуки, очень похожие на ржание. Вадим, сидя верхом и нещадно лупя ногами по бокам импровизированного иноходца, дико хохотал и что-то восторженно орал.

– Бедный Иван, он так долго не продержится, – прокомментировала я увиденное, как только весёлая компания скрылась из виду.

– Выдержит, – ответила Курочка, – он знал, на что шёл, его те ребята, которые везли Вадима, если можно так сказать, подготовили.

Так мило беседуя, мы подошли к массивной двустворчатой двери. Распахнув её, Мария Фёдоровна ввела меня в большой зал, вдоль стен которого, от пола до самого потолка, высились стеллажи с книгами, пол устилал пушистый ковёр, в небольшом камине горел огонь, напротив него расположились два уютных кресла. Возле одной из стен стояли телевизор с огромным экраном и полукруглый диван с креслами.

– Здесь есть фильмы на любой вкус, – она показала на рядом стоящий стеллаж.

– Спасибо, а можно попросить ещё чаю?

Она согласно кивнула головой и вышла.

Я не мучилась долго перед выбором: боевики, ужасы были безоговорочно отвергнуты (своих в жизни хватает). Увидев кассету с фильмом «Служебный роман», с радостью вцепилась в неё, как в родную. Не дожидаясь прихода Курочки и поставив фильм, я удобно устроилась в глубоком кресле.

Через несколько минут на телевизионном экране замелькали кадры вовсе незнакомого мне фильма. Это была явно любительская съёмка. Кто-то снимал молодую, очень красивую женщину и двух детишек, мальчика и девочку, примерно трёх и пяти лет. Они смеялись и были очень счастливы. Съёмки проходили на море, а затем в каком-то зоопарке, где малыши ели мороженое и, перепачкавшись, строили умильные рожицы. Потом вместо женщины появился мужчина. Я узнала его. Георгий! Только этот Георгий был лет на десять-пятнадцать моложе того, которого знала я, он целовал детей, таскал их на руках, дурачился и одновременно руководил тем, кто продолжал снимать; качество съёмки здесь действительно было хуже. Камера всё время пыталась уехать вниз или куда-то вбок, а они продолжали смеяться.

Я сидела в кресле, смотрела на чужую счастливую жизнь и каменела. Что я наделала? На что надеялась? Как могла сюда приехать? Зачем позволила себе расслабиться и поверить в чудо? У меня ничего не может быть, просто потому, что этого не может быть никогда. С этим давно надо было смириться. Надо срочно отсюда уезжать, пока мой ребёнок ещё в состоянии всё это забыть…

Неожиданный грохот бьющейся посуды, раздавшийся за моей спиной, вывел меня из ступора.

– Где вы это нашли? – раздался вдруг севший голос Марии Фёдоровны.

– В «Служебном романе», то есть в футляре, где должен был находиться фильм «Служебный роман», – сразу поправилась я и протянула ей пустую коробку.

Мария Фёдоровна меня не слышала и не видела, она, не отрывая глаз, смотрела на экран и плакала, плакала молча и страшно. Так плачут от очень большого горя. И только сейчас я поняла, что она значительно старше, чем мне показалось вначале: ей все шестьдесят и даже, может быть, больше. Умело наложенный макияж сейчас казался жуткой маской. Она достала из кармана домашнего платья мобильный телефон и быстро набрала номер.

– Георгий Владимирович, здравствуйте, да, это я. Георгий Владимирович, кассета нашлась, да, та кассета! – она почти кричала в трубку. Затем, чуть успокоившись, односложно продолжила: – Нет… она… хорошо… до свидания.

– Владислава Владиславовна, пожалуйста, ни о чём меня сейчас не спрашивайте, – обратилась она ко мне. Георгий Владимирович уже выехал, через два часа он будет здесь и всё вам расскажет.

– Хорошо, – я старалась говорить спокойнее, – теперь мне бы хотелось вернуться в свою комнату.

– Да, да, конечно.

К моей комнате мы подошли, не проронив ни слова. Взявшись за ручку двери, я обратилась к Курочке:

– Мария Фёдоровна, я сегодня ночью видела на террасе страшную собаку, насколько она опасна?

– Нет, что вы, – с готовностью ответила она. – Когда вы ночью открыли дверь, сразу сработала сигнализация, и охранник с собакой на всякий случай вышел проверить, всё ли в порядке. А наших собак вы можете не бояться, они знают ваш запах и запах Вадима и знают, что вы друзья.

Я удовлетворённо кивнула головой и перед тем, как закрыть дверь, попросила принести мне кофе и коньяк, и мне было абсолютно всё равно, как она на это прореагирует.

В комнате я первым делом закурила и тут же вышла на террасу. Небо было затянуто свинцовыми тучами, дул по-осеннему промозглый ветер, дождь лил, не прекращаясь ни на минуту.

В конце концов, что произошло? Я узнала, что у него есть семья, было бы странно, если бы её не было. Надо прекратить эти мексиканско-бразильские страсти. Холодные капли дождя падали мне на разгорячённое лицо. Моя одежда сразу насквозь промокла, но уходить в дом не хотелось. Если сейчас вернуться в Питер, там меня ждёт не дождётся какой-то псих, желающий моей смерти; кроме того, проблема с Вадимом. Пока я доберусь до Глаши, меня сто раз могут убить. Но здесь ребёнку тоже нельзя оставаться, потом с ним будет не справиться. Что же делать? Надо пойти принять ванну и согреться. Решение придёт само собой, но одно я уже знала точно: отсюда надо уезжать, и чем раньше, тем лучше.

В комнате на столе меня ждал поднос, на котором гордо возвышался серебряный кофейник, из его носика струился прекрасный аромат; рядом стояли хрустальный графинчик, наполненный коричневой, отливающей золотом жидкостью, серебряная сахарница, молочник, небольшое блюдо с маленькими шоколадными пирожными и фарфоровая чашка с блюдцем. Я проглотила слюну и, запустив воду в ванну, непослушными от холода пальцами стала снимать с себя мокрую одежду. Погрузившись в горячую воду, решила, что не всё уж так плохо, а при мысли о скачущем по коридору Иване настроение стало просто замечательным.

После ванны глоток необыкновенно вкусного кофе с каплей коньяка привели меня к глубокому убеждению, что, несмотря ни на что, отпуск удался. Надо бы переодеться, будет неловко встречать хозяина в халате… хотя, взглянув на напольные часы, я поняла, что у меня ещё масса времени. И, продлевая удовольствие, сидя в кресле, подобрала под себя ноги и закрыла глаза.

Открыв их через несколько минут от раздавшегося в комнате шороха, я сразу поняла, что у меня начались галлюцинации. Рано или поздно это должно было случиться.

В дверном проёме стоял Георгий в своём «знаменитом» пальто, с огромным букетом кремовых роз, и с удивлением рассматривал меня. Думаю, что увиденное им того стоило. Я, представив себя со стороны (в белом банном халате, подчёркивающем «достоинства» моей фигуры, с чашкой в руке на фоне початого графина с коньяком) и вздрогнув, стала быстро краснеть. Краснело всё – не только лицо, но и шея, и плечи. Предательски дрожащей рукой я поставила чашку, едва не расплескав её содержимое, на стол. Запахнув поплотнее халат на груди (хорошо ещё, ума хватило нижнее бельё надеть, а то сейчас была бы в весьма, мягко говоря, затруднительном положении), постаралась выбраться из кресла. Он быстро подошёл, положил на мои колени цветы и, сбросив пальто, сел напротив меня.

– Стучаться надо, – вместо приветствия, чуть заикаясь, произнесла я.

– Здравствуй, – ответил он и продолжил: – Мне надо кое-что тебе рассказать, только не перебивай, пожалуйста, и постарайся всё понять, не задавая вопросов.

Я кивнула в надежде, что сейчас будет озвучена не теория относительности, а что-нибудь более для меня доступное.

– Я был женат, – начал он и, помедлив, добавил, – дважды женат. С первой женой, ты её видела на кассете, мы прожили вместе больше десяти лет. У нас было двое детей: Глеб, ему сейчас было бы тринадцать, и Анечка – ей должно было бы исполниться пятнадцать.

Георгий налил в мою чашку коньяк и залпом выпил. Закурив, он чуть наклонился вперёд, облокотившись на собственные колени, и сплёл пальцы рук в тугой узел так, что их костяшки побелели. Курил он, глубоко затягиваясь, поднося сигарету к губам обоими руками.

– Это произошло пять лет назад, – продолжил он, выпустив сигаретный дым. – Они втроём летели из Парижа в Ниццу, к родственникам, на частном самолёте. Пилотировал его родной дядя, высококлассный лётчик. Анна-большая (мы дочь назвали так же, в честь жены: у меня были Анна-большая и Анечка-маленькая) взяла все наши кассеты, чтобы показать своим родичам и переписать то, что им понравится больше всего. Они не взяли только ту, что ты нашла сегодня утром; ни тогда, ни после случившегося я не мог её найти. Меня тогда задерживали дела, и я не мог лететь с ними. Да и общение с её близкими меня не очень привлекало. Авиакатастрофа произошла, когда они уже подлетали к Ницце. Какой-то урод, накурившись «дури», решил показать своей подружке фигуры высшего пилотажа и, не справившись с управлением, врезался в самолёт, где была моя семья.

Диспетчер, который их вёл, потом уволился с работы и, как мне потом стало известно, спился. Говорят, он всё время повторяет, что его постоянно преследует страшный детский крик.

Глебу было восемь, Анечке-маленькой десять, моей жене тридцать пять.

Для меня это было самое страшное время.

Через полтора года я женился снова, на женщине, как две капли похожей на мою Анну, но это было только внешнее сходство. Это мелкое, злобное и жадное существо, к счастью, недолго отравляло моё существование. Через месяц мы разошлись врагами. «Нельзя в одну реку вступить дважды» – тогда я понял смысл этого утверждения в полной мере. На этом моя личная жизнь закончилась.

Он замолчал. Я сидела, закусив нижнюю губу, боясь пошевелиться. Цветы с тихим шелестом падали на пол. Мои руки, ослабев, не в состоянии были их держать. Георгий, не поднимая на меня глаз, следил за их медленным падением. Потом, встав на одно колено, безжалостно прижав розы ногой к полу, взял мои руки и, развернув их, спрятал лицо в моих холодных ладонях.

Я, наклонившись, щекой прижалась к его голове. Мне очень хотелось, чтобы сейчас время остановилось, и лучше бы навсегда. Он поднял своё лицо и вдруг оказался очень близко. Его пальцы стали медленно скользить вдоль моих рук, поднимаясь к плечам. Наши губы встретились, сначала робко, как бы удивляясь происходящему, и вдруг, осознав, что никакой ошибки не произошло, яростно слились в каком-то безумном поцелуе. Его огромные обжигающие ладони заскользили под халатом по моим голым плечам.

Дальше всё происходило как во сне. Это было безумие двух истосковавшихся по любви людей, у которых не существовало прошлого, а было только настоящее. Мы занимались любовью с такой страстью, как будто были приговорены к смерти и палач уже ждал нас за дверью.

Лёжа в постели (её оказалось достаточно для двоих) на животе и уткнувшись носом куда-то ему в бок, я купалась в волнах блаженства без какого-либо желания пошевелиться. Легко отстранив меня рукой и поцеловав мою спину между лопаток, он ушёл в ванную. Я сладко потянулась и из-за ленивого комфорта не стала даже переворачиваться. Так, наверное, себя чувствуют кошки в весенний солнечный день, валяясь на крыше.

Из ванной доносился шум воды. Хлопнула дверь, и я услышала его шаги. Георгий подошёл и, наклонившись, обжёг моё ухо жарким шёпотом: «Пойдём в ванную, я люблю тебя и хочу любить снова и снова».

Я повернулась к нему, обняла за шею, и мы не смогли оторваться друг от друга. Затем были ванная и снова комната и кровать.

– Я очень оскорблю твои чувства, если скажу, что зверски хочу есть? – спросил он.

– Совсем не оскорбишь, и, более того, мне очень хочется составить тебе компанию, – промурлыкала я каким-то по-идиотски нежным голосом.

Георгий встал и, обернувшись полотенцем, пошёл собирать по комнате свою одежду. По мере поисков были обнаружены некоторые интимные детали моего туалета. Подобные находки вызывали у него довольно двусмысленные ухмылки. Когда я попыталась одеться под одеялом, здесь он начал «неприлично» громко хохотать, стягивая его с меня, за что, вовремя увернувшись, едва не получил подушкой по голове, которая, как пушечное ядро, пролетела в нескольких миллиметрах от искомого объекта.

– Ну ладно, сейчас ты у меня получишь! – «кровожадно» зарычал Георгий и стал медленно ползком по кровати подкрадываться ко мне.

От «страха» я, отчаянно визжа и сопротивляясь, пыталась отбиться оставшимися подушками. Но меня это не спасло. В конце концов, я сдалась на милость победителя и мне было даровано помилование с благосклонным поцелуем в нос.

– Одевайся скорее, а то мы сегодня останемся без ужина, – сказал он, набирая номер на своём мобильнике. Я с пониманием закивала и ускорила темп.

– Мария Фёдоровна, когда будет готов ужин? Спасибо. Мы сейчас идём, – он положил трубку.

Я уже была готова и, побывав в ванной, впервые за последние годы осталась довольна результатами увиденного в зеркале. Мои глаза сверкали, на лице горел яркий румянец, сильно припухшие губы были просто алыми и не нуждались в помаде. Уложив волосы и поправив некоторые детали нового брючного костюма, я, подумав, расстегнула на блузе ещё одну пуговку на груди. Я была очень хороша, и это отчётливо читалось в его глазах. Он подошёл ко мне и, обняв, прошептал: Ты мой «солнечный удар»… Давай останемся здесь и никуда не пойдем.

– Ну уж нет! – я была решительна, как никогда. – Берем небольшой перерыв. Я сейчас, ни морально, ни физически не готова реанимировать умирающих от голода.

– Только не надо преувеличивать, – искренне возмутился Георгий, но, видя, что сопротивление в данной ситуации бесполезно, со смиренным видом, поцеловал меня в нос и мы чинно покинули мои разгромленные в пух и прах аппартаменты.

В столовой, кроме нас, за столом сидел весьма погрустневший Иван. На его щеке красовалась яркая ссадина, а на лбу была выраженная красная припухлость, грозящая превратиться в шишку значительных размеров. Вадима за столом не было. Иван совершенно «мёртвым» голосом, с трудом ковыряя вилкой в тарелке, стоящей перед ним, отчитался, что ребёнок хорошо поужинал, вымыт и уже спит. В заключение он попросил о приватном разговоре с Георгием, на что тот, даже не шевельнув бровью, ответил, что заранее согласен на все предложения, которые желательно представить в письменном виде. Иван заметно оживился, но на еду, по-видимому, у него сил всё-таки не хватило, и он, извинившись, покинул наше общество.

– А где Мария Фёдоровна? – спросила я, с удовольствием поедая необыкновенной вкусноты тушёное мясо.

– Она мудрая женщина и понимает, что сейчас нам не до неё, – ответил Георгий, запивая мясо красным вином, и одновременно под столом своей ногой (при его росте сто девяносто сантиметров это не составило никакого труда) постарался раздвинуть мои ноги.

От неожиданности я поперхнулась и в «ярости» запустила в него салфеткой. В общем, ужин проходил в весьма «дружеской» обстановке.

– Я завтра утром должен уехать, – продолжал он, как будто ничего не произошло. – Меня не будет несколько дней, но при первой же возможности постараюсь приехать, хоть на пару часов.

– Мне надо сделать несколько звонков, – согласно кивнула я головой, – капитану Ермину, что меня снова пытались убить, и крёстной – если, конечно, она ещё жива. Мы уже сутки не созванивались.

– С Ерминым уже Воронов на связи, а крёстной звони, она нам пригодится. И позвони на работу…

– Я в очередном отпуске, – жуя, кое-как выговорила я.

– Замечательно, уволишься после отпуска, – закончил он.

Хорошо, что я уже успела проглотить до того, как он замолчал, иначе Вадим рисковал остаться сиротой. Сделав до тошноты равнодушное лицо – мол, «ваши намёки мне непонятны», я вытерла губы (продолжавшие оставаться до неприличия толстыми) и сказала:

– Надо зайти к Вадиму, я всегда его целую перед сном.

Георгий понимающе улыбнулся, и мы вместе отправились к детской.

Вадик крепко спал, разметав ручки по кружевной подушке, одеяльце из белого атласа сбилось в сторону. Незнакомая мне пижамка из голубого шёлка задралась, оголив розовый животик. Я поцеловала его в нежную, приятно пахнущую щёчку, бережно поправила пижамку и укрыла одеяльцем. Малыш что-то буркнул во сне и, повернувшись на бок, засмеялся. Как давно я не слышала его смеха во сне! Ещё раз поцеловав сына где-то в области уха, я вышла в коридор. Георгий стоял, прислонившись к стене, и терпеливо ждал меня.

– Он спит как зайчик, – сказала я и запнулась, вдруг вспомнив про его детей.

Георгий взял меня за руку, притянул к себе и крепко обнял, затем, одной рукой обхватив за плечи, повёл дальше по коридору.

– Куда мы идём? – я спросила растерянно.

– В нашу спальню.

– Но мы её уже прошли…

Двери своей комнаты я уже понемногу начинала узнавать.

– Это твоя комната, где ты будешь спать, когда меня не будет дома, – спокойно произнёс он, продолжая увлекать меня за собой.

– Подожди, – остановила я его, – дай мне хотя бы свою пижаму взять.

Он расхохотался в ответ и, развернув меня к себе лицом, произнёс:

– Ответь мне, пожалуйста, зачем тебе пижама? Ты что, спать собираешься? А если даже и собираешься, неужели ты хотя бы на миг могла допустить мысль, что я дам тебе уснуть?

Сделав, до умопомрачения загадочное лицо, он увлек меня за собой в комнату, оказавшейся новой спальней. Ее размеры свидетельствовали, что хозяину дома была не свойственна любовь к малым формам и полностью отсутствовала склонность к минимализму (вполне возможно, что этим объяснялась определенная терпимость к моим пышным округлостям). Судя по всему, в этом доме самым маленьким помещением была моя ванная комната. Кровать, возвышающаяся на пьедестале, к которой вели устланные ковром ступени, была таких колоссальных размеров, что по ней, пожалуй, можно было ездить, пусть не на «Жигулях», но уж на «Оке» точно. Конечно, я далеко не Дюймовочка, хотя рядом с Георгием именно так себя и ощущала, но всё же интересно: как он собирается меня найти на этом «футбольном поле». Практика показала, что мои опасения были напрасны. Под утро, когда у меня уже появилось желание, чтобы Георгий уехал не на несколько дней, а минимум на полгода, мы решили всё же немного поспать.

Проснулась я оттого, что он целовал мою спину.

– Ты что, совсем не спал? – пробормотала я, не открывая глаз.

– Нет и не хочу, – сказал Георгий, нежно и требовательно переворачивая меня на спину.

Раздавшийся стук в дверь на какое-то мгновение заставил нас замереть.

– Георгий Владимирович, вы просили разбудить вас в семь утра, но ваш мобильник не отвечает, – раздался вслед за стуком мужской голос.

– Я буду готов через сорок минут, – ответил Георгий, – и возьмите завтрак в машину.

Оставшееся время мы каждой своей клеточкой принадлежали друг другу.

Я не захотела оставаться одна в этой спальне и на этой кровати. Георгий не спорил. Закутав меня в свой халат, он от души веселился, глядя, как я, путаясь в его длинных полах, отчаянно стараюсь сохранить равновесие. Страхуя меня от очередной попытки брякнуться на пол, он ехидненько подхихикивая, что-то бормотал себе под нос о Пяточке и Винни-Пухе. Это окончательно утвердило меня в мысли о мужском коварстве, граничащего с шовинизмом. Дойдя до моей комнаты, он крепко прижал меня к себе и поцеловав в нос (похоже, у него это стало входить в привычку) вдруг отстранился и посмотрел долгим взглядом в мои глаза: – Не скучай, скоро все плохое закончится и будет только хорошее… Много очень хорошего… Не договорив, будто испугавшись той уверенности, с которой он это произнес, Георгий, развернувшись, широким шагом, почти бегом, двинулся назад. А у меня, ни к селу, ни к городу, всплыл в памяти чумазый домовенок Кузя. «Говорят, вам счастье привалило? Бессовестно врут!» и в сердце кольнула острая игла нехорошего предчувствия. Нет, все-таки с мультиками надо заканчивать, решила я. А сейчас – вперед, к новым радостям жизни.

Сладкий сон был прерван истеричным кукованием неизвестно откуда залетевшей в мою спальню лесной птицы. Бесноватая кукушка, устроившись в изголовье кровати, с остервенением дурным голосом орала свое «ку-ку». Наконец в моей ещё затуманенной сном голове появилась одиноко шатающаяся мысль, что это надрывается мой мобильный телефон. Не открывая глаз, я попыталась дотянуться до тумбочки, где он от нетерпения, подпрыгивал, как сумасшедший. Дело закончилось тем, что, едва не рухнув с кровати, я всё же дотянулась до искомого объекта, так и не открыв глаза.

– Алло, – еле смогла я выдавить из себя, нажав на кнопку соединения.

– Я разбудил тебя, – раздался из трубки до неприличия радостный голос Георгия.

– И не надейся, дорогой, никто не в силах сделать невозможное.

– Что тебе снилось? – продолжал он веселиться.

– Рыдающая от зависти Эммануэль, – ответила я сонно.

Георгий хохотал так, что мне пришлось отодвинуться от телефонной трубки, иначе я бы оглохла, по крайней мере, на одно ухо.

– Я так люблю тебя! – заорал он в трубку, как восторженный мальчишка. – Я хочу тебя видеть и обязательно постараюсь сегодня приехать!

От последних слов я проснулась окончательно и попыталась сконцентрировать остатки, после проведённой ночи, своих умственных способностей. Надо постараться поделикатнее ему объяснить, что мне необходим тайм-аут. Слишком много всего свалилось на меня за последнее время. События развивались в стиле «экшен», по сравнению с моей предыдущей «челночной» жизнью, которая так хорошо подходила под определение Евгения Евтушенко «хомут – стойло, стойло – хомут». Не говоря о том, что после наших ночных (и дневных тоже) экзерсисов моё тело категорически отказывалось слушаться, а тем более желать чего-либо.

Объективно оценив свои силы, я, шалея от своей бесшабашности, произнесла:

– Постарайся приехать поскорее, я очень соскучилась, – и, чуть помедлив, добавила: – Я люблю тебя.

Если бы у моего мобильника не сел аккумулятор, мы бы так и не смогли закончить разговор.

Постаравшись сладко потянуться в постели, я, застонав, вдруг поняла, насколько переоценила свои силы. Моё тело буквально разваливалось, как мозаика, на мелкие части, причём процесс проходил достаточно болезненно. Кое-как перевернувшись на бок, я увидела, что часы показывали обеденное время и стол посередине комнаты был накрыт соответствующим образом.

Как хочется есть, просто готова полжизни отдать за корочку хлеба! Нет, полжизни – это перебор, учитывая, что моя жизнь только начинается. Собравшись с духом, я постаралась рывком сбросить себя с кровати. Моя попытка не увенчалась успехом, зато помогла прийти к заключению, что мне не помешает небольшое воздержание и вообще голодная смерть кажется уже не столь мучительной по сравнению с испытанным секунду назад. Надо не забыть спросить у Георгия, не запомнил ли он номер того самосвала, который меня «сбил» сегодня ночью. Нет, пожалуй, это был не самосвал, а каток, укладывающий асфальт…

Интересно, если я позову на помощь Курочку, страшно представить, как она может про себя прокомментировать моё положение. Ну уж нет, я женщина, следовательно, не существует проблем, решение которых мне неподвластно. Польстив себе подобным образом, я предприняла новую попытку встать. Она оказалась более удачная, чем предыдущая (что значит вовремя себя похвалить). Надо всё-таки серьёзно заняться спортом: что там Курочка говорила насчёт тренажёрного зала? Я мгновенно представила себя «размазанной» на каком-нибудь из стальных тренажёров, обещающий «любой матрас» через несколько занятий превратить в полное совершенство. Спорт – это, конечно, замечательно, но не сегодня и, пожалуй, даже не завтра.

Кое-как добравшись до стола, я в должной мере вознаградила себя за все душевные и физические муки шедеврами местной кухни.

Поход в ванную был уже не столь тяжёлым. Зато зрелище, представленное мне зеркалом, было явно не для слабонервных. Хорошо, что я ещё плотно пообедала, а то на голодный желудок мне уж точно этого не выдержать.

Душ дал мне новую жизнь. Вода дает жизнь, вода – и есть сама жизнь. «И в ванне, и в бане, всегда и везде – вечная слава воде!» – пропела я строки Чуковского на свой собственный, только что придуманный мотив. Вспомнилось, как в студенческие годы на кафедре нормальной физиологии нам показывали один эксперимент. Он был связан с кошкой, которой в головной мозг, а именно в участок, где находится так называемый «центр удовольствий», был вживлён катод. Кошка, нажимая лапкой на определённую педаль, сама себе посылала в этот центр импульс, приходя от такой процедуры в неимоверный восторг. Преподаватель нам тогда сказал, что если кошку вовремя не убрать от этой педали, она будет лупить по ней лапой, пока не погибнет от получаемого «счастья».

Кажется, я чем-то похожа на эту кошку, думалось мне при воспоминании о телефонном разговоре. Всё это замечательно, но не надо забывать, как и почему я оказалась здесь. За что всё-таки меня хотят убить? Из всех ранее рассмотренных версий остаётся одна: возможно, я действительно что-то видела, чем не придала должного значения, когда нашла тот злосчастный труп. Но что, что я там могла увидеть такое, ради чего за мной стоит гоняться с таким завидным упорством?

Яростно вытирая полотенцем голову и одновременно массажируя ее, я не переставала думать о произошедших событиях, медленно прокручивая, будто киноленту, свои воспоминания. Лестница, дверь, Федоркина, затем снова дверь и квартира, где на полу лежал труп. Так, не идёт. Начнём сначала: может, я что-то видела, когда подходила к дому, людей или машину? Нет, не было там ничего необычного. Но что-то же было, должно было быть. Или я напрасно ищу чёрную кошку в тёмной комнате, тем более если учесть, что её там нет; а может, кошки там вообще не было? Тогда что же меня не оставляет такое тягостное ощущение, что я упустила что-то очень важное?

Нет, не вспомнить. Так бывает: забываешь элементарные, сто, тысячу раз повторяемые слова, в какой-то момент мозг категорически отказывается выдавать нужную информацию. Возникает этакий временный блок, который может исчезнуть, если только перестанешь об этом думать, но может и не исчезнуть. Да, «глухарь», как любят выражаться знаменитые менты. А сидеть здесь в полном бездействии и ждать, когда поймают этого мерзавца (если, конечно, его поймают), можно до естественного убытия в лучший из миров… Хорошо, а если попробовать себя предложить сыщикам в качестве «живца»?

«Блестящая» мысль! В итоге можно получить весьма «забавный» результат. «Хищник» заглатывает наживку и с успехом сматывается, сыщики остаются у разбитого корыта, а я остывая, естественно, в красивой позе, отправляюсь в клеёнчатом мешке прямёхонько на приём к патологоанатому. Весьма радужные перспективы. Нет уж, оставим подобные дикие фантазии для киношников. Какие ещё могут быть варианты решения данной проблемы? Извечный вопрос, мучающий русскую интеллигенцию: что делать? Ответ: первое – это привести себя в порядок, а второе – дальше посмотрим.

Следующие полчаса я провела в привычной борьбе с собственной внешностью, и победа вновь осталась за мной.

В комнате я нашла свою одежду (джинсы и рубашку) аккуратно сложенными, явно чужими руками, на стуле. Одевшись, покинула свои апартаменты. Заглянув в детскую и никого там не застав, двинулась дальше. Двигаясь наобум в надежде встретить хоть одно живое и желательно знакомое лицо, я случайно забрела в большую гостиную, где и застала сцену из «Ревизора» в современном исполнении. Здесь были Курочка, Иван, несколько незнакомых мне лиц – видимо, прислуга, и в центре этой группы, возле груды разноцветных осколков, стоял испуганно улыбающийся Вадим.

– Что здесь произошло? – спросила я дрогнувшим голосом, уже понимая, что случилось что-то непоправимое и весьма неприятное.

– Мамочка! – горько зарыдал малыш и со всех ног бросился ко мне.

Подхватив его на руки, я тут же его осмотрела. Новых царапин и порезов не было.

– Что случилось? – повторила я свой вопрос, крепко прижимая к себе Вадима.

– Он разбил очень древнюю китайскую вазу, принадлежавшую династии… – договорить Курочка не успела: в её кармане зазвенел телефон. Вздрогнув от неожиданности, она тут же достала трубку и, даже не взглянув на номер, с готовностью ответила: – Здравствуйте, Георгий Владимирович. Да, здесь. Одну минуту, сейчас передам трубку.

– Это вас, – произнесла она, протягивая мне трубку.

Вадим, перестав рыдать и заинтересовавшись происходящим, продолжал крепко обнимать меня за шею.

– Да, я слушаю, – сказала я в трубку.

– У тебя всё нормально? – спросил обеспокоенно Георгий.

– Не совсем, – начала я издалека. – В моём мобильнике сел аккумулятор, а зарядное устройство, естественно, осталось дома. И ещё Вадим разбил редкую вазу, принадлежавшую какой-то древней китайской династии.

– Он не поранился осколками?

– Нет.

– Хорошо, что не произошло ничего страшного. Успокой его, Вадим наверняка очень перепугался, и поцелуй за меня. Насчёт вазы не расстраивайся: пусть это будет самая большая наша с тобой потеря, а с мобильником мы решим. Я не смогу приехать, обстоятельства изменились, и мне надо срочно лететь в Лондон. Меня не будет несколько дней. Сегодня вечером к вам приедет Воронин. Ты будешь под надёжной охраной и можешь съездить в город купить всё, что тебе нужно. Воронин привезёт кредитную карточку, по ней кредит не ограничен. И, пожалуйста, не перебивай меня всякими глупостями, – прервав мою попытку вмешаться в его монолог, он добавил: – Обязательно купи Вадиму какую-нибудь хорошую игрушку, ребёнку надо снять стресс. Да, и не вздумай его наказывать. Всё, я тебя люблю и крепко целую.

– Я тоже, – только и успела я ответить.

Вернув Курочке телефон и покрепче прижав к себе всё ещё вздрагивающего Вадима, я вместе с ним покинула гостиную и направилась в детскую. Понурив голову, Иван поплёлся за нами.

– Служить в отряде «морских котиков» или спецназе, наверное, легче, чем работать гувернёром, – бубнил он мне в спину.

– Если вы мечтаете о военной карьере, то я постараюсь, чтобы вам дали хорошую характеристику, – «подбодрила» я его.

– Какая у меня теперь карьера? – чуть не плача, продолжал Иван. – За эту вазу я буду расплачиваться до конца жизни, и не только я, но мои внуки в десятом поколении, если, конечно, они у меня будут.

– Не расстраивайтесь так, за Вадимом действительно сложно уследить. Просто в дальнейшем постарайтесь ограничиться играми в детской, если нет возможности выйти гулять в парк. – И я, таким образом, закрыла тему.

Весь оставшийся вечер мы старательно, в пух и прах, разносили детскую.

К ужину в доме, как по волшебству, из всех доступных, малодоступных и совсем недоступных мест исчезли мало-мальски бьющиеся предметы.

С приехавшим Ворониным мы договорились прямо с утра поехать в город.

После ужина мне предстояло сделать два дела: поговорить с Курочкой и позвонить крёстной.

Разговор с Марией Фёдоровной был достаточно короткий. Она с видимым удовольствием согласилась сопровождать меня по магазинам, чтобы помочь с покупками.

Дозвонившись к Ирке, я минут десять не могла прервать её тираду, в которой было единственно достойное леди слово – «привет», всё остальное – «непереводимый фольклор», и суть заключалась в единственном: куда я пропала и как она по этому поводу переживала. Когда она на секунду замолчала – наверное, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, я быстро выпалила: «Я жива, здорова, у меня всё прекрасно, завтра заеду к тебе на работу» и быстро положила трубку.

Вернувшись в свою комнату и наконец обнаружив скрытую за портьерой дверь в детскую, я зашла к своему малышу, чтобы поцеловать перед сном. В детской был абсолютный порядок, а Вадимка, разметавшись на шелках и атласах, спал беспробудным сном. Чмокнув его в душистую щёчку и поправив всё, что можно, так, чтобы не разбудить моего котёнка, я тихонько прикрыла за собой дверь.

Спать не хотелось. Я вышла на террасу, где теперь стояли пара плетёных кресел и столик. На столике в серебристой вазе горкой лежали экзотические фрукты. Дождь давно закончился, и было значительно теплее, чем вчера. Луна на тёмном небе светила ровно, мягко и холодно. Не было ни одного облачка.

Удобно устроившись в одном из кресел, я вновь увидела знакомый силуэт собаки. Дружелюбно помахав ей рукой, не была удостоена ответа. Собаку можно понять. Мы не столь близко знакомы, чтобы так по-панибратски приветствовать кого бы то ни было, говорил её гордый вид, и через миг она тихой тенью исчезла в темноте.

Парк наполнялся звуками ночной жизни: где-то застрекотали цикады, плеснула вода в озере, робко начинали пробную распевку лягушки.

В голову начали лезть всякие глупости: а не слишком ли всё гладко и замечательно складывается? Как показывает моя жизненная практика, после даже самой маленькой удачи на мою голову сваливается такая куча неприятностей, что лучше бы этой удачи не было совсем. Следовательно, исходя из устоявшейся закономерности, надо, изображая «Титаник», ожидать появления айсберга, или, в худшем случае, неприятности накроют лавиной. Это не пессимизм, а здоровые реалии моей жизни. Если, конечно, вдруг кто-то наверху что-нибудь не перепутал и я действительно встретила того единственного и неповторимого, о котором мечтает любая женщина, даже самая ярая феминистка. Ведь если не верить в чудеса, то они и не будут происходить.

И вообще ещё неизвестно, кто должен больше благодарить судьбу за эту встречу в автобусе: я или Георгий. Эта мысль меня развеселила. Ну а возникающие проблемы буду решать по мере их поступления. И, от души потянувшись, я отправилась спать.

Утро было прекрасным. Солнце, внезапно вспомнив, что сейчас по календарю конец весны и через пару дней начинается июнь, а не октябрь, щедро рассыпало золото своих лучей. Через открытое окно струился пьянящий аромат парка. Птицы, сойдя с ума от радости, пели одновременно на разные лады, приветствуя праздник жизни, начинающийся с рассветом.

Часы показывали без двадцати семь утра, и я, всегда любившая допоздна валяться в кровати (хотя с Вадимом это было максимум до девяти утра), с удовольствием покинув тёплую постель и выйдя на террасу в одной пижаме, окунулась во влажную прохладу утра.

От открывшегося вида захватывало дух. Первое впечатление было, что это не настоящая природа: не может настоящее быть так прекрасно. Казалось, это великолепие – лишь искусная декорация, расписанная величайшим живописцем. Парк купался в утренних лучах солнца. Воздух был чист и прозрачен, мне даже чудился его мелодичный перезвон. Солнце оплетало золотым кружевом каждый листочек, цветок, травинку, которые, нежась в его лучах и боясь пошевелиться, блистали, как драгоценными каменьями, каплями росы. Вокруг озера раскинулись необыкновенной красоты клумбы, беседки, в искусственно созданной горе притаился небольшой грот. Огромные вековые деревья, словно часовые, окружали этот Эдем. Между ними в разных направлениях шли аллеи, охраняемые мраморными статуями.

Положив руки на холодный мрамор балюстрады, я не могла пошевелиться, не могла оторвать глаз от этой картины, не могла надышаться этим воздухом.

– Владислава Владиславовна, доброе утро, – раздался за моей спиной голос Курочки. – Я стучала минут пять. Вы не отзывались, и я забеспокоилась.

– Мария Фёдоровна, вы только посмотрите, как красиво.

– Да, я с вами согласна, здесь просто чудесно, но завтрак через десять минут будет на столе. Вы ещё не одеты. Вадим уже встал и успел оборвать листья с фикуса в зимнем саду.

Очарование утра сразу пропало.

– Как?

– Подтащив скамейку к фикусу, он достал до листьев бедного растения.

– Как он попал в зимний сад?

– Он говорит, что путешествовал.

– А зачем ему были листья?

– Говорит, цветы для мамочки. – Курочка, не выдержав, рассмеялась так заразительно и по-девичьи звонко, что я, не удержавшись, улыбнулась.

– Надеюсь, в этом доме нет зоопарка, иначе он завтра заберётся туда и пострижёт льва, выкрасит зелёной краской тигра, выщиплет хвост у павлина, а у слона отломает бивни.

– Нет, здесь нет зверинца, и теперь, я в этом уверена, не будет, – не сумев сдержать вздоха облегчения, произнесла Мария Фёдоровна.

Скрывшись в ванной комнате, я стремительно привела себя в порядок, воспользовавшись душем. Уложив волосы и надев брючный костюм, помчалась в комнату для завтрака. Я успела вовремя: Вадим при помощи фикусного листа пытался накормить кашей несчастного и заметно сдавшего за последнее время Ивана.

Увидев меня, ребёнок тут же бросил испачканный кашей лист гувернёру на брюки и, схватив в одну руку ложку, а в другую бутерброд с сыром, стал быстро уплетать завтрак, с умилением кося глазками в мою сторону. Возле моей тарелки лежала целая охапка этих треклятых листьев. Я чмокнула его в макушку и, сев за стол, решила провести воспитательную беседу, но Вадимушка так активно давился ненавистной кашей, что первые же слова застряли у меня в горле.

– Детуня, я люблю тебя, и эти листочки очень красивые, но давай постараемся больше никого не огорчать, – и я глазами показала на глубоко расстроенного Ивана, размазывающего салфеткой кашу по своим светлым брюкам.

Вадим, перепачканный всё той же кашей и маслом от бутерброда, бросил ложку в тарелку, вызвав значительный фонтан брызг, разлетевшийся во все стороны, от которых я успела профессионально увернуться, а увлечённый брюками Иван, естественно, нет. Теперь гувернёр представлял собой ещё более душераздирающую картину. Каша была в его волосах, на лице и светлой рубашке. Вадим, подбежав к Ивану, обнял его и, целуя, прощебетал: «Давай помилимся, давай длужить». Когда в комнату вошла Курочка, Иван с выражением лица жертвенного ягнёнка, окончательно покорившегося судьбе, представлял собой «кашу с маслом». Картина была жуткая и комичная.

У Марии Фёдоровны заметно дрогнули губы, но, овладев собой и ситуацией, она холодно произнесла: «Иван Ильич, прошу вас после завтрака зайти ко мне» и, резко развернувшись, вышла из комнаты.

Расставшись с Иваном после завтрака, мы с Вадиком больше его никогда не видели. Он был уволен и, как потом рассказала Курочка, покидая негостеприимный дом, даже отказался получить выходное пособие.

Вадима мы решили оставить дома на попечении охранника Николая Игоревича (синеглазый брюнет с небольшим шрамом на левой щеке и носом в виде сливы – след близкого знакомства с моим сыном во время его переезда от Глаши). Николаю были даны самые жёсткие инструкции: умереть самому, но ребёнок должен быть жив, здоров и весел, а также желательно, чтобы дом не очень пострадал. Охранник был суров и сосредоточен, и по его виду я поняла, что с первой частью задания он справится и с Вадиком ничего не случится, а вот со второй… Но это не моя головная боль, я Георгия предупредила и теперь умываю руки.

Наконец выбравшись из дома и удобно устроившись на кожаном сидении уже знакомого мне «Мерседеса», мы одновременно с Курочкой облегчённо вздохнули. За рулём, как всегда, был Воронин, рядом с ним сидел второй охранник. Перед нашей машиной ехал чёрный джип, где также было несколько человек из охраны. Таким «президентским кортежем» вы выехали в город (не хватало только эскорта мотоциклистов и впереди милицейской машины с мигалкой). Озвучив эту мысль Воронину, я поинтересовалась, зачем нам вторая машина. Его ответ был достойным. «Насчёт мотоциклистов и милиции нет проблем, только скажите, а вторая машина – на всякий случай, вдруг эта сломается», – произнёс он тоном Георгия.

Посещение элитных бутиков едва не сформировало у меня стойкое расходящееся косоглазие – когда глаза упорно смотрят в разные стороны. Между тем самое приятное было не количество и качество вещей, предоставленных на выбор, не почтительное внимание продавцов, заинтересованных всучить тебе не просто дорогую вещь, а именно то, в чём можешь почувствовать себя по меньшей мере королевой Англии. Да и то, что я могла себе позволить не интересоваться стоимостью приобретаемого, тоже, оказывается, имеет определённое влияние не только на настроение, но и на манеру поведения. Конечно, это не привело к тому, что я стала говорить повелительным тоном или обращаться к продавцам на «ты», но, пожалуй, впервые у меня не возникало чувства неловкости, когда приходилось, мотивируя только тем, что тебе в этой вещи неудобно, просить показать что-нибудь ещё. Единственная, первая и последняя моя попытка узнать цену очень понравившегося мне тёмно-бордового вечернего платья из китайского шёлка ненавязчиво была пресечена Марией Фёдоровной.

Вспомнились «блошиные» рынки, где при общении с торговцами, независимо от их пола и национальной принадлежности, необходимо торговаться, заранее зная, что в лучшем случае добьёшься десятирублёвой скидки (и то не всегда), если, конечно, вместо этого не нарвёшься на откровенное хамство. Но зато какое непередаваемое чувство удовлетворения охватывает в случае «победы», когда сэкономленная десятка остаётся в твоём кошельке! Кажется, это было так давно, где-то в другой жизни и не со мной, а теперь я лихо, не задумываясь, трачу чужие деньги, выкладывая за одно платье, возможно, стоимость однокомнатной квартиры.

Фешенебельная примерочная окружала меня со всех сторон огромными зеркалами в массивных позолоченных рамах. Я, почти до крови закусив нижнюю губу, стояла и судорожно мяла в руках что-то весьма приятной расцветки.

– Что-то не так? Она так вам идёт, вам не нравится? – искренне расстроившись, спросила продавец.

– Нет-нет, она очень хороша, – ответила я, возвращая ей скомканную блузу и, извинившись, быстро вышла. Как объяснить то остро возникшее ощущение собственной чужеродности и какой-то неуместности происходящего? Никогда наряды и драгоценности не занимали в моей жизни приоритетного места. Даже в юности я не придавала этой мишуре большого значения. Мне вдруг всё это стало неинтересно и захотелось быстрее уйти из этого мира «высокой моды».

Воронин с удивлением рассматривал скромное количество покупок, вынесенное продавцами вслед за нами из магазина.

Перехватив его удивлённый взгляд (он, наверное, ожидал, что нам понадобится грузовик, чтобы вывезти большую половину магазина, которую я соизволю купить), как можно ехиднее спросила:

– Я вас разочаровала?

– Скорее удивили, – тут же последовал ответ.

Следующим этапом был салон красоты. Меня не столько волновала собственная внешность, сколько хотелось сделать качественный маникюр. Но, попав в профессионально цепкие руки косметологов, я поняла, что только этим мне не отделаться. Смирившись с тяжёлой долей «неухоженной» женщины, я безрадостно плелась за регистратором в кабинет, а за мной следовала Мария Фёдоровна и приводила весьма разумные доводы в пользу происходящего.

Неожиданно, проходя в очередную дверь, я нос к носу столкнулась со знакомой розовой дылдой. «Барби», мягко говоря, с недоумением посмотрела на меня сверху вниз.

– Ты что здесь делаешь? Ты что, следишь за мной? – начиная бледнеть от ярости, спросила она хамистым тоном, надвигаясь на меня огромным бюстом.

– Да, слежу, – съязвила я. – Решила во время отпуска подработать частным детективом. Кстати, не могу припомнить: когда мы с вами перешли на «ты»?

У «Барби» от моих слов заметно отвисла нижняя челюсть. Я демонстративно начала рассматривать её наряд (фасон платья и аксессуары к нему были другие, но цвет всё тот же – ядовито-розовый).

Пока она мучительно соображала, что бы мне ответить, усиленно хмуря фарфоровый лобик, я продолжала развлекаться:

– У вас очаровательное «траурное» платье, а главное – всё в тон. Бант в волосах, клипсы, браслеты, сумочка, платье и обувь – всё одинакового цвета. Не подскажете, у кого одеваетесь: у Валентино, Гуччи или вашего кутюрье зовут Дальтоник? А здесь вы, наверное, поминальную службу по незабвенному Гиви заказывали или себе стрижку для монастыря подбирали?

Глаза «Барби» налились кровью, вся она представляла собой огнедышащий ненавистью розовый мини-вулкан (кажется, я перегнула палку: что может быть опаснее разгневанной курицы?). Оставив попытки сказать что-нибудь членораздельное, она надвинулась на меня так, что я оказалась почти прижата её бюстом к стенке. Только драки мне и не хватало: вот будет номер!

– Спокойно, девушка, осторожнее со своим силиконом, – попыталась я её остановить.

– Да я тебя в порошок сотру! – наконец яростно выдохнула она.

– У вас дурно пахнет изо рта (что соответствовало действительности). Могу порекомендовать хорошего стоматолога, – быстро произнесла я, чувствуя, что это, возможно, мои последние слова.

Внезапно ненависть на её лице сменилась искренним недоумением. Сдавленно ойкнув, не поворачиваясь ко мне спиной, она стала стремительно удаляться. Когда её бюст уже не маячил перед моим носом, я увидела, как два огромных охранника, взяв «Барби» в клещи и зажав с боков между собой, подхватили её под мышки, слегка приподняли и, оторвав от пола, в полном молчании понесли к выходу. Её тонкие ноги в жутких ядовито-розовых туфлях, примерно сорокового размера, на огромных каблуках, смешно покачивались в такт движения двух здоровых мужчин.

Свободно вздохнув, я попыталась сориентироваться, где нахожусь и что мне здесь было надо. Курочка, как будто материализовавшись из воздуха, продолжила свой рассказ о несомненных преимуществах этого салона перед другими, будто никакой «Барби» не было и в помине. Я, нетактично перебив её, поинтересовалась, откуда взялась охрана.

– О, это очень просто, – гордо ответила Мария Фёдоровна и показала на своих простеньких ручных часах небольшую кнопку. – Если на неё нажать, охранники моментально будут рядом.

–Замечательное изобретение, – восхитилась я. – Они действительно появились вовремя, а самое замечательное, что они сориентировались в обстановке и не начали стрелять.

– Думаю, они просто не хотели рисковать вами, – рассмеялась Курочка.

Ничего себе чувство юмора у Марии Фёдоровны! У меня даже мурашки побежали по коже.

В косметическом кабинете меня уже ждали несколько милых, очень ухоженных (прекрасная реклама высокого качества работы самого салона) женщин неопределённого возраста, одетых в одинаковую униформу. Они встретили меня с такой неподдельной радостью, что можно было подумать, будто их самая большая мечта в жизни наконец-то сбылась. Перед тем, как отдаться им в руки, я искренне попросила их не очень усердствовать и не стараться превратить меня за один сеанс в двадцатилетнюю девушку. И желательно, чтобы после их трудов праведных я могла себя узнать в зеркале – пусть не с первого, но со второго взгляда обязательно. Они дружно, как по команде, заулыбались и понимающе закивали.

Я в мгновение ока была водружена в очень комфортное кресло, где приняла полугоризонтальное положение. Закрыв глаза и полностью отдавшись в умелые и заботливые руки, я предалась глубокомысленным размышлениям.

Значит, всё-таки это «Барби» во всём виновата. Ах, ты, кукла раскрашенная! С каким-нибудь «бойфрендом» грохнула своего основного спонсора, а теперь развлекается охотой на меня. Но всё же, что я такое могла видеть? В сотый раз я прокручивала в голове увиденное на месте преступления. Единственное, за что можно было зацепиться, это шорох, услышанный в коридоре во время разговора с Георгием, но, как выяснилось, это была черепашка… А если нет? Если черепашка, это просто совпадение. А если это был убийца, который, что-то забыв, вернулся и застал меня, разговаривающую по телефону? И теперь они, естественно, решили, что я его видела.

Конечно, всё это притянуто за уши, но пока это единственное разумное объяснение, пришедшее мне в голову. А может быть, там было ещё что-то в комнате, что я упустила, или не упустила, а просто не могу вспомнить. Что там было из мебели? Диван – белый, кожаный; пара таких же кресел; огромная, из светлого дерева стенка, буфетные секции которой были заполнены посудой. В платяные шкафы я не заглядывала. Огромный музыкальный центр и домашний кинотеатр, всё было выключено. Ещё там были два стола: один маленький, журнальный, стоящий у кресел, и большой столовый, окружённый витиеватыми стульями, возле которого на роскошном ковре лежал труп. Вдоль стен стояло несколько полукресел, в одно из которых я была усажена «добросердечными» милиционерами, когда вознамерилась упасть в обморок после общения всё с теми же блюстителями порядка.

Теперь надо постараться вспомнить, что лежало на столах. Обычно, если держишь в руках небольшой предмет и он мешает, стараешься его положить на стол. Во-первых, не затеряется, а во-вторых, всё время на глазах, следовательно, меньше шансов этот предмет забыть. Так, на журнальном столике, лежала гора каких-то журналов и, кажется, стояла посуда. Что же именно? Там была чашка… да, точно, большая чашка с нарисованной на боку огромной аляповатой розой. Странность номер один – мужчина, да ещё кавказец, пьёт явно из дамской чашки. Сомнительно, что в такой квартире проблемы с посудой, тем более стеночные буфеты от неё просто ломились… Ещё там была тарелка, причём абсолютно чистая. Меня, как профессиональную хозяйку, обмануть невозможно. Чтобы мужчина вначале принёс в комнату тарелку, затем пошёл на кухню, взял, например, сковородку и принёс её в комнату, переложил еду в тарелку, а затем вновь вышел на кухню, чтобы эту сковородку отнести… нет, не проходит. Следовательно, это странность номер два. Скорее всего, это была первая попавшаяся под руку посуда, поставленная на стол, чтобы создать этакий «эффект присутствия». Поехали дальше. Большой обеденный стол белого цвета с огромной пустой хрустальной вазой в центре. На краю, ближе ко мне, лежало что-то небольших размеров, но что именно? А потом это нечто пропало. Но когда? После прихода милиции – это точно, но до или после появления «Барби»? Так вот, этот момент явно заслуживает особого внимания. Раз сразу не смогла вспомнить, что это было, вернусь к этому позже.

Теперь труп… От одного только воспоминания о луже крови меня затошнило. Проглотив кисловатую слюну и глубоко втянув носом воздух, наполненный лёгким парфюмерным ароматом, я пересилила себя и продолжила путешествие «по волнам своей памяти».

Итак, труп, как там нас учили на четвёртом или пятом курсе на цикле судебной медицины: тело мужчины примерно сорока – сорока пяти лет располагалось лёжа на спине. Руки были раскинуты в разные стороны, будто он на прощание хотел охватить весь мир (этому на кафедре судебки не учили, и было результатом моей неудержимой любви к художественной литературе). Голова, верхняя половина которой была практически снесена выстрелом в упор (наверное, стреляли из мощного оружия или с очень близкого расстояния), была запрокинута назад (тошнота вновь подкатила горькой волной). Права нога, согнутая в колене, подвёрнута под вытянутую левую ногу. Грудная клетка под распахнутым халатом покрыта густой растительностью, резко заканчивающейся у основания горла, как будто на трупе был надет свитер. В руках у него ничего не было, да и вокруг тела не наблюдалось никаких кровавых надписей, обличающих убийцу.

Итак, в итоге вновь нулевой результат – кроме, пожалуй, одного момента: какой-то предмет на столе, но об этом не сейчас. Как там говорила Скарлетт в «Унесенных ветром»: «Я об этом подумаю завтра», или послезавтра, но к этому моменту нужно будет вернуться обязательно.

Начавшееся вокруг заметное оживление вернуло меня в настоящее. Открыть глаза мне не разрешали, так как на лице, достаточно сильно стягивая кожу, ещё лежала косметическая маска. Мягкие и гибкие пальцы, слегка прикоснувшись к её краю в области моих скул, еле заметным движением начали освобождать лицо от уже ставшего тягостным плена. В моей душе торжественно зазвучали фанфары, а в голове прозвучало сакраментальное выражение: «Брюки превращаются… превращаются брюки в элегантные шорты», а в результате «извините за небольшие технические проблемы».

Когда я окончательно освободилась от власти косметологов, на стуле меня ожидало одно из купленных платьев, приготовленное предусмотрительной Курочкой. Оно было сделано в виде костюма: чёрный пиджак с белой окантовкой лацканов и манжет, с большими белыми пуговицами, и белая юбка. Тут же лежали белая шляпка с широкими полями, украшенная какой-то перистой финтифлюшкой чёрного цвета, стильная кожаная чёрная сумочка и модельные туфли, а также фирменные солнцезащитные очки. Переодеваясь и одновременно рассматривая аксессуары к костюму, которые видела впервые в жизни, я окончательно пришла к выводу, что подвержена ретроградной амнезии, потому что никак не могла вспомнить, когда же они были куплены.

Завершив туалет и посмотрев на себя в зеркало, я заключила однозначно: «Таких красивых женщин не бывает, и не надо». Реакция Марии Фёдоровны была написана на лице: «Потрясена до глубины души».

На улице, проходя мимо охранников, которые, увидев меня, как по мановению волшебной палочки, превратились в «соляные столпы», я наконец почувствовала себя не просто женщиной, а красивой женщиной. В этот момент (представляя собой прекрасную, кстати, мишень) я была на седьмом небе от удовольствия. Воронин, взглянув на меня, присвистнул, замер и почти одним вздохом прошелестел фразу, которую я прочла по губам и она мне доставила наивысшее наслаждение: «Ничего себе! Ну, босс, даёт!» Одновременно в голове мелькнула страшная мысль: «Только бы не споткнуться на этих ступеньках и не растянуться, лихо раскидав шляпку в одну сторону, каблуки в другую». Но всё прошло без эксцессов, и я благополучно добралась до машины.

Следующим пунктом нашего вояжа была крёстная. Встреча с ней прошла на довольно высоком уровне. Мне не пришлось оказывать реанимационных пособий, хотя Ирка несколько раз пыталась впасть в состояние клинической смерти, начиная с момента моего появления, а также в конце каждого ключевого эпизода моего повествования, но любопытство оказалось сильнее эмоций. Во время рассказа она курила одну сигарету за другой, а иногда мне даже казалось, что две одновременно. Одна только что закуренная сигарета лежала забытая на краю пепельницы, а Ирка судорожно закуривала новую.

– Знаешь, Влада, – заговорила она после минутной паузы, когда я закончила краткое изложение событий последних дней, – единственное, что могу тебе сказать: хорошо, что у меня не было возможности зайти к тебе домой. Я несколько раз звонила, а потом подумала, что ты поехала с Вадимом и Глашей отдохнуть на пару дней и заодно посмотреть, где будет жить мой крестник. Если бы я, приехав, увидела в дверях твоей квартиры дырку от пули, то, учитывая повышенную крутизну этого «кашемира», вы бы уже приглашали Церетели для создания величественного надгробия для моих бренных останков.

– Вот этого я и боялась, – согласилась я с Иркой.

Уже темнело, и пора было собираться в обратный путь, а мне ещё хотелось заскочить домой и всё же забрать зарядное устройство для мобильного телефона. Распрощавшись и оставив все свои координаты, я с командой своих «телохранителей», которые, отведав Иркиной кухни, заметно расслабились, покинула ее уютное заведение.

Воронин моё предложение о посещении дома воспринял без энтузиазма, но «желание женщины – закон» (хотя весь его вид показывал, что это желание весьма неуместное).

Подъезжали к моему дому молча. Первыми в подъезд вошли охранники, двое пошли на восьмой этаж пешком и двое на лифте (как ни странно, он работал), и лишь после их телефонного звонка мы с Ворониным поднялись на восьмой этаж, где находилась моя квартира.

Ни в подъезде, ни на лестнице ничего не изменилось. Всё было так же заплёвано и загажено.

Я, извинившись перед Ворониным, попросила подождать меня на лестничной площадке. Войдя в квартиру, сняв сигнализацию, сбросив туфли и несколько секунд постояв в коридоре, прошла в комнату и упала в кресло. Только в этот момент усталость, навалившись тяжёлым камнем, буквально вдавила меня в сидение. Откинувшись на спинку, я закрыла глаза, чтобы не видеть наступившего запустения в моей маленькой и теперь покрытой толстым слоем удушающей пыли квартирке. Но только здесь я смогла по-настоящему расслабиться. Это мой дом, моя, пусть и хлипкая, крепость, и здесь я полностью хозяйка. Странно: у меня всё сейчас так пугающе хорошо, почему же я счастлива там, а чувство душевного комфорта испытываю здесь? «Потому что ты боишься, боишься кардинальных перемен», – ответила я сама на собственный вопрос.

Георгий, такой сильный и надёжный… А надёжный ли? Почему я, как маленький ребёнок, оставшийся без присмотра наедине с коробкой конфет, забыв обо всех возможных неприятностях, бросилась во все тяжкие? Насколько помню, я всегда контролировала свои чувства, даже когда изображала «безумство страсти». Единственное исключение было в молодости, когда я по неопытности ещё верила в искренние чувства со стороны мужчин. Но сейчас-то мне не двадцать лет! И вдруг я, как в омут головой, бросаюсь в «романтические отношения». Да ещё как бросаюсь, забыв обо всём на свете. Может, просто не встречала таких мужчин, как он?

Мне стало страшно от пришедшего осознания, что я хочу видеть Георгия, слышать его, ещё и ещё раз ощутить его рядом с собой. Страх усилился от мысли, что, узнав другой образ жизни, мне придётся вернуться сюда, и уже навсегда. Сюда, где постоянно ломается лифт или сантехника, холодильник или телевизор, или соседи затопят, или отключат горячую воду, или холодную, а могут, без предупреждения, и ту, и другую, и ещё много других «или». И все эти проблемы возникают в момент очередного финансового кризиса. Очередная задержка зарплаты на каких-нибудь пару месяцев может привести к полной катастрофе. Я вздрогнула, вспомнив пережитый ужас, когда не было денег даже на хлеб и не у кого было занять…

Открыв глаза, посмотрела на потолок: трещина, пересекающая его прямо посередине, кажется, стала больше. Тяжело вздохнув (неудобно долго держать людей за дверью) и поднявшись из кресла, стала собираться. Взяв зарядное устройство и ещё пару мелочей, за которыми неловко гонять столько человек по магазинам, с тяжёлым сердцем покинула свой дом.

Вернувшись в шато, который, как ни странно, стоял на месте, а не был разрушен до основания, мы с Курочкой застали идиллическую картину.

Вадим вместе с новым другом, полностью забыв об окружающем мире, с упоением в четыре руки разбирали огромный приёмник. Глядя на них, было совершенно непонятно, кому из двоих этот процесс доставлял большее удовольствие. Наше появление не принесло радости «сладкой парочке», так как на горизонте, они правильно это поняли, замаячил ужин, а следовательно, и сон.

Я просто не могла узнать своего ребёнка: он весь светился от радости и, без умолку болтая за едой, рассказывал, что они были на рыбалке и поймали огромную рыбу. Потом они смотрели мультики, потом танцевали и пели, а потом ремонтировали «большое ладио». Короче, ребёнок был в полном восторге, у меня была масса вопросов, а Николай Игоревич хранил невозмутимое спокойствие.

Мне очень не хотелось выяснять за столом, где они ловили рыбу и что это была за рыба. Не хотелось портить настроение всем присутствующим, которые от души веселились над Вадимкиными рассказами.

Телефонный звонок прервал нарастающий шум за столом. Ужин был закончен, но никто не расходился. Звонок почти одновременно поднял всех с мест. Курочка взяла трубку и, произнеся буквально несколько слов, передала её мне: «Это вас».

– Алло? – с удивлением спросила я, взяв трубку.

– Ладушка! Я люблю тебя! – раздался голос Георгия.

Моё сердце зашлось от радости.

– Привет! Я рада тебя слышать.

– Я очень соскучился, но мне придётся здесь ещё задержаться. Может, ты приедешь ко мне в Лондон?

– Георгий, пока я оформлю загранпаспорт, ты уже вернёшься.

– Всё равно его надо обязательно оформить, он тебе понадобится.

– Хорошо, завтра же займусь.

– А что ты сегодня делала?

– Тратила твои деньги.

– И успешно?

– Вполне. Ещё пара таких «выходов в свет», и в нашей стране на одного нищего будет больше.

В ответ раздался раскатистый хохот.

– Это ты меня имеешь в виду?

– Именно. Я даже начала работать над текстом плакатика: «Поможите, люди добрые, я отстал от поезда…»

– Я не сомневаюсь в твоих способностях, но лучше потрать это время в своё удовольствие, у тебя же отпуск. Да, кстати, если ты не очень занята, посмотри сегодня программу «Время».

– Я «очень занята», но постараюсь выкроить полчаса.

– О’кэй. Я тебя крепко целую. Не скучай. Я позвоню.

– Хорошо. Взаимно. Пока.

С трубкой в руках я вошла в библиотеку и включила телевизор. Программа уже началась, красивая ведущая радостно щебетала об очередных заложниках, террористических актах, разборках криминальных авторитетов, громких заказных убийствах и стихийных бедствиях. Потоки крови и человеческих страданий огромной волной выплеснулись с экрана телевизора. Опять выросли цены на нефть и заодно на всё остальное. Но не надо пугаться, чревовещал холёный господин, пришедший на смену марионеточной дикторше с бегающими глазками. Самодовольный и самодостаточный господин, вальяжно развалившись в шикарном кресле, проникновенно объяснял электорату, то есть мне, что это всё временные трудности, так как скоро повысят зарплаты и пенсии (зарплату через полгода на двести рублей, а пенсию через три месяца на сто). Его «задушевный» монолог был прерван рекламой, начавшейся с агитации посетить фешенебельные заграничные курорты.

Трубка, которую я так и не выпустила из рук, вновь зазвонила. Я, автоматически нажав на приём, произнесла дежурное «Алло».

В трубке отдалённо раздавался молодой женский голос, продолжавший разговаривать с кем-то третьим. Наконец дама поняла, что дозвонилась, и, всё ещё продолжая смеяться, нежно проворковала: «Алло, милый?»

– Простите? – растерянно спросила я.

– Э, милочка, позови Георгия Владимировича, – тон голоса тут же стал повелительно-холодным.

– Его нет дома, – на автопилоте ответила я.

В это время на экране появились кадры, где во всей красе был представлен Георгий, оживлённо и без переводчика беседующий с английским премьер-министром.

– Алло, алло, милочка, ты что там, уснула?! – верещала трубка.

– Нет, – холодно ответила я.

– Передай ему, что звонила Эллина. Я уже приехала и не могу к нему дозвониться…

– Я ничего ему не могу передать, – грубо оборвала я и, закончив: «Он в Лондоне», бросила трубку.

В голове тяжёлым молотом стучало: «У меня после развода нет личной жизни», затылок стал наливаться свинцовой тяжестью. На экране уже отзвучал обещавший проливные дожди прогноз погоды и в тысяча первый раз что-то выясняли питерские «менты».

Да, напрасно я переживала о своём будущем. Ещё и полночь не пробила, а моя карета превратилась в перезрелую тыкву, принц оказался призраком, растворившимся в первых солнечных лучах, и я, раздирая в кровь руки, чтобы выбраться из-под гранитных завалов замка, казавшегося хрустальным, возвращаюсь к своему серо-холодному одиночеству.

Всё закончилось даже раньше, чем я предполагала. Эта Эллина – явно «девушка из высшего общества»: как «лихо» она разговаривала с «прислугой», и, судя по голосу, она минимум лет на десять-пятнадцать моложе меня. Если к этому прибавить «здоровый» образ жизни, в который входят массажисты и визажисты, диетологи и косметологи, и уж совсем на худой случай высококлассные пластические хирурги… Плюс ко всему этому отсутствие проблем, связанных с заботами о хлебе насущном, и, естественно, работы, к которой прилагается «дружный» коллектив во главе с «мудрым и всегда правым» руководителем. Следовательно, она может выглядеть вообще как несовершеннолетняя. Наверняка самая большая трагедия в её жизни, сравнимая с концом света, это «милый, я сломала ноготь»!

«Чудесно», всё просто «чудесно»! Следовательно, нужно как можно быстрее собрать вещи и съехать с временно занимаемой жилплощади, не дожидаясь, когда появится эта «светская львица» и закатит скандал. Но что ещё хуже, так это встретиться с Георгием. Вот этого я уж точно не выдержу.

Всё, достаточно! Я решительно покинула библиотеку и направилась в пока ещё свою комнату. Там, как всегда, был образцовый порядок. Все купленные вещи были наглажены и аккуратно развешаны в шкафу, свободных вешалок уже не было. Я горько усмехнулась и резко захлопнула его дверцы. Ну что же, долой иллюзии и да здравствуют реалии жизни. И на что я надеялась? На чудо? Смешно! Оптимизм на грани идиотизма. Мне вдруг так захотелось плакать, и не просто плакать, а по-настоящему реветь в голос, упав животом и уткнувшись носом в подушку на этой роскошной кровати, в этой роскошной комнате, которая оказалась просто очень дорогим гостиничным номером. Если бы пришлось расплачиваться только деньгами, то мне бы это вышло дешевле.

Ничем не измеримая боль утраты любимого человека и понимание того, что ничего нельзя изменить и исправить, не давали мне вздохнуть. Внутри кратером зияла огромная кровоточащая рана, покрытая толстым слоем битого стекла моих надежд. Как я, взрослый человек, могла позволить себе потерять контроль над своими чувствами? «Железной леди» захотелось высоких и светлых чувств? Получила?! И «высокое», и «светлое», став мимолётной и легкодоступной игрушкой нувориша, решившего ради скуки поиграть в рыцарство. Спасение «прекрасной дамы» и немного любви для создания определённой законченности собственного романтического образа…

Выпив глоток воды, чтобы хоть как-то совладать с собой, я набрала Иркин номер телефона. Услышав её голос и не дав вставить ни одного слова, я прохрипела, что завтра заеду к ней во второй половине дня. На встревоженный вопрос «Что случилось?» кое-как выдавила из себя, что все живы и здоровы, а подробности при встрече, и, бросив трубку, задохнувшись от мгновенно возникшего спазма, смертельной удавкой сдавившего моё горло, выбежала на террасу. Слёзы, наконец прорвавшись, хлынули из глаз, смешиваясь с каплями начинающегося дождя. Ураганный ветер жестоко рвал кроны деревьев, на которые, казалось, вот-вот рухнет страшной черноты небо. Одежда, промокнув, облепила тело, ветер, растрепав мокрые волосы, пощёчинами хлестал ими по моему лицу.

Я вцепилась в балюстраду с такой силой, что, казалось, слышала, как трещит кожа на костяшках пальцев рук. Дождь превратился в ливень, и я уже не могла понять, плачу или нет. Последний порыв ветра едва не сбил меня с ног.

Спотыкаясь на каждом шагу, я вернулась в комнату, дрожа каждой своей клеточкой от жуткого озноба. Кое-как стягивая с себя мокрую одежду, одновременно открыла горячую воду и пока ванна заполнялась, вернувшись в комнату, плеснула в бокал весьма «не аристократическую» порцию коньяка. Стуча зубами о хрусталь, выпила все одним глотком, даже не почувствовав вкуса обжигающей жидкости. Только после горячей ванны и второй порции коньяка, меня перестал бить озноб, кое-как добравшись до постели и упав в нее, я уткнулась носом в подушку.

Свежее бельё приятно холодило обожжённую горячей водой кожу. Внезапно едва уловимый, такой до боли знакомый и волнующий аромат одеколона Георгия, так трепетно сохраняемый подушками, проник мне прямо в мозг. Я с такой яростью сбросила их на пол, будто от этого зависела моя жизнь. Удовлетворённая своим поступком, положила под голову руку и закрыла глаза.

В конце концов, ничего такого страшного не произошло. Надо просто это всё пережить. Сама виновата, надо головой думать и реально оценивать свои возможности, а не кидаться во все тяжкие, как только на горизонте замаячит мираж «чудесного рыцаря». К сожалению, я уже далеко не юная и прекрасная принцесса. А почему, собственно, к сожалению? Ведь, если честно признаться, мне совсем этого не жаль. Меня вполне устраивает статус матери, который у меня есть. А то, что у меня нет любящего мужчины, ну и что же? Не может же во всём везти. А может, это не такое уж и невезение, если принять как аксиому, что всё, что ни случается, то к лучшему? Тогда почему мне так плохо? Почему так болит душа? «Какая боль! Какая боль! Аргентина – Ямайка, 5:0» – вдруг всплыли в памяти строки весьма неприхотливой песенки. Да, 5:0, и всё в мои ворота.

А если постараться быть решительнее в принятии и реализации своих решений? Главное, никаких сомнений. Я знаю, что смогу. У меня бывали и более тяжёлые дни, и пусть этот «герой-любовник» будет самой большой потерей в моей жизни. Главное, у меня есть сын, а остальное приложится.

Последнее, о чём я подумала, – что надо будет Георгию при случае порекомендовать искать дам для использования их в качестве «сексуального тренажёра» в своей среде, им обоим это доставит только удовольствие. Но от этой мысли не стало легче.

Я знала, что уже наступило утро. Опять новый день. Мучительно не хотелось открывать глаза. Шея затекла и болела. Оказывается, спать без подушек достаточно неудобно. Перевернувшись с живота на бок, я приоткрыла глаза и зажмурилась. Ничего не изменилось, чуда не произошло, и я проснулась всё в тех же роскошных апартаментах. «Хочу домой!» – произнёс незнакомый мне хриплый голос. «Я очень хочу домой!» – голос звучал громче и решительней. «Да, я очень и очень хочу домой!» – последний раз произнесла я и так резко встала с кровати, что едва удержалась на ногах. Состояние было, как будто я только что вернулась с похорон очень близкого мне человека. Внутри была ледяная, зияющая чернотой, пустота. Голова и всё тело, будто налитые свинцом, с трудом, но всё же мне повиновались.

Контрастный душ, конечно, эффективное лечение при многих дискомфортных состояниях, но, наверное, у меня был более тяжёлый случай, так как легче не становилось. Зеркало тоже не радовало. Припухшие веки и нос, знакомые чёрные синяки под глазами, за одну ночь вернувшиеся на своё место, и покрытые запёкшейся коркой искусанные до крови губы. «Да, хороша как никогда!» – процедила я сквозь зубы и отвернулась от собственного отражения. Но, нравится оно мне или нет, в таком виде показываться нельзя. Не поймут. Подойдя к трюмо, где со вчерашнего дня громоздилось невероятное количество баночек, скляночек и флакончиков, а также куча другой косметики, которая при определённых навыках может из любой дурнушки сделать первую красавицу, я затосковала. В конце концов, методом проб и ошибок, моё лицо приобрело относительно узнаваемые черты. Лишь глаза оставались болезненно тусклыми. Водрузив на нос солнцезащитные очки, я осталась относительно довольна собой. Надев старые джинсы и свитер (мне, видно, уже не суждено было избавиться от озноба, да и на улице лил непрекращающийся и далеко не летний дождь), я, наконец, осмелилась выйти из спальни.

В комнате для завтрака Мария Фёдоровна самоотверженно боролась с Вадимом, безуспешно пытаясь накормить его завтраком. Они буквально с ног до головы оба были вымазаны кашей и каким-то вареньем. Всё происходящее вызывало у «мелкого чудовища» бурю неимоверного веселья.

Моё появление осталось незамеченным, так как битва двух «титанов» за сахарницу была в самом разгаре.

Первой меня заметила Курочка и на секунду потеряла контроль над происходящим. Вадимка незамедлительно этим воспользовался и, опрокинув сахарницу, высыпал всё её содержимое к себе в тарелку, где уже высилась приличная гора варенья. Всё это было ознаменовано жутким визгом, означающим достижение пика восторга, венчающего сбывшееся желание.

Выдержать всё это в данный момент было выше моих сил.

Я попросила принести мне кофе в комнату и, оставив без ответа недоумённо-встревоженный взгляд Курочки, вышла.

Вадим не заметил моего присутствия, так как, оставшись без присмотра и завладев солонкой и перечницей, самозабвенно манипулировал ими над своей тарелкой.

Вернувшись в комнату, я бесцельно несколько раз обошла её. Затем, устроившись в кресле, бездумно стала смотреть в окно на дождь. Состояние было такое, как будто я только что перенесла очень тяжёлую болезнь. Каждое движение, каждое слово давалось с большим трудом. И было лишь одно желание: вот так, расслабившись, сидеть в кресле и ни о чём не думать, и главное, чтобы сейчас меня никто не трогал… Кажется, это уже второе желание.

Мои подсчёты прервал тихий стук в дверь.

– Да, войдите, – произнесла я, не оборачиваясь.

– Я принесла вам завтрак и кофе, или, если вы передумаете – липовый чай с медом – прозвучал за моей спиной мягкий голос Марии Фёдоровны.

– Спасибо. А с кем сейчас Вадим?

– Пришли ребята из охраны, и они сейчас соревнуются, кто быстрее съест кашу.

– Спасибо. Это вы здорово придумали, – с усилием поддержала я разговор.

– Владислава Владиславовна, как вы себя чувствуете?

У меня едва не вырвалось: «Плохо, очень плохо», но Курочка услышала совершенно противоположное:

– Спасибо, Мария Фёдоровна, всё хорошо. Пожалуйста, попросите накрыть обед в тринадцать часов и после него Вадима укладывать спать не надо, – и, помедлив, добавила: – Мы уезжаем.

Я не видела её лица, но почувствовала, что комната до краёв наполнилась её растерянностью. Мне больше не хотелось разговаривать, и я вновь повернулась к окну. Мария Фёдоровна – замечательный человек, мне её будет не хватать, вышла из комнаты, не произнеся больше ни одного слова.

Крепкий кофе и сигарета утром натощак – прямой и достаточно короткий путь к раку поджелудочной железы. «Большие знания рождают большую скорбь, и… дают возможность сохранить остатки здоровья», – думала я, вернув сигарету обратно в пачку. Если я буду продолжать столько курить, то моя кожа приобретет «живенький» коричневатый оттенок и будет похожей на столетний пергамент. А моему сыну нужна здоровая и сильная мать, которую ждет впереди детский сад, школа с выпускными экзаменами и дальше… Нет, дальше лучше не загадывать, а то точно закурю, и я решительно убрала сигареты с глаз долой.

Надо думать о чём-нибудь хорошем. Такие темы, как личная жизнь, финансы, политика, точно вгонят меня в глубокую депрессию. Вадим… Я улыбнулась. Да, это, конечно, поднимает жизненный тонус. Особенно когда вокруг него крутится масса людей. Один с ним играет, другой убирает, третий стирает, четвёртый готовит, и ребёнок ни на минуту не остаётся без присмотра. Тогда это весело, а когда ты одна, дитё, как ураган, носится по квартире, разнося всё в пух и прах, здесь не до смеха. К вечеру устаёшь так, что хочется покончить жизнь самоубийством, причём достаточно мучительным способом – например, путём самосожжения… Однако и чувство юмора у меня, прямо у самой мороз по коже. Так отвлечься не получается.

Хорошо, подумаем о том, как жить дальше. Домой, после всего, что там произошло, да ещё с маленьким ребёнком, ехать нельзя, вот это уж действительно самоубийство. Остановиться у Ирки. Это, конечно, вариант, но маленькая однокомнатная «хрущёвка» – более двух-трёх дней ни она нас, ни мы её не выдержим. Хотя именно через пару дней можно уехать к Глаше под Лугу. Недельку передохну там и, оставив Вадима, вернусь в Питер. Необходимо разобраться в происходящих событиях… Решено, так и сделаю, а дальше посмотрим.

Я решительно поставила чашку с недопитым кофе и встала с кресла. Взяв из шкафа свою дорожную сумку и окинув прощальным взглядом немыслимое количество шикарной одежды, без сожаления захлопнула его дверцы.

Сумка с момента моего приезда не разбиралась, поэтому хлопот не доставила. Единственно, что я вновь перебрала свои вещи и более аккуратно их сложила.

Пребывая в комнате, где мне очень хотелось уничтожить любые следы своего пребывания, я задержалась у кровати и, подняв подушки, не выдержала, прижала их к своему лицу. Такой знакомый терпкий запах Георгия переполнил меня щемящей тоской. Что я делаю? Надо остаться – и будь что будет. Ещё немного, ну совсем чуть-чуть побыть с ним рядом. Много ли мне надо? Да, пожалуй, мне надо много, если не сказать всё. Или ничего. На безрыбье у меня рак никогда не будет рыбой. И больше всего не хочется ощутить себя здесь лишней. Я не могу позволить себе рисковать своим человеческим достоинством. Пожалуй, это одно из тех немногих элементов роскоши, которые я ещё могу себе позволить…

Обед и последующие сборы проходили в тягостном молчании. Никто никого ни о чём не спрашивал. Единственный вопрос: «Куда едем?» задал Воронин, когда мы уже сидели в машине. И, получив ответ, включил зажигание.

– Подождите, пожалуйста! – остановила я его. – Я, кажется, в своей комнате оставила зарядное устройство для телефона.

Покраснев от неловкости за происходящее, я выбралась из машины и почти бегом устремилась в дом. Действительно, «зарядка» совершенно нахально лежала на самом видном месте моей спальни, на прикроватной тумбочке. Наверное, мои дела совсем плохи, если я уже не вижу даже того, что у меня находится перед самым носом.

Вернувшись в машину, я застала идиллическую картину. Воронин показывал Вадиму какую-то чёрную, размером с портсигар коробочку с экраном, на котором высвечивалась миниатюрная географическая карта. Дитё сосредоточенно слушало объяснения.

– Что это? – не выдержала я.

– У нас на каждой машине есть постоянно работающий датчик, сигнал, причём каждая машина имеет свой цвет сигнала, от которого передаётся на этот пульт. Его зона действия – около ста километров, – пояснил Воронин. – Вот этот красный – наша машина, а синий – «Форд», который будет следовать за нами.

– Здорово придумано, – кивнула я головой. – Значит, ваши машины практически нельзя угнать.

– Практически да, – согласился со мной Воронин.

Наконец наш уже ставший для меня привычным кортеж тронулся. «Форд» с охраной, туда же села и Мария Фёдоровна (ей зачем-то надо было в город), выехал первым, мы последовали за ним.

К Ирине мы добрались достаточно быстро и без приключений. В дороге я немного подремала, и этот кратковременный сон придал мне сил, как будто поставив стену между прошлым и настоящим. Голова была уже не такая тяжёлая и я могла понемногу мыслить, да и тело избавилось от ломящей усталости.

Остановившись у Иркиного кафе, мы все вышли из машины. Все молчали, никто не решался произнести прощальные слова.

– А можно у вашей Ирины кофе попить? – неожиданно спросил Воронин.

– Да, конечно! – как-то слишком радостно ответила я.

– Мы с Вадимом немного прогуляемся. Вы не возражаете? – деликатно осведомилась Курочка. – А то он не даст вам спокойно поговорить.

– Спасибо, Мария Фёдоровна, только недолго. На улице всё-таки слишком прохладно, да дождь вот-вот снова начнётся, – согласилась я.

В тот же миг Вадим с радостным визгом умчался к видневшимся невдалеке полуразвалившимся качелям. Курочка, тягостно вздохнув, потрусила за ним, а за ней потянулся один из охранников. Воронин с двумя другими направился за мной в кафе.

Ирка встретила меня с невыспавшимся лицом и совершенно обезумевшими от тревоги глазами.

– Ради Бога, что случилось? – буквально выпалила она. – Я всю ночь не спала!

– Слушай, дай мне кофе, – не ответила я на её вопрос и, кивнув в сторону охраны, добавила: – И ребятам тоже.

Разместившись за столиками (охранники сели за моей спиной у двери) в ожидании, когда официантка Леночка принесет заказ, я уже без лишних эмоций рассказала о звонке Георгия и его подруги.

Иркино резюме было категоричным и однозначным: «Все мужики сволочи», и она принялась пространно развивать свою мысль: что не напрасно Бог первым создал именно мужчину, – это был пробный вариант, а всем известно, что первый блин всегда комом. И вообще не родился ещё такой мужчина, который был бы достоин хотя бы одной женской слезы, тем более нашей с ней. И я должна обязательно успокоиться: раз Георгий меня не оценил, это говорит лишь о том, что мы переоценили его умственные способности, оказавшиеся значительно ниже ватерлинии.

Один из очередных Иркиных «роковых» мужчин был моряком, которого она с лёгкостью поменяла на тоже «рокового» – кажется, бизнесмена. Единственно, что осталось от того моряка, это некоторые специфические словечки, произносимые моей подругой иногда даже очень к месту.

Все дальнейшее развивалось с безудержной стремительностью. На лице Иры вдруг возникло выражение крайнего удивления, которое мгновенно сменилось диким ужасом. Она оттолкнула от себя стол, и он, пластиковый, легкий, послушно, с неимоверным (как мне показалось – грохотом) стал заваливаться на бок. При этом Ирина одновременно, со всей силы схватила меня за руку и, падая на спину, дернула на себя. Последнее, что я увидела, заваливаясь на нее вместе со стулом, это то, как над краем упавшего стола взметнулись ее ноги. Над головой с такой силой грохнул выстрел, что у меня заложило уши.

В кафе стоял жуткий грохот ломаемой мебели и падающих тел, непередаваемый мат и леденящий кровь пронзительный женский визг. Я, лёжа ничком на полу, не могла видеть происходящее. По моему лбу прямо на глаза медленно стекала тёплая липкая жидкость. Кажется, падая, я здорово разбила голову о ножку стола. Раздалось ещё несколько выстрелов. Мне захотелось закричать, но из груди вырвался какой-то нечеловеческий хрип.

– Ты жива? – раздался где-то над моим ухом Иркин голос. – У тебя всё лицо в крови.

Она, вывернулась совершенно невероятным образом, и, скосив глаза, с испугом рассматривала мою физиономию. Я промычала в ответ что-то нечленораздельное. Кружевным рукавом своей белой блузки она протёрла мне лицо, и я смогла открыть глаза, залепленные засыхающей кровью. Где-то над головой прогрохотал ещё один выстрел, который заставил нас с Иркой буквально вжаться в покрывающий пол линолеум. Затем воцарилась тишина, прерываемая чьими-то всхлипами и стонами. Мы с крестной, посмотрев друг на друга, почти одновременно приподнялись с пола.

Кафе было в руинах. Вокруг валялись обломки мебели и осколки битого стекла. Возле входной двери неподвижно лежало несколько мужских тел. Узнав Воронина, я на четвереньках быстро поползла к нему. У него из правой половины грудной клетки обильно текла кровь. Он хрипел, на губах пузырилась кровавая пена. Мелькнула мысль, что, вероятно, задето лёгкое. Я стянула с ближайшего стола скатерть и, скомкав её, с силой прижала к кровоточащей ране.

– Вызывай скорую! – крикнула я голове барменши, появившейся над стойкой бара.

Из остальных охранников, один был убит выстрелом в грудь, другой лежал без сознания, но был без видимых повреждений и, главное, жив. Здесь же рядом лежали, не подавая признаков жизни, два совершенно незнакомых мне парня в почти одинаковых чёрных кожаных куртках.

Кое-как самостоятельно приняв вертикальное положение, я попыталась, подхватив Воронина под мышки, приподнять его и усадить. Боже мой, какой он был тяжёлый! Ирка, рванувшись мне на помощь, уцепилась в Воронина смертельной хваткой, и мы вдвоём, наконец, справились с этой нелёгкой задачей.

– Влада, он кто? – спросила Ирка, едва переводя дыхание. – Он так дрался, я даже в кино такого не видела.

– Это переодетый Брюс Ли, – горько усмехнулась я, – а вообще-то начальник охраны.

Конец фразы буквально застрял у меня в горле. В дверном проёме, из последних сил одной рукой держась за косяк, а другую с силой прижимая к животу, откуда непрерывно струилась кровь, с лицом, покрытым смертельной бледностью, стояла Мария Фёдоровна.

– Они забрали Вадима, – прошептала она одними губами, медленно оседая на пол.

Я, не помня себя, подскочила к ней.

– Что ты сказала?! Что ты сказала?! – кричала я ей в лицо, совершенно обезумев от ужаса и с чудовищной силой тряся за уже безжизненные плечи.

– Лада, она мертва, она уже мертва, – твердила Ирка, пытаясь оттащить меня от бездыханного тела. – Она сказала, что они забрали Вадима.

И тут до меня дошёл весь страшный смысл произошедшего. Быстро развернувшись, я вернулась к Воронину и, наклонившись над ним, стала обыскивать его карманы.

– Ты что, с ума сошла? – раздался позади испуганный Иркин голос. – Что ты ищешь?

– Ключи, где ключи от машины? – бормотала я, судорожно вытряхивая содержимое воронинских карманов. Вот, наконец! Я сжала в кулаке связку ключей с брелоком сигнализации.

Осмотревшись вокруг и увидев валяющийся на полу пистолет, я взяла его и на секунду задумалась, куда лучше его положить.

– Влада, остановись, что ты делаешь? – как заклинание шептала Ирка.

– Отстань, лучше найди мою сумку, – рыкнула я в ответ, – не в зубах же мне его нести. У них мой сын!

Я посмотрела подруге в глаза. Видно, мой взгляд сказал ей намного больше, чем мои слова, и она безропотно через минуту протянула мне сумку. Я, на ходу заталкивая туда пистолет, рванула к выходу.

– Зачем ты его взяла?! – задыхаясь и на ходу пытаясь надеть на ногу туфлю, орала Ирка. – Ты хоть умеешь с ним обращаться?

– У них мой ребёнок, а всё остальное уже не имеет значения, – холодно ответила я, открывая дверцу «Мерседеса». – Если ты со мной, то садись быстрее. У меня нет времени.

– Конечно, с тобой, психопатка! – прорычала Ирка и с такой силой рванула на себя дверцу машины, что та чуть не осталась у неё в руках. – Тебя же нельзя одну отпускать, ты же пол-Питера перестреляешь.

Я ещё не успела вставить ключ в зажигание, как машина содрогнулась от удара. На лобовое стекло с моей стороны упал человек, чьё лицо было скорее похоже на окаменевшую буро-чёрную маску. Внезапность произошедшего заставила нас с Иркой подпрыгнуть на своих местах, и через секунду пришло осознание, что мы дико орём. Когда стало понятно, что нам ничего не угрожает, я, присмотревшись, узнала в мужчине, лежащем на стекле, охранника, бывшего вместе с Курочкой и Вадимом.

Открыв дверцу, я выскочила из машины.

– Они забрали Вадима, – прохрипел охранник. – И увезли его на нашем «Форде». Забрали у меня ключи…

– Поняла, – ответила я, помогая ему добраться до ступенек кафе. – Как включить датчик, определяющий место нахождения ваших машин?

– Сбоку… На панели… Красный тумблер… «Форд» имеет синее обозначение, – с трудом договорил он.

– Хорошо, всё поняла, – сказала я, усадив его на ступеньки. – Сиди, не двигайся, сейчас приедут «скорая» и милиция.

Вернувшись в машину, я без особого труда нашла датчик и включила его. Перед глазами замелькали ломаные линии незнакомых мне улиц с быстро двигающейся по ним синей точкой.

– Ирка, возьми «карту», ты хорошо знаешь этот район, – я протянула ей чёрную коробочку. – Говори, куда ехать. Их машина – синяя точка, наша красная, и следи за светофорами.

Я повернула ключ в зажигании, правая рука автоматически легла на рычаг переключения скоростей и нажала на газ. Машина так рванула вперёд, что нас впечатало в спинки кресел. Да, «Мерседес» – не «Восьмёрка», на которой я училась водить.

– Ты, камикадзе, давай потише, не забывай, нам надо Вадьку спасти, а не на тот свет попасть, – ворчала Ирка, крутя в руках незнакомую штуковину. – Так, сейчас прямо, на втором перекрёстке направо.

Я сбросила скорость до пятидесяти километров в час. Машина шла ровно, мягко урча мотором. Мне даже не хотелось думать, что последний раз я сидела за рулём почти год назад, когда сдавала экзамен на права в ГАИ. Сейчас главное – Вадим. От одной этой мысли меня захлестнула лютая злоба.

– Лада, не дёргайся, – произнесла Ирка, почуяв моё состояние. – Они ничего не сделают ребёнку. Даже ёжику понятно, что им нужна ты. Следовательно, пока с Вадиком всё хорошо, ты у них на крючке. Во всяком случае, они, наверное, так думают…

Минут десять мы ехали молча. Тишину периодически прерывали Иркины реплики: «жёлтый свет, сейчас будет красный», «зелёный свет», «следующий перекрёсток», «поворот направо» или «налево».

Я ощущала себя туго сжатой пружиной, работающей на автопилоте и до краёв переполненной ненавистью к мерзавцам, угрожающим моему сыну.

– Ира, прикури мне сигарету, – попросила я, притормозив на перекрёстке и заворожённо глядя на кроваво-красный свет светофора. Взяв сигарету, глубоко затянулась и только тогда услышала, что Ирка уже несколько раз мне что-то настойчиво повторяет.

– Прости, я прослушала, что ты сказала.

– Я говорю, что, кажется, знаю, куда они едут.

– Куда?

– Лада, я в прошлые выходные ездила со своим бойфрендом, ты его не знаешь, но об этом потом, к нему на дачу, – начала Ирка, не отрывая глаз от дисплея. – Мы ехали на его машине именно по этой трассе… кстати, тебе всё время прямо. Так вот, он мне рассказал, что где-то здесь есть недостроенный или уже построенный, но заброшенный и разрушающийся завод. Он ещё сказал, что это очень нехорошее место. Там люди пропадают без следа. Туда боятся не только местные ходить, но и милиция.

– Ира, если Вадим там, значит, я еду туда. Я поеду за ним даже в преисподнюю, и мне не будет страшнее, чем сейчас, когда я не знаю, где он и что с ним. Без Вадика моя жизнь теряет всякий смысл. И я буду бороться до последнего!

– Поворачивай направо, это просёлочная дорога, – сказала Ирка. – Синяя точка на дисплее уже минут десять не двигается.

Мы замолчали, говорить было не о чем.

Через какое-то время на горизонте замаячили заводские трубы – мы были почти у цели. Я нажала на газ, и стрелка на спидометре, дрогнув, уверенно поползла к числу «сто шестьдесят» километров в час. Не рискнув вплотную подъезжать к заводским воротам, я, заметно сбавив скорость, свернула влево на чуть приметную тропинку и, проехав несколько сот метров вдоль полуразрушенного бетонного забора, остановила машину за огромным завалом из железобетонных плит. Взяв у Ирки дисплей, я увидела, что синяя и красная точки находятся практически рядом. Сомнений не было, мы на месте.

– Ну что, крёстная, пошли?

– Легко! – радостно ответила Ирка. – Люблю острые ощущения.

Выйдя из машины, она что-то долго шуровала руками за своей спиной и вдруг вытащила оттуда пистолет.

– Ты где его взяла? – удивлённо спросила я, доставая своё оружие из сумки.

– Влада, что за идиотские вопросы? – искренне возмутилась Ирка. – Конечно, не на распродаже, а там же, где и ты, на полу в своём кафе. И не вздумай спрашивать, что я собираюсь с ним делать. Уверяю тебя, орехи колоть я им не буду.

– Это уже радует.

– Кстати, Лада, ты не знаешь, где здесь затвор, который, кажется, надо передёргивать? – поинтересовалась Ирка, в задумчивости рассматривая свой пистолет.

– Понятия не имею, но думаю, если выстрела не получится, надо что-то дёрнуть сверху, – гордо блеснула я своей эрудицией.

Крёстная осуждающе посмотрела на меня и, горестно вздохнув, снова попыталась засунуть пистолет за пояс своей мини-юбки.

– Почему у мужиков это так лихо получается? – озвучивала она свои старания.

– Во-первых, они в бёдрах поуже, а во-вторых, я бы на твоём месте так не усердствовала, – прокомментировала я ехидно её действия. – Вдруг там все в боевой готовности и ты ненароком ещё себе что-нибудь прострелишь.

Моя реплика на неё подействовала: она с предельной осторожностью вытащила пистолет из-за пояса и, крепко сжав его рукоятку, вытянула руку вперёд, будто собиралась идти в атаку. Со стороны это смотрелось несколько глупо, зато её телу больше, во всяком случае пока, ничего не угрожало. Повернувшись ко мне спиной, она решительно зашагала к небольшому проёму в заборе.

– Ирка! – окликнула я её. – У тебя сзади разрез на юбке продлился почти до поясничного отдела позвоночника.

– Замечательно! – откликнулась она. – Теперь мне легче шагать, жаль, что каблуки на туфлях остались на месте. По щебню идти неудобно.

Территория завода, на которую мы попали быстро и без проблем, напоминала заброшенный город в джунглях из киплингского «Маугли». Растительность здесь буйствовала, не зная удержу, скрывая под собой завалы строительного мусора. Не хватало лишь лиан и прыгающих по ним обезьян.

Идти было трудно. Ноги постоянно цеплялись и подворачивались на невидимых под покрывающей их зеленью арматуре и камнях, иногда крупных. Ирка, выкручивая ноги на своих высоченных каблуках, отчаянно комментировала происходящее ненормативной лексикой. Я, несмотря на то, что была в удобных кроссовках, пару раз чуть не свалилась в невидимые ямы, соответствующим образом оценив произошедшее вслух. Наконец заросли закончились, и мы уткнулись носом в глухую стену, не имеющую ни конца, ни края.

– Так, попали! – прокомментировала ситуацию Ирка. – Куда дальше, подруга?

– Вверх! – сказала я и показала на зияющую чёрную дыру окна с выбитыми стёклами, находящуюся примерно в трёх метрах над землёй.

– Класс! – восхитилась крёстная. – Дело за малым – туда залезть. Я, например, свои крылья забыла дома. Какие будут предложения?

– Хватит веселиться, – оборвала её я. – Лучше давай что-нибудь поищем, на что можно влезть.

Наши поиски увенчались сомнительным успехом. Груда деревянных ящиков, которые нашла Ирина, имела не слишком серьёзный вид. Сами ящики были не только небольшие, примерно в таких раньше развозили молоко, но ещё и хлипкие.

Переглянувшись и отложив оружие, мы молча начали отбирать более-менее приемлемые коробки и перетаскивать их к окну. Соорудив в четыре руки хлипкую на вид пирамиду, несколько минут её оценивающе рассматривали. Даже больному на голову при первом взгляде на это творение стала бы ясна вся абсурдность нашей затеи. Но другого выхода не было. Ирка со вздохом сняла туфли и с размаху забросила их в окно. Затем, подумав, всё же сунула пистолет за пояс и первой пошла на штурм вершины. Груда ящиков задрожала, как живая. От каждого Иркиного движения она тряслась так, что, казалось, вот-вот развалится. Я, затаив дыхание, следила, как Ирка, одной рукой цепляясь за абсолютно голую бетонную стену, а другой за очередной ящик, медленно поднималась вверх.

Казалось, это восхождение не закончится никогда. Но вот ещё рывок, и я увидела Ирку в оконном проёме. Теперь была моя очередь.

Встав на первые ящики, которые шатались и угрожающе трещали, я широко расставила ноги, чтобы мои стопы оказались на месте стыков их днища и стенки. Треск стал тише. Затем так же, как крёстная, держась одной рукой за стенку, а другой за вышестоящие ящики, я медленно поползла наверх. Только не хвататься за ящики обеими руками, иначе падение неминуемо. Ещё немного, ещё один ящик, и я дотянусь до подоконника. Только не спешить! Спокойно… Я на секунду замедлила движение и, переведя дыхание, сделала последний шаг.

Подоконник был надёжен, как скала, и Ирка, криво улыбаясь, протянула мне зажжённую сигарету.

Курили молча, осматривая помещение, куда мы так стремились.

Это был огромный полуразвалившийся цех с остатками какого-то оборудования в виде нескольких огромных станков. Пол был завален битым кирпичом, стеклом и ещё каким-то мусором. Всё это было покрыто толстым, почти вековым слоем нетронутой пыли.

– Этих тварей в клочки порву, когда найдём, – произнесла я, гася сигарету.

– Приму активное участие, – глухо ответила Ирка. – Они даже представить не могут, на что способна разгневанная женщина. Особенно если это мать, защищающая своего ребёнка, а нас с тобой двое.

– Да, нас двое, – подтвердила я. – Они кровавыми слезами умоются за то, что прикоснулись к моему Вадиму.

– К нашему, – поправила меня Ирина.

– Да, к нашему, – согласилась я. – Ладно, хватит сидеть. Пошли дальше.

Спрыгнув с подоконника, мы осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, двинулись вглубь цеха. Любой шорох эхом отталкивался от стен и поднимался вверх, к месту, где должен быть потолок, но вместо него была огромная, дырявая и местами обвалившаяся крыша. Вой ветра, полновластным хозяином гуляющего по разрушенному зданию, «радовал» душу. Иногда всю эту «идиллию» нарушали голуби, гнездившиеся в огромном количестве где-то под крышей.

Я шла первой, внимательно смотря себе под ноги и стараясь ступать как можно тише. Позади по щебню похрустывала каблуками Ирка.

Мы шли наобум, переходя из одного огромного цеха в другой. Везде было одно и то же: пыль, мусор, запустение, изредка встречающиеся ржавеющие металлические конструкции, в прошлом служившие на благо людям в качестве станков. Но всё не вечно в этом мире, и мы, наконец, попали на лестничную площадку.

Вверх лестница шла куда-то в поднебесье разрушенного второго этажа. Нам было явно не туда, и мы бодро потопали вниз. Ступени привели нас в обширный холл, где было несколько голых дверных проёмов. Один из них вёл во двор, где виднелись распахнутые ворота. Возле входного проёма было значительно меньше мусора и пыли, так же как и у единственной сохранившейся двери, болтающейся на одной петле. Мы направились к ней, почти не дыша и сбавив скорость передвижения почти до минимума. За дверью нас ждал длинный и узкий полутёмный коридор. Скудный свет попадал из выходящих сюда дверных проёмов подсобных помещений, в некоторых из них были небольшие окна.

Мы передвигались мелкими шажками, плотно прижимаясь спинами к стене, готовые в любую минуту, при возникновении опасности, нырнуть в ближайшую подсобку. В какой-то момент я замерла и прислушалась. Казалось, где-то в глубине коридора глухо шумит вода. Вдруг совсем недалеко впереди раздался дверной скрип, появился достаточно яркий луч света и неясный шум превратился в бубнящие мужские голоса. Яростно подталкивая друг друга, мы с Иркой одновременно втиснулись в маленькую комнатушку без окон. Вжавшись в стену, просто перестали дышать, намертво сцепившись свободными руками. Голоса звучали так громко, что казалось, говорящие где-то совсем близко.

– Серый, позвони ещё! И закрой дверь, здесь и так в окнах стёкол нет.

– Чего звонить? Я уже сто раз звонил, ни один, ни другой не отвечает. Сейчас поеду в это чёртово кафе и всё узнаю. А дверь не закрою, у меня от дыма уже глаза слезятся. Докуришься до того, что лёгкие отвалятся.

– Хорош, заглохни. Эх, хорошо бы, чтобы эта стерва уже была в морге!

Ирка с силой сжала мне руку, я ей ответила тем же.

– Босс сказал, когда за щенком приедет?

– Скоро. И сказал, чтобы ты его больше не поил, он ему живой нужен. Да закрой ты дверь, урод, у меня уже поясницу ломит!

– Я бы этому гадёнышу голову оторвал. Такой мелкий, а орёт и дерётся, как бешеный. Ладно, давай ещё в картишки сгоняем и по пивку, и езжай, да будешь возвращаться, ещё возьми.

– Хорошо. Только пить больше не буду, ещё на гаишников нарвусь. Вот повеселятся менты: пьяный и на чужой машине, только трупа в багажнике не хватает. А мальца не тронь, а не то босс из твоих кишок гирлянды сделает и по всему району развесит.

Продолжение высокоинтеллектуальной беседы мы не услышали: дверь закрылась, и их речь вновь стала напоминать глухой рокот.

От услышанного меня чёрной волной захлестнула яростная злоба. Перед глазами стоял мой трёхлетний сын, отчаянно бьющийся в их руках и изо всех своих силёнок зовущий меня на помощь, когда эти подонки вливали ему в горло какое-то пойло. Закусив до крови нижнюю губу и обеими руками сжав рукоятку пистолета с такой силой, что, кажется, из-под ногтей выступила кровь, я положила указательный палец на курок. Медленно, не отрываясь от стены, стараясь как можно тише, вышла из нашего убежища и стала маленькими шажками продвигаться в сторону узкого лучика света, бьющего из-под неплотно закрытой двери. Встав напротив, я досчитала до трёх и, выставив вперёд правую ногу, перенеся на неё всю массу тела, с каким-то нечленораздельным криком ударила ею в середину двери.

Дверь не только открылась, а слетела с петель и спилотировала в комнату, рухнув своей верхней третью на край стола, стоящего посередине помещения. Мужик, сидящий за столом и получивший достаточно ощутимый удар в область живота, отлетел вместе со стулом к противоположной стенке. Под дверью определялось едва подающее признаки жизни тело второго подонка. Обойдя это «сооружение», я вплотную подошла к первому, который, постепенно приходя в себя от неожиданности произошедшего, уже пытался подняться с пола. Я с неописуемым удовольствием наступила ему на правую руку, которой он старался опереться о пол, и, наслаждаясь звериным воем, заполнившим комнату, с силой вдавила дуло пистолета в его лоб.

Ещё секунда, и я его убью, и эта мысль меня не ужаснула. Единственно, что останавливало, – в комнате не было моего сына, а обыскивать весь завод у нас не было времени и возможностей.

– Где мой сын, тварь?

Мужик, увидев мои глаза, перестал визжать, хотя боль терпел явно невыносимую, но, видно, уж очень жить хотел.

– Он в соседней комнате, – заикаясь, произнёс он.

– Чем ты его поил?

– Пивом, только пивом! Клянусь!

Я, размахнувшись с нечеловеческой силой, ударила рукояткой пистолета ему по скуле. Его левая половина лица, распухая на глазах, приняла синюшно-багровый оттенок, изо рта обильно текла кровь.

– Скажи спасибо, гнида, что теперь твой любимый доктор будет челюстно-лицевой хирург и стоматолог, а не патологоанатом, – прошипела я ему прямо в лицо.

Распрямившись, обернулась посмотреть, где Ирка.

Крёстная, немного сдвинув дверь, стояла над лежащим ничком парнем и озабоченно рассматривала его голову.

– Лада, я его саданула рукояткой по голове, и он теперь не шевелится, – с какой-то задумчивостью произнесла она.

– Ну и хорошо сделала.

– Да я не об этом, – она дёрнула плечом. – Я думаю, может, ещё добавить или лучше сразу пристрелить?

– Лучше просто добавь и пошли за Вадимом.

– Гуманная ты всё-таки, – тяжело вздохнула Ирка и, больше не задумываясь, ещё раз тюкнула рукояткой пистолета по голове лежащего на полу парня и с чувством исполненного долга вновь накрыла его дверью.

Выходя из комнаты, я увидела лежащий на полу мобильный телефон. Быстро его подняв и зацепив за карман своих джинсов, я, развернувшись, решительно направилась к первой «жертве». Увидев, что я возвращаюсь, он с ужасом прикрыл лицо левой рукой, правая оставалась неподвижной. Всё-таки хорошо, что я не истощённая фотомодель: его правой конечности мало не показалось.

Наклонившись над ним, я быстро, хотя и непрофессионально, обыскала его карманы. Найденные ещё один телефон и пистолет были тут же реквизированы.

– Кстати, а кто твой босс? – спросила я, рассматривая его оружие.

– Не знаю! Честно не знаю! Никогда его не видел! – стал выкрикивать он, вдруг заплакав. – Он с нами только по телефону говорит!

Я вдруг увидела, что передо мной мальчишка лет двадцати двух.

– Слушай, салага, ты сегодня чуть не погиб, – зло сказала ему я. – Ты даже не представляешь, как был близок к смерти. И если ты не изменишь образ жизни, двадцатипятилетия тебе не отмечать.

И, резко развернувшись, вышла из комнаты.

Распахнув дверь соседней комнаты, мы с Иркой увидели Вадимку, свернувшегося калачиком на груде сгнившей бумаги. Он, сжав ручки в кулачки, прижимал их к груди и, поджав коленки к подбородку, спал и во сне плакал.

Я, стараясь думать только о том, что он жив и это сейчас главное, положив рядом с ним свой пистолет, опустилась на колени. Ирка, как подкошенная, рухнула рядом со мной. Поцеловав малыша в макушку и личико, я ощутила просто ледяной холод, исходящий от его маленького тельца. Его одежда, особенно штанишки, была насквозь мокрой и обжигающе холодной.

– Ну, сучки, теперь вам конец, – прохрипел за нашими спинами мужской голос.

Медленно, как загипнотизированные, мы развернулись к двери. Там в проёме, опираясь правым плечом о косяк и сжимая в левой руке небольшой пистолетик, стоял мой «подшефный». Его лицо было так перекошено от злобы, что, не будь за моей спиной Вадима, я бы, наверное, умерла от страха. Но сейчас было не до эмоций. Продолжая разворачиваться, я привстала с одного колена – осторожно нащупала рукой лежащий рядом пистолет и здесь удача была на моей стороне: я не только нашла оружие, но и сразу взяла его за рукоятку, так что указательный палец лёг на курок.

Ирка попыталась приподняться с колен, чем вызвала припадок гнева у этого мелкого пакостника с амбициями Джека-Потрошителя. Переводя дуло пистолета с Ирки на меня, он брызгал кровавой слюной, изрыгая какие-то жуткие ругательства. Увидев, что Ирка зашевелилась, он на долю секунды сконцентрировал внимание на ней.

Он даже не успел пожалеть об этом.

Я стреляла в упор, до тех пор, пока курок не стал выдавать сухие щелчки, но выстрелы продолжали звучать. Ирка, так же как и я, стреляла с колена, но в уже бездыханное тело, размазанное по стенке коридора, куда его вынесло первым же выстрелом.

– Сдохни, сволочь, – прошептала я тому, кто очень «хотел умереть молодым».

– Мамочка, глоза? Такой глом? – раздался голосок Вадимки.

– Да, мой любимый, это был сильный гром, но грозы не будет, – говорила я, одновременно стаскивая с себя свитер; крёстная в это время снимала с малыша мокрую одежду. – Грозы не будет, она нас испугалась и убежала, у неё даже пятки сверкали.

– Мамочка, а ты меня никогда не блосишь? – личико Вадима стало по-взрослому серьёзным.

– Нет, родной мой. Ведь я люблю тебя больше жизни!

Закутав сына в свитер, я подняла его на руки и с силой прижала к себе.

– Всё лавно я тебя люблю больше, – прошептал малыш мне прямо в ухо и, вытащив голую ручку из моего свитера, крепко обнял за шею.

– Ира, иди впереди нас, – попросила я крёстную.

– Сейчас, – ответила Ирка и, собрав всё оружие, завернула его в Вадимкину одежду. Затем, подхватив свёрток под мышку и наклонившись над трупом, вырвала из его рук пистолет и, крепко зажав его в руке, пошла вперёд по коридору.

Проходя мимо комнаты, где всего несколько минут назад мирно отдыхали бандиты, мы с Иркой посмотрели на тело номер два, лежащее под дверью: оно не шевелилось. Ни на секунду не замедлив шаг, мы двинулись дальше.

Ирка выглянула в холл и решительно пошла к выходу. Я заметно отставала. Нести двадцать, пусть и самых любимых в мире, килограммов живого веса было тяжело. Мои руки, слабея, постепенно размыкали свой круг, ноги, наливаясь свинцовой тяжестью, переставали слушаться. Они заплетались друг за дружку, спотыкались в самый неподходящий момент, и тогда я просто постаралась положить Вадима к себе на плечо. Малыш сразу захныкал. Задыхаясь, я пыталась нашёптывать ему разные ласковые слова, понимая, что долго его нести не смогу.

Во дворе нас встретил достаточно сильный северный ветер с проливным дождём.

Ирка подбежала к воротам и, осмотрев за ними окрестность, махнула мне рукой. Я согнулась почти пополам и, подставив свою голую спину под дождь, пыталась как можно больше защитить от него Вадима. У меня даже мысли не возникло в своё время надеть под свитер что-нибудь ещё. Зато теперь было ощущение, будто меня секли розгами.

Достигнув ворот и посмотрев в сторону бетонно-плиточного завала, где была оставлена наша машина, а до неё метров четыреста–пятьсот, я с ужасом поняла, что мне с Вадимом не дойти.

Развернувшись к Ирке лицом, я протянула ей заплакавшего сына.

– Ждите здесь, я сейчас подгоню машину, – бросила я ей уже на ходу и как можно быстрее двинулась к месту, где нами был оставлен «Мерседес».

Я бежала бесконечно долго, скользя по мокрой траве и падая животом в грязь, поднимаясь и снова падая. Когда наконец, достигнув заветного места, мне оставалось лишь повернуть за угол, я испугалась. А вдруг там нет машины, вдруг я ошиблась, и она дальше или вообще стоит в другой стороне, а если её за это время угнали – ведь, уходя, я даже не закрыла дверцы? Тогда нам конец… Стоя голая до пояса под холодным проливным дождём, я почувствовала, как меня от этой мысли бросило в жар. На миг остановившись и набрав полную грудь воздуха, как перед прыжком с трамплина, я вытерла струящуюся по лицу воду и шагнула вперёд.

«Мерседес», с приоткрытой со стороны водителя дверцей, стоял на том же месте, где мы его и оставили. Сильным рывком я забросила своё тело в салон машины и включила зажигание. Одной рукой закрыв дверцу, другой уже отчаянно крутила руль, разворачивая машину. Через две минуты мокрые до ниточки Вадим и крёстная сидели на заднем сидении, а я, вдавив до упора в пол педаль газа, гнала «Мерседес» в сторону шоссе.

В сгущающихся сумерках машина стремительно неслась по просёлочной дороге. Я, включив дальний свет, молила Бога, чтобы не появилась какая-нибудь движущаяся нам навстречу машина. В ней могут быть только бандиты. Только бы успеть и проскочить! Только бы успеть… и я сильнее нажала на газ. Стрелка спидометра уткнулась в число «сто восемьдесят» километров в час. Машина отчаянно подпрыгивала на ухабах. В тёплом, нагревшемся от работающей печки салоне тошнотворно запахло спиртным, и с заднего сидения раздалось хихикающее повизгивание Вадимки, сопровождающееся активной вознёй. Крёстная, умница, нашла и раздраконила бар, а теперь, наверное, тем же виски, который чуть не убил меня всего несколько дней назад, растирала малыша. Неужели это было всего несколько дней назад?

Шоссе – наконец-то, и на нём не просматривается ни единой машины. Сбавив скорость, я плавно вывела машину на трассу и повернула руль в сторону, противоположную городу.

– Влада, нам не туда! – завопила Ирка прямо мне в ухо.

– Мамочка, не туда, – весело вторил ей Вадим.

– Нет, туда, – резко ответила я. – Как ты себе представляешь ситуацию в городе, например, при встрече с теми же гаишниками? Я по пояс голая…

– И я голенький! – радостно встрял Вадим.

– В машине вовсю воняет виски, – продолжила я. – И у меня на этот «Мерседес» нет никаких документов, следовательно, это чистой воды угон. Кроме того, не забывай, как мы нашли этот завод: по сигналу от «Форда». Если их босс сообразит, что красная точка на дисплее – это мы, а он точно сообразит, как только найдёт этот треклятый «Форд», это только вопрос времени, значит, наша машина будет у них как на ладони.

– Что будем делать? – задала Ирка исконный вопрос русской интеллигенции.

– Сейчас доберёмся до ближайшей рощи, где можно будет остановить машину, –предложила я свой план. – Там переоденемся, здесь в багажнике сумки с нашей одеждой. Затем выйдем на шоссе и поймаем попутку, вернёмся в город.

– Хорошо, только попутку нам с тобой не поймать, – сказала крёстная. – Мы едем уже минут пятнадцать, а навстречу ещё не было ни одной машины.

– Хоцю пить и кусать! – рявкнуло моё дитё, обидевшись, что на него не обращают внимание.

Я молчала. Ирка была права: встречных машин не было. Будний день, никто не едет с дачи домой, да и время позднее. Все давно сидят у телевизора.

Дождь усиливался и грозился перейти в тропический ливень.

Ирка чем-то зашуршала в баре. Судя по тому, что крики Вадима сменило его довольное сопение, Иркины поиски принесли достойные плоды.

– Влада, сворачивай уже хоть куда-нибудь, – раздался голос крёстной. – Надо переодеться, и желательно побыстрее.

Через несколько сот метров по нашей стороне наконец замаячила какая-то растительность.

Я, сбросив скорость, внимательно всматривалась в темноту, стараясь увидеть хоть что-нибудь похожее на дорогу, ведущую в заветный лесок.

Лес уже заканчивался, дороги не было, и я почти потеряла надежду. Съехать же по крутому склону было равносильно самоубийству.

– Лада, смотри, впереди! – радостно крикнула Ирка.

Да, впереди была дорога, вполне приемлемая для нашего «Мерседеса». Она плавно спускалась в низину и, круто поворачивая в глубь леса, терялась в темноте. Лучший вариант было трудно себе представить.

Свернув в лес, который оказался достаточно большой рощей, я остановила машину. Теперь нужно было выйти полуголой в холод и темень, под проливной дождь, чтобы достать сумки с вещами. И я вышла. Ночь ударила меня пронизывающим холодом и потоком ледяного дождя. На горячее тело после тёплого салона это произвело незабываемое впечатление, я даже взвизгнула. Цепляясь за дверцы, я медленно двигалась вдоль машины. Пальцы постоянно срывались с мокрой и скользкой поверхности «Мерседеса», ноги в жидкой грязи разъезжались в разные стороны. Кое-как добравшись до багажника, я взяла лишь одну сумку и со всеми возможными предосторожностями отнесла её к задней дверце. Постучав в стекло, попросила Ирину её открыть и, передав баул ей прямо в руки, вернулась к багажнику за второй сумкой. Здесь, уже порядочно замёрзнув и начав торопиться, потеряла осторожность, за что и была наказана – поскользнулась и рухнула в грязь во весь рост. Мой подъём был достаточно мучительной процедурой, учитывая, что я падала и вставала, не выпуская сумку из рук.

Ввалившись в машину, я была такой грязной, что Вадимка, увидев меня, зашёлся оглушительным рёвом. Он уже был одет, а Ирка с кем-то оживлённо болтала по телефону. Увидев меня, она быстро закончила разговор и начала утешать Вадима, объясняя ему, что это пришёл не Бука-Кусака, а мама, которая сейчас очень грязная, потому что упала в грязь. Ребёнок никак не мог успокоиться, пока я, намочив под дождём извлечённую из сумки футболку, не обтёрла ею своё лицо и плечи.

– Давай быстрее приводи себя в порядок, – скомандовала довольная Ирка. – Мой кадр через десять минут будет здесь. Хорошо, что он собирался сегодня ночевать на даче да ещё забыл выключить свой мобильник.

Мы быстро стали переодеваться. Я бросила крёстной большой свитер, которым она с успехом могла воспользоваться как платьем, что она и сделала без промедления. Затем, распихав грязные вещи по сумкам, мы замерли в ожидании телефонного звонка Иркиного бойфренда. Чтобы как-то убить время, я взяла в руки дисплей и посмотрела, где находится синяя точка «Форда». Она не двигалась, оставаясь на прежнем месте. Ирка, посмотрев через моё плечо, облегчённо вздохнула.

Мы продолжали ждать; даже Вадим, почувствовав наше тревожное состояние, наконец угомонился и затих. Через несколько минут раздалась немного искажённая мелодия «Истории любви».

– Это он! Его мелодия, – радостно сказала Ирка и, схватив трубку, проворковала: – Мы идём.

Крёстная взяла сумки, а я, вылезая из машины, чтобы взять с заднего сидения уже начавшего дремать Вадима, бросила последний взгляд на дисплей. От увиденного мои волосы встали дыбом. Синяя точка двигалась в нашу сторону.

Схватив сына в охапку, я, не разбирая дороги, рванула к шоссе. Ирка, ни о чём не спрашивая, побежала за мной. Хорошо, что у меня ещё хватило ума не заезжать глубже в рощу. Нам понадобилось сделать не более десяти шагов, и мы, вылетев на шоссе, буквально уткнулись носом в классические отечественные «Жигули».

– Это он! – крикнула Ирка на бегу.

Не сбрасывая скорости, мы с ней просто вломились в машину.

– Быстрее жми на газ! – рявкнула Ирка во всю мощь своих лёгких, едва я, рухнув с Вадимом на заднее сидение, захлопнула за собой дверцу машины.

У мужика оказалась не только хорошая реакция, но и неплохая машина: в ту же секунду она рванула с места в карьер.

– Снизь немного скорость, а то это будет выглядеть подозрительно, – порекомендовала я.

– От кого спасаемся, девочки, и куда едем? – весело поинтересовался водитель, но скорость сбавил.

– Пока едем в город, а дальше посмотрим, – сухо ответила Ирка. От прежнего нежного «чириканья» ничего не осталось и в помине.

Минут десять мы ехали по пустынному шоссе и молчали.

Увидев появившийся на горизонте свет мощных фар, я наклонилась к Ирине.

– Это они, – тихо шепнула я ей на ухо, и она, согласившись, кивнула.

На огромной скорости мимо нас пронеслись две машины. Первым шёл знакомый мне «Форд».

Я, обернувшись, следила через заднее стекло за удаляющимися иномарками.

– А теперь жми вовсю, – произнесла я, – если хочешь остаться в живых.

Не узнаю, услышал ли он мои последние слова, но газанул от души: машина едва не пошла на взлёт.

Прижимая Вадима к груди, я, наконец, смогла позволить себе откинуться на сидение и, закрыв глаза хоть на несколько минут, забыться.

Сквозь глубокую черноту я услышала, как откуда-то издалека чей-то очень знакомый голос настойчиво зовёт меня по имени, и с огромным трудом разлепила глаза.

– Влада! Владка! Проснись! Мы приехали, – настойчиво взывала ко мне Ирка.

– Куда приехали?! – мгновенно пришла я в себя.

– Домой к Сашке, несколько дней поживём у него, – спокойно сказала крёстная, выходя из машины.

Вадимка так и продолжал спать, крепко прижимаясь ко мне. Саша, открыв дверцу с моей стороны, осторожно, как хрустальную вазу, взял у меня сына, который, вдруг тяжело, с надрывом застонав, так и не проснулся. Мы с Ириной, взяв по сумке, дружно двинулись за Сашей к блочной многоэтажке спального района.

Весь путь мы проделали в абсолютном молчании. Войдя в квартиру, Саша с Вадимом на руках сразу скрылся в её глубине. Ирка не впустила меня дальше коридора и, включив свет, впихнула в ванную комнату.

То, что я увидела в огромном зеркале, нельзя было назвать человеческим лицом. Бедный, бедный Фредди Крюгер! Его жуткая маска на моём фоне выглядела бы ангельским ликом.

Волосы были всклокочены самым немыслимым образом и окаменели от жуткой смеси грязи и запёкшейся крови. Эта же смесь устрашающими разводами покрывала всё лицо. Но самыми страшными были глаза, их выражение. На меня смотрела совершенно незнакомая женщина – женщина, которая могла убивать.

Я отвела взгляд от своего отражения и стала наполнять ванну. В приоткрывшуюся дверь просунулась Иркина рука, держащая огромный мужской махровый халат. Я взяла и, повесив его на ближайший крючок, с головой погрузилась в кипящую воду.

Не знаю, сколько прошло времени, но выйти из ванной я решила только тогда, когда начала в ней замерзать. Надев на голое тело халат и обернув полотенцем голову, я вышла в коридор. Из кухни раздавались приглушённые голоса и тихий перезвон посуды. Я вдруг почувствовала такой зверский голод, что голова поехала кругом.

На кухне Ирина с Сашей встретили меня радостными возгласами и необыкновенным столом. Там была молодая варёная картошка, выложенная горкой на огромном керамическом блюде. Она томилась и дышала ароматным духом, густо укрытая зеленью. Рядом в мисочке лежали маленькие пупырчатые огурчики, тут же ломтики осетрины, подёрнутые лёгким янтарным жирком; пласты буженины свешивались с тарелки, чтобы уступить место нежной розовой ветчине. Посередине стоял запотевший графинчик с кристально прозрачной жидкостью.

– Лада, ещё минута, и ты бы здесь застала два тела, погибших в страшных муках от голода, – забалагурил Саша, а Ирка тем временем, раздеваясь на ходу, рванула в ванную.

– Он почти всё знает, – пробегая мимо, шепнула она.

– Ириша, у тебя ровно пять минут! – И, уже обращаясь ко мне, добавил: – Именно через столько времени будет готово моё фирменное блюдо «Свинина по-александровски».

Моя голова кружилась всё сильнее.

– А где Вадим? – спросила я, проглотив слюну.

Саша, заговорщицки подмигнув, увлёк меня за собой в комнату, оказавшуюся спальней. На огромной двуспальной кровати посередине лежал сладко посапывающий розовый комочек. Я, кое-как добравшись до него, осторожно потрогала его лобик (жара не было) и, поцеловав в светлую макушку, вернулась на кухню.

На кухне Сашка весело болтал о чём-то в духе одессита Жванецкого, не обращая внимания на то, что я его совершенно не слушаю. Чтобы как-то вернуть меня к реальности, он всучил в мои руки батон хлеба и нож. Через пару минут, в длинной мужской рубашке, и почти в такой же чалме из полотенца, как у меня, из ванной появилась крестная.

– Есть хочу! Умираю от голода! – шёпотом завопила она.

– Если бы ты, Иришка, еще немного задержалась в ванной, твоя Влада уже стол бы на бутерброды покрошила, – произнес Александр с притворной досадой, рассматривая полностью нарезанный батон.

– Остановиться не могла…, отдавая нож, смущенно пожала я плечами.

– Ой, давайте лучше за стол, потом разберемся, – довольно заурчала Ирина.

Первые минуты мы ели и пили в абсолютном молчании, не глядя друг на друга. Вдруг, как гром среди ясного неба, раздался детский голосок.

– Мамочка, кусать хочу, – произнёс Вадим, стоя с полузакрытыми глазами в дверном проёме и покачиваясь.

Что тут началось! Ирка, подхватив крестника на руки, тут же водрузила его к себе на колени. Пока я делала пюре, Саша на мелкие кусочки резал самый аппетитный кусок свинины. Вадим ел, не открывая глаз. Так же, не открывая глаз, он мотнул головой, показывая, что больше не хочет, обнял крёстную за шею и крепко уснул. Ирка, осторожно встав, отнесла его в спальню.

– Ну-с, милые дамы, какие у вас дальнейшие планы? – прервал затянувшееся молчание Александр.

– Завтра позвоню Глаше и отвезу Вадима к ней под Лугу, – ответила я. – Здесь ему опасно находиться.

– Влада, а ты не допускаешь мысли, что кто-нибудь из тех охранников, которые забирали Вадима оттуда, может быть предателем? – спросила Ирка.

– Ну, это уже из области фантастики, – не очень уверенно произнесла я.

– Всё, что с тобой последнее время происходит, тоже фантастика, – парировала крёстная.

– Ладно, дамы, – остановил нас Александр. – Ребёнок завтра поедет на дачу к моей двоюродной тётке, в Новгородскую область. Там уже есть один четырёхлетний «спиногрыз», сын моей младшей сестры. И не делайте такие страшные лица. Моей тётке пятьдесят лет, она в прошлом чемпион мира по лёгкой атлетике и по общему состоянию покруче вас обеих вместе взятых будет. Кроме того, на даче, вообще-то это настоящая загородная усадьба, есть все удобства и, как я понимаю, для вас самое главное, – телефон. И ещё: этого адреса уж точно никто не знает. Так что вы завтра отсыпайтесь, вам силы ещё понадобятся, а я с утра буду заниматься ребёнком.

– Давайте лучше послезавтра, – предложила я. – Ему тоже надо немного передохнуть, на его долю пришлось слишком много приключений, да и к вам он должен попривыкнуть, а я присмотреться. И потом, я боюсь, как бы он после сегодняшнего не заболел.

– Разумно и логично, – согласился Саша. – А теперь по последней и спать.

Возражений не последовало.

Не сговариваясь, мы с Ириной проследовали в спальню и, упав на кровать по обе стороны от Вадима, мгновенно забылись тяжёлым сном.

Проснулась я от звучащих где-то рядом весьма двусмысленных стонов. Ирка совсем обалдела, нашла время и место, мелькнула сонная мысль. Приоткрыв один глаз, я мгновенно проснулась, кубарем скатилась с кровати и ринулась к видеодвойке, где на экране в жарком экстазе катались два тела, мужское и женское. Вадим, сидя на краю кровати и по-турецки скрестив ноги, с любопытством смотрел на экран. Подскочив к телевизору, я мгновенно его выключила.

– Мамочка, а что там делали дядя и тётя?

– Э… специальной гимнастикой занимались…, – кое-как промямлила я.

– После которой появляются дети, – ехидно добавила проснувшаяся и с интересом наблюдающая за происходящим Ирка.

– Вадим, кушать хочешь? – попыталась я перевести разговор от опасной темы в более приемлемое русло, при этом бросив весьма красноречивый взгляд на крёстную.

– Не хоцю кусать! Я уже покусал, – гордо заявил малыш.

– Где ты кушал? Что ты кушал? – тревожно спросила я.

– А… там, – сказал Вадим, беспечно махнув рукой в сторону кухни.

Почуяв неладное, мы с Иркой бодрой рысцой отправились в указанном направлении. Наши опасения были не напрасны. Холодильник был раскрыт нараспашку. Возле него на полу лежала груда целлофановых обёрток от сосисок.

– Интересно, сколько их было? – поинтересовалась Ирка, закрывая дверцу холодильника.

– Почти полкило, – ответил, стоя в дверях, Александр и зевнул с риском вывихнуть нижнюю челюсть. – Слушайте, смертельно хочется горячего, очень горячего кофе…

Его монолог был прерван оглушительным грохотом из глубины квартиры. Вся наша троица одновременно бросилась на звук. От увиденного в гостиной у меня подкосились ноги. Огромный музыкальный центр, до этого, видимо, стоявший на специальной высокой тумбе, теперь лежал на полу, при падении разбив стеклянный журнальный столик.

– Я слуцайно! Я слуцайно! – испуганно вопил Вадим, забившись в угол дивана.

– Ладно, дамы, – спокойно произнёс Александр, водружая технику на законное место. – Веник и совок в коридоре, а я пошёл варить кофе и готовить завтрак.

Убедившись, что Вадик не поранился, мы с Ириной, не поднимая друг на друга глаз, принялись за уборку. Затем, пока одна из нас приводила себя в порядок в ванной, другая оставалась сторожить нашего «громилу».

Завтрак проходил, как говорят телеведущие, в весьма «дружественной обстановке». Вадим, надёжно устроившись на Сашиных коленях, с удовольствием уплетал омлет из его тарелки.

– Дамы, у меня есть предложение, – начал Александр, вытирая испачканный Вадимкин рот. – Давайте не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Ребёнок жив, здоров и заболевать не собирается – это раз, со мной ведёт себя вполне достойно – это два, а три – мне бы хотелось в ближайшем будущем обойтись без ремонта квартиры. Поэтому я предлагаю поехать сегодня.

– Я поеду с тобой, – вмешалась Ирка. – По дороге куплю что-нибудь из одежды и обуви, а то мои туфли после вчерашних событий можно только выбросить, ни о каком ремонте там не может быть и речи. А потом ты, Саша, напрасно так радуешься: как только дитё к тебе привыкнет, он тут же станет неуправляем. Это же не ребёнок, а «ураган в штанишках». А Лада пусть немного передохнёт, у неё всё-таки отпуск.

На том и порешили. Через два часа очень суматошных сборов они уехали, клятвенно пообещав отзваниваться мне каждый час.

В квартире сразу установилась такая тишина, что мне стало не по себе. Выйдя на кухню, я налила себе остатки кофе и включила телевизор. Пощёлкав пультом по каналам, остановилась на питерских новостях. Ничего экстраординарного не передавали. Лишь в конце диктор, озвучивая криминальную хронику, сообщил о пожаре на полуразрушенном заводе в пригороде. Там же были найдены два обгоревших до неузнаваемости трупа. Милиция, бодро вещал диктор, пока отказывается от комментариев, но, учитывая, что это место давно и заслуженно пользуется дурной славой у местных жителей, можно предположить, что здесь имело место убийство. Следствие продолжается.

Я пришла в себя только тогда, когда в новостях отзвучал прогноз погоды. Надо позвонить Ирине. Достав свой телефон и включив, я замерла в ожидании, когда он наконец закончит поиск связи.

Телефон зазвонил сразу, как подсоединение было завершено, и от вибрации едва не выпрыгнул из моей руки. Я с удивлением смотрела на экран. Высветившийся номер был незнаком. Чуть помедлив, я всё же решила ответить.

– Алло? Слушаю, – моему голосу явно не хватало решительности.

– Ты что, совсем с ума сошла?! – проорала трубка голосом Георгия. – Мы уже сутки прочёсываем весь город и его окрестности и не можем найти вас с Вадиком. Вы целы? Живы? Где ты сейчас находишься? Я, когда увидел трупы на заводе и детские трусики, думал, с ума сойду!

– Мы живы и целы, – начала я растерянно оправдываться. – Я сейчас нахожусь у друзей. Слушай, а пожар на заводе – твоих рук дело?

– Наших, – ответил он резко. – Вы там оставили столько следов, не было только твоего автографа и подробного адреса. Немедленно говори свои координаты, я выезжаю к тебе!

– Я не знаю адреса, где нахожусь, – менее дикого ответа я дать не могла.

– Не понял тебя, – произнёс Георгий. – То есть как ты не знаешь, где находишься?

– Ну, не знаю, и всё, – чуть не плача, сказала я. – Когда меня сюда привезли, я спала. Знаю только, что нахожусь на шестом этаже в квартире восемьдесят один.

– Весьма ценная информация, – заметил Георгий. – Ладно, выходи к ближайшему метро и позвони мне оттуда.

– Тоже не могу! Хозяева уехали и не оставили мне ключи! – у меня уже не было сил с ним разговаривать, а тем более что-либо объяснять, вдаваясь в подробности.

– Хорошо, успокойся, – его голос зазвучал мягче. – Я очень люблю тебя и обязательно что-нибудь придумаю. Ты только телефон не отключай. Я очень, очень люблю тебя, моя самая сильная и мужественная девочка.

Слушая гудки, я вдруг ощутила себя действительно маленькой девочкой, только слабой и далеко не мужественной. Весь страх пережитого, который был всё время глубоко внутри, вырвался горькими слезами наружу. Уронив голову на руки, я рыдала в голос, внезапно осознав весь ужас произошедшего. Ещё больший ужас у меня вызвала мысль: а если бы у нас с Иркой вчера ничего не получилось? О Господи! Ирка! Она же едет сейчас с Александром в одной машине… Слёзы мгновенно высохли сами собой. Быстро набрав её номер, я с замиранием сердца слушала гудки.

– Алло? – прорвался сквозь дикие вопли веселящегося вовсю Вадима Иркин голос.

– Ира! Приехал Георгий! Скорее говори адрес, где я нахожусь! – без запинки выпалила я.

Ирка, не спрашивая подробностей и стараясь перекричать Вадима, сообщила мне мои координаты. Спрашивать, как у них дела, я не стала, зная, что у них там как «на передовой при отражении атаки превосходящих сил противника».

Набрав номер Георгия, я продиктовала ему свой адрес и, положив трубку, замерла в ожидании.

Время тянулось мучительно долго. Я продолжала сидеть на кухне. Пила кофе и быстро, переключая каналы, искала любые криминальные новости.

Оглушительный звонок в дверь прозвучал неожиданно и продолжался ровно столько времени, сколько я боролась с незнакомыми мне замками. Когда же дверь всё-таки открылась и я увидела Георгия, такого любимого, желанного и надёжного, всё густеющим туманом поплыло перед глазами.

Очнулась я в гостиной, лежащей на диване. Возле меня привычно колдовал умильно мурлыкающий Семён Наумович.

– Деточка, ну газве так можно над собой издеваться, – немного посуровел он, увидев, что я прихожу в сознание. – И я вам отвечу, таки нельзя. Хогошо, что Геоггий Владимигович не гискнул сюда ехать без меня. Ах, он всё-таки большая умница. Деточка, у вас сильнейшее негвное истощение. Вам надо обязательно поехать на Капги, очень, душечка, там замечательное место для таких ослабленных особ, как вы. А главное, никаких вам убийств и пгочей негвотгёпки… Ну вот и всё, я закончил, только гучку свою не газгибайте сгазу, а то после внутгивенной инъекции синяк будет. Да что же это я вас учу, вы же и так всё знаете. Но полежать полчасика надо, душечка, а потом часик поспите и будете замечательно себя чувствовать, или я не Семён Наумович. И ещё последнее: ваша ссадина на лице… Вы не возгажаете, если я её обгаботаю? Ну конечно, не возгажаете! Так вот, милочка, вы должны помнить, что шгамы укгашают мужчин, и то не всех. А кгасивым женщинам, особенно как вы, они категогически пготивопоказаны.

Я согласно кивнула и постаралась улыбнуться, но из этого ничего не вышло. Семён Наумович понимающе кивнул в ответ, мягко коснулся рукой моей головы и, по-отечески её погладив, вышел из комнаты, унося с собой на большом блюдце гору использованных ампул.

Георгий тихой тенью проскользнул в комнату минуты через три: наверное, выяснял у врача, сколько мне жить осталось. «Не дождутся!» – как любил выражаться один из наших политиков. Я постаралась принять хотя бы полугоризонтальное положение и как можно более независимое выражение лица. Судя по выражению глаз Георгия, ни то, ни другое у меня не получилось. Но мои усилия были оценены по достоинству.

– Угомонись и лежи, иначе Наумыч упечёт тебя в больницу. Хочешь?

– Нет! – коротко ответила я.

– Тогда, пожалуйста, ляг и расскажи подробно, как всё было, – сказал Георгий, усаживаясь рядом со мной, и, завладев моей правой рукой, весь превратился в слух.

Я рассказывала, торопясь, захлёбываясь слезами, перескакивая с одного на другое и снова возвращаясь к каким-то пропущенным моментам.

Георгий сидел, опустив глаза, медленно и нежно перебирал мои пальцы, лишь его постепенно каменеющее лицо и играющие желваки на скулах выдавали, сколь тяжело ему было всё это слушать.

Постепенно мои веки стали тяжелеть, язык начал заплетаться, как у пьяной, речь стала вязкой и тягучей. Как я ни старалась удержать глаза открытыми, веки опустились, и поднять их у меня уже не хватило сил. Я ещё чувствовала, как Георгий, поправив мне подушку и плед, мягко коснулся моих губ тёплым поцелуем. Ничего лучшего в жизни не испытывала, подумала я, проваливаясь в сон.

Спала я действительно всего один час и, проснувшись, увидела рядом с собой Георгия, протягивающего мне чашку, полную горячего ароматного кофе.

– Здесь нет сахара, но есть капля коньяка, – произнёс он, с тревогой глядя мне в глаза. – Я боялся хоть на секунду отойти от тебя. Может, ты кушать хочешь? Мои ребята там, на кухне, что-то стряпают. Правда, не знаю, насколько это будет съедобно.

– Нет, спасибо, есть пока не хочу, а вот кофе…

Я потянулась за чашкой и замерла: на безымянном пальце моей правой руки сверкало и переливалось золотое кольцо с огромным брильянтом.

– Что это? – спросила я Георгия, сунув руку с кольцом ему прямо под нос.

– Как что? – искренне удивился он. – Я сделал тебе предложение выйти за меня замуж, и ты согласилась.

– Я? Я согласилась?! – моему удивлению и возмущению не было предела.

– Да, согласилась, – подтвердил он. – А что, ты уже передумала?

Я смотрела в его по-детски искренние глаза, в которых начала появляться неподдельная тревога. Кажется, я переоценила свои силы, и происшедшие события катастрофически подействовали на мой мозг, а особенно на тот участок, который отвечает за память.

– Да, я забыла тебе сказать, – я грубо сменила тему. – Когда мы ещё жили в твоём доме, тебе звонила какая-то Эммануэль.

– Кто-кто?

– Ну, не Эммануэль, но какая-то дама, чьё имя начинается на букву «Э».

– Может быть, Эллина?

– Может, и Эллина, – ответила я как можно равнодушней. – Она очень просила тебя перезвонить, «милый».

Георгий, бросив на меня удивлённый взгляд, уже набирал номер телефона.

Вот она, вся мужская сущность. У него даже не хватило такта выйти из комнаты, где находится женщина, которой он только что сделал предложение. Он собирается при мне звонить своей пассии? Ну что ж, тогда уйду я!

Георгий, увидев, как я с решительным видом поднимаюсь с дивана, тут же сел рядом и, обняв меня за плечи, буквально пригвоздил к месту.

– Алло, Элька, привет! Да, вчера приехал. И не называй меня «милый», я уже не раз просил тебя об этом. Ладно, что у тебя случилось? Как опять пластика? Ты же полгода назад её делала. Ах, уже прошло восемь месяцев. Послушай, когда я тебя видел последний раз, у тебя на лбу и скулах уже кожа трещала, а разрез глаз был как у японки. Это было, если мне не изменяет память, в прошлом месяце. Да, я рад за тебя, что ты встретила своего единственного. А он у тебя что, несовершеннолетний? Ах, любовь? Знаешь, дорогая, ты попробуй испытать его чувства иначе: покажи ему свой паспорт.

Разговор тут же прервался. Эллина, видно, не выдержав его тона, бросила трубку.

Я с недоумением воззрилась на Георгия.

– Это моя помешанная на вечной молодости сводная сестра, – пояснил он, медленно наклоняясь к моей шее. – Я так скучал по тебе…

Его дыхание обжигало меня, губы нежно касались уха, руки неудержимо скользили под моим халатом. Всё отступило на задний план. Главное, он рядом, совсем близко. Его дурманящий запах, его губы, такие нежные и желанные, его руки, ласковые и требовательные…

За стеной, на кухне, что-то грохнуло.

Мы тут же отстранились друг от друга, как два несовершеннолетних юнца, которых родители застали во время их первого поцелуя, и с трудом перевели дыхание.

– Я бы с удовольствием сейчас принял холодный душ, – произнёс Георгий, приводя свой костюм в порядок.

– А я всё равно хочу кофе, – сказала я и, сделав большой глоток из зажатой в руке напёрсточной кофейной чашечки, закашлялась. – Ты говорил, что здесь в кофе капля коньяка, а не наоборот, в коньяке капля кофе, который я так и не почувствовала. И ещё, скажи, только честно: ты действительно делал мне предложение, и я согласилась?

– Да, когда ты прикрыла глаза, я тебе предложил: «Лада, будь моей женой». Ты промолчала, а так как молчание – знак согласия, я тебя поцеловал и надел кольцо. Вот так, – довольный своей находчивостью, он закончил свою речь и тут же ловко увернулся от брошенной мною подушки.

– Дорогая, у тебя метание в меня подушек входит в привычку, а ведь мы ещё не женаты. – Увидев, что я потянулась ко второй, он быстро направился к выходу.

– Я набиваю руку, – произнесла я, приготовившись к очередному удару. – А если мы поженимся, я от мягких предметов перейду к более тяжёлым.

– Согласен! – крикнул Георгий и быстро захлопнул за собой дверь, в которую тут же шлёпнулась пущенная мною ему вдогонку вторая подушка.

Встав с дивана и осторожно выглянув в коридор, я увидела, что Георгий и ещё несколько мужчин что-то активно обсуждают на кухне. Я быстро проскользнула в спальню, свято надеясь, что они меня не заметили. Глянув на своё отражение в зеркальной дверце стенного шкафа, непроизвольно ахнула. Чучело, просто чучело гороховое, а не женщина! Волосы взлохмачены, лицо измождённое, с огромными чёрными кругами, губы в запёкшихся трещинах. Огромный кусок пластыря телесного цвета на моей серовато-голубой коже казался ярко-розовым (мой «любимый» цвет) и закрывал почти всю ширину лба. В глазах был нездоровый лихорадочный блеск. Носогубный треугольник чётко очерчен двумя глубокими морщинами. Из ворота огромного махрового халата «пестиком» торчала тощая шея. Опущенные плечи. И, в довершение всего, внизу из-под халата выглядывали огромные, как лыжи, тапочки. Их я временно арендовала у Александра. «Так вот ты какая, кикимора болотная» – внезапно вспомнилось из какой-то сказки. Красава, глаз не отвести. Я гордо вскинула голову. В данной ситуации побольше уверенности в себе и «пусть весь мир прогнется под нас».

Перетряхнув сумку со своими вещами, я поняла, что могу надеть лишь свои старые джинсы и джемпер, не столь измятый, как остальные вещи. Зато косметики не было никакой, даже помады. Обнаруженная на дне сумки расчёска вызвала у меня настоящую бурю восторга. Это, конечно, не спасёт лицо, но уложенные волосы должны мне придать хоть какой-нибудь человеческий вид.

Работая некоторое время перед зеркалом со своей внешностью и, наконец, поняв тщетность своих усилий, я бросила это утомительное и бесполезное занятие.

Откуда-то из гостиной раздался звонок моего телефона. Выскочив из спальни, я столкнулась в дверях, нос к носу, с Георгием.

– Ты замечательно выглядишь, – сказал он, пропуская меня первой.

– Шутить изволите или со зрением проблемы? – поинтересовалась я. – Я себя только что в зеркало видела.

– Ты просто не видела себя раньше, – быстро парировал он.

Телефон, надрываясь, звонил и, как бешеный, скакал по дивану. Схватив его в руки и погрозив пальцем Георгию, я включила связь.

– Алло! Алло, Влада! – надрывалась трубка Иркиным голосом.

– Ира, это я! – ответила я. – Как у вас дела? Как Вадим?

– У нас всё просто замечательно. Мы уже подъезжаем. Вадим спит сном ангела. Саша передаёт тебе привет. Твой приехал? Как у тебя там? – тарахтела она без умолку.

– У нас всё замечательно! – ответила я.

– Ну, я же тебе говорила, что он замечательный мужик. Слушай, мы приедем ближе к ночи, не уезжайте без нас.

– Не уедем, у нас нет ключей, чтобы закрыть квартиру. И ещё, Ирка, у тебя более серьёзные проблемы с памятью, чем у меня.

– Да ладно, главное, что сейчас всё хорошо. Всё, заканчиваем, я тебя целую.

– Я тебя тоже. Вадима поцелуй. Пока.

– У них всё хорошо, – ответила я на вопрошающий взгляд Георгия.

– Ну и прекрасно, – выдохнул он. – Да, кстати, они оставили адрес: мало ли что, где их тогда искать? Мы сейчас с тобой поедем перекусить в ресторан, а ребята пока останутся здесь, пусть сами травятся своей стряпнёй. И ещё, возьми свой паспорт.

Затем, взяв меня за руку и пресекая все протесты, потащил к входной двери.

– А что, без документов теперь в ресторан не пускают? – спросила я, пытаясь затолкать паспорт в задний карман джинсов. – Хорошо, что напомнил про адрес: он там, на кухонном столе, на небольшом листке бумаги. Они, кажется, даже номер телефона там написали.

– Дай сюда документ, – потребовал Георгий. – Что за женщина? Ну разве можно так с ним обращаться? – Забрав из моих рук паспорт, он положил его во внутренний карман своего пиджака. Я с удивлением следила за его манипуляциями, одновременно рассматривая костюм «от кутюр», в который он был одет. Перехватив мой взгляд, Георгий рассмеялся и чмокнул меня в нос.

– Одевайся и не бери в голову всякие глупости.

В коридоре я нашла свои кроссовки – или, скорее, то, что от них осталось. Разбитые, грязные, эдакая находка для бомжа. Пока Георгий на кухне давал последние распоряжение своим «нукерам», я, прокравшись в ванную комнату, попыталась придать своей обуви хотя бы относительно пристойный вид. Тряпка с водой не намного улучшили их качественное состояние: они стали значительно чище, но зато и более мокрыми.

Выйдя в коридор и наконец надев кроссовки, я почувствовала себя достаточно «бодренько» в холодной и сырой обуви. Георгий, закончив какой-то бесконечный разговор по телефону, вышел в коридор и, подхватив меня под руку, увлёк к выходу.

В машине за рулём сидел незнакомый мне водитель и рядом с ним охранник, которого я тоже видела впервые.

– Как себя чувствует Воронин? – осмелилась спросить я.

– Давай сначала поедим, а потом я тебе всё расскажу, – незнакомым мне тоном произнёс Георгий и, помолчав, добавил: – Пока он жив, но состояние крайне тяжёлое. Им занимаются лучшие хирурги города. Мы с ними на связи каждые два часа.

В ресторане, куда мы приехали, Георгия знали и ждали. Метрдотель, холёный и вышколенный мужчина лет пятидесяти, обращался к Георгию по имени-отчеству с уважением, но без подобострастия. Ни один из служащих ресторана не посмотрел на меня с удивлением, недоумением, а тем более с насмешкой, хотя наш мезальянс в тот момент был очевиден.

– Не переживай так, – прошептал Георгий мне на ухо. – После аперитива у тебя уже всё пройдёт. Но если хочешь, мы пойдём в отдельный кабинет.

Я несколько ошарашенно кивнула головой.

Наконец мы остались одни.

– Мария Фёдоровна позвонила мне в Лондон сразу, как ты объявила о своём отъезде, – начал он. – Она позвонила вовремя: я успевал на ближайший рейс, который был через час. Ещё она сказала, что ты была в каком-то шоковом состоянии. От одной мысли, что я могу тебя потерять, я думал, что умру. Летел совершенно обезумевший. В аэропорту меня встретили ребята из охраны и доложили, что в кафе, где вы находились, была перестрелка. Мария Фёдоровна убита, Воронин тяжело ранен, Вадима похитили, а ты с подругой куда-то уехала на нашей машине. Это им по телефону сообщили выжившие в той бойне охранники. Ты не можешь представить, что я ощутил в тот момент. Хотя я тоже многого не могу представить… Как ты смогла пережить всё это, откуда у тебя столько сил?

– Это мой сын, мой единственный сын, – произнесла я, не поднимая глаз и крутя бриллиантовое кольцо на пальце. – Скажи, как ты нас разыскал?

– Компьютер «Джи Пи Эс» у нас есть во всех машинах, – продолжил он. – Мы приехали в район, где было ваше кафе, и стали ездить кругами всё время, расширяя их радиус. Когда мы были на границе города, один из ребят (он, кстати, живёт в этом районе) увидел синюю точку. Она-то нас и привела к заводу. Когда мы уже почти подъезжали к нему, «Форд» начал движение, но даже на хорошей скорости мы не успели его перехватить. Я и одна из машин всё же пошли к заводу. Я очень боялся, что не увижу тебя там, но надеялся успеть. Ещё две машины пошли вслед за «Фордом». Влада, я не помню, как мы шли по заводу. Осознание происходящего пришло только тогда, когда я понял, что ни тебя, ни Вадима там нет. Один из наших нашёл мокрые детские трусики и носочек…

– Они напоили его пивом, чтобы он уснул и не кричал, – деревенеющими губами произнесла я.

– Там везде были твои следы, – сказал Георгий и, чуть помедлив, продолжил. – Мы нашли двух убитых. Один был просто как решето, размазан по стене в коридоре, на нём не было живого места. Зато другой, лежавший под дверью, был почти без единой царапины.

– Это его крёстная рукояткой пистолета удачно стукнула, – сообщила я.

– Да, вы опасная «сладкая парочка», особенно когда вместе, – хмыкнул Георгий. – Учитывая, что вас там не было, а ваших следов много, там даже был отпечаток окровавленной женской ладони. Я решил сжечь этот «гадюшник», чтобы даже памяти о нем не осталось. Потом вернулись те, кто поехал за «Фордом». Они нашли и его, и «Мерседес», но там не было ни живых, ни мёртвых. Твой телефон молчал. Это было не самое лучшее время в моей жизни…

Нам давно принесли еду, хотя я не помню, что мы делали заказ. Стол ломился от блюд, представляющих собой произведения искусства. В серебряном ведёрке стояло шампанское, в высоком хрустальном графине рубином переливалось вино, в другом, поменьше, была водка. Отдельно гордо высилась бутылка коньяка. К каждому виду спиртного была подана своя холодная закуска.

– Мы что, гостей ждём? – спросила я, ошарашенно осматривая стол.

– Влада, выходи за меня замуж, – не ответил он на вопрос. – Послушай, ведь надо хоть раз попробовать. Ты ничего не теряешь, а может, тебе понравится замужем. Если нет, я отпущу тебя в тот же миг… И потом, сыну нужен отец.

– Любому ребёнку, независимо от пола, отец желателен, а мать обязательна, – вдруг выдала я, – но твои доводы всё равно весьма убедительны. Я согласна.

Он взял мою руку в свою и поцеловал её, а затем поцеловал в губы, да так, что моё сердце остановилось, и если бы я не услышала Иркин голос, то этот поцелуй, пожалуй, мог стать последним в моей жизни.

– Мы ещё «горько» не кричали, а они уже целуются! – вопила Ирка, прижимая к груди огромную охапку необыкновенной красоты алых роз. – Лада, закрой рот, у тебя сейчас очень глупый вид. Мужчины, я зверски хочу есть. Лада, ты себе не представляешь: машина, вертолёт, снова машина! Какой стол! У меня сейчас будет голодный обморок…

– Ирка, – прервала я её тираду, – познакомься, это Георгий.

– Крёстная, – добавила Ирка, протянув Георгию руку, – а это мой друг Александр.

Между тем Александр и Георгий уже несколько минут стояли, смотря в глаза друг другу.

– Афганистан, – коротко произнёс Георгий.

– Кандагар, 1980 год, – как отзыв на пароль, произнёс Александр.

Они крепко, по-мужски, пожали друг другу руки и обнялись. Мы с Ириной на какое-то время были забыты, но ненадолго. Дверь нашего кабинета отворилась, и в него просто вплыла корзина с белыми розами. Её внесли и поставили у моих ног.

– Пусть это пока заменит тебе белое платье, – произнёс Георгий и взял из корзины небольшую папку и две бархатные коробочки, побольше и поменьше. Первой он раскрыл папку и достал из неё два паспорта и небольшой лист гербовой бумаги, на котором выделялась витиеватая надпись «Свидетельство о браке».

Я смотрела, слушала и не понимала происходящего. Казалось, всё это просто не имеет ко мне никакого отношения. Георгий снял с моего пальца бриллиантовое кольцо, затем возвратил его на место, предварительно надев тонкое обручальное. Затем из коробки побольше он достал сверкающее так, что на миг стало больно глазам, колье. За столом на какое-то время воцарилось молчание, которое длилось, пока Георгий застёгивал его на моей шее. Дверь вновь распахнулась. Вошли два молодых человека – как я потом поняла, из числа нашей охраны, высоких, широкоплечих, одетых в весьма дорогие костюмы. Они вместе внесли огромную серебряную чашу с инкрустациями, размерами скорее напоминающую купель, заполненную розами. Став передо мной на одно колено, они поставили букет возле моих ног. Пока они произносили поздравительную речь, в моей голове, лихорадочно перескакивая с одного на другое, метались мысли. Интересно, остались ли в Питере ещё розы? И если на меня наденут ещё какую-нибудь драгоценность, буду ли я похожа на новогоднюю ёлку, или я уже на неё похожа?

– Где сейчас Вадим? – выпалила я, дождавшись окончания поздравительной речи.

– Наш сын, – Георгий сделал ударение на слове «наш», – сейчас должен подъезжать к нашему дому. Я не могу позволить, чтобы мой ребёнок скитался по чужим углам в поисках безопасности.

Почему-то его слова не вызвали у меня удивления. Всё прозвучало настолько естественно, что нельзя было подумать, что может быть иначе.

Охранники, оставив свой подарок, деликатно удалились. Наше застолье продолжалось. Ирка уписывала за обе щеки, а мне кусок в горло не лез. Мужчины, забыв о нас, шумно вспоминали боевые годы и своих товарищей.

– Ирка, – не выдержала я, – как вы здесь оказались?

– Ой, – торопясь проглотить очередной кусок, произнесла Ирка. – Когда мы приехали на место, нас, кроме тётки (кстати сказать, она потрясающе выглядит, но всё равно нам не конкурент), встретили ещё два здоровых парня. Одного из них ты только что видела. И они нам выкладывают приглашение на твоё бракосочетание с Георгием, которое состоится сегодня в восемнадцать ноль-ноль. И добавляют, что нас всех ждёт вертолёт, поскольку на машине мы уже не успеваем. Сашка не поверил, а я поверила сразу. Знаешь, подруга, после всего того, что мы с тобой пережили, тебе будет трудно меня чем-нибудь удивить. И вообще, сама же дала Георгию тёткин адрес, а теперь ещё спрашивает. Дай, наконец, спокойно поесть!

– И выпить тоже, – добавил Александр.

Георгий уже был без пиджака и с распущенным галстуком; казалось, ещё немного, и он запоёт.

– Теперь ты не сможешь, бросив всё, уехать от меня, – самодовольно глядя на меня, произнёс он полушёпотом. – Ведь я прекрасно понимаю, что это ты из-за звонка дурищи Эльки сорвалась. Значит, не поверила, что я люблю тебя? – В его голосе вдруг прозвучала горечь. – Не поверила… Но теперь ты моя жена, и если снова захочешь меня бросить, я хотя бы буду иметь какое-то право выяснить причину этого.

– Что-что, а право ты имеешь, – рассмеявшись, сказала я и поцеловала его в хмельные губы. – Ира, Александр, вы что, сюда есть пришли? А «горько» где?

Лучше бы я этого не говорила. У них оказались просто лужёные глотки, и в первый момент у меня заложило уши, а во второй перехватило дыхание от сумасшедшего поцелуя Георгия.

Немного отдышавшись, я спросила:

– Ира, а Александр кем работает?

– Он бизнесмен, – ответила Ирина. – Но какого рода бизнес, не знаю.

– Ирина права, я бизнесмен, а если говорить по-русски, деловой мужчина, – вмешался Александр в наш разговор. – Я руководитель довольно известного и крупного частного детективного агентства.

И вновь за столом установилось молчание.

– «Круто ты попал на ТВ»… – вдруг ни с того ни с сего брякнула Ирка.

Реакцией на это был здоровый мужской хохот. Потом будто рухнула какая-то стена. Вдруг всем стало безумно легко и весело. Мы весь вечер смеялись, пели, пили, целовались и вновь хохотали над всякой глупостью. В этот вечер мы были едины и счастливы. Мы с крёстной едва не свалились под стол от смеха, когда я сказала, что никогда бы не поверила, что в торжественный момент своего бракосочетания надену рваные кроссовки, старые джинсы, измятый свитер и… брильянты.

Потом, шалые от счастья и безудержного веселья, мы орущей толпой вывалились из ресторана, где у входа нас ждал огромный серебристый лимузин.

– Это тоже твой? – немного растерявшись, спросила я мужа.

– Нет, я его арендовал, – ответил он. – Но если он нам нужен…

– Нет, не нужен, – тут же остановила я его.

– Кажется, он был готов тебе его подарить, – смеясь, сказала Ирка.

– Я готов подарить ей всю свою жизнь и ещё всё, что можно купить за деньги, – серьёзно сказал Георгий.

В машине мы продолжали дружно буйствовать. Пели про комбата и спецназ, про очи чёрные и любовь, которая нечаянно нагрянет. Мужественно опустошали содержимое бара, и к тому моменту, когда мы уже подъезжали к шато, я почувствовала, что умираю, настолько мне было плохо от выпитого и пережитого.

Дома нас ждали накрытый стол и настоящая русская баня. Это спасло жизнь не только мне, но и Ирине, потому что, когда мы вышли из машины, цвет её лица был несколько зеленоватым.

После парилки и бассейна с холодной водой мы снова сели за стол. На сей раз всё было относительно скромно и чинно: солёные огурчики, капуста, помидорчики, постная буженина и горячая молодая картошка. Из спиртного лишь немного очень хорошей водки и холодный квас – как сказали мужчины, «для поправки здоровья». Расходились за полночь, решив, хорошо выспавшись, выбраться завтра на «военный совет».

Перед сном мы с Георгием зашли в комнату к Вадиму. Малыш крепко спал, разметавшись по кроватке. Его опавшие щёчки, заострившийся носик и чёрные круги под глазками говорили о пережитых мучениях, свалившихся на этого маленького человечка. Мы оба поцеловали его и тихонько вышли из комнаты. В нашей спальне, уставленной розами, мы добрались до кровати и, как подкошенные, рухнули на неё.

Первая ночь нашей семейной жизни была просто девственной. Мы спали как убитые, обнявшись, как брат и сестра.

Утро обещало быть бурным, но одна мысль, что Вадим один и, проснувшись, может испугаться, сбросила меня с постели. Георгий попытался было обидеться, но, оценив ситуацию по достоинству, решительно оделся и присоединился ко мне. Подойдя к детской, мы тихонько приоткрыли дверь, и тут волосы зашевелились на моей голове.

Вадима ни в кровати, ни в самой комнате не было.

Георгий рывком распахнул дверь настежь и, оттеснив меня, ринулся в комнату. Окна и дверь в мою комнату были закрыты. Ни в шкафу, ни под кроватью ребёнка не было.

Меня трясло крупной дрожью.

– Спокойно, найдём его, он никуда не мог деться, – довольно резко произнёс мой муж. – Наверняка где-то по дому путешествует. Сегодня же в детскую поставим видеокамеру и… по всему дому.

«Бодрым» шагом мы вышли в коридор. В доме было тихо. Пройдя в гостиную, Георгий вызвал охрану, и начался тотальный обыск дома.

Я в ожидании результатов села на диван, так как не было сил стоять на ставших ватными ногах. Взяла трясущимися руками сигарету и закурила. Вот тут-то мой желудок, возмущённый моим образом жизни, жестоко напомнил о себе жуткой режущей болью. Меня согнуло пополам, и я со стоном сползла на пол. Георгий, вырвав из моих рук сигарету и бросив её в ближайшую пепельницу, подхватил меня на руки и уложил на диван.

– «Весёленькое» у нас утро выдалось… Тебе, любовь моя, надо бы за Семёна Наумовича замуж выходить.

– Может, ещё не поздно? – простонала я.

– Ну что за женщина, уже остывает, а всё шутит.

– «Добрый» ты у меня, но даже не надейся, что я обижусь и подам на развод, – цедила я сквозь зубы. – И не надейся, что сегодня овдовеешь. На незалежной и самостийной Украине в таких случаях говорят: «Бачили очи, шо купували».

– Слушай, а ты что, хохлушка?

– Почти, пятьдесят на пятьдесят.

– Лучше бы я на шахидке женился.

– Извращенец!

На этой весёлой ноте в дверях гостиной появился охранник, несущий на руках жующего плюшку Вадима.

– Ваш малыш опустошал продовольственные запасы на кухне, – отрапортовал он. – Все ребята с поисков уже отозваны.

– Мамочка, – ревануло дитё во всё горло, – кусать хочу!

– Сейчас, – рванулась я с дивана. Боли в области желудка как не бывало.

– Завтрак уже накрыт, – продолжал басом рокотать охранник.

– Мамочка, а кто этот дядя? – спросил Вадим, показывая рукой на Георгия.

– Я твой папа, – ответил он, ничуть не смутившись.

– А где ты был? – ничуть не удивившись, продолжал допытываться ребёнок.

– Папа был в Лондоне, – блеснула я своей находчивостью.

– А-а-а, – протянул Вадим, – понятно, конечно, в Лондоне. Мамочка, я хочу кусать.

Мы дружной процессией прошествовали в комнату, где подавали завтрак. За столом уже сидели Ирка и Александр и… целовались.

– Доброе утро и приятного аппетита, – съехидничала я.

– И вам того же, – раздался дружный ответ.

Сев за стол, я потянулась за бутербродом с сыром и тут же получила лёгкий шлепок по рукам.

– Овсянка, мадам, – произнёс Георгий тоном Бэрримора из экранизированной «Собаки Баскервилей». – Ты теперь на строгой диете.

Ладно, ладно, мстительно думала я, подождём ночи, и тогда мы вернёмся к вопросу о диете. Дождавшись момента, когда Георгий увлёкся кормёжкой Вадима, я тут же цапнула со стола кусок ветчины и быстро затолкала в рот.

– А Влада ветчину ест, – тут же «заложила» меня крёстная.

– Пусть ест, – проговорил мой муж, даже не повернувшись, – у меня среди знакомых есть прекрасный патологоанатом.

Я подавилась проклятой ветчиной и закашлялась с такой силой, что, подумала, Георгий сегодня точно овдовеет. Град ударов, посыпавшийся на мою спину, не только выбил из меня кусок ветчины и все мысли, но и едва ли не душу. Вдоволь натешившись, муж милостиво положил в мою тарелку ещё порцию каши.

Наше веселье прервал телефонный звонок. Георгий взял трубку, и с первого же момента выражение его лица резко изменилось. Глаза заледенели, между бровями и в углах рта легли глубокие, как шрамы, морщины. Положив трубку, он вернулся к столу. Все молчали. Так реагировать можно только на очень плохие известия.

– Воронин, – произнёс он с трудом. – Воронин умер сегодня ночью.

Никто не произнёс ни слова. Расходились из-за стола также в полном молчании.

Через час после завтрака, уже приведя себя в порядок, мы собрались в гостиной, чтоб обсудить происходящее и выработать план дальнейших действий.

Говорили в основном мужчины, мы с Ириной соглашались или отвергали те или иные детали.

В итоге было решено, что мы с крёстной в течение трёх дней оформляем заграничные паспорта и уезжаем, забрав с собой Вадима, на Капри. Мужчины разбираются здесь с делами, и только тогда мы все можем вернуться.

Единственным моим условием было присутствовать на похоронах Марии Фёдоровны и Воронина. Мы все, Ирина, Вадим и я, были обязаны жизнью этим людям. Ирка меня поддержала, и наше условие было принято безоговорочно.

Первым этапом сегодняшнего дня было посещение квартиры Александра, где оставалась моя сумка с вещами, документами и спрятанным на самое дно оружием. Кроме этого, надо было наконец «освободить» находящихся там охранников. Второй этап разделял нас с крёстной на несколько часов. Необходимо было сфотографироваться и собрать нужные справки в паспортных столах по месту прописки. Потом мы должны были встретиться в ОВИРе, сдать документы и только после этого уже вдвоём отправиться по магазинам за покупками. Поездка к морю требовала определённой экипировки.

Наши мужчины должны были заниматься делами менее радостными. Они ехали с нами лишь до квартиры Александра, чтобы забрать оружие, и затем в морг судебно-медицинской экспертизы, где находились тела Марии Фёдоровны и Воронина.

Вадим оставался на попечении двух охранников, которые временно совмещали свою основную работу с обязанностями воспитателей.

На улице по-прежнему шёл дождь. Погода соответствовала нашему настроению. Мы выезжали на трёх машинах. Первая машина была забита охранниками, мы с Ириной во второй – на нашем любимом «Мерседесе», а мужчины завершали процессию в «Форде».

Мы ехали с крёстной, разговаривать не хотелось. Каждая смотрела в боковое стекло своей стороны.

– Несмотря ни на что, вчера было здорово, – я заговорила первой. – Просто кино.

Ирка молча кивнула. Разговор не клеился. Я откинулась на сидение и прикрыла глаза.

Да, всё именно как в кино. Если бы две недели назад мне сказали, что у меня, участкового терапевта районной поликлиники с незавидным статусом матери-одиночки, будет всё, я бы даже не стала продолжать разговор. Кстати, меня всегда оскорбляло выражение «мать-одиночка». Это мужчина, бросивший семью, – одиночка, а у меня есть сын и у моего сына есть я. Так почему же я одиночка? Почему напыщенные психологи вещают с телевизионных экранов, что неблагополучные дети в основном из неполных семей? Как хочется их спросить: а наличие мужа и отца-алкоголика – это полная семья? А отец-работяга, который день и ночь пропадает на работе, чтобы как-то свести концы с концами, это полная семья? А отец-бизнесмен, который днём на работе, а вечером в казино или ресторане, это полная семья?

Полная семья не определяется количеством её членов, она определяется только качеством их взаимоотношений. Мы с Вадимом – полная семья. Теперь рядом с нами Георгий. Вадим ещё малыш, но уже личность. Как у них сложится? Как у нас сложится? Нельзя жить всё время в празднике, от этого тоже устаёшь. Но ещё больше устаёшь от серых однообразных будней, где всё подчинено одной цели – выжить. Дотянуть до зарплаты и чтобы её вовремя дали, чтобы не повысили цены, чтобы, не дай Бог, не заболеть, не попасть под удар террористов, и ещё тысяча «чтобы»…

Неужели я заплатила все долги сполна и у меня и моего сына начинается новая жизнь? Неужели в наше время чудеса ещё возможны? Ну, возможны или нет, а это произошло. И надо попробовать научиться быть счастливой. Я постараюсь, и у меня обязательно получится…

– Влада, за что тебя хотят убить? – раздался Иркин голос.

– Что? – переспросила я. – А… убить. Не знаю. Уже столько думала, вспоминала. Картинка никак не складывается. Может, Георгий с его связями и деньгами сможет разобраться.

– Лада, мне страшно, – снова заговорила крёстная, продолжая смотреть в окно. – Мы с тобой столько пережили за эти несколько дней. В каком мире мы все живём? Есть ли ещё в мире ценности, соизмеримые с человеческой жизнью? Девять месяцев женщина с любовью вынашивает желанного маленького человечка, зачатого в любви, рожает его в муках. Затем этот малыш растёт, первый зубик, первый шаг и первое слово, детский сад и первые болезни, первый класс. Сколько счастья и переживаний, а потом всё заканчивается. Потом этот мальчик вырастает и встречает другого выросшего мальчика, который тоже прошёл весь этот путь, и они убивают друг друга. Зачем?! Ради чего?! Что они не поделили? У меня всё время стоит перед глазами наш Вадим. Такой маленький, беззащитный, весь мокрый, скрючившийся от холода на куче гнилых газет. А если бы мы не успели? А те парни на заводе, а Воронин, а Мария Фёдоровна? За что? Я не хочу иметь детей. Не могу так рисковать!

По лицу Ирины катились слёзы, которые она даже не пыталась вытереть.

Моя хорошая, добрая, всегда готовая прийти на помощь подруга переживала сейчас то, что помогли мне пережить мой муж и Семён Наумович. Я достала из бара бутылку водки и большой хрустальный стакан, наполнила его больше, чем наполовину, и сунула в холодные Иркины пальцы. Та, продолжая смотреть невидящими глазами в окно, машинально взяла стакан и, не отрывая взгляда от окна, сделала несколько глотков.

Эффект превзошёл все мои ожидания. Во-первых, она тут же перестала пялиться в окно, во-вторых, у неё сразу высохли слёзы, и в-третьих, она прекратила заниматься философскими изысками и самокопанием.

– Влада, ты что, сдурела?! – рявкнула она. – Мне плохо, но к смерти я ещё не готова. Ты зачем мне эту гадость дала?

– Именно для того, чтобы вернуть тебя к жизни, – произнесла я тоном «мудрого наставника». – И потом, нам с тобой так долго было плохо, а сейчас, когда всё стало меняться, ты начинаешь резать «правду-матку». Что ты хочешь услышать? Что ты во всём права? Да, ты во всём права. Тебе стало легче? Лично мне нет. Но ведь мы не говорили об этом, когда жили на грани фола. Почему мы не можем радоваться тому, что у нас есть? Мы с тобой живы, относительно здоровы, у нас есть личная жизнь. Правда, у тебя она была всегда, но сейчас, по-моему, появилась надежда на определённую стабильность. И ещё нас ждёт море, Капри и возможность, поменяв обстановку, постараться забыть… ну пусть не всё, пусть не забудем, но мы никогда, слышишь, никогда не захотим об этом вспоминать!

Ирка молча сделала ещё один большой глоток и, закашлявшись, вернула стакан в бар.

– Как можно пить такую гадость? – возмутилась она. – Ты бы мне ещё «ерша» сделала, совсем ополоумела. Ну хорошо, уговорила, Капри так Капри… О, смотри, мы, кажется, подъезжаем.

Действительно, наша машина неслась по широким проспектам спального района. Блочные высотки были одинакового грязно-белого цвета, их окна – серыми и какими-то безжизненными, а за ними были люди со своими страстями, слезами, радостями. У каждого из них своя жизнь, по-своему уникальная и необыкновенная. Сколько их, тех, о ком никто никогда не узнает? И сколько на свете мерзавцев, чьё лицо знает весь мир? Сколько их, живущих за счёт тех, кто прозябает в душных хрущёвках? По утрам давятся в общественном транспорте, чтобы добраться на работу, месяцами не получают и так мизерную зарплату, а возвращаясь с работы, мечутся по магазинам, чтобы найти продукты подешевле. Вечером те, кого так называемое «высшее общество» превратило в безликий «электорат», замирают у телевизора, бессмысленно уставившись в экран, перескакивая с канала на канал, с сериала на сериал, доводя себя до полного отупения, только чтобы не думать о собственной жизни и собственных проблемах. Такая жизнь была у меня почти две недели назад…

– Э, подруга, теперь ты закисла, – полувопросительно, полуутвердительно произнесла Ирка. Я кивнула головой и, взяв её бокал, одним глотком допила содержимое.

Кажется, на нашу реабилитацию потребуется больше времени и усилий, чем я думала раньше. Прошлое будет висеть над нами «дамокловым мечом». Говорят, что самое плохое в женщине – это память. Но разве только женщинам свойственно долго помнить плохое и быстро забывать хорошее? Скорее это недостаток всех взрослых людей. Только малыши не помнят зла и с охотой откликаются на добро. Я вспомнила сына, счастливо смеющегося, когда мы с ним играли и дурачились. Всё-таки я очень счастливый человек!

– Хватит улыбаться, приехали, выходим, – произнесла странно хихикающая Ирка, первая выпадая из машины. И она бы растянулась в ближайшей луже, если бы её вовремя не подхватил открывший нам дверцу машины охранник.

– Интересно, чем это вы занимались во время поездки? – прозвучал удивлённый голос Георгия.

– Злоупотребляли, – гордо ответила Ирка, мужественно стараясь удержаться на высоченных каблуках новых туфель. Она на них всё же устояла и, с видимым облегчением вцепившись в предоставленную Александром руку, прошествовала к подъезду.

– Тебе тоже нужна помощь, дорогая? – в голосе моего мужа сквозило ехидство.

– Благодарю, дорогой, я справлюсь, – ответила я тем же тоном. И хотя моя походка была твёрже, чем у крёстной, всё-таки с большим удовольствием приняла предложенную мне руку.

В квартире Александра был тот же порядок, что мы оставили, со скучающими у телевизора охранниками. Быстро разобрав свои вещи, я «сдала» оружие и чужой мобильник, и мы покинули гостеприимное жилище, разъехавшись на машинах в разные стороны.

Очередной безумный день продолжался. Фотограф, паспортный стол, снова фотограф, чтобы забрать готовые снимки, ГОРОВИР и встреча с Иркой, а затем магазины, магазины и магазины…

Мы возвращались домой в полумёртвом состоянии. Откинувшись на заднем сидении машины, мы были не в силах обсуждать ни какие-либо дела, ни поездку, ни покупки. Ноги гудели и отказывались слушаться. Всё тело ныло. От бесчисленного количества примерок в голове всё перемешалось, перед глазами безостановочно плыли разноцветные круги. Очень хотелось пить, но одна мысль о том, что для этого надо приложить усилия, а именно протянуть руку к бару, достать бутылку, открыть её, налить воду в стакан, приводила в трепетный ужас. Но умирать от жажды в тридцати сантиметрах от полного бара – глупее не придумаешь. Ирина, видимо, думала о том же, потому что наши руки потянулись одновременно в одном и том же направлении – бутылки с минеральной водой. Жизнь продолжалась!

Хорошо, что дорога заняла более часа времени и, подъезжая к дому, мы уже могли говорить и самостоятельно двигаться.

В большой гостиной нас встретили один из оставленных с Вадимом охранников и жгучая брюнетка лет двадцати пяти в чёрном, туго облегающем необыкновенной стати тело, платье с оголёнными плечами и глубоким декольте. У неё были длинные и очень красивые ноги, которые она демонстрировала с явным удовольствием. Чёрные модельные туфли на огромных шпильках делали девушку непомерно высокой и стройной. Её миндалевидные глаза с нескрываемым и насмешливым любопытством медленно скользили по нашим лицам, одежде и обуви.

– Ну-с, и кто же из вас новая пассия моего брата? – вальяжно произнесла она, едва шевельнув пухлыми губками, покрытыми кроваво-красной помадой.

– Пассия? – я почувствовала, как напряглась Ирка, и, окатив с ног до головы свою новую «родственницу» ледяным взглядом, продолжила менторским тоном: – Вас, кажется, Эля зовут, если я не ошибаюсь. Так вот, вы слегка заблуждаетесь. Я не пассия, как вы изволили выразиться, а его жена, а это Ирина, моя близкая подруга и крёстная мать моего трёхлетнего сына.

Эллина отчаянно попыталась изобразить счастливую голливудскую улыбку, продемонстрировав все тридцать два искусственных, неестественной белизны зуба (но справедливости ради надо отметить, что её зубы были творением высокого мастера). Несмотря на все старания, улыбка напоминала скорее волчий оскал, а лицо, мгновенно потеряв «персиковый» цвет, стало похожим на лисью мордочку.

Атмосфера в комнате стала накаляться. Ни о каком взаимопонимании не могло быть и речи. Стоявшая перед нами девица представляла собой сгусток рвущейся наружу ненависти. Мне вдруг стало смешно от вида этой пыжащейся силиконовой цапли; ещё секунда, и я начну до неприличия громко хохотать. Я взглянула на Ирку: она стояла красная, с заметным усилием сдерживая смех, и старательно изучала стоящий рядом инкрустированный серебром журнальный столик. Если бы мы с ней хотя бы на секунду встретились глазами, случилось бы непоправимое и наш смех уже ничто не смогло бы остановить.

Но в это время с грохотом распахнулась дверь гостиной, и в комнату с гиканьем ворвался Вадим, сжимающий в одной руке кусок сыра, а в другой бутылку с лимонадом. Увидев нас, малыш издал дикий рёв восторга и, сметая всё и вся на своём пути, ринулся к нам. «Родственница» была мгновенно забыта. Ввалившийся за ним охранник имел весьма измученный вид.

– Вадим весь день провёл на кухне, и если бы вы ещё немного задержались, то все бы остались без ужина, – прокомментировал происходящее охранник.

– Мамулечка, я снова хоцю кусать, – тараторил Вадим, сидя у меня на руках и стараясь одновременно обнять крёстную за шею.

– И мы тоже хотим кушать, – вторила Ирка, целуя крестника.

– Ужин будет готов через сорок пять минут, – произнесла откуда-то появившаяся горничная.

Во время всей этой суматохи Эллина дематериализовалась, просто исчезла, испарилась из комнаты, а может, вылетела в трубу камина. Но вряд ли мне так повезёт, скорее всего, она прячется в какой-нибудь комнате, осмысливает произошедшее и готовит ответный ход. Хотя какая, собственно, разница, где она и что делает, сейчас, когда мои руки были готовы оторваться под Вадимкиной тяжестью и очень интересовало, где, собственно, мой муж… Но не успела я озвучить свой вопрос, как в комнате появились Георгий и Александр.

– Папа плисол! – издал истошный вопль Вадим и, брыкаясь, рванулся из моих рук с такой силой, что я его едва не уронила. Едва ножки Вадимки коснулись пола, он буквально пулей полетел к Георгию, и тот, подхватив его на руки, с размаху подбросил визжащего от счастья малыша почти к самому потолку.

– Я хочу принять ванну и, наконец, поужинать, – заныла Ирка, одновременно пытаясь отпихнуть от себя «шаловливые» руки Александра.

– Полностью поддерживаю, – согласилась я, забирая отчаянно сопротивляющегося Вадима у Георгия и заодно получив от оного поцелуй.

С сыном я направилась в детскую. Его необходимо было срочно переодеть: вся одежда, потерявшая первоначальный цвет под остатками потреблённых продуктов питания, скорее напоминала географическую карту.

Вадим после переодевания пошёл в полный разнос и успокоился лишь тогда, когда я сунула ему в руки какого-то монстроподобного робота, умеющего двигать руками, ногами, головой, сопровождая всё это странным рычанием, и ко всему переливающегося мириадами разноцветных огней. Сын с видом Эйнштейна в момент создания теории относительности углубился, в прямом смысле, в изучение внутренностей этого «чуда» заграничных технологий. Я удостоверилась, что в течение ближайшего часа вольна в своих действиях, а именно – могу принять ванну и не беспокоиться, что моё чадо вновь куда-нибудь умчится в поисках приключений.

И тут за дверью в коридоре раздались голоса. Солировал женский, громкий, визгливый и с истерическими нотками, мужской грубо бросал отрывистые реплики.

Я осторожно поплотнее прикрыла дверь в детскую и растерянно осмотрела свою комнату. А она, как и любая в этом доме, имела безупречную звукоизоляцию. Дверь, ведущая из моей комнаты в коридор, была приоткрыта, и я не успевала к ней подойти и незаметно закрыть. Голоса быстро приближались.

– Ты вообще чем думаешь?! – верещала Эллина (это была, вне всяких сомнений, она). – Ты где нашёл этот «сэконд хэнд»? Боже, какие женщины тебя окружали! Ты бы ещё бомжиху притащил или с Московского вокзала… Ты сам бросишь эту старуху самое позднее через год, а она у тебя ещё и половину состояния оттяпает!

– Эля, закрой рот, – произнёс Георгий голосом, от которого у меня по телу пошли мурашки. – Я давно достиг возраста самостоятельных решений. А если ты ещё раз не только плохо скажешь о моей жене и моём сыне…

– О, он уже твой сын?!

– Я ещё раз повторяю, – всё тем же страшным тоном продолжал Георгий. – Если ты ещё раз не только плохо скажешь, а хотя бы подумаешь о моей жене и моём сыне, я не только сниму тебя с финансового довольствия, а вообще вышибу из своей жизни. А насчёт тех женщин, которые меня окружали, ты уж будь объективной. Ведь это были или твои подруги, или твои знакомые, от некоторых ты даже принимала презенты, чтобы познакомить с таким завидным женихом, как я. Не так ли? Ты решила, что если я молчу, то ничего не знаю. Ты глубоко ошиблась. И на будущее я хочу, чтоб ты запомнила на всю оставшуюся жизнь и не задавала больше идиотских вопросов. Я люблю её и Вадима, люблю больше жизни. Поняла? А теперь, если хочешь остаться на ужин, пойди выпей успокоительное и приведи своё лицо в порядок, а то на тебя смотреть противно.

– Ты пользуешься своим положением и моей финансовой зависимостью от тебя! – захлёбываясь слезами, крикнула Эллина.

– Да, у меня есть такая возможность, – холодно ответил Георгий. – Но я своё положение сделал сам. У тебя тоже была такая возможность, но ты, как крыловская стрекоза, выбрала свой путь; значит, по труду и дивиденды.

Голоса стали удаляться. Я тихонько подкралась к двери, осторожно выглянув в коридор и, убедившись, что он пуст, плотно её закрыла. На ходу раздеваясь и стараясь осмыслить услышанное, прошла в ванную. Да, эта Эля ещё та штучка. Попортит она нам крови. Жаль только, что на этом моём жизненном этапе она не самая моя большая головная боль. Сколько нерешённых проблем! Где искать тот кончик нити, который поможет распутать весь этот страшный клубок, опутавший меня, Вадима, Георгия и ещё массу людей, многие из которых ещё две недели назад не подозревали о существовании друг друга?

В столовую мы спустились втроём: я и Георгий с Вадимом на руках. За накрытым столом сидели Ирина с Александром и Эллина. Компания не представляла собой единое целое, и наше появление лишь частично оживило атмосферу, но и это было заслугой Вадима. Он на ужин заказал пельмени и за столом гордо заявил, что будет кушать самостоятельно. На все мои попытки оказать ему помощь он отвечал протестующими воплями. Так как есть ему, судя по всему, не хотелось, Вадим развлекался тем, что гонял ложкой густо политые сметаной пельмени по тарелке. За столом в это время весьма вяло протекала беседа ни о чём, так как был уговор за едой о делах не говорить. Эллина демонстративно ковыряла вилкой в своей полупустой тарелке лист салата и периодически бросала недружелюбные взгляды на меня и Вадима. Вадим, продолжая играть ложкой с пельменями, в свою очередь, заинтересованно рассматривал Эллину и её элегантное чёрное платье.

– Вадим! – не выдержала я. – Прекрати баловаться и ешь, пожалуйста.

– Я не балуюсь! – взвился он и с силой ударил ложкой по полной тарелке. Сметанные брызги радостно полетели во все стороны, а один из пельменей, вылетев из тарелки и описав полукруг, смачно шлёпнулся на полуобнажённую грудь Эллины и затем, оставив за собой широкую маслянистую дорожку, исчез в её глубоком декольте.

За столом мгновенно воцарилась глубокая тишина. Все, как загипнотизированные, смотрели на огромное жирное пятно, медленно расползающееся по чёрному китайскому шёлку.

– Ты… Ты, маленький мерзавец, – задыхаясь от злобы, прошипела Эллина. Ухватившись обеими руками за край стола, она с такой силой подалась вперёд, что её грудь почти улеглась в её же собственную тарелку. – Жаль, что тебя вчера не пристрелили…

Закончить фразу она не успела. Ирка, сидевшая по другую сторону от крестника, у неё всегда была хорошая реакция, схватила тарелку Вадима и метнула всё её содержимое в лицо Эллины. Так как стол не был широким, практически все пельмени попали в цель. Та отшатнулась от стола и, закачавшись, едва не упала вместе со стулом. Широко раскрыв рот, она судорожно ловила им воздух, одновременно стараясь руками что-то нашарить на столе. Её перекошенное ненавистью лицо, плечи, грудь были обильно покрыты сметаной, в которой сползающие пельмени оставили дорожки. Если бы не жуткое выражение налившихся кровью глаз, она бы выглядела комично.

– Эллина, если ты произнесёшь ещё хотя бы одно слово, я запущу в тебя содержимое своей тарелки, и уже вместе с самой тарелкой! – вдруг прогремел Георгий.

Эллина, как ошпаренная, выскочила из-за стола и бросилась к двери.

– Ты, дорогой братец, ещё пожалеешь! – оскалившись, прокричала она. – Ох, как ещё пожалеешь! Ты и твоя новоиспечённая семейка! Я вам устрою медовый месяц…

– Пошла вон из моего дома!!! – рык перерос в бешеный рёв. – Я сказал вон!!!

Георгий с такой силой грохнул кулаком по столу, что подпрыгнула не только посуда, но и мы с Иркой, а Вадим, всё это время прятавшийся за нами, зарыдал в голос. Эллина пулей вылетела из столовой, хлопнув дверью так, что огромная хрустальная люстра над столом вздрогнула и зазвенела всеми своими подвесками.

– Дорогая, не волнуйся, эта дрянь без денег не опасна, – совершенно спокойно и даже ласково произнёс Георгий, обращаясь ко мне. Я, с трудом проглотив стоящий в горле комок и ни в состоянии произнести ни слова, но искренне желая продемонстрировать согласие с ним, молча кивнула. Боже, спаси и сохрани увидеть его ещё раз в таком гневе или вызвать этот гнев самой…

Муж встал из-за стола и, подойдя к нам, поцеловав меня в макушку, взял на руки Вадима, который, крепко прижавшись к широкой мужской груди, сразу притих.

– Мы пойдём к бассейну и будем запускать катер, а потом я уложу его спать, – мягко произнёс он. – На сегодня все дела заканчиваем и полноценно отдыхаем. Я думаю, мы это заслужили, так что все разговоры завтра.

Когда они вышли, мы ещё несколько минут сидели молча.

– Ни фига себе! – наконец выдохнула Ирка. – Что это было? Я имею в виду твоего Георгия, а не эту полуголую психопатку в сметане.

– Ира, не знаю. Я даже представить себе не могла, что он может быть таким. Кажется, я несколько поторопилась с замужеством…

– Ага, она поторопилась, – возмутилась крёстная, обращаясь к Александру и затем снова ко мне. – Ты что, не помнишь, сколько тебе лет? Или хотела первый раз выйти замуж в день своего восьмидесятилетия? Ну ладно, не буду, не буду… Тем более ты всё-таки уже замужем. И всё же будь поосторожней. Он, видела, каким может быть бешеным… Ужас! У меня до сих пор всё внутри дрожит.

– «Спасибо, дорогая крёстная,» – бодро ответила я цитатой из «Золушки». – Поверь, не только у тебя всё дрожит. И всё же с замужеством я явно поторопилась. Надо было получше узнать друг друга…

– Ага, если бы Георгий получше узнал твой скорпионий характер, он бы не только на тебе не женился, а вообще, приняв постриг, ушёл в монастырь, – в Иркином голосе уже начали звучать нотки раздражения. – И что значит поторопилась? Можно подумать, ты собираешься жить вечно. Георгий замечательный мужик. Умный, сильный, смелый, особенно если судить по тому, что решился на тебе жениться. К тому же имеет отличную материальную базу. А ты, старая кляча, ещё пальцы гнёшь, как будто к тебе очередь женихов из наследных принцев и арабских шейхов стоит!

– Ну хорошо, остановись, а то у меня сейчас комплекс неполноценности разовьётся, да, кажется, и не только у меня, – и я показала глазами на заметно погрустневшего Александра, который с тоскливым видом крошил в свою тарелку уже третий кусок хлеба. – И, кстати, почему ты в эту лахудру запустила Вадимкиной тарелкой?

– Моя уже была пустой, – немного смутившись, ответила Ирка и тут же стала что-то нежно щебетать на ухо своему «рыцарю», впавшему в «суровую печаль». Удивительно, как Александр из «колючего ёжика» прямо на глазах превращался в «белого и пушистого котёнка» готового, в буквальном смысле, замурлыкать. Я, затаив дыхание и стараясь не шуметь, покинула «сладкую парочку».

Выходя из столовой, я тихонько прикрыла за собой дверь и, остановившись в коридоре, погрузилась в некоторую задумчивость. Интересно, а где в моём доме находится бассейн? Хоть бы встретить кого-нибудь, желательно того, кто хорошо ориентируется во всех этих коридорах и переходах. Но в обозримом пространстве не наблюдалось ни одной живой души, а кричать «Караул, люди, где вы?!» я постеснялась. Твёрдо решив завтра с утра изучить планировку дома, я двинулась по коридору в сторону детской и своей комнаты. В конце концов, рано или поздно мои мужчины должны были там появиться.

Проходя мимо библиотеки, я наконец столкнулась нос к носу с «живой душой». Но лучше бы этого не было, так как этой самой «душой» оказалась Эллина, вышагивающая бодрым строевым шагом мне навстречу. Увидев меня, она мгновенно остановилась, вперив в меня глаза, заполненные до краёв лютой ненавистью.

Эллина выглядела так, как, наверное, выглядел отец Фёдор, встретивший на Военно-Грузинской дороге Кису Воробьянинова. У меня даже мелькнула мысль, что сейчас она спросит, куда я дела сокровища убиенной мной тёщи. Но я глубоко ошибалась…

– Ну что, теперь нам никто не помешает поговорить тет-а-тет, – на выдохе произнесла она.

– А что, у нас есть общие темы?

– Ещё как есть! – еле переводя дыхание, выплеснула Эллина. – Ты что себе возомнила? Думаешь, брат тебя действительно любит? Ты что из себя представляешь? Престарелый ноль без палочки!

– Я далеко не ноль, а его жена…

– Заткнись! – взвизгнула она истерически. – Заткнись! Ненавижу! Жена… это просто смешно! Ты будешь его женой самое большее месяц, а затем тебя вышвырнут отсюда, как старую, ненужную половую тряпку! Слышишь, как грязную тряпку! И ты вернёшься на ту помойку, откуда тебя подобрали! Подобрали просто так, ради жалости и любопытства…

– Эллина, у вас истерика, – спокойно произнесла я. – Вам необходимо принять горячую ванну и хорошее успокоительное, иначе всё закончится сильнейшим нервным срывом.

– Ты ещё будешь мне давать советы?! – она взвилась с новой силой. И внезапно замолчала. Её глаза наполнились неподдельным страхом, лицо как-то по-старушечьи скривилось. Она медленно начала пятиться назад, цепляясь рукой за стенку коридора.

Мою спину обдало обжигающим жаром, на плечи одновременно легли две огромные тяжёлые ладони.

– Эллина, наши родственные связи всегда вызывали у меня если не сомнения, то, можешь в этом не сомневаться, неподдельное сожаление, – голос Георгия звучал таким страшным холодом, что у меня возникло желание уменьшиться до размеров Мальчика-с-Пальчик и незаметно ретироваться с ристалища. – А после сегодняшних эксцессов ты для меня не существуешь. Даже на смертном одре не смей ко мне обращаться. Ты меня знаешь, я ничего не забываю и ничего не прощаю и как я сказал, так и будет. А теперь уходи сама, пока я не вызвал охрану, чтобы тебя вышвырнули отсюда. Уйди сама, не позорься перед прислугой!

Эллина слушала молча, с силой вжимаясь спиной в стену. Когда Георгий закончил, она молча, не отводя обезумевших от страха глаз, кивнула головой и, оттолкнувшись от стены, покачиваясь, как пьяная, прошла мимо нас. Она шла словно слепая, вытянув вперёд руки и периодически касаясь ими предметов на её пути, а прикоснувшись, быстро, будто обжёгшись, отдёргивала руки и двигалась дальше.

Мы молча проводили её взглядом.

– Никогда не смей ей помогать и не смей меня просить об этом, – произнёс Георгий.

– Извини, но ты, наверное, забыл, что я уже совершеннолетняя и некоторые вопросы могу решить самостоятельно, – достаточно холодно ответила я.

– Поздравляю с нашей первой размолвкой, дорогая, – с какой-то нездоровой радостью сказал муж. – А ведь женаты всего два дня. Я, наверное, действительно погорячился, поступай, как считаешь нужным, и всё же прошу тебя, по поводу Эли ко мне не обращайся. Я действительно не умею прощать… Кстати, дорогая, ты когда-нибудь собираешься выполнять супружеские обязанности? Вадимку я уже уложил.

– Слушай, мы сегодня так находились по магазинам…

– Завтра расскажешь, как у тебя сегодня болела голова, – горячо прошептал муж, накрывая мне рот поцелуем. – Все жалобы и разговоры завтра, а сегодня только любовь.

Мне больше не хотелось ему возражать…

Что-то тяжёлое с силой накрыло меня с головой. Сразу возникло ощущение замкнутого пространства. Количество воздуха стремительно уменьшалось. Я хватала остатки кислорода широко открытым ртом, но его становилось всё меньше и меньше. Перед расширенными от смертельного ужаса глазами, словно живой, шевелился мрак. Из груди вырвался свистящий хрип. Мои руки судорожно рвали какую-то ткань. Тело сотрясала крупная дрожь.

– Подожди! Стой, не дёргайся! – откуда-то издалека донёсся голос Георгия. – Да полежи ты спокойно! Сейчас…

Несколько следующих минут я чувствовала себя голубцом, который разворачивают, чтобы узнать его содержимое. Наконец смогла вздохнуть свободно. Вадим и Георгий сидели на кровати напротив меня и давились от смеха.

– Что это было? – как можно суровее спросила я.

И тут их просто прорвало. От хохота они оба повалились на кровать и, пихая друг друга в бок локтями, показывали на меня пальцами.

– Ах так? Вам смешно? Ну держитесь! – и я, издав смесь боевого клича индейцев, вышедших на тропу войны, и китайцев-каратистов, вооружилась подушкой и ринулась в атаку.

Вадим с радостным визгом спрятался за спиной Георгия, который, продолжая хохотать, поднял руки, стараясь, причём весьма неудачно, показать полное раскаяние. Капитуляция не спасла его от справедливого возмездия моей карающей подушки. Тогда он поменял тактику, исходя из положения, что лучшая защита – это нападение. На кровати началась военная операция под кодовым названием «куча-мала». Он навалился на меня вместе с отчаянно визжащим Вадиком, и они в четыре руки стали меня щекотать. Теперь мне грозила смерть не от удушья, а от смеха. Поняв невыгодность сложившейся ситуации – двое мужчин против меня одной, а это был явный перебор, я запросила пощады, мысленно пообещав им «страшно отомстить» поодиночке.

В итоге нашего побоища кровать была разнесена в пух и перья, которые мягко кружились в воздухе, плавно оседая преимущественно на наши головы.

– Так всё-таки, что здесь произошло? – спросила я, переведя дыхание.

– «Элементарно, Ватсон», – вальяжно, с видом победителя развалившись на кровати, произнёс Георгий. – Вадим, наш наследный принц, проснувшись утром и заскучав, как обычно, начал путешествовать по дому. И, естественно, рано или поздно это должно было случиться, набрёл на нашу спальню. Больше всего ему здесь понравилась кисть от полога над кроватью, на которой «мудрый» ребенок сразу и с удовольствием повис.

Вадим в это время, изучая массивный золотой медальон, украшающий грудь новоиспечённого отца, согласно угукнул. Георгий, ласково потрепав его светлую макушку, продолжил:

– Естественно, всё это сооружение не было рассчитано на такой вес и рухнуло. Сам полог накрыл тебя, а меня только хлестнуло обрывком этого шнура. Ну а в дальнейших событиях ты уже участвовала сама.

В дверь робко постучали.

– Да! – ответили мы хором.

Дверь открылась, и появилось улыбающееся лицо Ирки.

– Привет! Может, вы хотя бы к обеду в столовую спуститесь, – она замерла, с удивлением рассматривая наше пухово-перьевое семейство. – А что, собственно, у вас здесь происходит?

– Я кусать хоцю! – взвизгнул Вадим жутким дискантом и кубарем скатился с кровати, одновременно потянув за собой простыню, одеяло, остатки полога и нас с Георгием. Не дождавшись, когда мы выберемся из-под всего этого громадья, Вадим ураганом ринулся к крёстной и, едва не сбив её с ног, прорвался в коридор.

– Сколее пелеодеваться! – долетел до нас откуда-то издалека его вопль, сопровождающийся быстрым топотом босых ножек.

– Не торопитесь, – продолжая ехидно улыбаться, произнесла Ирка. – Я ему помогу.

И она с демонстративной осторожностью прикрыла за собой дверь.

– Слушай, где ты нашла такую крёстную? – поинтересовался Георгий, стараясь поуютнее устроиться на полу.

– У меня было «трудное» детство, и мы ходили с ней в один класс.

– А что, это была спецшкола или специальный класс для неординарных детей?

– Именно, дорогой, нас изначально готовили к экстремальным условиям жизни, – продолжала пикироваться я, одновременно отбиваясь от недвусмысленных поползновений мужа.

– «Мачо», прекрати, а то нас уже пригласят на ужин, но ты не сможешь дойти до столовой из-за полного истощения.

– Я мачо? – удивлённо переспросил Георгий и вдруг, издав рык, воистину достойный царя зверей: «Да, я мачо!» и сделав страшное лицо, ринулся ко мне.

Я дико взвизгнула и, не думая о возможных последствиях, прямо в неглиже ринулась в коридор. Но до этого сомнительного убежища не дотянула, рухнув в дверном проёме с оглушительным стоном от внезапно возникшей острой боли в ноге. Через долю секунды Георгий на руках внёс меня обратно в спальню и водрузил на кровать.

– Что случилось?

– Нога, – простонала я. – Моя «бойцовая» нога. Я ею дверь выбивала, там, на заводе.

– Сейчас вызову нашего эскулапа.

– Не надо, я ведь всё-таки тоже врач, – категорически отмела я его предложение. – Это всего лишь растяжение, и мне нужен бинт.

Через пять минут я уже накладывала тугую повязку на заметно распухший голеностопный сустав.

– Интересно, откуда у тебя знание таких боевых приёмчиков? – поинтересовался Георгий, с интересом наблюдая, как я бинтую свою ногу.

– Cказывается моё увлечение в своё время боевиками, – гордо ответила я, с удовольствием рассматривая дело своих рук – аккуратно забинтованную правую нижнюю конечность. – Но не переживай, после замужества я стала к ним равнодушна и теперь решила переключиться на «ужастики».

– Это меня радует, – весьма нерадостно сказал Георгий, помогая мне сползти с кровати. – Но мне кажется, что у нас есть достойная альтернатива «ужастикам» – наша семейная жизнь.

Я усиленно запыхтела, стараясь придумать достойный ответ. Георгий, наблюдая за моими потугами, довольно хихикнул и чмокнул меня в нос.

– Я люблю тебя, моя родная. Давай потихоньку одеваться. Тебе помочь?

– Нет уж, спасибо, знаю я твою помощь. – И я, гордо хромая, отправилась в ванную.

В столовую мне пришлось идти, с силой опираясь на руку Георгия. Идти было не то чтобы больно, но весьма неприятно.

– Он что, тебя пытал? – радостно возопила Ирка, увидев нас.

– Нет, как-то не догадался, – в тон ей ответил Георгий. – Она мне демонстрировала своё умение открывать двери.

– Добрые вы у меня, – с неподдельной обидой в голосе попыталась я умерить их веселье. Нога продолжала болеть, и это не улучшало моего настроения.

После обеда боль стала совсем нестерпимой, и я уже не могла самостоятельно встать из-за стола. Несмотря на мои робкие возражения, было решено ехать в клинику Семёна Наумовича.

В дороге меня обуревали самые пакостные предчувствия.

– Здгавствуйте, милочка, что-то давно я вас не видел, – радостно встретил меня Семён Наумович.

Если б его лицо не светилось такой искренней радостью, я бы решила, что он надо мной смеётся. Но он был действительно очень рад меня видеть.

– Что случилось на этот газ? Опять негвы?

– Нет, теперь у неё нога, – ответил за меня Георгий.

Семён Наумович мгновенно развил бурную деятельность, сопровождая все манипуляции комментариями о том, что надо бережнее относиться к своему здоровью. Через пару часов, получив рентгеновский снимок моей злополучной ноги, он вынес мне приговор: «Трещина малой берцовой кости, необходим гипс».

Учитывая, что гипсовая повязка должна захватить два сустава, голеностопный и коленный, я пришла в ужас. Капри отдалялся от меня с быстротой молнии и, наконец, скрылся за горизонтом.

– Нет! – категорически произнесла я. – И ещё раз нет! Я согласна на тугую повязку и неделю постельного режима в сочетании с препаратами кальция.

Семён Наумович смотрел на меня поверх очков долго и очень заинтересованно.

– Ну что же, можно попгобовать и этот вагиант, – наконец произнёс он, согласно кивая головой. – Но если вы не будете соблюдать гежим лечения и возникнут осложнения, то, возможно, последует опегация с постановкой титановых штыгей.

– Я просто привяжу её к кровати, – сурово сказал Георгий.

– Ну, не стоит так усегствовать, – мирно заурчал Семён Наумович. – Но наггузка на эту ногу должна быть минимальной.

Они продолжали обсуждать мои проблемы, а я сиротливо сидела на стуле, ожидая окончательного вердикта.

Наконец решение было вынесено: повязка и покой, и я с облегчением вздохнула.

После всех необходимых процедур я покинула клинику на инвалидной коляске. В машине, по дороге домой, с подачи любимого мужа, я улучшила себе настроение несколькими рюмками коньяка, и когда мы подъезжали, жизнь уже не казалась такой печальной.

Дома мой вид произвёл фурор. Умеренно пьяная и в инвалидной коляске! Ирка и Александр просто рыдали от смеха. Затем они решили организовать «группу поддержки для инвалидов» и устроить «вечер положительных эмоций». С моей стороны возражений не последовало.

Вадим был нейтрализован двумя охранниками и каким-то сногсшибательным конструктором.

В беседке зимнего сада, так как на улице шёл нескончаемый дождь, был накрыт стол. Там же поставили телевизор с DVD и караоке.

Русская душа просила разгула и песен. И наша боевая четвёрка ушла в полёт.

Кажется, я никогда в жизни так не смеялась. Когда мужчины ринулись исполнять «танец маленьких лебедей», мною была предпринята недвусмысленная попытка свалиться с кресла, но была сразу пресечена крёстной. Затем Ирка, под лозунгом «наш ответ Чемберлену», влезла на стол и попыталась исполнить танец живота. Мужчины тут же запросили стриптиз. Стриптиз был обещан каждому в отдельности, причём Георгию – даже не простой, а экзотический, основной «фишкой» которого будет разбинтовывание ноги. Возмущённый ропот был прерван грохотом рухнувшего под Иркой стола. Тогда буйствующая троица, впавшая в раж, дружно ринулась на ближайшую клумбу и, обнявшись, начала танцевать сиртаки. Двое мужчин ростом под два метра положили руки на Иркины плечи, а сама Ирка (полтора метра на каблуках) обхватила их за пояс, и они с вдохновенными лицами стали поочерёдно выбрасывать ноги вперёд под всё ускоряющуюся зажигательную мелодию Теодоракиса. Затем последовали «Семь сорок», а когда Сердючка запела «Всё будет хорошо», из-за ещё уцелевшего экзотического кустарника появилась взлохмаченная голова моего отпрыска.

– А где дяди? – спросила я, растерянно глядя на уже танцующего малыша.

– Они там, – ответил Вадим, махнув куда-то вдаль рукой. – Там иглают. Я усол, чтобы им не месать.

Свою речь он закончил, уже сидя на плечах Георгия и яростно подпрыгивая в такт музыке. Буквально через минуту появились охранники, и беспокойство на их лицах быстро сменилось удивлением. Кажется, не часто им приходилось видеть шефа, лихо отплясывающего на цветочной клумбе. Стараясь остаться незамеченными, они мгновенно ретировались, а наше веселье продолжилось.

Александр, схватив десертный нож и сделав жуткую гримасу, вдруг во всё горло заорал «А-с-с-с-с-а!» и, зажав нож зубами, ринулся танцевать лезгинку. Ирка плавно закружилась вокруг него, томно закатив глаза. Со стороны это выглядело весьма эротично.

Мы все были в ударе, и это было здорово! «Любить так любить, гулять так гулять, стрелять так стрелять», – эти слова были написаны именно о нас.

Но силы заканчивались, и народ стал выдыхаться. Мы перешли на тихие лирические песни. Вадимка начал подрёмывать, уютно устроившись на коленях у Георгия.

Вечер потихоньку клонился к своему логическому завершению.

Александр бережно взял у Георгия малыша, и они вместе с Ириной пошли его укладывать. Ну а Георгий занялся моей транспортировкой к месту нашей обители.

Следующий день был полностью посвящён печальным событиям. Мы готовились отдать последний долг Марии Фёдоровне, необыкновенной женщине с очень смешной фамилией Курочка, и Воронину, человеку, которому я была… нет, мы были обязаны жизнью.

Траурная церемония должна была состояться через два дня.

Мужчины уехали по организационным делам, а Ирка – за траурными платьями для нас с ней.

Вадим играл в детской, где с похвальным усердием разбирал странную конструкцию, что-то среднее между космическим кораблём пришельцев и снегоуборочной машиной. Два охранника – видимо, создатели этого яркого представителя кубизма, с неподдельным огорчением следили, как разрушается творение их рук. Я с удовольствием наблюдала за происходящим по монитору, устроившись с максимальными удобствами на широком диване в библиотеке.

Полюбовавшись забавами малыша, я включила огромный телевизор, предварительно поставив в видик кассету с так и не посмотренным в своё время «Служебным романом».

Попивая замечательный крепкий и горячий кофе, я с огромным удовольствием смотрела хороший и очень добрый фильм.

Сочетание духовного и физического комфорта бывает весьма редко, и я именно сейчас испытывала это состояние. Ни о чём не хочу думать и не буду. Какое замечательное состояние души и тела! Наверное, со стороны я выгляжу как греющаяся на солнце сытая кошка. Осталось только замурлыкать…

Но замурлыкать я не успела. Внезапно погас свет. Библиотека мгновенно погрузилась в темноту. Стало темно и тихо, очень тихо…

Страх, омерзительно липкий и холодный, медленно и настойчиво овладевал каждой моей клеточкой. Слух обострился до максимума, даже кожа превратилась в орган слуха. Казалось, я чувствую движение невидимых пылинок в воздухе.

Но, страшно мне или нет, надо что-то делать. Я постаралась осторожно привстать с дивана. И тут мне показалось, что тихонько скрипнула дверь.

От ужаса волосы на моей голове встали дыбом, а по спине потекла струйка холодного пота. «Господи, если выживу, даже в сауну буду ходить с оружием…»

«Мнительный ты стал, Сидор», – мелькнула в моём мозгу фраза из любимых с далекого детства «Неуловимых мстителей», и это вызвало нервический смешок. Но раздавшийся едва слышный шорох на корню похоронил жалкие ростки былого бесстрашия. В библиотеке, кроме меня, был кто-то ещё, тихий, невидимый, неуловимый. Он хорошо ориентировался в кромешной темноте и неотвратимо двигался в мою сторону. Сначала я ощутила едва заметное колебание воздуха, а затем услышала его мягкую, почти невесомую поступь. Каждый вкрадчивый шаг неизвестного сопровождался оглушающим стуком моего сердца, который, казалось, заполнил всю комнату. Вжавшись в спинку дивана, я широко раскрытыми глазами с ужасом всматривалась в непроницаемую мглу, туда, откуда приближались шаги.

Ослепляющий яркий свет внезапно вспыхнул и с такой силой ударил мне в глаза, что помимо воли пришлось крепко зажмуриться. За этим последовал чувствительный удар в живот, и мои глаза автоматически распахнулись.

Библиотека была залита мягким светом, струящимся из огромных люстр, а на мне, утробно мурча, устраивался «сниматель стрессов» сиамский кот Коська.

– Ты решил покинуть свой Эдем? – спросила я охрипшим от пережитого волнения голосом, активно почёсывая за ушком потолстевшего от барского образа жизни «иностранца». – Ты соскучился? – В ответ кот умопомрачительно закатил глаза, и урчание заметно усилилось.

– Владислава Владиславовна, у вас всё нормально? – вежливый голос охранника заставил меня вздрогнуть и вцепиться в шкуру любимого кота.

– Да, спасибо… не совсем, – я всё ещё не могла совладать с собой. – Что случилось со светом?

– Точно не могу ответить на этот вопрос. Мы сейчас всё выясняем. Как только установим причину, сразу обо всём доложим. Сейчас электричество идёт от запасного генератора. Кроме этого, нам необходимо обыскать дом: ведь был отключён не только свет, но и сигнализация.

Полученная информация мне не понравилась.

– Я бы хотела перейти в другую комнату, в ту, которая рядом с детской.

Охранник согласно кивнул и помог мне перебраться с дивана в инвалидную коляску. Удобно устроив кота и мою ногу, мы двинулись в путь. Дорога заняла не более пяти минут.

Я вздохнула свободнее, увидев комнату, залитую пусть и по не по-летнему серым, но всё же дневным светом. Небо было по-прежнему затянуто тучами, шёл дождь. Пожалуй, если всё лето будет таким, то наш город в буквальном смысле станет Северной Венецией.

– Мне нужно оружие, – собравшись с духом, выпалила я. – Лучше, чтобы это был небольшой пистолет.

Охранник на мгновение застыл каменным изваянием.

– У вас нет разрешения на ношение оружия.

– В данной ситуации это не столь важно, я всё равно прикована к креслу, – я с самозабвением играла роль калеки. – Оружие просто придаст мне уверенности в таких нелепых ситуациях, как, например, со светом.

– Я думаю, что это возможно, – медленно, взвешивая слова, произнёс охранник. – Вам придётся немного подождать, нужно подобрать… что-нибудь дамское, – нашёл он наконец нужное слово и вздохнул с заметным облегчением.

– Конечно, конечно. Мне совершенно не нужны «беретта» или базука, – лихо блеснула я знаниями в области оружия и самодовольно воззрилась на несколько ошарашенного охранника. Он кивнул головой и просто выпал из моей комнаты.

Конечно, так я ему и поверила, что он пошёл выбирать мне оружие. Скорее всего, уже набирает номер телефона Георгия, чтобы получить «ценные указания» о действиях в сложившейся обстановке. Ох, оставаться этому парню всю жизнь в охранниках! Ни тебе инициативы, ни соображаловки… Ну да Бог с ним.

Я осторожно встала с кресла и, подойдя к двери детской, тихонько её приоткрыла. Вадим совершенно спокойно продолжал заниматься начатым делом. Но, видимо, отвинчивать гайки ему уже надоело, и он пытался просто отламывать некоторые детали, которым, по его мнению, там было не место. Охранник рядом с ним смотрел на остатки конструктора и, судя по выражению лица, уже готов был расплакаться.

Я решила не нарушать их «идиллию» и, отпихнув кота, нагло пытавшегося прорваться в новое для него помещение, осторожно закрыла дверь. Затем, медленно подойдя к английскому окну, ведущему на террасу, распахнула его во всю ширь. Комната заполнилась волнующим ароматом дождя, влажной зелени и земли. Кот, проорав дурным голосом что-то зверообразное (у сиамцев на редкость выразительное мяуканье) и задрав трубой хвост, стремглав вылетел на волю. Сейчас он походил на наших диссидентов из интеллигенции, которые всю жизнь активно боролись за свободу, а получив её, не знают, как жить дальше и что с ней делать. Кося ошалело пометался по террасе и, получив свою порцию дождя, довольно быстро вернулся в тепло комнаты. Мы вдвоём с относительными удобствами устроились в инвалидном кресле. При этом невольно вспомнился великий Евстигнеев в эпизодической роли искателя сокровищ. Да-да-да, моё положение весьма и весьма похоже. Отличия не столь разительны: бинт вместо гипса; более современное и технически оснащённое кресло и наличие кота.

Тяжело вздохнув, я позвонила на кухню и попросила зеленого чая с мятой и, поглаживая урчащего от наслаждения кота, стала смотреть в открытое окно. Серое небо, моросящий дождь, зеленеющая стена парка, лёгкая рябь озера… Картина не только умиротворяющая, но и помогающая сосредоточиться, настроиться на осмысление произошедшего и происходящего.

Я не заметила, когда принесли чай. Перед глазами вновь стоял мой последний, перед отпуском, рабочий день, а именно, если можно так выразиться, «инцидент» с Гиви и «блистательной Барби». Что-то там всё-таки было не так. Но что? Я так и не могла вспомнить, что за предмет, потом неизвестным образом исчезнувший, лежал на столе.

Кот тем временем с максимальным удовольствием потянулся и, не рассчитав площади, на которой находился в этот момент, кубарем скатился на пол. Растерянно осматриваясь вокруг, он остановил свой затуманенный взор на моих ногах и решил вернуться на исходную позицию. Но, учитывая его генетически запрограммированную лень и уверенность, что он всеми обожаем, а следовательно, ему стоит только показать, что он хочет, и всё сей же час будет исполнено, Коська лениво потянулся вверх и, зацепившись одной лапой за мои бинты, беспомощно на них повис. Кот всем видом демонстрировал тщетность приложенных им усилий, осуждающе косясь на меня: когда же я обращу внимание на его трагическое положение. Сердце у меня не камень, и я, конечно же, обратила внимание на его «муки». Наклонившись и правой рукой подхватив кота, я стала его приподнимать, а левой, для вящей уверенности, оперлась о подлокотник кресла. Увы, я не рассчитывала, что он так значительно прибавил в весе за последнее время, а моё кресло, верх совершенства современной техники, было явно не приспособлено для подобных экзерсисов. Случилось то, что и должно было случиться. Моё «транспортное средство» дало хороший крен вправо. Испугавшись, что упаду, я выпустила кота, одновременно усилив давление рукой на левый подлокотник. Кресло, на миг замерев в центральной позиции и плавно перейдя в левый крен, мягко рухнуло на ковёр. Я же сама наделала значительно больше шума: падая, задела сервировочный столик, тут же легко отъехавший от места катастрофы с оглушительным посудным перезвоном.

Растянувшись на полу, я увидела, как мгновенно распахнулась дверь детской и в мою комнату с оружием в руках влетели два охранника. Чтобы не видеть их, мягко говоря, удивлённые лица, я от стыда сильно зажмурила глаза. Пока охранники меня поднимали и водружали обратно в кресло, при этом озабоченно интересуясь как происшедшим, так и моим состоянием, я отвечала им, кажется, не совсем в тему, но меня это уже совершенно не волновало. Внезапность происшедшего вдруг всё в моей голове поставила на места.

Сейчас всё произошло почти так же, как тогда, на квартире Гиви. Стол, вооружённые люди и моё падение… Нет, я всё равно не вспомнила, что за предмет лежал там на столе, но теперь, кажется, понимаю, куда он делся. Когда доблестная милиция оказывала «неотложную» помощь этой розовой кукле, я собирала свои вещи, «элегантно» разбросанные по квартире во время моего «захвата», и, следовательно, вполне могла смахнуть ЭТО к себе в сумку.

Значит… мне нужно вернуться в свою квартирку и перетряхнуть «рабочую» сумку: ведь я в неё ни разу больше не заглядывала. Даже пироги оттуда доставала крёстная. И если я права, все точки над «i» будут расставлены. Да и на работу следовало бы зайти и написать заявление «по собственному желанию», а то как-то неудобно в брильянтах по вызовам ходить… Ого! У меня начинает проявляться тщеславие.

А сейчас нужно срочно позвонить Георгию.

Едва я протянула руку к телефонному аппарату, как он зазвонил. Не успев произнести стандартное «Алло!», я услышала встревоженный голос любимого мужа.

– Влада, у вас всё в порядке?

– Относительно, я только что свалилась с кресла.

– Как это случилось? Ты не разбилась?!

– Нет, всё хорошо. Я попыталась поднять с пола кота, и он нас с креслом перевесил.

– Дорогая, пожалуйста, будь поосторожнее. И ещё ребята отзвонились, что в доме проблемы с электричеством.

– Да, но сейчас всё вроде в порядке.

– Не совсем: нарушена одна из линий сигнализации. Охранники проверили дом, посторонних нет. Но я не хочу рисковать. Вас с Вадимом и котом сейчас перевезут на питерскую квартиру. Собирайтесь, и побыстрее. Крепко вас целую. Не волнуйся, никакой опасности нет. Я просто страхуюсь.

– Хорошо, а Ирка с Сашей? – еле пролепетала я.

– Они уже в курсе. Всё, до встречи.

Некоторое время я не могла положить трубку на место, продолжая вслушиваться в доносящиеся из неё частые гудки. Итак, продолжение следует… Меня это уже начинает несколько утомлять. Конечно, жизнь участкового врача не столь насыщена событиями, но именно сейчас у меня возникло острое желание хотя бы немного поскучать, а не гнаться за кем-либо или удирать. Острых ощущений (как, впрочем, и любых других) должно быть в меру. Нет ничего противнее, как чувство непомерного перенасыщения.

Чёрт, почему я не сказала ему о своих предположениях? Если сейчас поехать на старую квартиру, то, может быть, мы уже сегодня решили бы все проблемы. Хотя с ребёнком, с забинтованной ногой… А если нас там ждут?

Нет уж, благодарю покорно. Учитывая всё происходящее, ничего нельзя исключить. Рисковать сейчас, когда моя жизнь действительно стала жизнью, а не выживанием или существованием, серым и холодным, потерять всё ради удовлетворения собственного любопытства… Ни за что! Конечно, сегодня надо обо всём рассказать Георгию, но визит в свой дом я нанесу после похорон. Может, и Александр к тому времени что-нибудь узнает.

Сборы коснулись только Вадима. Для того количества игрушек, которое он решил захватить с собой, потребовался бы КАМАз, так что некоторое время было потрачено на уговоры и сведение этого количества до разумного минимума.

Размещаясь в монстроподобном джипе, больше похожем на БТР, с незнакомой для меня маркой «Хаммер», охранники настолько трепетно помогали мне, что когда я наконец оказалась в салоне, на их лицах было написано явное облегчение. Они, наверное, думали, что мои дела совсем плохи: от любого резкого движения забинтованная нога может запросто отвалиться.

Едва мы тронулись, из моей сумочки громко зазвучало сакроментальное «Ку-ку!». Водитель от неожиданности резко ударил по тормозам, что привело к некоторому «оживлению» всех находящихся в машине, но, к счастью, обошлось без членовредительства.

– Мамочка, ты у меня такая падучая! – веселился Вадим, комментируя моё очередное на сегодняшний день падение. У охранника, который сидел рядом с нами и удержал его, от усердия даже побелели костяшки пальцев, с такой силой он сжимал тельце Вадика.

– Осторожно, вы ему рёбра сломаете, – сказала я, кое-как поднимаясь с пола и вновь усаживаясь на сидение.

– С вами всё в порядке? – обернувшись ко мне и заикаясь от волнения, спросил водитель.

– Кажется, да, – прислушавшись к себе и не отметив особых изменений, ответила я, доставая уже осатаневший от кукования телефон.

– Алло, слушаю, – наконец ответила я на вызов.

– Привет, подруга, – раздался в трубке Иркин голос. – Ты чего так долго не подходила? И что у вас там случилось? Почему мы меняем место дислокации?

– Привет! Ничего экстраординарного. Просто в доме отключился свет, полетела сигнализация, и ещё я пару раз свалилась на пол, но без последствий.

– Ну ты даёшь! – восхитилась Ирка. – Ты что, сидя в инвалидном кресле, пыталась играть в боулинг?

– Да, а как ты догадалась?

– Понятно, не можешь говорить.

– Ирка, я всегда любила тебя за сообразительность и находчивость. Когда ты приедешь на новый адрес?

– Мы уже едем.

– Мы тоже, так что давай до встречи, есть о чём поболтать.

– Лада, не пугай меня. Ладно, пока, до встречи!

Машина мягко и почти бесшумно стелилась по шоссе. За окном мелькал уже ставший привычным пейзаж и дождь, бесконечный дождь. Вадим, полностью забыв о моём существовании, потрясённый огромным количеством кнопочек и тумблеров, доводил охранника до полуобморочного состояния своими извечными «почему». У бедного охранника уже был такой вид, что, судя по всему, он никогда не решится иметь собственных детей.

С нескрываемым удовольствием понаблюдав за этой картиной, я вновь вернулась к своим размышлениям.

Итак, допустим, что отключение света было не случайным. Когда гас свет в моей блочной многоэтажке, это было в порядке вещей. Но, учитывая всё произошедшее за последнее время и то, что шато – далеко не многоэтажка в спальном районе, можно предположить, что это было не случайное отхождение каких-либо контактов или внезапно возникшая проблема с пробками. Если кто-то пробрался в хорошо охраняемый замок и смог повредить сигнализацию, значит, моё положение намного хуже, чем я предполагала. Кто-то очень и очень серьёзный решил меня убрать и не остановится ни перед чем… Господи, да что же я такого сделала? Может, утром за завтраком, вместе с бутербродом, я съела огромный брильянт или микрочип, хранящий тайну формулы абсолютного топлива, и не заметила этого?

М-да-а, надо всё-таки стараться пореже падать, это отрицательно сказывается на моих мыслительных способностях.

Так, пока оставим в покое самокритику и чувство юмора. Допустим, что я случайно взяла из той квартиры что-то очень важное. Но эта силиконовая «Барби» не похожа ни на бандершу, ни на Мата Хари. Да и на роковую женщину какого-нибудь крутого «крёстного отца» она не тянет. Таких «морковок» (кажется, так их называет современная молодёжь) на любом фуршете или «тусовке» подают пачками в качестве десерта, причём не очень дорогого. Так что, используя опять же современную терминологию, здесь тоже «не катит». Тогда в чём же причина? Где собака зарыта?

Здравые мысли категорически отказывались посещать мою голову, она постепенно начинала наливаться тяжёлой болью. Ни догадок, ни предположений. Пусто.

Может, я не там ищу. Может быть, это тянется издалека, откуда-то из моего прошлого, и в связи с какими-то обстоятельствами проявилось только сейчас.

Ага, ну конечно, мой прапрапрапрадедушка, имя которого я не знаю и никогда не узнаю, убил другого прапрапра- и так далее, и теперь прапрапраправнук убиенного решил мне отомстить.

Полный бред!

У меня ещё остались невостребованными версии об инопланетянах, ЦРУ, МАССАД, ИРА и чеченских террористах. Но ими, похоже, я займусь на досуге, проходя специализированное лечение в психиатрической больнице, так как здесь уже и Семён Наумович будет бессилен…

Нет, одной мне точно не справиться. Надо дождаться вечера и обсудить всё на нашем «военном совете».

Приняв это воистину мудрое решение, я с удовольствием расслабилась. Хорошо бы, конечно, ещё горячий чёрный кофе и сигарету, но здесь мой малыш, уже сладко спящий, устроившись на коленях застывшего в неудобной позе охранника.

Когда мы приехали, Ирка уже ждала нас в «скромной» квартирке, занимающей два этажа полностью отреставрированного дома постройки конца 19 века на Большом проспекте Васильевского острова.

Наша встреча была такой бурной и радостной, будто мы не виделись не с завтрака, а минимум несколько лет, причём всё это время находились в очень горячих точках, постоянно рискуя собственными жизнями.

Вадим, увидев великолепие огромной квартиры и мгновенно забыв обо всех, издал дикий рёв раненого стрелой в филейную часть туловища оленя и рванул в глубь. Охранники, на ходу сбрасывая обувь, бодро загалопировали вслед за уже исчезнувшим из виду «вождём краснокожих».

– Хороший у нас растёт мальчишка, – сказала Ирка, провожая взглядом удаляющуюся охрану. – Никаких тебе комплексов!

– Зато у меня их с каждым днём становится всё больше и больше, – произнесла я.

Неизвестно откуда появившаяся горничная медленно, почти не касаясь ручек на спинке моего кресла, покатила его через нескончаемую анфиладу роскошных комнат.

– Тебе надо попросить у Георгия машину, – не умолкала Ирка, идя рядом. – Надо же как-то передвигаться по этим хоромам. Я думаю, «Запорожец» тебе как раз подойдёт.

– Ну ладно тебе развлекаться, – буркнула я. – Здесь есть что-нибудь менее помпезное, где можно в спокойной обстановке поболтать за чашечкой кофе?

– Если ты имеешь в виду кухню, то они выглядит так, что туда можно войти только в операционном костюме. А кофе нам уже накрыт в «малой кофейной» комнате, – Ирка многозначительно закатила глаза.

«Малая кофейная» комната была раза в три больше «гостиной» в моей квартире. В камине из серого гранита горели аккуратно сложенные поленья, огонь бросал мягкие блики на отгораживающий очаг стеклянный экран. Красивая и удобная мягкая мебель, выполненная в классических приглушённых тонах, необыкновенного изящества, будто парила в воздухе, и стеклянный столик, на котором находилось всё необходимое, располагали к задушевной беседе.

– Эта роскошь начинает действовать мне на нервы, – сказала я раздражённо, устраиваясь на диване.

– Влада, не говори глупости, – в тон мне ответила Ирка. – К роскоши быстро привыкаешь. К хорошему вообще быстро привыкаешь. Это к плохому, например, к нищете, невозможно привыкнуть.

– Глубокое наблюдение, – резко ответила я. Крёстная, даже не пытаясь скрыть удивления, спросила:

– Так, подруга, рассказывай: что случилось за то время, что мы не виделись? Почему ты такая злая?

– Я не злая, – сказала я. – Ира, я не злая, я испуганная. Ты даже на йоту не можешь себе представить, как мне страшно. Эти люди, которые ведут за мной охоту, их ничто не может остановить. Я не верю, что повреждение сигнализации в замке произошло случайно. Я была уверена, что мы там в безопасности, а что оказалось? Я начинаю бояться собственной тени! Эта роскошь и отсутствие материальных проблем, всё это не сравнится с такой ценностью, как жизнь. Когда я работала врачом и едва сводила концы с концами, киллеры за мной не охотились… Слушай, а может, это каким-то образом связано с Георгием?

Лицо Ирки приняло выражение, с каким обычно слушают бред тяжелобольного: с сожалением, но и надеждой, что больному всё-таки когда-нибудь станет лучше. Она протянула руку и нажала невидимую кнопку.

– Принесите нам, пожалуйста, коньяк, – обратилась она к появившейся как будто из воздуха горничной. – Я думаю, что без него нам сейчас не обойтись. Добавим по одной капельке в кофе, сама же меня этому учила, и сразу станет легче.

– Ирка, я за эти две с половиной недели выпила больше, чем за всю свою жизнь, и это наводит на нерадостные размышления…

– Брось, пожалуйста! Зато ты за всё это время не выкурила ни одной сигареты до конца – вот что действительно должно радовать.

– Тебя не переговорить, – хмыкнула я и сделала хороший глоток горячего кофе, сразу ощутив, как он, ещё подбадриваемый коньяком, радостно заструился по сосудам. Кровь прихлынула к голове, я почувствовала, как заалели мои щёки и наполнились влажным блеском глаза.

– Ну ладно, подруга, давай рассказывай, что ты ещё надумала, – сказала Ирка. – Даже в самые неприятные, мягко говоря, моменты нашей жизни ты не выглядела столь удручающе испуганной.

Чуть помолчав, собираясь с мыслями и стараясь подавить все эмоции, я начала ещё раз со всеми подробностями воспроизводить события, произошедшие на квартире убитого Гиви. Ирка слушала молча, чуть прикрыв глаза, в задумчивости теребя на руке кольцо с янтарем. Когда я закончила, мы ещё некоторое время молчали.

– Надо ехать к тебе домой, – наконец произнесла крёстная. – И чем раньше, тем лучше. Любая отсрочка может ещё кому-нибудь стоить жизни…

Договорить она не успела: в комнату с телефонной трубкой в руке вошла горничная. Мы с Иркой уставились на неё в полном недоумении. На лице девушки не было ни кровинки, кожа была цвета белого мрамора. Нас будто парализовало, мы смотрели на неё, как кролик на удава, а она продолжала медленно двигаться в нашем направлении, молча протягивая трубку. Рука, сжимающая телефон, дрожала. Горничная растерянно переводила взгляд то на меня, то на Ирку, после секундного замешательства протянула трубку крёстной и, резко развернувшись, выбежала из комнаты.

– Да, я слушаю, – произнесла Ирка чужим сиплым голосом. По мере того, как до неё доходила информация, её лицо заливала мертвенная бледность. Я смотрела на неё, до боли закусив губу, и ловила себя на том, что не хочу слышать то, что слушает сейчас она. Всё равно я уже всё знала, осталось узнать лишь детали и ещё – насколько всё плохо. Наконец Ирка положила трубку.

– Он жив? – спросила я одними губами.

– Да, состояние средней тяжести, – ровным голосом произнесла Ира. – На Выборгском шоссе, меньше часа назад, в его «Мерседес» на полной скорости врезалась фура. Водитель и один из охранников сразу насмерть. Остальные живы, но в состоянии различной степени тяжести, они все доставлены в Военно-медицинскую академию. Александр сказал, что водитель фуры скрылся, а сама машина числится в угоне. И ещё Александр сказал, чтобы мы ни под каким предлогом не выходили из дома. Он едет из клиники и будет здесь через полчаса.

Я молчала.

И вновь раздался звонок телефона. Мы смотрели на надрывающуюся трелью трубку, и ни одна из нас не могла решиться ответить на звонок.

Первой сдалась Ирка.

– Алло, – хрипло произнесла она, и я почувствовала, что теряю сознание. Перед глазами встала мутная пелена, стало нечем дышать, у меня не было сил бороться…

– Влада! Влада! – откуда-то издалека доносился требовательный голос Ирки. – Влада! Георгий звонит!

– Да! – крикнула я, рванув к себе трубку. Тумана в голове как не бывало.

– Любимая моя девочка, – голос Георгия, такой дорогой, любимый, казалось, был совсем рядом. – Я жив и даже цел. С трудом выбил у эскулапов разрешение позвонить. Говорят, у меня небольшое сотрясение мозга. Сейчас должны сделать компьютерную томографию, ЭКГ и рентген, и, возможно, найдут причину, почему я так люблю тебя.

– Ты ещё шутишь, – сказала я, глотая слёзы.

– Любимая, если мне сегодня после обследования не решат применить какой-нибудь неординарный метод лечения, например, трансплантацию головы, то я вечером буду дома. Только имей в виду: красный нос и припухшие глазки, конечно, тебя не испортят, но и не украсят.

В ответ я булькнула что-то невнятное.

– Как там Вадим? В замке ещё возможна реставрация или придётся строить новый?

Я «забулькала» более активно.

– О, за мной уже пришли. Кстати, дорогая, даже не надейся, что ты сегодня будешь спать одна. Знаешь, иногда экстрим действует лучше «Виагры», – последнее он произнёс почти шёпотом.

– Ну, ну, что ты молчишь? – заныла Ирка. – Ну, что он сказал?

– Сказал, что у него всё хорошо, – ответила я, кладя трубку. – Его сейчас обследуют, и к вечеру он приедет домой.

– Здорово! И, пожалуйста, убери эту глупую улыбку со своего страдающего лица. – Ирка налила в чашку горячий кофе. – Сейчас приедет Сашка, я думаю, ему надо повторить всё, что ты рассказала мне. Пусть он съездит к тебе домой и привезёт сюда эту злосчастную сумку. А вообще, если бы ты жила «по средствам» и имела всего одну сумку, у нас бы сейчас было меньше головной боли.

– Ну ладно веселиться, – хмыкнула я. – Тоже мне Клара Новикова. Конечно, отправить Александра ко мне на квартиру – это хорошая мысль, Но когда я оттуда уезжала, скажем так, в некоторой спешке, там остался беспорядок. Примерно как после небольшого землетрясения. И вряд ли он сможет там что-либо найти…

– Это разговор обо мне? – спросил появившийся в дверях Александр. – Что я должен найти?

Поцеловав мне руку, он сел рядом с Ириной и, обняв её, быстро поцеловал в щёку.

– А вы здесь неплохо устроились, – прокомментировал он содержимое столика. – Можно, я сам за собой поухаживаю?

И, взяв Иркину чашку, хорошо налил себе коньяк и только затем плеснул каплю кофе. Появившаяся горничная принесла ещё один кофейный прибор, тонко нарезанный лимон и бутерброды. Александр с благодарностью кивнул и, подвинув к себе всё блюдо, начал наворачивать за обе щеки.

– Сейчас, девочки, чуть перекушу, а то я голоден, как серый волк, и всё расскажу, – с видимым трудом проговорил он. Мы с Иркой понимающе переглянулись и, тяжело вздохнув, замерли в ожидании.

– Ну, значит, так, – наконец заговорил Александр, проглотив последний кусок. – Они шли по Выборгскому шоссе, по левой крайней полосе, на перекрёстке, на красный свет, им наперерез на большой скорости вылетела фура и со всего маху врезалась в капот «Мерса». «Мерседес» развернуло и со всей силы ударило левым бортом о бок той же фуры. Ну и дальше пошла свистопляска. В итоге в них врезалось ещё несколько машин. Хорошо, обошлось без пожара, иначе трупов было бы немеряно.

Георгий, молоток, успел нажать на сигнальную кнопку на своих часах, и мы там были уже через двадцать минут. Пока вытаскивали пострадавших, водитель фуры смылся. Если бы водилы его поймали, то наверняка устроили бы «суд Линча», даже милиция ему бы не помогла. Когда мы уезжали, там, на шоссе, в обоих направлениях, где-то машин двадцать битых стояло, и в основном иномарки. «Скорые» с нашими мы эскортом проводили в ВМА, и пока их не осмотрели, я не мог уехать.

– А Георгий? – наконец не выдержала я.

– А что Георгий – удивлённо переспросил Александр. – Ни одной царапины, только злой, как чёрт. Грозился к вечеру удрать из клиники, и ведь, думаю, удерёт. Там команда слабовата, не удержать им его. Ох, хорошо! Ириша, плесни мне ещё коньячку.

– Никакого коньячку, – отрезала Ирка. – Поел и давай собирайся. Надо съездить к Ладе домой за сумкой. И не делай такое зверское лицо: когда вернёшься, всё объясним, а сейчас нет времени.

Александр тяжело вздохнул и поднялся с дивана.

– Хоть какая она из себя?

– Большая, коричневая, из кожзаменителя, с двумя длинными ручками, – я говорила быстро и чётко. – Модель типа «кошёлка», только большая, она должна лежать на шкафчике для обуви в коридоре.

Александр послушно кивал головой, беря из моих рук ключи и лист бумаги с написанным адресом.

– Лада, Георгий рассказал мне, как вы познакомились, – несколько задумчиво произнёс он. – Слушай, а ты не могла ненароком в автобусе задеть какого-нибудь «пахана», ну, например, наступила ему на ногу или стукнула по голове сумкой… нечаянно?

– Ну конечно, а он взял и обиделся, – взвилась Ирка. – И теперь третью неделю с завидной настойчивостью старается её грохнуть. Знаешь что, «Джеймс Бонд», давай поезжай скорее, а то моё терпение на исходе.

– Надеюсь, сумка стоит того, чтобы за ней тащиться через весь город, – произнёс Александр и, тяжело вздыхая, поплёлся к выходу.

– И береги её, как зеницу ока, – напутствовала его Ирка, когда он уже закрывал за собой дверь.

– Ирка, представляешь, если в сумке ничего нет и это лишь плод моей фантазии? – озвучила я свои мысли. – Надо мне было всё-таки с ним поехать…

– Замечательная мысль! – воскликнула Ирка с таким сарказмом, что я чуть не поперхнулась. – А я бы сразу отзвонилась Георгию, чтобы он не торопился уезжать из ВМА и на всякий случай готовил отдельную палату в реанимации.

– А за Александра ты не волнуешься? – жёстко спросила я.

– Волнуюсь, очень волнуюсь. Но он мужчина, профессионал и занимается своим делом. Ты с ним просто в разных весовых категориях. И ещё: если что-то можно заставить делать мужчину, то почему этим должны заниматься ты или я? Вопросы ещё есть? А если нет, то пойдём, приведём себя в порядок, скоро мужчины начнут собираться.

– Кто пойдёт, а кто и поедет, – безрадостно констатировала я. – И ты, конечно, во всём права. Интересно, где мой ребёнок?

– Кажется, я догадываюсь, где он, – сказала Ирка, прислушиваясь к нарастающему грохоту, доносившемуся из коридора. Быстро подойдя к двери, она распахнула её настежь. По широкому коридору на огромной скорости нёсся детский автомобиль, за рулём которого сидел обезумевший от счастья Вадим, а за ним с оглушительным топотом мчались два взмокших охранника.

– За дитя можно не беспокоиться, – сообщила Ирка, закрывая дверь. – Он при деле и под присмотром.

Ответом на её слова из коридора прозвучал жуткий грохот, сопровождающийся звоном битого стекла и смехом Вадима. У Ирки тут же сработал защитный рефлекс, и она ещё плотнее прижала дверь.

– Бедные охранники! Влада, попроси Георгия повысить им зарплату, жалко ребят.

– Ирка, пойди посмотри, что с Вадимом!

– Я, конечно, пойду и посмотрю, что там произошло, но только ради любопытства, – сказала Ирка, выходя из комнаты. – Судя по Вадимкиному смеху, уж с ним точно никаких проблем нет.

Ирка вернулась через пять минут, красная от напрасных усилий сдержать смех.

– Там такое, там такое… – и, не выдержав, она расхохоталась.

– Да расскажешь ты наконец, что там произошло, или нет? – возмутилась я.

– Вадим на своей машине налетел на столик с чистым постельным бельём. Знаешь, такой, как в гостиницах, на колёсиках. Охранники не смогли вовремя затормозить и рухнули на машину и на этот столик, заодно уронив горничную, которая его везла. Сейчас они там все барахтаются, мешая друг другу и путаясь в этом белье.

– А Вадим?

– Вадим ничего, сидит, хохочет. – Ирка стала постепенно успокаиваться. – В его машине, в самом руле, оказалась надувная подушка. Представляешь?

– А что там разбилось?

– Какая-то японская ваза грохнулась, она стояла там в коридоре, на деревянном столике.

– Господи, опять ваза, и опять Восток, – тяжело вздохнула я, – и ведь наверняка какой-нибудь древней династии.

– Ладно, пусть это будет нашей самой большой головной болью, – прочла Ирка своеобразную эпитафию вазе.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла слегка потрёпанная горничная с несколько ошарашенным выражением лица и милой безуминкой в глазах.

– Разрешите показать вам ваши комнаты, – произнесла она, чуть запнувшись.

Не рискуя смотреть друг на друга, чтобы не расхохотаться, мы довольно дружно закивали головами. Она помогла мне перебраться в кресло и мягко выкатила его в коридор. Там никого уже не было, а последствия пребывания моего «разрушителя» были убраны. Интересно, когда они успели?

Наши комнаты были на втором этаже, куда мы поднялись на лифте. Во время всего путешествия по квартире мы с Иркой неоднократно выразительно переглядывались, по достоинству оценивая интерьер квартиры.

Оставшись в своей комнате одна, я с удовольствием и без всяких усилий встала с кресла. Как приятно ощущать себя полноценным человеком, но всё же не стоит злоупотреблять тем, что нога практически не болит.

Зайдя в ванную комнату, я на секунду остолбенела. А я-то думала, что после шато меня уже ничто не удивит. Переведя дыхание, пустила воду в маленький бассейн, именуемый ванной, и с удовольствием разбинтовала ногу. Не дожидаясь, когда ванна заполнится, расположилась в ней и, закрыв глаза, задремала. Мне снилось море…

Откуда-то издалека пьянящей мелодией тихо лилась музыка, мои лёгкие наполнялись волнующим морским воздухом, а тело нежно ласкали волны. Так вот вы какие, Капри!

– Дорогая, пора просыпаться! – раздался голос Георгия. – Обожаю находить тебя в ванной и злюсь, когда не могу этим воспользоваться.

– Так это не Капри, – стараясь изобразить разочарование, произнесла я и открыла глаза. – Я так счастлива, что вижу тебя! Ты уже давно здесь?

Как ни странно, музыка продолжала звучать, были волны и пахло морем.

– Минут десять, и я бы ещё и ещё смотрел на тебя, но там сидит Александр с какой-то сумкой, никому её не отдаёт и злится.

– Хорошо, я выхожу. Подай, пожалуйста, полотенце и заодно объясни мне, откуда здесь музыка и всё такое.

– Всё очень просто, – ответил Георгий, подавая мне полотенце. – Здесь есть пульт с дистанционным управлением, при его помощи можно включить музыку, соответствующую твоему настроению, кондиционер с определённым ароматизатором. Можно даже убрать потолок и смотреть через стеклянную крышу на прекрасное серое небо. Можно включить телевизор. Кстати, волны в этой ванне можно регулировать, от лёгкого бриза до средней силы шторма.

– А цунами там можно сделать?

–Цунами я тебе устрою сейчас и на суше, – поворачиваясь ко мне лицом, ответил Георгий. – Ты что думаешь, если я безропотно повернулся к тебе спиной, когда ты переодевалась, так ничего не видел? Дорогая, ты так спешила, что не заметила, а я забыл обратить твоё внимание, что здесь у стены открывается панорамное зеркало…

Он достаточно ловко увернулся от летящей в него пластиковой бутылки с шампунем, но дезодорант попал точно в цель.

– Кстати, любимая, ты забыла забинтовать ногу, – примирительно сказал он. – Так что, пожалуйста, поставь флакон с одеколоном на место. У него очень стойкий запах, и если флакон разобьётся, то зайти сюда мы сможем только накануне Нового года.

– Хорошо, уговорил, только больше так не делай, – пробурчала я и с надеждой в голосе добавила: – А может, я сегодня больше не буду её бинтовать?

– ?

– Хорошо! Хорошо! Только не нервничай. Сейчас забинтую. А что тебе сказали в ВМА, что с результатами обследования? – тарахтела я.

– Всё хорошо, и подожди, не торопись, я помогу тебе. – Став передо мной на колени, он ловко забинтовал мою ногу, а затем, встав, с силой поцеловал меня в губы. – Я потерял сегодня двух хороших ребят.

Я молча прижалась лицом к его груди. Жалость и страх за нас всех разрывали моё сердце.

– Не волнуйся, у нас всё будет хорошо, – тихо прошептал он, – и знаешь, почему?

– Почему? – спросила я, подняв голову.

– Потому что иначе не может быть, – и тут же поцеловал меня в нос. – Кстати, тебе кто-нибудь говорил, что у тебя самый красивый курносый нос на свете?

– Нет.

– Значит, я самый наблюдательный из людей. Пойдём, а то нас действительно заждались.

Мы собрались в малой гостиной, где Александр с напускной помпезностью вручил мне мою сумку.

– Ну и что дальше, пойдёшь на работу? – продолжал развлекаться Александр.

– Нет, собираюсь пересмотреть её содержимое, – ответила я. Его можно было понять: мы все жутко устали. И пока мы с Ирой нежились в своих ванных, он неизвестно зачем мотался на Ржевку.

Первой не выдержала Ирка и, пнув Александра в бок, пока я копалась в сумке, слово в слово, телеграфным текстом, как будто говорила по мобильному, передала мой рассказ. Александр тем временем молча наблюдал за моими поисками.

– Пока Лада разбирается со своими вещами, – заговорил он, когда Ирка закончила, – я расскажу, что за это время нарыли мои орлы. Вначале по тем пистолетам, которые добыли девочки. Там «глухарь», номера спилены подчистую, но за ними уже числятся несколько трупов. Теперь о телефонах этих «заводских орлов». Мои ребята прозвонили номера, занесённые в память. Там ничего интересного. В основном девицы «несерьёзного» поведения, но есть несколько номеров, которыми ещё занимаются. Теперь о самих владельцах.

Первый, Никитин Пётр Семёнович, 1980 года рождения, родился в Ростове, воспитывался в детском доме, образование среднее. В Питер переехал четыре года назад, женившись на Серовой Елене Петровне, законченной наркоманке, чьим родным братом являлся Серов Сергей Петрович, по кличке «Серый». Он на два года старше Никитина, питерский, образование неполное среднее.

У каждого по одной ходке на зону. Сроки разные, у Серова за грабёж и у Никитина за вооружённый грабёж. Но кроме того, что эта два «дружка» родственники, они ещё и работали в одной автомастерской на Гражданке. И, наконец, самое интересное: уже два дня эта мастерская закрыта, там даже сторожа нет. Мои ребята пытаются сейчас выйти на её хозяина через налоговую инспекцию.

– С сестрой «Серого» пытались говорить? – спросил Георгий.

– Пытались. Единственно, что она ещё может сказать, – «дайте дозу». Видно, мужики её поддерживали, а теперь всё, ей конец. Ломки она не переживёт, ей осталось буквально несколько дней. У меня по этому делу пока всё.

Я слушала, забыв обо всём, как, впрочем, и все остальные.

– Влада, а что у тебя нового? – поинтересовался Александр с изрядной долей иронии.

Мои поиски вслепую так ни к чему и не привели, и я с раздражением вывернула содержимое сумки на стол. Чего только в ней не было: бумажки, косметика россыпью, носовые платки (слава Богу, чистые), несколько расчёсок, ещё какая-то нужная и ненужная мелочь, и, наконец, один за другим выпали два совершенно одинаковых портмоне из натуральной кожи крокодила. Один из них был точно моим: Ирка купила его за совершенно безумные деньги и подарила мне на последний день рождения.

В гостиной мгновенно воцарилось гробовое молчание. Все, как заворожённые, смотрели на стол.

– Так вот почему я никак не могла вспомнить, что за предмет находился на столе, – я первая нарушила молчание. – Куда бы я ни смотрела, видела только труп, но боковое зрение всё равно зафиксировало на белом столе тёмный предмет, который явно находился не на своём месте. А потом, собирая по всей комнате свои вещи, я схватила со стола, приняв за своё, чужое портмоне и смела его в свою сумку. Господи, так вот почему на меня так смотрела лежащая на диване «Барби»! Она всё видела. И промолчала.

Георгий протянул руку и взял одно портмоне. Раскрыв его и осмотрев содержимое, он вернул его мне: «Это наверняка твоё» – и взял второе.

Я взяла свой кошелёк и заглянула вовнутрь. Там находились три десятирублёвые купюры и старый трамвайный билет.

После того, как у меня в течение последних двух лет в общественном транспорте трижды из сумки вытаскивали кошелёк, из них дважды (страшно вспомнить) с зарплатой, я больше не рисковала и больше пятидесяти рублей и мелочи в моём кошельке не было. Остальные деньги, если, конечно, они у меня были, распределяла по многочисленным карманам.

– Здесь тоже мало интересного, – произнёс Георгий, вытряхнув на стол содержимое чужого портмоне.

На столе оказались две стодолларовых купюры, мелочь отечественного происхождения, небольшая фотография и несколько исписанных цифрами, похожими на номера телефонов, бумажек.

– Гера, я думаю, ты не прав, – вмешался Александр. – Номера телефонов, да и фотография, – это уже интересно.

– Мне кажется, здесь что-то не так, – вмешалась я. – Та девица была вся в розовом, абсолютно вся. И этот кошелёк совершенно не вяжется с её стилем. Её кошелёк просто обязан быть розовым, а этот тёмно-коричневый. Эта «Барби» – королева безвкусицы, у неё всё должно быть одного цвета…

Мужчины дружно переглянулись и воззрились на меня.

– Влада, в таком случае, ты точно уверена, что этот кошелёк оттуда? – спросил Александр.

– Нет, она не уверена, – язвительно ответила за меня Ирка. – Кошельки в её сумке сами размножаются путём почкования. Завтра там наверняка появится третий.

– Так, ребята, угомонитесь, – строго произнёс Георгий. – В том, что этот кошелёк из той квартиры, нет никаких сомнений по одной причине: ему просто больше неоткуда взяться. И на этом остановимся. А теперь, Лада, посмотри, пожалуйста, эту фотографию: может, кого-нибудь узнаешь. Сашка, а ты ещё раз посмотри это чёртово портмоне. Ты всё-таки детектив-профессионал.

Я взяла снимок в руки. Там были изображены два голых по пояс мужчины. Они сидели, обнявшись, за празднично накрытым столом, где-то на залитой ярким солнцем открытой террасе. За их спинами угадывался экзотический пальмовый пейзаж.

Одного из них я узнала сразу. Ужас, пережитый тогда, вернулся и с новой силой ударил меня прямо в сердце. Кровь мгновенно отлила от моего лица, на лбу выступила холодная испарина, вспотели ладони, к горлу подкатила тошнота, и рот наполнился кисловатой слюной.

– Лада! Лада! – Ирка уже кричала. – Тебе плохо?!

– Это он… Вот этот… Стрелял в меня, там, в подъезде моего дома, – наконец смогла я выдохнуть и показала на одного из мужчин, изображённых на фото. – Второго не помню, кажется, где-то видела. Сейчас не могу вспомнить, где.

– Всё, на сегодня хватит, – произнёс Георгий и взял из моих ослабевших рук фотографию. – Лада, завтра на похороны ты не едешь. И, пожалуйста, не спорь. Во-первых, у тебя больная нога, а во-вторых, я не хочу, чтобы похороны превратились в массовое побоище. Эти отморозки уже идут ва-банк и сметают всё на своём пути…

– Кажется, сегодня пытались убить тебя, – промямлила я, – значит, ты тоже не пойдёшь?

– То, что сегодня произошло, категорически не вяжется с общей картиной, – задумчиво сказал Георгий. – Что-то здесь не так. Мы что-то упустили или что-то прошло мимо нас, и это меня очень беспокоит. Единственно, что теперь я чётко знаю, это что-то очень и очень опасное. Следовательно, если есть хотя бы малейший шанс избежать риска, этим шансом надо воспользоваться. У кого-нибудь ещё есть вопросы или предложения?

– Хотя я не знала этих людей, но мне бы хотелось отдать им последний долг, – начала Ирка, – ведь я ничем не рискую. За мной никто не гоняется с оружием в руках…

– Ребята, в этом портмоне, кажется, больше ничего нет, – закончил свой осмотр Александр, – но я хочу передать его в нашу лабораторию. Пусть мои ребята распотрошат этот кошелёк на ниточки, может быть, ещё что-нибудь выплывет. Хотя я через стенки ничего не мог определить; правда, и стенки здесь плотные. Хорошая вещь, сделана на совесть.

– Так, друзья, на сегодня всё, – подвёл итог нашей беседы Георгий. – А теперь ужинать и отдыхать.

– Хорошо, но последний вопрос. Влада, а кто тогда приехал на место преступления? – спросил Александр.

– Капитан Мильченко из 26-го отделения милиции, а моим делом занимается капитан Ермин. Его координаты есть у Георгия.

– Да, – подтвердил он. – Завтра я тебе их предоставлю.

– Саша, оставь мне это фото, – попросила я. – Я завтра на досуге постараюсь вспомнить, где видела второго мужика.

– Хорошо, только сделаю копию. Хочу, чтобы мои ребята тоже позанимались этими двумя кадрами.

В коридоре что-то прогрохотало, и это сопровождалось тяжёлым топотом двух пар ног. Георгий и Александр тревожно переглянулись.

– Спокойно. Это Вадим на электромобиле в сопровождении охраны, – тут же пояснила я.

– Молодец малыш, – довольно кивнув головой, заключил Георгий.

– Наш человек растёт, – ухмыльнувшись, добавил Сашка.

Ужин прошёл в тягостной атмосфере, разговор не клеился, и мы все хотели поскорее встать из-за стола. Вадим несколько раз пытался уснуть прямо в тарелке, но когда ему это не удалось, отчаянно раскапризничался.

– Я уложу его, не волнуйся, – и Георгий, подхватив его на руки, первым вышел из столовой.

Следующей была я. Пожелав крёстной и Александру спокойной ночи, я была вывезена в своём кресле из столовой очередной горничной.

Надо попросить обслуживающий персонал носить на груди визитки с именами, хотя бы какое-то время. А то я всё время испытываю чувство неловкости, не зная, как к ним обращаться.

Когда пришёл Георгий, я сидела у окна спальни.

– Я уложил Вадима и ещё… я поеду завтра на похороны, – после минуты тягостного молчания произнёс он.

– Я знаю, – сказала я, не оборачиваясь.

– Не волнуйся, всё будет хорошо.

– Да, да, я знаю. Всё будет хорошо, потому что иначе быть не может. Но я всё равно волнуюсь.

Георгий подошёл ко мне и, опустившись на мягки ковёр, положил свою голову на мои колени.

– Мне так хорошо, когда ты рядом, – сказал он тихим голосом. – Жалею об одном – что не встретил тебя раньше. Сколько времени прожито даром… Я очень люблю тебя.

Я слушала, пробегая кончиками пальцев по его голове, разлохмачивая его безукоризненно уложенные волосы.

– Почему Александр назвал тебя Гера? – спросила я, продолжая делать ему лёгкий массаж.

– Это долгая история… В Афгане Сашка служил старшиной, а я был старшим лейтенантом. Не то чтобы мы были с ним близкими друзьями, просто мы все, кто там тогда был, были единым целым, одной крови, что ли, а это, пожалуй, даже больше, чем дружба. С нами служил один младший лейтенант, Дмитрий Ковальчук, тонкий, патологически честный, интеллигентный мальчик с музыкальной и английской школами за плечами. Что-то не заладилось у него в семье, и он, бросив на последнем курсе университет, ушёл в армию и сразу попал в нашу мясорубку. Мы с ним были чем-то похожи. Только я далеко не был идеалистом, а он… Я тогда хорошо владел английским и немецким языками, а он, хорошо зная английский, в немецком был слабоват и попросил меня, по возможности, общаться с ним по-немецки. Ну и стал ко мне обращаться «герр лейтенант»…

– А потом? – прервала я возникшее молчание. – Что потом?

– А потом его убили… Меня разжаловали в рядовые за то, что штабному капитану морду набил. За дело набил… Под суд не отдали, так как у меня и наград было много, да и свидетели были. Так что ещё неизвестно, чем бы дело кончилось, но лейтенантские погоны сняли, и так как лейтенант отпал, остался только «герр», Гера… Заканчивал службу я под началом Александра. Вот, пожалуй, и всё.

– Я очень люблю тебя, – сказала я и поцеловала его в макушку. – Когда всё закончится, мы никогда больше не вспомним о прошлом.

– Лада, кстати о прошлом. Ты прости меня за бестактный вопрос, но биологический отец нашего сына – он не может таким диким образом претендовать на Вадима?

– Нет, не может, – категорически ответила я. – Он даже не подозревает о его существовании. У нас была единственная встреча, и больше мы никогда не виделись. Пожалуйста, никогда больше не спрашивай меня об этом.

– Я не хотел тебя обидеть. Меня просто очень беспокоит происходящее вокруг Вадима, тебя и меня. Что-то здесь очень и очень серьёзное. И причина не только в портмоне, которое ты захватила с места преступления. Ну да ладно, утра вечера мудренее. Да, завтра к Вадиму придёт профессиональная няня и с ним остаётся один из охранников, и ещё с завтрашнего дня у нас будет новая домоправительница…

– Случаем не фрекен Бок зовут новую домоправительницу? – обрадовалась я смене темы разговора.

– Повеселись, повеселись, а лучше пойдём отдыхать, я так соскучился по тебе…

– Так мы собираемся отдыхать или…? – я никак не могла угомониться.

– Или, или, – наконец, не выдержав, рассмеялся Георгий.

Когда я проснулась, его рядом уже не было. На стуле лежало приготовленное для меня чёрное траурное платье.

Завтракала я в одиночестве. Ирка с Георгием уехали на похороны, Александр отправился в своё агентство. Закончив с кофе, я направилась к Вадиму, чтобы познакомиться с новой няней. У двери детской в позе эсэсовца, широко расставив ноги и скрестив за спиной руки, стоял охранник. На правом рукаве его пиджака была приколота чёрная лента, так же как на рукаве платья сопровождающей меня горничной. Сегодня у всех нас был траур…

Охранник открыл мне дверь, и горничная вкатила моё кресло в огромную комнату, почти до потолка забитую различными игрушками. Посередине стоял небольшой столик, за ним сидели Вадим и женщина лет тридцати пяти. Они отчаянно трудились, что-то творя из пластилина.

– Здравствуйте, – произнесла я негромко и закусила губу, заметив у моего малыша на правом рукавчике тонкую чёрную ленточку.

– Здравствуйте, – подняв голову, ответила няня.

– Мамочка, посмотли, мы делаем колову! – завопил Вадим. – А эту лошадку я сделал сам.

И дитё показало мне монстра, в котором от благородного животного угадывался только хвост, и то, скорее всего, это было творение рук няни.

– Владислава Владиславовна, не правда ли, прекрасная работа? Смотрите, какое буйство фантазии, какое сочетание красок! – восторженно комментировала няня это произведение. – Вадим очень неординарный мальчик.

Насчёт буйства и неординарности я была согласна.

– Извините, как вас зовут? – несколько бестактно прервала я её профессиональный экстаз.

– Ой, извините, – смутилась она и, преданно глядя на меня большими, чуть навыкате глазами (наверняка проблемы с щитовидной железой) на полном, окружённом мелкими чёрными кудряшками лице, затараторила: – Меня зовут Людмила Евгеньевна, мне тридцать четыре года, я замужем, имею двоих детей. Сын Виктор десяти лет и дочь Анечка девяти. У меня высшее педагогическое образование и опыт работы няней пять лет. Мои рекомендации у Георгия Владимировича.

– Очень приятно с вами познакомиться, – произнесла я. – Хорошо, если вы поладите с Вадимом. Играйте, не буду вам мешать.

– Простите, Владислава Владиславовна, я приношу глубокие соболезнования по поводу случившегося, но, несмотря на траур, можно нам погулять на улице?

– Нет! – излишне резко и категорично ответила я и чуть мягче добавила: – Пока нет. При первой же возможности мы разрешим вам гулять. Было бы хорошо, если бы вы смогли выезжать с нами в наш загородный дом.

– Да, я смогу, это было оговорено контрактом.

– Ну и замечательно. – И, поцеловав Вадимку в измазанную пластилином мордашку, я покинула детскую, попросив горничную ознакомить меня с квартирой.

Я ехала и пыталась разобраться, понравилась мне няня или нет. Что-то определённо мне в ней не нравилось. Но что? Некая категория мужчин охарактеризовала бы её двумя словами: «сладкая баба». Она моложе меня на десять лет, это очень большая разница. Нет, не то… Вот. Она слишком быстро вскочила и этот услужливый взгляд. Она была готова не только служить, но и «прислуживать». Людмила Евгеньевна слишком приторно угодлива, а такие люди крайне редко бывают надёжными. И потом у неё для няни слишком яркая помада. Нет, она точно мне не понравилась.

С мальчиком должен заниматься заводила, «человек-огонь», чтобы вёл за собой, увлекал… Но сейчас не до этого. Разберёмся с основными делами и подыщем кого-нибудь более подходящего.

В большую гостиную поставили два больших официальных портрета Воронина и Марии Фёдоровны с чёрными лентами в правом нижнем углу. Возле них в огромной вазе стояли алые гвоздики и у каждого портрета отдельно – рюмка водки, накрытая кусочком чёрного хлеба. Постояв несколько минут перед портретами, я всматривалась в их лица.

Кто-то, когда я была ещё маленькая, сказал мне, что ТАМ тоже не хватает хороших людей, поэтому они редко задерживаются на этом свете. Но от этого на сердце стало ещё тяжелее.

Я попросила отвезти меня в малую гостиную и принести туда кофе и телефон. Мне понравилась эта небольшая, по меркам этой квартиры, уютная комната, располагающая к покою и мирным задушевным беседам.

Включив небольшой музыкальный центр, я сразу попала на ноктюрн Шопена. Мягкая, дурманящая музыка тихо лилась из динамиков. Всё суета сует, а прекрасное вечно. Я прикрыла глаза и поняла, что ни о чём не хочу думать. Ни одно успокоительное средство не приносило мне такого умиротворения, как эта мелодия. Но Шопена сменил Вагнер… Интересная же у них подборка! Я была не готова к восприятию музыки немецкого гения и переключилась на другую радиоволну.

Горничная принесла то, что я просила, и тихо вышла. Я продолжала искать по радио музыку, более приемлемую для моего нынешнего состояния души. Мне не хотелось доводить себя до слёз, а для веселья не было никакого повода. Сегодня близкие мне люди прощались с теми, кто за короткое время стал для меня дороже дорогого. А я не могу с ними проститься… По моему лицу покатились слёзы.

В дверь вежливо постучали.

– Да, войдите, – сказала я, быстро вытерев слёзы рукой. Носового платка, естественно, под рукой не оказалось.

– Здравствуйте, Владислава Владиславовна, – произнесла вошедшая женщина, лет шестидесяти, невысокого роста, полная и похожая на пирожное со взбитыми сливками. Её белая кожа, практически без морщин, и нежный розовый румянец во всю щёку вызвал у меня желание попросить медовый крендель с маком и кружку топленого мололка, хотя я с детства его не любила.

– Меня зовут Анна Константиновна, я новая экономка, – продолжила она, улыбнувшись и распространяя вокруг себя такую мощную волну доброжелательности, что я тоже улыбнулась в ответ. – Владислава Владиславовна, уезжая, Георгий Владимирович просил передать вам вот эту коробочку, – она протянула плоский ящичек размером с книжку формата «транспортного детектива». И ещё: мне неловко, но, может, вам сейчас лучше пить не кофе, вы и так расстроены. Давайте я вам сама хороший липовый чай заварю.

Она ещё не успела договорить, а я уже плакала так, что не в силах была остановиться.

– Сейчас, сейчас, – засуетилась Анна Константиновна. И через минуту около меня стоял фаянсовый таз с холодной водой, чтобы я могла ополоснуть лицо. На столике рядом – пузырёк с корвалолом и стакан чистой воды, а также большая чашка с горячим чаем, распространяющим аромат липы, и чистый, необыкновенной белизны носовой платок.

– Если что ещё понадобится принести или убрать, вы на кнопку нажмите, и я сразу приду, – тихо проговорила экономка, забирая у меня использованное полотенце и лекарство. – И не надо так убиваться. У вас такой сынок растёт, да и мужу нужна здоровая жена. Что случилось, того не вернуть, а вы жить должны.

Я согласно кивнула головой.

– А я вам сейчас чего-нибудь перекусить принесу, а то, когда я нервничаю, всегда очень кушать хочу.

– Нет, спасибо, я лучше чаю, – невольно улыбнувшись её словам, ответила я.

– Ну и ладно, если что, позвоните мне, – и она тихо выскользнула из гостиной, продолжая ещё что-то озабоченно бормотать себе под нос.

Конечно, она не Мария Фёдоровна, но как нам порой не хватает таких добрых, заботливых людей! Как хорошо, что она теперь будет с нами, и я открыла оставленную мне коробку.

Там лежали две вещи: маленький серебристый дамский пистолет с рукояткой из инкрустированной серебром слоновой кости и копия вчерашней фотографии. Взяв пистолет, я обнаружила под ним записку. В ней было: «Чем плакать, лучше займись делом и постарайся вспомнить, где ты могла видеть второго. Можешь поиграть новой игрушкой, только, пожалуйста, не нажимай на курок. Держись. Я люблю тебя!»

Я хмыкнула (тоже мне, знаток женской души!) и ещё раз промокнула глаза. Хм, кабы ещё знать, где здесь предохранитель… Нет, ничего не буду дёргать, а то всё равно не знаю, как на место поставить, ещё пристрелю кого-нибудь ненароком… и положила оружие в кармашек под правым подлокотником моего кресла. Там уже лежали моя помада, зеркальце, мобильник и любезно предоставленный Анной Константиновной носовой платок.

Положив фотографию таким образом, чтобы она была у меня на глазах, я с удовольствием пила горячий ароматный чай.

Да, вчера я не ошиблась. Один из них гнался за мной по лестнице и стрелял в дверь моей квартиры. Чёрные глаза, тёмное лицо – то ли загар, то ли национальная особенность – разобрать трудно. Но то, что он не славянин, это и к гадалке ходить не надо. И его рот, даже растянутый в улыбке, напоминает звериный оскал. Тонкая длинная шея и рахитично узкие плечи и грудь, прикрытая жалкой растительностью. Он смотрел прямо в объектив, положив правую руку на плечо своего «дружка», а левой сжимал наполненную рюмку.

Его «дружок», кого же он мне напоминает? Где я видела эту гнусную рожу? А рожа прегнуснейшая, вне всяких сомнений. Маленькие, как буравчики, глазки, густые чёрные брови, сросшиеся над переносицей, щелевидный рот, растянутый в неестественной улыбке под лихими чёрными усами, и тяжёлый, квадратный, чёрный от густой щетины подбородок. Вместо причёски чёрный суперкороткий «ёжик». Тело рыхлое, обрюзгшее. Грудь «лысая», со странным блеском: видно, было жарко, и этот «супермен» нещадно потел. Хотя на вид кавказцу, и в этом тоже не было сомнений, не более сорока лет, выглядел он значительно старше.

Я тяжело вздохнула. Нет, не могу вспомнить, где его видела, но то, что видела, это точно. От напряжения виски тугим обручем стянула сильная боль. С раздражением, сбросив на столик фотографию, я резко встала со своего кресла и подошла к окну. Как обычно, шёл дождь, мелкий серый дождь. По улице, торопясь, под зонтиками бежали прохожие. Несмотря на «рабочее время», людей было много. И все они спешили, спешили, спешили…

Несколько недель назад я бы бежала точно так же в какой-нибудь магазинчик, рассчитанный на покупателей, живущих на «прожиточный минимум», чтобы купить продукты, сэкономив при этом пару рублей и прикидывая, как, выйдя на работу после отпуска, дотянуть до зарплаты. А сейчас моя жизнь напоминает малобюджетный голливудский боевик класса «Б».

Когда было лучше? Когда я еле сводила концы с концами и молча сносила надменно-холодные взгляды заведующих детских садиков, куда не хотели принимать моего ребёнка, потому что я не могла заплатить запрашиваемую ими сумму денег? Когда на меня брезгливо смотрели холёные дамы, устроившиеся в салонах шикарных машин и «не понимающие», как можно ходить в таком пальто и носить такие огромные сумки? Когда продавщицы даже более-менее приличных магазинов (о существовании бутиков я знала, но не более) смотрели на меня, будто я стеклянная, и пренебрежительно цедили ответ на заданный им вопрос? Когда чувство безысходности достигало апогея и прорывалось горькими слезами от чувства собственного бессилия? Или сейчас, когда любой продавец готов целовать мне ноги, если я не только купила, а хотя бы посмотрела на его товар? Когда с виду обеспеченные дамы, пусть не с завистью, но весьма заинтересованно смотрят мне вслед? Когда я трачу денег не столько, сколько могу, чтобы завтра не остаться без копейки, а сколько захочу, и не только на необходимое, но и на то, что мне сиюминутно понравилось? И заодно, всего-навсего, каждую минуту жду смертельного выстрела в спину… Так всё же когда было лучше?

Я не могла ответить на этот вопрос, но у меня вновь появилось желание оказаться на необитаемом острове, а из этого следовало, что я штопором вхожу в депрессию. Пожалуй, чай хорошо, ну а кофе лучше, тем более кофе с коньяком, и хотя от депрессии такая доза не спасёт, но улучшит не только настроение, но и кровообращение головного мозга и, возможно, поможет переключиться на более насущные дела.

То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит,

То моё сердечко стонет, то моя душа болит.

Извела меня кручина, подколодная змея,

Догорай, моя лучина, догорю с тобой и я…

Медленно ковыляя к своему креслу, я вдруг поймала себя на том, что напеваю «Лучинушку». Это одна из тех «весёлых» песен, которые я обычно мычала себе под нос, стоя ранним утром или поздним вечером на автобусной остановке, добираясь на работу или с работы домой. Особенно часто такое «песенное» настроение бывало в осенне-зимний период, когда шёл мокрый снег с дождём, дул пронизывающий северный ветер, а с проезжей части из-под колёс проезжающих машин прямо в лицо градом летели комья жирной грязи.

Я остановилась и встряхнула головой: нельзя расслабляться и нельзя жить прошлым. Ещё раз тряхнув головой и отбросив прочь не очень приятные воспоминания, я решительно похромала обратно к креслу – и вовремя, так как зазвонил телефон.

– Алло, – чуть запыхавшись, произнесла я.

– Дорогая, ты что, ходила по комнате? – настороженно поинтересовался Георгий.

– Я просто на минуточку подошла к окну, – оправдывающимся тоном ответила я. – Не могу постоянно сидеть в кресле, моя фигура уже принимает его формы.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь, – посуровел голос мужа. – Когда я приеду, тут же поедем к Наумычу, и он упакует тебя гипсом до макушки.

– Нет, прошу тебя, пожалуйста, – взмолилась я. – Теперь я даже спать буду в кресле!

– Не надо крайностей, – тон Георгия стал значительно мягче. – Значит так, мы сейчас из церкви едем на кладбище. У нас всё спокойно, не волнуйся. И ещё я думаю, что тебе сейчас не повредит капля коньяка.

– Откуда ты узнал? Я именно это хотела сейчас сделать…

– Мне не очень понравился твой голос. И потом, я знаю тебя, ты наверняка уже поплакала.

– Спасибо за подарок. Анна Константиновна передала мне. – Оставив без комментариев его последнюю фразу, я постаралась уйти от этой скользкой темы.

– Это самое малое, что я мог для тебя сделать. Не печалься, я люблю тебя и скоро буду дома.

Пожалуй, теперь мне не хочется на необитаемый остров, думала я, слушая в трубке частые гудки и улыбаясь, затем с удовольствием нажала на кнопку вызова.

Через несколько минут в дверях появилась Анна Константиновна, держа в руках небольшой серебряный поднос, на котором уже возвышался хрустальный графин с тяжёлой, отливающей золотом коричневой жидкостью. Там же были небольшая вазочка с маленькими шоколадными пирожными и тарелочка с кольцами слезящегося соком лимона.

– Я подумала, – начала мягко урчать экономка, – если вы меня зовёте, то, может, для поддержания сил, как лекарство, хотя бы одну капельку…

Я с улыбкой смотрела на её пылающие от смущения щёки.

– Дорогая Анна Константиновна, именно это я и хотела у вас попросить. Огромное спасибо вам за заботу.

Экономка от удовольствия вспыхнула как девочка и, кивнув мне головой, царственно удалилась.

Наливая себе кофе, я случайно капнула на фотографию. «Чёрт, ну что же это такое», – забормотала себе под нос и, схватив салфетку, постаралась вытереть расползающееся прямо на глазах кофейное пятно. Ну просто замечательно… И так-то рожи противные, а теперь ещё и кофе залиты. Тяжело вздохнув, я взяла сигарету и поперхнулась первой же затяжкой. Медленно, как зачарованная, вновь уставилась на фото. Изображение «худого» было испорчено полностью, а у второго была залита вся грудь и лишь чуть-чуть – лицо. Если убрать усы, а в центре лба сделать маленькую чёрную точку, как след от пулевого ранения (что я и сделала опалённым концом предварительно погашенной сигареты), то на фотографии будет изображён… убиенный в недавнем времени Гиви.

– Ни фига себе…Вот тебе, бабка, и Юрьев день! А Гиви-то с моим «киллером», оказывается, друзья!

Ну, не решил же этот истощённый «друг», что я грохнула Гиви и из-за этого следует объявить мне вендетту. Маразм какой-то. У меня, наверное, уже развивается старческая деменция, то есть слабоумие. Хотя вроде бы и рановато…

Как бы там ни было, я узнала, кто изображён на фотографии, а это уже немало. С чувством исполненного долга, облегчённо вздохнув, я откинулась в кресле и с удовольствием, до хруста в спине, потянулась.

Чувство гордости меня не покидало до того момента, пока я, уверовав в свои «неординарные» способности, не решила научиться самостоятельно передвигаться в кресле. На правом подлокотнике был расположен небольшой пульт с маленьким рычагом, имеющим круглый набалдашник и несколько кнопок разного цвета.

Немного подумав, я решила, что рычаг управляет направлением движения кресла. А вот кнопки? Георгий мне объяснял, хорошо бы вспомнить… Ладно, попробую методом «тыка». И нажала на красную.

Мой эксперимент едва не привёл меня к черепно-мозговой травме. Кресло сначала нежно заурчало, затем, странно вздрогнув, ринулось к стене, находящейся как раз напротив меня. Вжавшись в спинку, я ударила правой рукой по всем кнопкам одновременно. Кресло остановилось, как вкопанное, и я едва не вылетела из него, попытавшись продолжить инерционный путь, финишем которого была всё та же стена напротив, но теперь она находилась значительно ближе. Вжавшись в спинку и вцепившись в подлокотники, я упёрлась ногами в подставки для них и всё же смогла усидеть на месте.

Немного переведя дыхание, я всё же решила продолжить начатое и стала нажимать кнопки уже в противоположном порядке. Кресло вновь мягко заурчало, что заставило меня напрячься всем телом (мало ли, вдруг здесь ещё катапульта предусмотрена), и затем медленно, плавно сдвинулось с места. Управляя рычагом и наслаждаясь движением, я сделала несколько пробных кругов по комнате. Не нанеся помещению видимого урона и предварительно найдя кнопку «STOP», решила попробовать самостоятельно продолжить путешествие по квартире.

Экскурсия не доставила мне удовольствия, так как я в основном следила за тем, чтобы ничего не разнести на своём пути. Устав от чрезмерного напряжения и решив вернуться на исходный пункт, развернула кресло. Интересно, где находится этот исходный пункт – малая гостиная? С дурными предчувствиями я медленно покатила по бесконечному коридору.

Передо мной, уже в обратном порядке, проплывали знакомые интерьеры. Свернув в одно из коридорных ответвлений, я внезапно и почти сразу оказалась в системе подсобных помещений.

Ну это же надо – заблудиться в собственной квартире! Правда, с ориентацией на местности у меня с детства были проблемы. Ввиду относительной узости коридора мне, сидя в кресле, было не развернуться. Подёргав несколько дверных ручек и убедившись в бесплодности своих надежд найти комнату, где можно развернуть кресло, не покидая его, я двинулась дальше. Меня не оставляла надежда, что я найду какую-нибудь комнату или холл, где смогу, без угрозы для собственного здоровья, как говорил когда-то мой инструктор по вождению: «Совершить маневр по развороту на ограниченном участке движения». Иначе придётся встать и попробовать развернуть его вручную, а если не удастся, учитывая габариты этого «технического совершенства», то… Мысленно я представила себе картину. В чёрном платье от Версаче, под недоумённые взгляды прислуги, я, отчаянно хромая, толкаю это кресло впереди себя, причём оно едет задом наперёд… Вздрогнув от представленной картины, поехала дальше, нещадно ругая себя за излишнее любопытство. Ну зачем я сюда свернула? Ведь даже ребёнку известно, что любопытство сгубило кошку, несмотря на все её девять жизней. Я не принадлежу к семейству кошачьих, так тем более с такой чертой характера, как любопытство, надо быть осторожнее.

Коридор был бесконечно длинным и безликим: ряды одинаковых по размеру, форме и цвету дверей, всё залито холодным светом люминесцентных ламп. Атмосфера больнично-общежитская.

Ни открытой комнаты, ни холла я не увидела, зато упёрлась носом в тупик, где была дверь, украшенная табличкой: «Запасный выход».

За свою жизнь я часто видела подобные таблички, но никто мне не смог ответить, почему выход «запасный», а не «запасной».

Тяжело вздохнув, я выбралась из кресла и стала его разворачивать на сто восемьдесят градусов. Это было не столь сложно, как казалось на первый взгляд. Завершив процесс, я с облегчением нажала на ручку, расположенную позади высокой спинки кресла. Кресло легко поехало вперёд, а я, чтобы удержать равновесие, отшатнулась назад, чувствительно стукнувшись спиной о «запасную» дверь. Устояв на ногах я постаралась понять, что произошло, затем повернувшись лицом к двери и постояв секунду в нерешительности, нажала на ручку. Дверь легко открылась, даже не нужно было произносить заветных слов: «Сим-Сим, откройся!»

Странно, обычно запасные двери всегда закрыты, а эта нет.

За дверью были пустая лестничная площадка и лестница, ведущая вниз, освещаемая всё тем же «жизнерадостным» светом люминесцентных ламп.

Спускаться пришлось на два этажа вниз, единственная дверь, которую я встретила, вела на улицу и тоже была открыта.

Выглянув на улицу, я увидела залитый дождём Большой проспект. Ничего подозрительного на всём видимом пространстве не наблюдалось. Не было угрожающего вида машин с тонированными стёклами, никто не крался вдоль стен, спрятав лицо под чёрной маской и с «калашниковым» в руках. Всё было тихо и мирно.

Это был чёрный ход, или, как раньше говорили, чёрная лестница. Если её открыли, значит, чего-то ждут. Может, должны привезти продукты или…

Какое может быть «или», если нет ни охранника, ни встречающего персонала?

Я быстро закрыла дверь (щёлкнул автоматический замок) и задвинула имеющийся в наличии засов. Медленно поднимаясь наверх, думала только об одном: кто открыл дверь? О том, зачем её открыли, думать категорически не хотелось. Добравшись до «запасной» двери, я с силой захлопнула её за собой, и здесь тоже автоматически защёлкнулся замок.

Проезжая по коридору, я только сейчас обратила внимание на то, что опять никого не встретила, ни одного человека. Казалось, дом вымер.

Надо взять себя в руки: всё-таки я не в замке, а в квартире на Большом проспекте Васильевского острова, и на улице не мрачное средневековье, а начало двадцать первого века. Достигнув жилых помещений, я решила вернуться в малую гостиную и позвать, если раньше не встречу, Анну Константиновну.

Проезжая мимо детской, я резко нажала на кнопку «STOP» и, опустив руку в карман под подлокотником кресла, нащупала рукоятку пистолета.

Охранника, стоявшего ранее у двери детской комнаты в позе эсэсовца, на месте не было.

Тихо встав с кресла и до боли крепко сжав в руке за спиной пистолет, а мобильный засунув в неглубокий вырез платья, я медленно приоткрыла дверь.

– Я клянусь, открыла её десять минут назад, – произнесла няня в телефонную трубку, стоя ко мне спиной.

– Кому и в чём вы клянётесь, Людмила Евгеньевна? – холодно спросила я.

От неожиданности няня вздрогнула всем телом и с такой силой, будто её ударило током. Она медленно опустила трубку и так же медленно повернулась ко мне лицом. Господи, куда делась угодливая до липкости «волоокая корова»…

– Это был личный разговор, Владислава Владиславовна, – процедила она сквозь зубы, холодно смотря мне прямо в глаза.

Вадим, увидев меня, с радостным воплем рванулся из-за стола, где до этого продолжал с удовольствием лепить пластилиновых «монстриков». Но, почувствовав сгущающуюся напряжённость в атмосфере комнаты, резко замер, не сводя с нас встревоженных глазёнок.

– Личный разговор? – я сделала по возможности удивлённое лицо и, закрыв за собой входную дверь, отошла чуть в сторону. – Уж не о запасной ли двери, которую открыли вы десять минут назад, а я только что закрыла?

– Владислава Владиславовна, я не понимаю, о чём вы говорите, – произнесла она вдруг охрипшим голосом, и её лицо, мгновенно покраснев, покрылось бисеринками пота.

– Вадим, быстро иди в ванную! – приказала я сыну и, резко вскинув правую руку, направила дуло пистолета в лицо няни. – А ты только дёрнись, и я тут же вышибу тебе мозги. Поверь, я сумею это сделать, у меня уже есть практика.

Вадим с расширенными от ужаса глазами, прижимаясь спиной к стене, молча проскользнул в ванную комнату.

Лицо Людмилы Евгеньевны напоминало только что вымытый спелый помидор, который забыли вытереть. Пот струился ручьями, заливая её глаза и смывая крем-пудру со щёк, при этом оставляя неприятного вида следы. Она часто и со свистом дышала, заворожённо глядя прямо в дуло пистолета. Её глаза, и так выпуклые, буквально выкатились на мгновенно опавшие щёки. Из приоткрывшегося рта на подбородок тонкой струйкой стекала слюна.

– Не-не-не-ужели вы д-д-думаете, что я здесь одна? – заикаясь, кое-как выдавила из себя она.

– Спасибо за информацию, – ответила я и, схватив левой рукой ближайший стул, подтащила его к двери (слава Богу, она открывалась в коридор) и подперла спинкой ручку. Затем, достав мобильник и не сводя глаз с «няни», набрала номер Георгия. Телефон не отвечал. У меня не было времени на повтор, и следующий звонок был крёстной.

– Ирка, срочно с охраной домой, мы с Вадимом в опасности! – крикнула я в трубку, едва услышав Иркин голос.

Дверная ручка слегка дёрнулась: кто-то из коридора пытался открыть дверь. Через секунду попытка повторилась, но уже с большей силой. Приставленный стул с силой задрожал.

– На этот раз тебе не уйти, они не успеют, – перестав заикаться, буквально выплюнула мне в лицо Людмила Евгеньевна.

– Рано или поздно мы все умрём, но ты сдохнешь на несколько секунд раньше, чем я! – И, бросив свой мобильник на рядом стоящий стул, я с наглой уверенностью дёрнула какую-то штучку на пистолете. Раздавшийся щелчок порадовал мой слух. Я угадала: это был затвор, и патрон плавно вошёл в ствол. Не опуская оружия, я медленно стала продвигаться в ванную комнату, где спрятался мой сын. – Кто тебя послал? Кто здесь твой напарник? Говори, гадина! Или я пристрелю тебя! Говори!

– Сказать? – спросила она, улыбаясь, и посмотрела на дверную ручку и стул, уже еле державшиеся. – Так ты, хозяйка, хочешь, чтобы я тебе всё рассказала? Конечно, я всё расскажу тебе…

Я не заметила, как она со стола за своей спиной взяла книгу, а лишь увидела её, огромную, уже летящую мне в голову. Отшатнувшись, я нажала на курок, и… раздалась автоматическая очередь, разносящая входную дверь в щепки. Ударив спиной дверь в ванную и не помня себя, я ввалилась в это хлипкое убежище, увидев краем глаза, как «няня», заливаясь кровью, быстро оседает на пол. Захлопнув за собой дверь, я с ужасом увидела, что на ней нет защёлки. Отступив на несколько шагов назад, оглянулась. Спрятаться было негде. Из-за стоявшей посередине комнаты ванны торчала светлая макушка сына. В один прыжок я оказалась рядом, слыша, как в детской с грохотом рухнула выбитая дверь.

Заставив ребёнка лечь носом в пол и прижав палец ко рту, попросила его о полном молчании. Затем, быстро распластавшись рядом, постаралась устроиться так, чтобы дверь была под прицелом, а я сама, когда её откроют, не сразу бросалась в глаза.

В детской воцарилась тишина. Затем что-то скрипнуло, и снова стало тихо. Раздался грохот падающей мебели, и снова тихо… Тишина вдавила нас с Вадимом в пол, а вода, иногда капающая из крана, падала на дно ванны с силой кузнечного молота в заводском цехе.

Вадим тихонько хныкнул.

– Вадимушка, пуговка моя, тише, – прошептала я, не оборачиваясь.

Дитё послушно затихло.

– Мамочка, я здесь замёлз, – раздался через минуту его шёпот.

Пол был мраморный и холодный; мне даже в голову не пришло включить его подогрев. Единственный коврик, пушистый, белый, с синим корабликом, находился с противоположной стороны ванны.

– Хорошо, сядь на корточки и не высовывайся, – сказала я и, встав на колени, продолжала следить за дверью, не выпуская пистолета.

Тишина.

Исходя из того, что если убийца резко распахнёт дверь, в сто процентах случаев из ста он будет стрелять на уровне собственной груди, я ползком на коленях медленно двинулась к двери и, вытянув вперёд правую руку с «вросшим» в ладонь оружием, была готова в любой момент, рухнув на живот, начать стрелять.

Тишина.

Переведя дыхание, я чуть приоткрыла дверь.

В появившуюся щель были видны небольшая часть детской, дверной проём, ведущий в коридор, с едва держащейся на одной петле дверью, лежащий на полу стул и рядом с ним неестественно вывернутые ноги «няни».

Внезапно тишина рухнула под обвалом приближающегося откуда-то из коридора топота множества тяжёлых ног.

От страха, намертво вцепившись в пистолет обеими руками, я едва сдержала крик. Вскочив с колен и направив оружие на сломанную дверь, широко, для устойчивости, расставила ноги и, чтобы вдруг не закричать от смертельного ужаса, насмерть сцепила зубы.

В коридоре, возле сломанной двери, топот прекратился так же внезапно, как и начался.

– Милиция! Всем бросить оружие и с поднятыми руками выйти в коридор! – раздался громовой голос из коридора.

– Покажите ваше удостоверение, – просипела я внезапно севшим голосом.

– Влада, это я, Саша! – и едва «дышащая» дверь была мгновенно снесена лавиной мужчин в чёрной камуфляжной форме.

Я почувствовала, как быстро земля уходит из-под моих ног, колени подогнулись сами собой, и мои глаза застлала чёрная пелена.

Неужели всё закончилось? Оказывается, умирать совсем не больно. И не было никакого чёрного тоннеля с ярким белым светом в конце. Так и знала, что это всё глупости. А может, я в аду? Тогда, конечно, никакого света не будет…

– Лада, Лада, открой глаза, – раздался над ухом очень знакомый голос.

Интересно, а Ирка-то здесь откуда? – подумала я и широко распахнула глаза.

Это был не ад и не рай, это была наша с Георгием спальня.

Я лежала на кровати, укрытая лёгким пуховым одеялом. В локтевом сгибе левой руке стоял внутривенный катетер, и по нему из капельницы струилась светлая жидкость.

– У меня болит рука, – пожаловалась я сидящей рядом крёстной.

– Это от капельницы, сейчас я позову медсестру…

– Ир, не надо сестру, – остановила я её, – правая болит, пальцы болят.

– Ох, это мужики перестарались, – тяжело вздохнула Ирка и взяла её в свои тёплые ладони. – Когда ты потеряла сознание, они никак не могли забрать твой пистолет, так крепко ты его сжимала. Ну, они и стали по одному пальцу разгибать, да, видно, силы не рассчитали. Надо Семёну Наумовичу сказать…

– Нет, ничего не надо говорить, – снова остановила я её, – рука болит от сильного напряжения. Это я не рассчитала свои силы и слишком крепко держала оружие. Как ты здесь оказалась? Где Вадим и Георгий?

– Ну, начнём с того, что ты была без сознания около четырёх часов, – сказала Ирка, посмотрев на часы. – Вадим после укола, ему Наумыч снотворное сделал, спит в соседней комнате. Там приоткрыта дверь, и я его хорошо вижу. Ты лежи и не дёргайся, не мешай мне рассказывать.

– Ира, подожди, ещё один вопрос, – остановила я подругу. – Это я убила «няню»?

– Могу тебя расстроить: нет, не ты, «снайпер» ты мой, – с некоторым злорадством ответила крёстная. – Зато огромному плюшевому медведю, который сидел высоко в шкафу за её спиной, ты попала как раз между глаз. Эту «козу» изрешетил тот, кто стрелял через дверь. Не спрашивай, его не поймали. Он успел уйти через чёрный ход. Сашка о нём ничего не знал. А теперь не мешай, я попробую не сбиться в хронологии и рассказать всё по порядку.

Значит, так: мы уже были на кладбище. Основная церемония была закончена. Народу, цветов, венков была масса. Когда гробы опустили, нам надо было бросить горсть земли. Первым это сделал твой Георгий. Когда он наклонился над могилой, я видела, как он внезапно замер и хотел потянуться к своему карману, а затем, будто передумав, убрал руку и, молча постояв, вернулся на своё место. Я думаю, что он так отреагировал на твой звонок, потому что, уже отойдя, сразу достал свой мобильник и стал набирать номер, скорее всего твой, но мне уже было не до него, так как звонил мой телефон. Услышав, что ты в опасности, я прорвалась к Георгию и сунула свою трубку ему почти в самое ухо. Ох, Влада, видела бы ты его лицо!.. Хорошо, что ты сообразила не отключаться и мы всё слышали. Самое страшное было то, что мы к вам действительно не успевали. Но эти гады не знали, что Сашкино агентство находится буквально в двух кварталах от вашего дома. Твой Георгий у одного уха всё время держал мою трубку, чтобы слышать, что у тебя здесь происходит, а другой рукой на своём мобильнике уже набирал Сашкин номер. Слава Богу, Сашка был в агентстве, а не мотался где-то по городу. Он тут же со своими ребятами, успев вызвать ОМОН, выскочил к тебе на помощь. Им понадобилось минут семь, чтобы оказаться перед дверью детской комнаты. Но там были только труп «няни», ты, лежащая в глубоком обмороке, и Вадим, прячущийся за ванной.

Георгий, я и наша охрана на четырёх машинах приехали через тридцать минут после того, как всё закончилось. Быстрее не получилось: мы же ехали с Южного кладбища, а это не ближний свет. Почти одновременно с нами приехал и Семён Наумович с реанимационной бригадой. Не знаю, когда Георгий успел его вызвать. Твой муж всю дорогу ехал молча и, закрыв глаза, слушал телефонную трубку. Его лицо было даже не бледным, а каким-то серым, и он почти не дышал. Я боялась даже рот открыть, чтобы узнать, что он слышит. Иногда мне начинало казаться, что он умер. Господи, как мне было страшно! За эти полчаса я потеряла минимум десять лет жизни…

– Где он? – не выдержала я. – Где Георгий?

– С ним всё о’кэй, – с тоской сминая очередную сигарету, ответила Ирка. – Он с несколькими ребятами уехал по адресу, где была прописана эта «няня», а Сашка рванул в агентство, которое её рекомендовало. А тебе, Ладушка, надо бы поспать!

– Подожди ты, поспать, – возмутилась я. – Лучше скажи: что случилось с персоналом и куда делся охранник от двери Вадимкиной комнаты?

– О, это отдельная история, но давай я пойду перекурю, а потом вернусь и дорасскажу.

– Нет, кури здесь, я хоть дым понюхаю.

– Ни за что! – испугалась Ирка. – Если Семён Наумыч учует здесь дым, он меня на «козьи ножки» пустит. Он мне так и сказал, и поверь, это была не шутка… Ладно, не смотри на меня так жалостливо, сейчас всё расскажу. Значит, так: две горничные, ваша новая экономка и повариха крепко спят. Они помянули усопших, выпив по пятьдесят грамм водки с клофелином. Судя по всему, это дело рук одного «парниши», который появился в доме со вчерашнего дня, временно заменив человека, исполняющего в доме функции подсобного рабочего и по необходимости помощника повара. А так как сегодня у нас ожидалось много людей на поминальный ужин, то он всё время крутился на кухне. И помянуть, до приезда гостей, была его инициатива. Сейчас его тоже ищут, а также того, кто работал здесь раньше; говорят, он якобы заболел. Насчёт охранника: эта «няня» угостила его своим «фирменным» травяным чаем, не забыв добавить туда слабительное, причём такую огромную дозу, что бедного мужика чуть не разорвало. Он сейчас тоже под капельницей. Короче, сейчас ваша квартира напоминает передвижной госпиталь в военно-полевых условиях.

В приоткрывшейся двери появилась эйнштейновская голова Семёна Наумовича. Ирка тут же спрыгнула с кровати и, схватив свои сигареты, бодрой рысцой, предварительно чмокнув меня в щёку, бросилась навстречу идущему эскулапу.

Семён Наумович, неслышно подойдя ко мне и мягко взяв мою руку, проверил пульс.

– Как вы себя чувствуете, моя душечка? – спросил он, покачивая головой.

– Прекрасно! – с жалким энтузиазмом ответила я. – Примерно как сухой лимон, пропущенный через мясорубку.

– Душечка, я вас не очень огогчу, если скажу, что вы так же и выглядите? – снова закивал Семён Наумович и продолжил: – Но если у нас с вами сохганилось чувство юмога пги оценке объективной геальности, значит, у нас есть значительные шансы с достоинством выкагабкаться из сложившейся сложнейшей ситуации. Душечка, у вас тяжегейшее негвное истощение, и об этом свидетельствует такая длительная потегя сознания. Ваш огганизм не успевает компенсиговать потеги, котогые вы неёте. И, в конце концов, пгоцесс может стать необгатимым.

– Добрый мой Семён Наумович, болезнь нельзя вылечить, не убрав её первопричину, – с сожалением ответила ему я. – А это, к сожалению, от меня не зависит.

– Ну что же, тогда мне пгидётся иметь кгупный и весьма непгиятный газговог с вашим супгугом Геоггием Вгадимиговичем, – и он гневно тряхнул головой. – Кстати, едва не забыл: позвольте поздгавить вас с законным бгаком, – и Семён Наумович, церемонно поклонившись, направился к двери. – Да, душечка, не вздумайте вставать с кговати, у вас стгогий постельный гежим.

Я молча проводила его взглядом.

– Не слышу ответа, – ледяным тоном произнёс Семён Наумович.

– Да, строгий постельный режим, – подтвердила я и добавила: – Слушаю и повинуюсь, мой дженераль.

– И она ещё шутит. Вы только подумайте, она ещё шутит, – с возмущением обращаясь неизвестно к кому, произнёс Семён Наумович и, наконец, закрыл за собой дверь.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Сейчас мне не хотелось ни видеть, ни слышать, ни разговаривать. В искусстве такое состояние, кажется, называется «кризисом жанра». Так вот, именно сейчас я испытывала самый опустошительный душевный кризис в моей жизни. Тяжёлая, чёрная пустота заполнила меня от кончиков пальцев на ногах до макушки, придавила, не давая возможности дышать, двигаться. Сейчас мне вдруг стало всё равно, что бы ни произошло, абсолютно всё равно.

– Мамочка! Мамулечка! Ты где? – раздался из соседней комнаты испуганный голосок Вадима, и за этим сразу последовало горькое рыдание.

– Сейчас, моя пуговка, уже иду! – крикнула я. «Мне всё равно, страдать иль наслаждаться», – бормотала я, выдёргивая капельницу из своей руки и ставя «заглушку» в катетер, но на помощь к своему сыну я поползу даже мёртвая. Затем, приложив значительные усилия, кое-как встала с кровати. Перед глазами всё плыло, пришлось несколько минут постоять, чтобы находящиеся в комнате предметы встали на свои места. Рёв Вадима усилился, переходя в полное отчаянье.

Медленно, на полусогнутых от слабости ногах, хватаясь за все предметы, встречающиеся на моём пути, я двинулась вперёд.

Моё дитё сидело в полумраке на кровати, прижимая ладошки к личику, и безудержно горько плакало, вздрагивая при этом всем тельцем. Войдя в его комнату, я попыталась пойти быстрее и едва не упала на пол. От напряжения моё дыхание стало частым и прерывистым, сердце бешено стучало где-то на уровне горла, рубашка прилипла к взмокшей спине. «Господи, помоги мне», – шептала я пересохшими губами. Наконец, достигнув цели, я с тяжёлым хрипом упала на Вадимкину кровать и, обняв его ледяными руками, крепко прижала к своей груди. Мы сидели с ним, крепко обнявшись, и успокаивали друг друга. Я гладила его по голове, нежно целуя в самую макушку и по всё ещё вздрагивающей спинке, а он, уткнувшись мокрым личиком мне в живот, водил своей тёплой ладошкой по моим ногам. Наверное, со стороны мы напоминаем двух обезьянок, которые усердно ищут друг у друга блошек, думала я, нашёптывая успокаивающие, ласковые слова в маленькое ушко моего сына.

– Лада, ради Бога, что ты здесь делаешь? – раздался за моей спиной встревоженный Иркин голос.

– Вадим плакал, – тихо ответила я, – ты так неслышно подошла…

– Влада, тебе надо немедленно лечь, на тебе лица нет.

– Да, я не очень хорошо себя чувствую, но тебе придётся позвать кого-нибудь на помощь, иначе мне обратно не дойти.

Ирка кивнула и мгновенно вылетела из комнаты. Она появилась буквально через долю секунды в компании с шкафообразным охранником, который, не произнеся ни слова и не прикладывая особых усилий, подхватил меня на руки и перенёс на кровать.

– И Вадима сюда, пожалуйста, пусть он будет рядом со мной, – всё так же тихо попросила я.

Малыш даже не проснулся во время транспортировки, лишь, когда его укладывали рядом со мной, как-то горестно, с надрывом застонал. Я постаралась покрепче прижать сына к себе.

– Ира, позови Наумовича, мне совсем нехорошо, – с трудом выдохнула я и добавила: – Тот второй, на фотографии, это Гиви, которого потом убили…

Ирка, мгновенно побелев, как снег, кивнула и выскочила за дверь. Семён Наумович появился в тот же миг, как будто всё это время он стоял за дверью и только ждал нашего зова. Молодым быстрым шагом подойдя ко мне, он оценил пульс, посмотрел в зрачки глаз и тем же быстрым шагом покинул комнату. Ирка проводила его тревожным взглядом.

Прошло всего несколько минут, и наша спальня наполнилась людьми в белых халатах, которые, двигаясь неслышно и в полном молчании, напоминали привидения. Лишь Семён Наумович изредка, одними губами, отдавал какие-то распоряжения.

– Сына не забирайте, пусть он останется со мной, – попросила я, когда кто-то попытался взять Вадима на руки. Движение медиков мгновенно остановилось, и все воззрились на Семёна Наумовича, который дал добро, молча кивнув головой.

Вадима оставили на месте, движение медиков продолжилось. Они окутывали меня паутиной проводов, ставили всё новые и новые датчики, подключали капельницы. Я смотрела на них с абсолютным равнодушием. Мне действительно было всё равно, что они со мной делают, главное, что рядом был мой сын. Я постаралась сильнее прижать его к себе… и не смогла. Я не чувствовала не только рук, но и ног, всё тело вдруг стало невесомым. Перед глазами поплыли радужные круги, которые, всё увеличиваясь в размерах, сливались в огромное чёрное пятно. И наконец я полностью, с головой, погрузилась в эту заполняющую всё пространство тьму…

Мне снился огромный, размером с обеденный стол, бифштекс. Он был хорошо прожарен, покрыт аппетитной корочкой, дышал жарким ароматом и чуть пузырился мелким жирком. Почувствовав, что умираю от голода, я широко распахнула глаза. Бифштекса не было. Не было рядом со мной и сына, но рядом с кроватью стояло кресло, где в неудобной позе спал Георгий.

– Гера, – я тихо позвала мужа.

– Да? – отозвался он, мгновенно широко распахнув глаза. – Ты давно проснулась?

– Нет, только что. А где Вадим?

– Мы его вчера отправили к тётке Александра, под Новгород. Не волнуйся, кроме меня, крёстной, самого Сашки и теперь тебя, об этом больше никто не знает.

– Я теперь всего боюсь, и ещё, мне стыдно, но я зверски хочу есть.

– Сейчас, только пусть тебя Семён Наумович осмотрит, – и Георгий нажал на кнопку вызова.

Семён Наумович не заставил себя долго ждать и, увидев меня, расплылся в счастливой улыбке.

– Пгосто пгекгасно, – затараторил он. – Ну, душечка, вы меня попугали, но сейчас вы просто очаговательны.

Я перехватила растерянный взгляд Георгия, брошенный им на врача. Но Семён Наумович, не обращая на него внимания, быстро осматривал меня, продолжая радостно ворковать:

– Пгосто замечательно, что значит длительный, хогоший, пусть и медикаментозный сон.

– Простите, Семён Наумович, – перебила я его, – насколько длительным был мой сон?

– Душечка моя, нет повода для беспокойства. – И, чуть помедлив, будто считая про себя, добавил: – Не более четырёх суток.

– Какое же сегодня число? – растерянно спросила я.

– Двадцать второе июня, – хором ответили мужчины.

– Замечательно, – в тон им сказала я, прикинув, что почти через неделю, а именно двадцать восьмого, мне выходить на работу. Да, ничего себе отдохнула во время отпуска. – А мне поесть можно? А то у меня сейчас опять будет обморок, но на этот раз голодный.

– Нет уж, не допустим, – всё так же радостно продолжал Семён Наумович, – только немного, и ничего тяжёлого.

– Мне очень хочется жареного мяса, – жалобно попросила я.

Лицо доктора заметно посуровело, но, не выдержав взглядов моего заискивающего и полного надежды Георгия, он беспомощно взмахнул руками.

– Ладно, что с вами поделаешь, но только немного. – И, уже стоя у двери, добавил: – Пойду на кухню и гаспогяжусь насчёт вашего меню. И ещё, постагайтесь не говогить о делах, сейчас вам пгосто необходимы положительные эмоции. Иначе будете у меня спать до совегшеннолетия вашего сына.

– Ну, любимый, меня фактически не было четыре дня, – заговорила я сразу, как только за Семёном Наумовичем закрылась дверь. – Так что делись последними новостями, потому что отсутствие информации у меня вызывает самые отрицательные эмоции.

– Хорошо, – улыбнулся Георгий. – Первая новость – это то, что ты можешь ходить самостоятельно и больше тебе не надо бинтовать ногу. Вчера тебе сделали рентген, нога у тебя как новая. Вторая новость о «Барби» и Гиви. Конечно, Сашка рассказал бы всё более подробно, так как он сам это всё и раскопал, но он сейчас очень занят. Так что устраивайся поудобнее, потому что рассказ будет долгий.

Три года назад в наш город приехала девятнадцатилетняя «мисс Ухрюпинск»… Не смейся, я просто не помню, из какого именно города она сюда заявилась. Приехала эта «мисс» поступить не более, не менее, а в театральный институт. Почему она выбрала Питер, а не Москву, – тайна, покрытая мраком. Наверное, думала, что здесь конкурс меньше. Но её надежды не оправдались, экзаменационная комиссия не рухнула к её ногам, и она с оглушительным треском, который сопровождался громким скандалом, провалилась. Скандал же был связан с тем, что юное создание пыталось шантажировать председателя экзаменационной комиссии тем, что он якобы пытался её растлить, а когда она отказалась, приказал «запороть» её на экзаменах. Но эту чушь не съела даже жёлтая пресса.

Дальше всё пошло по накатанной дорожке. Домой в Ухрюпинск не хочется, образования и специальности нет, жить негде, есть нечего, и несостоявшаяся «звезда» вышла на панель. Так как местом работы она сразу выбрала Невский, то в первый же вечер была здорово избита организованными «конкурентками». Избита была так, что попала в больницу, где на отделении травматологии познакомилась тоже с избитой, но уже клиентом, «профессионалкой». Там они сдружились и из больницы на «работу» вышли уже вместе… Кстати, на панели у нашей «мисс» кличка была именно «Барби» за белокурые волосы и нездоровую любовь к розовому цвету. Через некоторое время, если её более зрелая наставница быстро опускалась на дно, то талантливая ученица, набирая обороты, так же быстро поднималась по «служебной лестнице» и наконец попала в поле зрения небезызвестного Гиви.

Мелкий бизнесмен, владелец нескольких продуктовых ларьков, «теневик» средней руки, рэкет, проституция, наркотики… Увидев «Барби», он «денежным мешком» рухнул к её длинным ногам, потрясённый белыми волосами и весьма впечатляющими размерами бюста.

Не хмурься, дорогая: ведь главное не количество, а качество, и поверь, если бы мне был нужен кто-то типа Памелы Андерсен, то мне не пришлось бы долго искать. Так что молчи и слушай дальше.

Гиви забрал «Барби» с панели, купил ей квартиру, машину, короче, предоставил ей тот образ жизни, о котором она мечтала. Однако было два «но». Первое: «Барби» не оставляли сладкие грёзы о лаврах кинозвезды, а Гиви категорически отказывался воспользоваться своими связями и деньгами, чтобы заняться кинобизнесом с ней в главной роли. И второе «но»: Гиви стал к ней остывать, увлёкшись малолетками. А это означало для «Барби» возвращение на панель, чего она, естественно, не хотела. Чтобы постараться возродить у Гиви былую страсть, «Барби» уговаривает отметить его день рождения в Египте, куда они и отправляются в январе этого года. И здесь её любимому круто не повезло, хотя тогда он навряд ли придал значение случайному пляжному знакомству. Там наша пара встречает брата и сестру из Питера, которые представляются мелкими бизнесменами, и теперь уже четвёрка без труда находит общий язык.

Эти брат и сестра представляют собой весьма странную картину. Он, Пётр, маленький, хлипкий, просто комок злобы и истерической ненависти ко всему и всем. Его тридцатилетняя сестра Ольга, на два года его старше, здоровая, коротко остриженная девица, с плоской грудью, широкими плечами и узкими бёдрами, а также обладающая сильным мужским характером. Эта Ольга, имея не совсем традиционную сексуальную ориентацию, по уши влюбилась в «Барби», а та после «панельной» школы имела уже достаточный опыт работы на оба фронта, поэтому и решила вспомнить былое. Судя по всему, Ольга весьма волевой и неординарный человек, и роман между ними разгорелся нешуточный.

Вернувшись в Питер и закрутившись среди своих дел и делишек, Гиви совершенно забыл о существовании как Петра, так и Ольги. «Барби», успокоенная перемирием в отношениях с Гиви, наступившим в Египте, продолжала встречаться с Ольгой. Но пришла весна, и у Гиви взыграло ретивое, он с новой силой ударился в любовные приключения. Для «Барби» «запахло жареным», так как он ещё и стал подозревать её в неверности. Не думаю, чтобы он догадывался, что она изменяет ему с женщиной, но в том, что у неё кто-то есть, сомнений у него, судя по всему, не было, так как он потребовал у неё ключи от квартиры и машины. А теперь подходим к самому главному. За ключами Гиви пообещал заехать к ней в пятницу. «Барби» в истерике помчалась к Ольге, и та, «добрая душа», пообещала уладить дела для своей «любимой». От «Барби» требовалось только одно: когда придёт Гиви, она не должна запирать входную дверь, а остальное не её проблемы.

Гиви приехал на квартиру «Барби» на такси, рассчитывая уже в дальнейшем пользоваться её машиной. «Барби» открыла ему дверь и, пропустив вперёд, оставила дверь приоткрытой. Но Ольга, сидя на лестнице выше этажом, не смогла сразу спуститься: ей помешала ты, придя на вызов в соседнюю квартиру. Подождав, когда за тобой закроется дверь, она спустилась и вошла в квартиру «Барби». Гиви стоял к ней спиной и лицом к своей бывшей подруге, они здорово ругались в этот момент. Когда «Барби» увидела вошедшую Ольгу с пистолетом, она, по её словам, просто обалдела. Гиви обернулся, чтобы узнать, что её привело в такое шоковое состояние, и получил пулю в лоб. «Барби», опять же по её словам, упала в обморок. Ольга же, положив пистолет в карман своей куртки, бросила сумку на стол и стала приводить в чувство «любимую женщину». Затем, пока Ольга расставляла на журнальном столике первую попавшуюся под руку посуду, «Барби» из спальни принесла халат, принадлежавший Гиви, и когда они вдвоём стали его переодевать, эта «розовая нимфа» снова попыталась завалиться в обморок. Ольга закончила работу самостоятельно, а потом, схватив сумку в одну руку (видимо, тогда и выпал её кошелёк), а другой поддерживая качающуюся «Барби», покинула квартиру, даже не подумав захлопнуть за собой дверь.

Отсутствие кошелька Ольга заметила, только подъезжая к дому, когда пришло время платить за такси, и они, развернув машину, тут же рванули обратно. Но они опоздали: там уже были ты и милиция. Тогда «Барби» решила рискнуть и постараться вернуть Ольгино портмоне, но, как ты помнишь, её попытка не увенчалась успехом. Ольга до сих пор жалеет, что дала тебе беспрепятственно выйти из подъезда. Она думает, что если бы дала тебе по голове и отобрала сумку, то у них не было бы никаких проблем.

– Подожди, – наконец, не выдержав, перебила я Георгия, – откуда ты знаешь такие подробности?

– Эта компания уже третьи сутки сидит в Крестах и даёт показания, кроме Ольги. Единственно, что она сказала за всё время, что жалеет о вовремя не отобранной у тебя сумке, а так на все вопросы одно молчание. И, пожалуйста, не перебивай больше, все вопросы потом. Так на чём я там остановился… а вот. Ольга, поняв, что «Барби» застряла в квартире надолго, поехала к брату. Пётр работал в какой-то фирме охранником, когда-то воевал в Чечне, откуда и привёз пистолет, который она у него временно позаимствовала. Когда он узнал, что наворотила его любимая сестрёнка, а ещё – что она оставила на месте преступления кошелёк с их с Гиви фотографией, то в ярости едва не пристрелил её, но уже из табельного оружия. Но, чуть поостыв, решил попытаться расхлебать заваренную этими девицами кашу. Он поехал в поликлинику и узнал фамилию врача, который обслуживает адрес, где произошло убийство, а потом по своим каналам узнал твой адрес. У него был весьма оригинальный план добыть Ольгин кошелёк, который, слава Богу, не удался.

– Почему им так нужна была эта фотография? – снова не выдержала я.

– Пётр после Чечни попал в тюрьму за злостное хулиганство, так что в милиции есть его фото и все его координаты, – продолжил свой рассказ Георгий, бросив на меня укоризненный взгляд. – Во-первых, через него милиция сразу бы вышла на Ольгу, а во-вторых, ему, чтобы попасть на хорошо оплачиваемую работу, пришлось скрыть свою судимость. Естественно, что ему не хотелось терять ни сестру, ни работу. Когда в милиции сложили всё вместе: кошелёк с места преступления, фотографию и отпечатки Ольгиных пальчиков, которых была масса на расставленной ею посуде и на всё той же фотографии, всё встало на свои места. На портмоне, несмотря на то, что мы его все трогали, тоже местами сохранились её отпечатки. Ну а когда про Ольгу спросили у «Барби», у той даже мысли не было отпираться. Она так вошла в роль невинной жертвы, что заложила свою подругу со всеми потрохами.

А теперь давай свои вопросы.

– Георгий, как ты думаешь, если бы я тогда сразу вошла в ту открытую дверь, ведь могло бы этого ничего и не быть? – задала я мучивший меня вопрос.

– Нет, любимая, только вместо одного трупа там было бы два, – тяжело вздохнув, ответил мой муж. – Ольга слишком любила «Барби» и не могла позволить той вернуться на панель. Несмотря на то, что у неё было своё дело, несколько книжных лотков, это всё равно не давало ей возможность поддерживать тот уровень жизни, к которому уже привыкла её любимая. Ольга считала своим долгом защитить свою «Барби» любой ценой. А ты в той ситуации рассматривалась лишь как досадный случайный фактор, которому просто не повезло оказаться не в то время и не в том месте.

– Спасибо, «утешил»! Хоть теперь меня не будет мучить мысль, что на моей совести смерть этого Гиви, – выдала я. – И ещё вопрос: почему на фотографии у Гиви грудь голая и есть усы, а когда я его видела мёртвым, грудь была заросшая, как будто он был в свитере, и усов не было?

– Всё очень просто, дорогая, – усмехнулся Георгий. – Он хотел в Египте получить хороший загар и сделал эпиляцию, а на следующий день после того, как была сделана эта фотография, ещё и сбрил усы, которые больше решил не отращивать. «Барби» сказала, что так он себе казался моложе и красивее.

– Так, и с этим понятно, – кивнула я головой. – Ну а машина, которая пыталась меня сбить, похищение Вадима, происшествие с няней? Как они это объясняют?

– Они это никак не объясняют, – сразу став серьёзным, ответил Георгий, – они от этого полностью отказываются. И я им верю, поэтому и отправил вчера Вадима в Новгород и не разрешил тебя госпитализировать. В больнице сложнее организовать охрану, а я больше не могу себе позволить так тобой рисковать.

– Господи, так это ещё не закончилось? – простонала я.

– Успокойся, а то Семёна Наумовича удар хватит, если он тебя увидит в таком состоянии, или меня прибьёт прямо на твоих глазах, – и он, наклонившись, поцеловал меня, – а ты разве хочешь стать вдовой? Кроме того, мы с Сашкой уже кое-что накопали, но это ты узнаешь только после того, как поешь. – И Георгий показал глазами на входящую в бесшумно открывающуюся дверь горничную, тихо катящую перед собой уставленный приборами сервировочный столик.

Хорошо, с аппетитом, покушав и выпив пару бокалов замечательного сухого красного вина, я не только была не в силах выслушивать какие-либо ужасы о жизни питерского дна, но даже не смогла спросить, что это было – ужин или ещё обед. Почувствовав моё состояние, Георгий нежно поцеловал меня и приглушил свет. Я прикрыла глаза, с удовольствием погружаясь в пьянящий покой и слушая, как по окну барабанит всё тот же дождь. Последнее, что я ощутила, – как Георгий поправил мои подушки и одеяло.

Не знаю, сколько я спала, но, открыв глаза и сладко потянувшись под одеялом, первое, что я увидела, – это пустое кресло, а второе – спящего Георгия, кое-как примостившегося на самом краешке огромной кровати. Осторожно, чтобы не разбудить его, я встала и, несколько удивившись, что чувствую себя в вертикальном положении достаточно уверенно, медленно направилась в ванную. Включив воду, взяла один из флаконов с ароматической пенкой и старалась не смотреть на себя в зеркало, потому что край глаза всё же зафиксировал жалкое встрёпанное существо с зеленоватым цветом лица. Решив, что рассматривать себя сейчас выше моих сил, я гордо повернулась к огромному зеркалу спиной и направилась к быстро наполняющейся ванне. Вылив почти половину содержимого флакона, я с удовольствием смотрела, как над водой стали появляться и быстро увеличиваться в объёме кучевые облака пены. Сбросив рубашку, медленно и с большой осторожностью погрузилась в это блаженство.

– Тебе включить волны и музыку? – тихо спросил над моей головой мягкий голос Георгия.

– Да, и пусть пахнет морем, – не открывая глаз, попросила я.

Ванная комната заполнилась терпким морским запахом и неповторимым голосом Синатры.

– Гера, иди ко мне, – так же не открывая глаз, позвала я мужа.

– Я уже здесь, моя самая любимая на свете женщина…

Не было бурных, сжигающих огнём до полного опустошения страстей. Была нежность, необъятная, как небо, всепоглощающая, как сама жизнь, дурманящая и опьяняющая, как самое прекрасное, тысячелетней выдержки вино. Мы вместе плыли по волнам любви, став единым целым, вместе делая вдох и выдох, и наши сердца бились вместе. Руки и тела сплетались в той томной неге, которую, почувствовав хотя бы раз, невозможно забыть и невозможно повторить. Мы пили из этой чаши любви и не могли насытиться и остановиться. Не было слов, было лишь огромное, переполняющее нас желание дарить друг другу накопившуюся нерастраченную любовь и нежность. Наши губы стали терпкими и болели от поцелуев, но остановиться мы не могли. Мир вокруг нас исчез, просто ушёл в небытие, и мы, даже не стараясь, просто вместе уходили в бесконечность…

Завтрак (оказывается, уже было утро) нам накрыли в нашей спальне. Выйдя, наконец, из ванной, мы, укутанные в огромные пушистые белые халаты, уселись за стол. Продолжая веселиться и кормя друг друга, мы безудержно хохотали над всякой ерундой. Остановиться было просто невозможно. Кое-как расправившись с едой, не сговариваясь, мы наперегонки, с дикими воплями, ринулись к кровати. И вновь была любовь. На этот раз страстная, бурная, с болью, рычанием, царапинами и укусами. Мы любили друг друга, как два изголодавшихся и никак не могущих насытиться зверя.

Уставшие и счастливые, мы раскинулись на кровати. Георгий встал и, подойдя к столику, до краём наполнил большой бокал красным вином.

– Давай, моя дорогая, – сказал он, протягивая мне бокал, – и не морщись: во-первых, это как лекарство прописал Семён Наумович, а я ему доверяю, а во-вторых, ты наверняка хочешь пить.

В последнем он был абсолютно прав. Я с благодарностью взяла бокал и сделала несколько глотков. Это вино уже было мне знакомо. Немного терпкое, лёгкое, освежающее, утоляющее жажду и слегка пьянящее.

– Теперь я бы с удовольствием…

– Выпила чашку кофе, – довольно улыбнувшись, закончил за меня фразу Георгий. – Мадам, вам подать в постель или вы соизволите встать?

– Соизволю встать, – поддержала я его, – если можно, со сливками или молоком.

И легко, даже сама этому удивилась, поднялась с постели. Накинула халат и удобно устроилась, поджав под себя ноги, в царственно огромном кресле.

– Итак, дорогой, мне бы хотелось услышать «доклад начальника транспортного цеха» об «успехах отчётного периода» в плане проводимого вами расследования.

– Так и знал, что этим всё закончится, – тяжело вздохнул Георгий, – но, к сожалению, количество полученной ценной информации обратно пропорционально количеству проделанной работы. Сначала о няне. Людмила Евгеньевна Сизонова – действительно профессиональная няня с высшим педагогическим образованием. Являлась совладелицей довольно крупного агентства под смешным названием «Розовый слоник». Они предоставляли услуги нянь и гувернёров для детей в возрасте от месяца до десяти лет. Агентство имеет очень хорошую репутацию в городе, несмотря на то, что цены у них значительно выше, чем в других подобных организациях. Чтобы получить там работу, необходимо было выдержать серьёзный конкурс. Няни из «Розового слоника» у семей с очень хорошим достатком шли нарасхват. В особо «крутых» случаях за дело брались сами руководители этого агентства. Сизонова как раз оказалась в такой ситуации, работая няней у моего друга и партнёра по нефтебизнесу Семёна. Зная, что его младший сын находится под опекой няни, я лично позвонил ему, чтобы проконсультироваться по этому вопросу. Друг мне очень обрадовался, оказалось, что они с семьёй как раз собираются в кругосветный круиз, а Людмила Евгеньевна, в связи с семейными обстоятельствами, отказалась от поездки, порекомендовав для путешествия другого человека. Семён пообещал с ней поговорить. Он перезвонил мне через полчаса: няня дала «добро» и обещала выйти к нам на работу на следующий день. Семён ей дал самые блестящие рекомендации.

Ну а дальше пошли загадки. Квартира, в которой она была прописана, была сдана на длительный срок, проживающие там люди держали с ней связь только через её мобильный телефон. Проверка в агентстве тоже ничего не дала. Копии свидетельств о браке и рождении детей были сняты с фальшивых документов. Такой мужчина и такие дети в Питере не зарегистрированы. Адрес её настоящего места жительства никто не знает, так как связывались с ней тоже только по мобильному телефону. Сашка пытается пробить её пальчики через милицейский компьютер, может, за ней что-нибудь числится. Но пока всё пусто. Парень, который подсыпал клофелин в бутылку водки для персонала, был племянником нашей поварихи. Он когда-то имел конфликты с законом, но без особых для него последствий. Дома после этого случая не появлялся, где сейчас находится, никто из близких и друзей не знает. Сашкина контора сейчас занимается им вплотную. Пока это наша единственная зацепка. Вот, дорогая, пока вся информация от «начальника транспортного цеха». Ты очень расстроена?

– Не то чтобы расстроена, но и веселиться не очень хочется, – несколько минорным тоном заключила я. – А где сейчас крёстная?

– Занимается «руинами» своего кафе.

– Гера, может, мы ей как-нибудь…

– Слушай, любимая, как говорят на вашей незалежной: «Не лезь уперед батьки в пекло», – перебил меня Георгий. – Я не успел тебе сказать, что решил заняться ресторанно-гостиничным бизнесом. Для этого вкладываю часть своего капитала в крупнейшие выставленные на торги гостиницы. Формально я через подставных лиц участвую в фарсе под названием «торги», а фактически эти рестораны и гостиницы уже мои. Ирина дала согласие быть генеральным управляющим этого огромного объединения. Не бойся, она справится, тем более в её подчинении будут директора этих гостиниц и ресторанов, которые детально знают эту работу. Её основной задачей будет не давать им расслабляться. Можешь не сомневаться, она с этим справится.

– Да я и не сомневаюсь в её способностях, – хмыкнула я. – Однако сколько нового произошло, пока я спала! Гера, а как ты смотришь на то, что я уволюсь с работы и буду вести «паразитический» образ жизни?

– Я приветствую эту лучшую из лучших твоих идей, о, звезда моих очей, о, изюминка в моём кексе, о, оливка в моём «Мартини», о…

– Хватит, достаточно! – безудержно смеясь, прервала я его излияния.

– Смейся, смейся, – комично надулся Георгий, – но быть моей женой не так легко, как ты себе представляешь.

– Ну, не тяжелее, чем моим мужем, – парировала я. – Думаю, что завтра, если, конечно, ничего не произойдёт, я отправлюсь в свою поликлинику с заявлением об уходе «по собственному желанию». А вечером устроим маленький фуршет в честь моего ухода из этого «серпентария».

– Почему «серпентария»?

– Там много «гадюк», с удовольствием жалящих друг друга.

В дверь вежливо постучали, и, как джинн из бутылки, появился Семён Наумович.

– Вы только посмотгите на неё, несколько дней назад она умигала, а сейчас уже сидит и пьет кофе! – орал он, наливаясь, как помидор, алым цветом. – Немедленно, слышите, немедленно поставьте эту гадость. А вы, милостивый госудагь, газгешите узнать, куда вы смотгите и о чём думаете? Хотите её смегти? Уходите с моих глаз, Геоггий Вгадимигович, я в вас газочагован, тем более мне нужно осмотгеть пациентку.

Не поднимая глаз, с видом нашкодившего мальчишки, Георгий направился к двери.

– Она, кажется, совсем здорова…, и там кофе с молоком, – попытался оправдаться мой муж, уже держась за дверную ручку.

Семён Наумович бросил на него гневный взгляд, и Георгий быстро захлопнул за собой дверь.

– Ну, моя кгасавица, покажитесь, – уже совершенно другим тоном обратился ко мне доктор. – Вы выглядите потгясающе. Пожалуй, я напгасно сегдился на вашего мужа, он не так уж был и непгав. Вы действительно сегодня удивительно как хогоши, но всё же давайте я вас осмотгю.

– … Ну что же, – наконец сделал он заключение после того, как больше часа исследовал пульс, давление и всю возможную неврологическую симптоматику. – Ваше состояние весьма и весьма удовлетвогительное, что меня очень и очень гадует, а на сём газгешите с вами пгоститься. И в очегедной газ очень пгошу вас, бегегите себя! И очень гекомендую, как ваш коллега и очагованный вами мужчина, не злоупотгебляйте кофе и бгосайте кугить, я знаю, вы иногда себе позволяете. Это не угкепляет здоговья и тем более не угкашает такую необыкновенную женщину, как вы.

Церемонно раскланявшись, он вышел из комнаты, а я тут же закурила, решив обязательно бороться с вредной привычкой, но… не сейчас.

Георгий вернулся в комнату, когда я была уже во всём блеске и заканчивала красить губы. Увидев меня при параде, он не смог скрыть разочарования, но смирился с неизбежным, так как любые попытки вернуться к утреннему варианту были категорически пресечены на самом корню.

– У меня для тебя есть подарок, – произнёс он и достал из кармана пиджака длинную и узкую бархатную коробочку. В ней оказались элегантные золотые часики с браслетом, украшенные брильянтами. – Это тебе, любимая. Но это не простые часы: здесь на корпусе «тревожная» кнопка. Пожалуйста, никогда не снимай их, даже когда купаешься или спишь. Эти часы противоударные и могут выдержать температуру от минуса до плюс семидесяти градусов по Цельсию.

– Спасибо, это неоценимый подарок, – и я с удовольствием чмокнула его в щёку. – Постараюсь не оказаться в столь экстремальных условиях.

– Да уж, дорогая, сделай мне такое одолжение…

– Ребята, к вам можно? – проговорила высунувшаяся из-за двери Иркина голова. – Смена караула прибыла.

– Да, заходи, подруга, – радостно сказала я.

– Мы теперь не рискуем тебя оставлять одну, – разъяснил ситуацию Георгий. – Ну, девочки, раз вы в сборе и я какое-то время, надеюсь, не буду вам нужен, следовательно, могу заняться своими делами.

Он поцеловал меня где-то за ухом и, мило улыбнувшись, при этом ехидно мне подмигнув, откланялся.

– Владка, ты выглядишь зашибись! – рассматривая меня в упор, воскликнула Ирка. – Слушай, а у меня…

– Знаю, знаю, Гера мне всё рассказал, – я попыталась её остановить. – Ты теперь у нас крутая бизнес-леди, но об этом потом. Сначала расскажи, как Вадим.

– О, наш киндер выше всех похвал, – начала Ирка. – Пока мы ехали к Сашкиной тётке, он у задней дверцы открутил ручку, опускающую стекло. Это был полный восторг, а главное, что мы так и не смогли её найти… Слушай, я не могу находиться в вашей спальне. При виде вашей кровати у меня начинают путаться мысли. Так что пойдём лучше в наш уголок, малую гостиную.

– Ирка, какая ты бестактная, насчёт кровати могла бы и промолчать, – заметила я и тоже посмотрела на кровать, всем своим видом показывающую, что на ней удобно не только спать.

– Я не бестактная, а завистливая, – рассмеялась крёстная, увлекая меня к выходу.

– Ой, можно подумать, что вы с Александром…

– Лада, без уточнений, – продолжала веселиться Ирка. – Так вот, тётка Александра встретила нас без малейшего удивления, только поинтересовалась, сразу мы улетим или всё-таки поужинаем. Мы решили остаться, но лучше бы мы этого не делали. Потому что нам пришлось задержаться, чтобы купить и привезти ей новый телевизор на кухню. Старый стоял на холодильнике, а Вадим знакомство с новой обстановкой начал именно с кухни. Перво-наперво он полез в этот проклятый холодильник, но даже не это самое страшное. Главное, что он с такой силой захлопнул его дверцу, что маленький телевизор слетел с древнего «ЗИЛа», и слава Богу, что не ему на голову, а на пол, и, упав, разбился вдребезги.

– Ира…

– «Усе у порядке, шеф», – остановила меня Ирка голосом Папанова из «Бриллиантовой руки», – там всё под контролем. Тётка тут же в доме ввела «чрезвычайное положение», и Вадим теперь окружён особым вниманием. Мы уезжали оттуда со спокойной душой. Кроме этого, тётка три раза в день, в определённое время, причём в разные дни это разное время, должна отзваниваться пустым звонком на мой мобильник.

– Вот это конспирация, – восхитилась я.

– Ну что ты, Штирлиц по сравнению с нами просто младенец, – гордо выпятив грудь с болтающимся на длинном шнуре мобильником, заявила крёстная. – О, вот мы и пришли.

Малая гостиная встретила нас привычным уютом. На столике, издавая волнующий аромат, стоял серебряный кофейник с прилагаемыми к нему аксессуарами. Но вместо коньяка стоял хрустальный графин с переливающимся рубиновым цветом красным вином и высокими бокалами.

Мы, не сговариваясь, сразу налили по капле вина в свои бокалы.

– Слушай, Лада, ваша Анна Константиновна – такая прелесть, – насладившись послевкусием первого глотка, заговорила крёстная. – Ведь я только намекнула, что мы можем сюда прийти, а она уже всё сделала. Но я хочу рассказать тебе о другом. Замри и внемли.

Я тут же вся превратилась в слух.

– Сашка сделал мне предложение, – вальяжно раскинувшись в кресле, произнесла Ирка. – Предложил выйти за него замуж.

– Здорово, а когда у вас свадьба? – спросила я, едва не выпрыгнув от радости из своего кресла.

– Лада, ну ты хотя бы ради приличия спросила, дала я согласие или нет, – обиделась она.

– Ну хорошо, дала ты согласие или нет?

Ирка не успела ответить: мобильник на её груди запел «Историю любви», лихо подпрыгивая в такт мелодии.

– Это Сашка, – бросила мне Ирка, ловя мобильник. – Алло, Сашенька, слушаю, – зачирикала она в трубку. По мере продолжения разговора с её лица постепенно уходило радостно-счастливое выражение. Бросая отрывистые «Да» и «Поняла», она упорно, не поднимая на меня глаз, смотрела в стол.

– Ирка, не тяни, что он сказал? – не выдержала я.

– Лада, плохие новости, – слишком спокойно произнесла Ирка. – Нашли нашего «клофелинщика». Его обнаружили вчера ночью в районе Финляндского вокзала с проломленной головой, и сейчас он находится в морге судебно-медицинской экспертизы. Парень был почти раздет, рядом с ним лежала окровавленная лопата, которой, по-видимому, и проломили ему голову. Следователь, ведущий это дело, сказал, что убийство, скорее всего, совершили бомжи с целью ограбления.

– Ира, ты этому веришь?

– Нет! – категорически ответила она.

– И я тоже. Более того, я уверена, что его убрали, как единственного человека, через которого мы могли подобраться к «няне» и её компании.

– Да, Влада, ты права. Сашка мне сказал почти то же самое. И ещё сказал, что опять всё надо начинать «с нуля».

Мы чувствовали себя как воины на поле боя после сокрушительного разгрома.

Говорить не хотелось. Появившаяся на секунду в дверях голова Анны Константиновны тут же исчезла, будто испугавшись происходящего.

Всё «с нуля», стучало у меня в голове. Значит, надо ожидать новых покушений на меня, Вадима и Георгия. Сколько людей ещё погибнет, пока мы (или милиция) найдём этих убийц? И сколько я ещё смогу выдержать, выстоять в неравной и смертельной войне с тенью? Сколько горя и страха ещё должен испытать мой маленький сын? Ни у меня, да, пожалуй, и ни у кого из моих близких не было ответа на эти вопросы.

– Лада, я сказала ему «да», – донёсся до меня Иркин голос.

– Это здорово, крёстная. Давайте сегодня отметим вашу помолвку, – с трудом выдавила я из себя. – У меня тоже новость: я решила стать безработной и завтра еду подавать заявление об уходе.

– Ура! Ладка, это так здорово! Наконец-то ты расстанешься со своим «дружным и сплочённым» коллективом, где один за всех и все против одного. Вот это здорово!

Ирка светилась такой искренней радостью, что у меня чуть отлегло от сердца.

– Тебе надо будет надеть все брильянты, – никак не могла угомониться крёстная, разливая вино в бокалы. – И пусть эта высушенная от злобы твоя заведующая удавится на своих трёх колье из турецкого золота. О, как я хочу увидеть её выражение лица. Представляешь, она последнюю ночь в своей жизни спит спокойно. За это надо обязательно выпить. Давай, подруга, не кисни! Разве существуют на свете такие проблемы, которые мы не можем преодолеть, особенно когда мы вместе? Прорвёмся!

– Прорвёмся! – с гораздо меньшим, но всё же энтузиазмом поддержала я Ирку.

Не прошло и часа, а жизнь, хоть и не казалась такой прекрасной, как утром, но и уныния не было, так же как и вина в графине.

После обеда мы с Иркой чистили пёрышки, болтая о мужчинах, нарядах и, естественно, диетах, при этом самым бессовестным образом уплетая крошечные шоколадные пирожные. Когда есть уже не было сил, было решено с завтрашнего дня сесть на самую строжайшую диету и в первую очередь отказаться от этих коварных пирожных. От одного воспоминания о них к горлу подкатывала тошнота.

– Ирка, ну какое это всё-таки свинство – так объедаться! – не выдержав, искренне возмутилась я.

– Полностью с тобой согласна, поэтому предлагаю пойти в бассейн.

– Здесь есть бассейн? – удивилась я.

– Да, есть. Правда, не такой шикарный, как в вашем шато, но мы вдвоём поместимся. Пока ты спала, я, между дежурствами у твоей кровати, изучала квартиру. Здесь очень много интересного, я потом тебе всё покажу.

– Ира, меня всё мучает вопрос: пока я спала, что было с моими физиологическими процессами?

– Лада, ты же была не в коме, – удивилась моему вопросу крёстная. – Тебя через определённое время будили и водили в комнату для девочек. Так что никаких проблем не было.

– А кто водил? – я никак не могла угомониться.

– Я или дежурная медсестра, и, угомонись, Георгий в этом не участвовал и при этом не присутствовал.

– Ну, сразу бы так и сказала, – я свободно вздохнула, – а то всё из тебя надо вытягивать клещами. Вот теперь пойдём в бассейн, и расскажи мне, наконец, как Александр сделал тебе предложение.

– О, это было нечто, хотя и не столь романтично, как у тебя… – и довольная Ирка пустилась в пространное повествование.

Остаток дня мы провели в обсуждении личной жизни и периодическом посещении бассейна с гидромассажем. О неприятных вещах не вспоминали, обоюдно решив, что на сегодня мы свою долю отрицательных эмоций уже получили. Несмотря на все старания, иногда между нами возникало какое-то тягостное молчание, сменявшееся безудержным весельем.

– Русалки, вы здесь надолго? – прорвался сквозь смех голос Александра. – Я смотрю, вы здесь неплохо устроились: красное винцо, закусочка…

– А ты что, хотел увидеть нас на тренажёрах? – расплылась в счастливой улыбке Ирка, даже не подумав выбираться из бассейна. – Думаешь, Семён Наумович уже скучает без нас?

– Про Наумыча не знаю, а вот Гера на подходе и будет здесь через десять минут, и учтите, что мы хотим есть.

– Знаем, знаем, что голодные мужчины весьма опасны, – вмешалась я в их диалог.

– Саш, новая информация есть? – спросила Ирка.

– Нет, – сухо ответил он, – одевайтесь и приходите в малую столовую.

Александр вышел, а наше веселье как будто корова языком слизнула. Одевались мы торопливо, не смотря друг на друга и в полном молчании.

– Чёрт, – чертыхнулась Ирка, – опять колготки порвала. Из чего они их делают, из паутины, что ли?

– Носи джинсы: практично, экономно и удобно, – порекомендовала я.

– Влада, я женщина, а не тинэйджер.

– А я носила джинсы и буду носить, и можешь меня считать кем угодно, – холодно ответила я, – только не забудь объяснить Георгию, на ком он женился.

– Лада, мы с тобой сейчас подерёмся или отложим драку после ужина?

– После ужина, на полный желудок, пожалуй, будет лениво, – глубокомысленно изрекла я, – а если сейчас… Представь, приходим в столовую оборванные, лохматые, и у каждой радужный «бланш» под глазом.

– А ты представь выражения лиц наших мужчин, – хохотнула Ирка.

– Ага, решат, что мы опять с кем-нибудь схватились, – давилась я от смеха.

– С якудза, – еле выговорила Ирка, вытирая рукой слёзы, выступившие от смеха. И, обнявшись, мы пошли на ужин.

В столовой наша мужская половина, находясь в полном сборе и что-то активно обсуждала. Когда они увидели нашу весёлую парочку, их лица одновременно приняли удивлённое выражение.

– Мужчины, не пугайтесь, ничего личного, – продолжая хихикать, произнесла Ирка.

– Мы просто смешинку проглотили по дороге, – выпалила я первое, что пришло мне в голову.

– Детский сад какой-то: её через день пытаются убить, а она веселится, – нахмурившись, резко сказал Георгий и тут же понял, какую ошибку он совершил, но уже было поздно.

Кровь отлила от моего лица, и я со всего ходу влетела в штопор.

– А ты что предлагаешь, дорогой муж: чтобы я, забившись в тёмный угол, билась в истерике или покончила жизнь самоубийством? И сразу сколько проблем было бы решено: ни тебе лишней нервотрёпки, ни лишних затрат…

– Владислава, остановись, думай, что говоришь, – холодно произнёс Георгий.

– Спасибо за рекомендацию, при случае обязательно постараюсь ею воспользоваться, если, конечно, мои умственные способности позволят мне думать, – и, резко развернувшись, я вышла из столовой.

«Идиотка, полная дура, – ругала я себя, – что возомнила? Сразу было ясно, что наш брак – это полная ерунда. Морганатические браки никогда не были счастливыми. Господи, каким тоном он со мной говорил! Хорошо, что я ещё не успела уволиться: вот был бы номер – остаться на улице без куска хлеба…»

Буквально влетев в спальню и достав свои сумки, я судорожно начала вытряхивать свои вещи. «Ну что ж, тинэйджер так тинэйджер», – думала я, натягивая свои старые джинсы. Хорошо ещё, что Вадима здесь нет, а Ирку потом попрошу, чтобы забрала отсюда кота…

– Лада, ты с ума сошла, – раздался голос Ирки, – что ты делаешь?

– Я возвращаюсь домой, на своё место.

– Подожди, подруга, мы все сейчас на грани нервного срыва. – Ирка говорила медленно, старательно подбирая нужные слова. – Ты сегодня весь день говорила, как ты его любишь. Его, как отца, принял Вадим. И потом, ты здесь и сейчас в безопасности. Подумай об этом. А насчёт Геры – он мужчина, и ты сама знаешь, что они не выдерживают длительного экстрима. Когда мы туда пришли, Сашка как раз рассказал ему о нулевых результатах своего расследования, ну и твой сорвался…

– Ира, а теперь послушай меня, – я говорила спокойно, заканчивая одеваться и складывать свои сумки. – Я уже как-то говорила, что поторопилась с замужеством, и настаиваю на этом снова. Это неравный брак, и будь мне восемнадцать, я бы с восторгом принимала всю эту роскошь, дорогие подарки, и с удовольствием бы ходила, как дрессированная болонка в золотом ошейнике на задних лапках за экзотическое лакомство. Но мне в ноябре исполняется сорок пять, я взрослая, самостоятельная женщина. Женщина, которая выжила во время перестройки, которая выживала на нищенскую зарплату, одна воспитывая ребёнка, более того, выживала даже тогда, когда по полгода не платили эту зарплату. Но я хоть бы дома ни от кого не зависела. И никто не мог мне указывать, когда смеяться, а когда плакать. Ира, мне уже поздно меняться, я оказалась слишком независимой и не потерплю никакого диктата над собой. А то, что мы называли любовью, – возможно, это была чистая физиология в роскошном интерьере…

Я остановилась у трюмо и без сожаления сняла кольца, серьги и часы, подаренные мне Георгием.

Крёстная, до этого молча наблюдавшая за моими действиями, наконец не выдержала.

– Влада, ты делаешь очень большую ошибку. Думаю, ты сама это понимаешь и боишься себе в этом признаться.

– Может быть, дорогая крёстная, может быть… – задумчиво произнесла я. – Но когда я приняла решение уйти, мне стало легче.

И, тряхнув головой, отгоняя сомнения, я рывком сдёрнула с безымянного пальца обручальное кольцо и бросила его к остальным драгоценностям.

– Куда ты сейчас пойдёшь? – каким-то мёртвым голосом спросила Ирка.

– К себе домой, – удивилась я её вопросу. – Слава Богу, дом у меня ещё есть. А в понедельник выйду на работу. Как только всё разрешится, заберу Вадима от Сашкиной тётки, если, конечно, они не будут возражать.

– Лада, но если что-нибудь случится, ведь у тебя даже оружия нет…

– Да, у меня нет оружия, но, в конце концов, есть милиция, и ещё… я постараюсь быть осторожней…

– Ох, Владка, независимая ты моя! А как всё здорово начиналось…

– Да, было здорово, а иногда даже весело, – подтвердила я и, взяв сумки, направилась к выходу.

– Пойдём вместе, я провожу или, лучше, поеду сейчас с тобой, – сказала Ирка, отнимая у меня одну из сумок.

– Слушай, а как же Сашка?

– Не маленький, – отрезала Ирка и, смягчившись, добавила: – Я ему позвоню и всё объясню.

– Спасибо тебе, что ты всегда рядом, – мой голос предательски задрожал. Вот ещё не хватало разреветься напоследок! – Пошли через чёрный ход. Дорогу я знаю, и меньше шансов столкнуться с му… с Георгием.

Открыв дверь, я остолбенела: напротив, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, стоял Георгий и в упор смотрел мне в глаза. Затем его взгляд медленно заскользили вниз по моему лицу, одежде и остановились на сумке, ручки которой я сжимала так, что ногти впились в ладонь. Ни один мускул его окаменевшего лица не дрогнул. Ирка, удивлённая остановкой, выглянула из-за моего плеча, тихо охнув, уронила вторую сумку на пол, бочком протиснулась в дверной проём и незаметно исчезла.

– Давно стоишь? – спокойно спросила я.

– Прилично.

– Чего ждал?

– Когда уйдёт Ирка.

– Поможешь с сумками?

– Нет.

Я пожала плечами и наклонилась за упавшей сумкой.

– Останься, я очень боюсь за тебя, боюсь потерять тебя и… сдали нервы…

– Нам лучше пожить отдельно.

– Лада, всё будет так, как ты решишь, но прошу, после того, как всё закончится. Вадим ни в чём не виноват, и он не должен стать сиротой из-за произошедшего между нами инцидента.

– Хорошо, это разумно, – чуть помедлив и всё так же спокойно проговорила я.

Георгий взял сумки из моих рук и, увидев кровавые царапины от ногтей на моей ладони, не поднимая глаз, поднёс руку к своим губам и, обжигая её своим дыханием, поцеловал.

От одного его прикосновения боль обиды растворилась лёгким маревом, и время остановилось для нас двоих. Последнее, что мелькнуло в моей горячечной голове, это «куда делись мои принципы самостоятельной женщины». И потом была любовь, всё понимающая, всё прощающая и всё поглощающая…

Мы уснули под утро и, проспав всего пару часов, были свежи и полны сил.

– Гера, а обязательно было нам так рано вставать, ведь сейчас только девять утра.

– Да, любимая, и на то есть две причины, даже три. Первая: мы с Сашкой в десять должны выехать, чтобы решить кое-какие вопросы; вторая: ты едешь в поликлинику увольняться.

– Ну а третья? – спросила я, лениво потягиваясь в постели.

– А третья, – и муж коварно и одновременно интригующе улыбнулся, – я просил разбудить нас так рано, чтобы у меня была возможность ещё раз сказать, как я люблю тебя, и доказать всю необходимость твоего увольнения с работы.

– Ты со своими доказательствами останешься без завтрака, – мурлыкнула я, – и потом, ночь была достаточно убедительной.

– Тогда считай, что мне нужно самоутвердиться, – и он сделал весьма недвусмысленное телодвижение в мою сторону.

– Ты просто сексуальный маньяк какой-то! – взвизгнула я.

– Да? Вообще-то быть «мачо» мне нравилось больше, но сейчас я уже согласен и на маньяка.

И я это только приветствовала.

Я увидела Ирку, сидящую за завтраком, в гордом одиночестве.

– Крёстная, о вчерашнем ни слова, – выпалила я ей вместо приветствия.

– А я и не собираюсь, – с полным ртом ответила она. – Я была уверена, то кто-то из вас двоих окажется умнее, и я не ошиблась.

– Я понимаю, что это камень в мой огород.

– Ты, моя подруга, всё правильно понимаешь. Но ведь суть не в этом, главное, что вы вместе.

В комнату вошла пышущая счастьем «сдобная» Анна Константиновна.

– Доброе утро, – тепло поздоровалась она. – Владислава Владиславовна, по распоряжению Георгия Владимировича, для вас уже всё приготовлено и машина будет подана через тридцать минут. У вас, дамы, ещё есть время выпить горячий кофе с утренними пышками.

– Кофе замечательно, – томно вздохнула Ирка, – но можно еще и сигаретку.

– Этого я и опасалась, – погрустнев, заметила экономка, – но воля ваша.

– Лада, я её обожаю, – произнесла Ирка, как только за Анной Константиновной закрылась дверь, и тут же закурила.

– Ир, ты поедешь со мной? – спросила я, с удовольствием попивая крепкий горячий кофе.

– Нет, останусь дома, чтобы получить инфаркт в ожидании твоего звонка, – искренне возмутилась крёстная. – Ты что, не видишь, что я уже при параде?

– Тогда я тоже пошла переодеваться, – я взглянула на часы, которые опять были на моей руке, – и встречаемся теперь уже через двадцать минут.

В спальне, где уже было всё убрано, меня ждала Анна Константиновна.

– Вам пока придётся ходить в кроссовках, – она обратилась ко мне с нескрываемым сожалением. – Учитывая ваши недавние проблемы с ногой, Семён Наумович пока не разрешил вам ходить на каблуках.

– И слава Богу, – улыбнулась я. – Мой прежний образ жизни не привил мне навыков ходить на этих «ходулях». Хотя, несомненно, они очень украшают женскую ножку, особенно если та ещё и красивая.

Анна Константиновна понимающе кивнула и деликатно удалилась.

Я надела новые светло-голубые джинсы, тонкую белую блузку, стилизованную под мужскую, и белую ветровку с отстёгнутыми рукавами. Финалом гардероба были шикарные белые кроссовки с какими-то амортизаторами и супинаторами, а также белая кожаная элегантная полуспортивная сумка.

Содержимое сумки меня добило. Там лежала косметичка с предметами первой необходимости для любой, даже самой запущенной физиономии. Кроме этого, в сумке лежали зажигалка, сигареты, мой мобильный телефон, уже заряженный и включённый, всё то же портмоне и мой маленький серебристый пистолет. В паспорте, который находился тут же, лежало разрешение на оружие.

Взглянув на часы, я охнула. Я опаздывала минут на семь: пора было мчаться к Ирке, в холл. Но предварительно бросила взгляд на своё отражение в зеркале и, довольно хмыкнув, забросила сумку на плечо. Задержавшись у туалетного столика, надела на безымянный палец правой руки, где уже было обручальное кольцо, кольцо с брильянтом, подаренное мужем на помолвку.

Само обручальное кольцо я обнаружила, проснувшись утром, уже на своей руке. И у меня, и у Георгия хватило ума и такта не возвращаться к событиям прошлого вечера.

Ирка уже ждала меня в компании с двумя охранниками.

– Лада, я уже собиралась идти за тобой в компании этих ребят, – она кивнула в сторону двух невысоких молодых людей, явно восточного происхождения, в одинаковых чёрных костюмах. От их сухощавых фигур и спокойных лиц исходила такая мощь, что мне стало не по себе.

– Ты представляешь, – спускаясь по лестнице, зашептала мне Ирка одними губами, – тебя нет и нет, я, естественно, забеспокоилась и вызвала охрану. И тут являются эти двое, с выражением лиц Брюса Ли, готовящегося к атаке. Я от неожиданности и испуга даже сигарету выронила…

Увидев, как заулыбались идущие впереди охранники, я пихнула Ирку в бок и показала на них глазами. Крёстная мучительно покраснела, проглотив окончание фразы.

У входа нас ждал бронированный «Хаммер». Сев на заднее сиденье, Ирка тут же начала нажимать на разные кнопочки и рычажки.

– Ир, тебе что, лавры Вадика спокойно жить не дают? – наконец, не выдержав, спросила я крёстную.

– При чём здесь Вадим? – снова зашептала Ирка. – Я бар ищу.

– Зачем? – удивилась я. – Ведь ещё утро…

– Я не собираюсь напиваться, – взвилась она, – я просто хочу пить, у меня в горле пересохло.

Вдруг что-то щёлкнуло, и перед нами открылся зеркальный бар, где, кроме спиртного, стояло несколько запотевших бутылок с минеральной водой.

– Ничего себе у них слух, – поразилась я.

Крёстная промолчала, судорожно глотая воду, предварительно налитую в стакан, и лишь бросала на меня выразительные взгляды.

Всю дорогу мы ехали молча, лишь иногда многозначительно переглядываясь.

Поликлиника встретила меня затхлым запахом болезней и регистратурной пылью. Охранники буквально растворились в фойе, став невидимыми. Одним словом – профи. Я с благодарностью отнеслась к пониманию моей просьбы не светиться на моей работе. Вместе с Иркой мы поднялись на второй этаж, где находился мой кабинет. Сегодня утром была моя смена, значит, надо быть готовой к любой встрече.

– Боже мой, Владислава Владиславовна, неужели это вы? – тут же за нашими спинами раздался хриплый прокуренный голос. – Вы сногсшибательно выглядите.

Оборачиваясь, я уже знала, что это Мария Казимировна, полька по рождению, кажется, ещё помнящая коронацию Николая II. Чудный человек и хороший врач, хотя и не признающий многих современных методов лечения.

Я не ошиблась. Мария Казимировна, с лицом, похожим на сушёное яблоко, радушно улыбалась мне всеми своими искусственными зубами.

– Неужели вы уже вышли из отпуска? И, Боже мой, как вы шикарно выглядите! – и, не давая никакой возможности мне заговорить, тут же стала выкладывать все новости. – Ох, Владислава Владиславовна, наш Семён Маркович наконец-то доигрался со своим «здоровым образом жизни». У него случился голодный обморок, и его в тяжёлом состоянии с крайней степенью истощения госпитализировали. Теперь его там кормят через зонд… Слушайте, а наша заведующая совсем свихнулась, видно, наступило сезонное обострение шизофрении.

– У неё шизофрения? – удивилась я.

– Ну, это документально не подтверждено, но признаки прогрессирующей энцефалопатии налицо… О, легка на помине! Что значит помянуть чёрта – и он, то есть она, тут как тут, – зло сказала Мария Казимировна. – Лучше пойду покурю, а то у меня от одного её вида появляется непреодолимое желание убить её и расчленить труп на мелкие кусочки.

– Мария Казимировна, вы бы пореже по телевизору всякий криминал смотрели, – мягко посоветовала я ей.

– Владислава Владиславовна, я просто не успела вам всё рассказать, а то вы бы ко мне присоединились. – И, не прощаясь, она быстро посеменила прочь.

– Ну, Ирка, держись, сейчас ты увидишь «нечто», – тихо прошептала я, разворачиваясь.

– Морду будем бить сразу или ты всё же сначала поздороваешься? – моментально собравшись, спросила Ирка.

– Надеюсь, до крайностей не дойдёт, – прыснула я от смеха.

Увиденное нами превзошло все наши ожидания.

Ярко-фиолетовые тени и неестественно длинные ресницы «украшали» впалые, горящие злобным блеском ненависти глаза. Узкие, крепко сжатые губы, покрытые ярко-алой помадой, делали рот похожим на кровавую щель. Землистого цвета лицо, как всегда, обрамляли крупные кудри, претендующие на цвет «натуральной блондинки».

Заведующая гордо вышагивала, никого не замечая и всем своим видом демонстрируя полное презрение к окружающим её людям. Мания величия венцом украшала её чело.

– Ни фига себе чучело, – только и смогла вымолвить Ирка.

– Лада? – не смогла скрыть удивления Надежда Сергеевна и кончиком языка, будто змеиным жалом, быстро и кровожадно облизнула губы.

– Привет, Надя, – здороваясь с ней, я не смогла сдержать улыбки.

– Ты очень бледная, – продолжила заведующая, изучая меня с ног до головы. – И ты похудела, в твоём возрасте это нехороший признак. Наверное, плохо отдыхаешь?

– Надя, ты была бы потрясена, если бы узнала, насколько у меня всё хорошо, – я продолжала ей мило улыбаться, – но ты же знаешь, что принадлежишь к той категории людей, с которой я не буду делиться ни плохими, ни хорошими новостями.

– Ой, Влада, ты всегда была такая скрытная, – она улыбнулась с видимым усилием, а на скулах, через наложенные толстым слоем румяна, начали пробиваться лихорадочные красные пятна. – Я хочу тебе сказать, что не стоит покупать такие крупные фианиты, это так безвкусно…

– Надя, этот брильянт мне подарил муж во время нашей помолвки. А та английская фирма, где было сделано это кольцо, славится во всём мире ювелирными изделиями с брильянтами чистой воды. Если ты не в курсе, то драгоценности производятся не только в Турции, но и в европейских странах.

У заведующей в горле что-то странно заклокотало.

– Ты выходишь замуж?

– Нет, я уже вышла. Кстати, ты не в курсе, главная здесь?

– Была с утра здесь, – сразу насторожилась заведующая. – А зачем тебе?

– Надежда, ты, наверное, расстроишься, но мне стало настолько противно работать под твоим руководством, что я решила уволиться, да и муж настаивает. И закрой рот: кому-кому, а уж тебе, как никому другому, нужно освежить дыхание. Да, мне давно хотелось тебе сказать, что у тебя совершенно жуткий макияж. Ты выглядишь, как отрицательная героиня из дешёвого комикса.

– Смелая стала? – она выдохнула комок ярости.

– А я ею и была, просто унижать себя склокой с таким моральным уродом, как ты, не хотела, – сказала я и искренне рассмеялась. – Ну ладно, мне надоело с тобой говорить…

Не прощаясь, я повернулась к ней спиной и направилась к кабинету главного врача, увлекая за собой Ирку.

– Лада, как ты с этой «звездой» могла работать? – не выдержала крёстная.

– Ира, у меня не было выхода: ближе к моему дому, кроме этой клиники, ничего нет. А если что-то случалось с Вадимом, я на такси за пять минут могла попасть домой.

– Но её-то как держат на такой должности? – не могла уняться Ирка.

– Ты неверно ставишь вопрос: не как, а кто, – ответила я. – На этот вопрос у нас никто не может ответить. У неё наверняка где-то есть «большая лапа», и все жалобы на неё, все её «ляпы» остаются без последствий.

– Круто здесь у вас, – резюмировала Ирка.

– А то, – поддержала я её. – О, вот и кабинет главной.

Мы дружно вошли в «предбанник», маленькую комнатушку, где за огромным компьютером ютилась молоденькая секретарша.

– Леночка, здравствуйте! – обратилась я к ней.

– Здравствуйте, – поднимая голову над устаревшей техникой, ответила Лена. – Ой, Владислава Владиславовна, это вы, здравствуйте! Как шикарно вы выглядите!

– Спасибо, Леночка. Дай мне, пожалуйста, чистый лист бумаги для заявления. Я увольняюсь по собственному желанию.

– Да вы что! – ахнула Лена, протягивая мне бумагу. – Нашли что-то лучше?

– Да, Леночка, можно и так сказать, – ответила я, быстро заполняя чистый лист стандартным текстом заявления.

– Наша главная удавится, – Леночка перешла на шёпот, – у неё очень большие неприятности.

– Да? – произнесла я равнодушно и, расписавшись в заявлении и поставив дату, встала. – Я пройду к ней?

– Конечно, конечно.

Открыв дверь, я вошла в кабинет главного врача. Она горой возвышалась над «т»-образным столом. Подняв голову, уставилась на меня равнодушно-надменным взглядом.

– Что вам нужно? – её голос был такой же, как и взгляд, надменный и равнодушный. Здороваться она никогда не считала нужным. Её жизненным принципом было «не царское это дело холопов приветствовать», и смотрела она на коллег как на стеклянных, не видя их. Проработав на этом месте более пятнадцати лет, она не удосужилась запомнить имя-отчество даже старейших работников поликлиники. Так что расставание с ней не вызывало у меня сердечной боли.

– Подпишите, пожалуйста, – протянула я ей заявление.

– Я сейчас занята, оставьте это у секретаря, я подпишу его завтра, – всё тем же голосом произнесла она, даже не взглянув на заявление.

– Хорошо, я оставлю его у секретарши, но в понедельник я бы хотела получить трудовую книжку.

У главной слегка дрогнули брови, но она не произнесла ни одного слова и молча дала понять, что аудиенция закончена. Я вышла, не прощаясь.

– Ну что? – одновременно спросила Ирка и Леночка.

– Ничего. Сказала, чтобы оставила заявление у вас, Леночка, у неё сейчас нет времени его подписать.

– А разве она вам не сказала, что почти сразу, как вы ушли в отпуск, вас начала разыскивать какая-то юридическая фирма? – растерянно спросила Леночка. – Не может быть, чтобы она забыла. Когда приходили эти юристы, они всю поликлинику опросили, где вас, кроме вашего дома, можно найти, и даже награду предлагали. Целых пятьсот долларов. А можно, я им позвоню и скажу, что вы нашлись? Мне очень нужны деньги, а здесь такая сумма…

– У тебя есть их координаты? – спросила я, раскрыв сумку и доставая кошелёк. Чёрт, и почему я не посмотрела в него раньше? Секунду помедлив, распахнула его, и от увиденного у меня зарябило в глазах. Три кредитные карточки разного достоинства, десять стодолларовых купюр и десять отечественных по тысяче. Отсчитав пятьсот долларов, я протянула их Леночке. Казалось, что бедная девочка сейчас потеряет сознание. Не взяв деньги, она наклонилась и почти по пояс залезла в открытый ящик стола. Время тянулось томительно долго.

Первой показалась её рука, крепко и торжественно сжимающая визитную карточку, а затем из-за компьютера появилась и вся Леночка.

– Нашла! – радостно вскрикнула она и протянула карточку мне. Взяв деньги, Леночка, пунцовая от волнения, не считая, засунула их в карман своего халата.

– Спасибо, Владислава Владиславовна. Вы лучше позвоните мне насчёт трудовой книжки, – и снова, перейдя на шёпот, добавила: – Кто её знает, когда она соизволит поднять свой зад и подписать ваше заявление, но я зарегистрирую его сегодняшним днём.

– Спасибо, Леночка, и до свидания, – уже у самой двери произнесла я, не отрывая глаз от визитки.

– Влада, ну что там написано? – в коридоре Ирка уже не выдержала. – Контора случаем называется не «Рога и копыта»?

– Как ни странно, нет. Юридическая фирма «Кондратьев и Ко», их офис на Невском, телефон и факс, все координаты указаны, – и передала визитку крёстной. – Ира, нам ещё надо зайти в мой кабинет и забрать мои вещи.

Ирка молча кивала, внимательно рассматривая визитку.

– Ну, ты её ещё на зуб попробуй, – не выдержала я.

– Если потребуется, я её съем, – ответила Ирка и вернула визитку мне. – Надеюсь, она стоит этих денег.

Открыв, взятым в регистратуре ключом, дверь своего кабинета, я осмотрелась и не испытала чувство ностальгии. Слишком много боли и страданий хранили эти стены, чужой боли и моих страданий. Надо не уходить, а бежать отсюда.

– Ты о чём думаешь, – спросила Ирка, – забирать мебель или нет?

– А у нас что, для камина в малой гостиной не хватает дров? – удивилась я. И, вытащив из стола свой ящик, стала бегло просматривать документы и сбрасывать их в пакет.

Хорошо, что у меня в столе всегда хранилось несколько полиэтиленовых пакетов, и этот запас неоднократно меня выручал. Из переполненного ящика я бросила себе в сумку тонометр, фонендоскоп, личную печать, рецептурный справочник и несколько оставшихся рецептов. Томик Устиновой оставила своей медсестре Тане, положив его в шкаф рядом с нашей початой бутылкой коньяка, чашками и кипятильником. Мой белый халат и старые туфли, которые я надевала во время приёмов, отправились в другой пакет, туда же была брошена и моя старая чайная чашка.

– Зачем тебе весь этот хлам? – удивлённо спросила Ирка.

– Выбросим в первый же мусорный бак, – ответила я, – не хочу, чтобы здесь хоть что-нибудь осталось. А теперь помоги мне снять эту огромную коробку со шкафа. Это железная дорога, её в мой последний рабочий день подарил Вадиму очень хороший человек.

– Здорово, ты мне об этом не говорила, – Ирка, кряхтя, с моей подачи приняла нелёгкий груз. – Что там такое тяжеленное?

– Железная дорога. Ее для Вадика передали. Подарок. Я тебе потом расскажу. А сейчас давай уже уйдём отсюда.

В кабинете сразу стало как-то пусто и холодно. Мы вышли, ни разу не обернувшись, предварительно взяв по пакету в одну руку, а другой вцепившись в специальные ручки, с разных сторон прикреплённые к яркой коробке. В коридоре, прямо из воздуха, появились охранники и освободили нас от неудобной ноши.

До машины мы добрались без приключений. Коробка с железной дорогой была погружена в багажник, мы с Иркой вновь устроились на заднем сидении, последним появился охранник, временно куда-то исчезнувший с моими пакетами и вернувшийся уже с пустыми руками. Он был в курсе, что пакеты подлежали утилизации, поэтому вопросов с нашей стороны не последовало. Ирка обратила моё внимание на звуконепроницаемое стекло, которое теперь отделяло нас от охраны.

– Хорошо, что у тебя оказалась необходимая сумма, – произнесла она, открывая бутылку с водой.

– Дело в том, что я не была уверена, что они у меня есть.

– Это как? – Ирка поперхнулась минералкой.

– Ну, понимаешь, когда я исследовала содержимое новой сумки, то, как любая нормальная женщина, сразу заглянула в косметичку, затем проверила паспорт и, кстати, нашла там разрешение на оружие, и тут, посмотрев на часы, увидела, что опаздываю, ну и помчалась. А там, в поликлинике, подумала: если мне даже не забыли зарядить телефон, то, может, и в портмоне что-нибудь есть. И, как видишь, не ошиблась.

– Хорошо иметь рядом умного мужчину, – сказала Ирка и, подумав, добавила: – И не жадного.

– Да, такие качества и по отдельности-то редкость, а чтобы вместе…

– Слушай, Лада, когда ты разговаривала с этой заведующей, знаешь, о чём я жалела? О том, что под рукой нет тарелки с пельменями, – Ирка залилась смехом. – Ну она и страшилище! Ты, конечно, рассказывала о ней, но чтобы такое…

– Я тоже думала о пельменях, но когда говорила с главной, – улыбнулась я. – Ира, давай сейчас заедем в эту юридическую контору.

– Ни в коем случае, – тут же прекратив смеяться, сказала крёстная. – Пока Сашка не пробьёт по своим каналам, что это за организация, мы туда и носа не сунем. Так что забудь, даже сама звонить не вздумай: у них наверняка определитель номера есть, а по нему адрес узнать – как нечего делать.

– Да, Ириш, ты, наверное, права. В конце концов, несколько часов вряд ли что-нибудь изменят. Хотя любопытство просто раздирает меня на части. Ты представляешь, пятьсот долларов за информацию обо мне. По врачебным меркам, это целое состояние…

Между тем машина, отъезжая от поликлиники, развернулась, и перед нашими глазами в небольшом отдалении выросла шеренга мусорных контейнеров весьма неопрятного вида. Из одного из них тонкой струйкой поднимался лёгкий дымок.

– Посмотри, – я показала на разгорающийся мусорный бак, – кажется, мою просьбу об утилизации охранник воспринял слишком буквально. Надо бы пожарных вызвать, ещё поликлиника сгорит.

– Влада, успокойся. Во-первых, нет никаких доказательств, что это дело его рук, во-вторых, поликлиника, так же как и другие строения, находится на весьма приличном расстоянии от очага, который навряд ли превратится в значительный пожар. И я не хочу уже говорить о том, что в поликлинике есть телефоны, которыми при необходимости могут воспользоваться.

Я молча согласилась: приведённые доводы были весьма убедительны, но всё равно получилось не очень красиво.

– Ира, я всё же возвращаюсь к разговору об этой фирме, которая предложила такие деньги за информацию…

– Ладно, сейчас приедем домой и вызвоним наших мужчин, иначе мы с тобой обе от этой неопределённости до вечера не доживём, – чуть подумав, произнесла Ирка и добавила: – Я что-то тоже начала нервничать.

– Зачем нам ждать, когда мы приедем домой? – спросила я, несколько недоумевая.

И мы дружно потянулись за мобильными телефонами.

– Алло, Гера, – дозвонилась я первая.

– Привет, родная моя, – глуховато прозвучал его голос. – У тебя всё в порядке? Ты уволилась?

– У меня всё в порядке, – я не стала вдаваться в подробности насчёт работы. – Тут возникла некоторая ситуация…

– Что?!

– Нет, не волнуйся, моей жизни ничего не угрожает. Просто надо поговорить, и желательно при личной встрече, а не по телефону.

– Где ты сейчас находишься?

– Стою в пробке на подъезде к Невскому, – ответила я, посмотрев в боковое окно, закрытое тонированными стёклами.

– Хорошо, я через полчаса буду дома, целую тебя.

Если я первая дозвонилась, то и первая закончила разговор. Ирка же продолжала ворковать по телефону о чём-то сугубо личном ещё несколько минут. Переведя взгляд на охранников, я увидела, как один из них тоже говорит по мобильному. Наверняка Георгий перезвонил, подумала я, про себя усмехнувшись. Проверяет, действительно ли всё в порядке. Хотя, по здравому разумению, меня это не должно удивлять. Но прошло слишком мало времени, чтобы привыкнуть к столь кардинальным переменам, происшедшим в моей жизни. Была тёмная ночь, в лучшем случае густой сумрак, и внезапно яркий свет позднего утра, когда солнце уже окончательно проснулось, но ещё не вошло в полную силу.

– Хватит улыбаться, – Ирка просто «пылала» праведным гневом. – Я сижу, нервничаю, а она витает в облаках и улыбается… О, смотри, мы уже выехали на Невский. Таким темпом, может, домой хотя бы к вечеру попадём.

– Ирка, у тебя потрясающее чувство оптимизма, – в очередной раз констатировала я. – Ты, кстати, что сказала Сашке?

– Всё и подробно, особенно о визитке. И он обещал к нашему приезду собрать максимально возможную информацию об этой фирме.

– А я не стала рассказывать обо всех подробностях по телефону.

– Ну ты даёшь, подруга, – возмутилась Ирка. – Совсем не жалеешь мужа, ведь сама прекрасно знаешь, что самое плохое – это неизвестность.

– Ты за него не волнуйся, – успокоила я её, хотя на душе от её слов стало весьма пакостно, – он сразу перезвонил нашей охране. Ира, как ты думаешь, покушения ещё будут?

– Пока мы их не остановим, думаю, что да, – нахмурившись, ответила Ирка. – И ещё: если, конечно, у меня не галлюцинации, то этот чёрный «Опель» с тонированными стёклами, который стоит за нами, я уже видела, когда мы ехали в поликлинику. Судя по поведению охранников, у меня точно не галлюцинация.

Я посмотрела вперёд: охранники напоминали две сжатые пружины. Стекло, разделяющее нас, стало медленно опускаться, и один из них, протиснувшись между передними сидениями, сел между нами.

– Пожалуйста, сядьте на пол, – спокойно произнёс он.

Мы уже были настолько вышколены, что, не дожидаясь повторения, быстро, с максимально возможными удобствами последовали совету, который скорее напоминал приказ.

– Накаркала, подруга, – возмущалась Ирка, стараясь, выкручивая свои ноги на высоченных каблуках, устроиться поудобнее.

– Сними туфли и не мучайся, – не выдержала я, – и не рычи. Это всё-таки Невский, так что ничего не будет… я надеюсь.

– Она надеется, – бурчала крёстная, послушно снимая туфли. – Сейчас полоснут очередью по стёклам, и мы, в виде «сита», будем доставлены не домой, а к дежурному патологоанатому.

– В этой машине стёкла пуленепробиваемые, – сказал охранник, стоя на коленях на заднем сидении и повернувшись к нам спиной. Он надел солнцезащитные очки и почти прилип носом к заднему стеклу.

– Слушай, а зачем ему очки? – удивилась Ирка. – Ведь на улице даже намёка нет на солнце.

– Оптика, наверняка с какими-нибудь прибамбасами, типа а ля Джеймс Бонд…

– Вы совершенно правы, – ответил охранник, опускаясь на сидение и одновременно обращаясь к водителю. – Всё в порядке, Володя, уходим.

Машина тихо вздрогнула и пошла, чувствительно набирая скорость.

Хорошо, что, сидя на полу, у меня не было возможности увидеть своими глазами, как мы «уходили». Судя по Иркиному выражению лица, она тоже считала свою позицию весьма выгодной.

– Что там? – спросила я, не выдержав.

– Всё спокойно, им с нами не тягаться, – почти не открывая рта, ответил охранник и, сняв очки, подвинулся. – Вы можете сесть на место.

Собравшись с духом и упершись руками, я поднялась на сидение широкого дивана, продолжая оставаться в полной готовности в любую минуту вновь оказаться на полу. Ирка действовала в унисон со мной. Переведя дыхание, мы увидели раскрытый бар и два пустых бокала.

– Вам что-нибудь налить? – вежливо поинтересовался охранник. – Хотя мы уже на Васильевском острове и через пять минут будем дома.

– Тогда тем более налить, – опередила меня крёстная, – виски, тридцать грамм.

Я хотела возразить, что это перебор, а потом, решив, что много лучше, чем мало, мужественно проглотила полагающиеся мне граммы. В конце концов, как там у Высоцкого: «Но нет – никто не гибнет зря, так – лучше, чем от водки и от простуд». Но Высоцкий Высоцким, а потребление алкоголя в таких количествах, и курение, надо бросать. В таком «лихом» виде мы и прибыли домой.

Георгий уже ждал нас в нашей любимой малой гостиной. Мы вошли вместе с Александром, столкнувшись с ним у входа. Он на ходу выслушал доклад охранника, задав лишь один вопрос:

– Номера машины?

– Уже проверены, фальшивые, – последовал короткий ответ, – фотографии будут готовы к вечеру.

Я никак не могла привыкнуть к способности этих охранников исчезать быстро и бесшумно. С таким удивлённым выражением лица и увидел меня Георгий.

– Что случилось? – обратился он ко мне. – Теперь ты можешь говорить?

– Да, могу, – и протянула ему визитную карточку фирмы «Кондратьев и Ко». – Она стоит пятьсот долларов.

– Тебе надо было сказать мне раньше, что ты занимаешься коллекционированием визиток, – произнёс он, внимательно рассматривая картонку с золотым тиснением. – Кстати, у меня таких несколько, и я могу тебе их отдать совершенно бесплатно.

– Очень смешно, – остановила я его. – Люди, которые оставили эту визитку, обещали именно пятьсот долларов тому, кто даст любую информацию о моём местонахождении.

Георгий воззрился на меня с удивленным видом.

– Я знаю эту фирму и этих людей. Это весьма солидная и авторитетная контора. Мои юристы несколько раз проводили с ними консультации, и всё было на высочайшем уровне.

– Да, там работают серьёзные люди, обладающие заслуженным авторитетом на международном уровне, – подтвердил Александр, – мы успели навести справки.

Георгий кивнул и, призвав нас рукой к молчанию, быстро набрал номер телефона.

Ирка, пихнув меня в бок, сунула мне в одну руку чашку с чаем, а в другую бутерброд с колбасой. Не сводя глаз с мужа, я пила чай, механически ела и не чувствовала никакого вкуса.

– Алло? – официальным голосом произнёс в трубку Георгий. – Соедините меня с Борисом Арнольдовичем, спасибо. Борис Арнольдович, здравствуйте. Вас беспокоит Георгий Владимирович… Да, именно, у вас прекрасная память. У меня есть информация – правда, не знаю, насколько она соответствует действительности, что вы разыскиваете Кравцову Владиславу Владиславовну. Да? Она здесь, рядом со мной. Да, конечно.

Георгий протянул мне трубку.

– Здравствуйте, Борис Арнольдович, – взяв телефон в руки, произнесла я охрипшим от волнения голосом.

– Здравствуйте, неуловимая Владислава Владиславовна, – в трубке звучал бархатный баритон. – Мне необходимо с вами встретиться, и как можно скорее. Поверьте, это в ваших интересах.

– Я могу в любое удобное для вас время.

– Уважаемая Владислава Владиславовна, это я могу в любое удобное для вас время. Если я приеду к вам сегодня в шестнадцать ноль-ноль, вам будет удобно?

– Да, конечно. Сейчас я передам трубку Георгию, и он вам продиктует подробный адрес.

– Ещё один вопрос. Владислава Владиславовна, каким образом вы узнали, что мы вас разыскиваем?

– Мне об этом сегодня сообщила секретарь главного врача поликлиники, где я работаю.

– Замечательно. Её, кажется, зовут Верочка…

– Нет, вы ошиблись, её имя Леночка.

– Да, да, у меня перед ней должок… Итак, уважаемая Владислава Владиславовна, до встречи.

Я вернула телефон мужу, и он, быстро продиктовав адрес и по-великосветски простившись, положил трубку.

– Ну и что? – спросила Ирка. – Кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?

– Мы все это поймём в шестнадцать ноль-ноль, когда приедет этот Арнольдович, – ответила я. – Мне кажется, что именно тогда нас и ждёт самое интересное.

Ни возражений, ни комментариев не последовало.

До «часа икс» оставалось полтора часа.

– Я предлагаю разойтись и привести себя в порядок, – сказала Ирка, – особенно это нас с тобой касается, Влада.

Возражений не было, и мы разошлись, чтобы вновь встретиться здесь в шестнадцать ноль-ноль.

Стрелки на часах неумолимо двигались вперёд. Когда я вышла из ванной, Георгий стоял у окна и задумчиво изучал Большой проспект.

– Гера, – позвала я мужа, и он сразу обернулся, – этот Борис Арнольдович проверял меня, я это или не я. Мне кажется, он намеренно перепутал имя секретаря Леночки, назвав её Верой.

– Лада, ты очень нервничаешь, – он обнял и поцеловал меня где-то в области уха. – Она же не его клиентка, поэтому у него не было необходимости запоминать её имя. И не придумывай невесть что. Ты уже готова?

– Да, готова, и, пожалуй, ты прав. Последнее время всё какая-то глупость лезет в голову…

– Послушай, а не хлопнуть ли нам по рюмашечке до его прихода для поднятия жизненного тонуса?

– «Заметьте, не я это предложила», – рассмеялась я и чмокнула его в гладко выбритую щёку. – Хотя, я бы с удовольствием выпила горячего кофе.

– Можно совместить, – предложил он, улыбаясь. – Главное, что сама идея неплоха и ты ее в целом одобрила.

В малую гостиную мы с Георгием пришли за десять минут до назначенного времени. Там в тоскливом одиночестве сидела Ирина.

– Ириш, – она чуть вздрогнула от звука моего голоса, – поступило предложение поправить…

– Поднять, – поправил меня Георгий, – жизненный тонус поднимают, а не поправляют.

– Дорогой, не будь мелочным, суть дела не меняет. Короче, крёстная, поступило предложение выпить.

– А вы пораньше прийти не могли? – возмутилась Ирка. – Я уже минут пятнадцать здесь одна мучаюсь и жду, кто составит мне компанию. Дождётесь, что у меня тоже будет нервный срыв! Хотя кажется, с печенью проблемы начнутся раньше.

– Не допустим, о, лучшая из крёстных, – высокопарно произнёс Георгий, разливая коньяк в пузатые бокалы.

Выпив по символическому глотку, мы замолчали, прислушиваясь к бою часов, раздавшемуся где-то в глубине квартиры.

– Я чувствую себя Золушкой, – успела произнести я, и с последним, четвёртым ударом дверь распахнулась.

В комнате появился невысокий, в классическом английском костюме, полненький мужчина, внешне напоминающий актёра Евгения Леонова. Только выражение лица его было чрезмерно серьёзное, глаза умные и настороженные. За ним горой возвышался Александр.

Борис Арнольдович, заметив Георгия, тут же расцвёл радостной улыбкой.

– Георгий Владимирович, необыкновенно рад вас видеть в добром здравии, – и, несколько раз переводя взгляд то на меня, то на Ирину, вдруг сделал улыбку ещё шире.

– А вы Владислава Владиславовна, – обратился он ко мне. – Можете даже не кивать головой, я уверен, что не ошибся.

– Да, вы не ошиблись, – не удержавшись, я улыбнулась ему в ответ.

– Простите, а…

– А это Ирина Леонидовна, крёстная мать моего сына и её, в скором будущем, муж Александр… – замялась я, не зная его отчества.

– Александр Викторович, будущий муж, а также руководитель частного детективного агентства и начальник отдела охраны Георгия Владимировича, – закончил за меня Саша.

– Очень приятно, поверьте, очень приятно, – поочерёдно пожимая всем руки, радостно приговаривал Борис Арнольдович.

Закончив церемонию знакомства, он осмотрел гостиную и задумчиво произнёс:

– Здесь уютно, весьма уютно, но нет ли здесь помещения, более располагающего к деловой беседе?

– Библиотека подойдёт? – поинтересовался Георгий.

– Без сомнения, без сомнения, Георгий Владимирович, и давайте туда пройдём незамедлительно.

И мы все дружно проследовали на второй этаж, в библиотеку. Здесь она была значительно меньше, чем в шато, и скорее напоминала огромный кабинет, выдержанный в стиле классицизма конца девятнадцатого века.

Борис Арнольдович, довольно крякнув, тут же занял место в глубоком кресле за массивным, красного дерева столом. Устроившись поудобнее, он стал доставать из портфеля и раскладывать на зелёном сукне, покрывающем стол, какие-то бумаги.

Ирина и Александр, не сводя с него глаз, разместились на диванах, а нам с Георгием достались огромные кресла. В кресле я чувствовала себя весьма неуютно. Все замерли в ожидании, когда Борис Арнольдович закончит манипулировать с бумагами и перекладывать из стороны в сторону пакет, по формату напоминающий небольшую книгу.

– Владислава Владиславовна, – откашлявшись, начал Борис Арнольдович, – были ли вы знакомы с Аристархом Ревсимьевичем Тимофеевым, 1912 года рождения, умершим 29 мая сего года от прогрессирующей злокачественной опухоли желудка?

– Да, он был моим пациентом, – ответила я, струной выпрямившись в кресле.

– Тогда, уважаемые дамы и господа, – голос Бориса Арнольдовича зазвучал торжествующе, – разрешите огласить завещание Тимофеева Аристарха Ревсимьевича, составленное первого марта этого года в присутствии трёх свидетелей и меня, вашего покорного слуги. Все подписи засвидетельствованы и заверены в соответствии с положениями законодательства нашего государства.

Я почувствовала, что земля начала уходить из-под моих ног. Георгий, не сводивший с меня глаз, молча протянул руку и горячей ладонью накрыл мои заледеневшие пальцы.

– Итак, разрешите мне перейти к основным пунктам сего документа, опустив некоторые юридические экивоки. Суть заключается в следующем: всё движимое и недвижимое имущество, заверенный список прилагается, находящееся в пределах России, а также недвижимость, находящаяся в Испании и Англии, заверенный список также прилагается, а также деньги в сумме сто двадцать девять миллионов евро, это уже с вычетом всех налогов и моего гонорара, Тимофеев Аристарх Ревсимьевич завещал Кравцовой Владиславе Владиславовне.

Со стороны, где сидела Ирка, раздался сдавленный писк.

Я сидела по-прежнему прямо, внимательно следя за артикуляцией губ адвоката, и в какой-то момент вдруг ощутила, что ничего не слышу и ничего не понимаю. Единственное, что я ощутила, – руки Георгия рядом со мной уже не было. Потом, будто через толстый слой ваты, до меня донеслось:

– В случае, если означенная Кравцова Владислава Владиславовна выйдет замуж, муж не имеет права самостоятельно распоряжаться чем-либо из наследуемого. В случае, если с вышеозначенной Владиславой Владиславовной что-нибудь случится, всё наследство переходит к её сыну Кравцову Вадиму Георгиевичу, в день его тридцатилетия, а до этого дня его опекуном и распорядителем капитала определяются люди, выбранные Кондратьевым Борисом Арнольдовичем, то есть мной, вашим покорным слугой, по моему усмотрению.

Борис Арнольдович перевёл дыхание и продолжил:

– Копия завещания, заверенные списки имущества, а также реквизиты банков, где вы теперь аккредитованы, находятся в этой папке. – И он протянул мне чёрную кожаную папку с золотым тиснением.

Не шелохнувшись и не замечая протянутой папки, я продолжала смотреть в лицо Бориса Арнольдовича, усиленно стараясь понять, о чём он всё-таки говорит.

– Кроме этого, – понимающе кивнул адвокат, – Аристарх Ревсимьевич просил лично вам передать эту видеокассету. – И он положил пакет в виде книги на папку. – В наследование вы имеете право вступить только через шесть месяцев. В течение всего этого времени, Владислава Владиславовна, я консультирую вас бесплатно, по абсолютно любому вопросу. А при ознакомлении с этими документами вопросы у вас непременно возникнут, так как, я думаю, вы не очень сведущи в юриспруденции. А теперь позвольте мне откланяться, и не надо меня провожать, я хорошо помню дорогу.

И, слегка поклонившись, он вышел. Никто из присутствующих не шелохнулся.

– Может, вызовем Семёна Наумовича? – раздался просящий Иркин голос.

– Ты думаешь, ей так плохо? – спросил Георгий.

Мне очень хотелось крикнуть: «Да, мне плохо!», но язык и губы не подчинялись моему желанию.

– Семён Наумович мне нужен! – продолжала ныть Ирка.

Георгий, безрезультатно помахав рукой перед моим лицом, развернулся и быстро вышел из библиотеки. Он вернулся через несколько минут, а за ним, толкая впереди себя сервировочный столик, вошла Анна Константиновна.

– Влада, тебе надо это выпить, – произнёс Георгий, протягивая наполненную до краёв рюмку, – только быстро, одним глотком. Тебе это раньше помогало.

Взяв рюмку и уставившись на неё безумным взглядом, я поняла, что от одномоментного приёма такого количества спиртного мне грозит мгновенная и достаточно мучительная смерть.

– Я не могу это пить, я не хочу умирать, – с трудом выдавила я из себя.

– Ты умрёшь, если это не выпьешь, – мягко произнёс мой муж.

– Влада, ну будь мужественной, прими это как лекарство, – вторила Ирка.

Их было слишком много против меня одной, у меня не было сил сопротивляться. Глубоко вздохнув и крепко зажмурив глаза, одним залпом осушила рюмку…

Крёстная мне потом рассказала, что она даже не могла себе представить, что в какую-то долю секунды моё лицо может измениться до неузнаваемости. Не знаю, как я выглядела в действительности, но ощущения были такие, будто я оказалась в жерле действующего вулкана. Никакие напитки и закуски не могли погасить бушующую лаву у меня внутри. И лишь когда Ирка дала мне сигарету и сунула под нос зажигалку, пылающий огонь превратился в умиротворяющее тепло, окутывая всё вокруг лёгкой пеленой.

– Надеюсь, кассету мы сегодня смотреть не будем? – поинтересовался Георгий. – Ещё одна рюмка виски её точно убьёт.

Я согласно кивнула головой, «мило» хихикнув, и едва не прижгла себя сигаретой.

– Так, здесь больше не наливать, – искренне рассмеялся Георгий.

– Да-а, тебе смешно, – попыталась возмутиться я.

– Любимая, не ворчи, – поднимая меня с кресла, продолжал веселиться мой муж.

– Нет, что значит «не ворчи»? – «буянила» я. – А у тебя есть евро? А то я их никогда в глаза не видела. И вообще сто двадцать девять миллионов евро – в рублях это сколько будет?

Георгий грохнул таким раскатистым смехом, что не удержал меня, и я снова благополучно рухнула в кресло.

– А зачем ты меня бросил? – с нескрываемым интересом спросила я, пытаясь устроиться поудобнее.

– Сашка, помоги, – простонал Георгий, задыхаясь от смеха. – В малой столовой уже накрыт стол.

– А где мои документы? – вдруг вспомнила я.

– Успокойся, родная моя, они уже в сейфе, – сказал муж, и они с Александром в четыре руки всё-таки вытащили меня из кресла, уже не казвшееся таким неуютным. По коридору я двигалась самостоятельно, категорически отвергнув любую помощь. Чувство опьянения прошло, а чувство комфорта осталось.

Праздничный стол был великолепен. Мы отметили помолвку Ирины и Александра, моё увольнение с работы, а когда дошла очередь до моего наследства, нам уже было весьма и весьма «хорошо». Расползались из-за стола мы около полуночи, решив, что необходимо хорошо выспаться и на свежую голову просмотреть кассету, а также обсудить вновь открывшиеся обстоятельства.

Уснули мы с Георгием около пяти часов утра, под ласковый шёпот дождя за окном.

Завтрак был по времени объединён с обедом. Отдохнувших и выспавшихся за столом не было. Все ели, будто находились в привокзальном буфете и опаздывали на поезд, наспех, не ощущая вкуса и не замечая, насколько был красиво сервирован стол и оформлены блюда. Анна Константиновна, когда мы дружно встали из-за стола, выглядела измученной, от неё ощутимо попахивало валерьянкой.

– Извините, – обратилась она к нам, страдальчески сложив руки на груди, – извините, сегодня всё было так невкусно!

Мы растерянно переглянулись. Первым в себя пришёл Георгий.

– После моей жены и сына, а также наших друзей, вы, Анна Константиновна, самая большая удача в моей жизни, – и, склонившись в галантном поклоне, он поцеловал ей руку. Александр последовал его примеру, а мы с Иркой одновременно чмокнули её в обе щеки.

– Милая Анна Константиновна, – прошептала я ей на ушко, – всё было просто потрясающе, и если вас не затруднит, организуйте нам кофе в библиотеке.

– Ой, идите уже, – вытерев слезу, засияла экономка, – там уже всё накрыто…

Она махнула на нас рукой и первой выскочила из столовой, продолжая растирать слёзы по счастливому лицу.

– Влада, если бы я не встретил тебя раньше, я бы женился на ней, – проводив её взглядом, задумчиво произнёс Георгий.

– Только не забудь, дорогой, что я наверняка стреляю лучше, чем она, – напомнила я, подталкивая его к выходу.

– Обожаю твои «убойные» аргументы, – рассмеялся Георгий и, наклонившись, чмокнул меня в нос.

– Может быть, вы здесь останетесь, а мы с Сашей пойдём в библиотеку и кассету посмотрим? – спросил ехидный Иркин голос.

Оставив без комментариев её «происки», мы с Георгием дружно двинулись в библиотеку.

Там было всё приготовлено для просмотра, даже панорамный телевизор уже был включён.

Пока мы рассаживались, Ирина разливала кофе в миниатюрные кофейные чашечки. Георгий, временно покинувший наше общество ещё в коридоре, вернулся, держа в руках пакет с кассетой. Он молча поставил её в видеомагнитофон и, сев рядом со мной, нажал на «ОК».

Вначале на тёмном экране появилась серая мелькающая пелена, затем её сменило огромное и пустое кожаное кресло. Прошло ещё несколько минут, и в него, с трудом опираясь на свою трость, опустился Аристарх Ревсимьевич. Он был одет в серый джемпер, из-под которого выглядывал воротничок белоснежной рубашки, и тёмные брюки. Отставив трость, Аристарх Ревсимьевич откинулся в кресле и прямо посмотрел в объектив камеры, крепко сжимая длинными, тонкими пальцами, покрытыми желтоватой, как древний пергамент, кожей, пульт видеокамеры.

– Здравствуйте, моя любимая Владислава Владиславовна, – он улыбнулся, и измождённое тяжёлой болезнью лицо сразу стало светлым и очень красивым. – Вы уж простите мне, старику, это вольное обращение. Вы смотрите эту кассету, значит, я уже в лучшем из миров, но даже оттуда я могу сказать вам о своей любви. И меня радует, что я не вижу ваших слёз. Не надо жалеть меня, я прожил достойную жизнь. Позвольте мне рассказать о себе. Я, по нынешним временам, был человеком… Странно говорить о себе в прошедшем времени, но для вас я действительно – уже прошлое. Но я непозволительно отвлёкся: кассета рассчитана на шестьдесят минут, и я не хочу отнимать ни минуты больше вашего времени. Так вот, я был человеком, по нынешним меркам, не самым богатым, но, если можно так сказать, весьма состоятельным. Зная вашу болезненную щепетильность, хочу рассказать предысторию моего состояния.

Мой дед, один из Демидовых, да, да, именно тех уральских Демидовых, золотопромышленников, имея трёх сыновей, безоглядно влюбился в одну из горничных своей жены. Когда же она понесла от него, чтобы ребёнок не был незаконнорожденным, выдал её замуж за умирающего от чахотки рабочего. Так моя бабка, став Катериной Тимофеевой, в положенный срок родила моего отца Ревсимия Тимофеева, который, как две капли, был похож на своего отца и моего деда Аристарха Демидова. И это сыграло если не решающую, то весьма значимую роль в судьбе моего отца. Кроме того, мой отец был умён, весьма трудолюбив и охоч до знаний. Но особым его качеством было то, что его умозаключения всегда оправдывались. Его отец и мой дед в нём души не чаял, а когда его родные сыновья покусились на жизнь Ревсимия, так после этого он и вообще, кроме него, никого рядом видеть не хотел. И, умирая, уже ни для кого это не было неожиданностью, всё своё состояние оставил моему отцу. Оставил всё, до последней полушки. Мой отец, вступив в права наследования, выделил сводным братьям значительное ежегодное пособие. Но не напрасно говорят, что природа отдыхает на детях талантливых людей. Братья были погодки, но выглядели как близнецы – маленькие, корявенькие, убогенькие. Отец рассказывал о них с жалостью. Ведь их Бог и умом обидел. Они и погибли по-глупому: все вместе, пьяные, в избе с непотребными девками угорели.

Я родился в тысяча девятьсот двенадцатом году. Это был другой век, другое тысячелетие и совсем другая эпоха. Мой отец, умнейший человек, как чувствовал, что грядут страшные перемены: как война в четырнадцатом году началась, сразу все свои дела ликвидировал, несмотря на то, что находился на пике благополучия. А в тысяча девятьсот пятнадцатом году, со всей семьёй, переехал на постоянное место жительства в непопулярную тогда Швейцарию. Тогда, в те времена, все только во Францию стремились, только о Париже и говорили. Когда мы уехали из России, отца за отсутствие патриотизма анафеме предали. Но анафема анафемой, а состояние и семью он сохранил. А швейцарские банки тогда очень радовались русскому золоту. До семнадцатого года мы часто в Россию ездили, все в Петербурге жили, а как первая февральская революция грянула, так мы через неделю отсюда и съехали.

Мама меня в восемнадцать лет родила и всё про Россию рассказывала. Особенно Питер вспоминала, Васильевский остров, как они на санях катались, чай из серебряного самовара пили и блины ели, с вареньем, сметаной, икрой, мясом. Мне иногда казалось, что я и сам всё это помню. Очень она по России тосковала, только по-русски в доме разговаривала, и всё в Питер хотела вернуться, да отец не пустил. Так она в этой Швейцарии и зачахла, а ей и сорока лет не было. Мне как раз двадцать исполнилось, я тогда в Оксфорде учился, приехал, а её уже похоронили… До сих пор вижу её, статную, красивую, с каштановыми волосами, уложенными в пышную причёску, сидящую неподвижно у окна и смотрящую куда-то в только ей известную даль. А возле ног всегда валялось одно и то же рукоделье. Она его так и не закончила…

Отец, казалось, и не переживал. Мне даже иногда казалось, что если бы не похороны, то он бы так и не заметил, что её не стало. Но больше он не женился и детей у него не было. А умер он в сорок пятом, когда наши, он так и говорил «наши», Берлин взяли. От счастья умер. Сердце не выдержало…

Его смерть я пережил легче, чем смерть мамы, может, потому, что старше стал, а может, потому, что никогда не был с ним так близок, как с ней. У него всегда на первом месте было дело.

Женился я поздно, мне уже исполнилось сорок. Она была прекрасной женщиной. У нас была большая разница в возрасте, двадцать лет, почти как у моих родителей. Через год у нас родился сын. Это был самый счастливый период в моей жизни.

В шестидесятых я впервые приехал в Ленинград. Гуляя по городу, по набережным каналов, по Васильевскому острову, я узнавал дома, о которых мне рассказывала мать, мостики, переброшенные через Мойку и Фонтанку, и огромные, будто парящие в воздухе, мосты через Неву. Я заболел этим городом и после этого старался приезжать сюда каждый год. Теперь я с гордостью могу сказать, что знаю центр Питера лучше многих старожилов.

Мой бизнес процветал. Я вовремя сделал значительный вклад в развитие компьютерного дела и угадал.

Сын рос и радовал нас, красавец и большая умница. Блестяще окончил Итон, у него было большое будущее. Мы гордились им. Единственно, что он никак не мог жениться, но это меня не волновало. В нашей семье все мужчины женились поздно. Считалось, что необходимо состояться и твёрдо стоять на ногах и только потом создавать семью.

Но наше счастье оказалось замком из песка, и всё наше благополучие рухнуло в один миг. Сыну было тридцать девять лет, когда он, преуспевающий юрист, покончил жизнь самоубийством. Он был гомосексуалистом, у него выявили СПИД, саркому Капоши. Узнав результат анализа, он вечером того же дня застрелился.

Мы с женой не смогли присутствовать на похоронах: мы были слишком консервативно воспитаны и не смогли принять его окружение. Он знал об этом и поэтому при жизни очень тщательно оберегал нас, не посвящая в тайны своей личной жизни.

Его смерть разделила нашу жизнь пополам, на белую и чёрную половины. Горе не объединило, а разбило нашу семью. В один миг мы с женой стали чужими людьми, каждый жил в своём мире, думая только об одном: когда наступил тот момент, когда мы потеряли сына? Что мы упустили? Было много вопросов и не было на них ответов…

Сын погиб в девяносто втором, а в девяносто пятом у моей жены нашли рак молочной железы. Она категорически отказалась от какого-либо лечения. Умирая, она сказала мне, что это ей Божье наказание за сына. Она была очень набожной, особенно после смерти сына. Теперь они спят рядом, вместе…

Один раз в год я езжу в город, где находится их могила, чтобы поклониться их праху и в очередной раз попросить у них прощения.

В девяносто восьмом году я реализовал свой бизнес и, создав свой мир, стал в нём жить.

Я постоянно путешествовал, был даже в Антарктиде; до сих пор не понимаю, зачем меня туда понесло. Но единственное место, куда я всегда хотел вернуться, – это был Петербург. И уже в этом веке я купил квартиру в моём любимом городе и на моём любимом Васильевском острове.

Отсюда я уже почти никуда не уезжал. Мне было достаточно прекрасных пригородов с их парками, фонтанами, дворцами. Я ходил в музеи и театры, это тоже был новый и чудесный мир.

Любимая моя Владислава Владиславовна, вы даже не подозреваете, в каком прекрасном городе живёте! Это не город, а целый континент.

В августе прошлого года ваши коллеги вынесли мне приговор: полгода жизни без лечения и, возможно, год после лечения. Операция, химиотерапия. Мне тогда исполнился девяносто один год, и я уже значительно устал от жизни. Мне некого было терять, и я решил всё оставить как есть.

И снова мне пришлось создавать новый мир. Сил на долгие поездки у меня уже не хватало, и я с головой ушёл в шахматы. Я и раньше был членом питерского шахматного клуба, а теперь это стало моей жизнью. Какие партии мы разыгрывали по телефону, особенно с Егудиным Михаилом Петровичем, тысяча девятьсот сорокового года рождения! Почти на тридцать лет меня моложе, а выглядит, будто мы с ним сверстники, – я имею в виду до моей болезни.

Вы, несомненно, его помните, Владислава Владиславовна, этого маленького лысого старикашку, обладающего потрясающим басом. В минувшем декабре он перенёс тяжёлую пневмонию. Мне было уже плохо, и я решил, пока ещё был в силах, нанести дружеский и прощальный визит моему лучшему партнёру по шахматам.

Было послеобеденное время, когда я вошёл в его подъезд. Первое, что меня поразило, это неработающий лифт (мне нужно было подняться на четвёртый этаж), и второе – это вы. Вы спускались и смотрели на меня невидящими глазами. У вас был очень усталый вид, осунувшееся лицо, запавшие глаза с чёрными кругами, а в руках какая-то, судя по всему, чудовищно тяжёлая сумка. Вы остановились передо мной, переложили сумку в другую руку и вдруг так удивительно произнесли: «Я помогу вам», что я сразу понял, что смогу подняться на этот четвёртый этаж. Мы медленно поднимались, ступенька за ступенькой, вы мягко сжимали мою руку своей маленькой и такой горячей ладошкой. Как мне в тот момент хотелось, чтобы Михаил Петрович жил не на четвёртом, а хотя бы на пятом этаже, хотя тогда, пожалуй, я смог бы подняться и выше.

Остановившись у нужной двери, вы пожали мне руку и всё тем же голосом произнесли: «У вашего друга всё будет хорошо, он обязательно поправится. Я только что была у него». Вы ушли, а я ещё долго смотрел вам вслед, не желая нажимать на дверной звонок и потерять ощущение радости, пришедшее ко мне в этот миг. Первый раз за последние двенадцать лет. В моём возрасте даже дни бесконечно длинны, а годы…

Мне не стоило труда разговорить Михаила Петровича о посетившем его участковом докторе. Но, дорогая моя Владислава Владиславовна, вы не можете себе представить, каких трудов мне стоило остановить поток дифирамбов в ваш адрес. Перемежая хвалебные эпитеты с фактами вашей биографии, Михаил Петрович из только что буквально умиравшего старикашки прямо на моих глазах превратился в цветущего юношу. Трансформация, позвольте вам сказать, была просто необыкновенной. А я всё слушал его, слушал и вспоминал вас…

После этого я уже больше не играл в шахматы. У меня появилось новое увлечение – слушать танго и думать о вас. Решение пришло само собой. Узнав, какие дома находятся на вашем участке, я через месяц купил себе там квартиру и таким образом сразу стал вашим пациентом по пятницам. Я ни разу не был в той квартире и даже не знаю, что она из себя представляет, но какое это имело значение, если вы были рядом…, почти рядом. Всю неделю я набирался сил и ждал пятницы. Вы не поверите, я даже вновь обратился к онкологам за помощью. В этот раз мне предложили только паллиативное лечение. Мне так хотелось продлить свою жизнь, хотя бы на неделю, хотя бы на один день, что я согласился. Их единственным условием было постоянное нахождение в стационаре.

Глупцы, – весело рассмеялся Аристарх Ревсимьевич, – они называли это жизнью, а кому захочется провести скудный остаток своих дней под капельницами и замурованным в четырёх насквозь пропахших смертью стенах? Я отказался от такой жизни. И, поверьте, ни на йоту не пожалел об этом.

В какой-то момент мне стало мало наших пятниц, и я устраивал себе праздник, встречая вас после работы. Вы не могли меня видеть, я сидел на заднем сидении старенького «Вольво», с густо затенёнными стёклами. Мой водитель, по моей же просьбе, иногда вас фотографировал. Вы уж простите меня, старика, за подобную безделицу. Кстати, примите от меня комплимент, вы очень и очень фотогеничны, а от некоторых фотографий не отказались бы и хорошие рекламные агентства. Иногда я испытывал чувство стыда, когда видел, как вы с большими сумками стараетесь попасть в переполненный автобус. Простите меня, я так боялся вызвать у вас чувство неловкости… Вы с таким царственным достоинством носили своё старенькое кожаное пальто, причём независимо от погодных условий, и в дождь, и в стужу, что я просто не посмел своим вниманием поставить вас в неловкую ситуацию.

Однажды, по весне, вы пошли на вещевой рынок. У меня в этот момент наступило состояние какого-то умиротворения, даже боли стали меньше беспокоить. Я уже понимал: раз мне стало полегче, да и сил как-то поприбавилось, значит, скоро конец. Вы не видели меня, а я шёл на расстоянии «двух торговых палаток» от вас. Если вы помните, вам тогда очень понравилась блузка, вы уходили и снова возвращались к ней, к этой дешёвой китайской блузке. Вы даже хотели её примерить, стояли, закусив нижнюю губу, и смотрели на этот кусок тряпки, что-то мучительно прикидывая в голове. Затем, резко развернувшись, ушли прочь. Я увидел вас снова через несколько минут, когда вы, купив яркий детский костюмчик, пересчитывали оставшиеся в кошельке деньги и быстрым шагом пошли к лотку с игрушками. Позвольте мне откровенно признаться, я не мог себе поверить, что вы можете быть ещё более красивой, чем есть. Боже мой, как вы были хороши в тот момент, когда, истратив почти все деньги на подарки своему сыну, просто светились от счастья!

Раньше меня абсолютно не волновало, кому достанется моё состояние. Прямых наследников у меня нет, а дальних я просто не знаю. Так вот, там, на рынке, я впервые испытал настоящий ужас: я испугался, что умру, так и не успев написать завещание.

Как вы теперь понимаете, я всё же успел завершить свои земные дела и теперь готов держать ответ перед Всевышним.

Вы устали от моей болтовни, но потерпите, наше одностороннее свидание скоро закончится.

Я очень хочу, чтобы мой подарок, железная дорога, принесла радость вашему сыну и чтобы вы были опять счастливы.

У меня осталось две минуты, а так много хотелось сказать вам…

По всем юридическим вопросам обращайтесь к Кондратьеву, он большой дока в своём деле и, как ни странно, кроме этого, ещё и довольно порядочный человек.

Прощайте и, пожалуйста, утрите слёзы. Вряд ли я очень ошибусь, если предположу, что вы весь этот час проплакали. Вы неправы. Вы должны быть рады, что я, умирая в девяносто два года, влюблён как мальчишка; многим ли это дано? И потом, я очень устал от боли… – Аристарх Ревсимьевич положил руку на область желудка. – Прощайте и знайте: в следующей жизни я обязательно найду вас… и, кто знает, может, всё тогда сложится иначе…

Экран уже давно погас, и в библиотеке, кроме меня, никого не было. Передо мной стояли полная чашка остывшего кофе, рюмка с нетронутым коньяком, пепельница с единственной догоревшей до фильтра сигаретой, и пульт от видеомагнитофона. Выпив одним глотком холодный кофе, я взяла пульт и, не раздумывая, включила перемотку. Дождавшись щелчка, свидетельствующего о том, что перемотка закончилась, вновь нажала на «Пуск».

– Влада, ты смотришь эту кассету уже третий раз подряд, – спокойно произнёс Георгий, неслышно появившись за моей спиной, и, выключив телевизор, продолжил: – Давай пока остановимся, нам всем надо кое-что обсудить.

Я не сопротивлялась. Встав с кресла и тяжело опираясь на руку мужа, вместе с ним направилась к выходу.

– Больше никогда не смогу снова смотреть эту кассету, – произнесла я.

– И не надо, мы просто сохраним её, – сказал Георгий, – а сейчас давай зайдём в ванную, тебе необходимо умыться холодной водой. Только не очень расстраивайся своему зеркальному отражению.

От этих слов я невольно вздрогнула.

– Любимая, извини меня, но ты плакала более двух часов подряд, а это подпортит любую внешность…

То, что я увидела, превзошло все мои ожидания. Единственно, что ещё было узнаваемо, это моя причёска. Небольшой курносый нос превратился в красную, значительных размеров «картошку», всё лицо было покрыто огромными пятнами того же цвета. Веки припухли настолько, что глаз практически не было видно. Искусанные губы вспухли, и этой деталью своего лица я стала напоминать Поля Робсона.

В такой ситуации мне была нужна не холодная вода, а таз со льдом или лучше небольшой айсберг. И какого чёрта надо было столько плакать? От этого ни мне, ни Аристарху Ревсимьевичу и ни кому-либо ещё не стало легче.

Но когда душа рвётся от боли на части, разве она в этот момент может подчиняться здравому смыслу?

Ледяная вода обожгла кожу, и в пылающей от боли голове стали появляться какие-то мысли. Они были хаотичными, отрывистыми и не очень вразумительными. Единственное, что стало чётким и ясным, это причина, из-за которой заварилась вся катавасия.

– Любимая, ты уже совсем обледенела, – сказал Георгий, подавая мне полотенце. – Пойдём, Александр с Ириной нас давно ждут. – И, взяв меня под руку, мягко повлёк в нужном направлении.

Кабинет Георгия был небольшой, выдержанный в консервативно-деловом стиле. Стол красного дерева значительно меньше, чем его сородич в библиотеке, но столь же массивен, основателен и удобен. Одну из стен занимали стеллажи с явно не художественной литературой, большинство книг было на иностранном языке. Удачно были размещены кожаный диван и пара таких же кресел. Один угол комнаты был занят компактной офисной техникой, на письменном столе лежал открытый и светящийся голубым экраном ноутбук.

Ирка с задумчивым видом сидела в кресле с пустой чашкой в руке.

Александр в приказном тоне с кем-то разговаривал по телефону, но, увидев нас, тут же попрощался и положил трубку.

Когда мы все устроились, атмосфера в кабинете была тяжелее, чем если бы во время заседания ООН объявили, что «Звёздные войны» – это не фильм, а наступившая реальность.

– Итак, – заговорил Александр, – нет никаких сомнений, что основной причиной происходящего является огромное наследство, которое должна получить Влада. Учитывая, что ты ещё жива, этим явно занимаются непрофессионалы, слишком грубо работают. Но так как, судя по всему, терять им уже нечего, слишком много шума и жертв, боюсь, что нас могут ждать ещё весьма неприятные сюрпризы, и с каждым днём ты, Влада, находишься всё в большей опасности.

– Ну не пойдут же они, в самом деле, на то, чтобы взорвать дом? – возмутилась Ирка.

– Я не знаю ответа на этот вопрос, – продолжил Александр. – Если они узнают, что здесь нет Вадима, к которому у них есть какой-то особый интерес, то мы можем оказаться в очень и очень сложной ситуации. Поэтому я набросал небольшой план действий; возможно, у вас будут какие-то дополнения или возражения. Я составил список людей, возможно, что-либо знающих о размерах состояния Тимофеева и его завещании. Во-первых, это люди, заверявшие завещание, включая Кондратьева Бориса Арнольдовича, и их связи. Во-вторых, водитель, который работал у Аристарха Ревсимьевича. И в-третьих, прислуга, которая ему стирала, убирала и готовила, и их связи. Первую информацию мы должны получить уже через несколько часов: мои ребята только что выехали к Михаилу Петровичу Егудину и на квартиру самого Тимофеева, чтобы опросить соседей. Не думаю, что он с ними общался, но вот прислуга… вполне допускаю этот вариант. И ещё, Гера, я думаю, что тебе надо самому съездить к Кондратьеву и расспросить его поподробнее о самом Тимофееве, об обстоятельствах его смерти и кто и когда нашёл его тело. Оптимальный вариант, если бы Влада тоже поехала с тобой. Лада, ты как, в состоянии заниматься делами?

– Да, в состоянии, – ответила я, стараясь не замечать протестующие телодвижения крёстной. – А как ты узнал адрес этого шахматиста, Егудина?

– Тимофеев сам назвал его данные, вплоть до года рождения, – сказал Александр, смотря на меня со значимой долей сожаления профессионала, которому приходится тратить время на объяснение таких элементарных вещей, – а всё остальное сделал компьютер. Кстати, я уже созвонился с Кондратьевым, он ждёт вас у себя дома в восемнадцать ноль-ноль, как он выразился, в неофициальной обстановке. Так что у вас в запасе ещё два часа, но учтите, к его дому ехать около часа. Вот его адрес, – Александр протянул Георгию небольшой лист бумаги, – он уже в курсе темы предстоящего разговора. Есть ещё вопросы? Если нет, тогда «по коням». Часы с кнопкой экстренного вызова у всех на руках? Прекрасно. Ну что же, начнём работать.

– А мне что делать? – жалобно спросила Ирка.

Александр посмотрел на неё с недоумением, будто только что увидел.

– А ты позвони в Новгород, узнай, как там дела, и останешься здесь в полной боевой готовности. В твоём распоряжении остаётся машина и один охранник, если тебе понадобится срочно выехать.

Потрясённая Ирка смотрела на него, широко открыв рот.

– Вообще-то я не в армии, – наконец произнесла она растерянно.

– Учитывая «военное» положение, считай себя мобилизованной, – просто отчеканил Сашка.

Нам хватило времени привести себя в порядок, и через час мы уже ехали по Выборгскому шоссе. Мне не хотелось разговаривать, и Георгий, это чувствуя, меня не беспокоил. Я откинулась на спинку заднего сидения и закрыла глаза, пытаясь расслабиться. Но передо мной сразу возник образ Аристарха Ревсимьевича, и глаза открылись сами собой. Я не рискнула повторить свой эксперимент и стала просто смотреть в окно.

Я испытывала странное чувство невесомости. Если удастся выжить, то через полгода я стану «мисс миллионерша». Это полная финансовая независимость, и теперь никто не сможет сказать, что у нас с Георгием неравный брак. А его сестричка теперь подавится своей злобой! Хотя, по сути, она не виновата. Эта Эллина просто не представляет себе иного образа жизни, она так воспитана. Её жалеть надо… но именно этого мне делать почему-то и не хотелось.

– Лада, ты о чём думаешь? – спросил Георгий.

– Так, ни о чём, – ответила я, с удивлением посмотрев на мужа. – Я думала, что ты уснул.

– Нет, я думаю, – и он взглянул на меня. – Я думаю: это наследство – хорошо или плохо? Для тебя, понятное дело, хорошо, а вот для меня, для нашей семьи?

– Если я тебя правильно поняла, ты имеешь в виду, не уйду ли я от тебя, получив эти миллионы?

– Ты сама это произнесла, дорогая, – сказал муж и отвернулся к окну.

– Гера, любимый, где я ещё найду такого любителя острых ощущений, который рискнёт на мне жениться? И потом, независимо от того, богата я или нет, существует лишь несколько причин, которые вынудили бы меня от тебя уйти. Это если бы я встретила кого-то лучше тебя. Если бы поняла, что я тебе мешаю или надоела. И последнее: если бы ты меня предал или начал обманывать.

– Ну что же, надеюсь, что ты именно так и поступишь, – не очень уверенно произнёс Георгий.

– Уж в чём, в чём, а в этом ты можешь не сомневаться, – безапелляционно заявила я.

К дому Кондратьева мы подъезжали молча, и это молчание было тяжёлым и неприятным.

– Гера, – не выдержала я, – мы все устали от этого напряжённого ритма жизни. Кроме этого, и ты, и я, мы оба слишком долго были одни. У нас с тобой была разная жизнь и разные взгляды на многие вещи, давай попробуем быть более терпимее друг к другу.

– Лада, я очень люблю тебя и боюсь тебя потерять, – тихо сказал Георгий, целуя мою руку. – Я просто очень боюсь тебя потерять…

Машина остановилась возле двухэтажного здания с мансардой, окружённого забором из красного кирпича, увенчанного вычурной чугунной вязью. Было ровно восемнадцать. Наш водитель посигналил, и массивные ворота, с видеокамерами с обеих сторон, мягко открылись. Машина медленно въехала на небольшой двор и остановилась. В доме тут же распахнулась дверь, и из неё стремительно, одетый в строгий, но чуть более «демократичный», чем при первой встрече, костюм, вышел Борис Арнольдович. Подойдя к машине, он открыл дверцу и галантно протянул мне руку.

– Добрый вечер, я рад приветствовать вас, Владислава Владиславовна, и вас, Георгий Владимирович, в моём доме.

Мы проследовали за ним.

Проводив нас в небольшую и весьма уютную гостиную, он, предварительно извинившись, вышел. Вернувшись через пару минут с кожаной папкой в руках, устроился в кресле напротив нас.

– Чай, кофе? – вежливо поинтересовался Борис Арнольдович.

Не раздумывая, мы остановились на чае, который был подан в ту же минуту.

– А теперь я к вашим услугам и готов ответить на любые интересующие вас вопросы, – и с лёгкой улыбкой добавил: – Если, конечно, я сам знаю ответ.

– Борис Арнольдович, скажите пожалуйста, – начал мой муж, – были ли у Аристарха Ревсимьевича какие-либо родственники, друзья, приятели? Может быть, у него был кто-то, с кем он ходил в театр, музеи или любил просто поговорить?

– Мне весьма жаль вас разочаровывать, но в течение последних лет, что мы общались, ни о чём подобном он не рассказывал, да и говорили мы при встречах лишь о делах. Я могу лишь с уверенностью заявить, что семьи и близких родственников у него не было. Этот момент я специально уточнил при составлении завещания.

– А кто были те люди, которые присутствовали при составлении завещания? – спросила я.

– Я знал, что вы меня об этом спросите, и подготовил список с их полными данными, – и он протянул лист, заполненный печатным текстом. – Но эти люди вполне надёжны и неоднократно были проверены. Друг друга они не знают и все ведут достаточно замкнутый образ жизни. В принципе, по нашему законодательству, для составления завещания и его заверения достаточно подписи и печати одного нотариуса. Но Аристарх Ревсимьевич настоял, чтобы его подпись заверили ещё три свидетеля, которые могут подтвердить под присягой, что он в момент оформления документа был в здравом уме и памяти. Ведь вы, Владислава Владиславовна, если и не знали точно, то, как врач, должны были догадываться, что он употреблял наркотики. И в последнее время, когда боли стали особенно сильными, дозы морфина были просто непомерными. Так вот, узнав размеры состояния, о котором должна была идти речь в завещании, я признал доводы Аристарха Ревсимьевича разумными и пригласил свидетелей по его усмотрению, предоставив ему список с полными характеристиками на двадцать пять человек. Он самостоятельно выбрал троих. Кстати, вам необходимо знать, что выбранные им люди не знали о содержании завещания. Они были приглашены лишь в тот момент, когда Аристарх Ревсимьевич должен был подписать документ, и когда он расписался, они заверили своими подписями его подпись и дату подписания этого документа.

– Может быть, вы, Борис Арнольдович, были в курсе, кто помогал ему по хозяйству? – заметно упавшим голосом спросила я. – Или агентства, которые присылали к нему людей? Может быть, что-нибудь знаете о его водителе?

– Я заметно огорчаю вас своими ответами, – с искренними нотками сожаления в голосе произнёс Кондратьев, – мне жаль, но и здесь ничего интересного не могу вам сообщить. При достаточно редких встречах мы не говорили о бытовых вещах. Единственное, что когда он зимой менял свой «Мерседес» на подержанное «Вольво», ему пришлось заменить и водителя. Кажется, с первым что-то случилось: то ли машина сбила, то ли хулиганы напали. Аристарх Ревсимьевич не уточнял, сказал лишь «трагическая случайность». Он весьма жалел о том водителе, я не знаю, как его звали. Новый водитель, судя по всему, был молодой, потому что Аристарх Ревсимьевич обращался с ним весьма фамильярно – во всяком случае, по телефону.

– А как его звали? – не выдержал Георгий.

– Аристарх Ревсимьевич обращался к нему «Паша», – ответил адвокат. – А полное имя его Павел. Информацией о фамилии и отчестве, месте проживания этого водителя, а также какими-либо другими подробностями, к сожалению, не владею.

– Спасибо, Борис Арнольдович, – сказала я. – Не знаете ли вы подробностей смерти Аристарха Ревсимьевича?

– Конечно, Владислава Владиславовна. По заключению патологоанатома, он умер от генерализации опухолевого процесса. Метастазами были поражены печень, поджелудочная железа, в общем, все жизненно важные органы. Кроме того, в его организме было колоссальное количество морфина. Было даже высказано предположение о смерти от передозировки. Хотя врач, проводивший вскрытие, был изумлён, что человек мог жить с таким массивным опухолевым поражением, и высказал мнение, что Аристарх Ревсимьевич испытывал просто невыносимые страдания и большие дозы наркотиков должен был принимать уже неоднократно. Причиной смерти всё же выставили основное заболевание: рак желудка.

– Когда он умер, как это обнаружилось, кто его обнаружил? – спросил Георгий.

– Аристарх Ревсимьевич умер двадцать девятого мая этого года; эта информация получена опять же на основании заключения патологоанатома. А вот обнаружили его лишь тридцать первого мая, в понедельник. Домработница открыла дверь своим ключом и нашла его сидящим мёртвым в кресле, после чего вызвала скорую помощь и милицию… – У Бориса Арнольдовича вдруг вытянулось лицо и округлились глаза. – О, Боже, как я не подумал сразу! Ведь у милиции наверняка есть её координаты, надо лишь узнать, из какого отделения приезжали.

У нас вырвался вздох облегчения: наконец появилась какая-то зацепка, какая-то, пусть эфемерно тонкая ниточка, но всё же появилась.

– Если позволите, я задержу вас ещё на несколько минут, – произнёс Борис Арнольдович. – Дело в том, что почти сразу, как только я узнал об этом трагическом событии, ко мне в офис пришёл некий мужчина, который за весьма солидную сумму попросил меня подробно ознакомить его с условиями завещания. Он тут же исчез, как только я пообещал вызвать охрану. Его паспортные данные, оставленные у моего секретаря, скорее всего поддельные, но всё же я их для вас приготовил. Зрительно я запомнил его очень хорошо. Это высокий мужчина не более пятидесяти лет, худощав, темноволос. Он славянин, имеет правильные черты лица, довольно интересен, но без особых примет. И он был весьма и весьма неплохо одет. Прошу мне поверить, я в этом разбираюсь. Если вы, Владислава Владиславовна, позволите мне сделать вам комплимент, и вы, уважаемый Георгий Владимирович, очень хорошо одеты, то тот мужчина был одет, повторюсь, весьма неплохо. Если возникнет такая необходимость, я его опознаю. И последнее: есть ли у вас, Владислава Владиславовна, вопросы по поводу завещания?

– Нет, Борис Арнольдович, пока нет, – ответила я, поднимаясь из кресла. – У меня пока не было возможности заняться документами.

– Да, да, понимаю, – закивал головой Борис Арнольдович, провожая нас к машине, – и, пожалуйста, помните: я всегда в вашем распоряжении. Разрешите ещё добавить буквально несколько слов. Когда я в доме многоуважаемого Георгия Владимировича увидел двух красивых и хорошо одетых женщин, я ни секунды не сомневался, что вы – это именно вы, Владислава Владиславовна. Только такую, как вы, он мог полюбить, и как я его понимаю!

И, несмотря на некоторую пухлость своей фигуры, он склонился в грациозном поклоне и галантно поцеловал мою руку. С Георгием они обменялись рукопожатием, слегка раскланявшись.

На подъезде к нашему дому у охранника, сидевшего возле водителя, зазвонил телефон. Ответив несколькими скупыми фразами, он обратился к Георгию:

– Георгий Владимирович, они их потеряли.

– Спроси, как давно, – ответил мой муж, – и пусть возвращаются на базу.

– Они ушли десять минут назад, – казённым голосом сказал охранник.

– Гера, я могу узнать, о чём идёт речь? – потеряв терпение, поинтересовалась я.

– Да, можешь, но тебе это не понравится. Мы с Александром подозревали, что за нашим домом ведётся наблюдение, и поэтому для страховки предприняли кое-какие меры.

– Какие?

– За пятнадцать минут до нашего с тобой отъезда от нашего дома отъехал «Хаммер» с мужчиной и женщиной, которые были очень похожи на нас с тобой. За ними тут же увязался «Опель», скорее всего тот же, что шёл за вами на Невском. Ребята всё то время, что мы были у Кондратьева, мотали его по городу. Десять минут назад, при попытке взять его в клещи за городом, он ушёл. Думаю, через час ребята подъедут и мы получим более полную информацию.

– Да, ты был прав, лучше бы я этого не знала, – пробормотала я.

– Ну, не вешай свой симпатичный нос, – рассмеялся муж, – у тебя всё, что ты чувствуешь, сразу отражается на лице. Не быть тебе Рихардом Зорге! О, смотри, мы уже приехали, и не мы одни: Сашкины «Жигули» тоже здесь. Значит, должны быть новости.

Картина, которую мы застали в малой гостиной, была достойна кисти пусть не великого, но весьма талантливого живописца.

Ирка сидела вся красная от возмущения, надувшись, как мышь на крупу, а Александр, развалившись с видом победителя в кресле напротив, курил и самодовольно ухмылялся.

– Лада, – рванулась ко мне Ирка, как только мы вошли в комнату, – он ничего не хочет без вас рассказывать и уже минут пятнадцать издевается надо мной вот таким изуверским способом.

– Ладно, крёстная, не переживай, ты же всё равно будешь победителем, – рассмеялась я. – Лучше расскажи, как Вадим?

– О, он лучше всех, – Ирка вдохновенно закатила глаза. – Жив, здоров и продолжает громить дом. По последней информации, при попытке помыть шваброй люстру разбил её вдребезги.

Мы с Георгием переглянулись.

– Не волнуйся, у него ни одной царапины, – продолжала Ирка. – А вчера, пуская в ванной катер, отобранный в неравной схватке у соседского мальчика, полностью затопил первый этаж дома с зимними запасами продуктов.

– А где была в это время моя тётка? – забеспокоился Сашка.

– Пошла к соседке одолжить соли, – мстительно ответила Ирка, – потому что ей было лень лезть в этот самый подвал, ну и поболтала там немного.

– Саш, позвони тётке и скажи, что я всё компенсирую в трёхкратном размере, – давясь от смеха, сказал Георгий.

Сашка обречённо махнул рукой.

– Это не поможет. Она будет вспоминать мне об этом всю оставшуюся жизнь…

Продолжая подхихикивать над Сашкой, имевшим весьма несчастный вид, мы расселись на наши излюбленные места.

– Кто начнёт первым? – спросила я.

– У кого меньше новостей, пусть тот и начинает, – милостиво произнёс Александр, – но предупреждаю сразу, что у меня их много.

– Хорошо, тогда мы начнём с информации, полученной от адвоката, – произнёс Георгий и коротко изложил рассказ Кондратьева, акцентируя внимание лишь на особо важных моментах. Особенно это касалось домработницы и водителя, некоего Паши.

Александр слушал внимательно, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. Ирка же, наоборот, вся подалась вперёд и, казалось, боялась пропустить хотя бы одно слово.

Когда Георгий закончил, Александр, кивнув головой, что принял услышанное к сведению, достал из внутреннего кармана большую, в кожаном переплёте записную книжку.

– Итак, всё по порядку. Начну, пожалуй, с автомастерской, где работали убитые нашими дамами мужики, а именно Серов и Никитин. Хозяин этой мастерской Суров Семён Семёнович являлся субарендатором, то есть арендовал помещение у основного арендатора. Мои ребята как раз к нему подбираются. Сам Суров по предоставленному адресу не проживает. Но, покидая свой дом, он «забыл» закрыть входную дверь. Мои ребята не преминули этим воспользоваться и нашли несколько записных книжек. Сейчас идёт активная отработка его друзей и знакомых; скорее всего, он отлёживается у какой-нибудь «дамы сердца». Отработка «дамского» списка уже заканчивается. К сожалению, к ним приходится наносить личные визиты, поэтому всё так затянулось, но думаю, что завтра эта проблема будет решена. С этим пока всё.

Второй момент: готова фотография водителя «Опеля», который преследовал нашу машину на Невском. Фото сделано через тонированное ветровое стекло, поэтому оно получилось чёрно-белым и отредактировано при помощи компьютера. Посмотрите, может, кто-нибудь из вас уже когда-нибудь его видел.

И Александр протянул нам снимок.

Фотография была сделана хорошо, и мужчина, сидящий за рулем, был виден достаточно чётко. Он был молод и хорош собой, темноволос. Лицо выразительное, волевое. Плечи широкие; пальцы рук длинные и явно не шофёрские.

Мы все, по очереди посмотрев фото, отрицательно качали головами. Никто этого человека не знал и никогда не видел.

– Я думаю, этот снимок надо показать Кондратьеву и домработнице Тимофеева, – сказал Георгий.

– Согласен, – ответил Александр. – Домработнице показали бы сегодня. Мои ребята уже сообразили съездить в милицию и узнать подробности, как умер Тимофеев и кто нашёл его; там и дали её координаты. Но Потапова, это домработница, со слов соседей, уехала на дачу, куда-то в Лосево. Я туда сам завтра поеду. Адвокату тоже покажем это фото, хотя не думаю, что здесь он сможет нам чем-либо помочь.

Насчёт соседей Тимофеева всё глухо. Дом старый, здесь же, на Васильевском, только на Менделеевской улице. В подъезде все друг друга знают, а он там был совершенно новым человеком, контактировать ни с кем не хотел, да и соседи к этому «иностранцу», как они его называли, в друзья не набивались.

– А с этой, как её там, Потаповой, – спросила я, – кто-нибудь общался?

– В том-то и дело, что нет, – ответил Сашка. – Соседи говорят, что она ходила эдакой «барыней», даже не здоровалась при встрече. Приезжала в понедельник утром, а уезжала утром в субботу. Выходила из дома редко, видимо, только по крайней необходимости. Даже мусор не выносила, это была обязанность водителя, он и основные покупки делал. Лицо водителя никто по этой фотографии не опознал. Он тоже ни с кем не здоровался, и все говорят, при встрече голову низко опускал, да и пробегал мимо слишком быстро. Но соседи все в один голос твердят, что водитель – молодой парень, высокий и черноволосый. Так что у меня пока на этот час всё, надеюсь, завтра день будет более удачный.

– Наши планы на завтра? – возбуждённо поинтересовалась Ирка.

– Я еду в Лосево, – сказал Александр. – Георгий, если у тебя нет неотложных дел, займись завещанием Тимофеева. Мы тогда все были в несколько шоковом состоянии и могли упустить что-нибудь важное. А Влада и ты, моя любовь, у вас завтра «отгул», развлекайтесь, только не покидайте пределы квартиры.

– Этот «отгул» мне напоминает домашний арест, – недовольно буркнула Ирка.

В приоткрывшуюся дверь просунулось смущённое лицо Анны Константиновны.

– Прошу прощения за беспокойство, но вы ужинать сегодня будете? – спросила она, чуть заикаясь от волнения.

– Да, – ответил ей разноголосый хор.

– Тогда ужин готов, и прошу вас пройти в столовую, там уже всё накрыто, – и Анна Константиновна, весьма довольная собой, с видом Екатерины II покинула гостиную.

Мне снилась моя квартира, только почему-то она была какая-то пыльная и нежилая, а кровать, где я спала, была застелена радостным, раскрашенным в яркий цветочек постельным бельём. На душе было тягостно оттого, что пора идти на работу. Беспокоила мысль, почему не зазвонил будильник и так тихо в доме. Где Вадим? Обычно, когда такая тишина, он чем-то занят, например, подстригает бахрому у напольного коврика… От этой мысли я быстро распахнула глаза.

Утро было на редкость солнечным. И это была не моя спальня с полуразвалившейся кроватью и постельным бельём в диких цветочках. Значит, и на работу мне идти не надо, а Вадим сейчас громит дом Сашкиной тётки. Но на душе легче не становилось.

Георгия уже рядом не было, и я даже не знала, когда он ушёл. Часы показывали одиннадцатый час, и я сладко потянулась на кровати. А почему бы сегодня не устроить «день протеста» и ничегошеньки не делать? Праздник лени, что может быть лучше?

Внезапно дверь резко распахнулась, в спальню ввалилась Ирка, одетая в спортивный костюм.

– Привет, миллионерша! Я так и знала, что ты ещё валяешься в постели, – произнесла она, подходя бодрым шагом к окну и поднимая жалюзи. – Как ощущаешь себя в новом статусе?

Солнце ярким светом залило большую половину комнаты.

– Точно так же, как в статусе «молодой жены», то есть никак. Такое впечатление, что всё это происходит не со мной. И вообще, Ирка, откуда столько энтузиазма, да ещё с утра? – лениво спросила я, не предпринимая никаких попыток подняться.

– Мы сегодня начинаем новую жизнь! – её фонтан энергии бурлил с неиссякаемой силой.

– Что ты имеешь в виду под «новой жизнью»? – насторожилась я.

– О, у меня колоссальные планы, – копаясь в моём платяном шкафу, бормотала себе под нос крёстная. – Ну, наконец, нашла!

И она бросила мне на кровать спортивное трико.

– Что это? – я с ужасом смотрела на разноцветье шикарного фирменного костюма, разлетевшегося по моей кровати.

– Итак, – продолжала Ирка, – сейчас ты идёшь в душ и переодеваешься, затем мы идём в тренажёрный зал. И занимаемся не менее двух часов. Следующий этап – бассейн с гидромассажем и только потом завтрак. Анна Константиновна уже в курсе нашего с тобой меню. Туда входят сухие овсяные хлопья и кофе без кофеина и сахара…

– Ты сама вызвала скорую помощь экономке, – перебила я Ирку, – или о ней позаботился кто-то из горничных?

– Молчи и внемли, – с пафосом произнесла крёстная.

– Нет, ты всё же расскажи, как прореагировала Анна Константиновна, – настаивала я.

– Ничего особенного, у неё всего-навсего пропал румянец, а лицо из округлой формы перешло в продолговатую. А теперь прекрати меня перебивать и слушай. В пятнадцать ноль-ноль нами займутся профессиональные массажисты из центра «Олимпийского резерва». После чего ещё час в тренажёрном зале и душ Шарко…

– Крёстная, ты кое о чём забыла, – я наконец прорвалась через её словесный поток.

– Да? Что? – на Иркином лице появился неподдельный испуг.

– Ты забыла сказать, на какое время назначена наша с тобой кремация.

– Глупости, при таком образе жизни мы с тобой будем жить вечно! – Иркин голос зазвучал жизнеутверждающе.

– При таком образе жизни нам очень повезёт, если мы доживём до вечера, – возразила я, выйдя из душа и натягивая на себя спортивный костюм.

– Завтра у нас с тобой большой теннис… – крёстную явно несло.

– Надеюсь, ты не Кафельникова пригласила тренировать нас. – От одной только мысли об этом я просто похолодела.

– Нет, тем более, его сейчас нет в России, но у нас будет весьма опытный тренер.

– Слушай, Ирка, а ты случайно не планируешь заняться горными лыжами? – с опаской поинтересовалась я.

– Обязательно, но нам нельзя покидать дом, так что лыжи отложим. И потом, на горные курорты надо ехать с мужьями, а они сейчас заняты. Но позже мы обязательно вернёмся к этой теме. Так, ты готова? Давай теперь бодрой пробежечкой в тренажёрный зал.

Наше передвижение вихляющей походкой никоим образом не походило на «пробежечку», но крёстная постаралась меня убедить, что именно так бегают «спортивной рысцой». Я не старалась её разубеждать, но, по моему глубокому убеждению, так скорее могут передвигаться перекормленные гусыни.

В спортивном зале было более десятка различного вида тренажёров, изящных и красивых. Глаза разбегались от этого спортивного великолепия. С сухими овсяными хлопьями Ирка, конечно, перебрала, но насчёт тренажёров мысль весьма неплохая.

Тренажёры были усилены грузовыми подвесками, рассчитанными на мужскую силу. Это мы поняли лишь тогда, когда несколько минут провели на этих самых тренажёрах и от приложенных усилий едва не отдали Богу душу. Стеная от острой боли в мышцах, возникшей от наших чрезмерных усилий и рвения, мы решили снизить нагрузку. Обоюдными усилиями уменьшили количество небольших по объёму, но весьма тяжёлых по весу дисков. Теперь заниматься стало легко и даже приятно. Ирка где-то нашла пульт и через какое-то время, отыскав нужные кнопки, включила музыку и кондиционер.

– Нам песня строить и жить помогает! – пела Ирка, яростно крутя педали велотренажёра. Я в это время качала пресс, и мне было не до песен.

Затем подошла очередь для работы над мускулами рук, ног, грудной клетки.

– Мне кажется, здесь слишком много зеркал, – произнесла я, с трудом переводя дыхание и рассматривая отражение своего, распластавшегося на тренажёре, тела. – Карикатура от Кукрыниксов: «Нувориши в спорте».

– Не переживай, – пропыхтела Ирка, – через неделю мы себя в этих зеркалах не узнаем.

– Я и так каждое утро не узнаю себя в зеркале.

– Пессимистка, – убеждённо констатировала крёстная, вытирая полотенцем потное лицо, приобретшее цвет зрелой свёклы. – Мы ещё с тобой очень и очень ничего.

– Угу, – я радостно согласилась, – если нас «в тёмном месте прижать к тёплой стенке»…

– Мне грустно тебя слушать, – пропела подруга и, сбившись с ритма движений, едва не треснула себя по голове какой-то весьма увесистой на вид планкой. Яростно выразив неудовольствие по этому поводу весьма нелитературным языком, она продолжила экзекуции над своим телом с удвоенной энергией.

Когда, уставшие и довольные, мы шли к бассейну, ноги слегка подрагивали от перенапряжения, а тело сладко ныло от горячо циркулирующей крови. Мы чувствовали себя снова молодыми, счастливыми и полными сил. Приняв душ и по самую шею погрузившись в бассейн, включив на всю мощь гидромассаж, который в первый момент едва не выбил нас из этого самого бассейна, мы с Иркой почувствовали себя на верху блаженства.

– Влада, согласись, что я молодец, – самодовольно сказала крёстная.

– Вскрытие покажет, – ответила я, с трудом представляя последствия той нагрузки, которую вынесло моё нетренированное тело.

– Твой пессимизм меня удручает! А представляешь, какими мы будем через месяц регулярных тренировок? Мы будем красивыми и стройными.

Я не была столь уверена в этом, но деликатно промолчала.

– Нет, ты только прислушайся к себе, – не унималась моя подруга, – никаких тебе отрицательных эмоций, только радость жизни!

– Ира, что произошло? – спросила я, внимательно всматриваясь в лицо подруги. – У тебя никогда не было комплексов по поводу своей фигуры. С чего этот ажиотаж насчёт здорового образа жизни?

– Я вчера случайно узнала, что Сашка на два года меня моложе, – чуть помолчав, ответила она. – Конечно, я не конкурент «молодняку», даже если сделаю десяток пластических операций. Но очень хочется хотя бы какое-то время удержать то, что есть у меня сейчас.

– Думаю, что для этого не стоит так истязать себя на тренажёрах, – постаралась я её утешить. – У нас сейчас совершенно другой образ жизни, и это обязательно сыграет свою роль. Но стареть тоже можно красиво. Когда дамы, ещё помнящие «доисторический материализм», выскакивают на сцену в неглиже или в юбке, скорее напоминающей широкий пояс с огромной пряжкой на интимном месте, это вызывает чувство неловкости за них и чувство жалости к ним же. О их таланте уже не вспоминаешь, а просто стараешься не смотреть на их неуместное кривляние. Давай не будем подражать им, но и не будем опускаться. Я предлагаю остаться просто женщинами – ну, может, чуть больше «отполированными», чем раньше.

– Так что есть сухие овсяные хлопья не будем? – с надеждой в голосе спросила Ирка.

– Нет, давай не будем, – кивнула я, проявив «отчаянную» решительность.

– Ну и слава Богу, – искренне обрадовалась крёстная. – А то я голодная, как волк, а сухая овсянка – это такая гадость. Но Анна Константиновна…

– Она умная женщина, – закончила я Иркину фразу, – но если я даже в чём-то ошиблась, на кухне наверняка есть холодильник, а там еда.

Я не ошиблась в экономке.

В столовой нас ждал, как всегда, прекрасно сервированный стол с обильным завтраком, который по количеству еды, да и по времени, скорее походил на обед. Отдельно на подносе, в фарфоровой мисочке, стоял Иркин заказ.

– Вы, конечно можете есть сухую солому, овёс или что вы там ещё надумали, но завтрак я всё равно накрыла как положено, – произнеся гневную тираду, Анна Константиновна развернулась и направилась к выходу.

Ирка принесла кучу извинений и, конечно, была прощена нашей добрейшей экономкой.

– Я вам кофе и десерт подала в малую гостиную, – снова расцветая улыбкой, сказала Анна Константиновна. – Да, насчёт этих олимпийских массажистов…

– Отменить, – сказала я, не дав Ирке открыть рот, – и завтрашнего теннисиста тоже. Нам достаточно тренажёров и бассейна.

– Может, хотя бы аэробной гимнастикой займёмся? – заныла Ирка.

– Обязательно, – в моём голосе звучал здоровый оптимизм, – только давай сначала позавтракаем и потом ты мне расскажешь, что это такое.

Покончив с завтраком, мы перешли в малую гостиную к кофе и десерту, компенсируя затраченные на тренажёрах килокалории. Ощущения были примерно как у удава, проглотившего пищи в полтора раза больше длины своего тела.

– Мы рабы своего желудка, – грустно констатировала Ирка.

– Да, и это очень отражается на наших фигурах, – заметила я, – но зато на лице меньше морщин и можно обойтись без пластических хирургов.

– Слабое утешение, если перестанешь умещаться на двухместном диване.

– Ну, крёстная, не преувеличивай, у нас с тобой не всё так безнадёжно…

Телефонный звонок прервал мой утешительный монолог.

– Алло! – крикнула я в трубку, схватив её первая.

– Влада, привет, это я, Саша, – его голос звучал издалека, перекрываемый шумом и треском помех. – Я сейчас еду из Лосева в Питер и там встречаюсь с Герой. У нас интересные дела разворачиваются. Наверное, ФСБ подключим. Приедем поздно, а может, чтобы вас не беспокоить, заночуем у меня на квартире. Не волнуйтесь, у нас всё в порядке. Есть надежда, что сегодня уже всё будет закончено. Иришке передай, что перезвоню при первой возможности, а то здесь мой мобильник плохо связь держит. Всё, пока.

– Лада, подбери нижнюю челюсть и скажи, что рассказал Георгий, – произнесла Ирка, возмущённо теребя меня за руку.

– Это был не Гера, а Саша, – ответила я, глядя, как теперь отвисает челюсть у Ирки.

– А почему… – начала было она.

– Связь была плохая, – опередила я её вопрос. – Короче, сейчас он встречается с Герой и с кем-то из ФСБ. Сказал, чтобы сегодня мы их не ждали, и ещё возможно, что сегодня закончится этот кошмар. И обещал по возможности позвонить.

– Если бы мы лет десять были женаты, я бы подумала, что «мальчики» решили снять стресс и оторваться, – задумчиво сказала Ирка. – Но будем надеяться на лучшее. И я предлагаю, раз мы сегодня свободны от всех дел, отдохнуть душой.

– ?

– Объясняю, – продолжила Ирка тоном «первой учительницы». Предлагаю пройти в библиотеку и посмотреть по видику какой-нибудь добрый старый фильм.

Я насторожилась, боясь услышать окончание фразы, и, конечно, прозвучало именно то название, которого я опасалась больше всего.

– Ну, например… – крёстная чуть задумалась и закончила: – «Служебный роман».

– Нет, пожалуйста, только не его! – я просто взмолилась. – Я сама дважды пыталась просмотреть его в течение этого месяца, и каждый раз что-нибудь происходило. Не хочу испытывать судьбу в третий раз.

– Влада, с каких пор ты стала такой суеверной? – искренне удивилась Ирка.

– Знаешь, я бы скорее была удивлена, если бы вдруг перестала верить в приметы, – проворчала я.

– И всё же я предлагаю проверить, – начала впадать в нездоровое веселье Ирка, увлекая меня за собой в библиотеку.

Тяжело вздохнув и подчиняясь неизбежному, я последовала за ней. В душе теплилась слабая надежда, что у Георгия всего одна кассета с этим фильмом, которая осталась в шато.

В библиотеке было пусто и уныло. Ирка, мурлыкая себе под нос что-то о природе и плохой погоде, перебирала фильмотеку, располагающуюся на нескольких длинных полках.

– О, нашла! – раздался её радостный вопль. – Здесь у него «Служебный роман» на DVD. Просто замечательно. Давай, подруга, устраивайся поудобнее, сейчас включаю.

Крёстная села на диван рядом со мной и, взяв пульт в руки, нажала на «Пуск». Одновременно с этим зазвонил её мобильник.

– Я тебе говорила, что нельзя смотреть этот фильм, – наливаясь краской, зло прошипела я.

– Спокойно, это просто совпадение, – дрогнувшим голосом ответила Ирка и, уже отвечая в трубку, произнесла: – Алло?

Её разговор был односложен и состоял в основном из «да», «нет» и даже «какого чёрта».

Я, встала с дивана и подошла к окну. Дождь, опять дождь. Хорошего настроения как не бывало. Георгий неизвестно где. Что там у них с Александром происходит? Хотя бы позвонил, что ли, а то от этой неопределённости просто с ума можно сойти.

– Влада, – окликнула меня Ирка, закончив разговор. – Звонили из моего кафе, там пришли покупатели и возникли какие-то проблемы.

– Ты что, продаёшь своё кафе?

– Скорее руины, которые остались от той перестрелки. Странно только, что покупатели пришли сегодня, вроде договорённость была на завтра…

– Тебе нужно ехать?

– Ещё чего, сейчас всё брошу и побегу разбираться, кто и что там напутал, – возмутилась Ирка. – Можно подумать, что мне на хлеб не хватает. Не продам это кафе сегодня, так продам через полгода, всё равно цены на недвижимость растут как бешеные. А сейчас садись, будем смотреть фильм, и не морочь больше мне голову.

За «Служебным романом» последовала «Москва слезам не верит». Мы с Иркой, уйдя от действительности, пребывали в сладкой истоме. В перерыве между фильмами я позвонила в Новгород и пообщалась с Вадимом, предварительно узнав о его новых подвигах у тётки Александра. Единственная приятная новость – что дом ещё стоял на месте и пока (тётка сделала особый акцент на этом «пока») не требовал капитального ремонта. Но её голос при этом звучал неубедительно.

После ужина, когда мы даже слово «телевизор» не могли произнести без содрогания, а не то что его смотреть, наши телефоны молчали, и это нас тревожило больше всего, но ни я, ни Ирка не посмели набрать знакомые номера. Всё может быть, вдруг у них там самый ответственный момент и тогда внезапный телефонный звонок приведёт к самым непредвиденным последствиям.

Чувство неопределённости становилось всё более тягостным. Несмотря на галлоны выпитого кофе и количество выкуренных сигарет, кроме головной боли и дискомфорта в области желудка, появилась окончательная решимость с завтрашнего дня расстаться с этими пагубными привычками, более мы ни к чему не пришли.

Анна Константиновна, которой до смерти надоели наши вздохи и ахи, принесла нам по стакану тёплого молока и приказным тоном заставила его выпить.

– Вы похожи, прошу меня извинить за вольность, на две прокопчённые, – экономка чуть помялась и решительно добавила, – рыбы. Вот вам по таблетке аспирина, а то завтра намаетесь с головной болью, и идите спать. Раньше спать ляжете, раньше завтра наступит, а утро вечера мудренее и всё встанет на свои места. И никаких «по последней сигаретке»: дышать уже не только в библиотеке невозможно, но и во всём доме, даже кондиционеры не справляются. Так что давайте, мои красавицы, уже полпервого ночи, и вам давным-давно пора спать.

На сопротивление у нас не было ни сил, ни желания, и мы безрадостно разбрелись по спальням.

Спать не хотелось, от глупостей, непрестанно лезущих в голову, я беспокойно крутилась в кровати.

Георгий не звонит, значит, случилось что-то плохое, иначе, зная, что я волнуюсь, обязательно нашёл бы возможность сообщить, где он и что с ним. А может, он просто очень занят? Господи, пусть будет так, только бы он был жив! От последней мысли меня подбросило в кровати и прошиб холодный пот. Ну что за чушь лезет в голову! Но сердце уже зажал холодный липкий страх…

Тихо скрипнула дверь, и в образовавшуюся тонкую щель из коридора проник лучик света, который тут же закрылся тенью входящего.

– Лада, ты не спишь? – раздался тревожный шёпот Ирки.

– Нет, а ты чего здесь? – спросила я чуть дрогнувшим от моментального испуга голосом.

– Не могу уснуть, в голову всякий бред лезет, – сказала крёстная, укладываясь ко мне в постель, не снимая голубого, всего в кружевах, шёлкового халата.

– Ты бы хоть свой халат сняла, – предложила я, подвигаясь с середины огромного ложа.

– Не могу, – смутилась она, – у меня очень стриптизная рубашка.

– Ага, значит, боишься меня соблазнить. Так можешь не беспокоиться: в сорок пять лет уже поздно менять ориентацию.

– Во-первых, тебе ещё только сорок четыре, а сорок пять исполнится в ноябре, а во-вторых, эта рубашка – подарок Александра. В момент её приобретения у него, видно, был приступ буйного эротического помешательства.

– Крёстная, немедленно покажи, а то я сейчас умру в мучительных конвульсиях от любопытства.

– Ты умрёшь в этих самых конвульсиях, если её увидишь, – бурчала крёстная, встав ногами на кровать и отчаянно путаясь в полах и кружевах халата, пыталась развязать слишком туго затянутый узел на поясе. – Вот, смотри, – выдохнула она и распахнула халат так, что его полы разлетелись в разные стороны двумя воздушными крыльями.

То, что я увидела, превзошло все мои ожидания. Это было нечто!

Рубашка была тончайшего чёрного шёлка, лиф оторочен чёрным, с серебристым налётом пухом, на котором покоилась обнажённая Иркина грудь. Край рубашки оканчивался таким же пухом и имел глубокий, доходящий почти до пупка вырез, в котором виднелся серебристо-чёрный пуховый треугольник мини-трусиков.

– Ничего себе, – только и смогла выдохнуть я.

– Это что за стриптиз в четыре утра? – раздался голос моего мужа. Ирка кубарем слетела с нашей кровати.

– Ты здесь давно? – спросила я, давясь от смеха и наблюдая, как она, прячась за кроватью, пытается привести себя в божеский вид.

– Думаю, что самое интересное я пропустил, – с притворным сожалением куражился Георгий над Ириной, демонстративно стараясь заглянуть туда, где она пряталась.

– Оставь её в покое, – встала я на защиту подруги, – лучше расскажи о ваших подвигах, если, конечно, есть что рассказывать.

– О, ты даже не представляешь, сколь много тебе предстоит узнать, – Георгий потянулся, – но сейчас спать. Вся информация завтра. Единственно, что могу сказать, всё закончилось. Мы победили, и тебе с Вадимом больше ничего не угрожает.

– Никакого «спать», – Иркина голова показалась из-за кровати. – Мы здесь весь день мучились от полной неизвестности, а он, видите ли, спать хочет!

– Ребята, вы не знаете, где Иришка? – произнёс появившийся в дверном проёме Сашка. – О! Дорогая, а ты что здесь делаешь? И почему ты прячешься за кроватью?

– Что-что, запонку потеряла, – буркнула Ирка, поднимаясь в полный рост.

– Какую запонку? Чью запонку? – подозрительно нахмурился Александр.

– Как чью? Того, кто успел спрятаться в шкафу.

– Сашка, успокойся, она мне демонстрировала ночную рубашку, а тут внезапно Георгий вошёл, ну и возникла эта немножко неловкая ситуация, – пояснила я. – И вообще давайте говорить по сути дела. Я понимаю, что вы очень устали, но пока мы не узнаем то, что знаете вы, лечь спать вам не удастся.

– Я полностью поддерживаю Владу, – решительно встряла Ирка.

– Всё, сдаёмся, – смирившись с неизбежным, произнёс Георгий. – Единственно, можно так сказать, последняя просьба: разрешите нам хотя бы принять душ и переодеться.

– Договорились, будем считать, что тридцати минут вам хватит, следовательно, ровно в пять утра встречаемся в малой гостиной, – сказала крёстная, гордо дефилируя к выходу и увлекая за собой Александра, который, дурашливо поникнув головой, поплёлся за ней, демонстративно спотыкаясь на каждом шагу.

– Ну вот, видишь, они ещё не пришли, значит, у нас была куча времени, – ныл, как маленький ребёнок, за моей спиной Георгий, когда мы вошли в гостиную.

– Хорошо бы горячего и крепкого кофе, – устраиваясь поудобнее в глубоком кресле, мечтательно произнёс Георгий.

– Подождешь минутку? – спросила я, по-хозяйски решительно направляясь к двери, – сейчас сварю. Ты будешь с молоком, сливками или черный?

– Нет, пожалуйста, я совершенно не хочу потратить всё утро на твои поиски.

Дверь еле слышно скрипнула и распахнулась настежь, но вместо ожидаемых Ирины и Александра появилась Анна Константиновна, везущая впереди себя тяжело нагруженный сервировочный столик.

– Доброе утро, – поздоровалась она. – Так как мужчины вернулись, хотя и уставшие, но в очень хорошем настроении, мне подумалось, что вряд ли вы сейчас будете ложиться спать, а значит, вам не помешает слегка перекусить и выпить горячего кофе или чаю.

Георгий, как заворожённый, следил за её ловкими руками, быстро расставляющими умопомрачительное количество больших и малых блюд, закрытых серебряными крышками, и неприлично громко сглотнул.

– Анна Константиновна, у меня просто нет слов! – я смотрела на неё с обожанием.

– И не надо, – довольная, она развернулась к выходу, а затем, чуть повернув голову в мою сторону, полушёпотом добавила: – Сначала мужчину надо накормить, а только потом разговоры разговаривать или ещё чего более…

В дверях её чуть не затоптала наша задержавшаяся парочка, и пока Ирка расшаркивалась в извинениях перед экономкой, Александр, как загипнотизированный, с напором танка, у которого отказали тормоза, рванул к накрытому столу.

Через несколько минут великолепная сервировка стола была разнесена в пух и прах, а мужчины, разлив в специально приготовленные для них огромные чашки крепчайший кофе, с удовольствием закурили. Они курили и «изуверски» наслаждались нашими с Иркой муками ожидания.

– Итак, леди и джентльмены, начнём наше повествование, – наконец произнёс Александр. – Утром минувшего дня мы покинули сей дом, пока вы, милые дамы, изволили почивать, и отправились на поиски. Георгий поехал к своему другу из ФСБ, а я, ваш покорный слуга, отправился в Лосево, где должна была находиться Потапова, домработница Тимофеева.

Я нашёл её дом почти сразу, он как раз ночью сгорел дотла, и на пепелище ещё суетились милиция и кто-то из пожарных. Потапова, к счастью, осталась жива и совсем не пострадала. Я нашёл её в больнице, адрес мне сообщили вездесущие соседи.

Как я прорывался к ней в палату, это отдельный рассказ и только для любителей острых ощущений.

Она находилась в палате интенсивной терапии, вся в каких-то проводах и катетерах, но в полном сознании. Потапова опознала по фотографии парня в «Опеле»: это Паша, водитель Аристарха Ревсимьевича. Он приехал к ней накануне, поздно вечером, очень поздно, она уже собиралась спать ложиться, и говорил, что Тимофеев оставил завещание и ей там большая доля отписана. На радостях Потапова поставила на стол водку, и хотя Паша был за рулём, он с радостью пропустил с ней рюмочку. Только у Потаповой в рюмке, кроме водки, видно, уже был клофелин, так как, по её словам, её после этой рюмки сразу в сон потянуло. А так как она тётка здоровая, деревенская, то ей рюмка водки «как слону дробина» (опять же с её слов). Но Потаповой снова повезло, если, конечно, можно так выразиться: в тот вечер, за пару часов до приезда Паши, она была на дне рожденья у соседки, где обильно поужинала, особенно налегая на солёные грибочки. И, можете себе представить, из всех гостей только она этими грибами и отравилась.

Паша ушёл от неё, когда она ещё была в сознании. Ей было плохо, и это мешало ей сразу отключиться. Она кое-как добралась до выхода, чтобы не «пакостить» в доме, но входная дверь была закрыта снаружи. Кроме этого, стало тянуть дымом, и в окнах появился огонь. Домик у Потаповой был старый, щитовой, и от постоянных дождей стал почти насквозь сырой, поэтому полыхнул не сразу, ей удалось выбить окно и вылезти на улицу, где её уже капитально и прочистило. Там её и нашли соседи, они же вызвали пожарных и скорую.

В больнице эту Потапову от отравления грибами лечат. О самом Паше она практически ничего не знает, уж очень молчаливый был. Придёт, поест, мусорное ведро вынесет, молча список покупок возьмёт и уедет, а затем так же молча привезённые пакеты вывалит на кухне и к хозяину, за поручениями. Поэтому его приезду она очень удивилась, но, услышав про наследство, так обрадовалась, что забыла обо всём на свете.

Единственно, что она сказала более-менее ценное, это то, что Паша был сыном владельца какого-то автомобильного салона, где Тимофеев вроде бы приобретал последний автомобиль.

Александр замолчал и, сделав большой глоток кофе, театрально выдержал мучительную для всех паузу.

– Узнать данные на фирму, где Тимофеев купил своё последнее «Вольво», не составило никаких трудов. – Александр вновь с видимым удовольствием выдержал эффектную паузу. – Её хозяином оказался некий Каплунов Павел Николаевич, который являлся основным арендатором автомастерской, где субарендатором числился Суров Семён Семёнович, а под началом сего Сурова ударно трудились мальчиши-плохиши, закончившие свой жизненный путь от ваших нежных рук, милые дамы, в подвале разрушенного завода.

Данные на Каплунова мы получили из налоговой инспекции и от самого Сурова, с которым непосредственно разговаривали мои сотрудники, которые, кстати, и нашли его сами. Этот Семён Семёнович, стандартный «бригадир» из уголовного мира, мог организовать боевиков-шестёрок на мелкое дело и для «тёрок».

– Прости, чего? – не выдержала я.

– «Тёрки», «разборки», короче – выяснение отношений с конкурирующими организациями, – пояснил Александр. – Также его боевики занимались угоном заказных машин, перегоняли отремонтированные битые машины из свободной Прибалтики, а кроме того, у него в команде была пара умельцев, классно перебивающих номера на украденных машинах.

В небольшой типографии, располагавшейся в подвале офисного здания фирмы Каплунова, находилась самая совершенная техника для создания всех необходимых документов на машину. Бизнес был поставлен на очень широкую ногу и весьма процветал. И всё было бы замечательно, если бы Каплунов не занялся тобой, Влада.

Суров не смог назвать истинной причины такого кардинального изменения бизнес-направления своего босса, но все дела были заброшены и все занимались только тобой.

Были поставлены две задачи. Первая – убить тебя любым способом, но желательно инсценировать несчастный случай, и вторая – заполучить Вадима. Похитив ребёнка, необходимо было удерживать его до приезда Каплунова; что он собирался с ним делать, «бригадир» не знал.

Дело у них не заладилось сразу. Когда тебя первый раз пытались сбить машиной, а Гера этому помешал, это была чистая импровизация одного из боевиков. Ему были даны твой адрес, фотография и приказ только следить. Но ему показалось, что у него очень выгодная позиция, когда он увидел тебя переходящей дорогу, и он решил, что у него появился реальный шанс проявить себя перед шефом, а следовательно, подняться на ступеньку выше по «служебной лестнице».

Георгий не дал сбыться честолюбивым мечтам этого «энтузиаста» своего дела, а, как вы все знаете, «инициатива наказуема», и теперь этого парня «ищут пожарные, ищет милиция…» и далее по тексту.

Второй прокол у них произошёл в Иркином кафе.

Несмотря на то, что ты, Влада, жила у Георгия в шато, за твоей квартирой продолжалось круглосуточное наблюдение, и когда ты там появилась, они просто срисовали номера машин, на которых вы с Ворониным приехали. Пробив их по компьютеру через дружков в ГАИ, Каплунов смог навести о Георгии, а соответственно и о тебе, более подробные справки. Поэтому твоё посещение кафе никак не могло остаться незамеченным.

Когда Суров узнал, что в кафе легли почти все его бойцы, а кроме того, они не только не смогли убить Ладу, но и дали возможность двум женщинам отбить мальчишку, он тут же, не дожидаясь «судьбоносной» встречи с шефом, прикрыл лавочку и лёг на дно. Так что о дальнейших событиях он не имеет ни малейшего представления.

Александр перевёл дух и допил залпом свой кофе.

Во время его рассказа, прозвучавшего как краткое сообщение «Дежурной части» или «Криминальных новостей», у меня было такое ощущение, будто с меня живьём снимали кожу.

Каждая его фраза вставала перед моими глазами живой картиной: страшная машина с немыслимой скоростью, неотвратимо движущаяся прямо на меня; перестрелка и умирающий Воронин с расплывающимся кровавым пятном на груди; мертвенная бледность уходящей в небытие Марии Фёдоровны; Вадим с мокрым от слёз личиком и ледяными ручками, спящий на куче грязных и мокрых газет; погоня с переполняющим душу диким ужасом.

Со стороны, пожалуй, всё это выглядело достаточно занимательно, но если бы я заранее знала, с чем мне придётся столкнуться, вряд ли у меня хватило бы сил даже дослушать эту историю до конца, а не то что пережить.

– Дальше пусть продолжает Гера, у меня батарейки сели, – гордо закончил свой доклад Александр, потягивая новую порцию горячего кофе, но уже с коньяком.

Георгий всё это время позёвывал и даже сделал попытку подремать, но, видно, услышав какие-то факты, до этого ему неизвестные, вновь принял относительно бодрый вид. Поступившее предложение продолжить вызвало у него лёгкий шок, но так как в его жизни были «сюрпризы» и посерьёзнее, то с этим он справился достаточно легко и быстро.

– Ну что же, продолжить так продолжить, а тебе, моя любимая, необходимо тоже чем-нибудь подкрепиться: ведь дальше будет не легче, а на тебе уже сейчас лица нет, – и Георгий, нежно поцеловав меня в щёку, сжал мою руку в своей широкой и горячей ладони и начал свой рассказ.

– Итак, когда Александр уехал в Лосево к Потаповой, я отправился к Ивану, своему старому, ещё по студенческим годам товарищу, который практически с тех же времён служил в рядах ФСБ, а по тем временам в КГБ.

Я приехал к нему на работу в девять часов утра по предварительной договорённости и рассказал всё, начиная с момента нашей первой встречи в автобусе. Когда разговор пошёл о перестрелке в кафе, Иван предложил поехать к нему домой, где никто не будет «дёргать», так как пошли весьма щекотливые темы, требующие полной конфиденциальности.

Семья Ивана сейчас отдыхает в Сочи, так что не было никакого риска, что нам кто-либо помешает или мы кому-нибудь. На работе он нашёл благовидный предлог, и мы отправились к нему домой, где и продолжили наш разговор. Затем туда же приехал и Александр с информацией, которой вы уже владеете.

Иван всё выслушал и сделал неутешительные выводы.

Первое: как Каплунову, так и Сурову нельзя инкриминировать организацию покушения на убийство и киднепинг, потому что в суде ни в коем случае не должен звучать факт вашего пребывания на заводе, где вы так лихо перестреляли этих боевиков: извините, но это тоже уголовная статья.

Второе: учитывая всё вышеизложенное, единственное, за что можно зацепиться, это их нелегальный бизнес, и пытаться расколоть Каплунова на месте, чтобы получить максимальный объём информации и там же, на месте, отсортировать, что можно доносить до суда, а что нет. Попытаться сыграть на сроках заключения, при условии, чтобы твоё имя, Влада, нигде и ни при каких условиях не звучало.

Задача была очень сложная, но знаешь, моя любимая, мне очень не хотелось носить тебе передачи в «Кресты», да и у Сашки не было желания расставаться с Ириной.

Я с благодарностью кивнула головой. Раньше у меня даже мысли такой не возникало, что мы с крёстной можем быть привлечены к уголовной ответственности. Из жара меня бросило в холод, а Ирка в это время попыталась прикурить две сигареты одновременно.

– Да, вместо Кипра – «места не столь отдалённые» типа знойного Магадана, – бормотала она.

– Ну, до Магадана дело бы не дошло, мы бы с Сашкой не допустили, но нервы бы нам потрепали здорово. – Георгий мягко разжал мои пальцы и забрал зажигалку, которую я так крепко сжимала в кулаке, будто пыталась раздавить. Мягко щёлкнула блестящая крышечка, и из-под неё забился маленький голубоватый огонёк.

Георгий поднёс зажигалку к моей сигарете, которую я уже несколько минут крепко держала губами, забыв прикурить.

– Итак, позвольте, я продолжу, – сказал мой муж, – и заранее предупреждаю вас, дамы: всё закончится хорошо.

Так как Суров сдал Каплунова, как говорится, «со всеми потрохами», Иван связался с начальством и доложил, что наконец вышел на фирму, которая занимается перепродажей краденых машин. Кстати, Иван сказал, что его «контора» давно их разыскивала, особенно подпольную типографию, где печатаются фальшивые документы.

В фирму Каплунова, с постановлением на обыск, отправился оперативный отряд, а мы втроём поехали к нему на квартиру.

Ребята из Сашкиного агентства дали информацию, что последнее время Каплунов практически не выходит из своей квартиры и пьёт просто «по-чёрному».

Каплунов жил в элитном доме Приморского района. Когда мы туда приехали, то внутрь смогли попасть лишь после того, как Иван продемонстрировал своё удостоверение. Охранники там представляют собою помесь Цербера с собакой Баскервилей.

Дверь квартиры Каплунова была открыта, и когда наша троица туда ввалилась, мы увидели очень неприятную картину.

Сама квартира неплохая, но запущена настолько, что скорее похожа на ночлежку для бомжей. Там не убиралось, наверное, больше месяца, всюду грязь, пыль, под ногами катались пустые бутылки из-под спиртного.

Каплунов сидел на кухне за столом, в трусах и грязной майке. Он был чудовищно пьян, перед ним стояли начатая бутылка водки, огромный фужер, из которого он пил, и большая фотография в рамке. А на фото была… Сизонова Людмила Евгеньевна, наша последняя няня.

Мы с Иркой дружно охнули.

– Да, да, Людмила Евгеньевна, – продолжил Георгий. – Оказывается, она была его гражданской женой и единственной любимой женщиной, но это мы узнали несколько позже. А вначале, когда он нас увидел, на его лице не было даже тени удивления.

Он сказал, что мы добрались до него быстрее, чем он предполагал. И тут же сам назвал фамилию Сурова, которого за предательство покрыл самыми нелестными эпитетами.

Потом долго и слезливо рассказывал о своей любви к Сизоновой, при этом проклинал её за «нездоровый» интерес к высокому искусству, а именно театру.

Последнее, что он спросил, это какова сумма наследства, за которую он заплатил такую высокую цену.

Я назвал цифру. И тут с Каплуновым стало происходить что-то страшное: он мертвецки побелел, глаза выкатились из орбит, из горла вырвался клокочущий хрип. Он переспросил: «Сколько?!», затем попытался встать, но его согнуло пополам, и Каплунов упал на стол, царапая его поверхность скрюченными пальцами, сметая на пол всё, что там было: бутылку, фужер, какие-то объедки, фотографию. Потянувшись за фото, он сам скатился на пол.

Всё произошло очень быстро, и когда мы к нему подскочили, он уже был мёртв. До фотографии он так и не дотянулся…

Иван стал вызывать необходимые в таких случаях службы, а мы с Александром спустились вниз и ждали его в машине.

Через пару часов мы отправились все вместе в «контору» к Ивану, где нас ждал сын Каплунова Павла Николаевича, арестованный Павел Павлович Каплунов. Его взяли прямо в подвале их фирмы, где располагалась типография.

Паша оказался словоохотливым поганцем. Остановить его словесный поток было практически невозможно; основным лейтмотивом звучало, что он самый умный, а все остальные – полные дебилы.

Я опущу то, что Каплунов-младший рассказывал о семейном бизнесе, и сразу перейду к главному – тому, что касается непосредственно нас.

Георгий выпил глоток кофе и снова закурил.

– Итак, – начал он, – в начале девяностых годов, когда мы начали пожинать плоды «перестройки», в определённых слоях нашего общества начался бум поиска «голубой крови», а именно своих дворянских корней. Кто-то находил, а у кого-то их не было, но были деньги, и тогда они эти самые «корни» и «кровь» покупали.

Каплунов-старший тоже оказался захвачен общим поветрием, но ему в этом вопросе повезло намного больше, чем остальным. Его отец и дед вели генеалогическое древо своей семьи, в надежде, что социальный строй нашей страны изменится и это им поможет претендовать на определённые блага. Если бы они только могли предвидеть, что именно эта летопись приведёт их семью к полному краху…

Георгий добавил в кофе коньяк и сделал большой глоток. Мы молча последовали его примеру.

В комнате тихо, как привидение, появилась Анна Константиновна, открыв окна, собрала использованную посуду, сменила пепельницы и так же тихо, как появилась, исчезла.

Комнату залил яркий утренний солнечный свет. Кажется, это первое солнце за весь июнь. Из открытых окон потянуло ранней свежестью и пахнуло неповторимым ароматом беспечного детства.

Я прикрыла глаза. Как бы хотелось вернуться туда, в тот мир, где были живы папа и мама, где не было убийств, злобы, жадности и предательства, светлый, добрый и полный бескорыстной любви. Но это был мой мир детства, а мир взрослых наверняка был другим, пусть не таким жестоким, как сейчас, но со своими проблемами, и не всегда простыми. Другие времена, другие проблемы…

– История семьи Каплуновых началась с некой Катерины Ивановны Тимофеевой, – откуда-то издалека донёсся голос Георгия, – бывшей любовницы Аристарха Демидова и прабабки Аристарха Ревсимьевича Тимофеева.

Я мгновенно пришла в себя и вся обратилась в слух.

– Когда Аристарх Демидов забрал к себе маленького незаконнорожденного Ревсимия и, заметив его неординарные способности, приблизил ребёнка к себе, он забыл о своих законных детях. Овдовев, он даже не подумал жениться на бывшей полюбовнице и матери своего ребёнка. Может, любовь прошла, может, здоровье уже было не то, а может, уже годы взяли своё… Кто знает, но жениться он на Катерине Тимофеевой не захотел. Дальше идёт тёмная история: то ли эта самая Катерина, чтобы отомстить старшему Демидову, спуталась с одним из его сыновей, то ли сын таким образом мстил своему любвеобильному папаше, но факт остаётся фактом: Катерина забеременела. Демидовский сынок, узнав про беременность, не на шутку перетрусил. И не то что не захотел на ней жениться и признать тем самым своё отцовство, но даже стал отрицать своё знакомство с ней.

Катерина, не будь дурой, смекнула, что от этих Демидовых, кроме неприятностей, ничего больше ожидать не приходится, и неизвестно, чем ещё закончится эта история, если обо всём узнает сам Аристарх Демидов. Тимофеева быстро продаёт свой дом и всё своё весьма немалое хозяйство. Демидов, выдав её беременную замуж за чахоточного Тимофеева, дал Катерине весьма приличное приданое. Так вот, всё продав и вновь беременная, но теперь уже от его сына, она уезжает на Украину, в Херсонскую область. И там, представив справку с подделанной датой смерти законного мужа от скоротечной чахотки, в своё время, вполне законно, рожает сына и, соответственно, начинает жизнь с белого листа.

В Херсонской области зажиточная молодая вдова с маленьким ребёнком на руках быстро находит богатого и бездетного вдовца Каплунова, за которого выходит замуж и который усыновляет её ребёнка.

И ещё немного истории. Накануне отъезда Катерины Тимофеевой из вотчины Демидовых произошло то трагическое событие, когда в избе угорели все законные сыновья Аристарха Демидова.

По-моему, здесь прослеживается определённая взаимосвязь, но всё это «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». Вообще вся история этой семейки во все времена тесно переплеталась с уголовщиной…

Но вернёмся к дням нынешним.

Чуть более года назад старший Каплунов вместе с гражданской женой Сизоновой отправились в Мариинский театр, где единственный концерт давал известный итальянский тенор. Каплунов не был ярым приверженцем «высокого», как его подруга, и вместо того, чтобы наслаждаться прекрасным, занимался тем, что рассматривал публику, и в одной из лож внезапно увидел своего, одетого «от кутюр», давно усопшего прадеда, который с удовольствием слушал итальянского тенора.

Трудно себе представить ощущения, переполнявшие душу Каплунова в тот момент, но сориентировался он достаточно быстро: уже из театра за прадедом шёл «хвост». И так как Аристарх Ревсимьевич, а это был он, из своего существования никакой тайны не делал, то подобраться к нему таким прохиндеям, как эта семейка, проблем не составило.

Предварительно Каплуновы навели о Тимофееве справки и выяснили, что человек он весьма и весьма состоятельный и жить ему осталось недолго, так как он тяжело болен. Тут всё и завертелось.

Первой их задачей было приближение Паши к своему дальнему родственнику, и с этим они успешно справились.

Тимофеев владел шикарным «Мерседесом», и «умельцы» Сурова слегка покопались в его моторе, после чего машина, проехав несколько сот метров, заглохла. И тут «случайно» проходил мимо «великий умелец» Паша, уже ранее судимый по весьма некрасивой статье: за изнасилование. «Душка» Пашенька одним мановением руки ремонтирует машину и оставляет свои координаты – так, «на всякий случай». Этот самый случай возникает через пару дней, когда на водителя Тимофеева нападают хулиганы и он погибает.

Аристарх Ревсимьевич очень торопился жить, ему катастрофически не хватало времени, каждая минута на счету. Ему некогда было разбираться, что и как, а тут под рукой оказывается молодой, расторопный парень, хорошо разбирающийся в импортных машинах. И вот Паша уже вхож в его дом.

Но тут происходит непредвиденное: умирающий старик влюбляется в участкового врача.

План Каплунова был в том, что Паша согреет душу одинокого старца, потерявшего единственного сына, и, возможно, станет его прямым наследником, а если и нет, они смогу доказать своё, хотя и отдалённое, но прямое родство.

Но появление Владиславы Владиславовны смешало все их планы. Особенно это стало понятно, когда Паша, вынося очередное мусорное ведро, увидел там разорванные черновики тимофеевского завещания. Эти черновики он притащил домой, и на семейном совете было решено срочно завершить жизненный путь Аристарха Ревсимьевича.

Каплуновы решили в ближайшее воскресенье, когда Тимофеев дома останется один, имитировать ограбление богатой квартиры, где заодно пострадает и сам хозяин.

Тимофеева спасла болтливость домработницы.

Как только Паша на следующий день появился в их квартире, Потапова тут же сообщила ему, что накануне, поздно вечером приезжал адвокат и вместе с Аристархом Ревсимьевичем они почти всю ночь составляли завещание. А утром, ни свет ни заря, вместе уехали в адвокатскую контору, чтобы его официально заверить. Тимофеев вернулся домой за час до прихода Паши и отдыхал. Потрясённый Павел, логично предположив, что в этот день его услуги не понадобятся, и под благовидным предлогом покинув своего работодателя, ринулся с неутешительными новостями к своему отцу.

Реакция папаши, со слов Каплунова-младшего, была примерно такая же, как и тогда, когда он узнал истинные размеры наследства, но без летального исхода.

Немного успокоившись, они втроём, там же принимала участие и Сизонова Людмила Евгеньевна, тщательным образом изучили обрывки черновиков завещания Тимофеева.

Из имеющейся информации они пришли к выводу, что в случае смерти основного наследника, то есть Кравцовой Владиславы Владиславовны, в права наследования вступает её сын, и то в день своего тридцатилетия. А до этого момента всем будет распоряжаться его опекун. Лучшим опекуном для ребёнка мог стать, по мнению старшего Каплунова, его родной отец.

– Кто?! Кто?! – подпрыгнула я от неожиданности. – Они что, с ума сошли?

– Нет, моя любимая, – ответил Георгий, – их план был гениально прост, а самое страшное, реален в исполнении. Им необходима была кровь Вадима – не бледней, пожалуйста, не вся кровь, а лишь небольшая порция, для составления генетической карты его ДНК. Дальше всё просто. Ты, дорогая, погибаешь, оптимальный вариант – от несчастного случая и желательно до оглашения завещания, твой ребёнок идёт в Дом ребёнка, для усыновления или в ожидании назначения опекуна. И тут является «благородный отец», то есть Каплунов-старший, и рассказывает душещипательную историю о том, как «жестокая и несчастная мать», то есть ты, Лада, не позволяла ему видеться с «обожаемым сыном». В качестве доказательства своего «законного отцовства» он представляет свою карту ДНК, полностью срисованную с карты Вадима. Закон на его стороне, и даже если бы по каким-либо причинам ему не удалось усыновить Вадима, то его опекуном Каплунов стал бы сто процентов.

– Послушай, – перебила Ирка Георгия, – но ведь когда Влада вышла за тебя замуж, этот их план мог не сработать.

– Ира, для того, чтобы я имел права на Вадима, я не только должен был быть мужем Лады, но мне необходимо было и усыновить его или хотя бы оформить опекунство, а это дело, даже при больших деньгах, не одного дня, – ответил Гера. – И поэтому со своей поддельной генетической картой Каплунов без проблем выиграл бы у меня дело в любом суде, а у меня бы просто ума не хватило потребовать повторной экспертизы.

Разработав всё до мелочей, семейка Каплуновых подключила к делу Сурова с его боевиками, и тут уже начались сбои.

Сам по себе их план был грандиозным. Но, как говорится, игра стоила свеч. Дело в том, что Паша, работая у Тимофеева, сделал весьма верное предположение, что состояние Аристарха Ревсимьевича весьма и весьма значительно и намного превосходит их семейный капитал. Но даже тогда они не подозревали истинных размеров наследства, и когда старший Каплунов услышал цифру «сто двадцать девять миллионов евро», это было для него последней каплей и пережить этого он не смог.

Но даже тогда не зная всей истины, они боролись за это наследство не на жизнь, а на смерть. Каплуновы поставили на карту всё и проиграли…

– Сколько горя они принесли своей жадностью людям, – прервала Ирка возникшее молчание. – Им что, на хлеб не хватало или грозила голодная смерть? Сколько людей погибло…

– Чем больше жадность, тем больше жестокость, – философски перефразировал Петрарку Георгий.

– Гера, а эта Сизонова как оказалась в той компании? – задала я давно мучавший меня вопрос.

– О, это отдельная история, – усмехнулся мой муж. – Единственно, что достоверно известно об этой Сизоновой, – то, что она имела высшее педагогическое образование. Старший Каплунов десять лет назад привёз её из Пицунды, куда ездил по каким-то своим делам. Паша, кстати, её люто ненавидел, хотя с его матерью отец развёлся почти сразу после рождения Паши. Он говорил, что она просто околдовала отца, ставшего после встречи с ней безумным. Всё делалось для неё и во имя её. Ради неё было открыто агентство «Розовый слоник», где она была соруководителем. Кстати, это агентство им потом не раз сослужило хорошую службу: ведь они имели дело только с весьма обеспеченными семьями. Потом, через пару-тройку лет, когда они уже давно не нуждались в услугах нянь или гувернанток, в этих семьях начинали происходить разные неприятности: то квартиру обворуют подчистую, то машину угонят, а то и сами хозяева подвергались весьма нешуточному шантажу.

Со слов всё того же Паши, в вынюхивании всяких тайн Сизоновой не было равных, так же как и в умении втираться в доверие. Так что, думаю, не случайно мы ничего не можем узнать о её прошлом: видимо, оно у неё было отнюдь не безоблачным.

Попала она к нам в дом по чистой случайности: как её слишком хорошая репутация, так и её агентство сыграли с нами очень злую шутку. Ну а погибла Сизонова от Пашиной руки, и он, кстати говоря, об этом совершенно не жалеет. Хотя его задачей было убить Ладу, забрать Вадима и отвести его вниз в машину, где их знакомый врач должен был сделать забор крови.

– А как он попал в дом? Ведь я собственноручно закрыла запасную дверь…

– Её вновь открыл удирающий из нашего дома «клофелинщик», племянник поварихи.

– Этот племянник тоже случайно попал в ваш дом? – ехидно спросила Ирка. – Что-то много случайностей.

– Нет, это не было случайностью, – ответил Георгий. – Этого парня мы взяли на работу днём позже, чем Сизонову, а она, появившись в нашем доме, за долю секунды выведала, кто здесь новенький и что он из себя представляет. Учитывая, что парень был взят на временную работу, его в тот же вечер взяли в оборот. К нему подослали девицу, Пашину подругу, с внешностью фотомодели с обложки «Плейбоя».

Эта девица за несколько часов общения сделала из парня «пластилинового ёжика», свела его со своим «братом» Пашей и его дружками, которые заставили этого «лоха» поиграть с ними в карты. Ну и понеслось. Шикарная девица, которая с восторгом ловит каждое его слово; «крутые» ребята, принявшие его сразу за своего; дорогая выпивка и пятьсот долларов, которые ему позволили выиграть вначале. Короче, парень решил, что это его звёздный час и он, наконец, поймал свою удачу за хвост. Прошло ещё не более получаса, и он не только проиграл эти пятьсот, но к ним добавилась ещё тысяча «зелёных». Долг отдавать ему, естественно, было нечем, а карточный долг – это «святое», так что на следующее утро он пришёл к нам на кухню, уже имея в кармане ампулы с лекарством, иначе ему пообещали, что следующее утро для него не наступит никогда. В случае удачи ему прощали долг и дополнительно за работу давали ещё тысячу «баксов».

– Но вместо долларов он получил лопатой по голове и всё равно не увидел рассвета следующего дня, – закончила я рассказ за Георгия.

– Гера, а тот грузовик, который сбил твою машину? – спросила крёстная.

– Всё тот же Паша, – ответил Георгий. – Этот жадный придурок решил, что раз Влада вышла замуж за богатого мужика, то, став вдовой, она получит если не всё, то значительную часть моего состояния, а следовательно, и они.

– Думаю, что если бы Каплуновы так не спешили, – вступил в разговор Александр, – и проявляли меньше самодеятельности, они бы могли добиться своей цели.

– Спасибо. Саша, – произнесла я как можно радостней, – а то я уже начинала расстраиваться, что они приложили столько усилий и всё напрасно. Ну просто сердце разрывается от жалости к ним!

– Ладка, ты напрасно иронизируешь, – вмешалась крёстная. – У них, если хорошо вдуматься, действительно была чистой воды самодеятельность, а на твоей стороне чистой воды удача.

В дверь негромко постучали, и в дверном проёме появилось смущённое лицо Анны Константиновны:

– Прошу меня извинить за беспокойство, но разрешите узнать: вы будете обедать дома или куда-нибудь поедете?

– Дома, дома, любезнейшая Анна Константиновна, – за всех ответил Георгий.

Экономка, расплывшись в довольной улыбке и одобрительно кивнув головой, скрылась за дверью.

– Послушайте, но ведь этот Каплунов-младший, который вам это всё рассказал, может всё то же повторить и на суде, – произнесла я, и при этом мой голос предательски дрогнул.

– Да, и ещё этот «бригадир» Суров, – дополнила Ирка. – А я хочу к морю, а не в тюрьму!

– Так, дамы, спокойно, – чуть грубовато произнёс Александр. – Что касается Паши: во-первых, у него и так куча статей – торговля крадеными автомобилями, изготовление фальшивых документов, незаконное хранение оружия и торговля наркотиками. В его машине при обыске найдено более килограмма чистейшего героина. Так что непредумышленное убийство Сизоновой, а также покушение на убийство и попытка похищения ребёнка – это может по совокупности потянуть на пожизненное заключение. Мы это весьма доходчиво объяснили Паше, а учитывая, что на все их денежные вклады и имущество наложен арест, на помощь хорошего и, следовательно, дорогого адвоката ему рассчитывать не приходится. А из этого вытекает, что по каждой статье обвинения он получит срок на полную катушку. Если же он будет молчать о вас, милые дамы, то получит лет десять–пятнадцать. Когда Пашу отводили в КПЗ, он весь светился от счастья: ведь, по его понятиям, он отделался «лёгким испугом».

Что касается «бригадира» Сурова, здесь немного сложнее. Ему инкриминируется организация вооружённой группировки и вооружённое нападение на кафе, приведшее к гибели людей. Сам Суров просит, чтобы ему вменили в вину нападение с целью ограбления, а не заказное убийство и похищение ребёнка, хотя похищение ребёнка здесь недоказуемо, так же как и ваше присутствие на заброшенном заводе.

– Конечно, есть определённые нестыковки, и опытный следователь сразу поймёт, что история «шита белыми нитками», и поэтому я ещё проконсультируюсь по этому вопросу с ведущими юристами, занимающимися уголовным правом, – заговорил Георгий. – Думаю, что в данной ситуации вам всё же придётся присутствовать на суде, но не более, чем в качестве свидетелей. Для этого надо постараться, чтобы уголовное дело Сурова было выделено в отдельное судопроизводство. Короче, есть небольшие проблемы, но Иван обещал помочь с ними разобраться. Но в любом случае вы в тюрьму не сядете, так что будем считать это дело закрытым раз и навсегда. Я сказал.

Прошёл год…

Я тихонько вошла в спальню сына и с трудом склонилась над Вадимкой, разметавшимся по кровати. Поцеловав его в светловолосую макушку, постаралась вытащить из-под него сбитое в огромный ком одеяло. Вадим недовольно забурчал что-то невнятное и перевернулся на другой бок, и я, не теряя ни секунды, привычным жестом выдернула из-под него одеяло и, расправив, аккуратно укрыла им своего малыша.

Как он вырос за минувший год и становится всё больше похожим на Георгия! Его жесты, выражение лица, словечки и даже походка. Отец для него теперь Бог и Царь, они почти всё время вместе.

Господи, неужели прошёл целый год с того момента, как я вышла замуж и стала миллионершей? Год с угрозами, преследованиями, убийствами, судами, нервными срывами…

После всего, что произошло, я перестала смотреть боевики, особенно если там есть хотя бы один короткий эпизод, связанный с похищением детей. Не могу смотреть криминальные новости. Раньше всё это заканчивалось длительной изматывающей истерикой, теперь ограничивается лишь испорченным на весь день настроением, но настолько, что я просто не в состоянии с кем-либо разговаривать, вообще ни с кем, без исключений. Семён Наумович, умница и добрая душа, обещал, что и это пройдёт. «Надежда юношей питает…»

Но теперь у меня новое состояние души и тела, которое будоражит и пугает меня, восхищает и каждый день удивляет новыми открытиями.

С трудом выпрямившись, я потёрла непривычно долго ноющую поясницу и погладила свой непомерно большой, напрягшийся живот. Мой малыш, моя крошечка, с радостью и довольно чувствительно толкнул меня куда-то под рёбра. Я, стараясь не шуметь, тихо вышла из спальни в коридор.

Завтра мне ложиться в больницу и готовиться к родам.

Забеременеть в сорок пять лет, просто безумие какое-то. Но что случилось, то случилось, и я усмехнулась, вспомнив ошарашенное лицо мужа, узнавшего эту новость. А вечером того же дня он устроил колоссальный фейерверк в парке нашего шато. Хорошо хоть замок не загорелся от той феерии! Но красиво было просто фантастически. Это для меня был первый и последний праздник, связанный с беременностью, а дальше начался тихий кошмар. Какой же Георгий оказался нудный со всеми этими профессорами, составлением индивидуального меню на каждый день, борьбой с каждым моим прибавленным выше нормы граммом. Как мне удалось не сойти с ума за эти месяцы, знаю только я одна. А его совершенно дикая, часто доходящая до абсурда, идея ежедневно создавать мне положительные эмоции, когда было запрещено читать даже сказку про Колобка, потому что она заканчивается не «хэппи эндом»!

Бедный, бедный Семён Наумович! Он, наверно, теперь только от упоминания моего имени будет вздрагивать до конца своей жизни, а услышав голос Георгия, будет впадать в предынфарктное состояние.

Быть «возрастной мамой» (на врачебном сленге означает, что беременная женщина «несколько» старше тридцати лет) – непросто, но как тяжело быть рядом с «возрастным папой».

Хорошо, будем считать, что этот период пережит, а теперь нужно пережить роды.

Только не думать об этом, а то становится страшно, а бояться категорически нельзя: ведь роды – это просто физиологический процесс. Да, но это физиологический процесс в двадцать пять лет, ну в тридцать, а в сорок пять… Количество лет не переходит в их качество, во всяком случае у меня, я старая и больная. Ну, может быть, конечно, не очень старая, но, кажется, я совершенно не готова к той боли, которая меня ожидает…

Я снова прислушалась к себе. Боль в пояснице не только не прошла, а стала ещё сильнее, живот стал напрягаться чаще и ощутимее.

Господи, может, Это уже начинается? Как же это было тогда, более четырёх лет назад? – я совершенно ничего не помню. Надо на всякий случай поехать в родильный дом: может, это у меня предвестники родов и впереди ещё есть две недели, которые мне обещали профессора.

Господи, пожалуйста, пусть будет ещё две недели, ну хотя бы одна! Тогда я точно успею подготовиться и ничего не буду бояться.

Ирке – вот кому повезло: вчера легла в родильный дом, сегодня утром ей сделали кесарево сечение, достали двух хорошеньких девчонок, и все рады: папа, мама и девчонки.

Да, конечно, я врач и понимаю, что операция – не самый лучший метод родоразрешения, но «нездоровый» оптимизм моих коллег: «Ах, у вас всё так прекрасно, и вторые роды пройдут замечательно, вы ничего не почувствуете, ну, может, лёгкий дискомфорт!» Знаю я этот «лёгкий дискомфорт», когда от боли хочется, по меньшей мере, залезть на стену…

Так, хватит ныть! Боль усиливается, и надо идти в малую гостиную, где Георгий с Александром на пару «моют ножки».

Медленно двигаясь по коридору, я старалась дышать, как меня учили: глубокий вдох носом и медленный плавный выдох ртом, предварительно сложив губы трубочкой. Так боль вроде стала меньше, это уже хорошо. Может быть, всё и обойдётся…

По ногам что-то потекло, сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее. На миг замерев, я сделала шаг в сторону и посмотрела на место, где стояла раньше. На ковровой дорожке расползалось большое тёмное пятно.

Так, не обошлось, отошли воды, безрадостно констатировала я, и, значит, ехать в роддом теперь нужно обязательно. Переведя дыхание и смирившись с неизбежным, я постаралась как можно быстрее добраться до гостиной.

Уже на подходе к цели я услышала нестройный, но достаточно громкий мужской дуэт, который настоятельно рекомендовал распрягать хлопцам коней.

«Я вам сейчас распрягу: у меня тут воды отходят, а они песни горланят!» И, с силой толкнув дверь, я просто ввалилась в малую гостиную. То, что предстало перед моими глазами, вызвало у меня такой шок, что, кажется, даже схватки прекратились.

За разгромленным столом, в густом сигаретном дыму, сидели похожие друг на друга, как два близнеца, голые по пояс и абсолютно пьяные, две особи мужского пола. Одна из них подняла голову и уставилась на меня весьма странным взглядом.

– О, мой пузанчик пришёл, – прохрипела особь голосом, отдалённо напоминающим голос моего мужа.

– У твоего пузанчика отошли воды и начались схватки! – что есть силы рявкнула я.

Метаморфоза, происшедшая с Георгием, была разительной. Когда смысл произнесённых мной слов до него дошёл, его лицо прямо на глазах стало принимать осмысленное выражение.

– Ты рожаешь?

– Нет, танцую! – снова рявкнула я, теряя терпение.

– Но врачи сказали, что ещё две недели…

– Слушай, дорогой, если ты собираешься ждать ещё две недели, то пожалуйста, а я рожу сегодня и прямо здесь, в малой гостиной, среди ваших объедков и окурков… – Я вдруг почувствовала жуткую усталость, от которой мои ноги подкосились.

Тут уже и Александр стал проявлять признаки осознанной жизнедеятельности. Первое, что он сделал, это, перепрыгнув через кресло, ринулся к окну и распахнул его настежь. В следующий миг, оказавшись рядом со мной и подхватив за то место, где и раньше-то талия угадывалась с трудом, а сейчас от неё не осталось и намёка, стараясь как можно нежнее, подвёл меня к дивану и усадил.

Георгий с недоумением наблюдал за нами, при этом совершенно идиотски улыбаясь во всю ширь своего лица.

– Гера, прекрати лыбиться! – теперь уже гаркнул Сашка. – Вторые роды идут значительно быстрее, чем первые, это я точно знаю, и она действительно может родить прямо здесь. Лично я роды принимать не умею, а ты?

– Н-н-н-нет, – странно промычал будущий счастливый отец. – А что мне теперь делать?

– Вызывай водителя, чтобы готовил машину, и ещё ребят из ГАИ, чтобы дали нам «зелёную улицу».

– Мужчины, немедленно выйдите из комнаты! – раздался незнакомый женский командный голос. В дверях, подперев кулаками бока, с плохо скрываемой яростью на лице стояла Анна Константиновна. – Я ещё раз прошу мужчин выйти отсюда, ступайте к себе и приведите себя и свои костюмы в должный порядок. Пожалуйста, не забудьте вызвать машину, а я пока побуду с Владиславой Владиславовной.

Мужчины дружно рванули к двери, чуть не сбив экономку с ног и не передавив друг друга в дверном проёме.

– Не волнуйся, деточка, – усаживаясь рядом со мной и расплываясь в счастливой улыбке, произнесла Анна Константиновна, – всё будет хорошо. Мужчины в такой ситуации беспомощны, как дети малые…

– Мне страшно, очень страшно, – прошептала я и почувствовала, как по моему лицу покатились слёзы.

– Нет, деточка, плакать не надо, рождение ребёнка надо встречать с радостью.

– Но мне уже сорок пять. В этом возрасте другие становятся бабушками, а я…

– А вы будете «мамочкой-ягодкой», – рассмеялась экономка. – А то, что в сорок лет становятся бабушками, так если внучка в четырнадцать лет сподобится родить, и прабабушкой можно стать, на это ведь большого ума не надо. Но ведь для материнства надо созреть не только телом, но и головой, а главное – душой. Так что рожать может быть рано, но никогда не поздно!

– Ладушка, поехали, машина уже ждёт, – произнёс Георгий, появившись в дверях, как джинн из волшебной лампы.

Взглянув, на него я просто обалдела – в прямом смысле этого слова. Костюм и рубашка от Армани, чёрные кожаные туфли, сшитые в Англии на заказ, короче – «как денди лондонский одет», тщательно выбрит и причёсан, а главное – совершенно трезв.

– Мы что, едем в Виндзорский дворец, и я там буду рожать?

– А ты бы хотела, чтобы я надел трёхрублёвый трикотажный спортивный костюм времён глубокого застоя?

– Дорогой, ты ещё достань этот раритет, – давясь смехом, произнесла я.

– Ладно, ребята, хорош веселиться, – вмешался сгибающийся под тяжестью сумок с моими вещами Сашка. – Поехали, а то ты здесь точно родишь. И ещё, Влада: ты чего столько вещей набрала? Собираешься оставаться в роддоме до совершеннолетия ребёнка? Сумки просто неподъёмные!

– У Ирки были точно такие же, – парировала я, поднимаясь с дивана. – Просто её сумки несли охранники, и один из них уже взял больничный, потому что надорвался.

– Гера, ты мужественный человек, что женился на Владе, – пыхтел красный от натуги за нашими спинами Сашка. – Сама корчится от боли, а всё шутки шутит.

– Ох, я тогда слишком мало её знал, – дурашливо изображая страдания, ответил Георгий.

– Теперь ты меня знаешь лучше, можем разводиться, – буркнула я, отдышавшись в перерыве между схватками.

– Ну нет, не дождёшься! – быстро сказал он. – И не спрашивай почему. Во-первых, я тебя очень люблю, во-вторых, за тобой очень сложно ухаживать и ты можешь не согласиться снова выйти за меня, а в-третьих, мне нравится жить с постоянно действующим вулканом.

– Льстец, прекрати меня смешить, особенно когда я просто умираю от боли, – с трудом выдавила я из себя.

– Размечталась, она умрёт! – Георгий просто взвился от распирающего его возмущения. – Нет, моя милая, придётся ещё помучиться. Живём до ста лет и ни на один день больше! Я сказал.

– Ох, тоже мне Глеб Жеглов нашёлся, – простонала я.

– Не дрейфь, Шарапов, прорвёмся!

– Ага, как в песне: «Мы шли на Одессу, а вышли к Херсону…» Как бы у нас так не получилось, – ныла я от отчаянной жалости к себе.

– Если мы идём на Одессу-маму, так мы таки и выйдем на неё, как говорит наш Семён Наумович, – рассмеялся Гера.

– Ребята, вы друг друга стоите, – резюмировал Александр, заталкивая мои сумки при помощи двух охранников в огромный багажник «Мерседеса». – Просто Шерочка с Машерочкой, а проще говоря, два сапога пара.

В машине мне стало совсем плохо: боль была такой нетерпимой, что перехватывало дыхание.

– Ладушка, а кого ты больше хочешь, мальчика или девочку? – крепко прижимая меня к себе на заднем сидении машины, мчавшейся с немыслимой скоростью за завывающей сиреной машиной ГАИ, спросил Георгий.

– Ещё одно слово, и я выпихну тебя из машины, – едва смогла я процедить сквозь стиснутые зубы.

– Гера, а ты будешь присутствовать на родах? – своеобразно разрядил накаляющуюся обстановку Александр. – Я на всякий случай видеокамеру взял…

Лучше бы он этого не говорил.

Увидев выражение наших лиц и не дожидаясь звуковой реакции, Сашка быстро скрылся за высокой спинкой своего кресла.

– Если он ещё что-нибудь предложит, я заставлю его съесть эту самую камеру вместе с прилагающимся к ней чехлом, – сказала я, продышав особенно болезненную и длительную схватку. – А ты, мой дорогой, даже не надейся попасть в родильный зал. Ой, опять начинается…

– Дыши, любимая, только дыши, – забормотал Георгий. – Господи, я даже под угрозой смертной казни туда не пойду, мне уже достаточно того, что я вижу здесь, в машине…

– Всё, ребята, приехали, – с невероятным облегчением в голосе произнёс Александр, когда наш «Мерседес», дико завизжав шинами, резко сбросил скорость и остановился.

Боль накатывала волнами, одна за другой, она нарастала и на своём пике доводила меня до безумия, затем шёл небольшой спад, но затем она, не прекращаясь совсем, вновь взлетала к своему пику.

Поддерживаемая с одной стороны акушеркой, другой рукой, поднимаясь по ступенькам родильного дома, держась за перила и уже подходя к входной двери приёмного покоя, я нашла в себе силы обернуться. Двое шикарных мужчин светились от счастья, провожая меня глазами. Увидев, что я обернулась, они радостно помахали мне руками.

– Ну хорошо, Чип и Дэйл, веселитесь, пока… если после родов выживу, убью обоих, – пробормотала я себе под нос, при этом громко охнув от боли.

– Вы что-то сказали? – ласково поинтересовалась стоящая рядом акушерка.

Я отрицательно кивнула головой и темпом «пьяной черепахи» поползла дальше.

В вестибюле приёмного отделения меня, на манер западных клиник, ожидало кресло-каталка, и я восприняла его с радостью, потому что боль уже не отпускала ни на секунду.

Родильный зал меня встретил ярким светом и массой улыбающихся лиц. Они постоянно повторяли: «Всё хорошо, всё хорошо, дышите, только дышите…»

Казалось, время остановилось и эта боль не прекратится никогда…

– Тужьтесь, тужьтесь, мамочка, сильнее… ещё сильнее…

Господи, о чём это они, что значит «тужьтесь»? – билась в мозгу горячечная мысль, и я в отчаянье надула щёки.

– Да, тужьтесь, мамочка… ещё… ещё…

– О-о-о! А-а-а-а-а-а!!!

Боль внезапно прекратилась, и стало так легко, невесомо, радостно…

– У-а! У-а! У-а! – звоночком зазвенел детский голосок.

– Поздравляем вас, у вас родился замечательный мальчик, – произнесло склонившееся надо мной улыбающееся лицо. – Роды состоялись в двадцать три часа пятьдесят пять минут. Посмотрите, какой он чудесный!

Крепкие руки, умело держа моего малыша, подняли его вверх.

Розовый комочек с крепко зажмуренными глазками, широко раскрытым ротиком издавал невероятно зычный ор, активно дёргая ручками и ножками.

Боже, какое счастье, спасибо тебе, спасибо тебе, Господи, за дарованное мне такое великое счастье!

Сквозь жалюзи пробился тонкий лучик солнечного света и, скользнув по полу палаты, уткнулся в детскую кроватку, а из неё уже начало доноситься требовательное кряхтение, грозящее перерасти в рёв.

С трудом приподнявшись с кровати, я взглядом охватила комнату: за что можно уцепиться по дороге к малышу. Интересно, как это раньше русские женщины, родив в поле, сразу шли дальше косить сено и вязать снопы? Нет, я не из них…

Дверь тихо распахнулась, и на пороге появилась медсестра с подносом в руках.

– Доброе утро, я принесла вам завтрак, – произнесла она с дежурной улыбкой. – Не вставайте, пожалуйста: у вас были быстрые роды и вам необходимо отдохнуть.

– Мой сын…

– Ой, не волнуйтесь, я детская медсестра и сейчас всё сделаю, – прощебетало юное создание в белом халате, выпорхнув из-за спины первой.

– Вашу подругу уже перевели из реанимации, и сейчас она с малышками находится в соседней палате, – сказала первая, расставляя содержимое подноса на прикроватной тумбочке. – Так что позавтракаете, приведёте себя в порядок и можете её навестить, а Лена побудет с вашим малышом.

– Нет, ребёнок будет со мной, – категорично отрезала я.

– Хорошо, хорошо, – весело защебетала Лена, – я сейчас поменяю ему подгузник, переодену и покормлю, а затем его надо будет взвесить. Он у вас такой чудный крепыш. Это же надо – четыре двести!

Лена болтала и быстро, ловко раздевала моего моментально успокоившегося карапузика.

– А кормить… – я неловко замолчала.

– Пока будет адаптированная смесь, а появится у вас молочко, тут же приложим к груди, – всё так же с радостным оптимизмом ответила Лена. – Когда захотите навестить подругу, нажмите на кнопку вызова, я приду и помогу вам. Видите, у детской кроватки большие колёсики, она достаточно мобильна, так что в гости пойдёте вдвоём.

Пока я завтракала, мой малыш жадно поглощал содержимое маленькой бутылочки. Я не могла оторвать от него глаз и, быстро работая ложкой, почти попадала в ритм глотания смеси моего сынишки, при этом совершенно не ощущая вкуса еды.

– Не спешите так, – Лена понимающе улыбнулась, – я посижу с ним, пока вы будете принимать душ. Вы не торопитесь: на всё время вашего пребывания в послеродовой палате у вас будет индивидуальная детская медсестра, которая будет заниматься только вашим ребёнком. Это оговорено договором.

– Спасибо, Леночка, но я совершенно ничего не помню из него, – ответила я и, почувствовав после завтрака значительный прилив сил, поцеловав малыша, отправилась в душ.

Распахнув дверь в ванную комнату, я от неожиданности чуть не завопила в ужасе: прямо на меня смотрело всклокоченное пугало с жутким выражением лица.

– Ничего себе, ну и страшило! – только и смогла я выдохнуть. – Интересно, кто додумался повесить зеркало прямо напротив входа?

– Ой, забыла вас об этом предупредить, – хохотнула Леночка. – Его давно собираются перевесить, да всё никак. Вы молодец, многие кричат от неожиданности.

– Смешно, – пробормотала я себе под нос, – очень смешно.

Лично мне очень хотелось закричать. Волосы торчали во все стороны, кожа на лице была жёлтая, с мерзким зеленоватым оттенком, и усыпана мелкими красными точками. Белок левого глаза стал кроваво-красным из-за лопнувшего кровеносного сосуда, пересохшие губы испещрены запёкшимися кровавыми трещинами.

– Ты рожала или выдержала несколько часов на боксёрском ринге с Тайсоном? – спросила я у своего отражения и ещё громче добавила: – Леночка, мне нужны тёмные очки. Это возможно на вашем отделении для VIP-персон?

– Да, их принесут через пятнадцать–двадцать минут, – ответила медсестра. – Увидев ваш глаз, мы так и подумали, что они вам понадобятся, хотя это кровоизлияние пройдёт само, через три–четыре дня…

Я оставила без комментариев её последние слова и включила воду.

Нельзя сказать, что после душа и неимоверных усилий с применением косметических средств, которые я догадалась захватить с собой, моя внешность кардинально изменилась, но лицо посвежело и в неповреждённом глазу появился здоровый блеск.

Жизнь прекрасна, у меня два сына, и я счастлива. Теперь можно отправляться с визитом к крёстной.

Когда я открыла дверь Иркиной палаты, она, удобно устроившись в кровати, «рисовала» себе лицо. Рядом с ней стояли две одинаковые маленькие кроватки, украшенные розовыми кружевами. Крёстная посмотрела на меня и от неожиданности выронила карандаш для глаз.

– Влада, что у тебя с лицом… и левым глазом? – ошарашенно спросила она.

– Тужилась в лицо, а надо было ниже, – залихватски ответила я.

– Слушай, четыре двести – это здорово, – затарахтела Ирка. – Мне медсёстры уже всё рассказали. Давай показывай своего принца, а сама посмотри на моих девчонок. Это ты меня втравила в эту авантюру, но знаешь, я счастлива, что послушала тебя и не прервала беременность… Но согласись, всё же две девчонки сразу – это перебор! – продолжала она, разглядывая моего сына. – Классный парень!

– Да, будем считать, что женихами твои девочки обеспечены.

– Если они возьмут наши характеры, то до их свадьбы, боюсь, мы не доживём, – с притворной тяжестью вздохнула крёстная. – Расскажи, как ты рожала.

– Об ужасах ни слова, – сразу пресекла я её «нездоровый» интерес. – Дай мне твою крем-пудру и телефон, если он, конечно, заряжен. Хочу узнать про Вадима: как бы все на радостях про него не забыли.

– Вадим, как всегда, лучше всех, и о нём забыть просто невозможно, – пророкотал огромный букет роз, с трудом протискиваясь в открывшуюся дверь. – Он как раз сегодня утром разрисовал фломастером экран плазменного телевизора.

– Здорово! – «возликовала» я, с радостью рассматривая ослепительно счастливые и немного опухшие от неумеренных возлияний лица Георгия и Александра.

– Влада, а тебе здесь круто досталось, – прокомментировал мою внешность Сашка.

Ирка, небрежно ответив на его поцелуй, тут же занялась своим недокрашенным глазом, а Александр моментально переключился на своих дочек. Георгий, чмокнув меня в нос, присоединился к нему и, подхватив нашего сына на руки, закружился по палате.

– Гера, от тебя странно пахнет, – осторожно произнесла я, внимательно принюхиваясь к тончайшему аромату, нежнейшим шлейфом сопровождающему моего мужа.

– Я не успел тебе дорассказать, – не отрывая глаз от ребёнка, начал Георгий. – После телевизора Вадимка добрался до твоей косметики…

– ?

– Наш старший сын, – Георгий сделал выраженный акцент на «старший», – решил, что к приезду «маленького блатика» в доме должно так вкусно пахнуть, как всегда пахнет от мамы. Не переживай, кое-что мне удалось отбить, но у твоего парфюма весьма стойкий запах. Думаю, что когда тебя выпишут, в нашей спальне всё ещё будет пахнуть как в косметическом салоне – правда, в очень дорогом.

– Ребята, я так рада, что у вас всё по-прежнему. – Ирка улыбнулась своему изображению в маленьком зеркальце и стала складывать разбросанную по кровати косметику в косметичку. – Если и второй сынишка будет таким же энергичным, то няню вам придётся искать среди сотрудников ОМОНа.

– Тогда я приму постриг и уйду в монастырь, – решительно заявила я.

– А как же наша дочка? – удивился Георгий, прекратив свои дикие пляски по палате.

– Какая дочка? – сразу насторожилась я.

– А ты что, больше не будешь рожать? – спросил муж, и его взгляд сразу стал подхалимски-подобострастным.

– Я?! Ещё рожать?!! Обязательно, дорогой, в следующей жизни и сколько ты захочешь, – изобразив улыбку «голодного крокодила», ответила я.

– Дорогая… – начал было Георгий.

– Я сказала «всё», эта тема исчерпана.

– Ты мне тут тоже перестань так многозначительно подмигивать, – раздался Иркин голос с несвойственными ему металлическими нотками.

– А я что, я ничего, – мучительно заливаясь алой краской, произнёс Александр. – И вообще это у меня нервный тик, я просто очень переживал за вас, девочки…

– Знаю я ваши переживания, – Ирка уже не могла угомониться. – Пока Лада здесь мучилась, вы от стола не отползали.

– Ир, ты не права, – возразил Георгий, – мы сели за стол ровно в полночь, как узнали, что у меня родился сын.

– Влада, слыхала? «Мы пахали» – у него родился…

– Иришенька, не придирайся, это просто игра слов, – заныл Сашка.

– Ладушка, а хочешь увидеть Вадимку? Он внизу, в холле, вместе с Анной Константиновной, – вмешался Гера, резко сменив тему разговора.

– Да, конечно, но разве сюда можно? – у меня от радости и надежды перехватило дыхание.

– Нам можно, – решительно сказал мой муж и с уже меньшей решительностью добавил: – А я постараюсь потихоньку, чтобы никто не увидел.

И, положив малыша в кроватку, быстро вышел из палаты.

Прошло несколько минут, и в распахнувшуюся дверь метеором влетел Вадим.

– Где мой маленький блатик? О, как тут много маленьких! Мамочка, это что, всё наши?

– Нет, моё солнышко, только тот малыш, что в голубом костюмчике, – произнесла я и потянулась к светлой макушке Вадимки, чтобы поцеловать.

– Ой, мамочка, а почему у тебя глазки разноцветные, – удивился сын, – один класный, а длугой белый? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Может, заместо этого толстого в голубом возьмём вот этих в лозовых клужевах? Они класивые, и их больше…

– Хорошо парень мыслит, – одобрил Сашка. – Настоящий мужик растёт!

Мы с Иркой озадаченно переглянулись.

– Лада, так когда ты в монастырь собираешься? – заинтересованно переспросила Ирка. – Кажется, у меня возникло желание к тебе присоединиться.

– Тебе-то зачем в монастырь? – удивился Александр. – Это у Влады дома три мужика, а у нас совершенно другой перевес.

– Всё, хватит о монастырях, будем наслаждаться жизнью, – вступил Георгий. – Вадимка, не трогай у брата глаза.

– А они у него выколупываются? – спросил Вадим, быстро пряча руку за спиной и продолжая с интересом рассматривать брата. – А где у него зубки?

– Ребята, вам теперь мало не покажется, – сочувственно сказала крёстная.

– Почему-то мне кажется, что ты права, – ответила я.

– Что здесь делает этот ребёнок? – произнёс суровый женский голос.

– Какой именно ребёнок? – притворно заволновался Георгий, стараясь прикрыть собой Вадимку перед появившимся в дверях врачом.

– Я уже не лебёнок, – яростно произнёс Вадимка и ловко вынырнул из-под локтя отца. – Я Вадим Геолгиевич.

– Очень приятно познакомиться, – она не смогла сдержать улыбку. – Но детям до двенадцати лет не разрешается посещать послеродовое отделение. Так что…

– Да, да, мы всё поняли, – заторопился Георгий, – и я его сейчас уведу. Но можно вас попросить об одном одолжении? Сфотографируйте нас, пожалуйста, всех вместе здесь, в больничном интерьере – если, конечно, можно так выразиться.

– Хорошо, только потом…

– Да, да, конечно, я сразу его уведу, – произнёс Георгий и, настроив фотоаппарат, протянул его врачу.

В палате началась суета: все разбирали детей и пытались занять более выгодную позицию.

– Никуда не пойду без любимой мамочки и блатика, – категорически заявил Вадим, плотно усаживаясь на колени к отцу и крепко обхватывая его за шею.

Георгий одной рукой крепко прижал к себе Вадима, а другой обнял меня за плечи. Я с благодарностью прижалась к нему, держа в руках нашего младшего. Ирка из жадности попыталась взять на руки обеих своих девчонок, но, не справившись, отдала одну из дочек сразу засиявшему от удовольствия Александру.

Мы дурашливо хихикали и, по-ребячьи пихаясь, рассаживались на ставшей вдруг узкой Иркиной кровати.

Наконец наступила тишина. Я, замерев, смотрела в чёрный объектив фотоаппарата.

Прижимая к себе малыша, я чувствовала, как бьётся его маленькое сердечко. На моём плече лежала тяжёлая рука доброго, сильного, умного и любимого мужчины, с которым я готова рядом жить, стареть и умереть, и я чувствовала обжигающий жар, исходящий от его тела.

Я чувствовала на своём лице нежное дыхание Вадимки.

Я люблю и любима, и сейчас, в этот самый миг, начинается новый период моей жизни…