Меня зовут Куинн Киксильвер — или «Кью-Кью», как звали меня злобные ребята в детстве, — но родителей я винить не могу: я не знаю, кто они. Вскоре после рождения меня бросили на пустынном шоссе, в семи милях от Пептоу, штат Аризона, где 906 человек делали вид, будто место, где они живут, — это действительно город. Завёрнутого в голубое одеяло и уложенного в белую люльку из пластикового плетения, меня поставили на среднюю из трёх полос чёрного асфальта — там меня и нашли вскоре после рассвета.

Хотя вам, возможно, кажется, что хуже старта в жизни и придумать нельзя, уверяю: могло быть и хуже. Во-первых, это были края койотов. Найди меня один из них, он бы не выкормил меня, как волчица, спасшая брошенного Ромула, основателя Рима, — он бы, скорее, воспринял меня как доставку из Grubhub. А ещё меня могла бы переехать фура — и я превратился бы в паштет для грифов.

К счастью, меня нашли трое мужчин, ехавших на работу. Первый, Хаким Каспар, был линейным электриком округа — как в той песне Глена Кэмпбелла, которую я всегда считал милой, но какой-то странной, хотя в то утро, когда меня нашли на шоссе, я её ещё не слышал. Второй, Бейли Белшаззер, работал главным механиком на одном из первых в стране ветропарков. Третий, Цезарь Мелхизадек, был пит-боссом блэкджека в индейском казино.

Согласно газетной заметке тех дней, Хаким устроил меня поудобнее в нише для ног со стороны пассажира в своём служебном грузовичке энергокомпании и повёз в офис окружного шерифа, а Бейли и Цезарь ехали следом на своих машинах. Почему они посчитали необходимым, чтобы все трое лично сдали меня закону, газета не объясняла. Об этих мужчинах я больше ничего не знал до тех пор, пока много лет спустя, спасаясь бегством, не навестил одного из них в надежде выудить хоть какую-то мелочь — намёк на то, кто я и что я такое.

К одеялу, в которое меня завернули, английской булавкой был приколот маленький конверт. Ни Хаким, ни Бейли, ни Цезарь не решились его открыть — очевидно, потому что насмотрелись «CSI: Место преступления» и боялись смазать отпечатки похитителя. Либо они решили, что меня украл какой-нибудь мерзавец, который струсил и оставил меня на милость судьбы в это жаркое утро, либо им показалось, что кто-то похитил моих родителей и требует с меня выкуп. Когда шериф разорвал конверт, внутри оказалась всего лишь карточка, на которой было напечатано «Куинн Киксильвер» и моя дата рождения.

В те дни в Аризоне ни у кого не было фамилии Киксильвер. Однако все немедленно решили, что это и есть моё имя. С тех пор я так и хожу с этой ношей. Разумеется, quicksilver — другое название жидкого металла, ртути, который назвали в честь римского бога Меркурия, — mercury. Он был вестником других богов и ценился за невероятную скорость; парень разгонялся как безумный. А «Куинн», хоть и считается вариантом «Квентин», ещё и восходит к латинскому quintus, что означает «пятый» или в некоторых контекстах «в пять раз». Так что, возможно, это было не имя, а шифрованное послание: «ускорься в пять раз» — совет, который вы не найдёте ни в одной книге по уходу за новорождёнными, так же как не найдёте там указания «мариновать в оливковом масле с листьями базилика».

И вот я стал подопечным округа — самым маленьким, кого когда-либо подбрасывали этому ведомству. Ни одна приёмная семья не захотела брать трёхдневного младенца, у которого из имущества была только грязная пелёнка и который, по словам шерифа Гарви Монктона, имел «странные голубые глаза и пугающе прямой взгляд для такого крошечного кокер-спаниеля». Поэтому меня отправили за пределы округа — в «Матер Мизерикордие», приют в Финиксе, которым управляли католические монахини.

К шести годам стало ясно, что я непристроен. Среди детей, которых усыновляют, младенцы — самый желанный возраст, и их обычно забирают в хорошие семьи быстрее, чем успеешь произнести кути-кути-ку. Это потому, что малыши, как правило, милее детей постарше (возможное исключение — знаменитый ребёнок Розмари), но ещё и потому, что времени, чтобы испортить их, у родных родителей пока не было; каждый улыбающийся младенец — личность, которая только-только собирается случиться, а значит, её ещё можно слепить так, чтобы она стала отражением усыновителей. Хоть я и был достаточно милым и вполне готовым, чтобы меня лепили как глину, желающих на Куинна Киксильвера не нашлось.

И дело было не в том, что добрые сёстры из «Матер Мизерикордие» плохо старались. Они столь же неутомимы и хитроумны, как любой монашеский орден на планете. Они разработали для меня маркетинговый план, подготовили шикарную презентацию в PowerPoint и продавали меня потенциальным родителям так же напористо, как Disney продаёт мультфильмы про принцесс или очаровательных зверушек, — без толку. Спустя годы я узнал, какие объяснения давали некоторые желающие усыновить, почему они меня пропускали, — но, пожалуй, их комментарии я расскажу позже.

Приют был ещё и школой, потому что дети с шести лет часто жили там до восемнадцати. Сёстры-учительницы умели передавать знания превосходно, и дети знали: сопротивляться образованию — себе дороже. Не дотягиваешь до своего потенциала — проведёшь уйму времени за мытьём посуды, чисткой картошки и стиркой; ни одно из этих заданий не доставалось тебе, если ты учился прилежно.

Ученики школы «Матер Мизерикордие» всегда выигрывали городские и штатные конкурсы по правописанию, дебатные матчи и научные ярмарки. В результате многих из нас регулярно избивали самые выдающиеся юные интеллектуалы штата.

Щедрые благотворители сестёр обеспечивали стипендии для колледжа или ремесленного училища тем, кто хотел учиться дальше. Я не хотел. Я мечтал стать писателем. Глубинная интуиция подсказывала, что неправильная университетская программа по творческому письму может выбить из меня всё оригинальное и превратить в литбота.

Сестра Агнес Мэри заведовала службой трудоустройства для тех, кто не отдавался высшему образованию. Когда мне исполнилось семнадцать с половиной, она использовала образцы моих текстов, чтобы выудить для меня работу у издателя Arizona! — журнала о чудесах штата и о его людях. Мне пока не доверяли писать о современниках: они обижались куда охотнее, чем мертвецы. Вместо этого мне поручали искать материал и писать об интересных фигурах и местах из славного прошлого штата — при условии, что я буду держаться подальше от борделей и бандитов.

В день моего восемнадцатилетия, всего через шесть месяцев успешной работы, я смог позволить себе крошечную студию и съехать из приюта. Спустя восемнадцать месяцев в журнале я совершил роковую ошибку — и с тех пор бегу от тёмных сил.

Мне до сих пор жутко от того, что уже через сутки после той ошибки — за целую неделю до того, как её последствия стали очевидны, — у меня случился первый приступ того, что некоторое время я называл «странным магнетизмом», словно кто-то писал мою жизнь — не историю моей жизни, а саму мою жизнь, — кто-то, кто заранее знал: придёт время, когда мне понадобятся серьёзные деньги, чтобы ускользнуть от поимки.

Это была пятница в начале мая. Закончив свои задания на неделю, я взял выходной, собираясь не заниматься спортом, наесться греховных углеводов и до кровавых слёз пересматривать старые фильмы «Чужой» и «Терминатор». Вместо этого я заёрзал ещё до того, как успел съесть хоть один пончик в шоколаде, и почувствовал странную, настойчивую тягу сесть в свою видавшую виды Toyota и проверить лысую резину, выехав из города — в пустыню. Я отчётливо помню, как сказал себе: «Что я делаю? Куда я еду?» Потом перестал спрашивать, потому что понял: если заговорю чуть другим голосом и сам себе отвечу, называя пункт назначения, то окажется, что у меня множественная личность — к чему я никогда не стремился.

Оказалось, я направлялся не в город-призрак, а к своего рода перекрёстку-призраку — не из времён ковбоев и старателей XIX века, а из 1950-х. Участок шоссейной дороги стал ненужным после того, как построили межштатную трассу. Автозаправка Texaco, ресторан и большой ангар-квонсет непонятного назначения были оставлены на растерзание беспощадному пустынному солнцу, ветру, насекомым и времени. Я уже бывал там — за полгода до этого, схватывая вкус места, чтобы написать для Arizona! небольшой атмосферный очерк.

Большой щит на крыше ресторана десятилетиями выгорал под яростными солнечными лучами и был изрешечён пулями добрых старых парней, которые считали, что смешивать крепкую выпивку и огнестрел — отличный способ провести вечер на малоезженых просёлках. Как правило, жён, которые бы возражали, у них не было, а подруг, готовых предложить более приятные развлечения, — тоже. Из своих исследований я знал, что ресторан назывался «Придорожный гриль Сантинелло».

Я припарковался на растрескавшемся, выцветшем от солнца асфальте, достал из бардачка фонарик, вышел и подошёл к «Сантинелло». Окна выбили давным-давно, а входная дверь сгнила и слетела с петель.

Внутри копья солнечного света хлестали сквозь окна с восточной стороны, вынуждая тени отступать к западной стене зала, где они сгущались, будто сговариваясь. Кабинки, столы и стулья продали ещё в 1956-м — вместе с кухонным оборудованием. Ветер занёс внутрь мусор и десятилетия пыли.

Ни один герпетолог, которого я спрашивал, не смог объяснить, почему сюда приползли умирать с пару десятков змей — в основном гремучих. Когда я бродил здесь в прошлый раз, меня поначалу перекосило от ужаса, пока я не понял, что они высушены на воздухе, словно окаменевшие, и мертвы.

И всё же при этом повторном визите я осторожно переступал через них и вошёл туда, где была кухня. Всё ценное давным-давно вынесли, но у одной стены громоздились расколотые деревянные ящики, в которых когда-то возили апельсины и другие овощи-фрукты, а рядом валялись всевозможные пустые консервные банки.

В прошлый раз я ворошил этот хлам в надежде, что в нём найдётся крючок для трогательного абзаца о том, как корабль «Сантинелло» сел на острые скалы прогресса, а их труд всей жизни и мечты о лучшем будущем были у них украдены. В те первые времена моей журнальной карьеры я был энтузиастом, как щенок, и в своём рвении встряхнуть читателя ради эмоций мог выдать редкую, но позорную смесь метафор. Это было давно, и теперь я куда взрослее — потому что, когда я пишу эти строки, уже год как пытаюсь выжить, шаг за шагом открывая для себя истинную природу мира и привыкая к ней.

Итак, в то первое исследование, когда я копался в кухонном хламе, что-то яркое отразило луч фонарика и зацепило взгляд. Я потянулся, чтобы снять с предмета обрывок пожелтевшей бумаги и рассмотреть его целиком, — и потревоженный тарантул вырвался из мусора и шмыгнул мне по руке. Я знал, что он не ядовит, что не кусается, что про таких говорят: они спокойные и даже ласковые, что это, можно сказать, мохандас-гандиды мира пауков. Но когда к твоему лицу несётся волосатый паук размером с футбольный мяч — или, по крайней мере, так кажется, — «бей или беги» включается на полную мощность. Я шарахнулся назад, сумел сбросить зверюгу с руки — и тут же потерял всякий интерес к тому, что там блеснуло в мусоре.

А теперь, необъяснимо, я снова был здесь и светил фонариком — не в поисках тарантула, перед которым я не испытывал нужды извиняться, а в поисках той вещи, от которой паук меня тогда отвадил. Я нашёл её: очень старую монету — по блеску похоже, чистое золото.

Поворачивая тяжёлую монету между пальцами, я поражался: выходит, моё подсознание в тот день с тарантулом узнало, что это такое, и удерживало это знание месяцами. Но почему спустя столько времени меня вдруг дёрнуло вернуться сюда — оставалось загадкой ещё большей, чем то, как такая монета вообще оказалась в заброшенном ресторане на когда-то оживлённом перекрёстке, который теперь в четырёх направлениях вёл в никуда.

Я оставил мёртвых змей в их жутком покое и вернулся в город — в лавку, где покупали и продавали всё подряд: от французской антикварной мебели до японской бронзы эпохи Мэйдзи. Хозяин, Джулиус Шимски, знал всё, что только можно знать обо всём старом — о монетах, марках, живописи, — не в последнюю очередь потому, что ему было восемьдесят девять и он всю жизнь учился. У Джулиуса был белый венчик волос, как у монаха, брови пышные, как гусеницы-альбиносы, голубые глаза прозрачные, как вода в Эдеме, а лицо не избороздили годы — оно словно разгладилось, приблизившись к тому, каким он был, должно быть, прямо перед обрезанием. В очерке о нём в Arizona! он объяснял свои розовые щёки так: «Когда наполняешься знаниями о чём угодно, тебя раздувает». Я этот очерк не писал — Джулиус был не мёртвый, — но после того как прочёл, стал иногда заглядывать к нему поболтать.

Вообще-то это место больше чем лавка. Это двухэтажное здание из бетона и стали, облицованное кирпичом, задумано настолько огнеупорным, что даже Дьявол не смог бы выщелкнуть там искру разрушения кончиком пальца. Товаров внутри — на миллионы, поэтому попасть туда можно либо по записи, либо если Джулиус тебя знает. В любом случае вход — через тамбур с пуленепробиваемым стеклом, где тебя сканируют на оружие и только потом жужжалкой открывают внутреннюю дверь. В сорок один год, работая в другом месте, Джулиуса ограбили под дулом и ударили пистолетом по голове — и он построил лавку-крепость, потому что, как сказал в том профиле: «С паранойей я жить могу, но не с пулей в голове».

В ту пятницу за переднюю комнату отвечала его внучка Шарона — и, увидев её через стеклянный тамбур, я почувствовал себя вдвойне везучим. С её иссиня-чёрными волосами, тёмными глазами и безупречной расстановкой черт лица она из тех женщин, на которых нельзя долго смотреть, не утратив способности связно говорить, — или, по крайней мере, я не могу. Ей тридцать, на одиннадцать лет больше, чем мне, так что с её точки зрения я едва вышел из подросткового возраста, а с моей — она девушка моей мечты. Помимо прочего, она филателист — звучит куда сексуальнее, чем есть на деле; она знает всё о коллекционных почтовых марках. Как и её дед, она — губка для знаний. Не понимаю, почему она не замужем. Она относилась ко мне с той лаской, с какой тётушка относится к любимому племяннику, а я фантазировал, что однажды сделаю что-нибудь — спасу семью из горящего дома или выбью пистолет из рук обезумевшего террориста, — и она посмотрит на меня иначе и увидит во мне романтическую фигуру её мечты.

Она махнула мне и затем впустила внутрь. Я прошёл мимо группы ламп Tiffany и японских шкатулок с золотым лаком, датированных от эпохи Тайсё до эпохи Хэйсэй, и подошёл к прилавку. Между нами лежала витрина с редчайшими наручными часами. Будь я тогда более чуток к зловещей мелодии, которую судьба выбрала фоном для грядущего, я мог бы принять эти часы за знак того, что время у меня на исходе.

Вместо этого я смотрел на Шарону с улыбкой, которая, вероятно, больше походила на мальчишескую ухмылку, и выдал:

— Ты сегодня такая… пятничная, — хотя хотел сказать, что она сегодня чудесно выглядит.

Она улыбнулась той самой тётушкиной улыбкой.

— Мне никто никогда такого не говорил, Куинн. И как выглядит пятница?

— Ну… прямо как ты.

Этого явно было недостаточно, так что я продолжил:

— Пятница — лучший из дней, тебе не кажется? Рабочая неделя закончилась, а понедельник ещё где-то далеко впереди, и некоторое время мы свободны. Конечно, у меня выходной, а у тебя нет, так что, может, ты видишь ситуацию иначе. Но для меня — прямо сейчас, по крайней мере на этой неделе, — пятница великолепна. Пятница прекрасна.

Вот. Я действительно это сказал. Я сказал ей, что она прекрасна, хотя, возможно, ей понадобился бы переводчик, чтобы понять, что я имел в виду.

Она чуть наклонила голову.

— Ты прямо взвинчен, Куинн. Сколько кофе ты выпил сегодня утром, дорогой? Мой дядя Мейер был «восемь чашек в день» — и в тридцать четыре заработал кровоточащую язву. Три дня в реанимации.

— О, не беспокойся. Я человек двух чашек. Этого достаточно, чтобы меня зарядить. Хорошая ямайская смесь.

На самом деле я нечасто пил кофе. Мне больше нравились Pepsi или Coke без кофеина, но я боялся, что, предпочти я газировку хорошей чашке кофе, Шарона подумает: я всё ещё мальчишка. Мне было стыдно за эту ложь — пусть и о такой мелочи, как кофе. Чтобы не увязнуть ещё глубже в болоте обмана, я достал из кармана золотую монету.

— Я вообще-то зачем заглянул: вот это нашёл. Думаю, оно может чего-то стоить.

— Я в основном филателист, хотя знаю многое о Tiffany, ар-нуво и ар-деко. А дедушка — первоклассный нумизмат.

Мне так понравилось, как она произнесла «филателист», что захотелось попросить повторить, но я сдержался.

— Ты знаешь, где кабинет дедушки. Я позвоню ему по внутренней связи и скажу, что ты сейчас зайдёшь.

Кабинет Джулиуса находился в глубине здания, на первом этаже. Я прошёл через кладовую сокровищ и застал его за письменным столом ар-деко, который, как я знал, был работы Рюльмана, потому что однажды он рассказал мне его историю, когда я спросил, можно ли купить такой же в Ikea. Он рассматривал жука через ювелирную лупу.

— Что это?

— Брошь, — сказал он.

— И зачем кому-то носить брошь-таракана?

Он поднял взгляд из-под лупы и приподнял густые брови.

— Это не таракан. Это совсем другой вид жука — скарабей. Он из серебра, сейчас потемнел, и украшен одними из лучших сапфиров, рубинов и изумрудов, какие мне когда-либо доводилось видеть.

— Таракан, скарабей… жуки есть жуки. Я насекомых не люблю.

— Скарабеи были священны для фараонов Древнего Египта.

— Вот потому их цивилизация и не продержалась. Смотрите, что я нашёл.

Он отложил брошь-скарабея и лупу, чтобы рассмотреть мою монету.

— Где ты это взял?

Я рассказал ему версию правды без прямой лжи, умолчав о тарантуле, потому что не хотел, чтобы он сообщил Шароне, как меня отпугнул всего лишь паук.

— Она хоть что-то стоит?

— В рознице, у коллекционера, за неё дали бы сорок тысяч долларов — может, на пару тысяч меньше.

Я остолбенел. Я надеялся максимум на сотню баксов.

— Ёлки-палки, пудинг да пироги! — выпалил я; в приюте так говорили, чтобы не выругаться грубее в присутствии монахинь. — Пожалуй, мне надо выяснить, кому она принадлежит.

Джулиус нахмурился.

— Принадлежит? Судя по тому, что ты мне рассказал, она принадлежит тебе. Не похоже, чтобы кто-то из тех, кто когда-то владел этим рестораном, ещё жив. И потом, если я правильно помню твою статью для журнала, всё это имущество в итоге признали аварийным и изъяли в соответствии с законами о публичном достоянии.

— Тогда это собственность округа. Или Вашингтона. Наверняка предусмотрено вознаграждение нашедшему.

Я всё это время стоял у стола. Теперь Джулиус указал на стул и сказал:

— Садись. У тебя голова кружится.

Я сказал, что чувствую себя прекрасно, но он велел мне сесть ещё раз — на этот раз более суровым тоном, чем я когда-либо от него слышал.

— Что правительство сделает с сорока тысячами долларов? Купит дозатор жидкого мыла в один из сенатских туалетов? Проложит ещё два фута рельсов для поезда в никуда? Послушай, сынок: будь ты кто-то другой, я бы предложил двадцать шесть тысяч, может, на волосок больше. Но я почти уверен, что через месяц смогу продать это коллекционеру почти за ту сумму, что назвал, — так что я рискну сильнее и поднимусь до тридцати тысяч. Ты молод, ты беден — это благословение; поблагодари Бога и живи дальше.

Может, я был слишком наивен себе во вред, а может, не хотел, чтобы он счёл меня вот настолько молодым — то есть слишком молодым для Шароны, если она вдруг в меня влюбится. Какова бы ни была эта нелепая логика, я сказал:

— Я не такой уж молодой, правда. У меня хорошая работа, своя квартира. У меня есть перспективы.

— Сынок, если ты не молодой, значит, я старше смерти.

Он наклонился вперёд в кресле, удерживая монету между большим и указательным пальцами.

— Скажи, что берёшь деньги, или я подброшу. Если подброшу и выпадет орёл — смою монету в унитаз. А если выпадет решка — тоже смою в унитаз.

— Ты шутишь.

— Проверь.

— Да что это за выбор такой?

Он поднялся.

— Единственный, который я тебе предлагаю. Я не собираюсь участвовать в твоём безрассудном помешательстве. И если ты думаешь, что я слишком стар, чтобы не дать тебе отнять это у меня прежде, чем я успею смыть, — тебе лучше надеть железную защиту паха и приготовиться к другим травмам.

Если оглянуться назад, думаю, сама мысль о тридцати тысячах долларов внезапно меня напугала. Я пришёл в этот мир с пустыми руками и восемнадцать лет жил за счёт приюта. Даже с работой в Arizona! у меня никогда не было денег настолько много, чтобы я боялся их потерять. Я не хотел оказаться дураком, который растратит тридцать тысяч, потому что тогда меня спишет не только Шарона — меня спишет любая женщина с мозгами.

Поэтому я взял тридцать тысяч. Джулиус заплатил двадцать девять тысяч чеком и дал тысячу наличными, чтобы я мог сразу же заменить лысую резину на своей развалюхе Toyota и даже отметить немного. Я пошёл прямо в банк и внёс деньги на счёт.

Поскольку мой банк был тем же, что у Джулиуса, они позвонили ему для подтверждения и уже на следующий день сделали сумму доступной — в субботу, которая к тому времени стала для меня лучшим днём недели.

На следующее утро, после душа и миски Cap’n Crunch, меня снова схватил тот самый странный магнетизм, который тянул меня к перекрёстку-призраку. На этот раз меня потянуло в банк — снять четыре тысячи долларов сотнями и двадцатками. Я не потратил из них ни доллара. Я принёс деньги домой, запечатал в маленький пакетик с застёжкой «зиплок» и сунул под подушку единственного кресла.

Я вспомнил, как читал статью о времени, когда банки разорялись, и решил, что просто параною из-за страха потерять внезапно обретённое богатство.

В понедельник, во время обеденного перерыва, я снова пришёл в банк, снял ещё две тысячи и положил в пакетик. Когда во вторник я снял ещё три тысячи, а в среду ещё три, я начал пугать сам себя. Нет, мне не казалось, что я теряю контроль. Скорее я чувствовал, что готовлюсь не к краху банка, а к чему-то большему; что каким-то образом я знал: беда приближается — так же, как я знал, где найду золотую монету.

В четверг я встревожил себя ещё сильнее тем, что не смог противостоять желанию купить небольшой чемодан и набить его двумя сменами одежды и туалетными принадлежностями. Я положил чемодан в багажник и оставил машину в зоне долгосрочной стоянки в центре, заплатив за неделю вперёд наличными.

Я также снял в банке ещё четыре тысячи — там, должно быть, уже решили, что я либо стал патологическим игроком, либо попал под каблук золотокопательницы.

В пятницу утром, когда я пришёл на работу, два пакета «зиплок», в каждом по восемь тысяч долларов, были примотаны к моей голой груди клейкой лентой. Я надел свободную рубашку, чтобы не было похоже, будто у меня начали расти груди.

К этому времени я уже не был уверен в собственной вменяемости. Прошла неделя с тех пор, как я получил эти деньги и как начал готовиться стать беглецом. То, что интуиция заставляла меня готовиться, ещё не означало, что ей можно доверять. Большинство людей, которых тянет делать странные вещи, на деле были ненормальными — как белка на метамфетамине. Мне пришлось спросить себя: не иррационален ли мой страх и не родился ли он из чувства вины оттого, что я продал монету, которая мне не принадлежала. Монахини воспитали во мне все «нельзя» — самым добрым, но самым настойчивым образом — за восемнадцать лет. Было вполне разумно предположить, что избыток морального внушения сделал меня настолько чувствительным к проступкам, что я бы мучился совестью даже из-за десятицентовика, найденного на улице. Значит, угроза наверняка была воображаемой — пинбол тревоги, отскакивающий от стенок моей расстроенной головы. По крайней мере, такой была теория, которой я держался, пока на обеде не появились громилы.

Два повара на жарке — те самые, что однажды, возможно, станут столь же знамениты, как Энди Уорхол, — спасли меня от пары хорошо одетых мужчин с дурными намерениями.

Я обедал пять дней в неделю в заведении через улицу от редакции журнала, потому что я существо привычки: там было чисто, кормили вкусно и брали недорого. Всем этим владело семейство Бинов. Хейзел Бин была пятидесятилетней разведёнкой; её муж, адвокат, сбежал с клиенткой, для которой он отсудил десять миллионов долларов по делу о гибели её мужа — Дарнелла Айкенса. Присяжные единогласно признали, что полицейский применил чрезмерную силу, когда шесть раз выстрелил в Дарнелла после того, как тот набросился на него с пневматическим монтажным пистолетом и четырежды прошил его гвоздями. Хейзел всё ещё соглашалась обслуживать адвокатов, но ни одного из них не встречала улыбкой. Её дети — Фил и Джилл, двадцатишестилетние разнояйцевые близнецы, — были превосходными поварами на жарке, работали на жаровне и гриле со стилем, хотя это и не было их судьбой. Они были рождены художниками. Фил красил торчащие ёжиком волосы в фиолетовый и сбривал брови, а Джилл красила свои — в зелёный и всегда носила чёрную пижаму с красными туфлями. Пока им не удавалось продать сколько-нибудь значимое число картин, потому что, как они объясняли, художественный истеблишмент ценит коммерческую привлекательность образа художника не меньше — а то и больше, — чем его или её полотна, а значит, большой прорыв зависит от того, найдёшь ли ты правильный лук. В последнее время Фил и Джилл всерьёз подумывали сбрить волосы наголо и выкрасить себя целиком в синий — с головы до ног.

Обычно я переходил улицу и заходил в закусочную Бинов ближе к концу обеденного наплыва — чтобы сесть у стойки и не оказаться втиснутым в разговор с другим посетителем, которому вдруг приспичит обсуждать что-нибудь столь же нелепое, как политика, или столь же злое, как… ну да, политика. Мне куда интереснее было слушать про искусство и арт-мир — а Фил и Джилл знали о нём невероятно много и рассказывали увлекательно. В ту пятницу кабинки ещё были заняты теми, кто стоял ступенькой выше и мог задержаться за обедом, не получив по пальцам линейкой от начальства, зато у стойки большинство табуретов пустовало.

После того как Джилл поведала увлекательную историю о странных сюрреалистических образах, которые, по её словам, подсознательно вплетены в картины Эндрю Уайета, Фил подал мне бургер «три сыра» с салатом, помидором и майонезом. Картошка фри была особо хрустящей — как я люблю. Я запивал второй укус вишнёвой Coke, когда на табуреты по обе стороны от моего, словно по призыву колдуна, опустились двое мужчин. От обоих у меня мгновенно пошёл дурной сигнал, и хотя я всё-таки откусил в третий раз, проглотить оказалось нелегко.

Новенькие были в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. На носу у них сидели солнечные очки — которые они синхронно сняли, сложили и с впечатляющей слаженностью убрали в нагрудные карманы.

Я посмотрел налево — и тип там улыбнулся мне. Красавчик, как любой мужской манекен, с карими глазами, почти золотыми, кошачьими. В его улыбке было что-то такое, что говорило: она даётся ему слишком легко; он улыбается даже ночью во сне; это вовсе не значит, что ты ему нравишься или что он в хорошем настроении — да и вообще, не факт, что он понимает, что улыбка должна что-то означать.

Справа сидел громила с жёстким, плоским лицом — таким, словно он не раз разгонялся и на полной скорости влетал в стену просто ради удовольствия. Он тоже улыбнулся, но в его случае было видно: такая мимика требует сосредоточенности.

— Жарковато сегодня, — сказал тот, у кого глаза отливали золотом.

— Ну так май же, Финикс, — ответил я.

— В Финиксе всю жизнь прожил, да?

— В основном, да.

— Финикс тебе больше нравится, чем то место, откуда ты родом? — спросил жёсткий тип справа.

— Да, в целом нравится. Я ничего не помню о том месте, откуда я родом.

Глядя мимо меня на Левшу, Правша сказал:

— У этого молодого человека амнезия.

Левша сменил лёгкую улыбку на выражение наигранной печали.

— Сочувствую. Тяжело, наверное, когда памяти нет.

— У меня нет амнезии, — заверил я их. — Я из Пептоу, штат Аризона, но после рождения пробыл там всего несколько дней.

Я переводил взгляд с одного на другого, пока они синхронно и торжественно кивали.

Появилась Хейзел Бин, шлёпнула на стойку меню и спросила:

— Вам что-нибудь принести попить?

— Дайте нам тут минутку, ладно? — сказал красавчик.

Хейзел прищурилась, глянула на него, потом на его напарника и спросила:

— Вы адвокаты?

— Нет, но некоторых арестовывали.

Это почему-то не порадовало Хейзел так, как должно бы. Она повернулась ко мне:

— Милый, ты в порядке?

Я глубоко вдохнул воздух закусочной — жареный лук и шкворчащую на жаровне говядину.

— Пока не знаю.

— Парень-то он хороший, — сообщила Хейзел моим соседям по обеду.

— Если вы так говорите, — сказал Левша.

Правша добавил:

— Мы желаем ему только добра.

Официантка Пинки Кранкауэр наклонилась мимо Правши и сказала Филу, что ей нужно два разливных пива для четвёртой кабинки. Бросив на меня тревожный взгляд, Фил пошёл набирать пиво, оставив жаровню на сестру.

Когда Хейзел, нехотя отступив, ушла, мужчина с золотистыми глазами спросил:

— Значит, ты не помнишь, что случилось в Пептоу?

— Меня отправили в католический приют здесь, когда мне было три дня. Да и вообще — что может случиться в городке из девятисот шести человек?

— С тех пор они подросли, — сказал Левша. — Теперь их девятьсот двенадцать.

— Хоть он и стал мегаполисом, — сказал Правша, — брошенный посреди шоссе младенец был бы большим событием даже в новом, улучшенном Пептоу.

— Ну да, наверное. Слушайте, а вы из какого ведомства? Я имею право знать, с кем разговариваю.

Красавчик слева достал удостоверение в кожаном футляре. Он оказался из Агентства внутренней безопасности. Я слышал о нём, но не понимал, чем оно отличается от ФБР, АНБ, DSA, ATF, Министерства внутренней безопасности или любого другого силового ведомства. В наши дни федеральный уровень в Америке контролирует куда больше, чем всего десять лет назад.

Убрав удостоверение, Левша заговорил тихо — словно вся закусочная пытается подслушать, а может, так оно и было.

— Понимаешь, мы могли бы подождать тебя у тебя дома, когда ты вернёшься, — но мы не знали, какие сюрпризы ты держишь в рукаве.

— Сюрпризы? — озадаченно переспросил я.

Правша прошептал:

— Если здесь попробуешь что-нибудь выкинуть…

— Выкинуть? — сказал я.

— Выкинешь что-нибудь уникальное при всех этих свидетелях — будет громкая история. Мы не думаем, что тебе нужна громкая история.

— Уникальное? — сказал я, уже сведённый к односложным ответам.

С полминуты они ничего не говорили — только смотрели на меня так, что поначалу я решил: это должно меня запугать. Но, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, я понял, что их нацепленная жёсткость — не только профессиональная привычка, а ещё и маска, за которой они прячут страх. Они боялись меня.

За девятнадцать лет моей жизни в мире ещё ни разу никто меня не боялся. Да меня, ради всего святого, колотили взбешённые неудачники, проигравшие орфографический конкурс.

Громила с приплюснутым лицом тяжело сглотнул — словно на миг у него что-то застряло в горле.

— Первый, кого мы знали… такой, как ты. Парень по имени Олли. Мы попытались посадить его и спокойно поговорить — в приятном, уединённом месте.

Тот, что слева и уже сунувший руку под пиджак, пробормотал:

— Двое наших — в кабинке за нами. Пистолеты у них уже в руках, держат под столом.

Правша сказал:

— С Олли мы тихо объяснили наши намерения, разложили по полочкам, почему ему выгоднее сотрудничать…

— …а дальше всё покатилось под откос, — сказал Левша.

Правша продолжил:

— Он сделал нашим ребятам кое-какое очень мерзкое дерьмо.

Их переброска репликами звучала так отрепетированно, словно номер Эбботта и Костелло — только совсем не смешной.

— Я не злой, — жалко сказал я.

— Что мы хотим, — произнёс громила, — так это чтобы ты дал нам надеть на тебя наручники: руки за спину — и чтобы мы вывели тебя к нашему фургону. Нам просто надо поговорить. Надо понять. Мы не хотим причинять тебе боль.

— Но причиним, — сказал Левша, — если ты начнёшь вытворять что-нибудь уникальное. Так что не хитри.

Правша утвердительно хмыкнул. Он говорил так тихо, что я едва расслышал его шёпот.

— Мы прострелим тебе голову. Все четверо. В прошлый раз это хорошо сработало.

Модель GQ с золотистыми глазами прошипел:

— Да-да, прекрасно. Очень хорошо.

Как вы понимаете, к этому моменту я был так напуган, что начал беспокоиться о прочности собственного мочевого пузыря.

— Послушайте, ребята, вы совершаете большую ошибку. Кем бы вы ни считали меня — я не тот.

Наблюдая нашу маленькую драму у стойки, никто не мог наверняка понять, кто эти люди; вполне могли решить, что это мафиозные громилы, которым я задолжал. Позже я узнал, что ISA ненавидят очень многие, так что, возможно, не имело бы значения, услышь кто-нибудь, как Левша называет своё ведомство.

Моё внимание так приковали Траляля и Труляля, что сама закусочная словно растворилась в тумане. Полагаю, они были так же сосредоточены на мне, что не заметили: персонал услышал достаточно, чтобы встревожиться. Команда Хейзел Бин — такие патриоты общепита, которые встанут за своего, — без слов и слаженно организовала спасение на моей стороне.

Достав из фритюрницы корзину хрустящей картошки, Джилл развернулась и швырнула раскалённое содержимое Правше в лицо.

Набрав из крана две кружки разливного пива по шестнадцать унций — якобы чтобы поставить их на стойку для официантки, которая просила, — Фил вместо этого плеснул сначала из одной кружки, потом из другой в золотистые глаза мужчины слева — ровно в тот момент, когда тип справа получил порцию картошки фри, которую не заказывал. Позади меня я услышал, как Пинки Кранкауэр сказала:

— Даже не думайте, — и вывалила поднос, доверху нагруженный грязной посудой, на колени агентам в кабинке.

Если бы неделю назад мы играли в «Что бы ты сделал?» и вы описали мне сценарий в закусочной Бинов, я бы сказал, что, скорее всего, крутанусь на табурете, поскользнусь и навернусь по дороге к входной двери — и меня схватят взбешённые агенты ISA. Но вместо этого я сам себя удивил: смахнул свой обед в сторону и перебрался через стойку, используя её как укрытие. Держась низко и шмыгая вдоль стойки, я проскочил мимо Джилл к кухне; она тем временем подсунула лопатку под недожаренную котлету, сняла её с жаровни — и запустила ею в лицо типу, который как раз вытирал из глаз картошку фри.

На кухне стояли холодильники, духовки и разделочные столы, а ещё там были Пепе Чавес и Тау Хуа.

— Куинн, дружище, — сказал он.

— Что случилось? — сказала она.

— Надо бежать, — сказал я и рванул мимо них.

У задней двери я сорвал с крепления огнетушитель и распахнул дверь, ожидая очереди из автомата.

Парень в переулке был в джинсах и гавайской рубашке, но крупный и настороженный.

— Эй, бой-о, — сказал он.

Нормальный человек не обращается к незнакомцу «бой-о», так что я решил: это ISA, — и без пощады залил его огнетушителем. Пока он шатался, как Фрости-снеговик, тающий под финиксским солнцем, я побежал на запад, таща огнетушитель с собой — на случай, если мне встретится ещё один перегревшийся федеральный служащий.

На северной стороне переулка, позади Dirty Harry Clean Now, фургон химчистки загружали освежённой одеждой — развозить по домам клиентам. Водитель — Хуан Сантос, который часто обедал в закусочной Бинов, — с грохотом захлопнул задние двери и увидел, как я бегу. С проницательностью первоклассного доставщика он мгновенно понял, что я удираю от опасности, и замахал мне, подзывая к пассажирской двери.

— Залезай, уносим ноги.

— Он — закон. У тебя будут неприятности.

— Я ем неприятности на завтрак, — сказал Хуан. — Всё равно он нас не увидит.

Я оглянулся и обнаружил, что бой-о в гавайской рубашке ковыляет прочь от меня — дезориентированный, временно ослепший, весь в сгустках пены: она стекала с него, как будто это адская гончая с бешенством. Ни один из остальных агентов ISA ещё не выбрался из закусочной — возможно, их там по-прежнему сдерживали новые залпы еды.

С неохотой я бросил огнетушитель. Безоружный, я вкарабкался на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и сполз пониже, пока Хуан заводил двигатель. Воздух был острым, с едва уловимым, но всё ещё стойким запахом растворителей, которыми обрабатывали вешалки с одеждой в кузове, и я так сильно чихнул, что хрящик между ноздрями ещё несколько секунд после этого вибрировал.

— Гезундхайт, — сказал Хуан.

— Спасибо.

— De nada.

У западного конца переулка Хуан глянул в боковое зеркало, чтобы оценить картину позади нас.

— Парень в пене только что грохнулся в кучку мусорных баков. — Он свернул направо на улицу. — Можешь уже выпрямиться.

— Думаю, нет. За мной охотится ISA. У них глаза повсюду.

— Тайная полиция?

— Полутайная, — сказал я. — Все знают, что они существуют, но никто не знает, чем они занимаются.

— И за что они за тобой, Куинн?

— Понятия не имею. Они сказали, что я уникальный.

Хуан презрительно фыркнул. Я никогда не встречал другого человека с таким разнообразием фырканий — и каждое читается безошибочно.

— Все уникальные, амиго. Если уникальность — преступление, им пришлось бы арестовать нас всех.

— Может, когда-нибудь так и будет. Сейчас — я.

— Хочешь, я перекину тебя через границу?

— В Мексику? Нет-нет-нет. Тебе же одежду развозить.

— Ну, приеду на день позже. Мистер Дай поймёт. Он хороший человек.

Джи Минь Дай подростком бежал из Вьетнама в семидесятые и, когда ему едва исполнилось двадцать, основал то, что со временем стало весьма успешной службой химчистки.

— Я знаю в Мексике хороших людей — приютят.

— Это мило, Хуан. Но я буду вечно благодарен, если ты просто подбросишь меня к паркингу, где я припрятал машину.

Я назвал адрес, и он сказал:

— Твоя дрянная Toyota, может, и до Скоттсдейла не доползёт.

— Я купил новые шины и этот отличный освежитель воздуха — повесил на зеркало.

— Ненавижу этот хвойный запах. Всегда напоминает таблетки для писсуаров.

— Форма-то у него ёлочка, — сказал я, — а пахнет апельсинами.

— Почему тогда не сделать его в форме апельсина? — Его фырканье передавало раздражение из-за того, что американское производство вывели наружу, и он сам же ответил на свой вопрос:

— Сделано в Китае — вот почему. Ну, знаешь, одна хорошая вещь в твоей дрянной Toyota: она такая старая, что там нет GPS. По спутнику тебя не отследишь.

Он затормозил на перекрёстке и посмотрел вниз на меня — я всё ещё прятался ниже уровня окна. Выражение его лица было добрым и, как мне показалось, продиктованным скорее сочувствием, чем жалостью.

— Какой у тебя план, Куинн?

— План? Ну… просто оставаться на свободе достаточно долго, чтобы понять, почему они за мной. Это же должна быть какая-то ошибка, косяк. Мне просто надо всё прояснить.

— Я сказал, что ем неприятности на завтрак, — и это правда. Моя сестра Мария… она вышла из тюрьмы, теперь живёт у меня, пока не встанет на ноги. Женщина замечательная, но готовить не умеет ни черта. И обязательно отправляет меня на работу с сытным завтраком, так что весь день у меня кишечник устраивает бунт.

Он помолчал. И когда смотрел на меня сверху вниз, клянусь, я увидел тот миг, когда его сочувствие превратилось в жалость.

— Мария, ещё до того как она сделала то, что сделала, тоже не имела плана.

Свет сменился, и мы прошли перекрёсток.

— А что она сделала? — спросил я.

— Чтобы попасть в тюрьму? Высмеяла конгрессвумен: выложила несколько смешных мемов про неё. Сказали, что это угрозы.

— Это были угрозы?

— Да — если ты считаешь угрозой то, что кого-то изобразили пьяным бурундуком. Мария сделала это, но плана на то, что будет потом, у неё не было. Дали год, отсидела девять месяцев.

— Кто бы подумал, что на такое нужен план?

— Всё изменилось, Куинн. Прежде чем я сделаю или скажу хоть что-нибудь, у меня есть план — иногда два или три плана.

— Откуда мне было знать, что ISA решит, будто я уникальный? У кого вообще есть план на случай, если тебя обвинят в уникальности?

— Я только говорю: лучше бы тебе обзавестись планом. Нельзя просто бежать вечно.

Минуты две мы молчали. Его молчание было молчанием жалости, а моё — молчанием страха и растерянности. Меня так угнетала неспособность даже представить, с чего начать составлять план, что я попытался сбросить напряжение, сменив тему. Приподнявшись на сиденье, я сказал:

— Мне всегда было интересно, почему это называется Dirty Harry Clean Now.

Хуан фыркнул — с оттенком доброй насмешки по поводу своего работодателя.

— Первые два года, как Джи Минь Дай оказался в Штатах, он работал на трёх работах и жил очень скромно, копил, чтобы открыть химчистку. Когда он наконец выкроил время на кино, это был фильм Иствуда — «Грязный Гарри». Ему понравилось. Он посмотрел его восемь раз. Гарри в кино носил крутые костюмы и, несмотря на всю беготню и перестрелки, всегда выглядел чистым и отутюженным. Джи задумался, где Гарри сдаёт вещи в химчистку, и решил, что все остальные тоже должны об этом гадать. Сначала он хотел назвать свою лавку Gi Minh Dai Dry or Wet, но выбрал другое имя, чтобы миллионы людей, которые размышляют, кто же химчистит одежду Гарри, пришли в Dirty Harry Clean Now. Тогда он хуже знал английский, чем теперь, и думал, что смысл будет всем очевиден. Смешно то, что сработало. У него три точки, и он делает химчистку и стирку больше всех в Аризоне. Понимаешь, почему сработало?

— У Джи Минь Дая был план, — сказал я.

— Именно. — Хуан притормозил у обочины и остановился перед шестиэтажным паркингом, где я оставил машину. — Обзаведись планом, амиго.

— Обзаведусь, — пообещал я. — Как-нибудь, так или иначе — будет у меня план. Спасибо, что подвёз. Теперь я понимаю: это был большой риск — помогать и содействовать беглецу.

Хуан улыбнулся. У него была тёплая улыбка. Будь она ещё хоть немного теплее, на ней можно было бы поджаривать хлеб.

— De nada. В любом случае у меня был план: если бы нас остановили какие-нибудь типы из ISA, я бы достал пистолет из-под сиденья, пристрелил бы тебя, а потом заявил бы, что это ты меня похитил, а я вырвал у тебя оружие.

Я не знал, что на это сказать, поэтому сказал:

— Хм.

Улыбка Хуана превратилась в широкую ухмылку — такую широкую, что мне представился фонарь Джека.

— Я шучу, Куинн. Ты мне слишком нравишься, чтобы я тебя когда-нибудь пристрелил. Но я бы хотел, чтобы ты не был таким… без понятия.

Смутившись, я сказал:

— «Без понятия» — это как-то сурово.

— Ничуть. Ты мне слишком нравишься, чтобы я приукрашивал. Собери своё дерьмо в кучку, амиго. И сохрани чувство юмора — иначе сойдёшь с ума, как, похоже, многие в наши дни.

Открывая дверь, я сказал:

— Соберу. Соберу своё дерьмо в кучку.

— Ещё одно. У тебя есть смартфон?

Я достал его из кармана куртки.

— Apple. Ты хочешь, чтобы я был на связи?

— Не особо. Я хочу, чтобы ты хорошенько растоптал этот телефон и скинул его в ближайшую ливнёвку. Там GPS. Пока ты его таскаешь, тебя можно отслеживать.

— Но у меня там куча приложений. Погода, карты, подкасты…

— Хочешь выжить — с этого момента будь уличным до мозга костей, Куинн. — Он протянул мне свой телефон. — Вот: одноразовый. Ничего навороченного. Я не называл своего имени, когда его активировал.

— Я не могу взять твой телефон, — сказал я.

Он бросил его мне, и я поймал.

— И ещё, амиго. Ты слышал про сканеры номерных знаков на триста шестьдесят градусов?

— Мне такой купить?

Он фыркнул так, будто молился, и закатил глаза.

— Иисус, Мария и Иосиф, защитите этого мальчишку. Куинн, в каждой полицейской машине и во многих других государственных тачках стоят сканеры, которые считывают номера вокруг и в реальном времени отправляют данные в дата-центр Агентства национальной безопасности в Юте — площадью в миллион квадратных футов. Твой номер успеют считать полдюжины раз ещё до того, как ты выедешь из города. Если ты им нужен так сильно, как говоришь, их будет оповещать каждый скан — и они тебя найдут скорее раньше, чем позже.

— Откуда ты это знаешь?

— А как я могу не знать? Это то, что всем надо знать в новой Америке.

— Значит, мне снять номер с машины?

— Для начала — да.

Пока мимо с шорохом проносился поток машин, а солнце вспыхивало на лобовых стёклах, я вылез из фургона и заглянул к нему внутрь.

— А если меня остановит коп из-за того, что у меня нет номера?

— Тогда ты подгоревший буррито. Всё ещё уверен, что не хочешь прокатиться в Мексику?

— Нет. Мне надо остаться здесь и очистить своё имя. Это всё какая-то чудовищная ошибка.

Хуан раздражённо фыркнул и сказал:

— Vaya con Dios.

— И тебе, — сказал я и закрыл дверь.

Когда он уехал, я остался стоять под палящим солнцем — маленький и одинокий. Казалось, моя тень изо всех сил пытается убежать, будто не хочет оказаться в гробу вместе со мной.

Ко мне ехал Ford F-150 с двухрядной кабиной; в открытом кузове у него раздувались тенты, набитые садовыми обрезками, — вздувались, как пузатые грибы. Чтобы не привлекать к себе внимание, не растаптывать смартфон в припадке ярости Румпельштильцхена, я просто зашвырнул его туда, под эти тенты, — пусть ISA какое-то время гоняется за ним по Финиксу.

В огромном, похожем на пещеру гараже были лифт и закрытые лестницы, но и то и другое казалось ловушкой. Пандусы для машин были в две полосы — по два на каждый этаж. Я поднялся пешком на шестой этаж, к долгосрочной парковке.

Тогда я никогда не чувствовал себя в безопасности в огромных общественных паркингах. Меня не тревожили водители, которые носились слишком быстро, хотя некоторые, казалось, воображали себя на трассе для гоночных слот-каров. Массивные опорные колонны не дали бы потолку обрушиться на меня, так что я не боялся оказаться раздавленным под завалом. Грабители редко промышляли в таких местах: путей для быстрого отхода там недостаточно. И всё же такие гаражи всегда казались мне жутковатыми, особенно на верхних, менее людных этажах. Может, вентиляционные вентиляторы издавали едва слышный шепчущий гул, и мерещилось, будто под машинами сговариваются гремлины, следя, как мимо проходят мои ноги. Может, отсутствие дневного света, гранитно-серый бетон и молчаливые машины, выстроенные рядами, как гробы, навевали мысли о смерти. Иногда мне казалось, что я вот-вот столкнусь с чем-то потусторонним — скажем, с племенем бледных одичавших детей с дымчатыми глазами и острыми зубами, городским, двадцать первого века, эквивалентом мальчиков с того острова из «Повелителя мух».

Позже, конечно, я понял, что эти ощущения рождались из подсознательного знания: среди нас живут зловещие существа, прикидывающиеся людьми. И они не ограничиваются парковками; весь мир — их игровая площадка.

Когда я добрался до шестого, верхнего уровня, я настороженно оглядел ряды машин, ожидая увидеть среди них парочку мужчин в тёмных костюмах и солнечных очках — вроде тех двоих, что уселись по бокам от меня у стойки в закусочной. Если учесть, что я ускользнул от первой команды, присланной меня арестовать, возможно, не стоило считать ISA всеведущими и вездесущими. Но, хоть государство увязло в долгах так глубоко, что формально уже банкрот, и хоть на доллар сегодня купишь лишь то, что в 1950-х стоило десять центов, федералы всё равно способны печатать деньги почти так же быстро, как валят деревья на бумагу. А значит, когда они разворачивают такое ведомство, как ISA, имя ему — Легион. Я чувствовал на себе взгляд там, где никто не поджидал, слышал ухо там, где никто не прятался, и к своей Toyota подходил осторожно, жалея, что у меня нет нового огнетушителя и плаща-невидимки.

Кроме чемодана и запаски в багажнике лежал простой набор инструментов. Я быстро снял номерной знак.

И тут я начал действовать с тем, что некоторые назвали бы преступной хитростью, хотя мне приятнее думать, что это уличная смекалка несправедливо обвинённого беглеца. Рядом с моим ржавым корытом стоял Porsche. Я снял с него номер, поставил на Toyota, а номер Toyota прикрутил к более дорогой машине. Владельцу Porsche предстояло потратиться на новый знак, а пока он не поймёт, что произошло, его авто рисковало оказаться взятым штурмом агентами ISA, жаждущими мести.

Впрочем, шанс был невелик, что мистер Porsche настолько похож на меня, что его застрелят по ошибке. Да и вообще ISA не собирались меня убивать. Они хотели допросить; а в зависимости от того, что они имели в виду под «уникальным», они могли захотеть прогнать меня через кучу раздражающих тестов, может, устроить пару исследовательских операций, но уж точно ничего хуже.

И всё же, спускаясь на Toyota вниз по этажам, я понимал: добрые сёстры из «Матер Мизерикордие» не одобрили бы тех расходов и неудобств, на которые я обрёк владельца Porsche. Жил бы я ещё в приюте — заставили бы неделю чистить картошку.

И если мне было немного стыдно за то, что я сделал с мистером Porsche, и если я боялся за своё будущее и за свою жизнь — а я боялся, — то одновременно я был доволен собой: меня осенил план прямо во время этой перестановки номеров.

Если бы у меня был список адресов, куда Хуан Сантос развозил химчистку, я бы попытался разыскать его и поблагодарить — за урок о том, что план нужен всегда. Мне так понравилось, что он у меня появился, что хотелось не просто сказать «спасибо», а ещё и разделить радость.

План состоял в том, чтобы поехать в Пептоу, Аризона, и разыскать троих мужчин, которые девятнадцать лет назад нашли меня в корзинке-люльке посреди шоссе. Большую часть жизни я был обыкновенен, как грязь. Но странная притягательность, которая в последнее время таскала меня то туда, то сюда, словно намекала: во мне и вправду может быть что-то уникальное. Возможно, тогда, в тот день, Хаким, Бэйли и Цезарь утаили важный факт — или заметили нечто, показавшееся тогда пустяком, но являющееся ключевой деталью головоломки по имени «я».

Тогда они не были стариками, но за два десятилетия один или двое могли умереть. Или перебраться из Пептоу в городок повеселее — вроде Хила-Бенда или Томбстоуна.

Я всегда был оптимистом: пессимисты редко получают удовольствие и обычно доводят себя до одной из тех ужасных участей, о которых всю жизнь тревожатся. Конечно, оптимизм не гарантирует беспрерывного счастья. Ты всё равно можешь в один и тот же день потерять работу, лишиться дома из-за пожара и услышать, что он или она застрелила шерифа. Но оптимист, в отличие от пессимиста, верит, что в жизни есть смысл; что из каждой беды можно вынести урок; и даже что абсурдность такого изобилия несчастий, когда пройдёт достаточно времени, наверняка покажется хотя бы немного смешной. Поэтому через годы после того, как они потеряли всё, оптимисты нередко оказываются богаче и счастливее, чем когда-либо, — тогда как пессимистам зачастую и терять-то было нечего с самого начала.

Вырулив из гаража в поток машин, я уверял себя: в Пептоу я найду Хакима, Бэйли и Цезаря — они будут жить-поживать и добра наживать. Я доберусь туда часа за три, а, может, успею поговорить с первым из них уже этим вечером.

Как бы много Хуан Сантос ни знал о том, что план необходим, он знал о планах не всё. В 1785 году, в стихотворении «К мыши», поэт Роберт Бёрнс предупреждал: «самые лучшие планы мышей и людей часто идут наперекосяк». И шотландский диалект понимать не обязательно, чтобы догадаться: он не уверял мышь, что её замыслы наверняка обеспечат ей жизнь в комфорте и изысканных сырах.

Я почувствовал себя той самой перепуганной мышью, когда вместо того, чтобы выехать из Финикса на межштатную автомагистраль I-10 на юг — как собирался, — вдруг начал метаться с улицы на улицу. Я вилял зигзагами так, будто пытался стряхнуть хвост, хотя в зеркалах не было ни одной машины, которая бы точно так же дёргалась вслед за мной. Эта необъяснимая тяга снова захватила меня — какая-то психическая магнитная сила тянула туда, куда я сам не знал. На этот раз она была пугающе сильнее, чем прежде. Мне почти казалось, что машина ведёт сама себя: руль тянул мои руки туда, куда хотела ехать одержимая Toyota. Я проскочил на двух жёлтых, считая ограничение скорости всего лишь полезной рекомендацией.

Если бы полицейский остановил меня и пробил номер, он вряд ли был бы таким тугодумом, чтобы решить, будто Porsche выпустила бюджетную модель для рынка нищих автомобилистов. ISA могли даже разослать мою фотографию на компьютеры в каждой патрульной машине Финикса. Меня бы вытащили из Toyota и настоятельно предложили поцеловать асфальт. Серьёзное подкрепление примчалось бы быстрее, чем я успел сказать: «Я всё объясню» — что, впрочем, было бы глупо, потому что я и сам ни черта не понимал, что со мной происходит.

И вот я уже на федеральном шоссе 60, мчусь на северо-запад, к окраинному пригороду с подходящим названием Сюрпрайз. Сверкающий Финикс уменьшался в зеркале заднего вида — мегаполис из высоток, который на огромной ровной пустынной плоскости выглядел таким же невероятным, как Изумрудный город страны Оз.

Тяга, державшая меня, быстро ослабевала. Я чувствовал, что мог бы притормозить на обочине, сделать несколько медленных глубоких вдохов и успокоить нервы. Но останавливаться не хотелось. Странный магнетизм всё ещё тянул меня на северо-запад, а кроме того мной двигало любопытство — потребность понять, куда я еду, почему я туда еду и что означает вся эта безумная чертовщина.

Как выяснилось, конец пути был не в Сюрпрайзе. Я проскочил этот полустанок и каким-то образом знал: мне нужно в район Уикенберга — чуть больше часа езды от Финикса.

Если вам по душе сухая жара; если вы любите пейзажи с минимумом раздражающей тени от деревьев; если гравий-горошек кажется вам не менее приятным, чем трава; если высокие здания вас угнетают, а бежевый штукатурный фасад, наоборот, успокаивает — Уикенберг для вас. Приятный городок: широкие улицы, мало машин, дешёвая земля и приветливые люди.

Поблизости находятся всемирно известные трёх- и четырёхзвёздочные ковбойские ранчо для туристов, где вас научат падать с лошади, освоить полезное умение накидывать лассо на фальшивого телёнка, взять уроки линейных танцев, поиграть в гольф — или нарядиться ковбоем и каждый вечер упиваться до беспамятства.

Я тогда ещё этого не знал, но, как оказалось, я направлялся именно на одно из таких ранчо за городскими пределами Уикенберга. Предприятие — ранчо «Свитуотер Флаинг Эф» — оказалось местом пустынным и отчаянным. Позже я узнал, что двенадцать лет назад оно объявило банкротство, а владельцы переосмыслили его как секретную ферму марихуаны: сараи и конюшни были набиты буйно растущей коноплёй. В те времена все считали марихуану наркотиком, а не просто образом жизни. Когда Управление по борьбе с наркотиками устроило налёт, хозяева проявили несговорчивость. Появилось оружие, раздались выстрелы, пролилась кровь, и все на ранчо отправились в тюрьму надолго — кроме тех, кто уже был мёртв. Налоговая служба США, IRS, конфисковала имущество в счёт налогового залога.

Я — молодой парень, воспитанный монахинями и предпочитавший городскую жизнь суровым радостям пригородов, — никогда бы не включил такое далёкое место, как ранчо «Свитуотер Флаинг Эф», в список «надо обязательно увидеть», будь я хозяином самому себе.

После всего, что произошло за день, я ожидал неприятностей везде, куда бы меня ни занесло, — и ожидание оправдалось. Но я не предвидел другого: именно там меня ждала судьба. Жизнь, полная приключений, залитая тьмой не меньше, чем светом; жизнь, встряхиваемая частым ужасом, но пронзаемая ещё большим счастьем; жизнь загадок и откровений — всё это ожидало меня там. И ещё — убийственный рецепт булочек с корицей и пеканом.

Федеральное шоссе вывело меня на трассу штата, трасса штата — на окружную дорогу, а та привела к длинному подъездному пути к ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». Две каменные колонны поддерживали балку, нависавшую над въездом. К балке был прикреплён выцветший на солнце щит с названием ранчо и силуэтом ковбоя на вздыбившемся бронко. Вдали уныло-серые здания казались перекошенными: крыши — провисшими, стены — завалившимися набок. Асфальтовая дорожка вся пошла трещинами, крошилась по краям. Возле одной из въездных колонн лежали два давно мёртвых койота — теперь от них остались лишь скелеты да спутанный пылью мех; то ли их пристрелил какой-то идиот, то ли они подхватили болезнь, то ли умерли от скуки.

Ранчо «Свитуотер Флаинг Эф» наводило на меня дрожь. Оно выглядело как место, где засел бы со своей оборванной шайкой какой-нибудь дешёвый сектант-псих вроде Чарльза Мэнсона — и они бы там оттачивали навыки поножовщины на котятах, дожидаясь, пока какой-нибудь бедолага постучит в дверь.

До заката оставалось меньше часа. Мне не хотелось оказаться здесь в темноте.

Хотя я понятия не имел, зачем я здесь днём, меня всё равно тянуло к ранчо — силой столь же непреодолимой, как та, с какой солнце и луна притягивают морские приливы. Я проехал между каменными колоннами и под разрушающимся щитом.

Время и отсутствие ухода сделали с этим местом то же, что ураган пятой категории мог бы сделать с четырёхмачтовым галеоном во времена парусного флота. Каменно-оштукатуренное главное здание, где когда-то, несомненно, были ресторан, бар и различные общие помещения, в своё время должно было выглядеть внушительно — красивое одноэтажное строение, — но теперь оно было изуродовано и пробито; к стенам намело песка так, что один его конец оказался наполовину погребён — словно выброшенный на берег остов кораблекрушения. Ветер нагнал к одной стене перекати-поле, и оно облепило её, как огромные ракушечные наросты. Бунгало, где, очевидно, жили гости, и конюшни были в ещё худшем состоянии, чем главное здание.

В крайней точке второго кольца восьмёркообразной служебной дороги стоял громадный амбар: когда-то он, должно быть, был традиционно красным, а теперь стал ржаво-розовым. Прежде выпуклая крыша провалилась и приняла вогнутую, седельную форму, а основание сбросило, пожалуй, половину гонта, который когда-то был к нему прибит.

Ничто в этом амбаре не намекало, что внутри может быть хоть что-то интересное. Я проехал мимо, направляясь обратно к другим строениям. Подъезжая к концу вторичного кольца, вместо того чтобы продолжить движение и выйти на основное, я вдруг обнаружил, что поворачиваю налево — в ту полосу, по которой только что ехал. Амбар снова оказался впереди, и я нажал на газ.

Магнетизм.

Это было не то притяжение, что привело меня к золотой монете; не то мягкое, но настойчивое усилие, которым луна тянет приливы. Я чувствовал себя так, словно амбар — крупнейший электромагнит в мире, а я — беспомощная железная стружка. Притяжение было не только физическим — оно было ещё и яростно эмоциональным. Мне больше всего на свете хотелось оказаться в этом амбаре; я желал этого так, как одержимый игрок жаждет места за игровым столом, как голодный обжора — броситься на шведский стол. Оказаться в этом амбаре было жизненно необходимо, неотложно, неизбежно; это было причиной, по которой я родился, — и если я не попаду туда прямо сейчас, если я не проникну сквозь эти стены, у меня не будет причины существовать. Может, это звучит как страсть — как возбуждающее, либидинозное желание, — но держите в уме: объектом моей похоти был амбар. И когда я вдавил педаль газа в пол, меня захлестнул не тестостерон, а ужас.

Я нацелился на большие раздвижные ворота, через которые когда-то, должно быть, проходили фургоны с упряжками, везущие парней и девиц на бесконечные милые сеновальные покатушки. Я не скажу, что двигатель моей Toyota взвыл: эта жалкая рухлядь была слишком старая и уставшая, чтобы выть, — но она визжала, как свинья на бойне, будто заранее знала, что сейчас с ней случится. Наверное, вы и сами уже поняли, что от удара я не умер, но я точно ждал, что умру; при этом нога не отпускала педаль газа. Будь у меня больше разгона, к моменту удара я, возможно, набрал бы за сотню миль в час, но ехал всего пятьдесят восемь.

Есть старый фильм про отрубленную руку, в которую вселилась сверхъестественная жизнь, и она ползает повсюду со злыми намерениями. Хотя это и не шедевр, достойный «Оскара», в тот миг он вспомнился мне — потому что моя дурацкая ступня, хоть и была по-прежнему прикреплена к ноге, словно обрела собственный разум. Несмотря на то что она уже обрекла меня на лобовое столкновение с амбаром, в последнюю секунду она соскочила с газа на тормоз.

Похоже, огромная дощатая створка за годы подгнила, высохла — или что там ещё с ней могло случиться, — потому что она разлетелась в пыль, в губчатые куски и в тысячи колючих щепок. Из-за того, что моя предательская нога вдавила тормоз со всей силы, Toyota, влетая в амбар, пошла юзом. Один парень там услышал меня, выхватил пистолет и успел выстрелить; пуля вышибла заднее окно с пассажирской стороны — буквально за миг до того, как заднее крыло так его зацепило, что он свалился с ног. Пока Toyota совершала полный разворот на месте — будто карусель, — в поле зрения появился другой парень: пистолет в двухруком хвате. Машину развернуло и она встала. Он всадил две пули в лобовое. Закалённое стекло рассыпалось. На этот раз я сам владел своей ногой, когда ударил по газу.

Как вы уже, должно быть, поняли, я не злой человек и не склонен к насилию, когда полностью контролирую своё тело. Но человек может выдержать лишь определённое количество издевательств за один день — прежде чем в какой-то момент не включит «Джона Уика» по отношению к мучителям. Я не успел набрать большую скорость на пятнадцати футах, отделявших меня от второго стрелка, но ударил достаточно сильно, чтобы оторвать его от пола, протащить через амбар и впечатать в стену, которую сухая гниль не успела выесть так же, как ворота.

Прижатый между машиной и стеной, разоружённый стрелок открыл рот, будто собирался возмутиться, — но вместо слов из него хлынул смертельный фонтан крови.

Я распахнул водительскую дверь, вывалился наружу и согнулся пополам — меня схватило желание блевать. Джон Уик мог бы уложить десятерых за две минуты — и даже не поморщиться от сожаления. Но он был профессиональным убийцей, а я — штатным автором журнала, в котором самое захватывающее — это восклицательный знак в названии.

Никогда раньше я никого не убивал. Хоть я и действовал в самообороне, меня пробирало до костей — словно во мне загасили какую-то необходимую искру.

Однако я не вырвал — отчасти потому, что я вспомнил первого парня, которого зацепил, когда машину понесло боком, — того, кто выбил заднее окно с пассажирской стороны. Он упал, но это ещё не означало, что он перестал быть угрозой. Дрожа, с пульсирующим от ударов сердца зрением, ошарашенный и напуганный случившимся, я пошёл искать его и нашёл лежащим лицом вниз: голова повернута набок, он был в крови, но, возможно, ещё жив. Пистолет валялся рядом. На всякий случай я забрал его — вдруг он придёт в себя и решит, что ему надо свести счёты. Потом я опустился на колени и нащупал пульс. Пульса не было. Присмотревшись, я увидел: шея сломана.

Мне с трудом удалось подняться — и на ногах меня шатало. Я стоял над трупом, пытаясь осмыслить ту тягу, что притащила меня сюда. Этот странный магнетизм — сила, которой владею я? Или это я — кукла на нитке?

Только теперь до меня дошло, что оба эти мужчины были в чёрных костюмах, белых рубашках и чёрных галстуках. Казалось, их одевал тот же портной, что и мужчин, прижавших меня в закусочной Бинов.

Я уже собирался пошарить у парня по карманам в поисках удостоверения, когда где-то звякнуло и загремело. Я взял пистолет двумя руками — так, как делали эти хорошо одетые громилы, — и осмотрел амбар.

Поздний восточный свет робко проникал туда, где раньше были ворота, а более смелые столбы прямых солнечных лучей слепили сквозь дыры в крыше, но большая часть амбара тонула в тенях. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы найти источник звона. Она сидела на полу амбара, спиной к металлической лестнице, ведущей на сеновал; обе руки были подняты над головой и притянуты к перекладине пластиковыми стяжками. Лестница была дряхлой, и когда она во сне бормотала и шевелилась, болтающаяся перекладина с шумом ёрзала в боковых стойках.

В сумраке я не мог разглядеть женщину отчётливо. Учитывая взрывной въезд Toyota и последовавшую стрельбу, я решил, что она не просто прилегла вздремнуть перед ужином, а, должно быть, была накачана.

Я подбежал к Toyota, открыл багажник, отбросил пистолет, открыл чемодан и достал маленькие ножницы из бритвенного набора. Когда я вернулся, её голова безвольно свисала — подбородок упирался в грудь, — и снова и снова она бормотала:

— Надо успеть, надо идти, надо быть там, — словно опаздывала на ту же встречу, что и Белый Кролик.

Я перерезал одну стяжку, и её левая рука упала ей на колени. Когда я перерезал вторую, она резко вскинула голову, широко распахнула глаза. Правой рукой она схватила меня за лицо, вонзая ногти мне в левую щёку.

— Что ты сделал? Что ты с ним сделал?

Её ладонь так крепко зажимала мне подбородок и рот, что я смог выдавить лишь глухое, невнятное:

— С кем… что сделал?

Даже я сам едва понимал, что сказал.

Её глаза блестели в тенях, и она потребовала ещё яростнее:

— Скажи, что ты с ним сделал, ты долбаный нацистский зомби!

Она отпустила меня, рванулась на ноги, пошатнулась и едва не упала, но удержалась. Она взглянула на провал, где раньше были ворота амбара, на Toyota, на парня, мёртвого на полу. Потом снова посмотрела на меня — и её лицо перекосило от эмоций.

— Что ты с ним сделал? Где Спарки?

Если она была на взводе и слегка не в себе, то я — не меньше.

— Я не видел никакой собаки.

— Собака? Собака? Собака? — Она уставилась на меня так, словно я только что заявил, что сам я и есть собака. — Ты о чём вообще? Какая собака?

— Спарки. От шума, от грохота, от всей этой стрельбы… он, наверное, испугался и убежал.

Эта женщина была не просто сердита. Она была не просто взбешена. Она была в ярости. Она шагнула ближе и со всей силы ударила меня кулаком в грудь.

— Не дёргай меня за ниточки, ты жалкая, никчёмная помойка. Собака? Собака? Ты же знаешь, что он не собака.

— Всё, что я знаю, — они стреляли в меня, оба, а в меня никогда раньше не стреляли. Монахини не готовят к тому, что в тебя будут стрелять — даже если тебя избивали после конкурса по правописанию. Так что мне пришлось сделать то, что пришлось: я их задавил.

При всей моей болтовне о стрельбе и при её положении она должна была бы бояться, но вместо этого мои слова лишь сильнее распаляли её. Её ярость накалилась так, что мне показалось: я вот-вот увижу один из тех случаев самовозгорания человека, о которых пишут в книжках «странное, но правда», где перечисляют самые дикие, но реальные события. Она снова ударила меня в грудь.

— Спарки Рэйнкинг, мой дед. Что ты сделал со Спарки Рэйнкингом?

— Я ничего с ним не делал. Я никогда не встречал Спарки Рэйнкинга. Я не хочу с ним встречаться. Похоже, знакомство со Спарки — штука опасная.

Она молча кипела от злости ещё мгновение. Снова оглядела амбар, потом смерила меня взглядом сверху вниз.

— Где твой костюм?

— У меня нет костюма.

— Тогда ты не из них?

— Они же помешаны на костюмах. Как я могу быть из них, если у меня нет костюма? Ты ведь знаешь, кто они такие, да?

— О да. Да, я знаю, кто они. Нацистские зомби из Агентства внутренней безопасности.

Вдруг встревожившись, она сказала:

— О, чёрт. Я теперь вспомнила. Их будет больше.

Она отвернулась от меня и побежала туда, где раньше была дверь амбара.

Я поспешил за ней.

— Куда ты?

— Кажется, я знаю, куда они дели дедушку Спарки.

За полчаса до заката косой оранжевый свет позолотил прерийную траву, вытянул по земле длинные тени и превратил бывшее ковбойское ранчо для туристов из простой груды развалин в зловещую композицию форм — словно полуповаленные мегалиты, воздвигнутые тысячи лет назад для поклонения жестоким богам.

За амбаром стояли два автомобиля: новый чёрный Suburban со служебными номерами и тёмно-синий Buick цвета полуночи — старше моей Toyota.

— Они пришли пешком, подкрались к нам, а потом пригнали сюда Suburban. Мы слишком поверили, что нас не найдут.

Внучка Спарки Рэйнкинга подняла крышку багажника Buick. Внутри, в тесноте, лежал мужчина лет шестидесяти с лишним — запястья и щиколотки стянуты пластиковыми стяжками, руки притянуты к ногам связкой.

— Бриджет! — воскликнул он. — От всего этого грохота и стрельбы я подумал, что ты погибла. Я так рад, что ты не погибла.

— Я тоже, — сказала она.

Я ножничками разрезал стяжки — так же, как разрезал у неё. У него затекли мышцы. Из багажника без помощи он бы не выбрался.

— А тебя как зовут, молодой человек? — спросил он.

— Куинн Киксильвер.

— Непростое имечко, правда? — особенно для Порки Пига. Рад познакомиться, Куинн.

— Взаимно, мистер Рэйнкинг.

— Зови меня Спарки. Это от древнеанглийского spearca — «побуждать и приводить в движение». Я стараюсь соответствовать. Кого подстрелили?

— Никого, — сказал я. — Эти типы из ISA стреляли в меня, но промахнулись.

Бриджет сказала:

— Он их задавил своей Toyota. Купе — представьте себе.

Спарки Рэйнкинг ходил туда-сюда, разминал плечи, растягивался.

— Куинн, если ты собираешься давить людей на постоянной основе, тебе бы вложиться в машину побольше и покрепче.

Никогда не имея собственного дедушки, я не изучал этот биологический вид, но Спарки явно не был дедушкой из стандартной комплектации. Да, морщинистое лицо, как и ожидаешь; складки у внешних уголков глаз; белые волосы; густые белые усы — прям как у моржа. Но одна мелочь намекала, что передо мной экземпляр из ряда вон: на каждой из его немаленьких мочек уха была татуировка — крошечный ухмыляющийся череп.

Щуря стальные серые глаза, он оглядывал ранчо, пока вокруг сгущались сумерки.

— Мы благодарны за твои подвиги в стиле Брюса Уиллиса, Куинн. Но как ты вообще здесь оказался?

— Я из Финикса. Я штатный автор в журнале Arizona!.

Он по-прежнему щурился одним глазом, а другая бровь была приподнята; выражение лица ясно говорило: он понимает, что я увильнул от ответа.

— Серьёзно? Ты пишешь про эту дыру?

— Нет, сэр. Я приехал сюда потому что…

— Потому что?

Я пожал плечами.

— Просто так.

— Просто так — потому что что? — не отставал он.

— Вы бы мне не поверили, если бы я сказал.

— Я простой, доверчивый, легковерный старик. Попробуй.

— Магнетизм, — сказал я.

Спарки посмотрел на Бриджет.

Я тоже посмотрел на Бриджет. Теперь, когда в меня никто не стрелял и мне не приходилось никого давить, я словно увидел её впервые. Она была красивой, но даже лучше — она была милой. Раньше, когда я видел что-то настолько милое, что внутри у меня всё размягчалось и таяло, у этого обычно была шерсть. У Бриджет шерсти не было, но я чувствовал себя так, будто я — зефирина на палочке, которую держат над костром.

После того как она с дедушкой обменялась значительными взглядами и они в унисон сказали: «Магнетизм», Бриджет глянула на меня. По тому, как она закатила глаза и с раздражением вздохнула, было понятно: в данный момент она отлично видит, что до смора мне не хватает ещё двух ингредиентов.

Я перевёл взгляд на её дедушку.

— Вам это… кажется логичным? Магнетизм?

— Идеально логичным.

— А мне — нет.

— Будет, — сказал он.

— А вы что тут делали? Почему вы вообще оказались в таком месте — в глуши?

— Мы приехали сюда спрятаться на пару дней, — сказал Спарки. — Пока не разберёмся. Но они нас нашли.

— Разобраться с чем?

— Потом, Куинн. Сейчас нам лучше сматываться. Когда сюда приедет подкрепление, которое они вызвали, подозреваю, их будет столько, что ты всех не передавишь — даже если они выстроятся в ряд, как кегли.

Бриджет сказала:

— Твоя Toyota, кажется, уже почти списана в утиль.

— Да. И мёртвый тип расплющил решётку радиатора.

Спарки сказал:

— Ты поедешь с нами. Вести будешь ты. Нам надо многое обсудить.

— Я возьму чемодан. — Я было двинулся обходить амбар, но остановился и повернулся к ним. — Слушайте: если у вас есть телефон — так они вас и нашли.

Бриджет сказала:

— Мы не идиоты. У нас только анонимный одноразовый телефон. И Buick слишком старый, чтобы в нём был GPS.

— Номера, — сказал я. — Почти в каждой полицейской машине и во многих других государственных тачках стоят сканеры номерных знаков на триста шестьдесят градусов. Данные в реальном времени уходят в дата-центр АНБ в Юте. Откуда вы ехали?

— Из Флагстаффа, — сказала она.

— Ну вот. По дороге вас наверняка несколько раз сняли. Потом, может быть, подняли архивное спутниковое видео и посмотрели, куда вы свернули после того, как вас в последний раз зацепил сканер.

Они посмотрели на меня почти с благоговейным изумлением — впечатлённые моей уличной смекалкой, словно меня растили не монахини, а бандиты.

— Я сниму номер со своей машины — тот, что я снял с Porsche в паркинге, — и мы поменяем ваш на него. Это не долгосрочное решение, но хоть немного выиграем времени.

Они вернулись со мной в амбар — забрать багаж, припасы и одеяла с сеновала, где собирались прятаться несколько дней, пока разбирались бы, что к чему.

У Toyota не было лобового стекла, одно колесо спустило, а сама она выглядела так, будто усталая машина больше не понимает, зачем существует. Из неё подтекал антифриз. Когда я сел за руль, мне почудилось, что мёртвый агент, зажатый между машиной и стеной, кричит обвинения.

Рвотный позыв не вернулся. Я не знал, что эти люди собирались сделать с Бриджет, но не был настолько наивен, чтобы верить: каждое их действие соответствовало бы пунктам аккуратно напечатанного ордера. К тому же я видел достаточно фильмов про мафию, чтобы понимать: парней, которых, как дедушку Спарки, связывают и запихивают в багажники, либо потом давят и прессуют вместе с машиной на свалке металлолома, либо отвозят на стройплощадку, стреляют, сбрасывают в глубокую яму и заливают сверху многими кубами бетона — так они становятся частью фундамента офисного здания. Я ещё не успел очерстветь к насилию, но точно уже куда быстрее, чем мог бы, приходил к миру, в котором тьмы больше, чем принято признавать, — быстрее, чем если бы продолжал писать о ярком прошлом нашего штата для журнала Arizona!.

Машина не завелась. Потом — завелась: закашлялась, задрожала. Я сдал назад, и мёртвый тип соскользнул на пол амбара и исчез из виду. Мне нужно было всего несколько минут, чтобы открутить номер Porsche.

Когда я отнёс свой чемодан за амбар, Бриджет закрывала открытый чемодан, лежавший в багажнике Buick.

Спарки стоял рядом с ней и вставлял пистолет в кобуру на правом бедре.

Я услышал собственный голос:

— У вас пистолет, — будто это могло стать для него новостью.

— Надо было носить его на себе, когда эти ублюдки взяли нас врасплох. Я думал, здесь мы в безопасности. — Он надел спортивный пиджак. — Я слишком долго жил слишком мягко. Надо было помнить: нигде и никогда никто не бывает в безопасности.

С номером Porsche на Buick мы уезжали с ранчо «Свитуотер Флаинг Эф»: Бриджет — рядом со мной, Спарки — на заднем сиденье. Солнце взломало острый горизонт, как кровавый желток, а перед лиловыми сумерками вспыхнуло то самое красное небо на закате, которое, как говорят, радует каждого моряка.

Меньше чем за шесть часов я превратился из очередного голодного посетителя закусочной Бинов в беглеца, на которого охотится то, что в США ближе всего к тайной полиции. Скорее всего, скоро меня обвинят в двух убийствах, которые на самом деле были самообороной, совершённой в хватке странного магнетизма, заставившего меня спасти молодую женщину и её дедушку — о существовании которых я не подозревал до тех пор, пока не проехал больше семидесяти миль и не влетел в ворота амбара, чтобы их освободить. Если я принесу эту историю в суд и расскажу её на процессе, я, вероятно, стану первым человеком за многие века, которого сожгут на костре.

Ходили слухи, что в Агентстве внутренней безопасности, ISA, служит больше агентов и вспомогательного персонала, чем в ФБР, хотя это могло быть дикой спекуляцией из соцсетей. Как бы там ни было, с людьми у них недостатка не было, а ближайший крупный город, где у них наверняка имелся офис, — Финикс. Запрошенное подкрепление, вероятно, уже направлялось к ранчо «Свитуотер Флаинг Эф» и по земле, и вертолётами.

Поскольку старенький Buick бросался в глаза, к югу от Уикенберга мы свернули с федерального шоссе США 60 — по нему ISA и поедет из Финикса — и взяли восточнее, на трассу штата 74. Потом, чтобы обогнуть город, нам предстояло попетлять по нескольким пригородам — Скоттсдейл, Темпе — по обычным улицам и выйти на межштатную автомагистраль 10, уходящую на юг, к Тусону.

Я сказал им, что меня бросили сразу после рождения, что меня вырастили монахини и что у меня есть план: добраться до Пептоу и попытаться выяснить, кто я такой и откуда взялся.

Не успел я объяснить подробнее, как Спарки сказал:

— У нас самих с планом туговато, а мы, похоже, вляпались в это вместе, так что твой план теперь — наш план, если ты не против.

Я настолько долго смотрел на Бриджет, что Buick съехал на обочину, и мне пришлось резко дёрнуть руль, чтобы вернуть машину на полосу.

— Да. Отлично. Прекрасно. Мы в этом вместе — что бы, чёрт возьми, ни было этим «этим».

Бриджет и Спарки хотели знать, когда ISA вышло на меня и как мне удалось уйти, и я рассказал им про свой день — начиная с недоеденного гамбургера с тремя сырами и заканчивая дверью амбара, которая оказалась всего лишь занавесом из сухой гнили.

Потом я спросил:

— А вы когда оказались у них на прицеле?

— Позавчера, — сказал Спарки с заднего сиденья. — У нас был уютный домик в Флагстаффе, на пяти акрах соснового леса.

— Олени приходили заглядывать к нам в окна, — сказала Бриджет. — Такие милые.

— Они приходили так часто, почти каждый день, — сказал Спарки. — Мы даже дали им имена. Комет и Купидон.

— Доннер и Блитцен, — сказала она.

— А ещё у нас были белки, которые ели с рук, — сказал он.

— Самсон и Далила, — сказала она.

— И лиса — такая ручная, что сворачивалась клубком в собственном кресле-качалке на веранде, пока мы раскачивались в своих, — сказал он.

— Кэри Грант, — сказала она. — Так мы её звали — потому что она была такой элегантной. Сейчас кинозвёзды уже не бывают элегантными, как он.

— Пума сперва немного пугала, — сказал он.

Она не согласилась:

— Да ладно тебе, Спарки. Она ни разу не пугала. Она всегда была просто большой ласковой кошкой.

Бриджет вздохнула:

— Наш участок под Флагстаффом был маленьким раем.

— А позавчера, — сказал Спарки, — мы с Бриджет завтракали, когда во двор въехали две чёрные Suburban, и из них вышли восемь мужиков в чёрных костюмах.

— Как кордебалет из какого-нибудь мюзикла про похоронных дел мастеров, — сказала Бриджет.

— Они постучали, — сказал Спарки, — а я сказал им, чтобы убирались. Они сказали, что они агенты ISA, им надо с нами поговорить, а я снова сказал им, чтобы убирались.

Я посмотрел в зеркало заднего вида — на миг Спарки высветили фары грузовика, пронёсшегося по встречной полосе. Мимолётный свет был похож на маску, которая вздёрнулась и соскользнула, открыв под собой недоформированное, теневое лицо.

Я сказал:

— Такие люди не привыкли, когда им говорят «убирайтесь». Наверняка всё быстро стало некрасиво.

— Не сразу, — сказал Спарки. — Мы просто опустили автоматические жалюзи, чтобы им не было видно, что внутри. Они позвонили на домашний и сказали, что у них ордер. Я ответил, что меня ордерами не впечатлишь, когда у них таких, как они, полно продажных судей в кармане. Они, конечно, немного обиделись, так что я сказал: может, открою, если узнаю, в чём дело. И тип на проводе сказал, что у них есть вопросы, связанные с тем, что Бриджет заказывала в интернете, — и вот тогда я понял, что мы в супе.

Бриджет, я спросил:

— Что ты заказывала?

— Это самое вкусное впереди. Сначала расскажи ему, как всё пошло, дедушка.

Пока мы проходили перевал в горах Хайероглифик, луна поднялась, как точка, которой не хватает штриха, чтобы стать восклицательным знаком.

Спарки долго молчал, а потом признался, что Рэйнкинги — семья не из тех, что по соседству, как все.

— Когда я не пустил этих плохих мальчиков, они начали орать в мегафон. Хамили. Угрожали выбить дверь, если мы не разоружимся и не выйдем. Было бы забавно посмотреть, как они попробуют. В передней и задней дверях была четвертьдюймовая стальная пластина, зажатая между слоями дерева, и обе двери стояли в стальной коробке, с верхним и нижним ригелями по два дюйма. Так что если эти нарядные фашисты не притащат моторизованный таран, то будут стучать очень долго. Они, может, и смогли бы расстрелять окно, но и это заняло бы время: пуленепробиваемое стекло держит всё, кроме крупнокалиберных бронебойных, а в пистолетах у них не такие патроны. Пока они трепались и сыпали угрозами, мы с Бриджет спустились в подвал, в винную комнату-холодильник, открыли потайную дверь и шмыгнули в ход.

Мне казалось, что железу удивления из меня уже выжали досуха — минимум на неделю, — но оказалось, нет.

— Ничего себе. Если бы в переулке за закусочной не стоял фургон доставки Dirty Harry Clean Now, я бы сейчас сидел в тюрьме для криминально уникальных. Мне просто повезло. А у вас — пуленепробиваемые стёкла, потайная дверь и подземный ход. Вы что, выживальщики?

— Нет, нет, нет. Ничего такого смешного, — сказала Бриджет. — Мы держимся реальности, как палка в глазу. Но у дедушки есть кое-какое прошлое. Правда, дедушка?

— Кое-какое, — признал он. — Тут и там, то да сё. Ну ты понимаешь.

— Он был чем-то, потом стал чем-то другим, потом ещё чем-то, о чём мы не говорим. А потом, когда ему исполнилось тридцать шесть — двадцать три года назад, когда я ещё даже не родилась, — он стал подрядчиком.

— Я строил, — уточнил Спарки, видимо, чтобы я не решил, будто он был подрядчиком по убийствам.

— К тому времени, как мне исполнилось четыре, — сказала Бриджет, — дедушка понял, что нам может понадобиться ход для побега. Тогда у него была строительная фирма, и он привлёк к работе над домом только самых надёжных людей — и никаких разрешений у округа не оформлял.

— Когда мы закончили, — сказал Спарки, — я отдал фирму тем ребятам, чтобы у них был стимул держать рот на замке.

— Тогда-то он и стал Дафни Ларкрайз, — сказала Бриджет. — Чтобы работать из дома и всегда быть рядом со мной, на случай если случится что-нибудь злое. Вот оно и случилось.

Я пытался уложить в голове биографию Спарки Рэйнкинга и едва не заработал головокружение, опасное для водителя.

— Дафни Ларкрайз… Я где-то слышал это имя.

— Конечно слышал, — сказала Бриджет. — Все слышали. Дафни Ларкрайз — самая успешная авторка любовных романов своего времени.

— Её времени, — поправил Спарки.

— Упс. Дедушкина старая подруга, Дафни Ларкрайз, — это лицо Дафни Ларкрайз и вся публичность: интервью, фотосессии и прочее. За двадцать пять процентов гонораров. А книги пишет дедушка. Он гениальный писатель.

— Я, конечно, не Джон Гришэм и не Томас Пинчон, — сказал Спарки, — но я всегда был неизлечимым романтиком, хотя в прежние времена это могло меня убить — когда я был чем-то, потом чем-то другим, потом ещё чем-то, о чём мы не говорим.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Сейчас по встречной полосе никто не ехал, и никакие фары не сдирали с его лица эту теневую маску.

— А ваш ход куда ведёт?

— Под задним двором, на двести футов в лес, — сказала Бриджет, — к фальшивому валуну вроде крышки. Гидравлика откидывает его, и мы выходим.

— А дальше, — сказал Спарки, — мы прошли пешком примерно полмили, через лес, до окружной дороги — к другому участку, который я держу на имя Аврора Тигарден.

— С тех пор как мне было пять, — объяснила Бриджет, — мы держали там какую-нибудь неприметную машину, уже упакованную всем необходимым на случай, если придётся пуститься в бега.

У меня было, может, сотня вопросов, может, триста, но два больших грызли сильнее остальных.

— То есть, начиная с четырёх-пяти лет Бриджет, у вас был план побега. От кого?

— Мы не знали, — сказал Спарки. — Просто было очевидно: рано или поздно кто-то придёт за ней. Оказалось — ISA, но у нас есть основания думать, что есть и другие. Опаснее их — и куда более странные.

— Почему было очевидно?

— Потому что она особенная.

— Я вижу, что она особенная, но чем она особенная? — спросил я, тем самым и выдав своё очарование, и выставив себя идиотом.

— Скоро сам увидишь, — сказал Спарки. — Лучше увидеть это вживую, чем слушать, как я пытаюсь описать.

К этому времени я уже достаточно их понимал: если они решили быть загадочными, я себе грыжу заработаю, пытаясь сорвать с них эту вуаль тайны.

Я перешёл ко второму большому вопросу — и адресовал его Бриджет. В свете приборной панели она была так ослепительна, что я подумал о римской богине Диане — богине луны и охоты. С Дианой я, разумеется, не встречался. Я лишь видел её в искусстве — иногда она бежит с волчьей стаей. Если бы я был волком, а Бриджет — Дианой, я без колебаний побежал бы с ней под луной. На этот раз мне удалось не увести Buick с асфальта на гравийную обочину, когда я спросил:

— Что ты такого сделала, что ISA село тебе на хвост?

— Подозреваю, то же самое, что и ты, — сказала она.

— Но я же ничего не делал. Они просто вошли в закусочную Бинов и прервали мой обед. По-моему, гамбургер с тремя сырами всё ещё разрешён законом — даже с майонезом.

С заднего сиденья Спарки сказал:

— Она плюнула в стаканчик.

Поскольку на такую женщину она не походила, я с некоторым недоверием спросил:

— Ты плюнула в стаканчик? В чей?

— В свой. Он был с маленькой завинчивающейся крышечкой. Он шёл в наборе — после того как я зарегистировалась через интернет.

Она была права. Я тоже плюнул.

— Я тоже плюнул, — сказал я, чувствуя странную близость к ней из-за этого ритуала и надеясь, что она тоже почувствует: мы связаны — пусть даже слюной.

— Ты плюнул в стаканчик, — сказала она. — А мой стаканчик был с Узнай меня точка ком.

— У меня тоже!

«Узнай меня» конкурировал с Ancestry.com и 23andMe. Они читали твой геном и рассказывали о тебе всё: откуда ты родом, кто тебе родственник, а кто нет, есть ли у тебя склонность к какой-нибудь ужасной болезни, — в общем, всякую полезную информацию.

— Я хотела узнать, кто мог быть моим отцом, — сказала Бриджет.

— Меня бросили младенцем, — напомнил я им. — Я не знаю, кто мои родители — оба. Меня вырастили монахини в приюте. Но почему ISA должно давить нас за то, что мы хотим знать свою родословную? Мы имеем право знать. Какое дело правительству до того, что мы хотим узнать?

— Ты получил отчёт по геному? — спросил Спарки.

— Нет. Ещё нет.

— Я тоже, — сказала Бриджет. — Но компания отправила его в ISA. Те двое в костюмах, которых ты убил на ранчо, объяснили нам ситуацию. Уверена, тебя выбрали по той же причине.

— По какой причине?

Когда она посмотрела на меня своими морскими, зелёными глазами, свет приборной панели сделал их оттенком, которому я не знал названия.

— Несколько последовательностей в моём геноме — не человеческие.

Она выглядела лучшим образцом человека из всех, что я когда-либо видел. Сбитый с толку — и, пожалуй, разочарованный сильнее, чем напуганный, — я сказал:

— Ты не человек?

— Я человек, да. Но я ещё и кое-что другое. Что-то большее.

— Большее — что?

— Вот это ISA и хочет узнать — и обо мне, и о тебе. Ты такой же, как я.

— Я почти уверен, что я человек.

Из глубокой тьмы заднего сиденья Спарки сказал:

— Ты человек, сынок, но, как и Бриджет, ты ещё и кое-что большее. И, возможно, немного туговат на соображение.

— По-своему ты так же отличаешься, как и я, Куинн Киксильвер, — сказала Бриджет. — У тебя твой магнетизм. А у меня… то, что у меня есть.

— Держи скорость, — посоветовал Спарки. — Нам не надо, чтобы нас догнали в зад.

Я и правда дал Buick замедлиться — до меньше чем тридцати миль в час. Я прибавил, хотя мне казалось, что я разгоняюсь к обрыву — и за ним пустота.

Мне в голову пришла жуткая мысль.

— Мы что, как в фильме «Деревня проклятых»? Нас что — зачали инопланетяне, что-то не из этого мира?

— Может быть, — сказала она. — А может, что-то другое. Немного выворачивает наизнанку, да?

Наклонившись вперёд, вцепившись в спинку переднего сиденья, чтобы удержаться, и просунув голову между мной и внучкой, Спарки Рэйнкинг спросил:

— И как ты собираешься исследовать своё происхождение в Пептоу?

— Есть трое мужиков. Девятнадцать лет назад они нашли меня в люльке посреди пустынного шоссе. Моё имя и дата рождения были написаны на карточке. Мне было три дня. Когда начался этот магнетизм, я подумал: вдруг те парни что-то видели — что-то знают, что-то подозревают, — но так и не сказали окружному шерифу, когда привезли меня ему.

— Тебя тянет в Пептоу, или это просто место, куда можно поехать?

— Нет, меня не тянет. Но что ещё у меня есть?

— Тогда поехали, — сказал Спарки.

— Поехали, — согласилась Бриджет.

Мы доехали до городка Кэрфри, потом взяли на юг, к Скоттсдейлу, и луна, которая раньше была впереди, теперь держалась с нами на одном уровне по левому борту. Если в ночи и скрывались волки, бежавшие в такт нашей машине, то, скорее всего, они были человеческими, а не звериными: не под властью моей богини-пассажирки — а преследующие её.

Будь я наполовину инопланетянин или наполовину ещё что-то — аппетит во мне вдруг проснулся зверский. Мой обед прервали попыткой похищения, а потом я был слишком занят бегством, странным магнетизмом и тем, что давил людей своей Toyota, чтобы хотя бы перехватить пару крошек. При всём том странном, что было связано со Спарки и Бриджет, компания из них выходила отличная — даже когда они молчали, как молчали какое-то время, пока мы петляли по Скоттсдейлу, а потом по Темпе, где так давно властвовал несчастливо названный народ хохокам, что даже самый мудрый и дальновидный из тех предков не мог предугадать: конец радуги окажется индейскими казино. Как и я, мои спутники, вероятно, гадали, станет ли наша жизнь когда-нибудь снова нормальной. Мы уже знали ответ — нет — так что лучше было перестать бесполезно жевать мысли и заняться тем, что действительно имело смысл: поесть. Как выяснилось, они тосковали не по нормальности, а по ужину, так что в этом мы были единомышленниками.

Если бы мы поехали напрямую в Пептоу, добрались бы туда лишь около десяти вечера — слишком поздно, чтобы искать Хакима Каспара, Бейли Белшаззера и Цезаря Мелхизадека. Вместо этого мы выскочили на межштатную автомагистраль 10 и проехали по ней совсем немного, мимо Чандлера, до съезда к одной из тех стоянок дальнобойщиков, которые сами по себе — целый городок: душевые, парикмахерская, массаж, дежурный священник по вызову, команда первоклассных механиков и прочие услуги, а вдобавок — архипелаг заправочных островков, где тягачи с восемнадцатью колёсами сбивались вместе, как киты, простые, но чистые мотельные номера, сувенирная лавка и ресторан.

Ресторан был большой, но уютный, как закусочная: красный винил на диванчиках и стульях. Много хрома. Длинная стойка со вращающимися табуретами. Большие четырёхстраничные меню в пластиковых папках. Кантри-музыка по динамикам — ни громко, ни тихо. Официантки умели удерживать на одной руке целую россыпь тарелок — от ладони до плеча, лавировать по забитому залу, не роняя заказ, и почти казались частью какого-то номера.

Когда хостес усадила нас в кабинку — Бриджет и Спарки по одну сторону, меня по другую, — Бриджет пошла в дамскую комнату, и я остался наедине с её дедушкой.

Опустив меню таблоидного формата, он сказал:

— Монахини, значит?

— Да, сэр. Заказ: бедные клариссинки.

— Почему тебя не усыновили?

— Не нашли никого, кто бы меня захотел.

— Ты был некрасивым, капризным младенцем?

— Говорят, я был милым и весёлым.

— Может, монахини плохо старались.

— Со мной шли в комплекте двенадцать лет бесплатной учёбы в католической школе по вашему выбору, бесплатные пелёнки и полная индульгенция.

— Может, если бы они прилагали к тебе новую машину.

— Один из их самых щедрых благотворителей держал дилерский центр Ford, но, взглянув на меня, сказал, что машины будет мало.

— И всё это отвержение тебя травмировало?

— Нисколько. Я был младенцем. Я не знал, что это происходит. Я был занят — учился сосать большой палец.

Он наклонился через стол и сверлил меня острым серым взглядом.

— Ты уравновешен, Куинн? Ты психически и эмоционально устойчив?

— Я бы хотел думать, что да, сэр. Если не считать всей этой истории со странным магнетизмом.

Он молча изучал меня, наверное, секунд десять.

— Для меня чертовски важно, чтобы ты был психически и эмоционально устойчив.

— Понимаю, — заверил я. — Ситуация странная, ISA у нас на хвосте… вам нужно знать, что в кризис на меня можно положиться.

Он отмахнулся.

— Нет, не в этом дело. Мне нужно знать, годишься ли ты в мужья Бриджет.

Я вытаращился на него. Какой-то кантри-певец тянул о том, как убьёт человека, убившего его гончую, — и это казалось почти романтичнее того, как Спарки завёл разговор о браке.

Когда я так и не сумел придумать ответ, он сказал:

— Что не так?

Я сглотнул дважды и сказал:

— Я… обескуражен.

— Это слово я бы в любовном романе никогда не употребил. Слишком вычурное. И в журнальной статье тебе его тоже лучше не употреблять. Скажи проще: ошарашен, сбит с толку, даже просто растерян — но только не «обескуражен». У тебя уже есть девушка?

— Нет. Нет.

— Тебе вообще нравятся девушки?

— Ну разумеется. Все, с кем я встречался, были девушками. Просто большинство девушек сейчас — да и парней тоже — живут соцсетями, тем, что увидели на YouTube, и тем, что обо всём на свете говорят инфлюенсеры. У меня с большинством из них мало общего.

— У тебя с Бриджет много общего. Вас ищут правительственные головорезы, вы в бегах, возможно — инопланетная ДНК. Она тебе не нравится?

— Конечно, нравится. А как она может не нравиться? Мне нравится её характер. И она смешная, остроумная.

— И всё? Смешная, остроумная, с характером?

— Я вообще-то разговариваю с её дедушкой.

— Ты краснеешь, — сказал он. — Мило.

— Ладно, хорошо, она богиня. Она так сияет, что, глядя на неё, я, возможно, ослепну.

Он широко улыбнулся.

— Вот это лучше. Вот это уже похоже на правду.

— Но мы же едва знакомы, и мне не кажется, что я ей нравлюсь.

— Конечно, ты ей нравишься. Она два года ждала, когда ты появишься.

— О чём вы?

— Она знала, что у тебя будут голубые глаза и что ты каким-то образом спасёшь ей жизнь машиной, хотя думала, что ты будешь куда выше и будешь ездить на Porsche, а не на Toyota.

— Я не низкий, — сказал я. — У меня метр восемьдесят.

— Не переживай, — сказал Спарки. — Она метр шестьдесят восемь, так что ты для неё более чем высокий.

Бриджет вернулась из дамской комнаты, и подошла официантка принять заказ на напитки — кофе, кофе, Cherry Coke, — а Спарки отправился в мужскую.

— Ты краснеешь, — сказала Бриджет.

— Нет, — соврал я, — здесь просто жарко.

Чудовища объявились лишь минут через двадцать — я даже не знал, что чудовища вообще будут, — так что у меня оставалось достаточно времени ещё сильнее обескуражиться, прежде чем моя растерянность уступила место ужасу.

Она сказала:

— Мне следовало извиниться перед тобой ещё там, на «Свитуотер Флаинг Эф». Прости, что назвала тебя чёртовым нацистским зомби.

— Меня называли и похуже, — заверил я, и это было правдой. Те ребята из обычной школы, которые проигрывали орфографические конкурсы, были матерщинниками первейшего разряда.

— Я ещё отходила от хлороформа, которым меня накачали, была в растерянности и до тошноты переживала за дедушку. Не надо было называть тебя никчёмным куском мусора. И прости, что ударила тебя в грудь.

— У тебя крепкий удар.

— Я тебя больно ударила?

— Нет-нет, — соврал я. — Но удар у тебя очень крепкий.

— Дедушка повесил в подвале под потолком боксёрский мешок и научил меня бить по рёбрам. Он и спарринговал со мной. Когда мне исполнилось четырнадцать, он перестал щадить меня. Он отличный учитель.

Я боялся, что она в любую минуту заговорит о браке — и я снова онемею. Поэтому я сказал:

— Почему вы прятались в таком месте, как это ранчо? Ты же из Флагстаффа. Откуда ты вообще узнала про «Свитуотер Флаинг Эф»?

— Когда-то это был красивый курорт и одновременно действующее ранчо, не просто ранчо для туристов, так что ты мог выбрать любой уровень — какой опыт тебе нужен. Там Спарки и Жанетт провели свой медовый месяц: ловили телят лассо, клеймили их, укрощали диких мустангов. А ещё это была ферма гремучих змей. Дедушка с бабушкой доили змей — собирали у них яд, чтобы его отправляли на изготовление противоядия. Правда же, чудесный, совсем другой медовый месяц?

— Достаточно романтично для романа Дафни Ларкрайз, — сказал я.

— Бабушка Жанетт, наверное, была удивительной, — сказала Бриджет. — Я её не знала. Она умерла за год до моего рождения. Дедушка стал мне замечательным заменителем отца, но было бы хорошо иметь и заменитель матери. Моя настоящая мать, Коррин, меня не хотела.

Я не смог бы перестать смотреть на неё, даже если бы на кухне что-то взорвалось и завыла пожарная сирена.

— Кто может тебя не хотеть? Да любой бы тебя захотел, — услышал я себя и поспешил уточнить. — То есть… почему, чёрт возьми, она могла тебя не хотеть?

— У Спарки и Жанетт не было своих детей, и они удочерили Коррин, когда той было четыре. Похоже, мать Коррин либо много пила, либо сидела на наркотиках во время беременности, так что Коррин с самого начала была не в порядке. В детстве — проблема, во взрослом возрасте — ещё большая проблема. Очень красивая. У меня есть её фотографии. Но через неделю после моего рождения она отдала меня Спарки и ушла. Он больше никогда её не видел. Он заявил о пропаже, но власти не нашли никаких следов. Не нашли и трое частных детективов, которых дедушка нанимал в первые два года после её ухода. Будто она вышла из этого мира — в другой.

Когда тебя растили в приюте, остальные дети были не все из тех, кого бросили на шоссе в трёхдневном возрасте. Кто-то попадал в «Матер Мизерикордие» уже достаточно взрослым, чтобы помнить родителей, которых потерял, — или родителей, которые их мучили и подвели. Одни прятали боль. Другие не могли. Мы были большой семьёй — и в целом счастливой, потому что клариссинки любили нас и потому что мы заботились друг о друге, — но мы знали: наше счастье — это корабль, плывущий по водам, тёмным от скорби.

Я сказал:

— Знать имя матери, видеть её лицо, пусть даже только на фотографиях, — это делает всё куда тяжелее, чем если бы она была неизвестна, полной тайной. Мне жаль, Бриджет. Такой груз — страшная ноша.

— Ну, — пожала она плечами, — это же не так, будто я любила её и потеряла. Я её никогда не знала.

Я и сам часто говорил что-то подобное. Это была защита — чтобы острые чувства не воскресали.

Развернув салфетку и расправив её на коленях, Бриджет сказала:

— Но мне кажется, дедушку это сильно изранило. При всех бедах, что приносила Коррин, он её любил. А незадолго до всего этого он потерял Жанетт — рак.

— Ему так повезло с тобой, — сказал я. — Ты стала для него всем: и разницей, и благословением, — я снова услышал себя и добавил: — Я имею в виду: вдовец с неблагодарной дочерью… ему нужен был кто-то, кто вернёт ему чувство смысла.

В этот момент Спарки вернулся из мужской, а официантка, Дарлин, принесла напитки. Пышнотелая брюнетка лет сорока, с, наверное, тремя фунтами волос, завитыми в роскошную конструкцию и заколотыми на макушке. У Дарлин был шелковистый, дымчатый голос певицы кабаре, телесное присутствие оперной дивы и уверенность тореадора. Спарки она называла «мистер Мужчина», меня — «Хорист» (почему — понятия не имею), а Бриджет переименовала в «Ангела», и я её полностью понимал. Дарлин предостерегла нас от куриного супа. Она посоветовала мини-бургеры с рваной свининой, коул-слоу и жареным луком — с картошкой фри, — и приняла наш заказ.

Когда Дарлин ушла, пообещав вернуться минут через десять, Спарки сказал:

— Ну что, детки, ладите?

— Мне жаль Жанетт и Коррин, — сказал я.

— Ну, — сказал он, — можно сделать неправильный выбор и позволить такой потере разрушить тебя, а можно сделать правильный выбор — и быть благодарным за всё, что было до потери. Скорбь должна поставить тебя на колени, но если ты так и останешься стоять на коленях всю жизнь, ты словно говоришь, что лучше Бога знаешь, как должен быть устроен мир. А ты не знаешь. — Он посмотрел на Бриджет. — Так он метр восемьдесят. Тебя это устраивает?

Она положила руку ему на плечо и нежно сжала его.

— Он в самый раз, дедушка. Вообще-то я боялась, что он окажется ростом с баскетбольную звезду и на нас будут глазеть везде, куда бы мы ни пошли. — Она улыбнулась мне. — Я так понимаю, дедушка сказал тебе, что я два года тебя ждала.

Её глаза были тёплого зелёного цвета карибской воды, и мне казалось, что я уплываю на их взгляде.

— Э-э… ну тогда… а если тот парень в твоём… в твоём предчувствии… если это был не я?

— Это было не видение. Предчувствие. И это ты. Я уверена. Как это мог быть не ты — если учесть, как мы встретились и что мы такое?

— Но мы же не знаем, что мы такое.

— Именно. — Она нахмурилась. — Я уверена, что это ты и что так и должно быть, но, может, ты не уверен.

Спарки не дал мне возможности неловко запороть момент.

— Куинн уверен. Просто ему не слишком везло с девушками, вот и нет уверенности, когда речь о романтике. Дафни Ларкрайз таких, как он, знает. Он довольно похож на Кенни Тэлбота из «Страховки любви».

— Обожаю этого персонажа, — сказала Бриджет.

— Он застенчивый, как Кенни, — сказал Спарки, — не уверен в себе, возможно, слишком скромный себе во вред, но потенциал у него огромный.

— Знаете, я прямо здесь, — сказал я.

— О да, безусловно, — сказала Бриджет. — Вот за это ты мне так и нравишься. Ты всегда прямо здесь, в моменте, никогда не теряешься в себе и не улетаешь куда-то. Сейчас это редкое качество. Мы познакомились только сегодня утром, а у меня чувство, будто я встретила тебя два года назад.

Спарки уловил момент, когда я начал приспосабливаться к высокой странности нашей ситуации, когда моя растерянность стала смягчаться во что-то вроде восхитительного изумления. Он перестал быть болельщиком романтики и превратился в заменителя отца с обычными заботами. Лоб у него сморщился. Серый взгляд стал кремневым.

— Ты понимаешь, Куинн, что никакого брака быть не может, пока мы не поймём, в какую бурную реку угодили, пока не пройдём все пороги, какие придётся пройти, и не выйдем в тихую воду.

Я придал лицу выражение ответственного кавалера, настроенного исключительно по-рыцарски, — что, вообще-то, и было правдой.

— Конечно.

— И до свадьбы никаких шуры-муры.

Бриджет, кажется, забавлялась. Но говорила она с той же искренностью, что палка в глазу:

— Никаких. Как писала Дафни Ларкрайз: «Отсрочка удовольствия ведёт к большему удовлетворению».

— Куинн? — сказал Спарки.

— Да. Да. Я чувствую так же, — и когда он продолжал протыкать меня взглядом, я добавил:

— Помните, меня растили монахини.

— О, помню. Просто чтобы ты не забыл.

Я сказал:

— Такое не забывают, если не хочешь неделю чистить картошку.

И вот тогда явились чудовища.

Я не сразу понял, что это чудовища. На вид — лет по двадцать, аккуратные студентики из Лиги плюща, такие, что с двух лет ходили в лучшие частные школы, а читать учились, листая журнал GQ. Блондин был в кедах Converse, чёрных джинсах, чёрном поло и светло-сером, лёгком, летнем пальто до колен. Его спутник — в ярко-жёлтых кроссовках, сером костюме, бело-жёлтой футболке; в руках он нёс красно-чёрную клетчатую сумку-тоут.

Хостес попыталась посадить их недалеко от нас, но они захотели кабинку в самом дальнем конце зала — хотя это означало сидеть возле двух распашных дверей на кухню. Похоже, они не привыкли сидеть рядом с кухней, но настояли на своём.

Бриджет тихо сказала:

— Крикуны. Тревога, дедушка.

Спарки прошептал:

— Куинн, не таращись на них. От них одни большие неприятности.

Пока эти двое скользили через ресторан, они обводили посетителей взглядом с насмешливым презрением. Иногда я задумывался, каково это — быть из их породы: всегда уверенным в себе, при любых обстоятельствах, до дрожи уверенным в собственной превосходности. Моего воображения на такое не хватало.

— Мы никогда не знаем, что нужно их породе. Мы боимся, что это может быть Бриджет.

Я отвёл взгляд от этой парочки, когда они пошли за хостес в нашу сторону.

Бриджет потянулась через стол.

— Дай мне руку.

Держать её за руку было предпочтительнее, чем получать от неё в грудь.

Она повысила голос и добавила в него чуть больше нежности, чем нужно.

— Милый, отель «Аризона Билтмор» — идеальное место для приёма. Да, дорого, но если дедушка настаивает заплатить за это…

Спарки сказал:

— Настаиваю. Настаиваю. Единственная внучка выходит замуж за сына моего лучшего друга — в годовщину моей собственной свадьбы. Что может быть романтичнее? От этого я снова чувствую себя молодым и влюблённым. За такое чувство нет цены.

Краем глаза я заметил, как студентики замедлились, проходя мимо нашей кабинки, будто разглядывали нас поближе.

Я заявил:

— Милочка, я хочу всё, что захочешь ты.

Я повернул улыбку к Спарки.

— Сэр, меня просто сражает ваша щедрость. Правда, сражает. Просто совсем сражает.

Стильная парочка ушла дальше. Я осмелился поднять взгляд — и увидел правую руку того, кто нёс сумку. Рука уже не была человеческой. Шесть пальцев были без костяшек и напоминали щупальца — серые, извилистые. На миг блеснули злобно острые когти, но тут же исчезли, втянулись, словно их и не было. Эта рука казалась одновременно очень сложной — и текучей, бесформенной: будто одним усилием воли тварь могла превратить этот инструмент из инструмента в смертельное оружие.

Я сжал руку Бриджет. Она стиснула мою сильнее и сказала:

— Видишь?

— Да.

Я смотрел вслед уходящей паре.

Эти звери были как угрожающие присутствия из тех тревожных снов, что уходят корнями в поколения задолго до нашего, из тех снов, что поднимаются из первобытной глубины самого творения. Они прошли через зал и устроились в кабинке у входа на кухню. У них не было ничего, что можно было бы назвать лицом. «Крикуны», — предупредила Бриджет дедушку. Я понял, почему она их так зовёт. Казалось, эти существа постоянно натужно пытаются закричать, хотя ни звука из них не вырывается. Там, где должно быть лицо, не было ни глаз, ни ушей, ни носа — только бледногубый рот, застывший широко раскрытым, круглый, как слив, как рот крючкового червя. Издалека я не мог быть уверен, но мне показалось: внутри этих мерзких отверстий непрерывно шевелится какой-то отвратительный орган, словно они жадны до пищи.

Пока нарядная парочка изучала меню, их двойная сущность колебалась туда-сюда — человек, демон, человек, — будто в такт медленному пульсу чужого сердца. Выражения, занимавшие их человеческие лица, теперь передавали высокомерие тех, кто считает человечество лишённым наследства, кто презирает нашу порочную природу, хотя наша злость — лишь смешная и жалкая тень их собственных куда более тёмных желаний и импульсов. Чем дольше я смотрел на этих зверей, тем ощутимее становилось их зло. При всей их странности Крикуны с каждой минутой делались мне всё более знакомыми — словно я знал их породу всю жизнь, даже, по сути, знал ещё до своего рождения. Это жуткое узнавание пробирало до костей.

Моё понимание истинной природы мира переживало сдвиг — как землетрясение. Или я просто сбрасывал взрослые иллюзии, возвращаясь к фантастической правде, которую знает каждый ребёнок? Несмотря на один странный поворот событий за другим, несмотря на всю мою беготню и безрассудную капитуляцию перед тягой таинственных сил, я чувствовал: я не проваливаюсь в новую реальность. Напротив — будто возвращаюсь домой, в мир, который когда-то знал: где чудовища в шкафу не всегда выдумка, где отчаянная, но тайная война ведётся двумя армиями под масками, где победа не имеет отношения к завоеванию территории, где поле боя — человеческое сердце, а трофеи войны — человеческая душа.

Когда Бриджет убрала свою руку, я подумал, что снова увижу этих студентиков только такими, какими они показались мне сначала, — но вместо этого чудовищные безликие «лица» продолжали то появляться, то исчезать. Не знаю, передала ли мне Бриджет своим прикосновением способность видеть сквозь их маскарад, или же мой дар развился и без её помощи.

Так или иначе, когда я посмотрел на Спарки, он сказал:

— Кто бы вы двое ни были, я — не такой. Я не вижу их настоящими, но я всегда верил Бриджет, когда она мне о них рассказывала.

Тонкий пот выступил на затылке.

— Ради всего святого… что это за твари?

Бриджет сказала:

— Я не знаю. Первого я увидела два года назад. С тех пор видела их немало. Несколько месяцев назад был один очень… волосатый инцидент с одним из них.

— Что за инцидент?

Вместо объяснений она сказала:

— Может, они из другого мира, другого измерения, другого времени. Кто бы они ни были, у меня такое чувство, что они не новость, что они среди нас уже очень давно.

Если события дня были глубоко тревожными, то они же пробудили во мне приятное чувство приключения — осторожную тягу к жизни, приправленной куда большим возбуждением, чем та, что доступна журнальному автору, который большую часть лет провёл в приюте. И вдруг возбуждение показалось мне занятием для дураков, а приключение стало синонимом самоубийства.

Дарлин подошла, удерживая тарелки на левой руке — от ладони до плеча. Правой она разложила на столе три порции мини-бургеров с рваной свининой, не пролив ни капли соуса и не уронив ни одной картофелины фри.

— Приятного вам аппетита, детки. Сейчас вернусь, пополню напитки.

Я думал, что от омерзительной парочки маскировщиков у меня пропал аппетит. Но даже приговорённые в камере смертники съедают сытный ужин перед смертельной инъекцией, отрицая собственную смертность. Человеческая природа такова: мы знаем, что умрём, и всё равно не верим в это; иначе мы бы, наверное, не смогли жить дальше. Когда аромат мини-бургеров заставил рот наполниться слюной, я взял первый из двух маленьких сэндвичей и успел его прикончить к тому времени, как Дарлин вернулась с кофейником Pyrex в одной руке и свежей Cherry Coke в другой. Я заказал ещё одну порцию мини-бургеров — и мои спутники тоже.

Дарлин сияла.

— Мне нравятся люди, которые знают, что такое пожрать по-настоящему. Некоторые приходят сюда: им не надо заправки к салату, им не надо масла к печёной картошке. Им подавай растительный бургер. Да им бы просто сэкономить денег, выйти в поле — и пастись.

Бриджет сказала:

— Мы давно тут не ели. Хосе всё ещё главный на кухне? Кажется, это был Хосе… или Хуан… или, может, просто Джо.

— Хосе раньше был, — сказала Дарлин. — Он был хорош. Но теперь у нас одна из наших — Палома, — и она ещё лучше, чем он. Правда ведь?

— Женщина готовит в придорожной забегаловке! — Бриджет захлопала в ладоши от восторга.

Дарлин сказала:

— Было время, когда я не думала, что доживу до такого, с тем начальством «свой парень», какое тут обычно бывает.

Я не мог понять, с чего Бриджет вообще волнует, кто там шеф-повар, когда в зале — чудовища.

Когда Дарлин оставила нас наедине с едой, я сказал:

— Крикуны, да?

Бриджет сказала:

— Дело не только в разинутой пасти. Первый раз, когда я увидела такого, я вспомнила ту картину — «Крик». Эти существа меня пугают, но мне кажется, в них есть и что-то отчаянное. Если бы из одного когда-нибудь вырвался крик, это был бы вой ненависти — и одновременно самой чёрной безумности, как будто целая психиатрическая больница разом заорала сотнями безумных голосов.

С чувством человека, которого казнят сразу после десерта, я ловил себя на том, что облизываю соус с пальцев, жадно цепляясь за любую крупицу удовольствия, какую можно ещё выжать из мира, — если, конечно, удовольствие вообще измеряется в крупицах.

— Чего они хотят? Что они делают?

Спарки сказал:

— Мы не знаем. Может, и лучше бы не знать, но мы думаем, что неизбежно это выясним. Если только один из них не поймёт, что Бриджет и ты видите их настоящими.

Я перестал облизывать пальцы.

— Это возможно?

— А почему нет?

— И тогда?

— Ничего хорошего. Поэтому мы и должны прикидываться, что ничего не понимаем.

Я подумал об этом. Мне не понравилось об этом думать. У меня почти пропал аппетит — а это уже о многом говорит.

— Кстати, — сказал я, — вы оба были великолепны с этой свадебной болтовнёй. Хотел бы я уметь так гладко врать. И простите, что я сказал «сражён» три раза. Один было бы лучше.

Бриджет сказала:

— Ты справился отлично, Куинн. Но больше никогда не называй меня «милочкой».

— Я сам не верю, что сказал это.

Мы поели молча минуту-другую, и тут я вспомнил:

— Ты сказала, был инцидент с одним из них. Какой инцидент?

Бриджет отложила то, что осталось от её второго мини-бургера, и вытерла пальцы салфеткой — как взрослая. Судя по всему, она видела Крикунов уже достаточно, чтобы вид ещё двух не доводил её до мрачной уверенности, будто вот-вот её разорвут и проглотят — большой ходячий червь с жуткими руками. Я ожидал, что она расскажет подробности упомянутого инцидента. Вместо этого салфетка выпала из её рук; она застыла, словно её мгновенно проморозили, а взгляд уткнулся куда-то вдаль — далёкий, как одна из лун Сатурна.

Хотя Спарки свой мини-бургер не положил, он опустил его ото рта, так и не откусив снова.

— Ой-ой, — сказал он.

Я не спросил: «Ой-ой — что?» Мой мозг и так уже скачал слишком много странных и страшных событий за один день. Да, у меня было бы ещё место, но я не собирался сам запрашивать дополнительные порции жути.

Прошло, может быть, секунд двадцать — и Бриджет отмерла. Лицо у неё оставалось мрачным, но взгляд вернулся с нескольких миллионов миль — к дедушке.

— Они собираются убить много людей.

Я не спрашивал, но Спарки, похоже, решил, что я спросил, и сказал:

— Она про Крикунов.

— Они очень хорошо вооружены, — сказала Бриджет. — Они ждут. Когда наступит пик ужина и ресторан набьётся, они откроют огонь. Это будет бойня.

Мы жили в странное, тёмное время. Массовые убийства происходили всё чаще, и не всегда с оружием. Иногда оружием выбора была бомба, иногда — бутылки с зажигательной смесью, брошенные в переполненную церковь или синагогу. Порой самолёт намеренно врезали в здание, а то и намеренно пускали под откос состав с цистернами — и несколько кварталов города полыхали из-за разлитой нефти. Чаще всего виновные объявляли себя борцами за правое и благородное дело. На протяжении истории целые общества, казавшиеся устойчивыми, рушились, когда самоправедные нарциссы, разожжённые безумными идеологиями, так запугивали большую, здравую часть населения, что вскоре все боялись встать против насилия — и тогда безумие начинало разгоняться. Никто, казалось, не помнил уроков истории — или не хотел их учить. Возможно, мы переживём и эту нынешнюю тьму. Но уже сам факт её существования был доводом в пользу второй порции мини-бургеров с рваной свининой — которую Дарлин как раз принесла к столу, — и, если позволит время, самого богатого десерта в меню, на всякий случай: вдруг он окажется последним.

Бриджет подняла свой второй мини-бургер, который оставила наполовину съеденным, и доела его.

Я сказал:

— Что… у тебя было видение?

Бриджет сказала:

— У меня не бывает видений. Это было предчувствие. Ощущение, впечатление. Но довольно конкретное.

Она отодвинула пустую тарелку и придвинула к себе одну из свежих порций.

— У нас есть время спокойно это съесть, но смыться придётся раньше, чем мы возьмёмся за банановый кремовый пирог.

Пока Спарки снова принялся за еду, я сказал:

— Но…

— Да, милый? — сказала Бриджет.

— Но разве нам не надо вызвать полицию?

— Это не поможет, — сказала она. — Они решат, что это розыгрыш. А как только они появятся, Крикуны откроют огонь.

— Тогда нам надо предупредить этих людей?

Спарки сказал:

— Та же история, сынок. Мы только спровоцируем бойню. В тот же миг, как мы крикнем предупреждение, Крикуны начнут палить.

— Но…

— Что такое, милый? — спросила Бриджет, хотя у неё был набит рот.

— Мы же не можем просто уйти и оставить людей умирать.

— Конечно, не можем, — сказал Спарки.

— Тогда что мы будем делать? — спросил я.

Бриджет сказала:

— Убьём Крикунов.

— Их можно убить?

— Конечно, можно, — сказала она. — Мы уже делали это раньше.

— Инцидент, — догадался я.

— Вот именно, — сказал Спарки.

Есть знаменитая история о том, как бесов изгнали из людей и вселили в стадо свиней — и те тут же бросились в море и утонули. У нас с Бриджет и Спарки не было ни такой силы, ни свиней, ни моря поблизости, чтобы так же расправиться с демонами, которые явились поужинать на стоянку дальнобойщиков. Представляя предстоящую схватку, я видел себя изрешечённым пулями: скольжу по полу, усыпанному всевозможной жареной едой, и с размаху плюхаюсь лицом прямо в несколько разлитых порций бананового кремового пирога.

Я не считаю никакую смерть поводом для смеха. Однако я ожидаю, что уже после собственной кончины, оглядывая обстоятельства моего убийства — а я уверен, что это будет убийство жестокое, кровавое, — я в той или иной степени сочту их нелепыми и, вероятно, даже забавными. В конце концов, человеческое представление одновременно и трагично, и комично. Те, кто не способен уловить в нём юмор, не в состоянии постичь и подлинный ужас происходящего; а значит, они не понимают ни жизни, ни того, куда она их ведёт. Возможно, это и есть благословение, но мне так не кажется. Говорят, что неведение — блаженство. А я думаю, неведение — мать крайностей: оно гарантирует либо бесцветную, скучную жизнь, либо страстную, вдохновенную приверженность той или иной разновидности глупости.

Так что каждый из нас съел ещё по две мини-порции слайдеров с рваной свининой, мечтая, чтобы они были побольше. Пока двое Крикунов — массовых убийц — ждали, когда ресторан заполнится настолько, чтобы жертв набралось побольше, мы ели молча. У нас не было времени спокойно закончить ужин и обсудить состояние современного интерпретативного танца — или что бы там ещё мы обсуждали при менее нервных обстоятельствах.

Бриджет вытерла руки салфеткой, аккуратно сложила её, положила рядом с тарелкой и сказала:

— Логичнее всего уйти из ресторана в сторону от кухни. Когда мы двинемся к заднему выходу, эти двое червеголовых могут насторожиться.

— Значит, ты правда думаешь, что они знают: такие, как мы, могут видеть их настоящими?

— Может быть, — сказал Спарки. — Но если да, похоже, они всё равно не умеют определять, кто именно из людей — видящий.

— Однако, — сказала Бриджет, — по природе своей они крайне подозрительны. Посмотришь на одного с отвращением — и рискуешь вызвать агрессивную реакцию быстрее, чем если начнёшь распевать гимн на обеде преподавательского состава колледжа. Так что нам придётся разыграть небольшой спектакль. Ты понимаешь, что я задумала, дедушка?

— Палома, — сказал Спарки.

— Раз мы не будем проходить через кассу, оставь денег с запасом: за весь счёт плюс чаевые. Мы не хотим кинуть Дарлин. Мы и так уже испортим ей вечер.

— Какой спектакль? — спросил я. — Что я должен делать?

— Просто держись рядом, у нас за спиной, — сказал Спарки, отсчитывая купюры из бумажника. — И не говори вообще ничего. Особенно не говори «сладенькая».

— Подождём, пока хостес поведёт кого-нибудь к столику ближе к задней части. Будь готов двигаться быстро, чтобы всё совпало по времени, — сказала Бриджет.

Бриджет и Спарки казались пугающе спокойными, а я надеялся выбраться из этого с чистыми шортами.

— Зал наполняется. Свободных столиков почти не осталось.

Подхватив свою большую сумку и расстегнув молнию, Бриджет сказала:

— У нас ещё есть немного времени.

— Ты уверена?

— Если бы я не была уверена, я бы визжала, как маленькая девчонка, и мчалась к выходу.

Я предупредил её:

— Я, по-моему, в одной минуте от того, чтобы сделать именно так.

Минута прошла, и я не устроил представления.

Когда хостес появилась в центре зала, пробираясь между столиками (а не вдоль кабинок), и за ней тянулась молодая пара, Бриджет закинула ремни сумки на правое плечо и сдвинулась к краю сиденья.

— Подожди… подожди… сейчас.

Она выскользнула из кабинки. Спарки последовал за ней, и я — за ним. Я сказал себе, что раз меня не сожрали койоты, когда я лежал в корзинке-младенческой люльке, значит, мне суждено выжить ради чего-то более важного, чем успеть слопать пару слайдеров с рваной свининой на аризонской стоянке дальнобойщиков — и тут же быть расстрелянным червеголовыми.

С исступлённой точностью рассчитав траекторию, Бриджет пошла наискось между столиками — будто единственная её цель: перехватить хостес. Лишь самые подозрительные Крикуны могли бы заметить, что в то же время, когда она приближается к ним, её правая рука уже внутри раскрытой сумки.

— Простите, пожалуйста, — сказала она, помахав левой рукой и говоря чуть громче, чем нужно. — Палома сегодня на кухне?

Хостес собиралась остановиться и ответить, но Бриджет взяла её под руку и повела дальше с такой невозмутимой уверенностью, что это выглядело совершенно естественно.

— Нет-нет, я не хочу вас задерживать. Я подруга Паломы. Можно я на секунду загляну на кухню — сказать ей, какую потрясающую работу она делает?

Хостес попыталась возразить, что кухня закрыта для посетителей, но Бриджет сделала вид, будто неправильно поняла, и ответила достаточно громко, чтобы её цели услышали:

— О, это так мило. Палома — настоящее сокровище. Я всего на полсекунды.

Когда они подошли к пустому столику, к которому хостес вела ту молодую пару, Бриджет отпустила её и последние несколько шагов преодолела прямо к кабинке у входа на кухню. Спарки шёл за ней, но когда она приблизилась к Крикунам, он резко ускорился и оказался рядом, выдёргивая пистолет из-под пальто, — ровно в тот миг, когда она достала свой из сумки. Один из студентиков-монстров выхватил из клетчатой сумки-тоут на сиденье рядом с ним пистолет с удлинённым магазином — патронов, наверное, на двадцать. Второй начал отдёргивать полу пальто, чтобы вытащить оружие, — но они опоздали.

Залп в упор, который Бриджет и Спарки обрушили на этих двоих, вызвал в ресторане вспышку паники. Посуда и приборы звенели по полу, падали стулья, люди пронзительно кричали, ныряя под столы или бросаясь к ближайшему выходу. Таков градус нашего странного времени: реакция была мгновенной и всеобщей — словно каждый присутствующий годами ждал именно этого момента.

Оставив в кабинке двух мёртвых «чего-то-там», Бриджет и её дедушка тут же направились к распашным дверям рядом с кухней — и исчезли за ними.

Проходя мимо окровавленной кабинки, я увидел, что эти странные существа больше не колеблются между видом студентиков и червячной безликой сущностью. Почему-то после смерти их тела зафиксировались в человеческом режиме — что было бы крайне неудобно, если бы нас когда-нибудь заставили отвечать в суде за их казнь. Я мог бы усомниться в том, что действительно видел монстров, — но оружие, которое они принесли с собой, и десять-двенадцать запасных магазинов, высыпавшихся из опрокинутой сумки, подтверждали их намерения, а заодно и то, что чудовища, которых мы с Бриджет видели, не были иллюзией.

Я проскочил в распашные двери и увидел, как мои спутники мчатся к дальней части огромной кухни. Персонал смотрел на нас широко раскрытыми глазами — скорее озадаченно, чем испуганно. Кулинарная какофония кухни частично заглушила выстрелы. Работники были в состоянии такого полного… нонплюса — если, конечно, мне не прилетит за то, что я употребил это словечко.

Мы выскочили наружу и понеслись вдоль задней стороны гигантского здания — оно занимало несколько акров. Наверное, Бриджет оставалась столь же лучезарной, как всегда, ничуть не менее сияющей, чем римская богиня Диана. Она и впрямь была гибкой и быстрой — даже если учесть, сколько рваной свинины успела в себя отправить. Но бегать с ней под луной после охоты оказалось куда менее романтично, чем я себе представлял, — и уж точно не мистично.

Я думал, мы никогда не обогнём здание и не доберёмся до парковки без погони, никогда не добежим до Buick, не будучи схваченными охраной стоянки. Я ошибался. Спарки забрал у меня ключи и сказал, что поведёт сам; Бриджет собиралась сесть впереди. Я нырнул на заднее сиденье, захлопнул дверь и лежал, судорожно хватая воздух, поначалу держась ниже окон — на случай, если где-то рядом окажутся ещё Крикуны и откроют по нам огонь.

Моим лучшим другом в приюте был Литтон Ормонд — хотя его настоящие имя и фамилию знали только монахини и я, да и я сам узнал их лишь спустя почти год, когда он уже был моим соседом по комнате. Жил он у нас под именем Питер Клавер, которое сёстры выбрали по причинам, понятным им куда лучше, чем мне; Питер Клавер — это святой, который в начале XVII века кормил африканских рабов в Колумбии и отчаянно добивался их освобождения. Литтону, он же Питер, было девять, когда он попал в «Матер Мизерикордие», на год больше, чем мне, и следующие три года он присматривал за мной так, словно был мне старшим братом. Он не был ни сильным, ни крутым, но был стойким и храбрым.

Когда он наконец рассказал мне свою историю — поздней ночью, когда мы оба не могли уснуть, — я смотрел на него с благоговением: он выдержал ужас, который я не мог даже представить себе, не то что пережить. И я знал, что всё это правда, потому что годом раньше это было сенсацией для СМИ.

Корбетт Ормонд, отец Литтона, поднимал руку на жену. В мае того года, когда Литтону исполнилось восемь, его мать, Роксанна, ушла от мужа, подала на развод и переехала к своим родителям — Марку и Лоре Роллинс.

Хотя Корбетт не оспаривал развод, не угрожал жене и даже отдал ей единоличную опеку над сыном, словно это ничего для него не значило, ярость в нём кипела. Вспыльчивый и мстительный, он при этом умел ждать и был хитёр. Полгода он не связывался ни с бывшей женой, ни с сыном, чтобы они почувствовали себя в безопасности. В День благодарения, когда Роксанна, её брат, её сестра и их дети собрались в доме Роллинсов на ежегодный праздничный ужин, Корбетт явился. Он застрелил семерых взрослых и четверых детей, пощадив лишь Литтона.

Вместо того чтобы забрать мальчика с собой, он заставил его стоять в самом центре бойни и сказал:

— Это произошло из-за тебя, Литтон. Когда ты выбрал её, а не меня, ты убил их всех. Теперь живи с этим, мальчик.

Мы знаем это потому, что Корбетт оставил видеозапись — злобную, бессвязную тираду, настолько леденящую, что новостные СМИ достигли новой степени мерзости, наживаясь на том, что упорно называли его «манифестом», хотя это не было манифестом ни в каком смысле — просто безумный бред.

Литтон вызвал полицию.

Поскольку Корбетт оставался беглецом и внушал страх, службе опеки оказалось невозможно пристроить Литтона в какую-либо приёмную семью дольше чем на несколько недель. Несколько месяцев его перебрасывали из дома в дом, пока он не попал в приют — спрятанный под новым именем.

Он рассказал мне свою историю только один раз. По взаимному, негласному соглашению мы больше к этой теме не возвращались. Я помню, каким был его голос, когда он говорил: в нём не было ни страха, ни скорби, ни злости, ни горечи — только приглушённость и благоговение, почти как тот смиренный, утихший тон, которым сёстры говорили о тайнах Страстей Господних или розария.

Я часто ломал голову: почему из всех детей в приюте он доверился только мне. Учитывая то, куда потом повернула моя жизнь, я иногда думаю: не почувствовал ли он, что мне суждено однажды жестоко столкнуться с жестокими душами, которые унесут у нас весь покой и всю надежду.

Некоторые ночи он плакал во сне. Наяву он никогда не плакал — ни о потерянном, ни о том, что увидел. Но во сне из него выжимались слёзы — и жалкие звуки страха и горя.

До того как он стал моим соседом по комнате, у меня был ночник: я думал, что во сне меня кто-то выслеживает, но причинить вред может только в темноте. В тусклом свете я часто пододвигал стул к кровати Литтона, когда его мучили самые тяжёлые кошмары, и сторожил его. Я обнаружил, что, если говорить с ним самым тихим шёпотом, я могу достучаться до него, не разбудив, и мягко вывести из кошмара — в спокойный сон.

Тем временем Корбетт Ормонд обрился наголо, отрастил бороду, залёг на дно, жил под другим именем и торговал наркотиками. Он начал новую жизнь, но новым человеком стать не смог. Он не употреблял то, что продавал, потому что единственными наркотиками, от которых его действительно пьянило, были злость и обида. Полиция так и не узнала, как Корбетт выяснил, где его сыну дали убежище.

«Матер Мизерикордие» стояло на одном конце квартала, а «Итальянские деликатесы Беллини» — на другом. Мы, дети, получали скромные карманные деньги и могли покупать в «Беллини» конфеты, печенье или другие лакомства — но только если с нами шла одна из сестёр.

В тот день сестра Маргарет повела в «Беллини» четверых детей. Я благодарен Богу, что меня среди них не было, но Литтон был одним из четверых. Позже мы решили, что Корбетт следил за приютом, потому что он вошёл в магазин вслед за ними.

Пока дети стояли у кассы, держа маленькие пакетики с любимым печеньем, Корбетт подошёл и спросил:

— С кем эта сука, твоя мать, спала у меня за спиной?

Двенадцатилетний Литтон повернулся к отцу, и Корбетт сказал:

— Ты совсем на меня не похож, — и застрелил мальчика.

Корбетт перевёл пистолет на сестру Маргарет — веснушчатую рыжеволосую, такую же ласковую, как и застенчивую; молодую, набожную, тихую; беспомощную в этих обстоятельствах, как хромой котёнок на пути скоростного поезда. За прилавком стоял Майкл Беллини, сын владельца, — там держали оружие на случай ограбления. Майкл первым выстрелил быстрее, чем Корбетт успел сделать второй выстрел; он остановил убийцу прежде, чем сестра Маргарет стала бы ещё одной жертвой.

На «Матер Мизерикордие» опустилась глубокая духовная тьма, и всех, кто был в его стенах, потрясла эта трагедия. Сердца и умы со временем исцеляются — в этом милость человеческой природы. Мой разум исцелялся медленнее, чем у других, и впервые в жизни я — самый счастливый из детей — соскользнул в депрессию. Я не мог понять, почему такое зло может обрушиться на кроткого мальчика вроде Литтона, почему мир устроен так, что допускает подобное. Я был подавлен — вне той надежды, которую ещё можно упражнять в настоящем, — печален и измучен.

Сестра Тереза, получившая докторскую степень по психологии и помогавшая многим детям и взрослым пережить тяжёлые времена, не могла достучаться до меня ни инструментами психологии, ни догматами своей теологии. Она неизменно оставалась терпеливой, но часто раздражалась на меня. Её красивая кожа цвета красного дерева, так контрастировавшая с белым монашеским облачением, обычно скрывала выступивший румянец досады, но я всё равно его видел.

Через несколько недель, когда я пришёл к ней в кабинет в назначенное время, оказалось, что она обзавелась муравьиной колонией: коробом высотой в два фута и длиной в четыре, со стеклянными стенками — чтобы мы могли наблюдать, как крошечные обитатели ведут свои дела. Ещё у неё был документальный фильм на DVD о муравьях и несколько книг о них.

— Следующую неделю мы будем изучать муравьёв. Только муравьёв. Часами и часами каждый день. Мы с тобой вместе — и ты один.

— Почему? — спросил я.

— Это ты должен понять сам, Куинн. Ты умный мальчик, более образованный, чем большинство одиннадцатилетних. Я уверена, озарение придёт к тебе скорее раньше, чем позже.

— Это всего лишь муравьи, — сказал я с ноткой безразличия.

— А для муравья ты всего лишь ступня.

Я нахмурился.

— Ступня?

— Это всё, что они в тебе видят — если вообще успевают увидеть хоть это, когда ты на них наступаешь. Но ты ведь не только ступня, правда?

Мы изучали несколько представителей семейства Formicidae: архитектуру и организацию их колоний, касты, на которые они делятся, задачи, которые выполняет каждая. Крылатая матка. Бескрылые рабочие самки. Самцы, которые существуют лишь затем, чтобы оплодотворить — и умереть. Те, кто выращивает источники пищи. Воины.

Возможно, начиная с муравьёв, я начал понимать: всё на свете — каким бы ничтожным оно ни казалось — куда сложнее и увлекательнее, чем выглядит поначалу.

И всё же ничто из того, что я узнал о муравьях, не могло вылечить мою депрессию. Когда я не занимался насекомыми, я почти ничего не делал — лишь находился во сне уныния, по двенадцать часов и больше каждый день.

Когда сестра Тереза решила, что мы изучили муравьёв до той точки, где дальше уже отдача будет падать, она спросила, хотел бы я быть муравьём.

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Они ничего не делают, кроме как работают.

— И это всё? — спросила она. — Ты не хочешь быть муравьём потому, что они слишком много работают?

— Да. И я бы всё время боялся, что какой-нибудь мальчишка наступит на меня.

Сестра Тереза вздохнула.

— Ладно, значит так. Ты крепкий орешек, Куинн Киксильвер, но мы тебя расколем. Дальше будем изучать птиц.

Строго держась в пределах разрешённой скорости, мы шли на юг по межштатной автомагистрали I-10, и я, приподнявшись на заднем сиденье, смотрел на поток машин, что мчался мимо нас, и на поток, что нёсся на север, — на россыпь огней в темноте индейской резервации Гила-Ривер Бапчул, на дорожный знак, сообщавший расстояние до Каса-Гранде, Элоя и Тусона. Будь я просто гордым жителем Штата Гранд-Каньона и бывшим автором журнала Arizona!, всё это показалось бы мне таким же привычным, как собственное лицо в зеркале. Но в этот раз царства природы и людей были пронизаны тайной. Раньше я мог бы праздно гадать, кто едет во всех этих проносящихся мимо машинах. Теперь же я мрачно думал о том, какие адские твари могут путешествовать в ночи, куда они направляются и какие зверства собираются совершить.

Бриджет вытащила из-под своего сиденья коробку с патронами. Она принялась перезаряжать свой пистолет — и тот, которым пользовался её дедушка.

Мы некоторое время ехали молча. Наверное, она и Спарки прокручивали в голове, как сцена в ресторане могла бы сложиться куда хуже — и как мы трое могли бы лежать среди десятков других убитых. Это уж точно была мысль, которая терзала меня милю за милей.

Наконец я сказал:

— У них наверняка стоят камеры. Мы попали на запись.

— Если качество хоть сколько-нибудь приличное, — сказал Спарки, — через пару часов ISA снова будет у нас на хвосте.

Я спросил:

— А машина? Может, у них есть запись, как мы бежали к Buick.

— Машину придётся бросить, — сказала Бриджет. — Дедушка, думаю, мне лучше зарядить два запасных магазина.

— Четыре, — сказал он. — Мы не можем бросить Buick, пока не раздобудем новые колёса, а их мы вряд ли найдём, пока не выберемся в более оживлённые места. До Тусона — может, часа полтора. Как только окажемся поблизости, ты или Куинн сядете за руль — и посмотрим, что нам даст психическое притяжение. — Он бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида. — Мы говорим «психическое притяжение», ты говоришь «странный магнетизм». Кар-тош-ка, ка-рто-шка; поми-до-ры, по-мидо-ры.

Я спросил Бриджет:

— У тебя тоже это есть?

— Это полезно, — сказала она, — хотя бывает и опасно. Иногда оно приводит меня к тому, что мне нужно, — даже если я осознаю эту потребность лишь подсознательно. А иногда оно заводит меня в большие неприятности.

Спарки сказал:

— Как с тигром.

— Нет, тигр был классный. Я думала о бомбовой фабрике, — сказала Бриджет, вставляя патроны в запасной магазин.

Я сказал:

— Психический магнетизм привёл тебя к тигру?

— Эй, — сказал Спарки, — мне нравится. «Психический магнетизм». Звучит лучше, чем оба других варианта.

Я повторил:

— Психический магнетизм привёл тебя к тигру?

— Мы отдыхали немного в Джорджии…

— Был сезон персиков. Обожаю их персики, — сказал Спарки.

— …и какой-то идиот незаконно купил тигрёнка, чтобы держать дома. Он быстро вырос…

— Персиковый пирог, персиковый коблер, персиковое варенье…

— …и сбежал. Страшная новость. И, ну, я всегда…

— Персиковый крем, персиковые тарталетки — что угодно с персиком.

— …всегда восхищалась тиграми…

— Моя Жанетт была из Джорджии — и сама была настоящим персиком.

— …но я не знала, что меня тянет именно к тигру.

Исчерпав тему персиков, Спарки сказал:

— Едем мы, значит, по дороге, по обе стороны лес, и Бриджет вдруг требует остановиться. Я решил, что её укачало.

— Меня никогда не укачивало, — сказала Бриджет.

— Всему бывает первый раз. Я съезжаю на обочину — и она выскакивает из машины и несётся в лес.

— Притяжение было невероятно сильным. Я не могла сопротивляться.

— Я бросился за ней, и когда догнал — она стоит спиной к дереву, тигр на неё рычит, а единственное оружие у меня — четырёхдюймовый рип-блейд.

— Без мелодрамы. Альфонс не рычал — он урчал.

— Посмотрел на меня злобно, — сказал Спарки.

— Может, ты это заслужил: махал там ножом, — сказала Бриджет.

— Я всё равно говорю: могло закончиться хуже.

— Но не закончилось.

— Могло.

— Не могло.

— Я бы с ним подрался, если бы пришлось.

— Я знаю, Спарки. Ты доблестный воин.

Они умолкли, и я подождал, но в конце концов спросил:

— И что было дальше?

— В смысле, с Альфонсом? — спросила она.

— А о чём ещё я могу спрашивать?

— Ну, мы вывели его из леса, уговорили забраться на заднее сиденье и отвезли в ближайший приют для животных.

Я сказал:

— Ладно, хватит — что вы недоговариваете?

— Недоговариваем? Ничего. Альфонс был домашним.

— Полу-домашним, — поправил Спарки. — Ни один тигр никогда не излечивается от дикости полностью.

Бриджет пренебрежительно фыркнула:

— Альфонс был таким же диким, как тот тигр, который продаёт хлопья к завтраку. Как его зовут?

— Тони, — сказал я.

— В те времена я фанатела от Frosted Flakes, — сказала она.

Я спросил:

— «В те времена»? Когда это было — с Альфонсом?

— Лет десять назад. Мне было девять.

Спарки сказал:

— Вообще-то одну деталь про Альфонса мы всё же упустили. Замороженный крем.

— Точно, — сказала Бриджет. — По дороге в приют мы проезжали Dairy Queen, и я просто знала, что Альфонсу это понравится, — так что мы остановились.

— Ему понравились три больших рожка, — сказал Спарки. — Я был уверен, что его сейчас вырвет.

— Дедушка до ужаса боится, что ему придётся убирать за кем-то, кого укачало в машине, — сказала Бриджет.

— Я бы лучше просто выкинул машину и купил новую.

Она протянула руку и похлопала его по плечу:

— Но этот страх ненормальный — ведь с тобой такого никогда не случалось, милый.

Мне удалось отмотать разговор назад:

— То есть психический магнетизм у тебя уже был в девять?

Бриджет спросила у дедушки:

— А у меня когда началось?

— Магнетизм — когда тебе было семь, почти восемь. А то, что связано с животными, я впервые заметил, когда тебе было около четырёх.

Я вспомнил то, что они рассказывали об оленях, заглядывающих в их окна, о белках, которые ели у них с рук, и о лисе по кличке Кэри Грант, что составляла им компанию, свернувшись клубком на кресле-качалке на заднем крыльце.

Меня мучило чувство собственной неполноценности, и я сказал:

— Тебе семь, когда появляется магнетизм, а мне девятнадцать. Ты начала видеть Крикунов два года назад, а я увидел их впервые только сегодня. Ты — Доктор Дулиттл уже в четыре, а я ни разу в жизни ещё не разговаривал с животным.

Бриджет повернула голову и посмотрела на меня:

— Я уверена, что у тебя нет задержки развития, Куинн. Кем бы мы с тобой ни были, похоже, наши способности приходят к нам только тогда, когда они нам нужны. Живя в уюте и безопасности под крылом у чудесной компании монахинь, ты просто не нуждался в своих дарах так рано, как нуждалась я. И вообще, иногда животные мне кое-что сообщают, но они не разговаривают. Это скорее слияние сознаний — образы и чувства.

Я сказал:

— А-а. Подумаешь, слияние сознаний. Пустяки. Какие ещё у тебя есть способности?

— Боюсь, никаких. Нет у меня рентгеновского зрения. Летать не умею.

Я сказал:

— Ты обращаешься с пистолетом так, будто он — продолжение твоей руки.

— Это не дар. Это тренировка. Дедушка знает всё про оружие. Каждой девочке нужен свой Спарки.

Я сказал, обращаясь к затылку её дедушки:

— А вы научились всему про оружие, когда были «чем-то»… или когда были «чем-то ещё»… или когда были «каким-то третьим чем-то», о чём вы не говорите?

— Именно, — сказал он, как я и знал, что он скажет.

Построенный в те дни, когда машины делали из стали, а не из стеклопластика, лёгких сплавов и клея, тяжёлый Buick катился сквозь ночь с уверенностью поезда на рельсах — с успокаивающим рокотом. Казалось, внутри него мы будем в безопасности, даже если мир за окнами вдруг превратится в царство вечной тьмы и бесконечных ужасов.

Будучи по возрасту, обычаю и закону мягко изгнан из приюта — единственной семьи, которую я когда-либо знал, — я смутно чувствовал, что вокруг меня формируется новая семья. Нас роднили не кровные узы — и не сиротство, — а близость и необходимость встретить общую для нас троих угрозу. Сёстры «Матер Мизерикордие» давали нам любящую, но твёрдо упорядоченную матриархальную опеку, дарили устойчивость и поддержку — среду, в которой я процветал. Эта новая маленькая семья была куда страннее той, что обеспечивали монахини, но по-своему тёплой; её прошлое было клубком бечёвки, в каждом витке которой пряталась загадка.

С загадками мне было уютно. На них меня вырастили; и сам я был загадкой. Жизнь без загадок непостижима — как бутерброд, состоящий из одних только двух ломтей хлеба, — и слишком уныла, чтобы о ней даже думать.

Когда мы миновали городок Пикачо, гоня наше будущее на юг через пустыню Сонора — в сторону Ред-Рока и Риллито, — я затронул болезненную тему.

— Ты говорил, что твоя мать, Коррин, «вечно была не в себе», потому что её мать пила во время беременности.

— ФАС — фетальный алкогольный синдром, — сказала Бриджет.

Спарки поначалу говорил безучастно, словно заученно перечислял диагноз.

— Случай не тяжёлый. По виду и не скажешь. Никаких физических уродств. Никаких поражений органов. Просто синдром дефицита внимания, приступы гиперактивности, перепады настроения. Часто спорила и упиралась без всякой причины. — Он замялся. Когда продолжил, голос у него стал тише, и сквозь слова потянулась ниточка печали. — Но в ней была и доброта, была и сладость — я думаю, это и была настоящая Коррин; та единственная Коррин, какой она могла бы быть, если бы ФАС её не искалечил.

Я сказал:

— Бриджет надеялась, что «Узнай меня» возьмёт её стаканчик со слюной и найдёт отца. Но, Спарки, неужели Коррин не намекнула хотя бы, кто он, когда оставила тебе ребёнка и исчезла?

— Две важные вещи, — сказал он. — Во-первых, она не выглядела беременной до последних двух месяцев третьего триместра — да и то едва-едва. Она была из тех редкостей, кто набирает максимум десять-двенадцать фунтов. Когда она сказала мне, что беременна, она говорила, что первые семь месяцев и не догадывалась. Не понимаю, как это возможно, но она настаивала. Хоть Коррин и не пила алкоголь, мы боялись, что ребёнок будет маловесным и с пороками развития. Ничего подобного. Бриджет появилась на свет весом семь фунтов четырнадцать унций — красивейшая малышка, какую только можно увидеть.

С годами она стала ещё красивее. Я не сказал этого вслух — мне казалось, это прозвучит так же глупо, как «сладенькая».

Вместо этого я напомнил Спарки, что он обещал раскрыть две важные вещи.

— Ну, надо учитывать, какая была Коррин. Когда она входила в состояние гиперактивности — оно могло длиться часами или неделями, — она могла зациклиться на странной идее. Например, что на тёмной стороне Луны есть город. Или что «Титаник» вовсе не тонул, а всю историю придумали, чтобы прикрыть какой-то заговор, хотя какой именно — она так и не могла понять. Так что когда она привезла ребёнка ко мне через неделю после родов, сказала, что уезжает на какое-то время, а потом стала уверять, что уже четырнадцать месяцев не имела отношений ни с одним мужчиной, что забеременела без соития, — я решил: очередная фантазия. Она не была девственницей. Она не утверждала, будто явился ангел и возвестил рождение спасителя. Ей скорее было по душе верить, что тут замешаны те, кто живёт на тёмной стороне Луны, или новый протеиновый напиток, который она попробовала. Она всегда была наполовину потерянной, бедная девочка. Но за одно я готов поклясться ценой собственной души: Коррин не врала. Фантазии у неё были — назови это бредом, если хочешь, — но она не лгала. В тот день, когда она оставила мне ребёнка, она не была в гиперактивном состоянии — только растерянная и напуганная. Она верила в то, что говорила, хотя я знал, что это не может быть правдой. А потом шли годы, и Бриджет оказалась такой одарённой… Ну, как я сказал: Коррин не врала. И, может быть, на этот раз — каким-то образом — она также не бредила.

Несколько миль это ошеломляющее откровение вытесняло из головы всё остальное. И всё же, сколько бы я ни думал об этом, я не мог придать этому никакого смысла.

Когда мы проезжали Кортаро — на окраине Тусона, — Бриджет нарушила наше общее молчание:

— Ну, если мой отец спустился с небес, то я надеюсь, это был Люк Скайуокер, а не Джабба Хатт.

Окружённый четырьмя горными хребтами, Тусон лежал в высокогорной пустынной долине, которая когда-то была дном древнего моря. Первые люди поселились там вдоль реки Санта-Круз примерно двенадцать тысяч лет до той ночи, когда я приехал сюда, сидя на переднем сиденье рядом с водителем, — Спарки снова на заднем, а Бриджет Рэйнкинг за рулём. Мы полагались на её моджо: оно должно было притянуть нас к машине, способной заменить Buick, за которым очень скоро начнут охотиться.

Как море стало пустыней, так и через несколько тысячелетий город станет чем-то иным, нежели городом, — может быть, снова морем, а может, джунглями: всё проходит. Земля корчится в судорогах, когда смещаются её магнитные полюса: материковые плиты налезают друг на друга или уходят одна под другую, низины внезапно вздымаются, горы крошатся, и трёхтысячефутовые стены морской воды мчатся на сотни миль вглубь суши, сметая всё на своём пути. Есть ещё и тот факт, что пригодность планеты для жизни целиком зависит от солнечной активности: она может ослабнуть и вызвать ледниковые эпохи на тысячи лет, а может однажды вспыхнуть столь яростно, что вскипятит океаны и испепелит целое полушарие. И всё же мы, люди, с нашим высокомерием, думаем, будто способны строить вечные города, останавливать старение, контролировать климат и создавать утопию под дулом пистолета. Раньше я верил: именно подсознательное признание нашей истинной беспомощности перед космическими силами и объясняет безумную жажду власти, которая превращает стольких в убийц, насильников, воров и бесноватых идеологов. Для людей этого типа мелочная власть дарит иллюзию величия и питает даже глупую надежду на земное бессмертие.

Однако теперь, когда я знал, что в мире есть чудовища с дьявольскими намерениями, я задавался вопросом: какой процент человеческих страданий мы производим сами, а сколько — работа молчаливых Крикунов. С незапамятных времён легенды и верования включали демонов и прочих зловредных духов; может быть, отвергая прошлое в нашей постмодернистской гордыне, мы отбросили больше мудрости, чем невежества. Если завистливое человечество стремится к богоподобной власти и падает из благодати, то, возможно, когда-то и некая раса до нас поступила так же; возможно, мы делим этот сломанный мир с хищниками, которые прежде были существами света и надежды, но превратили себя в тварей, поклоняющихся внешней тьме и желающих, чтобы мир стал одним огромным кладбищем.

Вот какими Большими Важными Мыслями я был занят, пока подавлял отрыжку, навеянную свининой, — она всё равно прорывалась, шипя сквозь стиснутые зубы.

А тем временем нас протянуло через Тусон таким окольным маршрутом, что я начал подозревать: благодетель, одаривший нас психическим магнетизмом, просто издевается.

В коммерческом районе, когда мы остановились на светофоре, под фонарём на углу стояли шестеро мужчин — на вид от тридцати до пятидесяти. В костюмах и галстуках, явно купленных в обычном магазине, они выглядели слишком сурово для банкиров и слишком безвкусно для корпоративных топ-менеджеров. Судя по их деревянной осанке и щипанным, недовольным лицам, они могли быть юридической фирмой, ожидающей очередной катастрофической аварии — и пачки новых клиентов — на этом печально известном перекрёстке; или же президентами колледжей, съехавшимися на конференцию о насущнейшей необходимости запрещать книги.

Когда загорелся зелёный и они вошли на «зебру» — по двое, — я внезапно увидел их инаковость. Как и те, на стоянке дальнобойщиков, их лица — если это можно назвать лицами — и руки колебались между человеческим и нечеловеческим; истина их природы была невидима для других пешеходов, занятых ночной жизнью этого района. Первый взгляд на них — в ресторане — ошеломил и оттолкнул меня. Но второе появление задело более глубокую струну ужаса. Они были паразитами, только увеличенными до человеческого масштаба; и при этом действовали с такой же скрытностью, как те круглые черви, что способны проникнуть в человека, прикрепиться к стенкам кишечника и медленно разрушать хозяина, а он об этом даже не подозревает.

— Шесть Крикунов, — предупредила Бриджет Спарки.

Наблюдая, как они проходят сквозь поток полностью человеческих пешеходов, пересекавших улицу от дальнего угла, я задумался: не была ли вся человеческая история заражена этими существами — они плавали в цивилизации, как кровяные сосальщики в артериях и венах, питаясь нашей болью, а не плотью. Или, возможно, и тем и другим. Озноб, прокатившийся по мне, как будто рождался не в коже и мышцах, а в костях.

— Куда они идут? Что затевают? — спросил я.

— Если мы за ними пойдём, мы привлечём внимание к себе, — сказал Спарки. — Никакого элемента внезапности. Шесть червеголовых, нас трое. Можешь не сомневаться: в их портфелях что-то похуже бумажек.

Когда трое из Крикунов проходили перед нашим Buick, они повернули головы к нам; их разверстые пасти работали так, словно были выстланы обонятельными рецепторами, — и тогда один и тот же орган давал им и запах, и вкус. Кажущееся отсутствие глаз напомнило мне о том, что я когда-то читал про морских гребешков: они усыпаны десятками крошечных глаз, настолько маленьких, что мы и не воспринимаем их как глаза. Возможно, эти существа были устроены похожим образом; плоть вокруг вечно раскрытой, вечно ищущей пасти могла быть утыкана множеством глаз — точечных, как кончики карандашей, — и тогда они видели мир странно, но, возможно, получали даже больше данных, чем мы глазами. А может, человеческая форма, в которую паразит прятался, была не просто маской, но и действующим аватаром, через который он воспринимал мир теми же пятью чувствами, что и мы.

Из троих, чьё внимание мы привлекли, двое бросили на нас взгляд и пошли дальше. Но третий остановился прямо перед машиной и уставился на нас через лобовое стекло. У скрытого облика не было черт — и его лицо не выражало ничего, что можно было бы прочитать. Зато лицо человеческой маски, то возникавшее в фокусе, то снова расплывавшееся, выражало недоумение, почти подозрение: как будто существо чувствовало в нас что-то неправильное — неправильность, которой оно не могло дать названия.

Хотя сигнал ещё не сменился, я сказал:

— Нажми на клаксон, пусть уберётся.

— Недостаточно грубо, — сказал Спарки. — Покажи ему, что ты — номер один, Бриджет.

Она подняла руку к стеклу и одарила тварь средним пальцем.

Крикун остался непроницаем, но недоумение на человеческом лице растворилось в насмешливом оскале. Он отвернулся и торопливо догнал остальных.

— Почему это сработало? — спросил я.

Сзади Спарки сказал:

— Отвлекающий манёвр. Если они — сама сущность зла и подозревают, что в мире есть такие стражи, как ты и Бриджет… тогда они не ждут, что ты окажешься грубым, непристойным.

— Стражи? — сказал я. Это слово тревожило меня не меньше, чем недавний взгляд Крикуна. — Стражи чего?

Светофор загорелся зелёным, и Бриджет поехала дальше.

Когда ни она, ни Спарки не ответили, я повторил:

— Стражи чего?

— Может быть, всего, — сказала она.

— «Всего» — это в смысле…?

— Всего — в смысле всего, — сказала она. — Сейчас не время обсуждать нашу теорию обо всём этом, Куинн.

— А когда будет время?

— Время будет, когда будет время, милый.

— А когда я пойму, что «время»?

— Когда я скажу тебе.

— Ну да, — сказал я. — Я так и думал.

Она улыбнулась мне:

— Может, ты и сам становишься ясновидцем.

Проехав какое-то время в молчании, я сказал:

— «Стражи» звучит как работа на полный день — на всю жизнь. Может, мы не стражи. Может, нас просто отправили в поход… на квест.

— Мы стражи, — сказала Бриджет.

Мне не хотелось расставаться с идеей ограниченной занятости.

— Ну, то есть — великое и благородное путешествие, как у рыцарей в средневековых романах. Они уходили далеко, в странные земли, пока не находили Святой Грааль, или Ковчег Завета, или что там ещё, — а потом возвращались домой и несколько лет спокойно пили мёд, ели жареную ляжку дикого кабана и соревновались в метании копья.

— Мы стражи, — сказал Спарки.

— Ну, может быть, — сказал я. — А может, и нет. Поживём — увидим.

Наконец мы оказались в эклектичном квартале: безликие штукатуренные домики стояли бок о бок с очаровательными бунгало в стиле крафтсман, а через улицу маячили безвкусные издевательства над модерном средних веков. Бриджет почти остановилась. Мы медленно катились мимо тёмного дома, и она, глядя поверх меня в окно со стороны пассажира, уставилась на него так, будто этот дом должен был стоять на холме над мотелем Бейтса.

— Это Ноттингем, — сказала она загадочно.

— На Ноттингем не похоже, — сказал Спарки.

— Притяжение сильное.

— А что такое Ноттингем? — спросил я.

— Увидишь, — сказала она и прижалась к бордюру, припарковавшись через два дома от заинтересовавшего её жилища. — Мы с тобой пойдём внутрь вместе. Дедушка будет водителем на отходе, если понадобится. За рулём он маньяк, когда надо.

— Утешает. От кого нам может понадобиться уходить?

— От тех, кто, если поймает тебя на чужой территории, отпилит тебе ноги сабельной пилой и обоссут тебя, пока ты истекаешь кровью.

— У меня нет опыта общения с такими людьми, — сказал я. — Не думаю, что я вам сильно пригожусь.

— Глупости, Куинн. У тебя есть всё, что нужно, и я это знала — все эти два года, пока ждала, когда ты наконец появишься. Ты — то, что надо. И вообще, у меня такое чувство, что дома сейчас никого нет.

— А твоё чувство в таких вещах надёжно, как предчувствия?

— Ох, чёрта с два. Это скорее догадка.

Buick был настолько старым, что спереди у него стояла цельная лавка-сиденье. Между нами торчала её сумочка. Бриджет достала из неё пистолет, который заряжала раньше, пока мы говорили о тиграх, персиках и укачивании в машине.

— Мне тоже нужен пистолет? — спросил я.

— Ты умеешь им пользоваться?

— Не особо.

— Тогда пистолета тебе не будет, пока дедушка не научит.

— Лучше бы поскорее, — сказал Спарки. — Не хотелось бы видеть, как ему сносит голову — а это наверняка случится, если мы не снарядим парня как следует.

— Я не люблю ножи, — сказал я. — Они слишком… личные. Что у меня будет, если не будет пистолета?

— Твои мозги, — сказала она. — И этого хватит, когда у тебя есть ещё и я. — Она вынула из сумочки рулон синей малярной ленты.

— Это зачем?

Она улыбнулась и легонько ущипнула меня за щёку:

— Ты у нас вопросная мартышка, да, милый? Пойдём. — Она выбралась из-за руля, и дедушка пересел на её место, пока она обходила Buick сзади.

Будучи почти уверен, что мы не собираемся заниматься чем-то столь банальным, как красить комнату в целевом доме, я вышел, закрыл дверь и встретил её на тротуаре.

Вечер был тих, если не считать музыки, доносившейся из дома напротив. Вместо какой-нибудь мрачной разновидности оглушающего шума, которым нынче нарциссы пытают соседей, ночь была благословлена Моцартом, K. 488. Этот концерт я знал, потому что сестра Тереза была моцартоманкой, и это было её любимое произведение; она часто ставила его, пока мы изучали муравьёв и всякое такое. Летучие мыши бесшумно чертили над нами дуги, ловя в воздухе ничего не подозревающих насекомых; чёрные, припудренные лунным светом горы тянулись к звёздам, и эта музыка, казалось, просачивалась в пустынную тьму — словно из другого, лучшего мира.

Пока мы с Бриджет шли к дому, который её заинтересовал, — где, возможно, уже поджидали фетишисты ступней с сабельной пилой, — поднялся лёгкий ветерок. Над головой шептались пальмовые листья, когда мы подошли к парадной двери.

— Если я ошибаюсь и кто-то всё-таки дома, — сказала она, нажимая кнопку звонка, — мы просто скажем, что думали, что здесь живут Билл и Мэри Торгенвальд. Нам дали неверный адрес.

— Почему Торгенвальд?

— Звучит правдоподобнее, чем Смит.

— Эрик и Инга к Торгенвальдам подошли бы лучше, чем Билл и Мэри.

— Мои воображаемые друзья, — сказала она, — дети детей шведских иммигрантов, так что они уже в третьем поколении и полностью американизировались.

После того как она трижды позвонила и не получила ответа, она повела меня к задней части дома. Двор был отгорожен штукатуренными стенами и высокими кипарисами. В лунном свете трава казалась мёртвой и примятой, как ковёр.

Задняя дверь была на петлях слева и имела четыре стеклянные филёнки. Бриджет оторвала от рулона полоски синей ленты и начала заклеивать нижнее правое стекло.

— Ты собираешься разбить стекло, — тихо сказал я.

— Как можно тише, — прошептала она. — Билл и Мэри не обидятся.

— А если сигнализация?

— Не будет. Сигнализация означала бы, что тут есть что-то стоящее. Это последнее, что эти люди хотят внушить окружающим. Дом в плохом состоянии, помойка. Обычный вор не видит смысла связываться.

— Мы не обычные воры.

— Определённо не обычные.

Когда стекло было полностью заклеено, она начала бить по нему рукоятью пистолета — глухо, почти беззвучно. Треск едва слышался. Когда она надавила на ленту, растрескавшаяся филёнка выпала из рамы внутрь комнаты мягким стуком — не тем звуком, который ты связываешь с разбитым стеклом, если ты сосед.

Она просунула руку в проём, нащупала вертушку засова — и нашла. Я последовал за ней внутрь, продолжая криминальный марафон, немыслимый для мальчика из «Матер Мизерикордие».

Достав из кармана куртки мини-фонарик и прикрыв ладонью линзу, она повела лучом по кухне. Судя по грязному виниловому полу, переполненному мусорному ведру, засохшим на посуде коркам и открытой коробке пиццы, где лежали два заплесневелых куска, тот, кто жил здесь, не интересовался уборкой и не боялся болезней.

— Что это за кислый запах? — спросил я.

— Застарелая вонь марихуаны. Кто-то тут много курит травку.

Холодильник был забит разными сырами, мясной нарезкой и как минимум сорока бутылками Corona. В маленькой миске лежали четыре глазных яблока.

Мы молча уставились на глаза, и потом я сказал:

— Не думаю, что это настоящие глаза. Думаю, это… ну, одна из тех мерзких конфет, которые нравятся детям. Если бы это были настоящие глаза, их бы выковыряли из кого-то — они не выглядели бы такими идеальными и аккуратными.

— Ты прав, — сказала она — независимо от того, правда ли она так думала, — и закрыла холодильник. Она замерла, прислушиваясь, поворачивая голову влево и вправо. — С натасканным на атаку псом лучше всего двигаться медленно и не бросать вызов. И уж точно не поворачиваться к нему спиной.

Поскольку я всё ещё уговаривал себя, что эти глаза — из той же породы, что конфеты, похожие на зелёные сопли, конфеты, похожие на червей, и прочие мерзости, которыми дети доказывают свою храбрость, мне понадобилась секунда, чтобы осознать сказанное Бриджет.

— Натасканный на атаку пёс? Тут есть натасканный на атаку пёс?

— Может быть. Не уверена. Поживём — увидим.

Она вышла из кухни, и под её ногами что-то хрустело — какой-то мусор.

Я пошёл за ней в коридор; там деревянный пол был не чище, чем винил на кухне.

— И что ты сделаешь… выстрелишь в него, если он нападёт?

— Я никогда не выстрелю в собаку.

— Но если это совсем плохая собака…

— Нет плохих собак, Куинн. Есть собаки, которых люди научили делать плохие вещи.

— Это мило, и, вероятно, даже правда. Но, может быть, её натаскали убивать.

— Думаю, если бы меня должна была убить собака, я бы это предчувствовала, — сказала она. — А я не предчувствую.

— Ага. А я?

— Поживём — увидим.

В коридоре Бриджет распахнула дверь, и за ней открылась дощатая лестница, уходившая в подвал. В Аризоне, как и в Неваде, Калифорнии и других местах Американского Запада, у большинства домов подвалов нет: их ставят на бетонную плиту — разумно и для сейсмоопасных краёв, и для штатов, где земли хоть отбавляй. Исключение составляют многомиллионные особняки с домашними кинотеатрами, винными погребами и огромными гаражами под автоколлекции — там, где окна нежелательны. Дом, куда мы вломились, явно не из тех, где миллиардер-олигарх прячет Ferrari двенадцати разных цветов.

Она щёлкнула выключателем, и на гипсокартоне проступили водяные потёки и такие буйные фрактальные узоры плесени, что какой-нибудь коллекционер абстрактного экспрессионизма отвалил бы за них миллион долларов. На второй ступеньке три таракана занимались чем-то, что вполне могло быть ménage à trois. Испуганные светом и, кажется, смущённые тем, что их застали за порочным спариванием, они прыснули вниз по ступеням, выискивая тёмные щели, где можно было бы спрятаться от стыда.

— Там, внизу, — сказала Бриджет.

— Что — там?

— То, что нам нужно.

— День был тяжёлый. Мне нужно поспать. А там, внизу, я спать не собираюсь.

Спускаясь по лестнице, она сказала:

— Ночь ещё молода, Куинн. Сейчас даже девяти нет.

Она оставила меня в клине бледного света, льющегося из подвала: слева тянулся тёмный коридор, справа тянулся тёмный коридор, а возможность, что где-то здесь есть боевой пёс, по-прежнему не была опровергнута. Страх показаться трусом в глазах красивой женщины — одна из главных причин, почему мужчины идут на войну, лезут в клетку на бои, борются с аллигаторами и записываются на уроки бальных танцев. Я пошёл за ней вниз по ступеням. Пол-лиги, пол-лиги / Пол-лиги вперёд / Все в долине Смерти / Скакали шестьсот.

Вонь в подвале не была похожа ни на что, с чем мне доводилось сталкиваться: смесь гниющей плоти, канализации, прокисшего молока, детской рвоты и, возможно, ещё с полдюжины токсичных химикатов. Горло поднимало четыре-пять раз, будто в нём поселилось существо, которое рвалось наружу, — и каждый раз я умудрялся проглотить его обратно. Глаза слезились, нос жгло так, словно я вдохнул медицинский спирт, а у густого воздуха был такой мерзкий привкус, что я пожалел о наличии вкусовых рецепторов.

Давясь, как кот, пытающийся извергнуть комок шерсти, я сказал:

— Какого чёрта?

Мусор был навален повсюду — старые деревянные ящики, расколотые стулья, разбитые лампы, пара вёдер со сломанными ручками, велосипед без шин, картонные коробки с беспорядочными кучами пивных бутылок, несколько пупсов без конечностей, — но ничего органического, что могло бы гнить, я не видел.

— Это не естественная вонь, — сказала Бриджет. — Они её специально готовят и пропитывают ею всё пространство. Я уже встречала такое.

— Зачем им это?

Оглядев помещение, она сказала:

— Ну… чтобы никому и в голову не пришло, что здесь есть что-то ценное, чтобы никто не выдержал, чтобы задержаться.

— Кто? Кто это готовит?

— В этом доме — не знаю. Может, MS-13. Какая-нибудь центральноамериканская банда, что пользуется этим местом.

— Эти ребята обезглавливают людей ради забавы!

— Нет, не главным образом ради удовольствия. Это чтобы запугивать публику.

Она подошла к самой большой куче мусора у задней стены и принялась оттаскивать в сторону предмет за предметом.

— Это безумие, — сказал я.

— Мусор наваливают выше всего перед тем, что нужно спрятать.

— Нам надо убираться. Я не ожидал ничего такого.

— Куинн, я же тебя подготовила. Я рассказывала про сабельную пилу — как они будут мочиться на тебя, пока ты истекаешь кровью.

— Я думал, ты преувеличиваешь.

— Я не преувеличиваю. Мы не уйдём, пока не возьмём то, за чем пришли. Вонь не так уж страшна, если дышать ртом.

— Если я буду дышать ртом, меня вырвет.

— Тогда не дыши ртом. Помоги мне сдвинуть весь этот хлам.

Я прислушивался, не застучат ли по полу когти бегущего боевого пса. Я прислушивался, не вернутся ли головорезы из MS-13 — как те три медведя, — чтобы обнаружить, что Златовласка влезла в их дом. Поэтому я двигал мусор тише, чем Бриджет: она же, казалось, была уверена, что никто не вернётся в ближайшее время.

Мы наткнулись на крышку, похожую на люк, — прикрученную крышку приямка дренажного насоса. Мне это показалось разочарованием, а Бриджет, наоборот, обрадовалась.

— Похоже, что она прикручена, но это не так. Им всегда нужно быстро добраться до тайника, если понадобится.

Среди оттащенного хлама она вытащила ломик, который поначалу казался просто очередной рухлядью, но на самом деле был оставлен в мусоре именно для той цели, к которой она его и приспособила.

Когда она подсунула лезвие под край чугунной крышки, я сказал:

— Я могу сам.

— Я тоже, — весело отозвалась она и одним движением вывернула тяжёлую крышку из отверстия, откинула в сторону.

В яме лежал плотный ком белой ткани; она вытащила его и отложила в сторону.

— Огнезащита.

Дренажный насос сняли, приямок расширили. Стенки были выложены огнеупорным кирпичом на растворе.

Она направила луч фонарика в тайник, и внизу обозначились три дорожные сумки.

Я опустился на колени, сунул руку в отверстие и вытащил один из больших брезентовых мешков. Он был очень тяжёлый.

Бриджет расстегнула молнию на сумке и достала туго скрученные рулоны банкнот.

— Купюры по сто и по двадцать. Не меньше трёхсот тысяч долларов.

— Наркоденьги, — сказал я. — Грязные деньги.

— Значит, мы их украдём и сделаем на них добро. Твои монахини одобрили бы.

— Я не уверен. Почему они здесь? Зачем столько наличных — и сразу три сумки?

— Эти банды зарабатывают сотни миллионов в год. Может, какие-то банки в третьем мире им и доступны, но они по-настоящему не доверяют ни одному учреждению, которое согласится с ними работать. К тому же это бизнес на наличных, и им приходится прятать большие суммы тут, там и повсюду.

— Откуда ты это знаешь?

— От деда. Одно из того, чем он занимался, — охотился за такими уродами. Это было ещё тогда, когда таким, как он, позволяли наводить порядок, и политики с тёмной стороны не лезли под руку.

— Ты назвала это место «Ноттингемом». Почему?

— Робин Гуд действовал из Шервудского леса — а тот был в графстве Ноттингем.

— Воровал у богатых, чтобы отдавать бедным.

— Это современная версия. Он воровал у коррумпированных властей Ноттингема. В XII веке банков, какими мы их знаем, не было. Правители графства держали добычу в тайных комнатах, спрятанных погребах под картошку и тому подобном.

— Значит, тайник — это Ноттингем. А когда нужны деньги, психический магнетизм приводит тебя к нему.

Она ухмыльнулась.

— Круто, да? Теперь мы можем купить машину.

— А бедным ты что-нибудь отдашь?

— Увидишь.

Я вспомнил монету, которую нашёл на кухне давно заброшенного ресторана. Она стоила сорок тысяч. Сущая мелочь.

Она вернула рулоны купюр в сумку и застегнула её.

— Понесёшь за меня?

— А две другие ты оставляешь?

— Уроды скоро вернутся. У нас кончается время.

Я встревожился и сказал:

— Почему ты сразу не сказала?

— Я только что сказала.

Она быстро поднялась по лестнице, и я шёл за ней вплотную — прочь от вони, что внизу лежала, как тяжёлый туман. Когда мы вышли в коридор первого этажа, немецкая овчарка зарычала и оскалила зубы, которым позавидовал бы вампир.

Напрягшись всем телом, хвост опущен низко, голова поднята и подана вперёд, уши прижаты, глаза вспыхивают жёлтым в луче фонарика — овчарка явно была не из той же профессии, что Лэсси. Если бы Тимми свалился в колодец, этому парню было бы плевать; а если бы спасатели всё-таки явились доставать мальчишку, им бы стоило надеть кевларовые накладки на задницу.

Когда овчарка зарычала ещё громче, Бриджет сказала ей:

— Кто это у нас сегодня встал не с той стороны собачьей лежанки, а? Нам некогда терпеть твои глупости, мистер Крутой Парень.

Она протянула руку, и пёс щёлкнул зубами — до того близко, что ещё дюйм, и он бы отхватил ей пару пальцев, — но она руки не отдёрнула.

— Понюхай мою руку, пёсик. Давай. Хватит выделываться — понюхай, кто я такая. Если я пахну не дружелюбнее, чем идиоты, которые тебя дрессировали, тогда можешь изображать оборотня и вцепляться мне в горло. Давай, нюхай, нюхай.

Пёс отступил на два шага и наклонил голову.

— Ему здесь не нравится, — сказала Бриджет.

Овчарка работала воздухом множеством мышц в носу. В зависимости от породы, собачье обоняние в десять тысяч — а то и в сто тысяч — раз сильнее человеческого. Носом пёс получает куда больше данных, чем человек получает всеми пятью чувствами, вместе взятыми.

— Его слишком часто оставляют одного, — сказала Бриджет, — и он скучает, иногда даже впадает в тоску.

В приюте у нас был золотистый ретривер по кличке Рафаэль. Мы прятали франкфуртскую сосиску где-нибудь в дальнем углу второго этажа того большого здания, ставили Рафаэля на первом и говорили: «Найди сосиску». Он всегда находил добычу меньше чем за три минуты, а за ним неслась гурьба ребят. Его лучший результат — минута двенадцать секунд.

Бриджет опустилась на одно колено и сделала жест «иди сюда» — в ответ пёс зарычал ещё яростнее.

— Ой, буга-буга-буга тебе в ответ, какой же ты страшный здоровяк.

Я сказал себе, что когда немецкая овчарка разорвёт её в клочья, я буду рядом во время долгой госпитализации и бесчисленных операций, всегда буду у её постели и буду утешать её, что её соберут обратно как новенькую, — и ни разу, ни словом, ни выражением лица, не выдам, насколько она стала похожа на призрака оперы.

— С ним никто не играет, его никто не тискает, — сказала она. — Он одинок. Не уверена, но, кажется, они зовут его Гитлером.

Когда она произнесла это имя, уши пса насторожились, и он перестал рычать.

— Это ужасно неправильно, — сказала она Гитлеру. — Ты не должен жить с таким чудовищным именем. Это очень глупые, злобные люди.

Я напомнил ей:

— И они скоро вернутся. Глупые, злобные и жестокие.

— Да, но у нас здесь есть работа.

— Какая работа?

— Реабилитировать Гитлера. — Она протянула к нему обе руки, делая для него задачу проще: так он мог бы откусить сразу все пальцы, а не только пять. — Я буду звать тебя Уинстоном — в честь великолепного мистера Черчилля, полной противоположности мерзкому старому Адольфу. — Она снова сделала жест подзывания — на этот раз обеими руками. — Тебе нравится твоё новое имя, Уинстон?

Пёс расслабился: лёг на пол, голову держит поднятой, смотрит на неё, но уже с другим выражением. Он издал тихий, жалобно-мяукающий звук — будто в знак покорности.

Бриджет придвинулась ближе, по-прежнему предлагая ему руки.

Уинстон лизнул ей пальцы. Хвост заходил из стороны в сторону, сметая пыль с деревянного пола.

Вспомнив, что рассказывал мне Спарки, я спросил:

— Это у тебя с детства?

Почесав пса под подбородком, потом за ушами, она сказала:

— Сначала я не была так уверена в себе, как потом… как сейчас. Лучше выключи в подвале свет и закрой дверь.

Я сделал, как она сказала, и у нас остался только тонкий луч карманного фонарика. Картина — женщина на коленях и лежащий пёс — казалась не настоящей, а нарисованной: живописная сцена мягкого света и ещё более мягкой тени, фрагмент невидимого, гораздо более крупного аллегорического полотна, где каждый цвет, каждый мазок и каждая фактура несут смысл, недоступный моему пониманию. Сияющая женщина и обожающий её пёс принадлежали одному миру; а в темноте за ними — я принадлежал другому. Бриджет была трансцендентна — как и овчарка, которую она вырвала из злобы и вернула к невинности; и я знал, что кем бы я ни был, я меньше её. В этом признании правды не было ни зависти, ни раздражения, ни печали. Я был счастлив идти рядом с ней по этому загадочному пути — счастливее, чем когда-либо прежде, — потому что чувствовал: пусть я и в её тени, я всё же движусь к тому свету, по которому тосковал всю жизнь.

Когда Бриджет поднялась на ноги, Уинстон поднялся вместе с ней. Говоря о её контакте с животными, она сказала:

— Уверенность пришла вместе с тигром, а потом — с медведем.

Я спросил:

— Каким медведем?

Взрыв громкого мужского смеха подсказал, что к дому подходят как минимум двое подвыпивших.

Бриджет сказала:

— Через заднюю дверь, — и Уинстон повёл нас.

Я, таща дорожную сумку, набитую деньгами, поспешил за ними.

На кухне Бриджет схватила квадратик синей клейкой ленты, который держал вместе осколки стекла. Она выключила фонарик, следуя за псом на крыльцо.

Пьяный хохот становился громче: мужчины входили через переднюю дверь. Я прикрыл за собой заднюю, надеясь, что, зайдя на кухню, они не сразу заметят пустую раму.

В окнах вспыхивал свет, пока мы втроём торопливо огибали дом; впереди, ликуя, мчался Уинстон. Я замыкал — настолько привычная для меня позиция, что я никак не мог бы убедительно заявить, будто среди моих предков был зоркоглазый индейский разведчик.

Прошло меньше минуты после того, как мы выбрались из дома, — и мы уже катили. Спарки — за рулём Buick. Бриджет — впереди. Уинстон — на заднем сиденье со мной. Пёс улыбался и тяжело дышал, высунув язык. Сумка, полная наличных, лежала на полу у меня под ногами.

Я спросил:

— Это Крикуны?

Бриджет переспросила:

— Кто?

— MS-13 и прочие наркобанды вроде них.

— Может быть. Но скорее всего нет, — сказала она.

Спарки сказал:

— Настоящих людей, которым хочется срубить денег, развращая других наркотой, хватает. Червеголовые такими делами не заморачиваются. Похоже, у них какая-то своя, особая повестка.

— Какая повестка? — спросил я.

— Мы ещё до конца не разобрались, — сказала Бриджет.

Спарки спросил:

— А кто у нас новый член команды?

Бриджет сказала:

— Они звали его Гитлером, а я зову его Уинстоном.

Будто подтверждая, что он осознаёт смену имени, Уинстон взвыл — вой поднялся от баса к сопрано.

Я сказал:

— Это боевой пёс.

Уинстон прижался ко мне и лизнул в шею.

Я сказал:

— Он может убивать одним дыханием.

— Эти уроды за ним не ухаживали, — сказала Бриджет. — Мы, как только сможем, свозим его к ветеринару: искупаем, почистим зубы, проверим прививки — чтобы всё было как надо.

Я напомнил:

— Мы вообще-то спасаемся бегством, потому что нам грозит смерть.

— Это не значит, что мы не будем мыться и чистить зубы, Куинн.

— То есть ты его оставляешь?

Она обернулась ко мне и улыбнулась.

— А тебя я ведь оставляю, правда?

Мотель тянул всего на одну звезду, но номера там были столь же чистыми, сколь и потёртыми. Нашлись три соседних номера, один за другим. Это было из тех мест, где при оплате наличными вперёд у тебя даже не попросят удостоверение личности. Да что там: клерк на ресепшене был настолько не любопытен, что, наверное, взял бы деньги и выдал ключ, даже если бы ты явился с окровавленными руками и кинжалом в зубах.

Мы собрались в среднем номере — там, где должна была ночевать Бриджет. Вывалили на кровать дорожную сумку. Мы втроём уселись считать деньги, а новейший из наших беглецов тем временем умял две банки гурманского собачьего корма, купленного по дороге в супермаркете.

Уинстона, похоже, ничуть не смущало, что ест он из мягкой пластиковой миски — дешёвого аналога Tupperware, тоже купленного там же. Он то и дело поднимал голову от еды с выражением искреннего изумления, словно говорил: Если тут такая вкуснота, какого чёрта они кормили меня дешёвым кормом с глазами?

Когда я насчитал тридцать пять тысяч, а Бриджет — сорок, она сдвинула наши кучки и переложила деньги в другой пластиковый контейнер с крышкой.

— Дед досчитает сам. А мы с тобой поедем искать машину.

— Десять минут одиннадцатого, — сказал я. — Кто продаёт машину в такое время ночи?

— Сейчас узнаем, милый.

— До утра не подождёт?

— Нет. Buick уже засвечен. Надо от него избавиться.

— Развлекайтесь, детишки, — сказал Спарки.

Уинстон запрыгнул на кровать — возможно, чтобы помочь нам с подсчётом.

— Похоже, ты перевоспитала Уинстона, но где-то в глубине он всё равно тот самый боевой пёс, каким был. Ты правда собираешься оставлять своего деда с ним наедине?

— Дед ему ничего не сделает, — сказала она, выводя меня к Buick.

Мотель был забит, и вывеску у него погасили. Над нами раскинулось бесконечное море тьмы, и несчётные звёзды светились, как огни фарватера. Из-за сухого климата в Тусоне редко бывает сплошная облачность — здесь больше солнечных часов, чем почти в любом другом городе страны, — и ночное небо дарит зрелище вечности.

Бриджет вела машину потому, что её психический магнетизм был развит лучше моего, и потому, что она куда увереннее меня была в том, что мы сумеем найти человека, готового продать нам автомобиль в такой час.

— Уверенность, — сказала она, — повышает эффективность и точность магнетизма.

— А что ты была уверена найти тогда, когда вместо этого нашла бомбовую мастерскую?

— Не язви, Куинн.

— Нет, мне правда интересно.

Мы катили по бульвару, свернули на улицу потише, потом нырнули в переулок.

— В прошлом году мы ездили на машине в Остин, — сказала Бриджет. — У деда был старый приятель, с которым он потерял связь. Гарри Писмейкер. Ходили слухи, что Гарри перебрался в окрестности Остина, но в телефонном справочнике мы его не нашли. И вот дед рассказывал мне красочные истории про этого Писмейкера, а мы дали магнетизму вести нас. Он притянул нас к небольшому промышленному зданию с вывеской «ПИСМЕЙКЕР ЮНАЙТЕД». Мы вошли через главный вход. В приёмной никого не было. Имелась кнопка вызова, но она не работала. Дед есть дед — он открыл калитку в стойке и пошёл искать кого-нибудь, а я за ним. Мы нашли большую комнату: вдоль одной стены в стойках стояли, может, сотня штурмовых винтовок и дробовиков. В центре — столы, за которыми трое парней собирали бомбы из брикетов пластичной взрывчатки C-4 и сотовых телефонов в качестве детонаторов. Казалось бы, у террористов должно быть хоть какое-то чувство безопасности, но нет. Впрочем, у людей, которые увлекаются подобным, обычно недостаёт восьми карт до полной колоды.

— Значит, миротворцы делали бомбы.

— Сейчас многие — ровно противоположность тому, кем себя называют, и многие, наверное, даже не замечают этого. Они против расизма — и при этом ведут себя как расисты. Они против фашизма — и при этом ведут себя как фашисты. Мир стал странным.

— С другой стороны, если кого-то взорвать, он потом, как говорится, покоится с миром — выходит, ты вроде как и миротворец. Что случилось в этой бомбовой?

— У нас произошла стычка.

— И, судя по всему, ты не проиграла.

— Мы всегда готовы к неприятностям. Поэтому мы не летаем — мы ездим по дорогам.

— Ты всегда всюду возишь с собой оружие?

— Ну… только с тех пор, как мне было пятнадцать, и мистер Скаттлер в вечер родительского собрания проследил за нами до дома, оглушил деда и попытался изнасиловать меня, прежде чем убить нас обоих.

Мне всё сильнее казалось, что я — сирота, брошенный при рождении, — жил под таким стеклянным колпаком, что должен извиниться за свою чересчур комфортную жизнь.

— Кто такой мистер Скаттлер?

— Мой учитель английского. После этого я училась дома.

— Мудро. И что стало с мистером Скаттлером?

— Я удерживала его на расстоянии аккумуляторным электрическим ножом для разделки, пока дед не вышиб из него дурь молоточком из дебатного клуба.

— Молоточком?

— Ну, деревянным молотком, каким судья стучит в зале суда. Мистер Скаттлер был куратором школьного дебатного клуба. Он принёс молоток как оружие.

— Ты же сказала, что Спарки оглушили.

— Да, тем самым молоточком. Может, звучит странно, но деда чрезвычайно трудно вырубить. И даже если он без сознания, он отказывается оставаться в таком состоянии надолго.

— Я вовсе не считаю это странным, — заверил я.

— Вот и приехали, — объявила она, притормозив у обочины и припарковавшись.

Район либо изначально был смешанной застройки, либо когда-то был жилым, а потом его перевели под коммерцию. В итоге получилась мешанина: старые одноэтажные домики вперемешку с фастфудами, площадками подержанных машин и маленькими торговыми ленточками по шесть-восемь лавок.

Бриджет остановилась перед участком с двумя строениями: необычно большим двухэтажным бунгало с двускатной крышей на широких кронштейнах, со слуховыми окнами на несколько створок и глубокой верандой, подпёртой каменными колоннами; и рядом — громадным квонсет-ангaром с большой подъёмной дверью, над которой вывеска возвещала: «АМЕРИКАНСКИЙ АВТОРЕМОНТ БУТЧА ХАММЕРА». Между зданиями стоял высокий флагшток; снизу его подсвечивал прожектор, и американский флаг шевелился в лёгком бризе — бесшумно, змеиной плавностью.

На асфальте перед ремонтным ангаром стоял Ford Explorer более старой модели. На лобовом стекле висела табличка: «ПРОДАЁТСЯ».

Было 22:33 — прошло двадцать три минуты с тех пор, как мы отправились на поиски.

— У меня хорошее предчувствие, — сказала Бриджет.

— Ну, — вынужден был признать я, — пока что это не похоже на бомбовую мастерскую.

Мы вышли из Buick. Бриджет, держа пластиковый контейнер, набитый наличными, направилась не к ремонтному ангару, а к дому — так решительно и быстро, что было очевидно: её ведёт психический магнетизм. Я тоже начал ощущать его.

На окнах первого этажа были задёрнуты тонкие занавеси. Мягкий свет проходил сквозь ткань и ярче сиял по краям. Фонарь на крыльце показывал: дом окрашен в бледно-голубой цвет с белыми наличниками и, похоже, содержится безупречно. Над дверью витражная фрамуга из красного, золотого и синего стекла призывала божественную защиту словами: «Боже, благослови наш дом».

К этому моменту стало ясно, что у Рэйнкингов терпения к мрачным мыслям — кот наплакал. Поскольку я горячо желал принять и довести до осуществления предложение руки и сердца, которое мне сделал её дед, я воздержался от замечания, что жильцы этого дома вряд ли согласятся участвовать в той сомнительной сделке, которую она задумала. Имея бюджет в семьдесят пять тысяч на покупку машины, стоящей лишь малую долю этой суммы, она явно рассчитывала на серую продажу без оформления бумаг — ни для налоговых органов, ни для департамента регистрации транспортных средств. Люди, которые просят у Бога защиты своему дому, могли бы ожидать, что, даровав её, Большой Парень будет в курсе, если в этих стенах творится преступление; а тогда от него справедливо ждут, что он отзовёт то, что у него выпросили, и обрушит на виновных казни из жаб и саранчи — божественный эквивалент уведомления о выселении. Но, надеясь на супружеское блаженство и жизнь, полную освящённого баловства, я держал рот на замке.

— Разговаривать буду я, — сказала Бриджет, нажимая кнопку звонка.

— Конечно, — согласился я.

Мужчина, открывший дверь, заполнил дверной проём от косяка до косяка и от порога до притолоки. Ростом он был, должно быть, метр девяносто пять, весил — как минимум сто двадцать или сто двадцать пять фунтов: широкая грудь, как у гризли, плечи — как у быка, а шея толще шеи любого существа, которое природа когда-либо сочла нужным произвести на свет. Ему было около пятидесяти; голова выбрита, глаза — свирепо-синие, как вспышка газового взрыва, а усы густые, с проседью. Руки настолько мощные, что заставили бы молодого Арнольда Шварценеггера дрожать от уважения; ладони такие огромные, что он, пожалуй, смог бы задушить меня одним большим и указательным пальцем. На нём были чёрные инженерные ботинки, синие джинсы и чёрная футболка с одним словом белыми печатными буквами: «НЕВЗДУМАЙ».

— Мистер Бутч Хаммер, полагаю? — сказала Бриджет.

Он улыбнулся — зубы белые и ровные, как клавиши пианино, — и произнёс:

— Да, мэм. И с кем имею удовольствие говорить в этот прекрасный майский вечер?

Я ожидал, что она придумает нам новые личности.

— Я Бриджет Рэйнкинг. Это Куинн Киксильвер — сирота, который никогда не знал родителей, наградивших его таким именем. Куинн — мой жених, хотя кольца пока нет. Нас интересует Ford Explorer, который вы хотите продать, но у нас есть необычное предложение.

Он смотрел на неё, улыбаясь и кивая. Потом посмотрел на меня и, кажется, решил, что при необходимости сумеет оторвать мне голову, даже не напрягаясь.

— Проходите, поторгуемся.

Гостиную якорила современная персидская ковровая дорожка со сложным узором в драгоценных тонах. Простая, но изящная мебель из тёмного дерева — в стиле крафтсман — выглядела так, будто украсила бы дом, спроектированный Грином и Грином век назад; обивка — в тканях цвета матового льда и тёмного золота. Три витражных лампы светились: две — с глициниями, третья — с розами и лентами. Репродукции картин Максфилда Пэрриша добавляли комнате его волшебства, а на стене за диваном висела галерея фотографий — двенадцать штук: по два портрета каждого из трёх молодых мужчин и трёх молодых женщин.

Я ожидал увидеть La-Z-Boys, постеры хэви-метал-групп и Harley-Davidson, выставленный как произведение искусства. Теперь я понял, что руки у Бутча Хаммера не в рукавах татуировок — и это должно было подготовить меня к совсем другой реальности.

— Мама, у нас гости! — крикнул он, ведя нас из прихожей в гостиную.

Женщина, появившаяся в дверях коридора, была привлекательной брюнеткой — слишком молодой для его матери, разве что впритык годилась ему в жёны. На ней были белые кроссовки, бледно-зелёные джинсы и белая блузка навыпуск, с закатанными рукавами. При росте примерно метр семьдесят три она казалась статной, но рядом с мужем выглядела миниатюрной. Бутч представил её как Крессиду, и она сказала, чтобы мы звали её Кресси.

— Кофе или что-нибудь ещё? — спросила она.

Бриджет сказала, что не нужно.

Кресси сказала, что ей не трудно.

— Переговоры всегда приятнее, когда есть хороший кофе, — сказал Бутч, и они с женой ушли на кухню, чтобы принести угощение.

Мы с Бриджет сели на диван. Она поставила между нами пластиковый контейнер с наличными.

— Всегда хотел узнать, как выглядит дом Тора, — сказал я.

— Теперь знаешь.

— Зачем ты назвала наши настоящие имена?

— Он бы понял, если бы я солгала, и тогда не стал бы с нами возиться.

— Откуда бы он понял, что ты врёшь?

— Потому что он такой, какой он есть. Потому что он… то, что он есть.

— В смысле? Что он такое?

— Не знаю. Он не из наших и не Крикун, но… что-то.

— Что-то?

— Да. Есть тайная война, о которой никогда не говорят в новостях. Ты, я, дед — и, наверное, много других людей — по одну сторону; червеголовые — по другую. А ещё встречаются такие, как Бутч и Кресси: они будто подозревают, каков на самом деле мир, но доказательств у них нет. Они… праведные. Их можно склонить на свою сторону, и они помогут, когда тебе нужна помощь, — если ты уважаешь их, если они знают, что ты говоришь правду.

— Ладно, но как они понимают, что ты говоришь правду?

— Просто понимают. Скорее всего, они и сами не знают, как понимают. Это их дар.

Я подумал об этом несколько секунд.

— А эта футболка… как думаешь, что она означает?

— Ровно то, что там написано.

Я помолчал ещё пару секунд.

— Какова вероятность, что нам подсыпят в кофе капельки и мы очнёмся в цепях, проданные на чёрном рынке, а наши органы пойдут на нелегальные трансплантации?

— Почти ноль.

— Откуда ты так уверена?

— Потому что я такая, какая я есть.

— Это было очень… окольным ответом.

Она ничего не сказала — только улыбнулась и успокаивающе похлопала меня по колену.

— Жаль, что ты не сказала ноль вместо «почти ноль».

— Мир падший, милый. Никто не совершенен.

Бутч и Кресси вернулись быстрее, чем это вообще казалось возможным, неся с собой чудесный аромат свежезаваренной ямайской смеси; они катили сервировочный столик с кофейным набором. Там же стояли несколько ликёров — если кому-то захочется улучшить напиток, — и россыпь крошечных домашних пирожных на два укуса, а также целая россыпь маленького печенья.

Мы с Бриджет добавили в кофе Bailey’s Irish Cream — получилось восхитительно, как и мини-пирожные с печеньем.

Когда хозяева устроились в креслах напротив дивана, Кресси сказала:

— Бутч говорит, вы обручились.

— Сегодня, — сказала Бриджет. — Как-то так вышло… самым прекрасным образом.

— Я ещё не купил кольцо, — сказал я. — Времени не было. Мы всё время чем-то заняты. Но я знаю, как это делается. То есть… знаю, где его купить. Кольцо.

Бутч и Кресси посмотрели на меня с чем-то похожим на жалость.

— Расслабься и просто отдайся этому, дитя, — сказала она мне. — Не надо напрягаться. Хороший брак — как крепкий корабль: он проведёт тебя через все бури этого мира.

— Ты счастливчик, молодой человек, — сказал Бутч. — Я тоже когда-то был счастливчиком. — Он улыбнулся жене. — А моя удача выросла в большое богатство.

Кресси послала мужу воздушный поцелуй.

— Вы всё ещё молодой человек, мистер Хаммер.

Мне она сказала:

— А ты чем занимаешься?

— Я штатный автор журнала Arizona!.

— Мы думали подписаться, — сказала она.

— Если честно, — сказал Бутч, — нас отпугивает восклицательный знак.

— Понимаю, — сказал я. — Он создаёт впечатление, будто мы — какая-то торгово-промышленная агитка, жёсткая продажа. Но мы не такие.

Прежде чем у неё успели спросить про её работу, Бриджет сказала:

— Кресси, как вам удаётся вложить столько вкуса в такие крошечные пирожные?

Мы немного поговорили о выпечке, о витражных лампах, которые Бутч и Кресси делают вместе — это их второй бизнес, — и о фотографиях за диваном: это были выпускные портреты их шестерых детей — школьные и университетские. Среди них были врач, стоматолог, истребитель-пилот ВВС, морской котик, а также инвестиционный аналитик в хедж-фонде. Одна дочь сейчас получала продвинутую степень по молекулярной биологии.

Хотя у меня был психический магнетизм, я видел чудовищ и мне ещё не было двадцати, я чувствовал себя королём бездельников.

Наконец Бутч сказал:

— Ну что, Explorer. Я полностью восстановил эту малышку. Она в идеальном состоянии. Вы захотите её осмотреть.

Бриджет чуть подалась вперёд.

— Мы уже достаточно вас узнали, чтобы поверить на слово. У нас необычное предложение.

— Вы это уже говорили. Заинтриговали.

— У нас есть старый Buick на обмен, — сказала Бриджет. — Нам за него ничего не нужно.

— Мне пока нравится, — сказал Бутч.

— Мы хотим, чтобы вы разобрали его на запчасти или отвезли на свалку и сжали в куб — чтобы его никогда не нашли.

— Чтобы тот, кто его ищет, — сказала Кресси, — продолжал искать.

— Да, мэм, — сказал я.

— Теперь я за тебя волнуюсь, дитя, — сказала Кресси.

— Не нужно, Кресси. Мы всё держим под контролем, — сказала Бриджет.

— Последние слова знаменитых, — сказал Бутч. — Но продолжайте.

Поставив пластиковый контейнер на журнальный столик, Бриджет сказала:

— Семьдесят пять тысяч долларов.

Невозмутимое выражение Бутча подсказывало, что люди нередко настаивают на том, чтобы заплатить за что-нибудь в разы дороже. Он отставил кофе: кружка в его огромных ладонях выглядела как чашечка для эспрессо.

— Explorer стоит лишь малую долю от семидесяти пяти тысяч.

— Мы доплачиваем за то, что вы не будете показывать прибыль в налоговой и не будете регистрировать продажу в департаменте регистрации транспортных средств, — сказала Бриджет.

Кресси сказала мужу:

— Они не хотят, чтобы их имена и машина были как-то связаны.

— Я понял, любовь, — заверил он её.

— Деньги не горячие, серийники не идут подряд — ничего такого, — сказала Бриджет.

Она открыла контейнер и высыпала на журнальный столик перетянутые резинками пачки банкнот.

Бутч Хаммер подался вперёд, опёр правый локоть на подлокотник кресла, подбородок положил на кулак и не меньше минуты смотрел Бриджет прямо в глаза — будто её радужки были дисками с данными, которые можно прочесть. Наконец он спросил:

— Откуда у вас эти деньги?

— Мы их украли, — сказала она и выдержала его взгляд. — Но не у тех, кто честно их заработал. Мы украли у наркобанды. Они ещё не знают, что деньги пропали, а когда узнают, не будут знать, кто их взял.

— Это вы так говорите.

— Да, так.

Ни один из них не отводил взгляда от другого.

— Так вы с Куинном — наркоторговцы?

— Нет, — сказала Бриджет. — Мы ненавидим таких. Если вы ещё можете представить меня одной из них, тогда посмотрите на Куинна как следует. Он — да ни за что на свете.

— Его я уже прочитал. А вот тебя понять сложнее.

— Я говорю вам правду.

— О, я это знаю. Но ты всё равно — загадка.

— Она немного похожа на меня, — сказала Кресси мужу. И подмигнула Бриджет. — Я тоже была той ещё зажигалкой, когда была в твоём возрасте.

Бутч Хаммер поднялся, на миг задержался у фотографий детей, потом подошёл к окну, отдёрнул край портьеры и изучил ночь так, будто дом могли держать под наблюдением.

— Есть ли в Explorer GPS? — спросила Бриджет.

Бутч отпустил портьеру на место, обернулся и покачал головой.

— Нет. Я купил её на разборке после аварии. В департаменте траспорта её сняли с учёта. Я ещё не поставил её обратно.

— Идеально. Тогда вы можете вести это в бухгалтерии так, будто вы её и не восстанавливали — только использовали на запчасти.

Бутч минуту ходил по комнате, останавливаясь то у одной вещи, то у другой, глядя на них с какой-то тоской — словно он собирался уйти и больше никогда сюда не вернуться. Казалось, он слишком велик для собственного дома.

Он вернулся в кресло, но уже не выглядел в нём удобно.

— От кого вы бежите, Бриджет?

— От ISA. Вы знаете, кто это?

Его выражение отвращения было ответом.

— Гестапо-лайт, — сказала Кресси. — Кто бы мог подумать, что такое вообще пустит корни в Америке?

Глаза Бутча — ярко-синие, как вспышка газового пламени, — казались окнами в огонь у него в голове.

— Почему они за вами охотятся? — Он перевёл взгляд на меня. — Из-за того, что ты написал в этом журнале с восклицательным знаком?

Бриджет посмотрела на меня, и я пожал плечами.

— Нет, сэр, не из-за того, что написал Куинн, — сказала она. — Мы с ним отправили запрос на «Узнай меня» точка ком, хотели выяснить своё происхождение. Компания сообщила ISA: в нашей ДНК есть что-то необычное.

Бутч Хаммер трижды с силой стукнул гигантским кулаком по своей массивной ляжке.

— Люди раньше воспринимали оруэлловскую книгу «1984» как предупреждение. А теперь — как руководство к действию. Ваше происхождение — ваше дело, а не дело ISA.

После паузы Бриджет спросила:

— Так мы договорились?

Кресси поднялась, взяла с подноса печенье и сказала:

— А номера, солнышко?

— Возьмём с Buick, — сказала Бриджет. — Они вообще-то от Porsche. Завтра поменяем номера на какие-нибудь другие. И будем менять каждые несколько дней — прежде чем те, что у нас стоят, успеют объявить украденными.

— Даже с учётом риска семьдесят пять тысяч — слишком много, — сказал Бутч. — Раз вы в бегах, вам нужны все деньги, какие есть. Давайте пополам: тридцать семь с половиной.

Бриджет кивнула на фотографии детей Хаммеров.

— Всё это образование наверняка стоило целое состояние.

— Все получили стипендии, — сказала Кресси. — Но было ещё множество других расходов.

— И один из них всё ещё учится, — сказала Бриджет. — Мы достанем деньги, когда понадобится — грязные деньги, которые сделаем чистыми. Для этой страны, возможно, надвигаются тяжёлые времена. Очень тяжёлые. Берите семьдесят пять. Это наше окончательное предложение.

Неохотно Хаммеры согласились.

Когда мы попрощались с Кресси и вышли наружу вместе с Бутчем Хаммером, он сказал:

— Когда-то казалось, что Тусон далеко от всех мировых столиц безумия… а теперь, может, уже нигде не далеко.

Он загнал Explorer в квонсет-ангар, и мы загнали следом Buick. Скрытые от улицы, мы переставили номерной знак на Ford.

В огромном гараже был гидравлический подъёмник и полный набор другого оборудования. Там было почти так же чисто и упорядоченно, как в доме по соседству.

Когда мы уже были готовы уезжать, здоровяк сказал:

— И ещё одно. Когда я восстанавливал эту девочку, я спилил номера с блока двигателя, а потом прожёг место — чтобы и призрака не осталось. Меня по ней не отследить, так что не переживайте.

— Мы ведь не первые такие, как мы, кто вышел на вас, да? — спросила Бриджет.

— Было несколько, — признал он. — Вы видите странные вещи, такие, какие другие люди не видят?

— Видим, — сказал я.

Бриджет спросила его:

— А вы?

— Нет. И, думаю, я рад, что нет. Как вы меня нашли?

— Нас тянет к тому, что нам нужно, — сказала она.

Я добавил:

— Мы называем это психическим магнетизмом.

— Вопрос за вопрос, — предложила Бриджет.

Бутч кивнул.

— Люди не могут вам врать, да?

— Многие пытаются, но я всегда вижу правду за ложью. И Крессида тоже. Страшно, сколько вокруг лжи. Так что же это за история, в которую вы влипли?

— Мы все в это влипли, — сказала она. — Вы — не меньше нас.

— Мы… на квесте, — сказал я.

— Мы не на чём-то таком простом, как квест, — возразила Бриджет.

— Мы это ещё обсуждаем, — сказал я Бутчу.

— Мы пытаемся понять, что именно происходит, — сказала Бриджет. — Если когда-нибудь поймём — дадим вам знать.

— Другие до вас тоже пытались понять, — сказал Бутч. — И единственное, в чём все сходятся: надвигается что-то плохое.

— Что-то плохое всегда надвигается, — сказала она.

Он нахмурился.

— На этот раз плохое будет больше, чем, возможно, когда-либо прежде. Будьте осторожны там. Да хранит вас Бог.

Когда мы с Бутчем пожали руки, моя ладонь исчезла в его — по самое запястье.

Бриджет встала на цыпочки и поцеловала его в щёку.

И тут подошла Кресси с яркой жестяной коробкой в рождественских рисунках, полной крошечных пирожных и печенья.

— У нас тут всегда Рождество, — сказала она, и мне пришло в голову: с густой бородой Бутч Хаммер был бы впечатляющим Санта-Клаусом — правда, некоторых малышей он, пожалуй, напугал бы до мокрых штанов. — Угощайте кого хотите. Нет на свете такого горя, которое не стало бы легче от хорошего маленького пирожного.

Когда мы вернулись в мотель незадолго до полуночи, Спарки Рэйнкинг ждал нас в комнате своей внучки и смотрел по кабелю какую-то передачу.

— Похоже, они там новости с другой планеты передают, потому что про Землю, которую я знаю, они точно не говорят.

Ни кабельный канал, ни местная станция не упомянули стрельбу на трак-стопе. В наши дни событие всего лишь с двумя убийствами недостаточно кроваво, чтобы считаться новостью.

Спарки уже закончил считать деньги. Помимо семидесяти пяти тысяч, которые мы оставили Бутчу Хаммеру, в дорожной сумке оказалось ещё сто девяносто тысяч — в основном сотни, но попадались и двадцатки.

— Когда я досчитал последнее, я десять минут мыл руки. И всё равно не чувствую себя до конца чистым, если вспомнить, какие моральные вырожденцы держали эти купюры. Потом я залез в душ вместе с Уинстоном и намылил его шампунем. Теперь он пахнет лимонами. Утром его можно не водить на груминг, но зубы почистить бы ему не помешало — в ближайшее время.

Пока он пробовал выпечку из рождественской жестянки, мы рассказали ему про Ford Explorer. Дважды он перебил нас, заявив, что женится на женщине, которая испекла эти вкусности, если она вдруг когда-нибудь окажется свободной; после этого мы всё-таки досказали, что произошло в «Американском авторемонте Бутча Хаммера». Потом договорились выехать в восемь утра и пожелали друг другу спокойной ночи.

Спарки ушёл к себе, я — в свой номер, а Уинстон благоразумно остался с Бриджет. Не знаю, в каком состоянии был Спарки, но после такого дня в бегах мне казалось, будто мышцы сползают с костей, а суставы вот-вот разболтаются и выскочат.

Я принял душ настолько горячий, насколько мог выдержать, вытерся, натянул пижаму, лёг — и заснуть не смог. Тишина словно тёрла мне нервы наждаком. Я понимал, что никакой монстр не крадётся ко мне во тьме, и всё же сама эта тишина казалась доказательством его скрытности. Минуту за минутой я всё сильнее — нелепо, иррационально — убеждал себя, что где-то рядом, свернувшись для броска, притаилось нечто и слушает меня, пока я прислушиваюсь к нему.

Я включил кабельный канал и лежал, глядя телемагазинную рекламу — про деревянные мешалки-спёртлы, бельё с медной пропиткой и средства от поноса.

Это прозвучит странно, но, пожалуй, не страннее всего того, что я уже написал: я больше не знал себя и находил нового себя слегка пугающим. За один день я стал сам себе чужаком — совсем не тем парнем, который утром накануне встал с постели и поехал на работу в журнал Arizona!. Дорога в будущее, которую я так давно себе рисовал, завяла и исчезла в дикой чаще недавних событий, и я не мог представить, куда выведет новая тропа. Я убил двоих федеральных агентов машиной — пусть и защищаясь. Я был в бегах. Я был помолвлен. Типа того. Я видел монстров. Мир не изменился; но моё понимание мира пережило настолько радикальную правку, что вслед за ним переписало и меня. Меня тревожила мысль, что мне предначертано стать воином. Я не видел себя воином. Я не хотел быть воином. Я просто хотел избегать поноса, наслаждаться пользой для здоровья от белья с медной пропиткой и иметь свою маленькую кухню с коллекцией спёртлов. Однако таинственные силы, вмешавшиеся в мою жизнь, могли не оставить мне выбора. Мне, возможно, придётся стать воином — или умереть. Конечно, если я стану воином, я почти наверняка умру, потому что эта роль мне не подходит.

С другой стороны, какая бы загадочная сила ни взяла меня впервые под контроль в тот день, когда я нашёл монету, она, похоже, была благожелательной. Да, она мной манипулировала — но сперва, чтобы подготовить меня к побегу от пауков-плетущих-сеть из ISA, а потом — чтобы буквально впечатать меня в жизнь моей потрясающей и забавной будущей невесты. Если я изменился, то, может быть, мне нужно было измениться, чтобы приспособиться к правде о мире и выжить. А если я и вправду служу какой-то странной силе, то, может быть, эта служба окажется более удовлетворяющей, чем писанина про гниющие здания у призрачного перекрёстка заброшенных шоссе — даже при всей захватывающей прелести такого материала. Может быть, мне следует жить по старой поговорке, любимой калифорнийцами: «Плыви по течению», — хотя ровно то же самое происходит с дохлой золотой рыбкой, когда ты смываешь её в унитаз.

Я оставил телевизор включённым вместо ночника, убавил звук и наконец заснул на рекламе юридической конторы, которая жаждала выбить для меня заслуженную компенсацию, стоит мне лишь свалиться с длинной лестницы в каком-нибудь торговом заведении — или же мне повезёт и мою машину сзади протаранит и одновременно ударит в бок пара восемнадцатиколёсных фур под управлением безрассудных сотрудников бессердечной транспортной компании.

Снов я не помнил и кошмаров не видел. Но утром всё равно будет миг ужаса.

В 7:12 я проснулся под рекламу масок для лица с медной пропиткой — для тех, кто хочет быть готовым к следующей пандемии, или же прикипел к этому модному аксессуару, ставшему популярным в прошлый кризис. Это ещё не был тот самый упомянутый ужас.

Поскольку я помылся ещё перед сном, оставались лишь некоторые непредставимые к упоминанию дела в ванной. По привычке я взял с собой книгу. Несколькими днями раньше, в Финиксе, когда обстоятельства заставили меня поспешно собирать чемодан для бегства от неведомо чего, я сунул туда мемуары знаменитого актёра. В названии было слово «любовь», но, судя по первой главе, книга была о том, сколько людей он ненавидит и почему он ненавидит их с такой клокочущей страстью. Добро пожаловать в утопию.

Положив книгу на тумбу у раковины, я вымыл руки и побрился своей аккумуляторной бритвой. Разглядывая лицо — бдительно выискивая, не пропустил ли где щетину, — я боковым зрением уловил странность: в зеркале не было видно мемуаров актёра. На тумбе книга лежала, а в отражении тумба была пустой. Моё беспокойство было скорее от недоумения, чем от страха. Я положил ладонь на том — не потому, что сомневался в его существовании, а словно пытаясь исправить нелепое расхождение между реальностью и изображением в зеркале. С ладонью на книге я снова посмотрел в зеркало и увидел, что том, который я ощущал пальцами, всё так же отсутствует в отражении.

Пока я, не веря глазам, смотрел на это, из отражения исчезли и я сам, и ванная комната мотеля вокруг меня. Зеркало стало окном в тенистый подземный проход, лишь частично освещённый жутким мерцанием, пульсирующим из комнат по обе стороны.

Дальше началось нечто, похожее на смесь буквального и метафорического — будто меня втягивали в откровение столь сложное и глубокое, что его истина не могла быть передана обычными образами и уж тем более словами; только языком визуальной символики — самой крайней и неотложной, способной достучаться до подсознания и дать ему ответы, которые оно поймёт не сейчас, а спустя недели и месяцы.

Зеркало-окно теперь превратилось в дверь. Меня втянуло за порог без единого шага — словно я стал невесомым. Я сомневаюсь, что переместился физически; ощущение движения было иллюзией. Моя точка зрения сделалась точкой зрения видеокамеры на дроне: я проваливался в лабиринт туннелей — широких и узких, — пролетал через их норы-ответвления, через сеть камер, которые они обслуживали, через огромные пещеры и над тёмными озёрами, которые я знал как водоёмы времени. Структура непрерывно менялась — сюрреалистическая архитектура, где каждый вообразимый ужас мог таиться в ожидании пищи, которую любит больше всего. Стены из сырой земли превращались в камень на растворе; камень становился сталью; сталь становилась органикой — мясистым сооружением, пульсирующим угрозой; плоть становилась магмой, расплавленной и текучей; магма застывала стенами из костей, спрессованных с раздробленными черепами, кишащих бледными блестящими формами, которых я никогда прежде не видел и которые могли быть червями, насекомыми или чем-то ещё, невыносимым для мысли. Были комнаты, где мужчины и женщины — явно мёртвые — висели на стенах или покоились на катафалках; призрачный свет исходил из их раскрытых ртов, из бездыханных ноздрей и запавших глаз. В полутёмных залах люди корчились в объятиях гротескных мужчин и женщин с большими уродливо-искажёнными головами — упырей, пожиравших их так, как это изображено у Гойи в картине «Сатурн, пожирающий своего сына». В мёртвых проходах толпы нагих людей неслись в ужасе, гонимые какой-то угрозой позади или зовом чего-то далеко впереди; порой они бежали рядом с мчащимися составами товарных вагонов-скотовозок, из щелей которых люди внутри тянули к ним руки в отчаянии. В туннелях, гладких как отполированное винно-тёмное стекло, люди текли сотнями, медленно кувыркаясь — словно были вне земного тяготения. И всё это происходило в тишине — кроме барабанного грома моего сердца, как будто я находился в безвоздушной пустоте, неспособной проводить звук.

Последний туннель внезапно повернул вверх. Я взмыл с ужасающей скоростью — словно вылетал по длинной шахте ракетной пусковой установки, стиснутый экзистенциальным страхом. Когда я вырвался из земли, я оказался в городе, горящем от центра к каждому кварталу, под низким небом, отражавшим пламя так, будто и Небо было в огне. И вдруг в улицы, заледеневшие от битого стекла, ворвался звук: крики ужаса, вой бессловесной ярости, проклятия, мольбы, безумный хохот, треск выстрелов, взрывы, сирены, гудки, ревущие клаксоны; машины мчались из ниоткуда в никуда — праздник нигилизма во имя справедливости, которая на деле есть месть. Повсюду творились зверства без страха перед последствиями: бандитские групповые изнасилования, избиения дубинками, монтировками и цепями, жестокие убийства в войне всех против всех; толпы двигала похоть и жажда крови, жажда власти и жажда денег, и та похоть, что зовётся завистью. Мимо меня пронёсся визжащий конь, таща пылающую карету. Рыдая, бежала женщина с окровавленным младенцем на руках. Мальчик лет пяти-шести, ошеломлённый, брёл навстречу одной смертной судьбе или другой, пока цивилизация рушилась в море огня. И среди всего этого хаоса двигались те существа, которых Бриджет называла Крикунами, — они просматривали бойню тем, что могло служить им глазами. Их скользкие щупальцепалые кисти извивались, словно они ощущали чужие страдания в криках своих врагов. Их пасти работали, будто они жадно пили боль умирающих, оставаясь сами без единой раны, как если бы действовали под некоей высочайшей охранной грамотой, делавшей их неприкосновенными.

Босиком, в пижаме, я отшатнулся и ввалился спиной в стену ванной; в левой руке я всё ещё держал мемуары актёра. Зеркало снова стало просто зеркалом, а какофония безумия и муки сменилась утренней тишиной Тусона.

В комнате я сел в кресло, наклонился вперёд и уткнулся лицом в ладони. Дышал глубоко, ожидая, когда сердце успокоится.

Чем бы ни было это видение, оно оказалось ориентационным фильмом для нового рекрута — для меня, — а также призывом к долгу и срочным предупреждением: тайная война может вскоре вырваться наружу и стать конфликтом куда большего масштаба, возможно — перерасти в Армагеддон.

Мне казалось: если я не отвечу на этот призыв к битве, война всё равно придёт ко мне. Это вопрос судьбы. Если показать судьбе средний палец и уйти, на этом дело не закончится. То, что должно случиться, всё равно случится. Злонамеренные существа, которым я имел шанс противостоять, раздавят меня без сопротивления. Так работает рок. Красоты в этом нет. Я не горел желанием вытаскивать из камня меч Экскалибур, но если я этого не сделаю, камень вместе с мечом покатятся вниз по склону и расплющат меня.

Чтобы подготовиться к тому, что впереди, мне нужно было узнать больше о том, как я оказался в люльке на пустынном шоссе.

Я встал и выбросил мемуары актёра в мусорное ведро.

Пока я снимал пижаму и одевался для поездки в Пептоу, телевизор предлагал революционную сковороду с антипригарным покрытием. Рекламщик доказывал её эффективность: сначала жарил на ней сырный омлет, потом плавил на ней карамель и шоколад, а потом готовил смесь клея с рубленым пластиком. Все три деликатеса соскальзывали со сковороды, не оставляя ни малейшего липкого следа, хотя советов, какое — красное или белое вино — лучше всего подать к блюду из клея и пластика, почему-то не давали.

Я люблю эту страну. Это величайшая страна на свете — если ей позволят продержаться.

Когда я вышел наружу, Спарки и Бриджет ждали возле Ford Explorer. Уинстон сидел на заднем сиденье, высунув голову в боковое окно, и ничуть не походил на боевого пса наркобанды — моя лунная богиня его перевоспитала.

Мы со Спарки поинтересовались друг у друга, как спалось: я — «как убитый», он — «как младенец», и мы оба врали.

Бриджет сперва молчала, пристально наблюдая за мной, пока я укладывал в багажник свой чемодан, их вещи и захлопывал заднюю дверь.

Когда её дед обошёл машину к водительской двери, она тихо спросила:

— Плохой сон?

— Нет. Просто мне не понравилось то, что я увидел в зеркале этим утром.

— И у тебя, значит?

Я удивился — решив, что она испытала то же самое, — и спросил:

— Что это было?

— Ориентация. Чтобы мы поняли, чего хотят наши враги. Мир таким, каким Крикуны и их аколиты сделают его, если им дать шанс.

— Аколиты?

— У нас есть такие люди, как Бутч и Крессида Хаммер, и дед. А на другой стороне — дураки, которые считают, будто мир чистого материализма станет утопией. Крикуны дадут им мир, которого они хотят, — мир абсолютной вседозволенности, — и будут им править. Слишком поздно эти дураки поймут, что их утопия на самом деле — империя страдания и смерти.

Спарки завёл Explorer.

— То, что ты увидела… ты скрываешь это от деда?

— Берегу его от этого, — поправила она.

— Зачем? Он не из тех, кого ветром сдувает.

Она обняла меня и прижала очень крепко. Я обнял её в ответ. Она помолчала, и только потом сказала:

— Пока я выдерживала это… что бы это ни было сегодня утром, у меня было предчувствие. Сильное. Не все из нас переживут то, что впереди.

Я читал романы, где автор писал, что у героя упало сердце, когда он получил дурную новость, и я часто, с ехидцей, останавливался и спрашивал себя: куда именно оно упало? В желудок? В толстую кишку? Теперь я почувствовал, как сердце проваливается в трясину дурного предчувствия, и это ощущение было настолько тревожным, что мне стало не до ехидства. Мы все приходим в этот мир с билетом на выход из него, но почему-то, несмотря на все доказательства обратного, мы продолжаем верить: те, кого мы любим, будут рядом с нами ещё очень-очень долго.

— Ты хочешь сказать… Спарки не выкарабкается?

— Я не знаю. Может, он. Может, я. Может, ты. Может, никто из нас не выкарабкается. Я знаю только одно: по крайней мере один из нас — нет. Если он будет знать, он пойдёт на ещё больший риск ради меня. Я не хочу, чтобы он так делал. Что будет — то будет. — Она отпустила меня и отступила на шаг. — Иначе не бывает. Понимаешь?

— Да. Если только… если только мы не будем играть в эту игру.

Её глаза были клеверно-зелёные и по-кельтски яростные.

— Это не про тебя. Ты лучше, чем это.

Я помедлил и сказал:

— Если ты так говоришь.

— Я так говорю — и ты сам это знаешь. — Она села впереди, рядом с дедом, и захлопнула дверь.

Уинстон вежливо подвинулся, освобождая мне место на заднем сиденье. Он лизнул меня в щёку. Я не ответил ему тем же. Просто был не в настроении.

Корбетт Ормонд часто избивал жену, затем убил её и ещё десятерых людей, а несколько лет спустя застрелил и убил собственного двенадцатилетнего сына, Литтона, — моего соседа по комнате и лучшего друга. Как может справедливый мир быть устроен так, чтобы допускать такие чудовищные вещи? Почему мы не созданы так, чтобы не могли причинять друг другу вред? Почему наши мозги не прошиты так, чтобы мы не могли убивать, насиловать, воровать, лгать или обманывать? Почему мы вообще устроены так, что способны ненавидеть и завидовать? Говорят, что этот мир и жизнь в нём — дар, но как это может быть даром, если он так часто обрекает нас на страх, а то и на ужас, и на невыносимую печаль?

В одиннадцать лет, выбитый из колеи горем, утратив способность находить счастье, я одержимо крутил в голове эти вопросы, не находя ответов, почти не ел и спал большую часть суток, чем бодрствовал.

Сестра Тереза, психолог и консультант, пыталась облегчить мою непрекращающуюся депрессию, обучая меня… муравьям. И хотя странно было ходить к терапевту, которая была точной копией Ареты Франклин, я многое узнал о нескольких разновидностях семейства Formicidae, но ничто из выученного не исцелило моего отчаяния: пациент я был упрямый.

Принеся в свой кабинет большую муравьиную колонию в стеклянном коробе для наших занятий, сестра Тереза сказала:

— Если муравьи тебя не просветили, то пчёлы, пожалуй, тоже не помогут.

Я стоял у окна её кабинета и смотрел на тяжёлый дождь, который падал серыми отвесными линиями сквозь безветренный день, пенясь, словно едкая кислота, на чёрной улице и серых бетонных тротуарах.

— В любом случае, — продолжила сестра Тереза, — я уж точно не собираюсь тащить улей в свой кабинет.

— Почему пчёлы должны жалить? — спросил я.

— Чтобы защищаться и охранять колонии. Но мы не будем тратить время на пчёл.

— Почему животные кусают? Почему всё убивает всё?

— Не каждое животное убивает. Кролики не убивают — если только ты не считаешь, что траву, цветы, морковь и ягоды можно убить. Если считаешь, тогда нам следует немедленно начать судить кроликов и отправлять их в кроличьи тюрьмы.

— Не глупи.

— А я буду, если захочу, — сказала она, откидываясь в своём скрипучем кабинетном кресле. — Мне вообще-то нравится время от времени валять дурака. Однако, ради точности, должна сообщить: даже кролики могут быть жестокими друг с другом. Когда соперничают за партнёров, они лупят сильными задними лапами, а иногда, если не согласны, даже кусают друг друга.

Глядя на дождь, я думал о потопе, который, как говорили, вымыл грешный мир дочиста — оставив в живых только семью Ноя и животных на его ковчеге. Но когда вода сошла, они все сошли с ковчега — и снова начали убивать.

— Я не хочу никому причинять боль. Я не хочу ничего убивать.

— Тогда и не убивай, — сказала сестра Тереза.

Мне не хотелось верить, что всё так просто. У неё всегда находился быстрый ответ, с которым я не мог спорить, и это начинало меня раздражать.

— Да ну. Я могу разозлиться, потерять контроль. Многие люди всё время злые.

— Куинн, милый, у тебя будут моменты, когда ты становишься злым и ранишь людей словами, как и они будут ранить тебя. Ты будешь делать глупости, может быть, даже что-нибудь жестокое — время от времени. Но ты никогда никого не убьёшь.

— А если будет война и меня отправят?

— Защищая семью или страну на войне, тебе, возможно, придётся убивать, но убийство в защиту собственной жизни или жизни невинных людей — это не убийство.

Я хотел, чтобы дождь пошёл сильнее, сильнее, чем когда-либо, — чтобы улицы стали реками и машины снесло потоком. Я хотел увидеть людей на тротуарах — в плащах, с зонтами, — которые пытаются вломиться в безопасность зданий, но обнаруживают, что все двери заперты, и тогда они понимают: их тоже унесёт, — чтобы они почувствовали то, что, должно быть, почувствовал Литтон, когда смотрел в дуло пистолета своего ненавидящего отца. Ничего в этом не было разумного — в моём отчаянии; но мне было одиннадцать, а одиннадцать лет — возраст, в котором часто недостаёт рассудка. Я сказал сестре Терезе:

— Я могу прямо сейчас объявить тебе войну — подойти и дать тебе в нос.

— Ты можешь выбрать это, — согласилась она. — И я могу выбрать — ударить тебя в ответ. С твоей стороны это будет не слишком мудрый шаг, потому что я куда крупнее тебя.

— Ты монахиня. Тебе нельзя никого бить.

— Я монахиня, но я ещё и человек. А люди ошибаются. Ударю ли я в ответ? Скорее всего, нет. Но гарантии не дам. Так что, Куинн, ты делаешь выбор — и принимаешь риск. Попробуй меня ударить, если правда думаешь, что тебе от этого станет легче.

Дождь пошёл сильнее — словно исполнил моё желание, — и мир за окном как будто начал затапливаться, расползаться, таять. И вдруг я заплакал. Я плакал один у себя в комнате, но теперь это происходило вот так, на виду. Я держался к ней спиной, старался не издать ни звука, просто позволял слезам течь, пока слёзы не кончились. Если бы она подошла и попыталась меня утешить, я ударил бы её изо всех сил — потому что я не хотел утешения, не хотел, когда Литтон мёртв.

После паузы, нарушаемой лишь шелестом дождя и поскрипыванием её кресла, когда она пошевелилась, она сказала:

— Природа — это место постоянной конкуренции: между особями внутри вида и между видами. В этом сломанном мире животные не могут подняться над насилием. Но люди могут от него отказаться. Люди должны. Люди обязаны. Но это наша работа, Куинн. Не природы — и не Бога.

— Но почему? — сказал я, когда наконец смог говорить.

— Может быть, птицы научат тебя тому, чему не смогли муравьи. Мы будем изучать птиц.

И тема стала птицами. Сестра Тереза приносила документальные фильмы на DVD и книги. Мы сидели в парке и наблюдали за воронами, голубями, воробьями. Она отвела меня в университет, где мы два часа провели с орнитологом в его исследовательском авиарии; там было больше птиц самых разных видов, чем я видел когда-либо прежде, хотя это была лишь крошечная доля от более чем тысячи видов, существующих в мире.

Мы изучали их перья. У простого воробья — тридцать четыре разных видов перьев. Каждый представитель вида оперён в точности так же, как любой другой представитель.

Мы изучали разные способы, которыми виды строят гнёзда. Каждая особь внутри одного и того же вида строит их одинаково. Птенцов они растят по одним и тем же правилам — с полностью предсказуемым результатом.

Мы изучали виды, которые летят строем. Мы изучали виды, которые строем не летают, но в стае из сотен птиц меняют направление в одно и то же мгновение.

Мы изучали, чем они питаются и как находят корм. Каждый представитель вида поддерживает жизнь одной и той же пищей и ищет её тем же способом, что и другие его сородичи.

Меня отталкивало, что совы иногда едят птиц помельче, как и некоторые хищные птицы — ястребы и соколы. Я называл их «каннибалами».

Ничто из того, что я узнал, не объясняло, какое отношение всё это имеет к человеческому насилию и почему насилие допускается в мире, который, как утверждали, начинался как рай под названием Эдем.

Как и с муравьями, сестра Тереза не говорила мне, какой урок я должен извлечь.

— Ты должен сам увидеть истину, поверить в неё, принять её — иначе это будет всего лишь то, что тебе сказали, и чему ты не доверяешь настолько, чтобы считать правдой. Дальше мы будем изучать рыбу.

Я не возвращался в Пептоу с тех пор, как меня, в первую неделю моей жизни, отправили в Финикс, потому что был слишком занят — сначала тем, что рос сиротой, а потом тем, что зарабатывал на жизнь в беспощадном мире региональных журналов. Однако за несколько месяцев до знакомства с Рэйнкингами я изучал Пептоу, ни разу туда не съездив: собрал досье, чтобы однажды обосновать поездку на пару дней за счёт журнала Arizona! Я надеялся написать историю о том, как меня бросили на третий день жизни, и, возможно, узнать хоть что-нибудь — пусть самую малость — о своём происхождении.

Из Тусона путь в Пептоу лежал по I-10 на восток, затем по двухполосному федеральному шоссе, затем по ещё одному двухполосному шоссе — через равнины сагуаро, через высохшие и растрескавшиеся в это время года солончаки, между горами, суровыми, как грубо выкованное железо; через земли, где проливалась кровь в племенных войнах, о которых история почти не потрудилась упомянуть; где по меньшей мере тысячу лет держали рабов и они страдали, а их мрачное испытание и сама их жизнь теперь давно забыты или, по крайней мере, оставлены без комментариев — в интересах того, чтобы говорить о более недавних безобразиях. Единственный путь в Пептоу пролегал через человеческую историю во всём её стремлении и интриганстве, милосердии и подлости, благородстве и неблагородстве, отчаянии и надежде.

Городок и не был городом — официально. Это одно из тех странных поселений, что образуются, как ржавчина на железе: не столько по чьему-то замыслу, сколько по какому-то природному процессу, на изучение которого правительство пока ещё не выделило гранты. Те, кто делал такие места своим домом, чаще всего считали многолюдные города противоестественными, а любое большое государство — орyэлловским; но при этом их так же отталкивала теснота маленьких городков и чинушная натура сельских советов. Жители Пептоу и ему подобных хотели иметь соседей — но на почтительном расстоянии, а это означало дешёвую землю. Они хотели ощущения общины, но главным образом хотели жить так, чтобы их как можно меньше доставали, — вне лёгкой досягаемости полиции мысли и узаконенных мошенников всех мастей.

Чтобы упростить себе жизнь, им нужен был универсальный магазин — единственная точка, где можно купить всё: от бензина до продуктов и простейшего инструмента. В Пептоу таким местом была «Станция Чинга» — одноэтажное строение буквой П на перекрёстке двухполосного федерального шоссе и неасфальтированной гравийной дороги; с маленькими окнами и толстыми стенами из шлакоблока, чтобы держать летнюю жару снаружи; без озеленения, если не считать кактусов; с ветряком, качающим воду. «Станция Чинга» обслуживала не только Пептоу, но и другие похожие поселения поблизости.

Мы прибыли в 11:05 и некоторое время ездили наугад, пока Спарки ждал, что мы с Бриджет применим психический магнетизм и отыщем одного из трёх мужчин, которые давным-давно спасли меня: не дали покусать гремучим змеям, не позволили раздавить огромному грузовику и не дали койоту меня сожрать. Это были Хаким Каспар, Бейли Белшаззер и Цезарь Мелхизадек. Однако этот дар не был нашей игрушкой — не включался по желанию. Возможно, загадочный благодетель, избравший нас для службы этому делу, считал, что элемент ненадёжности необходим: чтобы умерять любую склонность упиваться силой и становиться столь же высокомерными, как фашистские супергерои, которыми давно населены голливудские блокбастеры. К 11:15, когда мы не почувствовали никакого внутреннего толчка — кроме разве что медленно нарастающей нужды в общественном туалете, — мы вернулись к «Станции Чинга», мимо которой уже трижды проезжали в тщетных поисках.

— Время от времени, — призналась Бриджет, — мне кажется, что и моя способность видеть сквозь маскарады Крикунов тоже не на сто процентов надёжна. Меня тревожит чувство, что некоторые из них защищены лучше, замаскированы лучше — и я их не замечаю.

— Полезно знать, — сказал я. — Меня беспокоило, что я и вполовину не так параноидален, как должен быть, но ты только что решила эту проблему.

Среди множества товаров и услуг, обещанных на роскошной вывеске на крыше «Станции Чинга», значилось и одно особо обнадёживающее: ЧИСТЫЕ ТУАЛЕТЫ.

У входа стояла только одна машина, кроме нашей: выцветший синий пикап с винтовкой на стойке и наклейкой на бампере: Я СТРЕЛЯЮ ПО ТЕМ, КТО ВИСИТ НА ХВОСТЕ. Станция работала восемнадцать часов в сутки, а здешний образ жизни в этой жаркой местности был нетороплив; такого понятия, как «час пик» с очередями куда бы то ни было, не существовало.

Пока Спарки разминал ноги, а Бриджет налила в миску бутилированной воды для Уинстона, я зашёл внутрь — попросить ключи от туалетов и выяснить, как добыть бензин из этих древних колонок.

Мужчина пятидесяти семи лет, ростом метр семьдесят пять, с каштановыми волосами и карими глазами, родившийся на Рождество, пополнял поредевшую стойку шоколадных батончиков возле первой из двух касс. Лицо у него было из тех дружелюбных, где одновременно — и острое чувство юмора, и ирония; лицо, которое стало бы сокровищем для любого стендап-комика, если бы тому такое досталось. Я узнал его по фотографии в официальных файлах штата — списках торговцев, получивших лицензии на продажу алкоголя, — которые я перелопатил в ходе своих, упомянутых выше, изысканий.

— Джон Кеннеди Чинг, — сказал я. Хотя я вовсе не собирался произносить его имя вслух, увидеть его живьём — после того, как я узнал о нём и его семье, — для меня, по крайней мере, было чем-то вроде встречи со знаменитостью.

Держа в каждой руке по батончику PayDay, он улыбнулся.

— Случалось, что я отзывался на это имя. А вы?

— Я? О, я никто. Барт. Барт Симпсон.

Он приподнял одну бровь.

— Ваше имя, должно быть, даже труднее носить, чем моё — Джон Кеннеди.

Не знаю, почему я выбрал именно это имя и почему удивился, что он смотрел по телевизору «Симпсонов». Я ещё не достиг того уровня лжи, который необходим для моей новой шпионской жизни.

Теперь мне пришлось объяснять, как это я — незнакомец — знаю его имя и узнал его с первого взгляда.

— Мы с друзьями присматриваем недвижимость в Уинкелвилле.

Он кивнул.

— Очень конкурентный рынок. Все в мире хотят жить в Уинкелвилле.

— В общем, — сказал я, загоняя себя ещё глубже, — раз уж у них там нет ничего похожего на это место, ну… такого универсального магазина… я и задумался, где они, понимаете, закупаются. Все так хорошо отзывались о «Станции Чинга», о Джоне Кеннеди Чинге и вообще обо всей семье Чингов — от ваших дедушки с бабушкой до ваших детей.

Он ответил ровным, бесстрастным голосом и с тем же бесстрастным выражением:

— В Уинкелвилле умеют льстить.

Трудность всей этой беседы была в том, что благодаря моим исследованиям я знал историю его семьи и восхищался тем, чего они добились. Его дедушка с бабушкой и двое сыновей — одному пять, другому семь (этот семилетний был отцом Джона) — бежали из Китая в 1948 году, когда коммунисты открыли лагеря перевоспитания и начались массовые убийства. Они добрались до Тайваня, который тогда называли Формозой, и вскоре эмигрировали в Соединённые Штаты. Некоторое время они жили в Сан-Франциско, среди процветающей китайско-американской общины. Но, сбежав из большого города, осаждённого жестокой идеологией, они больше не чувствовали себя в безопасности в мегаполисе — даже в Америке. Я не знал и не мог даже представить, как дедушка с бабушкой Джона нашли Пептоу и как сумели вообразить, что здесь можно построить «Станцию Чинга» и превратить её в торговый центр всего округа. Семь десятилетий — четыре поколения Чингов — обслуживали людей из Пептоу, Уинкелвилла (население 802), Саннислопа (население 746), Салфер-Флэтса (население 635) и нескольких ещё меньших, выжженных солнцем поселений. Трудолюбивые Чинги занимали пять домов в окрестностях перекрёстка, где стояло их предприятие, и над каждым из этих домов на флагштоке развевался звёздно-полосатый флаг.

Решив, что лучше придерживаться исключительно делового разговора, я сказал:

— Ваши колонки старше меня. Как они работают? В смысле, как платить и всё такое? Я хочу заплатить наличными.

— Это тайна, — сказал он, — но мы можем разгадать её вместе. Я включу колонку номер один отсюда, из-за прилавка. А вы выйдете и покрутите рукоятку, пока счётчик не покажет одни нули. Потом заправляйтесь, сколько нужно, и возвращайтесь сюда — заплатить мне столько, сколько покажет счётчик.

— Просто в Финиксе вы вставляете кредитку или дебетовую прямо в колонку.

— Финикс, — сказал он, — место великих чудес.

— А разве не бывает так, что кто-то заправится и уедет, даже не зайдя сюда расплатиться?

— Один такой нарушитель сделал именно так в 1996 году, — сказал Джон Кеннеди Чинг, — но мы выследили его до Кливленда, штат Огайо, и спалили его дом дотла.

Я рассмеялся и кивнул.

— Ладно-ладно, вы меня разыгрываете.

Он шагнул за прилавок, чтобы активировать колонку номер один.

— Вы первым меня разыграли, Барт Симпсон. Но если у вас не отличная страховка жилья, то лучше вам вернуться и заплатить.

— Я понимаю, звучит невероятно, но меня действительно зовут Барт Симпсон. Мой крест. И… можно ключи от мужского и женского туалета?

— Вы не похожи на юношу, который сомневается в своём гендере, — сказал Чинг, передавая мне ключи. — Надеюсь, я познакомлюсь с дамой, которая путешествует с вами. Она, должно быть, очень интересная.

К этому моменту я уже должен был догадаться, что день будет «с Чингом» — с большими выкрутасами, чем у плетёных гирлянд из сушёного красного перца, которыми торговали в его магазине.

Снаружи, где Уинстон напился воды и деловито писал на сухую траву за парковкой, я отдал один ключ Бриджет и один — Спарки.

— Так. Я сказал мистеру Чингу, что меня зовут Барт Симпсон, так что осторожнее: не называйте меня Куинном, ладно?

— Барт Симпсон? — сказал Спарки, глядя на меня с мучительным недоверием.

— Это первое, что пришло мне в голову.

— Тут правда есть какой-то мистер Чинг? — спросила Бриджет. — Я думала, это, наверное, индейское слово и означает «край света».

— Мистер Чинг считает, что ты должна быть очень интересной.

— С чего бы он так решил?

— Я произвёл на него сильное впечатление.

Спарки фыркнул, забрал у меня ключи от Explorer и направился к мужскому туалету.

— И ещё, — сказал я. Они обернулись. — Он думает, что мы были в Уинкелвилле и смотрели недвижимость для покупки.

— Тут правда есть Уинкелвилл? — спросила Бриджет.

— Примерно в четырёх милях отсюда: в двух милях к востоку от Салфер-Флэтса и в трёх милях к югу от «Гнезда Стервятника».

— Если им когда-нибудь вздумается построить аризонский Диснейленд, — сказала она, — то не в этой части штата.

Приказав Уинстону сидеть и ждать, я подъехал на Explorer к колонке номер один. Скрутил со счётчика цифры после предыдущей продажи, залил полный бак и снова припарковался у магазина.

В мужском туалете Спарки уже закончил свои дела и изучал в зеркале своё лицо.

— Красавчик, а? — сказал я.

— Как это я умудрился так состариться?

— Ты не умер.

— Я над этим работаю, — сказал он и вышел наружу.

Мне тут же стало стыдно за легкомыслие: я вспомнил предсказание Бриджет — что не все из нас переживут то, что может ждать впереди.

Через несколько минут, освежившись, я увидел, что трое моих спутников ждут меня в тени зелёного навеса с волнистым краем у входа в магазин. Над асфальтом шоссе извивались змеи жара.

— Мы умираем с голоду, — сказал Спарки. — А на вывеске на крыше написано «свежие сэндвичи».

— И ещё там написано, что воспитанные собаки приветствуются, — сказала Бриджет. — Думаю, у них и для собак что-нибудь есть. Нам нужен поводок.

В этот момент из магазина вышел колоритный тип — с покупками в каждой руке: коробка дробовых патронов и бутылка бурбона. Из-под ковбойской шляпы во все стороны торчали дикие спутанные белые космы, а длина бороды намекала, что он мог бы когда-то состоять в той старой рок-группе ZZ Top. Он выглядел так, будто сыграл роль в каждом вестерне, когда-либо снятом. Проходя мимо, он глянул на меня и сказал:

— Передай Гомеру и Мардж, что они славно тебя воспитали.

И направился к выцветшему синему пикапу с наклейкой Я СТРЕЛЯЮ ПО ТЕМ, КТО ВИСИТ НА ХВОСТЕ.

Внутри мистер Чинг уже закончил пополнять стойку с батончиками и теперь возился с маленькими пакетиками солёных снеков. Я представил Бриджет как Ванессу, а Спарки — как её дядю Вернона, и, надо сказать, прозвучал довольно уверенно. Долгую секунду мистер Чинг смотрел на неё с изумлением, потом на две секунды перевёл взгляд на меня, потом снова на неё и сказал:

— Только в Америке. Простите, что говорю это, Ванесса, но вы совсем не похожи на Уинкелвилл.

— Может быть, — сказала она, — но «Гнездо Стервятника» мне нравится гораздо меньше.

«Станция Чинга» заботилась о собачниках не меньше, чем о ворчливых, обветренных жизнью стариках, которым нужны патроны и выпивка. Мы выбрали Уинстону красивый красный ошейник и поводок, банку теннисных мячиков и белую пищалку-ягнёнка, а ещё пакет жевательных палочек для чистки зубов и коробку гурманского корма для собак.

За небольшой стойкой деликатесов работала симпатичная девчонка-подросток. Она сказала, что её зовут Тейлор Чинг; что сэндвичи делают свежими каждое утро и держат в холодильнике; что каждый день к двум часам они распродаются; и что, по её мнению, моя сестра Лиза заслуживает от меня лучшего обращения.

Если бы я просто назвался именем из «Гриффинов», никто бы ничего не понял — и Чинги не получили бы столько удовольствия за мой счёт.

Спарки расплатился деньгами наркобанды, а мистер Чинг сказал, что надеется увидеть нас снова — когда мы переедем в Уинкелвилл и начнём новую жизнь у реки Литл-Снейк.

Мы уселись в Explorer, включили кондиционер на полную и принялись за наши саб-сэндвичи: у Бриджет и у меня — с итальянской мясной нарезкой, у Спарки — с курицей. Запивали холодными бутылками ароматизированной воды.

Пока ели, мы придумывали способы найти одного из трёх мужчин, которые когда-то меня спасли. Мы могли проехать тридцать миль до индейского казино, где Цезарь Мелхизадек работал старшим по блэкджеку, и посмотреть, не остался ли он там. Мы могли заехать на ветропарк, где Бейли Белшаззер ремонтировал дорогое оборудование, которое регулярно и жестоко страдало от тысяч птиц, безрассудно бросавшихся в огромные рубящие лопасти. Мы могли отправиться в окружной офис энергокомпании и выяснить, живёт ли Хаким Каспар всё той же жизнью — словно прямо из песни Глена Кэмпбелла про линейного электромонтёра.

— Или, — сказала Бриджет, — мы можем сэкономить кучу времени и просто спросить мистера Чинга об одном из них. В конце концов, он должен знать всех — от Салфер-Флэтса до «Гнезда Стервятника», до Тарантулбурга.

— Нет никакого городка по имени Тарантулбург.

— Мне трудно в это поверить. Так вот: нам нельзя, чтобы пошёл слух, будто мы тут что-то вынюхиваем, — и вдруг ISA на нас выйдет. Мы не можем расспрашивать Чинга обо всех троих, потому что он наверняка помнит, как нашли младенца на шоссе, и он похож на человека, который может читать строчку на бейсбольном мяче с закрытыми глазами.

С заднего сиденья Спарки сказал:

— Наша история может быть такой: я старый друг Хакима, много лет назад потерял его из виду и надеюсь связаться с ним, раз уж мы здесь, — может, он что-нибудь посоветует насчёт Уинкелвилла.

— Звучит одновременно нелепо и вполне рабоче, — сказал я. — Давай, попробуй.

— Плохая идея, — возразил Спарки. — Чинг — человек интуитивный. Он всё время бросал на меня подозрительные взгляды, будто знает, что я за фрукт.

— То есть подозревает, что ты был кем-то одним, потом кем-то другим, потом ещё кем-то — и об этом ты не любишь говорить.

— Именно.

— Потрясающе, — сказал я. — Как будто у него нос чувствительнее, чем у Уинстона.

— У дедушки и своя интуиция невероятная. Я бы ему здесь доверилась, Куинн. Барт.

— В любом случае, сынок, — сказал Спарки, — только у тебя есть хоть какие-то отношения с Чингом.

— Отношения? Мы что, встречаемся? Господи помилуй.

— Но ты ему нравишься, — настаивал Спарки. — Ты его забавляешь. Иди туда, позабавь его и выведай адрес Хакима Каспара.

Когда я снова вошёл внутрь, Джон Кеннеди Чинг перекладывал с тележки на витрину у входной двери большие мешки соли для умягчителей воды.

— Мы хотели сказать вам, что те сэндвичи были абсолютно восхитительны.

Он наклонил голову набок, как птица, увидевшая что-то любопытное.

— Вы выглядите удивлённым. Я думал, учитывая, как хорошо люди из Уинкелвилла отзывались о «Станции Чинга», они особенно хвалили наши сэндвичи.

Я был ему не соперник, поэтому перестал пытаться быть остроумным.

— Дело в том, что мой будущий тесть, Вернон, потерял связь со старым другом, который живёт где-то в этих местах. Он надеется найти его, пока мы здесь, — продолжить с того места, где они остановились, рассказать друг другу пару историй про старые времена. Мы подумали, что вы, возможно, знаете, кто это и где он теперь живёт.

— Кто этот старый друг?

— Хаким Каспар.

— Да, — сказал Чинг. — Он линейный электромонтёр округа.

— Он самый!

— Он ездит по главной дороге.

— Вернон будет так счастлив.

— Как и почти каждый день, — сказал Чинг, — он сейчас ищет на солнцепёке очередную перегрузку.

— А адрес у него есть? То есть… вы можете сказать, где он живёт?

— Его дом — на старой тропе Апачей. Дорога грунтовая, никаких указателей. Я вам нарисую маленькую карту. Днём, в это время, вы доедете за десять минут. А вот ночью, в мае, когда весенние насекомые на пике — шлёпаются о лобовое, а летучие мыши роятся, — понадобится минут двадцать, а то и больше. Езжайте, пока светло.

Он зашёл за кассу и вынул из ящика маленький блокнот. На лицевой стороне листа он записал направления, а на обороте нарисовал карту.

Когда он протянул мне бумагу, я сказал:

— Роятся летучие мыши?

— С середины мая до середины июня, когда летающих насекомых больше всего, летучие мыши прилетают кормиться прямо в полёте. Тысячи летучих мышей — облака крыльев, которые скрывают луну.

— Вау. Должно быть, зрелище.

— Да, — сказал Чинг, — но такое зрелище здравомыслящий человек видеть не захочет.

— Мы сейчас же туда рванём. Надеюсь, он не на работе.

— Ну, линейный пока ещё на линии. Он начинает до рассвета, — сказал Чинг, — но этот участок внизу, на юге, он заканчивает примерно сейчас. Скорее всего, вы застанете его как раз в тот момент, когда он будет возвращаться домой.

Джон Кеннеди Чинг не только написал, как проехать, и нарисовал карту, но ещё и набросал идеально точный рисунок мобильного дома, в котором жил Хаким Каспар. Ладный, пятидесятифутовый трейлер стоял на бетонных блоках. С одного конца — крытая веранда, где можно было сидеть после полудня и смотреть, как пустынная растительность вянет под жарой, пока мелкие зверьки и ящерицы волокут себя по раскалённому песку. С другого — навес для машины, под которым стоял пикап Ford F-150 на огромных колёсах. Три спутниковые тарелки на крыше, очевидно, обеспечивали ему телевидение и интернет, хотя я не мог представить, зачем кому-то искать убежища от суетной толпы в этой пустоши — и после этого добровольно отдавать себя на растерзание Твиттеру.

Передний двор у Хакима был голой землёй, гравием и несколькими редкими серыми пучками травы. Мне не казалось невежливым поставить машину прямо там.

Когда мы вышли из Explorer, мы услышали генератор — скорее всего, работавший на пропане. Хаким жил вне досягаемости общей электросети, так что ему приходилось добывать электричество самому, чтобы пользоваться благами цивилизации, а заодно качать воду из своей скважины. Похоже, он приделал к генератору глушитель, потому что тот работал негромко — словно семейство медведей, сопящее во сне в берлоге.

Я приоткрыл стёкла внедорожника на дюйм и оставил двигатель работать, чтобы Уинстону всё время доставался свежий прохладный воздух.

Бриджет дала ему в компанию пищащего ягнёнка. Возможно, это была первая игрушка в его жизни. Он просто смотрел на неё, пока она лежала на заднем сиденье, — пока Бриджет не подняла её и не стала уговаривать взять в пасть. С выражением, которое казалось растерянным, с ягнёнком, свисавшим из челюстей за одну лапку, он смотрел, как мы идём к трейлеру.

Учитывая, что жильё Хакима Каспара было единственным, которое было видно вокруг, и что дальше, за его участком, грунтовка будто уходила то ли в допотопное прошлое, то ли в постчеловеческое будущее, неудивительно, что он услышал наш приезд, распахнул дверь, когда мы приблизились, и что на правом бедре у него висел пистолет в кобуре.

Ему было под пятьдесят; в его тёмно-загорелом лице словно хранились десятилетия солнца. Судя по имени, я решил, что предки его были с Ближнего Востока, хотя внешне он был как две капли воды похож на кубинского оркестранта, женатого на Люсиль Болл в старом телесериале «Я люблю Люси». Большие глаза были распахнуты так широко, словно мы его чем-то встревожили.

Вместо того чтобы спросить, кто мы такие, он сказал:

— Стойте где стоите и подходите по одному — на сканирование. Я вас не знаю. Я не могу доверять тем, кого не знаю, да и половине тех, кого знаю, тоже не доверяю.

В левой руке Хаким держал предмет размером с тонкую книгу в твёрдом переплёте — что-то вроде Kindle, — к которому проводом был подключён прибор, похожий на инфракрасный цифровой термометр; его он сжимал в правой руке.

Решив, что это не оружие, я шагнул вперёд. Ему потребовалось, наверное, секунд тридцать, чтобы просканировать меня, сверяясь с экраном устройства, похожего на книгу. Потом послушно подошла Бриджет, затем Спарки.

Хаким сказал:

— Ладно, хорошо, вы вроде бы такие, какими кажетесь, если это вообще что-то значит. А теперь кто вы такие? Документы, пожалуйста.

Я не видел смысла изображать из себя Барта Симпсона или, если уж на то пошло, Багза Банни. Я приехал сюда, чтобы спросить его о том утре, когда он нашёл меня в люльке.

Когда я протянул водительские права, его и без того широко раскрытые глаза распахнулись ещё сильнее. Подозрительность, ледянившая каждое его слово, растаяла и сменилась ошеломлением.

— К-К-Куинн К-киксильвер? Не тот ли самый?

— Тот самый, —заверил я.

— Из люльки?

— Я из неё вырос.

— Они вас отправили прочь.

— Я вернулся.

— Моя жизнь больше никогда не была прежней.

— Прежней — какой? — спросил я.

— Не прежней… после вас.

— Я пришёл поблагодарить вас за мою жизнь, — сказал я. — И спросить о том утре. Это Бриджет, она говорит, что она моя невеста, а это её дед, Спарки. Хотите взглянуть на их документы?

— Нет. Всё нормально. Сканирование они прошли. Я должен доверять сканеру. Если я не могу доверять сканеру, то чему я могу доверять?

— Это уж точно, — сказала Бриджет.

— Это что, у вас во внедорожнике собака?

— Да, — сказал я.

— Значит, вы, должно быть, в порядке, раз с вами водится собака. Собакам всегда можно доверять.

Он молча разглядывал нас, теперь уже сканируя лица без всякого сканера.

Потом он сказал:

— Единственные, кого я сюда пускаю, — мой лучший друг и моя девушка. Всех остальных, кого я знаю, я либо навещаю у них дома, либо встречаюсь на нейтральной территории. Вы же понимаете.

Мы все согласились, что понимаем, и я сказал, что нам и не нужно заходить — мы будем рады просто посидеть в тени на крытой веранде и задать несколько вопросов.

Теперь в его голосе звучало приглушённое благоговение. Он сказал:

— Но вы же тот младенец в люльке.

— Да, это я.

— Мне часто снитесь вы, когда вы были младенцем. Хорошие сны. В них я знаменит и обласкан — за то, что нашёл вас на шоссе. Вам всегда три дня от роду, сколько бы времени ни прошло, а я никогда не старею, пока я с вами, и всякие звери заботятся о вас — в том числе медведь, который кормит вас мёдом с золотой ложки.

Я не знал, что на это сказать, и потому, что на меня не похоже, не сказал ничего.

Наконец Хаким сказал:

— Ну, думаю, если бы вы собирались закрутить меня в кокон, или подсадить мне в мозг яйцо, или убить меня, вы бы уже это сделали. Заходите. Кофе или ещё что-нибудь?

Я пошёл за Бриджет и Спарки по трём металлическим ступенькам — в жилище человека, которого пожирала одна-единственная одержимость.

К потолку, стенам, дверцам шкафчиков и к всегда опущенным шторам были приклеены фотографии — вырванные из маргинальных журналов и скачанные из интернета: классические летающие тарелки и НЛО других конфигураций. Одни — размытые или снятые в полумраке. Другие — чёткие и интригующие. Многие наверняка — подделки. Они теснились на каждой поверхности, образуя клаустрофобную коллекцию внеземных загадок.

В трейлере пахло гвоздикой: бутоны лежали маленькими кучками в блюдцах, расставленных повсюду с особым расчётом. Аромат стоял такой густой, что его можно было не только обонять, но и будто бы пробовать на вкус.

В гостиной, перед камбузом, мы с Бриджет устроились на диване; Спарки занял кресло. Хаким сидел во втором кресле, но то и дело вскакивал и нервно мерил шагами комнату, иногда похлопывая по рукояти пистолета в кобуре — словно убеждал себя, что по-прежнему вооружён, если кто-нибудь из нас всё-таки попробует подсадить ему яйцо в мозг.

— То, что я сейчас расскажу, остаётся между нами. Если вы хоть слово кому-то скажете, я буду отрицать, что вообще говорил то, что говорил. Шерифу мы ничего из этого не рассказали, когда привезли вас к нему. Мы не хотели, чтобы весь округ решил, будто мы либо наелись волшебных грибов, либо сочиняем историю — авось удастся продать права на кино. Да и вообще шериф — хороший человек, но воображения у него не больше, чем у камня. Он бы решил, что мы либо лжём, либо спятили, и мог бы отправить нас в окружную больницу на психиатрическое освидетельствование.

Из-под нависших складок бровей он буравил нас взглядом, пока мы торжественно не пообещали, что никогда и нигде не будем его цитировать.

— До того дня я не интересовался НЛО, — сказал линейщик. — Ноль, пустота, ничто. Для меня это было смешно. Больше — нет. Обычно я выезжаю за час до рассвета, но тем утром задержался. Ехал на север из Пептоу по федералке, пока в первых лучах проступали очертания земли. У меня в путёвке проверки, а я всегда смотрю на провода, так что не гоняю. Полз, как обычно, и вдруг заметил посреди трёх полос что-то белое. Почти остановился — и вижу: на плоском участке, в стороне от дороги, молодая девчонка, лет, может, под двадцать, бежит прочь от шоссе к одному из этих трёхколёсных вездеходов с толстыми шинами — как трёхколёсный велосипед для взрослых. Она вскочила на него и умчалась среди шалфея и мескита, пыль столбом за ней. Думаю, это и была твоя мать.

В новости о младенце на шоссе никаких упоминаний о такой девушке не было. Долгие годы я смирился с тем, что я сирота и никогда не узнаю, кто меня бросил, — поэтому меня удивило, что вдруг накрыла сентиментальная тоска: узнать о той молодой женщине хоть что-нибудь, хотя бы цвет волос, цвет глаз. Но Хаким видел её только издали и в раннем свете не так отчётливо, чтобы уверенно описать хоть какие-то подробности.

Бриджет взяла одну мою руку и сжала в обеих своих. Её ладони были непривычно тёплыми — значит, мои, должно быть, похолодели.

Хаким вскочил из кресла, прошагал обратно в столовую, в камбуз, потом снова направился к нам.

— Я остановился прямо на асфальте, включил аварийки на рабочем грузовике и пошёл посмотреть, что девчонка оставила в корзине. Я не понял, что это люлька. Увидел младенца — и мне стало дурно от мысли, что кто-то способен так отчаянно выбросить такую драгоценность.

Он остановился у книжных полок с томами про НЛО и древних астронавтов, взял из блюдца один бутон гвоздики, поднёс к носу, несколько раз глубоко вдохнул и вернул бутон на место.

— И тут, — продолжил он, — я услышал моторы: с севера и с юга быстро приближались две машины. С одной стороны ехал Цезарь Мелхизадек — на работу в казино, с другой — Бейли Белшаззер на своём пикапе Chevy, на ветропарк. Из-за того, что мой служебный грузовик перекрыл одну полосу, могло случиться что-то плохое. Мне бы надо было схватить люльку и унести тебя с шоссе, но я был… не знаю… как будто эмоционально парализован тем, что нашёл. Я не соображал. Я замахал и Цезарю, и Бейли. Они съехали на обочину, вышли, чтобы посмотреть, в чём дело.

Он снова сел: спина прямая и напряжённая, руки на подлокотниках, пальцы вцепились в обивку, ступни прижаты к полу — словно он готовился к землетрясению. Глаза оставались широко раскрытыми, и постепенно стало ясно, что это выражение вечного изумления вызвано не только нашим визитом и не только моей личностью: он, казалось, так смотрел на всё — будто любая мелочь на свете его поражала.

— Мы столпились вокруг люльки, — сказал он. — Я стоял на коленях. Цезарь — на одном колене, а Бейли присел на корточки. Они смотрели на меня, так что сначала не увидели того, что увидел я у них за спиной. В сорока футах дальше, прямо на шоссе… будто распахнулась огромная дверь — футов, может, пятнадцать шириной и вдвое выше. Невидимая дверь. Дверь среди бела дня. Она открылась внутрь — и за ней было уже не шоссе и не пустыня. Там тянулась булыжная мостовая, как древняя дорога, уходящая в темноту — не просто в ночь, а… в звёздную пустоту. Будто эти булыжники плыли в космосе, и звёзды были и снизу, и сверху, и со всех сторон.

Ещё сутки назад я, пожалуй, согласился бы с шерифом Монктоном, что Хакиму не помешала бы психиатрическая экспертиза, — но не после Крикунов на стоянке для дальнобойщиков.

Хаким снова взметнулся и пошёл мерить шагами комнату, зачёсывая волосы назад пальцами правой руки; левая у него дрожала, как при доброкачественном треморе. Словно его откровения утяжелили его самого: каждый шаг отдавался мягким глухим «тумп» в подполье под полом — раньше такого не было.

— А ещё страннее — у меня появилось ощущение, что кто-то или что-то идёт к нам по этой булыжной дороге, идёт оттуда, со звёзд. Нет, подожди. Не так. Это не просто ощущение. Я точно знаю, что что-то приближается по булыжникам. Потому что я чувствую — оно идёт, что-то мощное, как чувствуешь, что воздух тяжелеет перед грозой. А потом я почти вижу, что это такое. Оно невидимое, но я вижу пространство, которое оно занимает — прямо у порога той двери среди дня. Это как марево над шоссе: воздух искажает, рябит, дрожит. И здесь воздух дрожит в форме человека — очень высокого человека или чего-то похожего на человека, — но я не вижу его, только намёк на него. Я думаю: всё, меня накрывает, срыв, я слетаю с катушек. Но потом каким-то образом я знаю, что он реален и что он здесь из-за младенца — тревожится, что младенца бросили на шоссе, хочет убедиться, что он в безопасности. Я не знаю, что я тогда сказал, но, должно быть, что-то сказал, потому что Цезарь и Бейли обернулись. Я ожидал, что они ничего не увидят, но они увидели. Увидели.

Он ушёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво, сдёрнул крышку и вернулся в кресло. Сделал несколько длинных глотков. Нам выпить не предложил. Похоже, воспоминание о сверхъестественном на шоссе так его расшатало, что до конца дня, как он считал, ему понадобится всё, что есть в запасе.

После паузы Спарки спросил:

— И?

Хаким уставился на него, наверное, на полминуты. Потом посмотрел на бутылку, из которой уже выпил половину, сделал ещё глоток.

— И вот мы все как подорваны — на ноги. Мы такие: да этого не может быть. Мол, это же дверь посреди дня! А потом — шипение и порыв ветра, мы поднимаем головы. Над нами теперь дыра в небе. Дыра в небе! Я, по-вашему, как псих говорю? Я не сумасшедший. Вы думаете, я псих?

Мы втроём как могли искренне заверили его, что не считаем его психом.

Хаким сказал:

— И вот будто кто-то снял с дня огромную крышку. Через это отверстие, футов двенадцать в диаметре, мы видим ночное небо — тьму и звёзды до бесконечности, точно как за той волшебной дверью. Я думаю, нас сейчас засосёт туда, в эту ночь. Но вместо этого из дыры, из звёзд, выходят концентрические круги синего света и накрывают нас. Мы их не только видим — мы их чувствуем, будто покалывание в костях, — и со временем происходит что-то странное.

Я почти не сомневался, что он имеет в виду «страшно-странное», а не «ха-ха-странное».

Он допил пиво.

— Никто из нас не помнит, как мы сели в машины. Следующее, что мы знаем: будто мгновение спустя мы уже в Пептоу — я с младенцем, то есть с тобой, — в служебном грузовике энергокомпании, а Бейли и Цезарь едут следом. И у всех у нас было жуткое чувство: младенец в страшной опасности, что за ним — за тобой — могут прийти в любую минуту. Чёрт, не «кто-то». «Что-то». Что-то, что убьёт нас, лишь бы добраться до тебя. Клянусь, мы были в панике до одури. Невозможно объяснить, насколько безумно мы боялись. Нас… сделали такими — запрограммировали бояться. Я думаю, этот синий свет, эти концентрические круги… как-то запрограммировали нас — охранять тебя и как можно быстрее увезти с того одинокого участка шоссе, передать властям, а потом — кому-то, кто будет заботиться о тебе как о своём ребёнке. Я всё время думал, что у тебя оборвалась жизненная нить, что концы этой жизненной нити нельзя связать снова, пока ты не окажешься в любящих руках.

— Что значит «жизненная нить»? — спросил я.

— Да хрен его знает, что это значит. Но я был в панике из-за этого.

Он поднёс бутылку ко рту — и как будто удивился, что уже допил её до конца.

Теперь очередь Бриджет была сказать:

— И?

— Нет. Я закончил. Я пустой. У меня для вас больше ничего нет. Бейли и Цезарь увидели не совсем то же, что видел я. Вам надо услышать их сторону — тогда картинка сложится.

Спарки спросил:

— Где они? Как с ними связаться?

— Через два месяца после того, как это случилось, Цезарь уволился с работы пит-босса и ушёл из всей этой казиношной жизни. Может, он не ударился в религию, но во что-то — ударился. Уехал во Флориду работать в хосписе, который основала его сестра, ухаживает за умирающими. А Бейли до сих пор живёт в самом Пептоу. Жена умерла. Он тебе расскажет и свою сторону, и Цезаря. Он в своё время бросил ветропарк и стал зарабатывать музыкой.

Он поставил пустую бутылку на столик рядом с креслом. Смотрел на неё так, будто это мистический предмет, наполненный тайным смыслом, а потом посмотрел на меня так, как смотрят на двухголовую козу.

— Что с тобой не так, Куинн Киксильвер?

— В каком смысле?

— Ты кто такой?

— Растерянный, — признался я.

— Почему инопланетянам так интересен ты?

— Мне неизвестны никакие инопланетяне, — заверил я. — Мы просто приехали сюда, потому что я надеялся… ну, вы понимаете… выйти на след моих родителей.

— Может, лучший способ выяснить, — сказал Хаким с видимой искренностью и без всякой угрозы в голосе, — это отправить свою слюну в одно из тех мест вроде «Узнай меня» точка ком.

— А это мысль, — сказал я. — Обязательно посмотрю.

Пока Бриджет достала из сумочки ручку и бумагу и записывала, как проехать к дому Бейли Белшаззера, Спарки подошёл к книжным полкам, прочитал названия на корешках, взял из блюдца бутон гвоздики, поднёс к носу и спросил:

— Хаким, а зачем гвоздика?

— Я где-то прочитал, что запах отпугивает Серых. Как чеснок — вампиров.

— Серых? — переспросил Спарки.

В этот момент снаружи вдруг раздалась низкая, пульсирующая вибрация, быстро усилившаяся до рубящего воздух грохота вертолёта — не маленького полицейского на двух человек, а чего-то побольше. В окно за креслом Хакима я увидел его: чёрный, двухдвигательный, с высоко поставленными основным и хвостовым винтами, летел низко и быстро. Тяжёлая машина пронеслась над нами и ушла вдаль. Когда звук стих и мобильный дом перестал дрожать, я не придал вертолёту значения: на Юго-Западе военные базы — дело обычное, и я решил, что какой-то пилот проходит тренировку.

Хаким сказал:

— Серые — самый распространённый тип инопланетян, о которых рассказывают люди, похищенные и поднятые на материнский корабль. Кожа у них серая. Ты, наверное, видел рисунки. Они такие невысокие, бесполые, лысые, с большими овальными головами и огромными тёмными глазами без белков. Серые что-то замышляют — и ничего хорошего. Они хотят от нас чего-то такого, что нам и представить невозможно. Я надеюсь, бог свидетель, я никогда не узнаю, чего именно. Я надеюсь, они не получат от меня то, что им нужно.

Это был человек, которого преследовали призраки, человек сломленный: жизнь навсегда сошла с рельсов, потому что он оказался не в том месте и не в то время — и увидел то, чего не мог ни понять, ни забыть. Если он казался мне забавным, то лишь потому, что мне в целом кажутся забавными почти все люди. И не в последнюю очередь — я сам. В конце концов, каждый из нас в чём-то чудак — в той или иной степени. Но я всё больше чувствовал, что Хаким — фигура трагическая, жертва посттравматического расстройства, запертая на винтовой лестнице ужаса без выхода ни сверху, ни снизу: бесконечно мчится вверх-вниз, вверх-вниз.

Я кивнул на сканирующее устройство, оставленное им на журнальном столике.

— Это детектор Серых?

— Нет-нет. Серые не меняют облик. Это я узнал от одного технаря-гуру по летающим тарелкам в Арканзасе. Он сам их собирает и программирует. Основа — китайская система распознавания лиц LLVision, только без обычных очков. И она не про распознавание лиц, а про поиск структурных аномалий — чего угодно, что может намекнуть: человеческая форма — просто костюм. Я не псих.

— Разумеется, нет, — сказал я. — Ты когда-нибудь сканировал кого-то, и он давал тревогу?

— Пока нет. Но при росте активности НЛО это неизбежно случится однажды. Слава богу за Майлза Беннелла. Он гений.

— Майлза Беннелла?

— Это тот гуру-технарь в Арканзасе, который продаёт эти штуки.

Бриджет спросила:

— Активность НЛО правда растёт?

Хаким Каспар подскочил из кресла, как чёртик из табакерки — с кинетической энергией пружины.

— Она всегда росла — с сороковых годов. И всегда ускоряется: активность, число наблюдений — к какой-то цели. К какой? Кто знает. Многими ночами я сижу во дворе в шезлонге и смотрю на небо. Многими ночами. Если делать так, вы удивитесь, что можно увидеть. Вы увидите вещи, которые не взлетали ни с одного земного аэропорта и никогда ни в одном не сядут, — громадные корабли без огней, тёмные формы, которые, проходя, заслоняют звёзды. Я видел. Я смотрю — и вижу. И я не псих.

Его лихорадочный взгляд метнулся от Бриджет ко мне, от меня к Спарки. Он глубоко вдохнул.

— Никому не говорите, что я сказал. От этого зависит моя работа в энергокомпании. Мой интерес к… к этим вещам — они не поймут.

Мы пообещали хранить его тайну — и ушли.

Я выходил последним. У двери я положил руку Хакиму на плечо и сказал:

— Мне жаль.

Я обвёл взглядом сотни фотографий НЛО, заклеивших почти всё вокруг.

— Я не оставлял себя посреди того шоссе, но я чувствую ответственность за то, через что вы прошли… и через что проходите.

Его глаза наконец сузились. Он прищурился, будто проверял меня на структурные аномалии. Потом он ошеломил меня: обнял и заговорил, торопясь и сбиваясь.

— Нет, нет, нет. Нет, нет, нет.

Он отпустил меня. Глаза снова стали совиными — и теперь блестели невыплаканными слезами.

— До тебя, до тебя-младенца, до той двери среди дня и той дыры в небе я просто отмечал время, просто существовал. В моей жизни не было чуда, не было волшебства, не во что было верить, кроме зарплаты и шестипака. В тот день, то, что случилось на том участке шоссе… после этого я понял: мир — не просто экран в кино, не плоский; у него есть глубина, странность и смысл. Я не знаю, какой смысл, но это что-то большое, и я — часть этого. Если есть злые Серые — а они есть! — значит, должны быть и другие, добрые, Синие или ещё какого-нибудь цвета. Что бы там ни было, это всё, что ты можешь вообразить, всё, что ты можешь вообразить, потому что Вселенная настолько огромна. Я у тебя в долгу, Куинн Киксильвер. Я у тебя в долгу — за моё счастье.

Ну что ж. Даже я — при всех моих ограничениях — уловил из ответа Хакима два урока. Во-первых, ошибка — думать, будто ты знаешь внутренний эмоциональный ландшафт человека по тем внешним сигналам, которые, как тебе кажется, он посылает. Во-вторых, извиняться можно за то, что сделал ты сам, но только дурак извиняется за то, что сделали другие: у него нет на это полномочий. И я уходил из трейлера с ощущением дурака — пусть и дурака с лучшими намерениями. Я утешался тем, что, хотя я и подтолкнул Хакима искать глубокий смысл там, где он его никогда не найдёт, — НЛО, Серые, Синие, материнские корабли, похищенные, которым делают ректальные осмотры чокнутые пришельцы, — по крайней мере я подарил бедняге ощущение чуда. Со временем чудо может привести к более высокому чувству — благоговению: когда ум склоняется перед почтением к тому, что по-настоящему велико и истинно.

Когда я подошёл к Спарки и Бриджет у Explorer, Бриджет сказала:

— Уинстон будет в восторге. Мы пахнем как окорока, запекающиеся в духовке. Что это вообще было — обнимашки?

— Он говорит, что обязан своим счастьем мне. Конкретнее — мне-младенцу.

Спарки нахмурился:

— Счастьем?

— Оно заразно, правда? — сказал я. — Я зашёл туда мрачнее тучи, а вышел такой беззаботный, что хочется танцевать. Ладно, поехали к Бейли Белшаззеру. Дневного света ещё полно, но мне хочется успеть выбраться из Пептоу до того, как поднимется занавес на шоу жуков и летучих мышей.

Глядя куда-то мимо нас, в сторону трейлера, Спарки сказал:

— Это ещё что?

«Это» был Хаким: он торопился к нам, держа смартфон высоко над головой, словно олимпийский факел. Здесь, в этой глуши, у него ловила связь. Видимо, дело было в одной из спутниковых тарелок на крыше.

— Только что звонил Джон Чинг. Вы не можете ехать к Бейли, — предупредил Хаким. — Не сейчас. И вообще — никогда. Вертолёт вёз агентов ISA. Восемь или девять ублюдков. Они уже у дома Бейли. Они реквизировали его внедорожник и две патрульные машины шерифа. Наверняка они будут здесь, как только смогут найти кого-то, кто скажет им, как добраться до меня. А это случится не сразу, потому что люди Пептоу с такими, как они, дел не имеют. Вам надо сразу ехать к Пантее. Бейли и сам отправил бы вас к ней после того, как вы побывали бы у него. Пантея ждёт вас уже несколько недель.

— Недель? — сказала Бриджет. — Мы же не знали, что приедем сюда, до вчерашнего дня.

— Да, но Пантея видит.

— Видит что?

— То, что видит ясновидящая, когда ясновидящая видит сон.

— Ну да, конечно. Глупо с моей стороны — не понять.

— Вам надо к Пантее. Она ждёт вас. С ней вы будете в безопасности. Никому и в голову не придёт искать вас там.

Я был уверен, что это правда: даже мне самому никогда бы не пришло в голову искать меня там — где бы ни было это «там».

— Ладно, хорошо, но я не знаю никого по имени Пантея. Какая ещё Пантея?

Хаким посмотрел на меня с раздражением и изумлением: он не мог понять, как чудесный младенец со звёзд может быть таким несообразительным.

— Какая Пантея? Какая Пантея? Пантея Чинг, разумеется!

Уинстон наконец понял, зачем вообще нужна игрушка. Пока мы ехали от форпоста Хакима к дому Пантеи — куда уфолог направил нас, размахивая руками с чрезмерным усердием, — пёс лежал на заднем сиденье рядом со Спарки, без умолку пищал белым ягнёнком и при этом радостно шлёпал хвостом по сиденью.

— Знал я одного парня, — сказал Спарки, — хотел защитить детей, завёл сторожевого пса, который полностью оправдывал своё название. Попробовал бы ты дать ему игрушку — он бы тебе руку откусил и съел.

— Опасная штука — такая собака рядом с маленькими детьми, — сказал я.

— Не с этими детьми. Эти мелкие были крепкими засранцами. Пёс их уважал до глубины души.

Пока дневной свет косо ложился на неподвижную, бесцветную землю, короткие тени низких кактусов и мескита кололи почву; но привычное и надёжное однообразие пустынного дня на этот раз не собиралось держаться до ночи. С юго-запада накатывала тёмно-серая приливная волна громовых башен, насаженных на шквальные облака; скоро она должна была утопить солнце. Впредь грозы горячий воздух начал остывать, а его слабый щелочной запах выветривался.

Пантея, дочь Джона Кеннеди Чинга, не жила ни в одном из пяти домов семьи в окрестностях «Станции Чинга». Она поселилась за смутной границей Пептоу — в том безлюдном пригороде, который, как я выяснил из своих разысканий, местные называли «Пустошью Мёртвого Дэна», хотя сам Дэн так давно исчез в пыльных бурях истории, что никто уже не помнил, кем он был, когда жил и как умер. Дом Пантеи стоял в конце гравийной дороги: большой утеплённый квонсет-хат — полукруглый ангар времён начала Второй мировой — она превратила в жилище. Говорили, что когда-то правительство проводило здесь секретные эксперименты, о которых никто не смел говорить вслух; они привели к тринадцати смертям и к токсическому заражению почвы, на устранение которого ушло больше полувека. Слухи утверждали, будто непредвиденным итогом экспериментов стала мутация шестиногих иерусалимских сверчков в чудовищ размером с таксу — с зубами, которые крошили кость так же легко, как плоть, — и что этих тварей пришлось выжигать огнемётами и косить из пистолетов-пулемётов в отчаянной трёхдневной войне с жуками. С тех пор прошло восемьдесят лет, и никто не видел подобных страшилищ. Значит, что бы тут ни происходило на самом деле, история со сверчками была апокрифом — не более убедительным, чем слух о том, что примерно в те же годы где-то в другом месте разработали атомную бомбу в рамках программы под названием «Манхэттенский проект».

К изогнутой крыше были прикреплены три спутниковые тарелки. Как и Хаким, хозяйка считала связь делом первостепенной важности.

Теперь Пантее было тридцать. В восемнадцать она отдалилась от семьи, потому что предвидела: однажды ночью её убьют нечеловеческие убийцы, — и она не хотела, чтобы родственники стали сопутствующим ущербом. Когда Хаким Каспар закончил объяснять нам дорогу, он подмигнул, рассказывая о нечеловеческих убийцах, и сказал:

— Пантея — немного чудачка, но на этой территории таких хватает. А в целом, если не считать всей этой ерунды про нечеловеческих убийц, она — замечательная леди и настоящая ясновидящая.

Услышав, как подъезжает Explorer, Пантея ждала нас в открытом дверном проёме квонсет-хата. Ростом она была метр пятьдесят с небольшим и весила, наверное, килограммов сорок с хвостиком; красивее любого пустынного цветка — а в пустыне немало таких, что ослепляют. Будь у неё уши чуть более заострёнными, я бы решил, что в её ДНК есть эльфийская примесь: голубые глаза были очень большие и настолько прозрачные, что в радужке просматривались сияющие складки слоистых мышц.

Хотя телосложением она напоминала подростка, а лицом — невинного ребёнка, присутствие у неё было бесспорно властное. Она стояла, расставив ноги, в кроваво-красной тунике и серых джинсах, заправленных в чёрные армейские ботинки. Чёрные волосы были коротко и лохмато подстрижены, кулаки упирались в бёдра — так, словно она была уверена, что при необходимости сможет джекичанить нас всех, если мы окажемся угрозой.

Когда мы вышли из Explorer, она велела привести Уинстона. Освободившись из внедорожника, он помчался по твёрдому, как камень, грунту, пронёсся мимо Пантеи и влетел в квонсет-хат — как будто когда-то уже жил здесь и теперь рад вернуться домой.

Пантея посмотрела каждому из нас в глаза и кивнула, словно подтверждала нашу личность каким-то шестым чувством.

— Куинн, Бриджет, Сайлас, который зовёт себя Спарки. Я знала, что вы придёте. Отряд теперь в сборе.

— Отряд? — сказал я.

— Один из многих, но не менее важный, чем остальные. Каждый из нас — aluf shel halakha, и на каждом лежит большая ответственность.

— Мы в походе за святыней, — сказал я.

— Это не так просто, как «поход за святыней», — сказала Бриджет.

— Разве не поход? — спросил я у Пантеи-ясновидящей.

— Возможно, поход. Но не только поход.

Меня это не устраивало.

— Мы находим эквивалент Святого Грааля, Ковчега Завета, кладбища слонов — и на этом всё закончено.

Спарки сказал:

— А это что значит — aluf какой-то там?

— Когда вы поймёте, зачем вы есть, — сказала Пантея Чинг, — вы поймёте и смысл этих слов.

— Зачем я есть? Мама с папой хотели ребёнка — вот и всё, зачем я есть. А теперь, пожалуйста, мисс Чинг: что значит aluf шель халибут?

— Сейчас для вас — ничего. Со временем будет значить.

Раздражённый тем, что теперь он оказался на той стороне загадочных фраз, которыми он с Бриджет нередко кормили меня, Спарки сказал:

— Это был простой вопрос.

— Простых вопросов не бывает, — ответила ясновидящая. — Бывают простые ответы, и некоторые из них лучше распознать самому. Впрочем, некоторые отряды предпочитают говорить aluf shel teevee chok. Другие — Legis naturalis propugnator. Смысл один и тот же.

— И какой же смысл? — спросила Бриджет.

— Сопротивляйтесь, — сказала Пантея.

— Сопротивляйтесь чему?

— Не нужно спрашивать то, что вы уже знаете. Заходите, заходите. ISA будет насыщать округ агентами, но у нас ещё есть несколько часов, прежде чем они начнут вышибать мою дверь. Вы должны увидеть то, что я рисую во сне. Вы узнаете это.

Я начал понимать, что это будет не тот день в моём календаре, когда я узнаю, кто мои родители, — или хотя бы что-то о них. Темой дня была другая вещь: странная, осознающая себя Судьба, которая связывает человеческие жизни неожиданными нитями. Отряд Чинг-Рэйнкинг-Киксильвер сошёлся чем-то большим, чем психический магнетизм; но любая попытка определить, что именно скрывается за «чем-то большим», увела бы меня либо в неразрешимую тайну человеческого существования, либо в холодные воды одержимости Хакима Каспара.

Что до второй крайности: когда мы последовали за Пантеей в квонсет-хат, она словно услышала мои мысли — хотя, вероятно, просто играла роль ясновидящей отряда, лишая нас того доверия, которое мы могли бы по ошибке отдать разговорам о материнских кораблях и пришельцах «не отсюда», серых или любых других цветов.

— Это не про инопланетян из других галактик, не про дальний рукав нашей собственной и не про луну Сатурна. Это всё для кино. Если бы наши противники были просто злыми пришельцами, я бы радовалась. Но война, в которую нас призвали, старше самой Земли и старше звёзд, и у нас нет выбора: мы должны отдать себя нынешней битве. Война началась раньше Вселенной — как и наши враги.

Как это похоже было на безумие в тот момент, когда Пантея произнесла эти слова.

Как я уже писал, я считаю каждого человека в той или иной степени чудаком. Это может быть верным лишь в том случае, если наше предположение о существовании некоего стандарта нормальности ошибочно. А я уверен, что оно ошибочно. Человеческий род стоит на вершине всех форм жизни потому, что, как бы ни старались социологи, политики и прочие их породы разделить наш вид на группы интересов, фракции, классы и племена — так удобнее нами управлять, — в действительности наша величайшая сила в уникальности каждого из нас. Эйнштейн своим гением может открыть нам многое о механике Вселенной, а ребёнок с синдромом Дауна своей глубокой мягкостью и смирением может научить нас, как отчаянно этому тревожному миру нужна доброта. Каждому есть что дать.

Кроме социопатов. Эти пустые души не обладают подлинными человеческими чувствами — кроме жажды власти, — зато превосходно их изображают. Некоторые говорят, что социопатов может быть до десяти процентов среди людей. Одни — уличные отморозки, которые убьют вас за содержимое кошелька или просто ради острого ощущения. Другие — из самых элитных и привилегированных слоёв общества.

Хотя заявление Пантеи о том, что наши противники старше Вселенной, звучало как бред, я знал: она не социопат. Мне почти невозможно было представить, чтобы Джон Кеннеди Чинг произвёл такую. Но безумие — не то же самое, что социопатия, и его возможность таится в каждом сердце. Освенцим, Дахау, Бельзен. Поля смерти Камбоджи. Десятки миллионов, убитые Сталиным, Мао. Когда лихорадочная политика и безумная идеология сплетаются, те, кто не прочно закреплён в убеждениях, на которых держится цивилизованное общество, могут быть подхвачены и унесены — стать частью шторма безумия, что опустошает всё вокруг. Когда она говорила о войне, что бушевала ещё до того, как образовались звёзды, казалось, она купила какую-то сектантскую веру, которая может привести к фанатизму и помешательству.

Однако в доме Пантеи мы с Бриджет увидели: наш утренний опыт — то, что мы увидели, когда зеркало будто втянуло нас в другой мир, — повторён на стенах передней комнаты. Если эти фрески были частью безумия Пантеи, значит, и мы тоже были безумны.

Как мы вскоре узнали, квонсет-хат, обращённый входом строго на восток, а задней дверью — на запад, был устроен как дробовиковый домик — без коридоров: сначала большая гостиная; дальше, за дверным проёмом, меньшая столовая; затем ещё дверь в кухню; за кухней — ванная; за ванной — гараж, где наготове стоял винтажный Range Rover.

Первое помещение — гостиная с кругом из шести кресел и маленькими столиками к ним — также включало большой регулируемый чертёжный стол с высоким вращающимся стулом, шкаф, где Пантея хранила кисти и краски, и пару мольбертов, на каждом из которых был закреплён незаконченный холст.

Судя всего лишь по этим двум незавершённым работам, я решил, что Пантея Чинг невероятно талантлива. Увы, картины поваров-жарщиков Фила и Джилл Бин — он со стоячими фиолетовыми шипами вместо волос и выбритыми бровями, она со стоячими зелёными шипами, в чёрной пижаме и красных туфлях, — на их фоне были куда менее впечатляющими. Если бы мои друзья-близнецы побрили головы наголо и покрасили кожу в синий цвет, а художественный истеблишмент решил бы, что они продаются, то две их картины, которые я купил и которые сейчас висели в служебных туалетах журнала Arizona!, взлетели бы в цене и обеспечили мне безбедную старость. Однако я был вынужден признать: такой куш теперь казался мне ещё менее вероятным, чем то, что охотник на чудовищ доживёт до пенсии.

Квонсет-хат был большим, и передняя комната — безусловно самое просторное помещение — имела, наверное, метров восемнадцать на восемнадцать. На длинных северной и южной стенах располагались две половины фрески, которую, как Пантея утверждала, она написала во сне.

— Каждая стена завершалась в течение нескольких недель, — сказала Пантея. — Я часто просыпалась ночью и уже работала над этим. Иногда днём меня накрывало такой усталостью, что я ложилась, засыпала — а потом просыпалась через несколько часов и обнаруживала себя с тележкой, на которой сверху уже разложены кисти и тюбики акрила, — и я писала лихорадочно, не отрываясь.

Мы прошли влево от входной двери, к длинной южной стене, где начиналась восьмифутовая фреска: в ярчайших деталях она изображала то, что я увидел утром в зеркале ванной мотеля. Тогда это был трёхмерный подземный мир с движущимися обитателями. Здесь — двумерная неподвижная картина, но страсть и мастерство художницы придавали ей тревожную мощь. Лабиринт туннелей, сюрреалистическая архитектура. Мёртвые, свисающие со стен или лежащие на катафалках, призрачный свет, льющийся из их раскрытых ртов и запавших глаз. Пожирающие упыри.

Были и другие ужасы, которые я лишь наполовину успел осознать, проваливаясь в мир зеркала, — сцена с тщательностью полотна Иеронима Босха, но страшнее всего, что Босх мог бы придумать.

Пантея написала это за недели до того, как нас с Бриджет на краткий миг втянуло в видение этого жалкого, опасного будущего — если это было будущее.

Фреска продолжалась на северной стене. Толпы перепуганных, голых людей метались в тёмном железнодорожном тоннеле, по которому грохотали товарные вагоны-скотовозки, набитые приговорёнными. Горящий город, жестокое насилие на каждом углу. Визжащая лошадь, тащащая пылающую колесницу. Рыдающая женщина с окровавленным младенцем на руках. В этом городе конца времён Крикуны двигались среди насильников и убийц — словно не просто наблюдая, а наставляя, подталкивая, поощряя. И всё же мы дошли до того, что потрясло нас сильнее всего, увиденного в этой фреске. Над умирающим городом, в дымном небе, оранжевом от отблесков огня, — как две бледные луны — парили моё лицо и лицо Бриджет; мы смотрели вниз на разрушение и зверские убийства с выражением, которое почти наверняка было у нас в тот миг, когда мы заглянули в зеркала мотеля и нашли себя падающими в бездну.

— Ты нарисовала нас ещё до того, как у нас вообще было это видение, — прошептала Бриджет. — Ты знала, что оно будет.

— Я ничего не знала, — сказала Пантея. — Правда. Я действительно писала всё это как сомнамбула — или, если хотите, в состоянии фуги. Когда я просыпалась, меня всякий раз пробирал холод от того, что я создала. Но когда я закончила — тогда я поняла, что вы придёте и что вместе мы сделаем нашу маленькую часть, чтобы сопротивляться тому, чтобы мир стал таким, как здесь, на этих стенах.

Услышав это, Спарки повернулся к внучке так, что его свирепая хмурь подтверждала: в молодости он вполне мог быть способен на беспощадную расправу над врагами своей страны.

— Видение? Ты увидела всё это в видении, а не просто предчувствовала? Почему ты мне не сказала?

— Это было только сегодня утром, дедушка. Мы с Куинном пережили это порознь. Я с тех пор перевариваю. Он тоже. Я не хотела говорить, пока не пойму сама.

— Значит, с Куинном ты это обсуждала.

— Не совсем, не то чтобы, — сказал я. — Мы просто подтвердили друг другу, что в зеркалах увидели что-то ужасное.

Бриджет положила руку мне на плечо, заставляя замолчать.

Спарки сказал:

— Девчонка, мы никогда ничего друг от друга не скрывали. Мы были в этом вместе.

— И мы всё ещё вместе, дедушка. Я не скрывала от тебя. Мне просто нужно было время — всё обдумать, а потом понять, что Куинн об этом думает.

Она подошла к нему и приложила ладонь к его щеке.

— Ты же знаешь, Спарки: нас теперь не только двое. Нас трое…

— Четверо, — сказала Пантея.

— Четверо, — поправилась Бриджет.

Уинстон глухо проворчал.

— Пятеро, — сказала Бриджет. — Мы с тобой, Спарки, через многое прошли вместе, и у нас отлично получалось. Но теперь нам нужна помощь, и она нам даётся. Сколько человек было в команде морских котиков? Двое? По-моему, не двое.

Лицом к лицу с ней он не смог удержать хмурь. Он покачал головой и вздохнул.

— Вдруг я почувствовал себя старым.

— Ты не старый, — сказала она. — Ты опытный. Отряду нужен опытный человек. Без тебя он не работает.

Спарки посмотрел на меня и сказал, что ему жаль, а я сказал, что не нужно; потом он сказал Пантее Чинг, что всё ещё не уверен насчёт неё, а она ответила: «Взаимно», — и он улыбнулся.

Бриджет не сказала ему о своём предчувствии, что выживем не все. Я подумал: а не удержала ли она что-то и от меня.

Хотя пустыня живёт с куда меньшим количеством воды, чем морские побережья, лесистые горы и плодородные равнины, редкие штормы порой обрушиваются на землю такими потоками, что сухие арройо превращаются в бешеные реки, а низины накрывает внезапными паводками. Дождь, который разразился в тот день, не барабанил по квонсет-хату мягко и умиротворяюще — он лупил по нему яростными залпами, словно Природа неправильно поняла наши намерения и, встав на сторону Крикунов, объявила нам войну.

Пантея сказала, что нас скоро призовут к службе, что сегодня вечером мы покинем Пептоу и должны поужинать, чтобы подкрепиться перед тем, что нам, возможно, придётся выдержать между нынешним моментом и рассветом. Она говорила тихо — и при этом с уверенностью и властью. Её прозрачные голубые глаза казались окнами в спокойный ум, неспособный на обман. Бриджет, Спарки и я не сомневались: она — ясновидящая и наш союзник; если нас тревожило то, что будет дальше, то нас также и успокаивало, что мы нашли человека, способного привести нас к полному пониманию Крикунов и нашей цели.

При её миниатюрности и, казалось бы, склонности к мистике от Пантеи можно было ожидать ужина из органической зелени и тофу, но, к счастью, вкусы у неё шли вразрез с братией «кейл-и-морковка». Она приготовилась к нашему визиту, и стол, который она накрыла, включал нарезанную ростбифом говядину, нарезанную ветчину, нарезанную куриную грудку, несколько видов сыра, три ремесленных хлеба, которые она испекла сама, картофельный салат, салат из трёх видов бобов с беконом и множество приправ. К ужину она намеревалась подать ледяные бутылки пива, которые держала в холодильном ящике при температуре тридцать шесть градусов по Фаренгейту, и возражений не встретила.

Дионисийская щедрость буфета наводила на мысль о роскошном последнем ужине приговорённых к смерти; но если Пантея предвидела, что за этим пиршеством последуют многочисленные гибели, у неё хватило такта держать это знание при себе.

Её столовая — пространство в индустриально-шикарном стиле — имела два больших круглых стола из отполированной сосны, каждый на восемь человек, чтобы хватало места для семейных сборов. Мы сидели за одним столом, оставив между каждым из нас пустой стул, и всё же ощущение было удивительно интимным. Комната освещалась, пожалуй, шестнадцатью язычками пламени, колыхавшимися на фитилях в красных гранёных стеклянных чашечках, и вспышками яростной молнии, которые пробивались через небольшие окна и заставляли тени прыгать так, будто это были взбудораженные духи. Эффект получался как на спиритическом сеансе — только с угощением.

Благородный Уинстон устроился в капитанском кресле, которое иначе пустовало бы между Бриджет и мной. Он принимал кусочки говядины от неё — отказываясь брать их у меня, — но никогда не клянчил, держась с достоинством премьер-министра.

— Те, кого вы зовёте Крикунами, — сказала Пантея, — когда-то были прекрасными существами; внешне — вовсе не монстры, хотя в душе и в сердце они стали чудовищами. Я вижу их во сне уже пятнадцать лет. Мои сны — не просто сны, это уроки о реальности космоса. Меня обучают во сне. Крикуны происходят из первой вселенной, которая предшествовала нашей. Завистливые среди них развратили всех остальных, посеяли подозрительность и обиду, которые превратились в ненависть — и они называли её добродетелью; ненависть настолько разрушительную, что они довели Землю до гибели. Этот опустошённый мир и стал их наследием. Физический облик тех, кто пережил разрушение, затем изменился, отразив состояние их душ. Они стали бессмертными чудовищами в тюрьме той первой вселенной. Когда они были красивыми и лучезарными, их называли Ришон. Когда они стали монстрами, их стали называть Нихилим.

Мягкость её голоса и то, как легко она говорила об этой невероятности, напомнили мне девушку из приюта — Энни Пайпер. Энни была на восемь лет старше меня и несколько лет, когда мне было ещё меньше десяти, читала нам истории — сочинённые другими, но и ею самой тоже. Это были рассказы о вещах, которые никогда не случались и не могли случиться, но она рассказывала так тихо, так живо и убедительно, что мы верили — и хотели продолжать верить даже тогда, когда время отнимало у нас чувство чуда. Сестра Маргарет, проявлявшая к её письму особый интерес, поддерживала Энни, и та поступила в колледж по стипендии; мы все ожидали от неё великих свершений — по крайней мере того, что однажды она станет известной писательницей. Вместо этого она бросила колледж через год и уплыла в какую-то другую жизнь, которую, видимо, предпочла, — и больше мы о ней ничего не слышали.

Как ни было это печально, я всё же мог понять её выбор. Писать романы кажется профессией гламурной и захватывающей, хотя в действительности, подозреваю, это куда менее гламурно, чем профессиональный рестлинг, и лишь ненамного более увлекательно, чем быть библиотекарем.

Чтобы писать хорошую прозу, нужно любить людей достаточно, чтобы хотеть писать о человеческом состоянии, — и при этом запереть себя одного в комнате на значительную часть жизни, чтобы сделать работу как следует. Это словно борец отказался бы от ринга в пользу того, чтобы каждый день на пару часов самому себе заламывать голову в захват и врезаться в стены.

— Мы — Ришон второй вселенной, — продолжила Пантея, — хотя наш вид обладает меньшим числом даров, чем тот Ришон первой вселенной. Представьте так: геном тех первоначальных Ришон был отредактирован, чтобы сделать нас более смиренными и дать нам больше шансов избежать гордыни, которая уничтожила их мир, как они уничтожили свой. Нихилим — те, кого вы зовёте Крикунами, — никогда не могут по собственной воле перейти из своей вселенной в нашу. Но худшие из нас, нравственно наиболее извращённые, способны открыть им дверь, пригласить их — что и произошло давным-давно.

— Какой болван пригласит этих червеголовых? — сказал Спарки.

Уинстон фыркнул, словно соглашаясь.

— Болван, — сказала Пантея, — который верит всем легендам, выросшим на почве Нихилим; который знает Нихилим под другими именами, данными им в мифах, которые на самом деле вовсе не просто мифы; болван, который восхищается их эгоизмом и беспощадностью и хочет, чтобы они сделали его могущественным. Есть ритуалы, чтобы открыть дверь, но не ритуалы притягивают Нихилим. Их притягивает страсть тех, кто их зовёт. Ритуалы не обязательны. Нихилим могут быть допущены в наш мир и человеком, которого пожрала настолько сильная жажда власти, что ради господства над другими он или она совершит любое преступление, любую мерзость. Такой человек становится дверью, даже не понимая этого.

— Тогда мы обречены, — объявил я и набил рот полной вилкой восхитительного салата из трёх видов бобов. Я не имел в виду, что у нас нет надежды. Даже когда с высоты десяти этажей срывается глыба известнякового карниза весом в тонну и вы стоите прямо под ней, недоумевая, что означает стремительно растущая на тротуаре тень, — надежда всё равно есть. Если бы я считал, что надежды нет, я бы отложил бобовый салат и сразу перешёл к десерту — к булочкам с корицей и пеканом. — Обречены, — повторил я.

Бриджет понимала, что я имею в виду. Пока у меня был набит рот, она сказала:

— Всё больше и больше, повсюду в мире, людьми управляют не те, кто хочет служить, а те, кто правит в безумии власти и требует полного подчинения. Кажется, их всё яростнее вдохновляет путь к ещё большей жестокости. Они называют свою ненависть справедливостью и считают её добродетелью. Сколько Крикунов — Нихилим — они сознательно и бессознательно привели к нам?

— Может быть, легионы. А может, и нет, — сказала Пантея. — Но когда те, кто нами управляет, достигают абсолютной власти, это всегда и везде приводит к безумию и массовым убийствам. Какими бы ни были силы, выставленные против нас, мы должны сопротивляться. Если мы проиграем, то здравомыслящие среди нас будут погибать в холокосте за холокостом — вместе с безумцами и безумицами, которые ненавидят нас за то, что мы не разделяем их бреда.

Возможно, пора было переходить к булочкам с корицей и пеканом.

Минуту-другую мы ели молча: сквозняки шевелили свечные огоньки, и саламандры света извивались по стенам и скользили по блюдам на столе. Гром грохотал, перекатывался. Дождь, подхваченный ветром, трещал и шлёпал по гофрированной металлической крыше и стенам. В кино это называют «атмосферой». Матушка-природа разыгрывала Хичкока, когда нам был нужен канал Hallmark Channel. Каждый кусок, который я проглатывал, только усиливал голод, а пиво не влияло на трезвость — как, возможно, никакое количество прекрасной еды и питья не способно насытить узника, который обедает в тени электрического стула.

Спарки обдумывал всё, что рассказывала Пантея.

— «Бессмертные», говоришь. Но мы убили двоих на заправке только вчера вечером.

— В первой вселенной они бессмертны. Там они осуждены на бессмертие. Но здесь, куда им нельзя, они смертны. И когда они приходят сюда, они сходят за Ришон.

Для любого, кто не пережил того, что пережили мы, этот разговор прозвучал бы как чаепитие у Безумного Шляпника.

Спарки не сдавался.

— Зачем им отказываться от бессмертия, приходить сюда и рисковать смертью?

Хотя аппетит у Пантеи был как у человека вдвое крупнее её самой и хотя даже в своей тихой манере она производила мощное впечатление, в этой сумрачной комнате, освещённой языками пламени, временами она казалась тонкой и прозрачной — как те невесомые плёнки света, которые проходили через красные гранёные чашечки, чтобы открыть её лицо.

— Зачем рисковать смертью? Потому что в их мире они живут среди руин, которые сами создали, и у них нет способности создавать что-то новое. Они существуют, чтобы разрушать. Разрушение — их единственная радость. До такого состояния они себя добровольно довели, когда достигли полной порочности Нихилим. Потому что в их мире больше нечего ломать. Там только щебень и пыль. Они живут в фрустрации и ярости, которые ничем не утолить. Что даст им превращение оставшегося щебня в пыль, а пыли — в ещё более мелкую пыль? В этом нет удовольствия. Будучи бессмертными, они лишены возможности убить друг друга или самих себя. И потому они жаждут этой второй вселенной, где ещё так много можно уничтожить, где есть люди, которым можно причинять великие страдания, так много тех, кто ждёт, чтобы быть развращённым и убитым, — и так много тех, кто уже на пути к тому, чтобы самим стать Нихилим. Когда-то бывшие любимыми богоподобными созданиями, Нихилим знают, что существует новое творение, и они жаждут подняться из своей вселенной в нашу и быть среди нас — даже ценой утраты бессмертия.

Меня охватило тяжёлое, роковое чувство, и я больше ничего не положил себе на тарелку. Сначала я подумал, что оба вида удушающей тревоги — и беспокойство, и мука — испортили мне аппетит. Мука относится к известному, тревога — к неизвестному. Ужас того, что я теперь знал, и страх того, что ещё может случиться, были достаточны, чтобы отбить охоту к еде даже у голодного человека. Однако, слушая разговор остальных, я понял: вилку я опустил не из-за страха. Роковое чувство было скорее чувством утраты — осознанием того, что, начиная со вчерашнего дня в «акусочной Бинов, когда агенты ISA зажали меня с двух сторон у стойки, и дальше, с тех пор, меня медленно лишали ощущения, что я живу в культуре, где разум ценится выше неразумности, а вежливость — выше заученной ругани, как когда-то действительно было. Я хотел снова стать тем наивным девятнадцатилетним парнем, который писал статьи для Arizona! и мечтал написать роман, — но дороги назад к нему не существовало.

Мне бы пригодилась хорошая таблетка от изжоги. Плащ-невидимка тоже оказался бы полезен. И пуленепробиваемый папамобиль, который есть у Ватикана.

— Мы застрелили двоих на заправке, предотвратили массовое убийство, — сказала Бриджет, — но, насколько мы можем понять, эта история почти не попала в новости.

Пантея наколола вилкой ломтик дыни и нарезала его на кусочки.

— СМИ в основном делают то, чего хотят власти. К тому же в любом деле, где фигурируют мёртвые Нихилим, власти хотят как можно глубже закопать историю — потому что они не могут объяснить покойников.

— Вы имеете в виду… то, что показывают вскрытия?

— Нет. Когда Нихилим умирают в этом мире, они умирают как Ришон, как мы. Только мы, alufim shel halakha, способны видеть их такими, каковы они есть. Вскрытие не обнаружит монстра. Истинная природа Творения всегда остаётся сокрытой.

— Потому что Нихилим не из этого мира, — сказал Спарки, — у них здесь нет истории. Нет прошлого. Нет личности.

— Именно, — подтвердила Пантея. — Их отпечатков нет ни в одной базе. У них нет работы, нет семей. Деньги они крадут — или убивают ради того, что хотят. Они живут под чужими именами, с изготовленными личностями. Мёртвый мужчина или женщина вроде этого — полностью неотслеживаемый — для властей загадка, которая мучает их десятилетиями.

Пантея сделала паузу и съела дыню.

Поняв, что больше говядины ему не достанется, Уинстон свернулся на своём кресле и уснул.

За окном уже стояла тьма. Молния и гром продолжали терзать небеса, дождь всё ещё лил — так что сегодня не будет и шоу жуков и летучих мышей.

— В девятнадцатом веке, — продолжила Пантея, — даже в начале двадцатого, когда не существовало водительских прав, карточек социального страхования и медицинских страховок, найденный мёртвым и неопознаваемый чужак считался просто бродягой того или иного рода. Никто особенно не задумывался. Теперь, когда государство отслеживает каждого с рождения, а Google знает о вас больше, чем вы знаете о себе, тело, которое нельзя идентифицировать, их глубоко тревожит. Особенно когда причиной смерти было насилие — так или иначе, — и когда неопознаваемые жертвы сами совершали насилие до того, как их убили. Иронично, учитывая одержимость дорогого Хакима, но власти всё чаще приходят к мысли, что мёртвые Нихилим могут быть внеземными существами.

Вообще-то они прибыли из места куда дальше, чем далёкая галактика. Они пришли из другой вселенной — с Земли, которая пережила апокалиптический конец ещё до того, как наша Земля в этой вселенной закончила формироваться в пустоте. Мой мозг был недостаточно эластичен, чтобы растянуться вокруг этой концепции. Я был парнем, который любит гамбургеры с тремя видами сыра и пончики в шоколаде; который с удовольствием пересматривает старые фильмы «Чужой» и «Терминатор» снова и снова; который всё ещё был девственником и наполовину ожидал умереть им в восемьдесят — пока не встретил лунную богиню, сказавшую мне, что я на ней женюсь. В конце концов, требовать от меня впитать и переработать всё это за ужином было примерно так же, как ожидать от Барта Симпсона изящного нюансированного перевода Пруста — «В поисках утраченного времени».

— Сколько таких тварей, этих Нихилим, отрядам вроде нашего удаётся уничтожать? — спросила Бриджет.

— Я не знаю. Их непросто убить. На заправке вам просто повезло. Думаю, нас гибнет от их рук больше, чем их — от наших.

Пантея молча посмотрела на меня, торжественно и тяжело, а затем сказала:

— Если мы не вооружим тебя, ты умрёшь первым.

— Это мнение или то, что вы предвидели? — спросил я, потому что меня это, знаете ли, в некоторой степени касалось.

— Без пистолета тебя удержат двое Нихилим. Третье чудовище отрежет тебе язык, выколет глаза, распилит грудь циркулярной пилой и съест твоё сердце.

— Убедительно конкретно, — сказал я. — Простите, что попросил уточнить. Больше не буду.

— Поедание сердца — акт символический, хотя человеческую плоть они жрут почти с таким же удовольствием, как развращают человеческие души. Главным образом они питаются твоей болью — как вампир питается кровью.

Может, я был слишком чувствителен, но для меня поедание моего сердца было более чем символическим актом. Нихилим могли бы купить торт в форме сердца с моим именем и съесть его — я бы уловил намёк.

— Так что, возможно, у меня нет того, что нужно, чтобы быть членом такого отряда.

Через спящего пса, свернувшегося между нами, Бриджет похлопала меня по плечу.

— Всё будет хорошо, сладенький.

И тут раздался звук — не от бури: низкое, ритмичное стенание в ночи над нами — уаааа… уаааа… уаааа… уаааа — словно мы находились в герметичном подводном жилище на дне океана, и какой-то левиафан плыл к нам, перекликаясь с себе подобными с какой-то таинственной целью. Когда он проходил над головой, каждый басовый стон вибрировал в гофрированных стенах квонсет-хата.

Мы умолкли, глядя в потолок, ожидая, что что-то прорвёт нашу защиту. Стон затих, существо прошло, и Пантея сказала:

— Это дрон-призрак ISA, размером с микроавтобус Volkswagen. Микрофузионный двигатель позволяет ему летать год, не садясь и не дозаправляясь. Передовые технологии скрытности делают его невидимым для невооружённого глаза, но проблему шума тяги им пока решить не удалось. Совершенно секретно.

Мы все уставились на неё.

— Откуда вы это знаете? — спросил Спарки.

В ответ Пантея лишь приподняла одну бровь и чуть наклонила голову — словно спрашивая, неужели он не понимает значения слова ясновидящая.

— Он ищет нас? — спросила Бриджет.

— Может быть. Но, если мои ощущениям можно доверять, это скорее оружие, чем поисковая система. Возможно, ISA настолько напугано твоим инопланетным геномом и тем, что ты выбираешься из каждой их ловушки, что они решили: безопаснее просто убить тебя, когда найдут, чем пытаться взять под стражу.

— Это совсем неправильно, — сказал я так, будто мне всё ещё было десять. — Ладно, да, они не про «правильно». Они про контроль. Нет вернее способа контролировать человека, чем убить его.

Чтобы закончить ужин, я взял булочку с корицей и пеканом, покрытую коричневой глазурью. Амброзия. Она была так хороша, что я почти забыл про дрон-призрак.

— Мне нужен этот рецепт, — сказал я.

— Если проживёшь достаточно долго, чтобы испечь партию, я дам тебе рецепт, — сказала Пантея, и это показалось мне вполне справедливым.

Возвращаясь к делам более насущным, чем дроны-призраки в небе, Спарки сказал:

— Куинн никогда не стрелял. Ему нужна подготовка.

— Вообще-то нет, — сказала Пантея. — Он для этого рожден. Вы наверняка читали о вундеркиндах: лет пяти, услышат, например, концерт Моцарта — и потом впервые в жизни садятся за рояль и играют его безупречно. С любым оружием в руках Куинн будет таким же.

— Мне нужна была тренировка с пистолетом, — сказала Бриджет.

— Ты так думала, — сказала Пантея, — потому что твой дед думал, что тебе это требуется. — Она улыбнулась Спарки. — Ты, должно быть, удивился, как быстро Бриджет сумела применить на практике всё, чему ты её учил.

Спарки выглядел задумчивым — хотя, вероятно, не столь задумчивым, как выглядел я, обдумывая слова Пантеи. Надеясь, что мы все сможем допустить, будто меня по ошибке призвали на эту миссию, я сказал:

— А может, я вообще-то должен был стать вундеркиндом-пианистом, но по ошибке оказался здесь?

Поднимаясь со стула, наша эльфийская хозяйка сказала:

— У меня есть небольшой арсенал. Давайте подберём тебе пистолет. Нам скоро в дорогу. Завтра мы должны быть в одном месте.

Когда остальные тоже поднялись, Уинстон проснулся и зевнул, а Спарки спросил:

— Где? Где мы должны быть?

— Понятия не имею, — сказала Пантея. — Я вижу не всё. У моего дара есть пределы. Я могу удивляться, ошибаться. Так и должно быть. Иначе я была бы марионеткой в спектакле. Я не марионетка. И вы не марионетки. Но где бы нам ни нужно было оказаться, это место само нас найдёт.

Пантея дала мне Glock 19 одинарного действия, модифицированный: с коннектором на 3,5 фунта и спусковым модулем New York — это давало усилие на спуске в 5,5 фунта и исключало любой риск, что у штатной пружины спускового крючка производителя случится поломка.

Я понятия не имел, что всё это значит. Но когда я взял пистолет, он лёг в руку так естественно, словно я родился с ним. Я убрал его в вертикальную поясную кобуру из акульей кожи и конской — её Пантея тоже мне дала. По её настоянию я раз шесть отработал извлечение; пистолет выходил из кобуры и ложился в двуручный хват так гладко, что я впечатлил Спарки и сам себя напугал.

Мы уложили багаж Пантеи и её запертый ящик с боеприпасами в багажный отсек Explorer. Она села сзади рядом со Спарки, Уинстон — между ними. Бриджет вела, я сидел впереди.

— Чувствую, нам стоит вернуться по федеральной, затем снова по федеральной — и выйти на I-10 на восток, — сказала лунная богиня.

Я согласился.

— Тогда так и сделай, — сказала Пантея.

— Будь настороже, но не поддавайся панике, — предупредил Спарки. — ISA может и не знать наверняка, что мы были в Пептоу; может, они здесь по наитию. Даже эти ублюдки вряд ли пустят дрон-призрак, чтобы испепелить каждую машину, что сейчас на дороге.

То, что он счёл нужным приписать ISA способность к сдержанности, означало: он не был уверен, что она у них есть.

Миль десять никто не говорил: нас подавляла нарастающая странность происходящего. Я твердил себе, что мы формируем некую семью — связанную не кровью, а общей тайной наших обстоятельств, взаимным уважением, привязанностью и необходимостью. Теперь же выходило, что прежде чем стать семьёй, мы должны стать отрядом — четверо духовных наследников профессора Ван Хельсинга, выслеживающих Нихилим, как профессор выслеживал Дракулу. Отряд — не худшая роль, если он праведен, а добыча его — зло. Опасность, напряжение и чувство цели способны породить между людьми из отряда близость. Может, из этого со временем даже вырастет прочное ощущение семьи. Но, конечно, отряд, идущий за убийцами, сам является набором целей; а мёртвые не склонны праздновать День благодарения со своими родными.

Гравийная дорога размокла, но была проходимой. Старую федеральную трассу затопило в низких ложбинах; лужи были достаточно мелкими, чтобы мы на них наступали, и по обе стороны от Explorer взлетали бледные крылья воды. Во вспышках молнии безлюдный ландшафт казался жуткой панорамой мокрой сажи и пепла, а дворники на стекле бухали, как барабаны в похоронной процессии.

Для Бриджет, возможно, буря и молчание были гнетущими. Первое она прекратить не могла, зато решила нарушить второе.

— Куинн ничего не знает о своём происхождении, у меня тоже всё туманно… Я подумала, что это может быть закономерностью. Но у тебя, Пантея, ведь есть семья.

— И да, и нет. Я Чинг по усыновлению. Моим родителям сказали, что моя родная мать, родившаяся и выросшая в Тусоне, забеременела в пятнадцать — и отказалась назвать мальчика, который был отцом. Возможно, потому, что никакого мальчика не было.

— Думаешь, все мы — и другие отряды, где бы они ни были, — появляемся на свет примерно одинаково: с как можно меньшим числом кровных связей?

— Да. Когда мне был двадцать один, я попыталась найти свою родную мать и поблагодарить её за жизнь. Агентство в Финиксе, через которое оформляли усыновление, уже закрылось, а большая часть их документов сгорела при пожаре. Женщина, которая занималась размещением детей, согласилась помочь. Она нашла в уцелевших бумагах имя моей матери — Хезер Ин-уэн Хан. Но я так и не смогла найти никого с таким именем — и вообще никаких записей о том, что такой человек когда-либо рождался в Аризоне.

Настроение не щадило и Бриджет.

— Но почему нас лишают корней, которые дают чувство принадлежности — месту, времени, людям?

— Я задавалась тем же вопросом, — сказала Пантея, — и пришла к двум ответам, хотя не знаю, верен ли хоть один — или, может быть, верны оба. Во-первых, работа, к которой нас выбрали, потребует научиться спокойно жить без корней, потому что мы будем кочевниками: идти туда, где нужно, чтобы встречать Нихилим.

Мне удавалось примириться с нашей невероятной миссией отчасти потому, что в награду я получил не только Бриджет Рэйнкинг, но и её подлинную привязанность. Но меня отрезвляло — если не сказать, подавляло — другое: чтобы служить человечеству, нам придётся в какой-то мере быть от него отделёнными. А я, в конце концов, люблю людей и всегда думал о себе как о человеке настолько же потенциально благородном, как лучшие из них, и уж точно настолько же глупом, как все они. Я не хотел чувствовать себя… отдельно, оторванным.

Эта тревога усилилась, когда Бриджет попросила Пантею назвать вторую причину, по которой наше происхождение столь загадочно.

— А что, если Хезер Ин-уэн Хан, Коррин Рэйнкинг и неизвестная молодая женщина, оставившая люльку Куинна на той трассе, не были нашими матерями? — сказала ясновидящая. — Что, если они были лишь сосудами, суррогатными матерями, через которых нас привели в мир, и у нас с ними нет общей ДНК? Я подозреваю, что в базовом биологическом смысле у нас нет ни отца, ни матери; что нас создали — сконструировали — неким таинственным творцом; и что последовательности в нашей ДНК, которые пугают власти, принадлежат не внеземной расе, а Ришон первой вселенной. Если в нас есть генетический материал, дающий нам ослабленную версию особых даров той расы — до того, как она возгордилась и уничтожила свой мир, — если у нас нет биологических корней в этом мире, то, может быть, мы не источаем запах добычи, если так можно выразиться. Нихилим не распознают нас как потенциальные цели. Потому что их к нам не тянет — ни чтобы убить, ни чтобы заставить страдать. Мы их вовсе не волнуем — и потому, следовательно, мы можем выслеживать их.

— Тревожная мысль, — сказал Спарки.

— Я не хотела, чтобы она прозвучала тревожно, — заверила его Пантея. — Я предлагаю её лишь затем, чтобы мы лучше понимали самих себя.

— А я хочу мать, — сказала Бриджет — не жалобно, а с такой серьёзностью, что было ясно: для неё это важно. — Даже если я никогда не встречу Коррин, даже если встречу и она мне не понравится — что вполне возможно, — я всё равно хочу верить, что однажды она вернётся; что хотя бы шанс есть — прикоснуться к ней, обнять её. Может быть, спросить, почему она ушла. Хотя я подозреваю, что у неё не будет хорошего ответа.

Пантея ей сочувственно кивнула.

— Мне повезло: у меня были приёмные родители, которые меня любили. Мне легче, чем тебе, допускать, что мы можем быть… чужаками вот так, в самом фундаментальном смысле.

Почти всю жизнь я фантазировал о своих родителях — не всегда разумно. Например, в моём воображении мать иногда была бывшей супермоделью, чьё лицо чудовищно изуродовало несчастным случаем. Обнищав и не будучи в состоянии показаться на людях, не вызвав при этом выкидышей у беременных и такого ужаса у детей, что их пришлось бы до конца жизни держать в лечебницах, она совершила самоотверженный поступок: оставила меня на трассе, чтобы меня нашли, а сама ушла из цивилизации и поселилась в монастыре, ходя с мешком на голове. Иногда я представлял, что отец — знаменитый актёр или мафиозный босс; или миллионер с амнезией, который начнёт искать меня, когда вспомнит, что я существую; или тот парень, что изобрёл лучшую в мире подушку и продал на миллионы в рекламных роликах по кабельному ТВ.

Если Пантея права, мне будет жаль, что больше нельзя потакать таким фантазиям. Но меня посетила и вторая причина для уныния.

— Это значит, что мы не люди?

— Нет, — сказала Пантея. — Даже если то, что я вижу как ясновидящая, верно, мы, конечно, люди. Разница лишь в том, что нас, возможно, сконструировали — в лаборатории или где-то ещё, за пределами простого понимания, — а затем ввели в мир через суррогатных матерей, которые, возможно, не до конца осознавали свою роль.

— Это звучит не совсем по-человечески, — сказал я.

— Суррогатные матери существуют десятилетиями, — сказала Пантея. — Они помогли многим парам, когда жена физически не могла выносить собственного ребёнка. Часть нашей ДНК — наши особые способности — может происходить от Ришон первой вселенной, но и они тоже были людьми.

— Пока не выродились в Нихилим, — сказала Бриджет.

— А это не означает, что ты, Куинн и я тоже обязательно станем нравственными, а затем и физическими вырожденцами. Многие Ришон этой второй вселенной уже далеко продвинулись по этому пути. Нас посеяли в этом мире, чтобы помешать их дальнейшему скольжению к апокалиптической катастрофе — по крайней мере той, к которой их подталкивают и которой им помогают Нихилим.

— Я не хочу быть одним из «Людей Икс», — сказал я. — Слишком уж много ангста в том, чтобы быть одним из «Людей Икс». Это ещё как-то работает, если ты такой же красивый, как Хью Джекман, — да и то не особо. И вообще «Люди Икс» уже не делают больших касс.

Не знаю, был ли Спарки раздражён нами всеми или только мной, но ответил он резко:

— Как бы ты ни попал сюда, ты человек, Куинн. И ты человек, Бриджет. Твои особые таланты идут с обязательством — серьёзным. Вы оба обязаны использовать их ради цели, ради которой вам их дали: долг перед своей страной, миром, человечеством. К долгу нельзя относиться легкомысленно. Хватит нянчиться с собой — и тащите задницы в строй.

Мне хочется думать, что я бы и сам вскоре перестал нянчиться, но в этот момент события обрушились с такой скоростью, что у меня не осталось выбора: пришлось принять своё потустороннее наследие и долг, который с ним идёт.

— Что это? — спросила Бриджет таким тоном, каким любопытный, но настороженный персонаж в одном из фильмов «Чужой» мог бы проявить интерес, уже собираясь разглядеть крупное, похожее на кошелёк яйцо, внутри которого притаился фейсхаггер — чтобы вцепиться ей в голову.

Мы ехали по федеральной трассе и приближались к развязке с межштатной магистралью, которая здесь шла чуть выше, над дорогой поменьше. Тяжёлый дождь сёк ночь; полосы воды делили её на диагональные ломтики — как завершённую головоломку, в которой узкие фрагменты картинки не вполне совпали. Бриджет сбросила скорость. Наклонившись к рулю и щурясь сквозь размазанное дождём лобовое стекло, она сказала:

— Вон тот пучок огней на межштатной, к западу… Там авария — или блокпост.

Пантея с заднего сиденья, наклонившись вперёд, сказала:

— Блокпост. ISA нас ищет. А раз перекрытие стоит к западу, значит, есть и такое же — на восточных полосах, просто отсюда мы его не видим.

Бриджет съехала на обочину, остановилась и выключила фары.

— Мы не можем возвращаться в Пептоу, — сказал Спарки. — Они знают, что мы были там. Иначе они бы не ставили блокпосты, чтобы поймать нас на выезде. Но они не могут быть уверены, что мы уже уехали, — значит, часть их всё ещё в Пептоу: позади нас и впереди нас.

— Тогда пройдём по пустыне пару миль дальше блокпоста и уже там выйдем на межштатную, — сказала Бриджет.

— Даже если включить ближний, они нас увидят — в такой темноте, — забеспокоился я. — Они меньше чем в полумиле отсюда. Они, возможно, уже заметили, как ты съехала на обочину.

— Нам не нужны фары. У нас есть психический магнетизм.

От этой мысли меня пробрало холодом.

— Луны нет, звёзд нет, поедем вслепую? Даже молнии уже ушли на восток.

— Магнетизм всегда ведёт нас к тому, что мы ищем, что нам нужно. Сейчас нам нужна безопасность. Магнетизм не скинет нас с обрыва.

— Он привёл тебя к тигру. Он привёл тебя на фабрику бомб.

— Альфонс был ласковый, как котёнок, — сказала Бриджет.

— А фабрика бомб не была проблемой, — сказал Спарки.

— Там была стычка, — напомнил я.

— Да, но не мы в итоге… кончили, — сказал он.

— Да и обрывов тут всё равно нет, — сказала Пантея, очевидно принимая сторону Бриджет и её деда. — Глубокие арройо. Некоторые в такую погоду ненадолго превращаются в реки. Пересечённая местность. Низкий кустарник. Но обрывов нет.

Мне очень хотелось объяснить — строго, но терпеливо, — что даже если здесь и нет риска сорваться с обрыва, мы вполне можем погибнуть, влетев в глубокое арройо, которое стало бурной рекой.

— Застрять в тонущем Ford Explorer, нестись в бешеном потоке, отчаянно втягивать последние глотки воздуха, запертые у потолка затонувшей машины, и при этом наглотаться грязной воды, полной утонувших тарантулов, — по сравнению с этим смерть от внезапного падения с обрыва кажется хорошей смертью.

— Ну, значит, договорились, — сказала Бриджет, и прежде чем я успел возмутиться её трактовкой моих слов, она съехала с обочины трассы, скатилась по низкому откосу — и вывела нас на дно пустыни.

— Фары выключены: если идти параллельно межштатной, но держаться от неё минимум в полумиле, они нас не заметят — не в такой ливень и не в безлунной тьме, — сказала Пантея.

Слабый свет приборной панели не помогал ориентироваться, а только мешал глазам полностью привыкнуть к темноте — и потому земля впереди казалась ещё неразличимее. Бриджет сгорбилась над рулём и вела нас всего на пяти милях в час — что в этих обстоятельствах выглядело безрассудной скоростью. В почве, вероятно, было много порошкообразных ископаемых раковин — из них состоит мел, — и от земли исходило бледнейшее сияние. И всё же, несмотря на грохот и дребезг на ухабах, по впечатлению мы ехали словно по облаку или по подземному озеру, поверхность которого покрыта пенной дымкой, — в громадной пещере, где стены и потолок темны, как нутро кита.

В полумиле слева от нас, на поднятой над местностью межштатной, огни машин ISA на блокпосту и фар автомобилистов, выстроившихся на проверку, мерцали сквозь завесу дождя — тусклые и багроватые, как зловещие костры культа, сжигающего живьём жертвы, которых требуют их боги. Далёкое сияние никак не освещало наш путь. Напряжённая тишина в Explorer плохо сочеталась с тем, какой верой — по крайней мере на вид — все, кроме меня, одобрили надежду на психический магнетизм.

Что до меня, я не чувствовал ничего — меня не тянуло ни влево, ни вправо, ни вперёд. Бриджет бормотала себе под нос, и я вспомнил, как она говорила: уверенность повышает эффективность и точность психического магнетизма.

— Может… может… ладно… вправо… чуть-чуть… не слишком…

Очевидно, сосредоточена была она — а я уж точно нет. Раньше, сидя за рулём и ища что-то, она себе под нос не бормотала; я списал это на напряжение необычных обстоятельств.

Вдруг она вскрикнула и резко дёрнула руль влево. Уинстон залаял так громко, что я дёрнулся вперёд, вжимаясь в ремни. Перед нами — на безумной скорости — пересёк курс автомобиль без ходовых огней. Он прошёл так близко — футах в шести, не больше, — что я успел разглядеть кое-какие детали: в полтора раза больше нашего внедорожника, задранный на колёсах с протектором глубиной как у тракторных, вездеходный транспорт с чем-то вроде гребёнки прожекторов на крыше, над лобовым стеклом. У меня было отчётливое ощущение, что это военная машина, и я понял: это часть поисковой группы ISA — они засели здесь на случай, если мы попробуем обойти блокпост по пустыне.

Я ожидал, что прожекторы вспыхнут и повернутся к нам, но этого не случилось.

Бриджет выровняла курс, снова идя параллельно межштатной, и вдавила педаль газа.

В боковое окно я едва видел слабый намёк на то, как транспорт разворачивается хвостом — как акула в мутной воде, проскочившая добычу и заходящая на смертельный укус.

Мы неслись по меловой земле; редкие кочки шалфея хлестали борта Explorer, а их жёсткие веточки визжали, как ногти, карающие краску.

— Он идёт за нами, — сказала Бриджет; это было скорее чувство, чем вывод из того, что она могла видеть.

— Почему он не прижмёт нас этими прожекторами? — спросил я, готовясь к удару о каменную гряду или к провалу в арройо.

С заднего сиденья Спарки и Пантея — один, опираясь на боевой опыт, другая — на то, что видела, — ответили одинаковыми тремя словами; Уинстон тонко заскулил, соглашаясь.

— Очки ночного видения.

Вы уже, наверное, поняли: сатори — не про меня; у меня не бывает мгновений, когда я в одну секунду постигаю что-то загадочное. Мне нужен учитель и терпеливое изучение муравьёв, птиц и рыб — чтобы понять то, чему одни лишь муравьи должны были меня научить. И даже после рыбы мне нужно время подумать. Но в этой отчаянной погоне по пустыне я внезапно прозрел: ISA знает о нашем психическом магнетизме; значит, им удавалось схватить, запереть и допросить других, подобных нам. Сейчас им было выгоднее преследовать и загнать нас в темноте, чем привлекать внимание возможных свидетелей в хвосте машин на межштатной. Они были уверены, что приборы ночного видения послужат им куда лучше, чем дар, которым мы обладаем благодаря ДНК Ришон из первой вселенной.

Explorer содрогнулся, перескакивая по чему-то похожему на обнажившийся пласт ребристого камня, а затем влетел на участок рассыпчатого гравия, который загрохотал по днищу. Стрелка спидометра ткнулась в тридцать, и я вспомнил старую новость о людях в вертолёте, летевшем вслепую в тумане — прямо в горный склон.

— Держитесь, — посоветовала Бриджет так, словно у нас был хоть какой-то другой вариант.

Литтон Ормонд умер в двенадцать лет. Его отец наконец-то умер — после того как убил стольких других.

В одиннадцать я спал сном почти мёртвого — сном депрессии — и по собственной воле из постели не вставал.

Муравьи делились на касты и выполняли свои задачи согласно положению, каждый день — как любой другой.

Каждый вид птиц строил гнёзда, не отличимые от гнёзд всех остальных птиц своего вида, ел то же, что ели все остальные птицы этого вида, и предсказуемо растил птенцов.

А теперь сестра Тереза настаивала, чтобы мы изучали рыб.

Одни кормились со дна, процветая на том, что росло на дне озера или пруда. Их устраивал этот пресный рацион, и, по сути, они не обладали способностью думать о какой-то иной пище.

Другие ловили насекомых, садившихся на поверхность воды, поднимаясь к ним и заставая врасплох. Никакого другого пропитания они не искали — да им и не требовалось. В природе никогда не бывает нехватки насекомых, которых выводят батальонами, чтобы они работали и умирали.

Особенно в океане рыбы собирались в косяки в поразительных количествах, совершая внезапные повороты в полном единстве — так же, как сотни воробьёв вдруг поворачивают в полёте разом.

— С меня хватит этих рыб, — сказал я сестре Терезе на третий день наших занятий. — Будь я рыбой, я бы умер от скуки.

— Нет, не умер бы. Рыбы никогда не скучают, — сказала она. — Ты знаешь почему?

— Рыбы глупые.

— Возможно, по сравнению с нами. Но не поэтому им никогда не скучно. Чтобы скучать, Куинн, ты должен уметь представить себя за каким-то другим занятием. А рыба не может вообразить, что она — не рыба, поэтому она просто занимается тем, чтобы быть лучшей рыбой, какой только может.

Я тяжело вздохнул.

— Хотел бы я плавать, как рыба. Хотел бы я часами оставаться под водой. Если бы мог, я бы уплыл глубоко-глубоко, туда, где ты меня не найдёшь, чтобы больше не учить меня про рыб.

— Да конечно мог бы плавать под водой часами. Это называется дайвинг с аквалангом. Или ты мог бы научиться пилотировать самолёт, присоединиться к птицам и взлететь туда, где я не смогу взять тебя за ухо и притащить сюда, в свой кабинет.

— Да уж, только детям не разрешают летать на самолётах.

— Ты не всегда будешь ребёнком, — сказала она, — а рыба всегда останется рыбой, птица — птицей, муравей — муравьём.

Даже оглядываясь назад, спустя столько лет, я не вполне понимаю, как сестре Терезе это удалось, но в тот день, тем разговором, она привела меня к одному из редких сатори в моей жизни.

В ту ночь мне снились муравьи, птицы и рыбы, а утром, когда я чистил зубы, я понял, как Корбетт Ормонд мог убить всю семью своей жены, а потом и собственного сына — и всё же мир мог оставаться правильным в своём устройстве.

Бриджет так погрузилась в задачу — вести машину вслепую и на скорости, — что под воздействием психического магнетизма казалась почти в трансе.

Всё, что было за лобовым стеклом и в трёх зеркалах, выглядело видением — жуткий, фантомный ландшафт: смутно различимая вблизи меловая почва, словно невещественная, как стелющийся ядовитый туман; озёра темноты вдали; щетинистые кочки странной, насекомоподобной растительности, дрожащие мимо так, будто двигались они, а не Explorer; вертикальные силуэты — настолько бледные и размытые ливнем, что походили скорее не на вздымающиеся скалы, а на проявляющихся духов, укутанных эктоплазмой. Чёрный дождь заливал ночь чернилами, но в отсвете приборной панели капли, разбиваясь о стекло, становились тусклым серебром.

Военный транспорт нёсся вплотную за нами; за рулём сидел кто-то в очках ночного видения, которые, без сомнения, позволяли ему смотреть с уверенностью: в инфракрасном диапазоне всегда есть свет, которого мы без помощи приборов не видим. В зеркале справа, сквозь дождевую пелену, решётка грузовика напоминала оскал призрачной угрозы во сне. Он был так близко, что, ударь Бриджет ногой по тормозу, нас бы догнали в зад с такой силой, что топливный бак разорвало бы; когда бы мы опрокинулись и покатились огненным шаром, какая бы сила ни избрала нас быть aluf shel halakha, она была бы ужасно разочарована.

— Ох, дерьмо! — воскликнула Бриджет.

Предчувствуя угрозу ещё до того, как она проявилась, она резко выкрутила руль вправо — в тот миг, когда справа налетел второй вездеходный транспорт и пронёсся мимо нас так, будто водитель собирался протаранить Explorer. Если эта машина и впрямь была так бронирована, как казалось, она могла бы ударить нас в бок — Т-образно — и сама при этом почти не пострадать, как и те, кто сидел внутри.

Мне было очевидно четыре вещи. Во-первых, ISA было настроено схватить нас столь же упорно, как Койот Вайл И. — поймать Дорожного Бегуна. Во-вторых, бюджет у ISA был чудовищный, а техника — куда более грозная, чем любые ловушки и игрушки, которые койот мог бы заказать у Acme. В-третьих, эти транспорты были достаточно большими, чтобы везти семерых помимо водителя, а значит, в сумме за нами шли четырнадцать агентов — тяжело вооружённых, злых из-за того, как всё обернулось в закусочной Бинов, и ещё более злых из-за двух убитых агентов на ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». В-четвёртых, до этой минуты я недостаточно всерьёз воспринимал предчувствие Бриджет: что по меньшей мере один из нас в ближайшем будущем погибнет.

Она снова рванула на запад так резко, что мне почудилось: мы на аттракционе. Я был сосредоточен не так, как Бриджет, но и меня начало затягивать неодолимой силой психического магнетизма; я почувствовал: единственная надежда — прямо впереди, и скорость решает всё. Она разогналась до тридцати пяти, до сорока, проламывая низкий кустарник, который скрёбся о днище. Мы провалились на несколько футов в голую ложбину, взлетели из неё, провалились в следующую и выскочили снова — шины заикались по каменистой земле. Explorer попал на мягкий грунт, который вцепился в колёса и замедлил нас, но хотя бы одно колесо нашло сцепление и вытащило нас из этой трясины. Мы снова ускорились.

Слева от нас, примерно в двенадцати футах, второй транспорт — тот самый, что пытался ударить нас в борт, — шёл параллельно Explorer. В сплошной стене дождя машина без огней мерцала, как мираж. Окна, похоже, были наглухо тонированы; я не видел ни водителя, ни пассажиров в кабине.

Взгляд в боковое зеркало подтвердил: первый транспорт отстал настолько, что ночь и буря оставили от преследователя лишь едва заметный намёк. Я решил, что два водителя ISA, поддерживая связь, согласились: новичок поведёт атаку и доведёт нас до капитуляции.

— Если он был настолько безумен, что попытался ударить нас в борт, — сказал я, — значит, сейчас он пойдёт на боковой таран.

Военный транспорт был тяжелее Explorer и имел более низкий центр тяжести. Такие внедорожники, как наш, в экстремальных условиях легко переворачиваются, а когда тебя раз за разом долбит пятитонная махина — это и есть определение «экстрима».

— Он точно ударит нас вбок. Наверняка.

Бриджет побелела до зомби-бледности; свет приборной панели рисовал на лбу и щеках мертвенно-зелёные блики; челюсти у неё были стиснуты, зубы оскалены в яростной гримасе; тонкая испарина покрывала лицо от лба до подбородка, и с кончика носа свисала одна крупная солёная капля. Выглядела она потрясающе.

Транспорт начал смещаться к нам, сокращая расстояние: с двенадцати футов до десяти, с десяти — до восьми. Парню за рулём было наплевать, какой ущерб он нанесёт дорогущей государственной машине, доверенной его заботам. Из его кармана это всё равно не оплатят. Мы бы не оказались в столь отчаянном положении — прижатые к необходимости так безрассудно маневрировать, — будь он человеком, который больше уважает налогоплательщиков и ощущает ответственность за общественную казну. Но, полагаю, стране уже не доведётся снова наслаждаться высококлассными госслужащими прежних времён — по крайней мере не при моей жизни; особенно если моя жизнь закончится через три минуты.

В других обстоятельствах Бриджет могла бы взять чуть в сторону, уходя от него, но она держала курс прямо, потому что выбора у неё не было — и теперь я это понимал: мой собственный психический магнетизм натянул меня так же туго и так же прицельно, как арбалетный болт, уложенный в желоб.

Мы мчались на запад со скоростью сорок пять миль в час, потом пятьдесят, пятьдесят пять, по изрытой земле; шины гулко барабанили, испытывая пружины. Кузов Explorer дребезжал во всех соединениях с шасси, а мы разогнались до шестидесяти, до шестидесяти пяти.

Транспорт приблизился до шести футов — настолько близко, что прежняя иллюзия его нематериальности больше не могла держаться.

— О-о-о-о-о… — одновременно протянули мы с Бриджет, словно настраивая голоса, чтобы в гармонии запеть благородный гимн.

И тут мы оторвались от земли — сорвались с кромки, которой не видели. Молния больше не приходила на выручку; ночь за дождевым, размазанным лобовым стеклом не давала ни малейшей подсказки о нашей близкой участи. Быстрый взгляд в боковое окно показал нечто чуть менее тёмное, чем остальная тьма, и я понял: оно бурлит. Когда Explorer достиг вершины невысокой дуги и пошёл вниз, я осознал, что эта вздымающаяся масса под нами — временная река, рождённая внезапным паводком; она неслась по арройо, который, вероятно, закончится провалом-воронкой, питающей водоносный горизонт. Я успел перевести взгляд влево и увидеть транспорт — он тоже был в воздухе, всего в двух футах от нашего левого борта. Возможно, внезапно проникшись уважением к общественной собственности, этот расточительный водитель в последний миг резко сбросил скорость, поняв, что впереди; а может, больший вес его машины оказался менее летучим, чем у лучшего творения Форда; а может, мы вылетели к арройо там, где русло было чуть уже, чем в точке, на которую пришёлся его прыжок. Как бы там ни было, транспорт падал быстрее нашего внедорожника — и не долетел. Увидев, как бронированная машина исчезает в арройо, мы с Бриджет дружно закончили начатое:

— О-о-о-о-о, дерьмо!

Передние колёса Explorer коснулись берега на миг раньше, чем задняя часть внедорожника плюхнулась вниз с толчком. Руль вырвало у неё из рук, но мгновение спустя она снова перехватила управление. Нас мотнуло, и мы понеслись дальше, не став ни на йоту зрячее, чем прежде; с заднего сиденья донеслись два голоса — оба с облегчением и недоверием, один с грубым словцом, другой — с поминанием Бога, — и Уинстон гавкнул всего один раз.

Отступив, чтобы дать водителю обречённого транспорта помучить нас, оставшийся преследователь из ISA успел бы затормозить, прежде чем рухнуть вслед за своим напарником.

Бешеные потоки надёжно отделяли его от нас. Однако, в отличие от обычной реки, рождающейся в горах и стекающей к морю или озеру, эта не тянулась на сотни миль. Через милю-другую — максимум через пять-шесть — она обрывалась: арройо заканчивалось у обнажённого разлома в подстилающих пластах камня. Воронка воды закручивалась и уходила в недра пустыни, возможно, ещё какое-то время продолжаясь подземной рекой, но в конце концов иссякая в подземном водохранилище — глубокой воде для тех, кто решит бурить.

Уже сейчас водитель оставшегося транспорта наверняка нёсся вдоль русла на юг, выискивая его конец, чтобы объехать место, где оно обрывается, и повернуть на север — на охоту за нами. Кроме того, глупо было бы полагать, что погоня состояла всего из двух машин. Учитывая, что бюджет ISA, хотя и строго секретный, по слухам доходил до двухсот миллиардов в год, они могли позволить себе выделить на нас с десяток транспортов или, если бы им вздумалось, целый парк новёхоньких пустынных седанов Rolls-Royce — по крайней мере до тех пор, пока галопирующая инфляция не довела бы дело до того, что двухсот миллиардов хватало бы ровно на «Хэппи Мил» в McDonald’s.

Ещё надо было помнить про дрон-призрак. Если он, как думала Пантея, был инструментом нападения — просто оружием, а не ещё и поисковой системой, — то наземным наблюдателям пришлось бы выдать координаты цели, прежде чем дрон смог бы ударить. Фокус, значит, заключался в том, чтобы выбраться из этих мест как можно дальше — и так, чтобы нас не увидели.

Ночь длинная, пустыня огромная, буря скрывает всё, а мы в машине, которую нельзя отследить по GPS. Однако водитель оставшегося транспорта наверняка уже связался по радио с теми, кто держал заслоны на межштатной магистрали, и дал описание Explorer и номерной знак, принадлежавший Porsche в Финиксе. ISA, скорее всего, уже разослало ориентировку всем постам: ни слова о нашей чокнутой ДНК — зато мы названы подозреваемыми в убийстве двух агентов на ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». После этого, если бы мы осмелились вернуться на межштатную трассу или вообще на любую крупную дорогу, где можно наткнуться на федеральных, штатных или местных правоохранителей, нас рано или поздно либо задержали бы, либо мгновенно ликвидировали.

Если нас возьмут, у нас не будет возможности ссылаться на самооборону в истории с ранчо «Свитуотер Флаинг Эф». Нам даже не предъявят обвинения. Возможно, мы проведём остаток жизни под заботливой опекой ISA — в каком-нибудь исследовательском центре, где учёные десятка дисциплин полвека будут пытаться прийти к консенсусу, из какой галактики мы прибыли. Если мы откажемся от долга и нарушим тайну, очевидно требуемую от нашей породы, если расскажем им о первой вселенной, о Нихилим среди них и о aluf shel halakha — чем бы это ни было, — они сочтут всё сказанное дезинформацией. Нас накроют целой фармакопеей препаратов — а потом, возможно, и пытками, — пытаясь выжать из нас правду, пока наш мозг не станет столь же неспособен к мышлению, как миски с тапиокой.

В ближайшее время мы были ограничены бездорожьем — такими местами, как Уинкелвилл, Салфер-Флэтс, «Гнездо Стервятника», и всем, что между ними, — пока не раздобудем новый комплект колёс. Мы заплатили Бутчу Хаммеру семьдесят пять тысяч долларов за анонимный, неотслеживаемый Explorer. Теперь он стоил для нас примерно восемьдесят семь долларов, обесценившись почти вдвое быстрее, чем новый Mercedes-Benz в первые двадцать четыре часа после покупки.

Бриджет остановила Explorer. Она сделала несколько глубоких, успокаивающих вдохов и вытерла с лица невероятно привлекательный пот.

— Пантея, что ты видишь?

С заднего сиденья мисс Чинг сказала:

— Я увидела, как вся моя жизнь промелькнула перед глазами.

Бриджет сказала:

— Следовало спросить: что ты предвидишь?

— Ничего на данный момент. Подозреваю, что если и когда я действительно предвижу что-то грядущее, ничего хорошего там не будет, — ответила Пантея.

Я мог бы сказать Бриджет то же самое, хотя никакого дара провидца у меня не было.

Спарки сказал:

— Да ладно, что там было — пустяки. Мы не в передряге. Я бывал в ситуациях похуже: сотню раз должен был лишиться руки или глаза, а всё ещё при мне — все детали. Пока мы не залиты кровью и не пытаемся запихнуть кишки обратно в тело через распоротый живот — всё будет нормально.

— Очень вдохновляюще, — сказал я.

Спарки сказал:

— Потому что это правда. Неприкрашенная правда всегда вдохновляет. Бриджет, сладенькая, лучше направь мысли на то, как раздобыть новую машину, и пусть психический магнетизм приведёт нас к ней.

— Я уже этим занимаюсь, дедушка, — заверила она, и Explorer снова покатился вперёд — в слепую тьму и дождь; она всё ещё не решалась включить фары.

Пантея сказала:

— Интересно, есть ли у них другие дроны — маленькие, которые могли бы вести разведку в такую непогоду?

Спарки ответил с уверенностью, на которую я надеялся как на уверенность, подпитанную глубоким знанием технологии:

— Пока нет. Ещё несколько лет — и будут, но не сейчас. А вот если дождь прекратится — что скоро и случится, — тогда да, это станет ещё одной проблемой.

Бриджет вела, и стрелка спидометра дрожала: то чуть ниже пяти, то чуть выше. Даже это возвращение к более умеренной скорости казалось самоубийством — учитывая, как внезапно мы могли оказаться у края глубокого арройо с крутыми стенами, с яростной рекой или без неё.

Мой ум формировали, среди прочего, рассудительные, хладнокровные монахини — такие, которые не смогли бы впасть в истерику, даже если бы Годзилла вдруг прорвал асфальт на улице перед приютом и сожрал автобус с пассажирами. К несчастью, мой ум формировала ещё и апокалиптическая, одержимая смертью культура последних десятилетий. В восьмидесятых, как нас уверяли, должны были умереть десятки миллионов — от ледникового периода, предсказанного ещё в 1969-м; вскоре после этого нас якобы ждала кислотная дождяная ванна, потом — радиация, которая зажарит мир, когда исчезнет озоновый слой. Разве не погибли, по слухам, ещё сотни миллионов на рубеже тысячелетия — Y2K, — когда каждый чёртов компьютер сошёл с ума и все ядерные ракеты в мире стартовали, не говоря уже о смертельных свойствах канолового масла в попкорне в кинотеатре? Жить в Конце времён — утомительно. Когда тебе каждую минуту дня внушают, что миллиарды людей вот-вот умрут, трудно выспаться за восемь часов; ещё труднее ограничиться одним-двумя алкогольными напитками в день, когда уровень стресса твердит: Мне надо нажраться.

Как продукт своей культуры, я старался доверять психическому магнетизму Бриджет настолько, насколько мог, но были моменты в течение следующих пятидесяти минут, когда я закрывал глаза и прикрывал их ладонями, ожидая катастрофы. Неизбежно я думал о двери среди дня, которую видели Хаким, Бейли и Цезарь. Я задавался вопросом: что будет, если откроется дверь среди ночи, а мы её не заметим и въедем туда по старой булыжной дороге, уходящей в звёзды? Схлопнутся ли наши лёгкие в вакууме глубокого космоса?

Почему-то это заставило меня вспомнить транспорт, который сорвался в арройо и либо был унесён течением, либо затопился и пошёл ко дну. Я пробормотал короткую молитву за людей, которые ушли вниз вместе с ним, потому что, возможно, не все они были злыми. Возможно, некоторые искренне считали праведным — даже благородным — связывать стариков пластиковыми стяжками и запирать их в багажниках, хватать невинных граждан у стойки закусочной и пытаться утащить их прочь ради допросов, испытаний и уничтожения в лаборатории — во имя благородной цели: защитить истеблишмент от риска утраты части его власти.

Всё это и ещё многое другое занимало мои лихорадочные мысли, пока мы вслепую продирались через ночь. Я нервничал так, как мог бы нервничать Самсон, когда, ослеплённый в Газе, он нащупывал столбы, за которые потянет и обрушит крышу на филистимлян, ослепивших и пленивших его. Легенда могла бы вдохновлять — если бы я не помнил, что, когда рухнул свод и все мучители Самсона погибли, он умер вместе с ними.

Дождь стал слабеть, гром больше не катался по небу. Под моросью, при редеющих облаках, которые открывали завуалированную луну, мы выбрались с пересечённой местности на двухполосную асфальтовую дорогу, наверняка ещё пятидесятых годов; состояние у неё было средненькое.

Межштатная магистраль оставалась вне поля зрения, и, несмотря на окружную дорогу под колёсами, мы всё ещё были в таком глухом месте, что ни в одном направлении не виднелось ни единого огонька.

Бриджет поехала на юг, затем развернулась и двинулась на север.

Меня тоже тянуло в ту сторону.

— Ты что-нибудь видишь, Пантея? — спросила Бриджет.

— Да, меня только что ударило коротким видением, но я не понимаю, что оно значит. Я увидела старика, который сидел в кресле, похожем на трон: на верхушках двух резных деревянных стоек, поддерживавших спинку, были головы собак — немецких овчарок. Он ел что-то вроде брауни и пил пиво.

Кино и романы приучили нас думать, что когда ясновидящую накрывает видением того, чему ещё предстоит случиться, она непременно видит миг высокой драмы — рушащийся мост, убийцу с винтовкой, берущего на прицел главу государства. Я подумал: а вдруг иногда Пантея предвидит Джона Кеннеди Чинга со «Станции Чинга», который послезавтра пополняет витрину с конфетами, или почтальона, приносящего новый номер Arizona! во вторник. Мысль о провидице, которой показывают такие будничные фрагменты будущего, почему-то меня очаровала, хотя было бы досадно, если бы видение старика с брауни и пивом отвлекло её от того, чтобы увидеть, как мне, например, отрежет голову паренёк с бензопилой.

Словно Пантея смутилась из-за бесполезности своего видения и захотела придать ему больше значимости, она добавила:

— Он был… странный старик. На нём была белая рубашка с галстуком-боло, шорты цвета хаки, белые гольфы до колен и туфли-сэддл. А ещё — тирольская шляпа.

— В маловероятном случае, если это вдруг окажется вопросом жизни и смерти, — сказал я, — что такое тирольская шляпа?

— Она была чуть больше «лодочкой», чем круглой. Зелёная, фетровая, с мягкими полями. А в ленту было заткнуто маленькое красно-зелёное перышко.

— Как думаешь, он злой? — спросил я. — На грозного не похож.

— Не знаю. Я мало что почувствовала. Может, придёт ещё что-то. Мы не должны ждать эквивалента статьи из Википедии про этого старика. Наши дары помогают нам, но они не управляют нами. Мы отличаемся тем, какие усилия прилагаем, тем, что берём инициативу на себя, каковы бы ни были риски.

— Мы ведь не марионетки, — сказал я, вспомнив её короткую лекцию на эту тему в конце ужина в её квонсет-хате.

— Именно. Мы не марионетки, — сказала Пантея. — И не захотели бы ими быть, даже если бы это гарантировало нам победу. Мы побеждаем или терпим поражение своим выбором и поступками. Без свободы выбора у нас не было бы достоинства.

— Ты много об этом думала, — сказал я.

— Когда живёшь одна в настоящей пустыне, в милях от Пептоу и ещё дальше от Салфер-Флэтс, когда ещё и работаешь дома, зарабатывая как художник, у тебя полно времени. Либо начинаешь думать глубоко обо всём, либо сходишь с ума. Я пока не сошла с ума — насколько мне известно. Думаю, в этом заслуга моих приёмных родителей. Есть особое отношение семьи Чинг, которое подпитывает здравомыслие.

Через милю небо стало сухим. Бриджет выключила дворники.

Рваные облака то расползались по лицу луны, то снова закрывали его, и полумрак менялся.

Слева вырос указатель. Шесть футов высотой — самый высокий объект на мили вокруг — он был первым знаком любого рода, который мы встретили на этой одинокой дороге. Бриджет затормозила рядом с ним и опустила стекло, чтобы лучше разобрать чёрную, грубо выведенную краской надпись на белом щите.

Первая строка крупными буквами гласила:

АВТОНОМНАЯ ЗОНА УОЛЛЕСА ЮДЖИНА БИБСА.

Вторая и третья строка помельче поясняли, что означает «автономная зона»:

ЗДЕСЬ НЕ ДЕЙСТВУЮТ ЗАКОНЫ СОЕДИНЁННЫХ ШТАТОВ.

С четвёртой по шестую строку смысл был менее однозначен:

ЛЮБИТЕЛИ СВОБОДЫ, ИЩУЩИЕ СВОЕГО УНИКАЛЬНОГО БЛАЖЕНСТВА, ПРИГЛАШАЮТСЯ УЗНАВАТЬ О НАЛИЧИИ МЕСТ.

Указатель стоял у колейной грунтовки, которая пересекала поле и, похоже, уходила вниз, в нечто вроде пустынной лощины. Если в конце этой колеи и было жильё, с шоссе мы его не видели.

Учитывая, что на этой двухполосной артерии между «Сумеречной зоной» и Трансильванией нам не встретилось ни одного строения и ни одной машины, я задумался: сколько времени прошло с тех пор, как хоть один любитель свободы стучал в дверь Уоллеса Юджина Бибса, разыскивая своё блаженство.

Бриджет сказала:

— Похоже, это то место.

— Какое место? — спросил я.

Бриджет сказала:

— Место, где мы, возможно, сможем обменять этот Explorer на другой комплект колёс.

— Думаешь, там внизу авторазборка? — спросил я.

— Всё, что нам нужно от Бибса, — это одна машина, по которой он согласится договориться. Что думаешь, Пантея?

Пантея сказала:

— Я не ловлю никаких вибраций — ни плохих, ни хороших. Но мне не нравится сама идея автономных зон.

Бриджет сказала:

— Если бы это было где-нибудь ещё, можно было бы почти наверняка заключить, что там водится несколько буйных психов. Но интуиция подсказывает мне… здесь, в самом сердце ниоткуда, мистер Бибс — просто ещё один чудак из пустыни Сонора, безобидный, как Хаким Каспар. Что скажешь, Куинн?

Мне тоже не нравилась идея автономных зон. Однако, когда я подумал о том, что нам жизненно нужен другой автомобиль, о котором ISA не знает, я почувствовал, как психический магнетизм тянет меня в ту лощину.

— Что самое худшее может случиться? — сказал я. — Ну, допустим, этот Бибс окажется каннибалом, и люк в настиле у него на крыльце сбросит нас в подвал, а в подвале — котёл для похлёбки и обсосанные дочиста кости пятидесяти любителей свободы, которые интересовались, есть ли у них в наличии их уникальное блаженство. Я в деле.

Бриджет ущипнула меня за щёку.

— Ты стопроцентно мой человек.

Пантея сказала:

— Вообще-то, может быть и кое-что похуже, чем каннибал. Не то чтобы я предвидела что-то плохое. Я просто говорю.

Спарки спросил:

— Сколько денег тебе может понадобиться, сладенькая?

Бриджет подумала секунду.

— Давай попробуем уложиться меньше чем в пятьдесят тысяч.

Сумка, где лежали оставшиеся сто девяносто тысяч долларов из денег наркобанды, стояла на полу под ногами Спарки. В мотеле в Тусоне, пока мы с Бриджет пили кофе и ели пирожные с Бутчем и Крессидой Хаммер, Спарки закончил пересчёт добычи и упаковал её в рулоны по пять тысяч, перетянув каждый резинкой.

Он начал доставать из сумки десять таких рулонов и сказал:

— Ладно, погнали.

Бриджет сказала:

— Я туда не поеду. Думаю, это будет неразумно. Надо провести небольшую разведку пешком, понять, насколько автономна эта автономная зона и сколько там может быть граждан Америки Бибса.

Спарки сказал:

— Логично.

Бриджет сказала:

— Тебе лучше остаться здесь и присмотреть за Пантеей.

Ясновидящая возразила:

— Нет-нет. Я сама о себе позабочусь.

Бриджет покачала головой.

— Если мы втроём пойдём туда в глухую ночь, мы легко можем напугать мистера Бибса.

Спарки сказал:

— Во-первых, это не глухая ночь. Сейчас даже десяти нет. Во-вторых, если вы пойдёте туда вдвоём, вы скорее окажетесь в котле для похлёбки.

Бриджет не уступала.

— Лучше тебе остаться здесь, за рулём, с заведённым двигателем — на случай, если придётся срочно сматываться. Мы не можем рисковать: нельзя допустить, чтобы у нас отняли эту машину, пока у нас не появится другая.

Спарки сначала ответил молчанием, но в конце концов сказал:

— Это что сейчас было? Почему ты не хочешь, чтобы я туда шёл?

Он не знал, что у неё было предчувствие: кто-то из нас умрёт, — и что она боится, будто этим «кто-то» окажется он, потому что он станет слишком защищать её.

Бриджет сказала:

— Ладно, дедушка, просто вот что. Ты выглядишь жёстким, готовым надирать задницы. Выглядишь тем, кем был: полицейским из копов, солдатом из солдат, с праведной властью в каждом движении — и ещё тем самым… о чём мы не говорим. Ты выглядишь вот так, и иногда, с кем-то хрупким вроде Хакима Каспара, ты пугаешь их, а пугать — это не то, что нам сейчас нужно.

Спарки потрясённо спросил:

— Я напугал Хакима?

На самом деле он не напугал Хакима — но внучка ухватилась за довод, который Спарки мог счесть убедительным, и вцепилась в него намертво.

— О, ты напугал его до полусмерти, дедушка. Правда же, Куинн?

— До полусмерти, — согласился я.

— Так вот: если мы пойдём туда к мистеру Бибсу, а он окажется жалким чудаком и хрупкой душой вроде Хакима — а я подозреваю, что так и будет, судя по этой вывеске, — он посмотрит на тебя и сорвётся. Решит, что ты из ФБР или ещё хуже, что ты пришёл его подставить, — и тогда никакой сделки не будет. А если я пойду туда только с Куинном, будет совсем другая история. Мой Куинн справится — ты же знаешь, справится, — но он выглядит как здоровенный дурачок, простофиля, примерно настолько же угрожающе, как Мэри Поппинс. Вот именно такая подстраховка мне и нужна.

Я подумал, что Спарки сейчас станет меня защищать и скажет, что я выгляжу хотя бы не менее грозно, чем Динь-Динь, но он сказал:

— Ладно, да, понял твою мысль.

Он передал нам рулоны по сто долларов. Я разложил пять по карманам куртки, а Бриджет спрятала пять у себя.

Мы с моей лунной богиней вышли из машины, и я догнал её у указателя Уоллеса Юджина Бибса.

Пока Спарки обходил машину, чтобы занять водительское место, Пантея опустила стекло и сказала:

— Я почти уверена, что сегодня ночью никто из вас не умрёт.

Хотя я знал, что она способна скрутить меня в человеческий крендель, там, на заднем сиденье, она выглядела такой маленькой, до боли уязвимой — как любой, кто когда-либо рождался.

— Будь начеку, — попросил я. — Осторожнее.

Пантея сказала:

— Я не утверждаю, что кто-то из вас не может получить тяжёлую травму или серьёзное ранение, но крайне маловероятно, что вы здесь сегодня умрёте.

— Спасибо за уточнение, — сказал я.

Спарки сел в Explorer и захлопнул дверь, а Пантея подняла стекло.

Мы с Бриджет повернулись и шагнули с шоссе — в автономную зону, где законы Соединённых Штатов не действовали.

Мы с Бриджет держались в стороне от грунтовки и шли напрямик по пустыне, примерно в пятнадцати ярдах параллельно колее — на случай, если там могли быть датчики или сторож, который предупредит Уоллеса Бибса о нашем приближении. Местность почти не давала укрытия, но на нас была тёмная одежда, а луна наполовину пряталась за рваными облаками.

— Мэри Поппинс? — прошептал я.

— Ты можешь быть моей гувернанткой в любой день, — сказала Бриджет, — и я буду делать ровно то, что ты мне велишь. Спасибо, что подыграл мне насчёт того, будто ты пугаешь Хакима.

После ливня я ожидал, что земля будет раскисшей, но по большей части она такой не оказалась. Видимо, здесь всё было по сути огромной песочницей, и вода быстро уходила вглубь.

Теперь, когда ночь прояснялась, я подумал: не взовьются ли в воздух, как обещано, кипящие рои весенних насекомых, а вслед за ними — безумный вихрь летучих мышей, кормящихся на лету. Может, из-за непогоды они просто махнут рукой и подождут до завтрашней ночи.

Как и ожидалось, ровный участок вывел нас к длинному склону и ложбине, которая лежала примерно на сотню футов ниже. Дно этой долины оказалось не царством гравия, мескита и шалфея, как я предполагал, а отчасти оазисом с пальмами и другими деревьями, а это означало, что водоносный слой даёт здесь достаточно воды, которую можно добыть без труда.

Огоньки на веранде и мягкий свет, льющийся из окон, обозначали сборный бревенчатый дом — такой же неуместный в этих местах, как выглядела бы иглу. Это была не дачная хижина для уик-энда, а внушительный жилой дом, возможно, тысячи на три квадратных футов. Как и Хаким Каспар, Уоллес Бибс, судя по всему, получал электричество от пропанового генератора с шумоизоляцией.

В лунном свете угадывалось ещё одно строение примерно в пятидесяти ярдах от первого, хотя это, похоже, был не дом. Оно было не меньше основного, но с более простыми очертаниями; сейчас — без огней — оно могло быть амбаром или складом, и его тоже прикрывали деревья.

Мы спустились достаточно низко, чтобы не вырисовываться силуэтом на фоне неба, и остановились, наблюдая и прислушиваясь. Похоже, здесь не было ни автономно-зонной полиции в берцах, ни пулемётных гнёзд за колючей проволокой, ни слюнявой стаи бойцовых псов, ни даже пограничного КПП с педантичным бюрократом, который потребует паспорт. По мере того как шлейф бури истончался, а луна всё сильнее влияла на долину, этот неохраняемый компаунд — уютный дом, тёплый янтарный свет в окнах, изящество деревьев посреди суровой земли — выглядел всего лишь убежищем для чудака, который ищет спасения от суеты и требований нашего всё более авторитарного общества; человека, предпочитающего уединение и приватность — возможно, чтобы медитировать или развивать какой-то дар. Он мог быть художником, скульптором, тонко чувствующим поэтом. Мог быть философом, ищущим смысл в тишине природы, аризонским Торо. Кем бы он ни был — ворчуном или общительным бардом пустыни Сонора, — вывеска на въезде к нему ясно давала понять: у него проблемы с любой властью, а значит, он мог бы с удовольствием взять за машину вдвое больше, чем она стоит, и потом неделю-другую не заявлять об угоне.

— Передумал? — спросила Бриджет.

— Нет. Чем скорее у нас будут новые колёса, тем лучше. Тот другой транспорт всё ещё где-то здесь, а погода делает дроны более вероятными.

Мы дошли до конца склона и пересекли ложбину. Огоньки на веранде казались гостеприимными, как и табличка над верхней ступенькой: REMEMBER THE “KIND” IN HUMANKIND, — ПОМНИ О «ДОБРОТЕ» В «ЧЕЛОВЕЧНОСТИ», — и другая над входной дверью: LOVE IS A FOUR-LETTER WORD, — ЛЮБОВЬ — ШЕСТИБУКВЕННОЕ СЛОВО, — и пословица, вплетённая в ворсистую ткань коврика у порога: IMAGINE ALL THE PEOPLE LIVING LIFE IN PEACE, — ПРЕДСТАВЬ, ЧТО ВСЕ ЛЮДИ ЖИВУТ В МИРЕ.

Я вытер ноги о коврик. Кнопка звонка светилась — её было легко найти даже без ламп — и я нажал. В доме раздалась весёлая россыпь колокольчиков.

Хотя и жил в такой глуши — да ещё в пору, когда нигде не кажется по-настоящему безопасно, — Уоллес Бибс вышел быстро, открыл дверь и даже не удосужился осмотреть нас через боковые окна.

Лет пятидесяти с лишним, высокий и крепкий, плотный, но не чрезмерно; с длинными белыми волосами, голубыми глазами, румяными щеками и предплечьями Попая, он казался воплощением гостеприимства, когда широко раскинул руки, расплылся в улыбке и сказал:

— Добро пожаловать в Республику Бибса!

На нём была тирольская шляпа, белая рубашка с коротким рукавом, шнурок-галстук, шорты цвета хаки, белые гольфы до колен и туфли-сэддл.

— Мистер Бибс? — спросила Бриджет.

— Единственный и неповторимый, — объявил он. — Президент, вице-президент, спикер палаты, лидер большинства в сенате, министр финансов, домработник и повар. А вы кто — два таких великолепно выглядящих человека?

Пока я не успел заявить, что мы Гомер и Мардж Симпсон, Бриджет сказала:

— Господин президент, я Мэри Торгенвальд. А это мой супруг, Билл. Мы надеемся, что ещё не поздно двум главам государства обратиться к вам по делу величайшей важности.

Он выглядел человеком, который всегда готов к шутке.

— И какое же суверенное государство вы представляете?

— Автономную зону, известную как Торгенвальдистан, — сказала Бриджет. — Она не так велика и не так впечатляюща, как Республика Бибса. Более того: её территория ограничена радиусом в шесть футов вокруг каждого из нас. Однако мы любим нашу маленькую страну и будем защищать её любой ценой.

Считать ли реакцию Уоллеса Бибса просто усмешкой или же его усмешка разрослась до восторженного хохотка — это могло бы стать предметом спора для комиссии лингвистов, специализирующихся на тонком различении смысла таких звукосочетаний, но могу сказать без сомнений: Бриджет очаровала его полностью. Он посмотрел на меня и сказал:

— Билл, надеюсь, вы понимаете, какой вы счастливый человек.

— Сэр, — ответил я, — если бы я этого не понимал, я был бы самым большим дураком на свете, но я достаточно повидал людей, чтобы знать: я, вероятно, даже не в первой десятке.

В ответ он лишь хмыкнул — не так весело, чтобы назвать это хихиканьем. Он отступил в сторону и сказал:

— Заходите, заходите. Присоединяйтесь ко мне в библиотеке, и давайте обсудим, какое уникальное блаженство вы ищете.

Библиотека была, вероятно, самой большой комнатой в доме — футов сорок на тридцать, — целиком заставленной твёрдопереплётными книгами. Большой диван позволял человеку размеров Уоллеса Бибса вытянуться во весь рост. Четыре просторных кресла, у каждого — боковые рейки, увенчанные искусно вырезанными из дерева собачьими головами, — образовывали круг с маленькими столиками между ними.

Бибс указал Бриджет на кресло с парой немецких догов и поманил меня сесть под благожелательными улыбками золотистых ретриверов, а сам устроился в кресле, которое венчали две головы немецких овчарок. На четвёртом кресле возвышались ирландские волкодавы.

Я заметил, что ножки дивана вырезаны так, чтобы напоминать собачьи лапы. Ножки в носочках, и диван выглядел так, словно готов был сорваться с места, если кто-нибудь бросит теннисный мяч.

— Вижу, вы любите собак, — сказала Бриджет.

— Обожаю, но больше не могу их держать. Уже много лет ни одной.

— Аллергия? — спросила она.

— Нет. Но у дяди Эрскина — да. У него опухают глаза, он весь чешется, и примерно за минуту у него начинается анафилактический шок. Как бы я ни любил собак, я обязан дяде Эрскину больше, чем всем псам, которые были моими верными спутниками, — так что теперь я живу без собак. Это Эрскин предложил уйти сюда от алчности и нарциссизма, которые определяют нашу эпоху. — Он широким жестом провёл рукой на сто восемьдесят градусов, обозначая мир за пределами Республики Бибса. — Мы с дядей меняем мир тем, что нам всё равно. Мы полностью вовлечены тем, что отступили. Мы защищаем истину, живя во лжи. — Он сжал правую руку в кулак и поднял его высоко. — Мы поддерживаем социальную справедливость, будучи асоциальными. — Он наклонился вперёд и понизил голос, словно сообщая секрет. — Мы протестуем против бедности, живя хорошо. И мы отстаиваем свободу тем, что даём таким людям, как вы, всё, что, по-вашему, делает вас свободными.

Поскольку под конец этой речи Уоллес Бибс расцвёл широкой солнечной улыбкой, мы с Бриджет тоже улыбнулись и закивали, будто то, что он сказал, ничем не отличалось от уроков добропорядочного гражданства, которые в детстве нам преподавали маппеты из «Улицы Сезам» и мистер Роджерс из «Соседства мистера Роджерса».

Иногда бывает трудно определить, где проходит граница между просто эксцентричностью и сумасшествием. Пытаясь понять, по какую сторону этой линии живёт данный человек, я оглядел внушительную библиотеку.

— Вы, должно быть, большой философ. Наверное, это оттого, что вы так начитанны.

— Половина этих томов, — сказал он, — на немецком: я девять лет работал в штабе посла в американском посольстве в Берлине. А другая половина — на íslenska, языке Исландии, где я служил ещё трём послам в общей сложности одиннадцать лет.

— Вы, наверное, единственный человек в Аризоне, который умеет читать на íslenska, — сказала Бриджет.

Откинувшись в кресле и разразившись хохотом, Бибс сказал:

— О нет, нет, милая леди. Я не могу прочитать ни слова ни на íslenska, ни по-немецки. Я не покупаю книги, чтобы их читать. Мне некогда.

Я уже хотел спросить, зачем тогда вообще покупать книги, но в библиотеку вошёл ещё один мужчина. На вид ему было за шестьдесят, и он был хорош собой, как кинозвезда из тех времён, когда кумиры серебряного экрана часто казались сверхъестественно красивыми. Густые волосы цвета соли с перцем, голубые глаза — ясные, как у младенца. Лицо симметричное до совершенства и благородное; осанка и пластика — как у танцовщика. Он шагнул в комнату так, словно выходил на сцену, чтобы сыграть в одной из шекспировских хроник. Его улыбка была не столь чрезмерной, как у мистера Бибса, но куда теплее; и вообще в нём чувствовалась настоящая харизма.

Уоллес Бибс сказал:

— Дядя Эрскин, эти молодые люди — Билл и Мэри Тургенвальд.

Дядя был настолько внушительной фигурой, что я уже начал вставать из кресла, чтобы выразить должное почтение, но он сказал:

— Нет, пожалуйста, не вставайте, — и быстро устроился в оставшемся кресле, под резными головами ирландских волкодавов.

Он не разделял склонности племянника к костюмированию и был одет в чёрные лоферы из змеиной кожи, мягкие серые брюки и чёрную шёлковую рубашку.

Уоллес Бибс подался вперёд в кресле так, что голые колени у него словно улыбнулись ямочками. Он смотрел на дядю так, как щенок смотрит на любимого хозяина.

— Мэри и Билл пришли в ответ на нашу вывеску, где мы объявляем свою автономию. Я пока не знаю, что им нужно. Мы просто мило беседовали.

— Хотя я не слышал машины, — сказал дядя, — вы не промокли после недавней бури. Так что, если вы прошли из той унылой пустоши и через грозу, не намокнув, я надеюсь, вы, возможно, мистические существа на миссии великой тайны. Тут в последнее время было скучновато. Нам нужна какая-нибудь тайна.

Бриджет сказала:

— Боюсь вас разочаровать, сэр, но…

— Если я могу называть вас Мэри, пожалуйста, зовите меня Эрскин.

— Разумеется, Эрскин.

Уоллес Бибс сказал:

— Можете звать меня Уолли.

— Эрскин, Уолли, — сказала Бриджет, — мне жаль говорить вам об этом, но мы не более мистичны, чем две картофелины. Мы припарковались на дороге и пришли пешком после того, как дождь прекратился. — Она замялась. — Мы идём на риск, ставим на кон очень многое, предполагая, что ваша вывеска про автономию означает именно то, что на ней написано.

— Она означает всё это и очень многое сверх того, — сказал Эрскин. — И как заверение, и как предупреждение я должен сказать вам, что мы — скажем так — «санкционированы» некоторыми окружными властями, которые понимают символическую природу нашего протеста и необходимость нашей миссии.

Я воспринял это как изящный способ сказать, что они подмазали нужных чиновников.

— Вы выглядите искренними молодыми людьми, — продолжил Эрскин, — слишком молодыми, чтобы быть какими бы то ни было федеральными агентами. Я также не верю, что вы захотели бы обмануть нас в какой-либо сделке. Прошу прощения, что вообще допускаю возможность такого мотива. — Он улыбнулся ещё теплее. — Однако если хотя бы на мгновение вы думаете, что имеете дело с двумя уязвимыми стариками, вы глубоко ошибаетесь. Попробуйте причинить нам вред — и вы умрёте либо там, где сидите, либо прежде, чем сможете покинуть наш счастливый дом. Увы, другие уже встречали именно такую судьбу. Мы понимаем друг друга?

— Вполне, — сказала Бриджет.

Кресло с золотистыми ретриверами было замечательно удобным — до тех пор, пока я не осознал, что Бибс специально усадил меня именно в него. Я задумался, как оно устроено, чтобы меня убить.

— Надеюсь, вы простите меня, — сказал Эрскин, — если вам показалось, что я вам угрожал, хотя это не входило в мои намерения.

Бриджет ответила на его улыбку куда лучше, чем я, когда сказала:

— Нисколько, Эрскин. Мы понимаем разницу между угрозой и полезным объяснением обстоятельств.

— Прелестно, — сказал он и будто благословил нас, сделав в нашу сторону что-то вроде крестного знамения. — А теперь к делу.

Бриджет сказала:

— Нам нужна машина. Мы заплатим гораздо больше, чем она стоит. Вы подождёте две недели, а потом заявите об угоне.

— Полиция за вами? — спросил Эрскин.

— Мы беглецы от коррумпированной, угнетающей системы, — сказала она; мне показалось, что это ровно та нота, которая здесь требовалась. Бог знает, что мог бы ляпнуть я, открой я рот.

— Что вы натворили? — спросил Эрскин.

— Вам лучше не знать, — сказала Бриджет. — Если вы продадите нам машину, вам придётся отогнать наш Explorer подальше отсюда и бросить.

— Вам нужно оружие?

— Нет. У нас есть друг, он ждёт в Explorer с оружием.

— Вам нужны наркотики?

— Спасибо, нет.

— С нами совершенно безопасно иметь дело по поводу чего угодно — чего угодно вообще, — сказал Уоллес Бибс. — Как насчёт документов на новые имена?

— На это нет времени. Нам нужны только колёса.

Уоллес смотрел на дядю с сияющим лицом мальчишки, который надеется, что его сейчас возьмут в приключение; старик же смотрел на нас с аналитической напряжённостью.

После паузы Эрскин сказал:

— Мы считаем, что то малое, что мы любим, определяется тем, что мы ненавидим, и тем, насколько сильно мы это ненавидим. Что вы думаете?

— Ненависть вращает мир, — сказала Бриджет, и было ясно: в Республике Бибса эту мысль приняли с удовольствием.

Мне ещё многому предстояло научиться у этой великолепной женщины в части обмана.

Голос Эрскина был мягок, как у по-настоящему заботливого психолога по утрате; выражение лица — доброе, как у феи-крёстной из диснеевского мультфильма.

— Уоллес и я считаем: если вы хотите построить нечто лучшее, сначала вы должны сжечь всё, что существует.

Моя невеста улыбнулась нежной злобой.

— Только дайте мне спички.

Проводя нас через извращённый эквивалент экзамена по этике, Эрскин сказал:

— История — враг будущего.

Бриджет не просто ответила, а повысила ставку:

— Прошлое — рак, который убивает все мечты о прогрессе.

— Власть — это красота, красота — власть.

Вскинув подбородок и выставив грудь, словно испытывала чрезмерную гордость своей красотой, она сказала:

— Китс был таким идиотом, путая истину с властью.

Мы все молчали, пока Уоллес переводил оскал-улыбку с дяди на Бриджет, с Бриджет на меня, а потом снова на каждого из нас — явно ожидая решения Эрскина.

Без сомнений: мы уже пересекли границу эксцентричности и оказались в безумном королевстве Красной Королевы.

Когда Эрскин наконец заговорил, он сказал:

— Время от времени мы помогали и другим, вроде вас, которым нужна была машина, чтобы безопасно добраться до Мексики или Канады: без истории, с тем, что выглядит настоящей регистрацией дорожного департамента. Я могу предложить вам шестнадцатилетний Mercury Mountaineer без GPS, с легальными номерами. Если вы пришлёте мне на электронную почту фотографии — ваши и вашего товарища в Explorer, — через три дня я отправлю идеально поддельные паспорта в любую указанную вами почтовую точку.

— Не нужно, — сказал я. — Мы не будем покидать страну. — И тут я понял, что слишком уж самонадеянно решаю за нас обоих, и повернулся к Бриджет. — Мы ведь не будем покидать страну, правда?

— Не будем, — согласилась Бриджет.

Эрскин сказал:

— В Mountaineer есть тайник для перевозки оружия и боеприпасов. Если вы хотите запасной арсенал, я могу сделать вам пакетное предложение — Mountaineer и оружие.

— У нас много отличного оружия, — заверил нас Уоллес.

Бриджет сложила руки, как при молитве, и кивнула Эрскину.

— Спасибо вам огромное, padrino. Но нам достаточно Mountaineer.

— Хорошо. Тридцать пять тысяч.

— Продано, — быстро сказал я.

— Сорок тысяч, — сказал он.

— Подождите-ка. Мы же договорились на тридцати пяти.

Эрскин грустно улыбнулся мне, а затем — с весёлым удовольствием — Бриджет.

— Миссис Торгенвальд, настоятельно рекомендую вам не позволять вашему мужу играть в покер.

— Сорок тысяч, — согласилась Бриджет. — Дай ему двадцать, дорогой, а я дам остальные двадцать.

— Пожалуйста, расплатитесь с Уоллесом, — сказал Эрскин. — Моему племяннику так нравится пересчитывать деньги.

Мы с Бриджет встали и вместе передали Уоллесу Бибсу восемь скрученных рулонов стодолларовых купюр.

Оставаясь в кресле, Эрскин провёл рукой по своим волосам цвета соли с перцем — и в этот миг на секунду рука перестала быть рукой и стала совершенно чужеродным отростком из шести щупалец, каждое — со злым, до жути острым когтем на конце.

Когда мы поднялись с кресел в библиотеке, под нами не взорвались заложенные заряды. И не пронзили нас — от ягодиц до мозговой коробки — с десяток четырёхдюймовых шипов с отравленными наконечниками, выстреленных из устройства на сжатом воздухе. И не распахнулись люки в полу, чтобы сбросить кресла вместе с нами в яму, кишащую голодными крокодилами.

Я не знал, видела ли Бриджет то, что видел я: как рука Эрскина на миг раскрылась не пальцами, а сплетением щупалец, и выдвижные когти показались так, словно ему хотелось бы выпотрошить нас. Я был готов бросить на неё выразительный взгляд — такой, чтобы она мгновенно поняла: Эрскин — Нихилим, Крикун, червеголовый монстр, я не шучу, я правда это имею в виду. К величайшему моему раздражению, моя будущая невеста не посмотрела на меня, когда мы вчетвером выходили из библиотеки: ни тогда, когда я многозначительно прочистил горло, ни когда прочистил его снова — уже гораздо основательнее, — ни даже когда притворился, будто споткнулся на пороге между библиотекой и нижним коридором.

Ранее, днём, когда мы приехали в Пептоу, Бриджет тревожилась: её способность видеть насквозь маскарады Крикунов ненадёжна. Она сказала: У меня тревожное чувство: некоторые из них защищены лучше, замаскированы лучше, и я их не замечаю.

Теперь, когда мы направились к единственному другому строению в Республике Бибса, она шла рядом с Эрскином, рядом со мной — на веранду и вниз по ступенькам, — и они негромко переговаривались так, что я, шагая в обществе словоохотливого Уоллеса, почти ничего не мог расслышать. Не раз она клала ладонь Нихилиму на плечо — будто успела проникнуться к нему некоторой симпатией.

Каблуки его туфель-сэддл застучали по ступенькам, и он протянул мне маленький баллончик под давлением с распылителем.

— Это поможет твоему горлу. Так делает пустынный воздух. Тут цинк плюс смягчающие вещества — отлично снимают воспаление.

Я заверил его, что со мной всё в порядке, но он не принял баллончик обратно, когда я попытался вернуть.

— Тебе кажется, что прошло, а потом возвращается. Это пустынный воздух. Я эту штуку ящиками покупаю.

Ночь у земли была спокойной, но высотный ветер полностью сорвал с неба маску облаков. Луна освещала ночь — и лунные тени тоже.

Пока мы с Уоллесом шли вслед за Эрскином и Бриджет к большому одноэтажному складскому зданию, Уоллес сказал:

— Я покупаю книги, которые не умею читать, по нескольким причинам. Во-первых, каждый экземпляр, который я добавляю в коллекцию, — это экземпляр, который больше никто не прочитает. Чем меньше людей читает книги, тем лучше миру.

— Понимаю вашу мысль, — сказал я.

— Во-вторых, мне нравится уютный вид библиотеки, но я ни за что не хочу рисковать и загрязнить разум мыслями писателей, которые со мной не согласны. Никогда заранее не знаешь, какая неправильная мысль может попасться в книге.

— Каждая книга, — сказал я, — потенциальная гремучая змея у тебя в руках.

— Отличная аналогия! — воскликнул он и хлопнул меня по спине.

Эрскин был Нихилимом, чьё настоящее имя, возможно, звучало примерно как Ктулху или Йог-Сотот, но я полагал: Уоллес — не более чем то, чем кажется. Невежественный, мизантропичный, беспомощный в вопросах гардероба психопат, которого Нихилим мог использовать, чтобы ускорять разрушение цивилизации; полезный идиот. Каким-то образом он попал под коварное влияние чудовища и позволил убедить себя, что состоит с ним в родстве. Теперь он играл роль Николая II при своём так называемом дяде-Распутине — только на менее элегантной сцене, чем дворец в Санкт-Петербурге.

— А ещё, — сказал Бибс, — у меня есть книги, чтобы, когда наступит День Крови и Перемен, я мог отпраздновать, сжигая их.

— Вот это будет денёк, — сказал я. — Война всех против всех.

— Жду не дождусь, — согласился Бибс.

— Ну, — сказал я, — боюсь, ещё придётся подождать. Слишком много людей пока не понимают, что Утопия может вырасти только из океана крови.

— Увы, правда, — печально сказал он. — Столько людей просто не догоняют. Ты говоришь правду, Билл Торгенвальд. Ты мудрый молодой человек.

Он говорил о той мудрости, которая выражается штампами, и я подал ему один.

— Чтобы сделать омлет, нужно разбить несколько яиц.

— Мы должны разбить миллионы! — с жаром согласился он. — Миллионы и миллионы!

Складское здание имело стальной каркас и гофрированные стены. Эрскин велел нам ждать снаружи вместе с его «племянником», а сам пошёл внутрь за нашей покупкой. Он вошёл через дверцу в человеческий рост рядом с большими гаражными воротами.

Вместо того чтобы повернуться ко мне, Бриджет высоко подняла руки и покрутила головой, словно разминая шею.

Когда я снова прочистил горло, она не отреагировала, зато Уоллес Бибс сказал:

— Спрей мигом это исправит. Просто три пшика в заднюю стенку горла. Дай баллончик, Билл, я тебе сам сделаю. Чего ты теряешь? Иисусе, не говори, что ты фанатик натуральных средств и думаешь, что зелёным чаем можно вылечить всё на свете. Давай баллончик.

Даже если Бибс и не монстр, а всего лишь кровожадный психопат, я не хотел, чтобы он меня лечил. Называйте меня брезгливым. Чтобы его раздражение не переросло в подозрение, я раскрыл рот и направил три пшика себе в горло. Эта дрянь была мерзкой на вкус — как вода после купания Сатаны. На втором пшике меня передёрнуло, на третьем — снова, и тут мне пришла в голову мысль: может, ещё пару раз изобразить позывы, чтобы привлечь внимание Бриджет.

Но в этот момент сегментные ворота заскрежетали и поползли вверх по направляющим, и Бриджет перестала разминать шею — уставилась на то, как сейчас появится Mercury Mountaineer.

В ответ на моё старательное давящееся кряхтенье Уоллес Бибс, похоже, собрался делать мне приём Геймлиха, и я прекратил.

— Слушай, мужик, извини, просто эта штука на вкус мерзкая, как… — На случай, если он поклонник Сатаны, я отредактировал сравнение, чтобы не обидеть. — Как моча опоссума. Не то чтобы я знал, какова на вкус моча опоссума. Я просто предполагаю, что она мерзкая.

Озадаченный моей реакцией, Бибс сказал:

— А мне всегда казалось, что спрей — ну, слегка кисленькая клубника, но с мятой, — и дальше разговор спасло прибытие Mercury Mountaineer.

Мы договорились, что ключ оставим в замке зажигания Explorer. Позже Уоллес и Эрскин бросят машину где-нибудь в округе, подальше от своей автономной зоны.

Бриджет вывела нас из Республики Бибса; я сидел рядом на пассажирском и сказал:

— Ты поняла, ты видела: Эрскин — Нихилим.

— Он хорошо держит маску, — сказала она. — Я не увидела его насквозь, пока он не начал нести этот бред — про то, что то, что мы любим, определяется тем, что мы ненавидим, и тем, насколько сильно мы ненавидим.

— А… — сказал я, несколько сдувшись. — Я понял, кто он, только когда мы закрыли сделку и отдали деньги Уоллесу. И то — я всего на секунду увидел… ну… его руку-щупальце. Я не знал, увидела ли ты правду о нём. Я пытался привлечь твоё внимание и предупредить.

— Да, милый, — сказала она. — Я догадалась, что ты не просто изображаешь человека, который подавился рыбьей костью.

— Ты всё время трогала Эрскина. Как ты могла знать, кто он такой, и всё равно его трогать?

— Сначала я хотела отвлечь его от твоего многозначительного покашливания. Но каждое прикосновение приносило мне видение.

— Предчувствие?

— Нет. Маленькие видения. Короткие, но пугающе яркие.

— О чём?

— Скажу, когда мы загрузим эту малышку.

На асфальтовой полосе она свернула вправо и проехала мимо Explorer, где за рулём ждал Спарки Рэйнкинг.

У заднего окна, под присмотром Пантеи, Уинстон наблюдал за нами. Вид у него был такой, будто он удивлён, что мы выжили. На мгновение наши взгляды сцепились, и я увидел себя его глазами — увидел Mercury Mountaineer, своё лицо, бледное в свете приборной панели, — и почувствовал то, что чувствовал он: мощный восторг и любовь невинного собачьего сердца. Связь длилась секунды две, но её удар оставил меня без дыхания почти на полминуты.

Бриджет съехала на обочину, остановилась и сдала назад так, чтобы задние двери машин совпали.

Когда я снова смог дышать, я сказал:

— Сейчас что-то произошло. У меня развивается твоя звериная психо-телепатия-и-что-там-ещё. Я видел себя глазами Уинстона. Я чувствовал то, что чувствовал он.

— Я никогда не видела глазами животного, — сказала она. — Ты опережаешь меня в этой части, Куинн.

— Что дальше? — спросил я.

— Вот именно. Что дальше?

В свете луны, клонящейся к западу, мы вчетвером быстро перегрузили багаж из Ford в Mercury.

Если в детстве я и воображал, что стану сверхъестественно одарённым стражем чего-то там, я никогда бы не подумал, что мои силы окажутся такими жалкими, как выяснилось, и что значительную часть времени я буду торговаться из-за подержанных машин. Если идея была в том, чтобы держать меня в смирении и не дать мне зазнаться, как Ришон из первой вселенной, — она работала.

Когда мы уже сидели в наших новых колёсах — Бриджет снова за рулём, Спарки сзади вместе с Пантеей и псом, — я сказал:

— Мы собираемся устроить им ловушку? Мы собираемся убрать Нихилима, Эрскина? А Уоллес? Он не Нихилим. Он придурок, жалкий дуралей, но он ещё и плохой парень.

— Мы не будем убирать ни того, ни другого, — сказала Бриджет. — Они будут слишком настороже. К тому же мы не можем истребить всех Нихилимов в мире. Мы — лишь одна из многих команд. Правда же, Пантея?

— Насколько я понимаю, да, — сказала Пантея Чинг.

— И потом, — сказала Бриджет, — когда я прикасалась к Эрскину, я увидела, куда нам нужно, и нам нужно туда скоро. Скоро всё станет диким и отчаянным.

Прежде чем я успел спросить, куда именно, Спарки сказал:

— Что, чёрт возьми, произошло в этой дурацкой долбаной автономной зоне?

Пока мы объясняли, мы проехали несколько миль по двухполосному асфальту, затем свернули на гравийку — и только тогда я наконец спросил Бриджет, куда мы направляемся и что именно она видела в серии быстрых видений, вызванных прикосновениями к Нихилиму.

— Сегодня ночью мы заляжем на дно. А завтра… — Она замолчала, и по её профилю я впервые увидел страх — чистый, без примеси. Счастливый воин, который умел находить хотя бы ниточку юмора в каждой опасности, в каждом ужасе, не мог найти ничего, что заставило бы её улыбнуться тому, что ждало нас завтра, и, похоже, не могла даже заставить себя произнести вслух, куда мы направляемся.

С заднего сиденья Пантея Чинг сказала:

— Это странное место примерно в шести милях от городка Ахо.

Бриджет посмотрела в зеркало заднего вида.

— Ты тоже это видела?

— В тот момент, когда ты коснулась Нихилима, — сказала Пантея, — я получила видение места, где мы должны быть завтра. Он называет его «Оазис». Он говорит, что тёмные воды там святы, что они даруют вечную жизнь.

— Он — кто? — спросил я.

— Он скрывает своё настоящее имя и зовёт себя «Свет». Свою стаю последователей он называет «дети души». Но ни стаей, ни детьми они ему не являются ни в каком смысле. Некоторые поддались его пропаганде, промылись до состояния притворного счастья. Другие живут в жалкой, унизительной тоске. В сущности, они его рабы. Этот Эрскин и Уоллес, с которыми вы познакомились, регулярно снабжают его наркотиками — рекреационными, но ещё и фармакологией, которой он управляет детьми души.

Спарки сказал:

— Любому парню, который зовёт себя «Свет», кто-нибудь должен выключить рубильник.

— И Оазис — не убежище и не гавань, — сказала Пантея. — Каждый день там — ночь. Его тьма — это уменьшение обычной тьмы, горький чёрный сироп безнадёжности. Из всего, ради чего стоит умереть, ничто не стоит смерти больше, чем смерть, которая положит конец Свету и его Оазису. Но…

— Но? — спросил я.

— Но я не хочу умирать, — сказала Пантея.

Мы ехали молча минуту или около того, а потом я сказал:

— Ну… возможно, мы сможем положить ему конец и уничтожить Оазис — и при этом не умереть. Может, нас не просто привели в мир и не просто свели вместе затем, чтобы мы погибли на первом же задании.

— Да, — сказала Пантея. — Разве не красиво так думать?

Бриджет ничего не ответила и даже не взглянула на меня. Она смотрела прямо вперёд: гравийная дорога выводила на грунтовку, грунтовка — на асфальт; она искала место, где мы заляжем на дно на ночь. Луна стояла высоко, но пустыня оставалась окутана мраком. В той пустоши казалось, будто мы движемся назад во времени — ищем утраченный Эдем, к которому не приведёт ни асфальт, ни просёлок.

В торжественном и усталом молчании мы проехали под межштатной магистралью там, где раздувшаяся от ливней река Сан-Педро мчалась — мрачная, необузданная, упрямая — к Мексике. Увеличивая дистанцию между нами и Пептоу, оставляя ISA прочёсывать округа Грэм и Джила, мы двинулись по трассе штата на юг, в сторону городка Томбстоун в округе Кочиз, но затем свернули на другое шоссе — на запад, к Ногалесу, — и вскоре повернули на третье, снова на юг. Мы добрались до Сьерра-Висты, небольшого города на восточных склонах гор Уочука. Психический магнетизм привёл нас к мотелю, где нашлись четыре свободных номера и принимали наличные. Номерной знак Mountaineer оказался единственным удостоверением личности, которое от нас потребовали. Незадолго до полуночи мы уже устроились в своих комнатах, договорившись выехать к Оазису после завтрака.

На этот раз Уинстон решил ночевать со мной, будто подтверждая: он понимает, что между нами возникла странная новая связь. Я заснул, когда он лежал рядом, положив голову мне на грудь.

Во сне три Нихилима заперли меня в комнате и пытались сожрать живьём — без приправ и без напитков. Когда я проснулся, голова Уинстона уже не лежала у меня на груди, но он по-прежнему был рядом и жалобно, испуганно скулил во сне — в своём собственном, который, возможно, был тем самым, из которого я только что вынырнул. Я провёл ладонью по его боку, снова и снова, пока он постепенно не успокоился и дыхание не подтвердило: тревога отступила.

Я вспомнил Рафаэля — золотистого ретривера, гордость приюта. Энни Пайпер, которая завораживала нас и собственными рассказами, и теми, что читала других авторов, была его главным опекуном — под надзором сестры Маргарет. Девушка по имени Кейко Исигуро помогала ухаживать за ним и взяла всё на себя, когда Энни уехала в колледж. Кейко была милой и застенчивой, тоненькой девочкой с большими красивыми чернильно-чёрными глазами. Когда мне было тринадцать, а Кейко — семнадцать, Рафаэля пришлось усыпить: стремительный рак разъедал его. Кейко плакала несколько дней подряд и, по словам соседки по комнате, рыдала даже во сне.

Смерть Рафаэля потрясла и меня — не в последнюю очередь потому, что, когда мне было одиннадцать и я проваливался в тяжёлую депрессию из-за убийства Литтона Ормонда, Рафаэль часто приходил ко мне в комнату по ночам и ложился рядом, хотя прежде никогда так не делал. Если его присутствие и не снимало моей боли, то, думаю, оно всё же лечило тревогу: постепенно я всё меньше боялся, что и меня, как Литтона, настигнет ранняя и бессмысленная смерть.

Сестра Тереза, психолог и упорный педагог, говорила, что собаки, возможно, — единственный вид на планете, кроме людей, который умеет горевать о потере любимого. Известны случаи, когда собаки тосковали месяцами и даже годами, доходя до того, что сами добирались до далёкого кладбища и ложились на могилу хозяина. Тогда нетрудно понять, что собака могла чувствовать горе мальчика, потерявшего лучшего друга.

Кейко не было в приюте уже четыре года к тому времени, когда я начал работать в журнале Arizona! Она переехала в Остин, штат Техас, потому что нашла там двоюродного брата — Итиро Сугимуру: он был её единственным живым родственником. Через полгода она прислала добрым сёстрам письмо, в котором сообщала о скорой свадьбе с джентльменом по имени Малик Маймон. Мне показалось, что Рафаэль — приютский пёс — мог бы стать хорошей человеческой историей, и я попытался связаться с Кейко, но так и не смог её найти, хотя ни Исигуро, ни Маймон — не из тех фамилий, которые теряются в толпе, и поиск не должен был оказаться трудным. И Итиро Сугимуру я тоже не нашёл.

Учитывая, насколько мы, сироты, были близки друг к другу — связанные утратой и неопределённостью будущего, — казалось, что мы должны оставаться частью жизни друг друга до конца дней, как бы далеко ни увели нас дороги от «Матер Мизерикордие». Но время и желание — тоска по тому, чего у нас нет, и поиск того, кем мы предпочли бы стать, — почти всех уносит по спирали прочь даже от тех, кого они когда-то любили. Только семья способна удерживать людей связанными с местом, с наследием, с общим смыслом поколений, сцепленных друг с другом, — да и то многие семьи сплетены куда слабее, чем нужно, чтобы выполнять эту роль. И, не сумев найти Кейко, я был вынужден смириться с правдой: сборище сирот, сведённых вместе нуждой, — не та семья, которой я так долго хотел считать его.

Теперь, пока темнота ещё лежала на Сьерра-Висте, я принял душ и оделся. Пристегнул поводок к ошейнику Уинстона и вывел его на прогулку, когда рассвет уже разгорался. Мы нашли парк и какое-то время стояли под раскидистым дубом, наблюдая, как солнечный свет заливает долину реки Сан-Педро и тени медленно сжимаются к востоку, пока свет идёт с запада.

Когда мы с Уинстоном вернулись в мотель, наши спутники уже были готовы. Мы собрались в заведении на другой стороне шоссе, где собак пускали на патио. Мы пили мимозы вместе с едой и не спешили. Учитывая зло, которое, как нам обещали, ждало нас в Оазисе, мы — Бриджет, Пантея и я — не хотели идти туда, куда должны были идти, не хотели быть теми, кем родились. Нам хотелось восстать против тайны собственного существования, отказаться действовать, пока нам всё не объяснят. Однако хозяин этой тайны, переживший уже два прежних бунта исторического масштаба и не любящий объяснять Его намерения иначе как через пророков здравых и пророков безумных, вряд ли счёл бы наш маленький бунт настолько серьёзным, чтобы раздвинуть утро, как занавес, и провести нас за кулисы на экскурсию. Этого, разумеется, не случилось, и мы снова поехали.

Небольшой городок Ахо — произносится А-хоу, но легко стать жертвой неловкого неверного произношения, — живёт рядом с богатым медью открытым карьером Нью-Корнелия. Две мили в диаметре и глубиной больше тысячи футов, карьер стал туристической достопримечательностью: там есть центр для посетителей и смотровая площадка. Те, кто его разработал и на нём работал, заслуживают нашей благодарности, потому что без меди нам не хватало бы многих благ цивилизации — прежде всего возможности передавать электричество, чтобы освещать дома, питать промышленность и производить бельё с медной пропиткой. А для путешественников, которым нравится пейзаж и уникальная архитектура Юго-Запада, но кажется, что для полноценного отпуска надо обязательно против чего-то протестовать, митинговать против горнодобывающей промышленности у открытого карьера — удобный шанс посигналить о своей добродетели, пусть и без особой аудитории.

Чтобы по-настоящему ощутить странность Оазиса, где человек, называвший себя «Светом», восседал, словно в алтарной нише, над теми, кто его обожал, и где он был тюремщиком для тех, кого держал взаперти, нужно понять, насколько ограничена территория, в которой стоит городок Ахо. На севере — закрытая зона: огромный авиационный полигон ВВС Барри М. Голдуотера. На востоке — индейская резервация тохоно-одхам, где не допускаются ни бомбёжки, ни артиллерийская стрельба. На юге — национальный памятник «Органный кактус», который, строго говоря, музыки не производит. На западе — национальный заповедник дикой природы Кабеса-Приета площадью восемьсот шестьдесят тысяч акров: там укрываются пустынные толстороги, вилороги-антилопы, зайцы-джекрэббиты, карманные суслики, кенгуровые крысы, разнообразные ящерицы и неизменно любимая публикой малая длинноносая летучая мышь — у неё шнобель чуть поменьше, чем у длинноносой летучей мыши, которая, судя по всему, обитает где-то ещё.

Окружённый военной зоной, резервацией, национальным памятником и заповедником, оставшийся участок свободной земли — неправильной формы — примерно двадцать миль с севера на юг и пятнадцать с востока на запад. Ахо находится в центре северо-западного квадранта этого пазлового куска округа Пайма. Теоретически, значит, Оазис Света должен был быть не дальше восьми миль от Ахо — но на деле оказался гораздо дальше, необъяснимо дальше.

Поскольку Бриджет не торопилась к Оазису, поскольку никто из нас не подгонял её, поскольку мы остановились у круглосуточной лавки на окраине Тусона за шоколадками и колой, а потом снова остановились в городке Селлс — за бензином, сэндвичами и по нужде, — было 2:53 дня, когда мы добрались до развязки, где трасса штата 86 встречалась с 85-й у крошечного городка Уай, как раз и названного «Почему», в десяти милях к югу от Ахо.

Мы повернули на север на трассу штата 85. Не доезжая четырёх миль до Ахо, Бриджет сбросила скорость. Она прищурилась, вглядываясь в выжженную солнцем землю справа, и свернула с асфальта на плотную грунтовую колею, куда тянул психический магнетизм. Дорога вела — или казалось, что ведёт — на северо-восток, но однообразие ландшафта и солнечный блеск, отражающийся от всего вокруг, делали нас беззащитными перед дезориентацией. Как кобры, извивающиеся под музыку флейты, над раскалённым камнем поднимались тепловые змеи, и всё впереди казалось скрытым за прозрачной занавесью, которая рябила, будто отдёргивая, — но до конца так и не открываясь.

Первым заподозрил неладное Спарки: будто бы мы снова и снова проезжаем одни и те же несколько миль, словно влетели в временную петлю — как в фильме «День сурка».

— Мы едем в никуда — только туда, где уже были. Та каменная гряда, тот куст кактусов, та куча развалин, которая когда-то могла быть миссионерской церковью, — чёрт побери, я всё это видел уже больше одного раза.

Его слова будто выдернули и остальных из транса: теперь мы заметили и подтвердили то, что он увидел.

— По одометру, — сказала Бриджет, — мы отъехали от шоссе на восемнадцать миль.

Она взглянула на часы.

— Как так вышло?

— Вон там! — сказал Спарки, показывая через лобовое стекло. — Степной сокол. По меньшей мере два раза я видел, как он делает тот же самый круг, тот же самый вираж и пикирует за добычей.

Когда сокол взмыл над землёй, унося ту самую полёвку или ящерицу, которую схватил, я тоже вспомнил, что уже видел это. Страх неизвестного поднялся из-под первобытного слоя сознания — такой, какой, наверное, испытывали самые первые люди, когда день внезапно темнел во время солнечного затмения.

Только тогда я осознал: солнце будто двигалось вокруг нас странными способами, которые нельзя объяснить поворотами на грунтовке.

— Если мы ушли дальше на восток, чем на северо-восток, или дальше на север, чем на восток… тогда мы должны быть либо на земле тохоно-одхам, либо на полигоне. Но никаких предупреждающих знаков не было.

Бриджет полностью остановила Mountaineer.

Нас никто не разбомбил. И не замигал перед нами отель-казино, маня неоном ярче дня. Если мы где-то и были, то всё ещё в том примерно в том пазловом куске площадью триста квадратных миль, где живут добрые люди Ахо и добывают медь.

Тихим голосом, отмеченным спокойной уверенностью, которая должна была бы стать синонимом фамилии Чинг, наша провидица с заднего сиденья сказала:

— Петля — это простое моджо Нихилимов, единственное колдовство, на которое они способны в своём падшем состоянии. Обман зрения и разума, сродни их умению маскироваться под людей. Они хотят защитить это место от тех, кого не приглашали. Люди, которые сюда заезжают, думают, что проехали гораздо дальше, чем на самом деле. Ничего не находят, пугаются, что могут забрести на полигон, и разворачиваются. Некоторое время иллюзия обманывала даже нас, несмотря на наши дары. Но теперь, когда мы все увидели её насквозь, мы можем выйти из петли. Мы отъехали от шоссе всего на милю, не на восемнадцать. И Оазис ждёт в миле отсюда — максимум в миле.

— Интересно… они уже знают, что мы идём?

— Вряд ли.

— «Вряд ли»? Может, но вряд ли? Это всё, что ты можешь, Пантея?

— Чары повторения на этом участке дороги — автоматический обман, он не требует их внимания, не требует обслуживания. Возможно, мы — первые, кому удалось его преодолеть.

— Возможно, — эхом повторил я. — Возможно? Но если до нас кому-то удавалось, значит, они не доверяют этому целиком. Они будут настороже.

Я прижал ладонь к груди.

— Мне не надо было есть тот сэндвич в Селлсе. Изжога — зверская.

Хотя её собственный страх был заметен, Бриджет протянула руку, ущипнула меня за щёку и сказала:

— Будет проще простого, бойфренд.

— Во всех фильмах, в такие моменты, когда кто-то говорит «проще простого», так никогда не бывает. Это всегда как раз тогда, когда начинается умирание.

— Это не фильм, — заверила она, но в голосе звучал страх, который ей не удалось скрыть. Она поехала дальше — к Оазису Света.

Негостеприимная земля постепенно поднималась, пока мы не вышли на гребень и не увидели перед собой чашу в рельефе — может, милю в диаметре: словно кратер, куда тысячелетия назад ударил крупный метеорит или небольшой астероид, хотя это могло быть и обычное геологическое образование. О геологии я не знаю ничего, кроме того, что узнал о Криптоне, родной планете Супермена, когда мне было тринадцать. В Оазисе Света пальмы, кустарники и цветы были столь пышны, что лощина, где Республика Бибса вела свои дела, казалась пустынной по сравнению с этим местом. Очевидно, под землёй лежал крупный водоносный слой, и они качали из него воду, не заботясь ни о сохранении, ни о законах, регулирующих водопользование в этом иссушённом штате.

В Оазисе были и другие штуки, которых не было в Республике Бибса: сорокофутовый Плетёный человек, Ти-рекс — вдвое больше реального динозавра, сваренный из стальных листов, — и храм ацтеков.

Хотя поселение внизу выглядело безлюдным, Бриджет быстро сдала Mountaineer назад от кромки чаши — если это и правда была чаша-кратер, — так, чтобы нас не могли увидеть снизу, и заглушила двигатель.

— Если не считать растительности, — сказала она, — похоже на одну из версий фестиваля Burning Man в Неваде: эти странные конструкции, эти произведения искусства, если их так можно назвать.

— Это место великого зла, — сказала Пантея Чинг. — Безумия и яростного гнёта. Рабства. Убийств. Изнасилований, которые он называет освобождением.

— Если там всё настолько плохо, — сказал я, — почему разбираться с этим должны мы? Почему власти не знают, что тут происходит? Почему они не прикрыли эту лавочку?

— Равнодушие. Коррупция. Страх быть отменёнными теми, кто контролирует нарратив. Люди высоко в правительстве, в индустрии, в медиа — они приезжают сюда время от времени, чтобы наслаждаться всем тем, что в других местах запрещено.

Пантея вышла из Mountaineer и тихо прикрыла дверь.

Мы — остальные, вместе с Уинстоном, — подошли к провидице. Она стояла в жаре под девяносто, глядя вверх, на край кратера, в сторону Оазиса, который оставался вне поля зрения, будто воздух был насыщен откровениями, которые она вылавливала из него, как рыболов черпает сетью рыбу. Она казалась неземной — хрупкой, как тонкая фарфоровая статуэтка, и в то же время яростной, как героиня жестокого аниме. Тёплый ветер трепал её взъерошенные волосы, словно сонорские боги смотрели на неё с любовью. Жара будто не имела над ней власти: на лице не было ни малейшего блеска пота, хотя мы все лоснились, а Уинстон потел единственным доступным ему способом — мокрым носом и высунутым языком.

— Он очень богат и когда-то был знаменит, — сказала Пантея. — Он знает, как используют власть: кого ею можно согнуть, кого — сломать, кто будет сопротивляться и как преодолеть это сопротивление.

— Кто этот ублюдок? — спросил Спарки. — Только не говори, что он и есть Свет. Кто он на самом деле?

— Я вижу… он когда-то был… он… Боди Эммерих.

— Я слышал это имя, — сказал я. — Он был кем-то… когда-то. Почти знаменитым, кажется.

— Я достаточно старше тебя, чтобы помнить, — сказала Пантея. — На раннем этапе социальных сетей Эммерих создал один из первых сайтов знакомств — Heart4Heart.

— По-моему, он и сейчас самый большой, — сказала Бриджет.

Он одним из первых понял силу онлайн-ритейла: основывал одну компанию за другой, снова и снова снимал урожай, выводя их на биржу, пока не стал стоить миллиарды.

— «Почти знаменитым»? — сказал Спарки. — Такие ребята сейчас популярны не меньше рэп-звёзд. Почему не он?

— Он понял, что тех, кого он называл лордами соцсетей и олигархами техносферы, однажды будут знать в каждом доме — так же, как кинозвёзд, — и он этого не хотел. Он хотел приватности, анонимности — насколько мог её сохранить. Он стал настолько осторожным так рано, что… думаю, существует очень мало его фотографий.

Бриджет посмотрела на Пантею, потом снова на край кратера.

— Что он здесь делает? Что это за место?

— Сначала это задумывалось как его побег от мира, который он давно считал холодным, от масс, которые казались ему часто иррациональными, завистливыми и регрессивными. Он хотел создать свой маленький мир — оазис разума, который одновременно был бы фантазийной страной чудес. Он воображал своего рода коммуну, поддерживаемую его богатством, где он мог бы жить с избранной группой элиты.

— Господи, убереги меня от такого места, — сказал Спарки.

На востоке степной сокол скользил по кругу; был ли это тот же самый, что мы видели раньше, — сказать было невозможно. Взгляд Пантеи ушёл с гребня склона к птице. Её тёмные глаза серебрились отражением неба — таким бледно-голубым, что оно казалось почти белым. Если она и видела крылатого хищника, то видела и что-то дальше него: заглядывала в прошлое и в сердце Боди Эммериха, различала то, что было, и то, что могло бы быть.

Её голос смягчился почти до шёпота.

— Он всегда был немного мизантропом, хотя сам этого не понимал. Большинство людей его раздражало и отталкивало — и на каком-то глубинном уровне он сам себя отталкивал. Он собирался взяться за благородное дело: создать пристанище, которое было бы источником интеллектуального возбуждения, но вместе с тем — садом земных наслаждений. Однако те, кого он привёл в свой ближний круг, по большей части были там из-за его денег: прихлебатели и пиявки, которых он принимал за настоящих друзей, — потому что сам был неспособен на подлинную дружбу. Он не знал себя вовсе — своих самых глубоких, истинных желаний. Он думает, что интеллектуально и морально продвинулся дальше всех негативных влияний, которые формировали тревожное прошлое человечества, думает, что он выше ошибок, оправданий и суеверий, — когда на деле он и есть воплощение самых тёмных человеческих импульсов.

Её сценический шёпот заворожил меня так, что я вздрогнул, когда она замолчала. Она развернулась от нас и подошла к багажнику Mercury Mountaineer.

Когда мы присоединились к ней у поднятой двери багажника, она открыла патронный кейс и достала оттуда запасные магазины — для своего пистолета и для моего.

— Во что мы сейчас войдём? — спросил я, убирая запасной магазин в карман.

— Ни во что иное, как в то самое, с чем мы родились столкнуться, — сказала Пантея. Она держала пистолет в открытой сумочке и посоветовала Бриджет сделать так же. — Куинн, Спарки, выпустите рубашки и спрячьте оружие как сможете. Если мы встретим кого-то и не будем выглядеть вооружёнными, есть шанс их обмануть. Обман предпочтительнее пуль.

— Вчера ночью, — напомнил я, — когда ты говорила об этом месте, ты сказала, что не хочешь умереть здесь.

— Я не хочу. Но все умирают где-то. И у нас только два выбора.

— Мы можем спуститься туда сейчас… или не идти прямо сейчас, — сказал я.

— Это не тот выбор, если выразить его правильно, — сказала Пантея. — Мы можем спуститься туда и положить ему конец, освободить тех, кого он угнетает, — до того, как случится ещё одно изнасилование, ещё одно убийство, — или не спускаться и тем самым со временем стать похожими на Нихилимов.

Спарки заговорил, чтобы объяснить, если не защитить меня.

— Парень хочет сказать, что ситуацию надо проанализировать, составить план, продумать стратегию и тактику.

Пантея не дрогнула.

— Наша стратегия — праведность. Наша тактика — внезапность и безжалостное действие.

Спарки продолжил — всё ещё объясняя меня:

— Парень сильно повзрослел с тех пор, как вломился к нам два дня назад. Но он всё ещё невинная душа. Он до конца не осознаёт, как дорожит этой невинностью, как надеется удержать её.

Мне было мучительно слышать, как Спарки оправдывает меня перед Пантеей. Я посмотрел на Бриджет и увидел, что она смотрит на меня с такой силой, что это смиряло: с любовью, как мне показалось, но и с внимательным, оценивающим взглядом.

— Дело не в том, что он трус, — продолжил Спарки. — Он не трус. Он убил тех двух агентов ISA, которые наверняка убили бы меня и увезли бы Бриджет — одному Богу известно куда. Но он убил их машиной, прежде чем до конца понял, что происходит: одного — защищаясь, другого — наполовину случайно. Если дойдёт до перестрелки и хуже — а дойдёт, я говорю по опыту, — ему придётся нажать на спуск с холодным намерением. И это будет конец той невинности, которую он надеялся не потерять. Он это знает.

К моему удивлению, он выразил именно то, что я чувствовал, но не знал, что чувствую: печаль, возникающую от необходимости скоро признать, что я целиком принадлежу этому прекрасному, но тёмному миру, каким бы странным образом меня ни занесло в него; что я так же уязвим для порчи и так же способен на зло, как любой человек. Я, как и все, буду идти по высокому проволочному канату в цирке этого мира, стараясь сохранить хотя бы тонкую, светлую ниточку раскалённой детской невинности — и всегда помнить: когда дойду до дальней платформы, я могу оказаться уже не тем человеком, и вполне возможно — человеком, который мне не понравится. Самый лучший друг, который у меня когда-либо был, Литтон Ормонд, умер ещё невинным — мало или вовсе не испорченным собственными поступками. Но даже если бы я мог десятилетиями жить в своей квартире-студии, писать милые человеческие истории для регионального журнала, есть в закусочной Бинов, в выходные пересматривать любимые фильмы снова и снова, носить вещи в Dirty Harry Clean Now и целомудренно томиться романтической мечтой о Шароне Шимски — филателистке и внучке Джулиуса, — я всё равно не смог бы удержать детские добродетели и навсегда остаться чистосердечным мальчиком. Учитывая то, что мне предстоит сделать в Оазисе и в других подобных местах, пока ещё неведомых, если когда-нибудь, в жизни за пределами этой, мне доведётся встретить Литтона Ормонда, он не узнает меня по незапятнанной душе. Я буду запятнан глубоко. Я могу измениться настолько, что стану для него чужим, — и это казалось ужасным.

Пантея ткнула меня пальцем в грудь, словно знала: меня нужно вернуть в фокус настойчивым уколом.

— Фродо тебе о чём-нибудь говорит?

— «Властелин колец». Я обожал эти книги.

— Ещё бы. Фродо был героем?

— Да. Великим.

— После того как он нёс Кольцо Всевластья от Шира до злого царства Мордора — к месту, где его можно уничтожить, — кольцо развратило его. Он надел его.

— Только на мгновение. Он не сделал ничего злого.

— Потому что Голлум откусил Фродо палец, чтобы заполучить кольцо. Иначе Фродо уступил бы жажде власти.

— Мне хочется думать, что нет.

— Конечно, хочется. Это про тебя. Но Фродо потерял невинность и уже никогда не был по-настоящему дома в Шире, когда вернулся, — не был дома среди невинных хоббитов.

— Мне никогда не нравилась эта часть. Я хочу, чтобы он мог быть с ними дома, — сказал я.

— Конечно, хочешь. Но он всё равно был великим героем. Если бы он им не был, хоббиты погибли бы все до единого — и вместе с ними все прочие, у кого ещё есть место для невинности в сердце. Средиземье стало бы местом бесконечного ужаса. Мы — стражи. Aluf shel halakha. Legis naturalis propugnator. Нас призывают быть бичами. Мы принадлежим к тому достойному и необходимому месту между невинностью и порчей, которое называется долг. Так что либо встраивайся в программу, Куинн, — либо твоя судьба будет ранней, бессмысленной смертью.

Вытирая лицо, счищая пот, который был вызван не только жарой, вытирая ладонь о рубашку, я сказал:

— Ты не щадишь, да?

Она улыбнулась.

— А какой смысл?

— «Стражи»… Ты сказала, что это может быть квест, но теперь называешь нас «стражами» — и это звучит… как навсегда.

— Я говорила, что мы, возможно, отчасти в квесте — чтобы что-то обеспечить, но сейчас я не знаю, что именно является целью этого квеста. Зато я точно знаю, что быть стражами — причина нашего существования, и это никогда не изменится.

— Мы идём в Оазис, чтобы кого-то спасти?

— Ты знаешь столько же, сколько и я. Может, кто-то ждёт спасения. Может, много кто. Мы узнаем, когда магнетизм приведёт нас к задаче.

— Или… — надавил я, — мы идём туда, чтобы кого-то убить?

— Эммерих не уйдёт мирно. Если у него есть преторианская гвардия, нам, возможно, придётся убить многих, чтобы спасти немногих. Мы узнаем, когда узнаем.

Мне хотелось яснее понимать нашу миссию. Но я появился в этом мире как тайна, и той ясности, которую я хотел, я не имел права требовать.

— Ладно. Я в программе, — сказал я наконец.

Как странно: смертельная решимость ума, сердца и души одновременно была глубоко удовлетворяющей — и пугающей. Кино не подготовило меня к такой двойственности. Более того, я начинал подозревать, что кино не подготовило меня вообще ни к чему.

Бриджет подошла ко мне и обняла за талию — и обладала мудростью понимать: её прикосновение лучше любых слов. Из своего багажа Спарки достал запасные магазины — для своего оружия и для оружия Бриджет.

Бриджет сказала Пантее:

— До самого низа — длинный склон, и никакой растительности, чтобы укрыться, пока мы не окажемся там.

— Они нас не увидят. Он спит днём и живёт ночью.

Мне не понравилось, что это могло означать. Я хочу сказать: Дракула спал днём и жил ночью. Я не утверждаю, что верю в вампиров. Или что не верю. После событий последних дней я был готов допустить существование чего угодно — от оборотней до фей-крёстных.

— А остальные? — сказал Спарки. — Сколько их в Оазисе?

— Не знаю. Но все они живут по его ритмам. Когда он спит, они спят. Я думаю… каким-то образом у них нет выбора.

— Охрана?

— По моим ощущениям, охрану считают ненужной. Они уверены, что в безопасности за стальными дверями и электронными замками.

— А разве нет? — спросил я.

— Нет, — сказала Пантея Чинг и двинулась вверх по склону — к кромке кратера и к Оазису за ней.

Тем утром на Финикс падала жёсткая, ровная, безветренная морось. В крыле приюта, отведённом под занятия, в классе, где от меня ожидали, что я буду учить английскую грамматику, я слышал учительницу только как ровное, далёкое бормотание — словно я в параллельной вселенной один на один со своими мыслями, а её голос просачивается сквозь трещину в перегородке между мирами. Дождь казался не чистым, а таким же серым, как небо, которое его раздавало. За окнами дворик-площадка был теперь унылым царством; качели и прочие простенькие забавы, искривлённые дождевыми нитями, превращались в мрачную геометрию, будто это устройства, придуманные, чтобы мучить и сковывать.

Моё настроение было ни таким торжественно-мрачным, как промокшее утро, ни таким лёгким, как в дни до убийства Литтона Ормонда. На самом деле оно колебалось между радостью предвкушения и тревогой, возникшей из более глубокого понимания — и привыкания — к миру в том виде, в каком он был сотворён. Моя депрессия отчасти отступила: я встал с постели без уговоров. Я позавтракал с аппетитом, которого мне в последнее время не хватало. Я добрался до класса не шаркающей, сутулой походкой, а как одиннадцатилетний мальчик с обновлённым — пусть и робким — ощущением того, что в наступившем дне есть на что надеяться.

В полдень я пошёл не в столовую, а к сестре Терезе в кабинет. Дверь у неё была распахнута; она сидела за столом. Хотя казалось, что она ушла в чтение с головой, она заметила меня краем глаза и сказала:

— Заходи, Куинн.

В этот серый день её монашеское облачение казалось белее обычного. Она пригласила меня сесть в кресло для посетителей напротив неё.

— Ты как раз к обеду.

На столе стояли две тарелки со столовыми приборами, две салфетки и два стакана холодного молока. На обед был большой шарик куриного салата на листьях салата, нарезанные помидоры и два яйца вкрутую.

Я устроился перед своей тарелкой на подушке, которая приподнимала меня до обеденной высоты, и сказал:

— Следующий урок про рыб у нас только в три. Откуда вы знали, что я приду раньше?

— Ты сегодня встал с постели без уговоров и подталкиваний. За завтраком поел так, что душа радуется. В класс ты не приплёлся зомби-зомби. У меня, знаешь ли, есть шпионы. И, вопреки слухам, я не ясновидящая — я просто умею сложить два и два.

Мы несколько минут ели молча, а потом я сказал:

— Если бы я был муравьём или птицей, или рыбой в приюте, я бы думал, что буду там всегда. Я бы и не знал, что хоть что-то может измениться.

— Если бы существовали приюты для муравьёв, птиц и рыб, — сказала она, — и если бы ты был одним из этих существ, то всё, что ты сейчас сказал, было бы правдой. Тебе бы не хватало воображения, чтобы представить себе новые обстоятельства.

— Да, но дело не только в этом, — сказал я. — Я вообще не мог представить себе другую жизнь, другое место, и я, типа, не мог ничего сделать, чтобы хоть что-то изменить.

— Ты рассуждаешь удивительно здраво, Куинн, особенно для человека, который изводил бедную учительницу муравьями, птицами и рыбами, хотя для примера одних муравьёв было бы достаточно. Как тебе куриный салат?

— Очень вкусно.

— Ещё будет особый десерт. Но я не хочу перебивать. Полагаю, как покаявшийся упрямый ученик, ты ещё многое хочешь сказать своей терпеливой учительнице.

— Если бы мы были как муравьи — или как любая другая букашка, или зверь, — мы были бы вроде машин, запрограммированных делать то, что мы делаем, и ничего больше.

— И как ты думаешь, что бы это значило?

— Это точно не было бы весело.

— Почему?

Я сделал паузу, чтобы съесть яйцо вкрутую. Я не сунул его целиком в рот и не размял там, как мог бы, будь я один или с другими ребятами. И мне ни на секунду не пришло в голову размять его во рту, а потом хлопнуть ладонями по раздувшимся щекам, чтобы по столу разлетелась яичная крошка — что в те времена могло показаться смешным в подходящей компании. Я разрезал яйцо на четыре части, ел вилкой и глотал аккуратно, незаметно. Потом я сказал:

— Может, и было бы весело, если бы у нас были маленькие мозги, как у птиц и рыб. Их распорядок, наверное, и правда для них весёлый. Но у нас мозги слишком большие, чтобы делать одно и то же каждый день, одинаково, всё время. Мы бы просто поехали крышей.

Она промокнула губы салфеткой, и я сделал то же самое, и она сказала:

— Тогда зачем вообще создавать людей с большими мозгами — и заставлять всех делать одно и то же, как все остальные?

— Да, это бы не имело смысла. Я про это и говорю.

Она улыбнулась.

— Нам нужно иметь способность — право — делать собственный выбор, даже если мы ошибаемся. Мы учимся на ошибках — или должны учиться. Учёные учатся на своих ошибках, и так наука движется вперёд. Проба и ошибка. Без ошибки не было бы прогресса.

Мы несколько минут ели молча, пока она не сказала:

— Ну что, теперь мы подошли к трудной части, да?

— Абсолютно, — согласился я.

— Скажи мне, как ты думаешь, в чём трудность?

Когда я доел куриный салат, я сказал:

— Если мы можем выбирать, то можем выбирать и хорошее, и совсем плохое.

— Это и называется «свобода воли», — сказала она. — Мы можем быть добры друг к другу и любить друг друга — а можем быть жестокими и творить зло.

Я не хотел плакать — и не думал, что заплачу, — но потом я вспомнил зло, которое совершил отец Литтона, и слёзы пришли. Тихие слёзы, но я какое-то время не мог их остановить.

Потом я сказал:

— Значит, вот какая сделка, да?

— Это пакет, который идёт целиком, — сказала она. — Свобода воли и сама свобода требуют существования проблемы зла. Люди, которые по-настоящему выросли — не только по годам, но и умом и сердцем, — понимают: свобода не может существовать без выбора между правильным и неправильным. Чтобы быть свободными, мы принимаем проблему зла — и потом сопротивляемся ему.

Мне казалось, что одного сопротивления мало.

— Может, когда-нибудь прилетят инопланетяне с другой планеты — ну, на тысячи лет более развитые, чем мы, — и они уже разберутся, как всё делать правильно и как остановить людей, чтобы они никогда не ошибались, не делали плохого, — и тогда они нас научат.

— Лучше бы тебе надеяться, что они не прилетят, Куинн. Такая раса была бы ульем. Крошечный правящий класс, уверенный в своём моральном превосходстве, уничтожил бы свободу воли у рабочих особей, раздавил бы тех, кто сопротивлялся. У них не было бы терпения нас учить. Они бы просто уничтожили нас.

Она широко улыбнулась.

— Десерт?

Она купила итальянский эквивалент шоколадных эклеров в «Итальянских деликатесах Беллини» — в пекарне и лавке деликатесов в дальнем конце квартала от приюта. Любой, кто хоть раз ел такое, понял бы: эти фантастические штуки могли прийти только оттуда.

Когда она поставила передо мной тарелку, я долго смотрел на неё, не беря вилку.

Вернувшись в своё кресло, она сказала:

— Что-то не так?

Я встретился с ней взглядом.

— Там это случилось.

— Там, где отец Литтона застрелил его. И где Майкл Беллини потом застрелил отца.

— Да. Там.

Она подняла вилку, но пока не воспользовалась ею.

— «Беллини» работают уже шестьдесят один год, Куинн. Они сделали счастливыми очень многих людей. Три поколения этой семьи там трудились. Мы должны снести это место из-за того, что случилось в один день из двадцати двух тысяч дней? Беллини должны бросить еду и выпечку и начать с нуля в какой-то другой сфере?

— Нет. Но…

Она отрезала кусочек эклера, хотя к губам его не подняла.

— Ты знаешь, кто во всём мире пострадал сильнее всех, кого больше всех ранило и опечалило то, что случилось в тот ужасный день? При всей твоей любви к Литтону, я не о тебе, дорогой Куинн. Семья Беллини раздавлена этим, особенно Майкл, который видел, как застрелили Литтона, который был вынужден нажать на спуск, чтобы спасти сестру Маргарет от Корбетта Ормонда. Им пришлось убирать последствия. Они не могли залезть в постель и сдаться депрессии. На следующий день им надо было вернуться к работе — и каждый день после. Их лавка очень, очень долго не будет для них прежней — если вообще когда-нибудь станет. Ты понимаешь?

— Наверное. Думаю, да.

— Неделями, месяцами будут приходить бездумные покупатели и будут говорить с ними об этом, как будто одно это ужасное событие — единственное, что имеет значение за шестьдесят один год служения людям. Беллини — хорошие люди, и потому их это преследует, то, что они видели. А поскольку это не их вина, они не могут сделать ровным счётом ничего, чтобы это загладить. Всё, что им остаётся, — жить дальше, печь лучшую выпечку и продавать самые чудесные деликатесы, надеясь, что страшные образы, отвратительные воспоминания однажды побледнеют. Мы не должны заставлять их закрыть лавку, не должны сносить её, — наоборот, мы должны поддержать их всем, чем можем, и каждый день читать за них маленькую молитву.

Наконец она поднесла ко рту первый кусочек лакомства. Она ела с явным удовольствием.

К тому времени, как я съел свой первый, она уже откусила второй. Она спросила, вкусно ли, и я сказал, что очень вкусно. Я понял, что и её лицо, и моё мокры от свежих слёз, но мы не переставали улыбаться и продолжали есть, пока не осталось ничего, потому что это было хорошо, это было очень хорошо, это была жизнь.

Те из нас, кто выжил в Оазисе и в том, что последовало потом, позже узнали, что Боди Эммерих заказал обширные геологические изыскания — главным образом со спутника — в трёх штатах: Неваде, Аризоне и Нью-Мексико, разыскивая глухое место с водоносным горизонтом, подходящим для его целей. Ахо лежит в ста сорока милях по прямой к востоку от могучей реки Колорадо, примерно в сорока милях к югу от куда менее впечатляющей реки Гила и более чем в ста милях к западу от реки Санта-Круз — вдали от любых видимых источников воды. Городок Селлс, в каких-то шести десятках миль по прямой от Ахо, водой обеспечен, а совсем крохотные поселения на юго-западных окраинах округа Пайма выживают за счёт собранной дождевой воды и глубоких скважин. Геология под убежищем Эммериха была для этих мест уникальной и чуждой; будто бы сотни тысяч лет назад силы, враждебные человечеству ещё до того, как мы возникли, прилежно трудились в недрах, подготавливая площадку, где спустя бессчётные тысячелетия человек с почти бесконечными ресурсами сможет воздвигнуть изощрённый храм самому себе и выродиться в собственного, идеально злого бога.

Полагаясь на убеждённость Пантеи Чинг, что днём никто из обитателей Оазиса не бодрствует, мы спустились с края к дну кратера и пересекли поле расколотого камня, который время сточило до гладкой гальки.

Сады занимали, пожалуй, акров двести в самом сердце той огромной чаши в земле. Широкие дорожки, выложенные известняком, извивались среди сотен королевских пальм, величественных финиковых пальм, огненных деревьев и золотистых ив, голубиных деревьев и гледичий, метросидеросов и австралийских зонтичных деревьев, и прочих, названий которых я не знал, — всё это, возможно, когда-то поддерживалось в идеальном порядке, но теперь заросло, а кое-где даже болело. Кустарники расползались без присмотра. В одних клумбах цветы увяли, в других буйствовали.

Посреди травяного круга в несколько акров, который давно не косили, громоздился гигантский плетёный человек. Он был сделан не из лозы, а из крепкого дерева, подогнанного под лозу, и шагал по лугу, как злобный Гулливер, намеренный раздавить как можно больше лилипутов. Вдоль одной из дорожек нас грозно встречал двукратно увеличенный тираннозавр рекс, сваренный из стальных листов и отполированный так, что блеск держался вечно; он угрожал нам сабельными зубами и свирепыми солнечными отблесками, от которых резало глаза. Ярусный ацтекский храм — о котором СМИ в конце концов сообщат, что он подлинен во всех деталях, — был сложен из каменных блоков, добытых в центральной Мексике, и украшен тревожными пиктограммами на языке науатль.

В сам храм мы не вошли. Однако судебные патологоанатомы, которым потом поручили дело, обнаружили, что пористый каменный алтарь пропитан человеческой кровью. Из дневников Боди Эммериха стало известно, что храм строился не из религиозных побуждений: он велел возвести его потому, что увидел где-то фотографию такого места и решил, что это «выглядит круто». Годы спустя, после достаточной дозы психоделиков и прочих наркотиков, после того как поклонение себе «возвысило его сознание» и он начал называть себя «Светом», ему стало казаться, что даже среди духовно пробуждённых братьев и сестёр, живущих с ним в общине, время от времени найдётся тот, кто продал свою душу «тёмной стороне Матери-Природы, истерзанной половине той биполярной богини, что борется со своими собственными творениями». По всей видимости, эта тёмная ипостась Матери-Природы, которую он называл Королевой Пустоты, обитала в мёртвом, а также в камне и во всём неживом — и её необходимо было победить, чтобы спасти планету. Как вы, вероятно, догадываетесь, когда последователей Света подозревали в продаже души Королеве Пустоты, их считали безнадёжными, угрозой миру, и уводили к ацтекскому алтарю, прежде чем они успеют заразить просветлённых своей тёмной верой. В дневниках Эммериха отмечено девять таких «экзистенциальных отлучений», словно он понимал, что означает хотя бы одно из этих слов.

Оазис задумывался как площадка для взрослых развлечений, но также и как галерея под открытым небом для авангардных художников, работавших в нетрадиционных материалах и жанрах; место, где воображение должно вспыхивать на каждом шагу и, как выражался Эммерих, «растягивать и обогащать наши закостеневшие умы революционным искусством нового». Даже я, ещё зелёный в девятнадцать, понимал: приравнять новизну к искусству — верный способ гарантировать появление дурного искусства, а оно в Оазисе было везде. Те, кто творит в протест против истории искусства, стоят не на плечах гигантов, а на зыбкой почве собственных претензий. Искусство в Оазисе тяготело к гигантизму не потому, что того требовали темы, а потому, что эго художников требовало физически огромных работ. Вот — шестидесятифутовое лезвие Gillette высотой футов в двадцать пять, выставленное на блоке люсита так, что казалось: оно парит в воздухе. А вот — смешаннометаллическая скульптура футов пятидесяти в диаметре и почти такой же высоты, настолько абстрактная, что я не мог понять, что это должно изображать: кишку, изъеденную раком, или кожу головы Медузы, на которой все змеи одновременно пытаются совокупляться и пожирать друг друга. Внутри исполинского уха приютился гигантский рот с большим глазным яблоком, зажатым между зубов; на гранитном постаменте, поддерживавшем эту мерзость, были высечены слова: Я СЛЫШУ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ, И ВИЖУ, ЧТО ЭТО БЕССМЫСЛЕННО.

Пока мы продвигались по злокачественной стране чудес Эммериха в поисках входной двери, Уинстон ворчал на одно, рычал на другое и, подняв лапу, пометил основание уха-рта-глаза. Хотя человеческого языка у него не было, он был проницательным критиком и умел выражать свою оценку.

Для остальных нас эта коллекция в галерее под открытым небом становилась всё более тревожной по двум причинам. Если сперва нас забавляли самые нелепые работы, то чем дальше мы шли, тем быстрее истощалась способность смеяться. Многие художники, похоже, воспевали хаос и смерть. Плетёный человек напомнил мне старый фильм, где язычники в современной Англии приносили в жертву молодую женщину: запирали её в грудной клетке такого исполина и поджигали. Что такое зловеще сияющее шестидесятифутовое лезвие, если не гимн привычному орудию самоубийства? За рощицей изящных метросидеросов, уже цветущих, мы обнаружили тридцатифутовую скульптуру крысиного мультяшного лица — определённо не Микки Мауса Уолта Диснея, хотя на ней были жёлтые туфли и красные шорты, в которых знаменитого мышонка обычно и изображают. Зубы грызуна были оскалены в презрительной ухмылке, а красные хрустальные глаза сверкали. В правой руке он держал голое тело обезглавленного человеческого младенца, которым чудовище, очевидно, лакомилось.

Не менее тревожной была мысль о том, сколько стоило построить Оазис: сумма наверняка превышала миллиард долларов. Я прикидывал — больше двух миллиардов, может, три, в зависимости от того, что ещё нам предстояло найти. Человек, который столь расточительно тратился на фантазийное убежище, мог быть деловым гением, но ещё задолго до того, как он спрятался в этом пристанище от нормальности, он уже брёл по мелководью безумия.

Наконец психический магнетизм привёл нас к входной двери, которую мы так искали. К этому времени мы уже интуитивно понимали: большая часть жилья должна находиться под землёй, в виде огромного бункера, изолированного от сонорской жары. Дверь стояла наверху широкой рампы, ведущей к летающей тарелке, которая, похоже, была сделана из формованного бетона, обшитого сланцево-серым алюминием, и служила приёмным залом. Эта приземлившаяся инопланетная посудина была футов тридцати высотой в центре, футов восьмидесяти-девяноста в диаметре, сужаясь к десяти-двенадцати футам по краю.

Позже мы узнали, что Эммерих нанял строительную компанию, специализировавшуюся на возведении сверхсекретных военных объектов, и что каждый, кто работал над Оазисом, должен был подписать соглашение о неразглашении с такими острыми зубами, что нарушителям грозило финансовое разорение. Никто не нарушил NDA — возможно, не только из страха обнищать из-за адвокатов-цепных псов. Люди подозревали и другое: тот, кто берётся за подобный проект, способен на расправу, минующую суды, — через специалистов, которые могут на всю жизнь посадить тебя в инвалидное кресло, обезобразить твою жену и так поработать с детьми, что им потом понадобится психиатрическая помощь до конца дней. Ещё более тревожной была мысль о том, что некоторые из рабочих, ремесленников и мастеров, строивших Оазис, получали удовольствие, воображая, каким распутным забавам будет посвящено это место, когда его закончат, — и завидовали освобождению от морали, а то и от закона, которое могло купить богатство Эммериха.

Исполинский вход-летающая тарелка не был стилизован ни под гладкие инопланетные корабли из фильмов пятидесятых, ни под феерию света и гламура из «Близких контактов третьей степени». Он скорее напоминал готический корабль из «Чужого» Ридли Скотта. Казалось, Эммерих хотел, чтобы гости, прибывая, испытывали изумление, но вместе с тем — благоговейный трепет и смутную тревогу, которые держали бы их чуть-чуть не в равновесии всё время пребывания, будь то день, неделя — или навсегда.

Жуткая тишина Оазиса действовала мне на нервы. Ничто не двигалось, кроме листьев и пальмовых вай, шевелимых слабым ветерком, и птиц, летавших между ветвями. Пеночки, ласточки и фиби, перебегавшие от укрытия к укрытию, в жаре молчали. Я не до конца поверил уверениям Пантеи, что все здесь спят днём и живут ночью: это казалось непрактичным и предполагало такую регламентацию, какую нельзя навязать целой общине — даже если это сборище истинно верующих, отдавших свою свободу воли гуру, называвшему себя Светом. И всё же, когда мы поднимались по широкой рампе к входу-тарелке, никто нас не остановил. Оазис казался столь же лишённым человеческой жизни, как любой кратер на Луне.

Рампа была обшита сланцево-серым алюминием, словно это часть корабля, опущенная гидравликой, а тёмная металлическая дверь тарелки была тиснена рунами, неподдающимися нашему пониманию, в богатом, детально проработанном архитраве. Ни ручки, ни замочной скважины.

— Вам не кажется, что это ловушка? — спросил я.

— Мне кажется… Эммериху ловушки ни к чему, — сказала Бриджет. — Он так долго жил по собственным правилам, неподвластный и недосягаемый для любой власти, ни разу не услышав от кого бы то ни было слова нет, — что считает себя неуязвимым.

— Мегаломаньяк, — поставила диагноз Пантея. — Его психоз мог быть химически вызванным, но от этого он всё равно психотик. Это не просто типичный мошенник от культа, который убедил кучку слабых умом последователей, будто у него прямая связь с Богом. Он в основном думает, что он есть бог — в некотором роде бог, бессмертный или обречённый стать таковым. Его пиар стал его мечтой о том, кем он является, а мечта выросла в ядовитую фантазию, и фантазия стала его правдой. Он очарован всей той ложью, из которой состоит его жизнь.

— Чертовски плохой тип, — лаконично подытожил Спарки.

Уинстон обнюхал рампу у двери, помеченной рунами. Из горла у него вырвался низкий звук — полная противоположность мурлыканью.

— Мне не нужен ключ, — сказала Пантея. — Мы такие, какие есть, и нам надо верить в это. — Она прижала ладонь к двери и закрыла глаза. Лоб её нахмурился. Ноздри раздулись.

Словно у меня и впрямь мог развиться собственный дар предвидения, кожа на голове будто поползла по кости, и, несмотря на пустынную жару, по позвоночнику пробежал холодок, быстрый, как многоножка.

С пневматическим шипением дверь скользнула в сторону. За ней лежал мир золотого света.

Это был гараж, просто гараж — но огромный, набитый автомобилями на многие миллионы долларов, выставленными, как драгоценности на бархатном лотке ювелира в Tiffany’s. Используя его ещё и как приёмный зал — фойе, — Эммерих, несомненно, хотел, чтобы гости стушевались перед блеском его богатства, вспомнили о ничтожности собственных достижений и тем самым исподволь подготовились к покорности. В конце концов, он был человеком, который знал цену власти и все способы, какими её можно употребить, чтобы управлять другими.

Ширина наружной рампы и размер пневматической двери должны были подсказать нам назначение этой псевдолетающей тарелки. Но мы так настроили себя на погружение в безумную странность — если не в ужас, — что не сумели прочесть подсказку. Войдя в гараж, мы упрямо держались ожидания какой-нибудь мерзкой неожиданности, несмотря на окружающее ослепительное зрелище автомобильного искусства.

В этой круглой камере площадью шесть или семь тысяч квадратных футов машины стояли двойным рядом по периметру. Каждая была подсвечена прожекторами, утопленными в потолок; диафрагмы их были вырезаны так, чтобы свет ложился только на чувственные очертания кузова — и машина казалась парящей в окружавшей её чаше тени. Автомобили Buick, Cadillac и Ford тридцатых и сороковых. Bentley и Rolls-Royce тех же лет. Современные спорткары — Lamborghini, Ferrari, Porsche. И два McLaren Speedtail — ошеломляющие машины с мощностью свыше тысячи лошадиных сил, максимальной скоростью двести пятьдесят миль в час и ценником далеко за два миллиона долларов.

Пара быстрых взглядов в салоны показала, что в старых машинах ключи торчат в замках зажигания. Электронные ключи от новых лежат в подстаканниках. Никто, похоже, не боялся, что вор сумеет проникнуть внутрь — и благополучно улизнуть.

Четыре микроавтобуса Mercedes Sprinter Cruiser, каждый на восемь-десять мест, намекали: когда-то у последователей Света была пора, когда они выезжали наружу группами — явно не только ради пиццы и боулинга. Трудно было вообразить, что это могли быть за вылазки, если не похищение привлекательных кандидатов для промывки мозгов и вовлечения в редеющие ряды культа — ради той или иной немыслимой цели. Нам казалось, что в последние годы Эммерих и его апостолы всё больше замыкались в себе, и обитатели Оазиса крутили спираль к агорафобии. Мир теперь приносил им всё, что нужно; следовательно, они могли отвергать мир с самодовольной уверенностью, что стоят выше непросветлённых масс.

При всей броскости и гламуре автомобильной коллекции, у гаража была атмосфера кладбища под луной. Ко мне вернулся старый страх перед большими многоуровневыми парковками. Я гадал, не следят ли за нами злые сущности — изнутри и из-под машин. Возможно, это чувство порождала техно-готическая архитектура помещения: странно ребристые стены, словно металл был органическим; сводчатый потолок, стянутый толстыми натяжными распорками, похожими на позвонки древнего сухопутного левиафана.

На одном конце зала, на помосте, приподнятом на фут над остальным полом, стоял Buick Super Woody Wagon, кажется, выпуска 1947 года. Хотя Woody сам по себе был крутой машиной, он был ни самым красивым, ни самым дорогим экземпляром в помещении. Нас притягивала загадка: почему именно ему отвели почётное место.

Мы обошли баклажаново-фиолетовый Buick по кругу в недоумении, пока Спарки вдруг не рухнул на колени, не заглянул под днище и не сказал:

— Машина намертво закреплена на помосте. Помост не часть пола — между ними, может, зазор в дюйм. Похоже, мы смотрим на лифт. Машина — это кабина. Гидравлика опускает и поднимает помост, а вместе с ним и Buick.

Такой трюк вполне сочетался с игривостью, с которой Боди Эммерих начинал строить Оазис — задолго до того, как он стал называть себя Светом и уверовал, что он некий божок. Залезайте в Woody, ребята, прокатимся вниз. Это было скорее из классических затей Disney, чем из того странного искусства, что появилось позже.

Как ни круто было бы съехать на Buick Woody в нижние круги подземного мира, который Эммерих создал для себя, никто из нас не хотел рисковать. Стоило нам оказаться внутри, двери, скорее всего, бы заперлись, и, возможно, на уровне ниже они не открылись бы, пока кто-то не проверит пассажиров. Вооружённые нарушители нам бы не одобрили. А затем, с резким ускорением, нас могли бы опустить ещё на два этажа — или на четыре, или на шесть, — в подземелье, или в камеру казни, где дверцы машины внезапно распахнулись и нас выкинуло бы в серпентарий ядовитых гадюк: то, что начиналось как диснеевская комедия вроде «Флаббера», обернулось бы сценой куда более уместной в «Индиане Джонсе и храме судьбы».

Бробдингнегский масштаб и поп-роскошь Оазиса подавляли и порождали ожидание мелодраматических событий с катастрофическими последствиями. Так я мог бы написать, если бы когда-нибудь вернулся в журнал Arizona!.

С учётом его непрактичности «вудиватор», скорее всего, спускался на уровень, изначально предназначенный, помимо прочего, для личных утех Эммериха и развлечения важных гостей. Наличие же лифта побольше — и обычного — наводило на мысль, что его двери спрятаны где-то в ребристых стенах. Такой лифт был бы не безопаснее, чем Woody.

— Лестница, — предложила Бриджет, и мы отправились искать её, исходя из предположения, что она должна быть где-то вдоль единственной длинной стены круглого зала, завешанной тенями.

Уинстон быстро потрусил впереди и вывел нас к шахте, утопленной в стену, со спиральной лестницей из нержавеющей стали. Мы замялись, не решаясь спускаться, пока Бриджет не повторила слова Пантеи, сказанные ранее:

— Мы такие, какие есть, и должны верить в это.

Как боевой клич это звучало не так дерзко, как под Колином подначивал своих солдат Фридрих Великий: «Ну что, негодяи, хотите жить вечно?» — но нас оно всё равно сдвинуло с места.

Лестничная клетка — одно из самых опасных мест, где можно оказаться, не считая пространства между честолюбивым политиком и камерой. Если уж ты на лестнице, между этажами не выйдешь; прятаться негде, и тебя могут прошить очередями снизу, сверху — или и снизу, и сверху. Лестница между первым и вторым уровнями Оазиса была особенно нервирующей. Видимо, чтобы довершить иллюзию летающей тарелки, набитой похищенными автомобилями, круглая шахта, через которую проходили ступени, была выложена неоновыми трубками, запрограммированными посылать быстрые импульсы света сверху вниз — возможно, чтобы создать впечатление, будто, по «Звёздному пути», нас телепортируют с корабля на поверхность чужой планеты. Эффект дезориентировал. К тому времени, как мы достигли низа и выскочили через дверь в конец коридора, мы были головокружительно растеряны и представляли собой лёгкую добычу для любого, кто мог ждать, чтобы расстрелять нас.

Широкий коридор был пуст, и здесь внеземная тема уступила месту ар-деко. Известняковый пол имел по бокам вставки из полированного чёрного гранита ромбовым узором, и такой же чёрный плинтус. Стены были облицованы известняком, а ступенчатый верхний карниз выполнен из чёрного гранита. По всей длине цилиндрического свода художник, несомненно талантливый, изобразил стаи бегущих собак — все стройные, изящные борзые, одни чёрные, другие белые, — и нагих мужчин в гоночных колесницах, которые тянули столь же стилизованные чёрные кони.

Воздух был приятно прохладным и слабо пах чесноком, базиликом, корицей и пряностями, которые я не мог распознать.

Тишина и неподвижность здесь были такими же, как на поверхности, но мы знали: комплекс не заброшен. Помимо видений Пантеи и Бриджет, мы все чувствовали незримые присутствия — возможно, ожидавшие за следующей дверью; а Уинстон двигался с настороженными ушами и подрагивающим носом, столь же внимательный, как в те времена, когда служил собакой-нападающим у наркобанды.

Не сговариваясь, мы все четверо до сих пор не доставали оружие, пряча его насколько возможно. Но шаг за шагом я ощущал всё более настойчивую потребность держать ствол в руке.

Спарки приоткрыл дверь в кромешно тёмную комнату. Когда он переступил порог, вспыхнули светодиоды — сработали датчики движения. За дверью оказалась служебная кухня, оснащённая не хуже, чем в большом ресторане или в маленьком отеле. Всё выглядело чистым и рабочим.

Ни шефа, ни поваров, ни пекарей, ни людей на заготовке.

Тёплый выдох на затылке заставил меня резко обернуться, но позади никого не было.

Мы нашли кладовые с самым разным содержимым, продуктовые помещения, комнату, доверху набитую уборочным инвентарём, просторный зал с системой отопления и охлаждения — и два вместительных лифта.

Ладони защипало. Левую я промокнул о рубашку, правую — тоже.

Этот уровень был больше, чем и без того немалая площадь, отведённая под коллекцию автомобилей на первом этаже. К тому же он, по-видимому, был в какой-то мере смещён относительно верхнего: мы не нашли никаких следов шахты, по которой Buick Woody опускали в ещё более нижний слой сооружения.

Две самые интересные комнаты были в конце коридора — первая слева. В нише располагались афиша и касса домашнего кинотеатра: роскошный шедевр ар-деко с египетской темой. Литые бронзовые кобры вместо дверных ручек. Две фигуры Тутанхамона в натуральную величину, покрытые сусальным золотом, словно приветствовали нас в кино Смерти. Каменные колонны, иссечённые иероглифами. Литые бронзовые барельефные панели на стенах фойе, изображающие богов Древнего Египта — Баста, Хора, Исиду, Осириса, Амон-Ра. Впечатляющий зал. Пять рядов по восемь плюшевых кресел в каждом, спускающихся к порталу сцены; по бокам портала — покрытые сусальным золотом статуи Анубиса высотой в девять футов, бога гробниц и взвешивателя сердец мёртвых: человеческое тело, голова шакала; в этой трактовке глаза и ногти у него были из полированного оникса. Повсюду богатый рубиново-красный ковёр с узором из стилизованных золотых скорпионов, с поднятыми острохвостыми жалами.

Яркий стиль и навязчивая детализация передавали ту игривость, с которой Боди Эммерих начинал строить своё убежище, и одновременно — если смотреть теперь, спустя годы, в свете последовавших событий — выдавали, что уже тогда в его подсознании были посеяны мрачная мистичность и тревожное влечение к власти, заключённой в праве распоряжаться смертью. Это смертоносное зерно со временем пустило бы глубокие корни и дало бы ядовитую листву.

Когда мы осторожно вышли из кинотеатра, погасив за собой свет, непрекращающиеся тишина и неподвижность уже так расцарапали нам нервы, что мы, пожалуй, даже обрадовались бы внезапному столкновению с превращёнными в зомби последователями Света — теми, кого Эммерих называл «детьми души».

Слева, в конце коридора, закрытая лестница вела вниз — к каким бы ещё уровням она ни шла. Прямо напротив театра, за дверью, которая казалась неуместной из-за своей простоты, оставалось последнее помещение на этом этаже — ещё не исследованное.

Бриджет смело направилась к нему. Вдруг мне стало так, будто я во сне: богато отделанные пол, стены и потолок словно сходились под неверными углами, а голову заполнили призрачные голоса — такие тихие, что я не мог разобрать ни слова, — голоса какого-то легиона за дверью. Я прошептал предупреждение — «Бриджет, подожди!» — намереваясь взять на себя последствия того, что первым войду в эту комнату. Она посмотрела на меня так, что было ясно: она не сомневается в моей рыцарственности — и не отступит в сторону, как какая-нибудь смиренная девица. Уинстон с огромным интересом обнюхивал полудюймовую щель между дверью и порогом. С той размеренной невозмутимостью, которая позволяла ей кормить тигра мороженым без страха и входить на террористскую фабрику бомб с уверенностью, что она выйдет оттуда живой, Бриджет повернула ручку.

Дверь была заперта.

Когда Пантея коснулась Бриджет, запор уже не держал, и ручка повернулась.

В темноте светились мягкие янтарные огоньки в нескольких местах — каждый давал лишь часть того света, что дала бы скромная поминальная свеча, — и помазывали мрак странной святостью, словно эти ровные язычки пламени были бесплотными душами. Доверяя своей интуиции, Бриджет не влетела внутрь и не юркнула в сторону, а осталась на виду, на ощупь нашла выключатель на стене и зажгла больше света.

Двенадцать мёртвых тел, одинаково одетых в белое, лежали на катафалках — три ряда по четыре в каждом. Когда мы все вслед за Бриджет вошли в эту точную геометрию трупов, я ощутил отвратительный, едкий запах. Сначала я отказался даже гадать, откуда он, потому что чувствовал: любые догадки неизбежно приведут к тому, что меня вывернет.

Если присмотреться, открывалось нечто худшее, чем трупы в морге, — хотя вскоре выяснится, что это окажется наименьшим из ужасов, которые Оазис ещё готов был показать.

Прямоугольники, на которых лежали семь мужчин и пять женщин, вовсе не были катафалками. Они были сделаны из ДСП, ламинированной белым меламином — чтобы легче было мыть. Поверх лежали трёхдюймовые виниловые надувные матрасы и виниловые подушки: эти двенадцать плит служили кроватями. Спящие продолжали видеть сны, несмотря на внезапно ставший ярче свет и на непрошеных гостей; их не заворачивали в саваны — на всех были одинаковые белые пижамы. Лежа на спине, девять из двенадцати спали, сложив руки на груди — видимо, в том положении, в каком и засыпали; у троих руки соскользнули вниз вдоль тела, ладони были обращены вверх, как у просителей.

У каждой кровати стоял кислородный баллон; шланг от него опускался в другое устройство — серый ящик: фут на фут, высотой в два фута. Именно индикаторы на этих ящиках и давали те двенадцать слабых огоньков, похожих на духов, что плавали в темноте, когда Бриджет впервые открыла дверь. Из каждого ящика шланг выходил дальше и тянулся к спящему, подавая кислород в носовую канюлю. Поскольку никто из лежавших не выглядел измождённым болезнью, я заподозрил, что этот серый блок добавляет в поток кислорода дозированное количество седатива — чтобы гарантировать: каждый из этих людей останется без сознания, пока кто-нибудь не придёт и не перекроет баллоны.

И снова я услышал призрачные голоса — мучимые люди кричали откуда-то со дна бездны. Слов я разобрать не мог, но я мог чувствовать боль в этих криках. Если во мне и впрямь зарождалась зачаточная телепатическая восприимчивость, то, значит, слышал я подавленные, бессознательные мольбы этих одурманенных спящих.

Каждый из двенадцати, кто лежал без чувств в этой спальне, был азиатского происхождения; всем было по тридцать-сорок. За аркой виднелось нечто вроде большой общей ванной комнаты.

Спарки тихо сказал:

— Эммерих ещё до того, как ушёл в затворничество, наверняка много работал с Азией. Может, его компании и сейчас там работают.

Хотя шептать, казалось, не было нужды, Бриджет всё равно прошептала:

— Но он же не мог набрать столько последователей с другого конца света. Он не рекламирует культ.

С уверенностью провидицы Пантея сказала:

— Это не его аколиты. Это обученные работники с особыми навыками. Они поддерживают работу механики этого комплекса.

— Но почему им нужно спать вот так? — спросил я. — Они же не все страдают бессонницей.

Пантея сказала:

— Это не оплачиваемые работники. Возможно, когда-то здесь был квалифицированный штат — в те времена, когда Оазис был местом кутежа. Когда он стал тёмным, а потом ещё темнее, когда Эммерих сполз в разврат и сюда приезжали влиятельные сообщники за такими впечатлениями, которые пресловутому педофилу Джеффри Эпштейну могли бы показаться заманчивыми, — обеспечить персоналом такую операцию стало бы всё труднее. А теперь найти квалифицированных ремесленников и техников, готовых работать в этом омуте безумия, должно быть невозможно. Эти люди — рабы. Их нельзя оставлять бодрствующими, когда Эммерих и остальные спят. Они могут сбежать — или убить хозяев. Их укладывают, будят и держат под присмотром дети души или кто-то ещё.

Она подошла к ближайшей кровати и указала на собачий ошейник на горле спящего.

— У всех такие. Похоже, в основном это медная сетка, а вот небольшой отсек — вероятно, там дисковая батарея, микроволновый приёмник и механизм наказания. Думаю, дистанционным пультом можно дать болезненный разряд. Посмотри внимательно ему на горло. Рубцовая ткань.

Спарки не мог понять, как можно подчиняться такой пытке.

— Почему они не сорвут ошейники?

— Не могут, — сказала Пантея. — Похоже, здесь нет пряжки и нет застёжки. Эти ошейники подгоняют под каждого человека и потом намертво фиксируют обжимным инструментом.

Она коснулась лица спящего, закрыла глаза и долго стояла, слегка покачиваясь, словно могла перелистать страницы его памяти и прочитать их.

— Попробуешь сам срезать ошейник — тебя жестоко накажут. Сумеешь снять — тебя поймают прежде, чем ты успеешь сбежать, — и накажут почти до полного уничтожения.

Источник мерзкого, едкого запаха, который я сначала принял за запах смерти, теперь был понятен: вонь мочи и кала. Четверо или пятеро из спящих, не в силах подняться в туалет во время долгого дневного сна, обделались и теперь лежали в собственных нечистотах — и будут лежать так, пока их не разбудят и не прикажут самим за собой убрать.

Жестокость их рабства, регулярные унижения, которые им приходилось терпеть, вызвали у меня горячие слёзы — как ничто не вызывало с того обеда в кабинете сестры Терезы, когда мы ели выпечку из «Беллини», больше семи лет назад.

Если долг потребует убить Эммериха и тех, кто станет его защищать, — вот доказательство того, что такое убийство будет оправдано.

Оглядывая спящих работников, Бриджет сказала:

— Их каждый день долгие часы держат под седативами, они рабы, они постоянно под угрозой; стресс жизни в этом аду — они быстро изнашиваются, и умственно, и физически. Привычная анестезия опасна. Их наверняка постоянно приходится заменять.

Пантея сказала:

— Зарабатывая свои десятки миллиардов, Боди Эммерих обзавёлся друзьями и среди высших чиновников правительств по всему миру — часто таких же мизантропов и таких же презрирателей демократии, как он.

Ей не нужно было говорить больше. Мы и так могли всё сложить. В любой диктатуре, где граждан считают не более чем государственным скотом, найдутся руководители, которые с радостью набьют карманы миллионами от своего друга Боди — в обмен на то, что обеспечат его нужными ему ремесленниками и техниками. Привезти их в страну дипломатическими рейсами, где их имён нет в манифесте. Доставить в Оазис в машинах с дипломатическими номерами. Этим бедолагам не говорят, на какую судьбу их обрекают. Да и какая разница? Кто они такие, в конце концов, если не зверьё из общей массы, беспомощные плебеи, буржуазные мечтатели о подъёме, наивно верящие в банальности идеологии, которая делает вид, будто ценит их? Те, кто стоит выше них в политической пищевой цепи — будь то фашисты, коммунисты или верховные жрецы теократии, — обманывают их и используют без малейших угрызений совести, не испытывая большей неловкости, чем если бы они обманом выманили у курицы яйца или использовали молоток, чтобы забить гвоздь. Для тех, у кого нет совести, раскаяния не существует.

Я хотел освободить двенадцать спящих, но у нас не было ни времени, ни понимания, как безопасно снять с них ошейники, ни способа вывести их отсюда, не подняв тревогу. Оставался другой вариант: спасти их, убив тех, кто использовал их и ломал. Убийство — акт тяжкого беззакония: отнять жизнь у невиновного или у того, чьи преступления не заслуживают уничтожения. Лишение жизни — праведное отнятие жизни: как солдат, действующий по законам войны; как полицейский, который стреляет в мужа-тирана, порезавшего жену и тем же лезвием угрожавшего ребёнку, которого они зачали; как домовладелец, который расстреливает вооружённого взломщика прежде, чем тот расстреляет его. После того, что я здесь увидел, я был готов стать стражем. У меня всё ещё не было перевода для aluf shel halakha или Legis naturalis propugnator, но в сердце моём понятие уже сложилось — и границы моего мандата стали ясны.

Без нужды что-либо обсуждать Бриджет, Спарки, Пантея и я — и Уинстон — пришли к одному и тому же убеждению и к одинаковой, острой жажде действовать. Нам не нужно было быть ясновидящими, чтобы знать: в этом оазисе нарциссизма и разврата, где ненавидели все добродетели, мы найдём ужасы хуже, чем эти спящие.

По всей комнате автоматически щёлкнули клапаны кислородных баллонов. Щёлк… щёлк… щёлк… Один из спящих застонал. Примерно через полчаса они проснутся, примут душ, оденутся и начнут рабочий день.

Лестница на следующий, нижний уровень ждала нас.

Когда день медленно клонился к закату, приближалась ночь, и с каждой минутой тот, кто называл себя Светом, был всё ближе к пробуждению; следом за ним должны были проснуться его дети души — во всей своей ужасной пустоте, — а потом они отключили бы работников от баллонов с их пугающими снами и стали бы насмехаться над ними, лежащими в запачканной ночной одежде. Когда над пустыней опустилась темнота, жизнь вернулась бы в этот подземный мир. Не жизнь в привычном нам смысле, а жизнь улья, устроенного ради нравственного распада и не замечающего противоречия.

Третий этаж, второй подземный уровень, оказался самым просторным из всех. Как спицы у колеса, от большого центрального узла отходили пять коридоров, и по их виду — дверь за равномерно отстоящей дверью, как в отеле — это были спальни, где последователи Света проводили дни во сне или в иных занятиях, ожидая, когда их обожаемый проводник жизни назовёт ночь новым днём.

В центре этого уровня находились три большие комнаты, одна плавно переходила в другую; каждая — шедевр ар-деко, роскошно обставленный, мягко освещённый. Можно было даже сказать, что свет здесь был романтичным: он хитро наслаивался и направлялся так, чтобы баклажановые тени и маслянистое сияние перетекали друг в друга, будто дорогие ткани, и открывали загадочную глубину в экзотических породах дерева, отполированных до пианинного блеска. Картины — несомненно, написанные на заказ именно для этих комнат — без исключения были чувственными: то стилизованные цветы, то спелые плоды, то обнажённые человеческие тела; ничего откровенно порнографического, но замысел был — тонко — дразнить либидо, и одновременно создавать столь высококлассную среду, что даже самая звериная плотская страсть, если ей здесь предаться, казалась бы изысканной. Мебель — сущая квинтэссенция тридцатых и сороковых — по своей расстановке и назначению напомнила мне рисунки, датируемые Древним Римом: изображения огромных залов, где устраивали вакханалии, праздники вина и плоти.

Осматривая эти пространства вместе с моими спутниками, я вспоминал капитана Немо — гениального антагониста «Двадцать тысяч лье под водой», — который бороздил океаны в своей невероятно большой, невероятно викторианской электрической подлодке «Наутилус» — с библиотекой на тысячу книг, музеем сказочных художественных сокровищ и салоном с диванами и органом. Жюль Верн писал о капитане Немо, что он «сатанинский судия, подлинный архангел ненависти». Слова мегаломаньяк не существовало в 1870-м, когда роман вышел; оно войдёт в употребление лишь два десятилетия спустя. Если Немо и Эммериха роднила безрассудная страсть к нелепо грандиозным сооружениям, мотивы у них были разными. Немо свели с ума утраты и горе, чувство бессилия, которое метастазировало в жажду мести и массового убийства. Боди Эммерих ничего не терял, ни по кому не скорбел и обладал огромной властью уже с середины своих двадцатых. Однако с Немо его роднила способность ненавидеть и отсутствие уважения к чужим жизням; и как нарциссизм Немо приговорил его команду утонуть вместе с ним в морской глубине, так Эммерих увёл своих последователей в такую глубину изоляции, что многие из тех, кто уцелел, возможно, уже никогда не смогут принадлежать миру.

Когда мы вошли в третью из трёх комнат, нас встретил первый сознательный обитатель Оазиса, которого мы увидели. И встреча развивалась совсем не так, как я мог бы представить.

Ему было на вид лет тридцать с небольшим; загорелый, подтянутый, волосы коротко острижены по бокам и длиннее сверху; улыбка щедрая, зубы белые и ровные, как надгробные плиты на военном кладбище. Глаза — сине-зелёные, как тропическая вода, но холодные, как арктическое течение. На нём были белые кеды, но без носков, просторные бледно-голубые льняные брюки с кулиской, мятые, и белая футболка, обтягивавшая бицепсы, выстраданные тяжёлыми весами.

— Эй, ребята! — Он вскочил из кресла и отбросил журнал. — Добро пожаловать в Оазис, где единственное правило — никаких правил. Свет — это Путь, а Путь — это единственная тропа, и тропа ведёт куда угодно, куда ты захочешь. — Он опустился на одно колено и сделал рукой жест «иди ко мне». — Эй, пёс, будь другом, дай лапу. — Уинстон и не думал — он остался рядом с Бриджет.

— Он мой пёс-терапевт, выдрессирован оставаться рядом со мной, чтобы я могла справляться со своей тревожностью, — сказала она.

Гибкий, как мим, который натренировал каждый сустав и каждую мышцу, чтобы убедительно качаться на несуществующем ветру, встречающий выпрямился во весь рост — и как-то развалился в этом движении, точно павлин.

— Эй, это круто, это мило, мне заходит. К нам уже приходили и с собаками. Про собак никаких правил нет — как и вообще ни про что. Можно привести собаку по любой причине, по любой-любой, если Свет вас пригласил. В любом случае — придёте вы сюда один или компанией, с собакой или без — когда уедете, ваша анима и анимус будут идеально выровнены по обе стороны оси, идеально выровнены. Я — Душа Тимоти, я здесь, чтобы вы получили всё, что захотите. Я не знал, что у нас гости. Теперь они бывают не так часто, как раньше. Эй, вы же знаете, что имена мне говорить нельзя, да? Придумайте себе имя — или обходитеcь без него, как вам удобно. Если я его не знаю, я не могу его запомнить, а если я не могу запомнить — это почти то же самое, что вас здесь вообще не было. Наши настоящие имена и нам самим неизвестны, пока мы не получим их в день Сингулярности. Вам нравятся ваши люксы? Гостевые люксы потрясающие, правда? Всё, что захотите, можно принести к вам в номер, а спать вы будете хорошо — звукоизоляция тут просто безумная. В соседнем люксе могут кричать — вы и не услышите. Ну, чего вам подать? Что вам нужно, чего вы хотите, чего жаждете? Чего вам не дают эти невежественные Мужики — там, снаружи, в умирающем мире?

Душа Тимоти рвался угодить, как щенок — щенок, которому дали пять миллиграммов бензедрина. Я более или менее ожидал, что дети души Эммериха будут хрупкими оболочками — бледными обитателями своего подземного мира, со стеклянными глазами, запрограммированными, как муравьи в колонии, только менее трудолюбивыми. Может, большинство из них такими и было. Может, Тим был на этом прикованном к земле круизном лайнере чем-то вроде социального директора, обученного быть восторженным, а восторг — приравнивать к многословию.

Поскольку Душа Тимоти явно больше внимания уделял женщинам, чем мужчинам, Пантея увидела возможность собрать сведения, сыграв роль восторженной туристки, очарованной тонкостями местных обычаев.

— Это наше первое приглашение в Оазис. Здесь все остальные… Как вы их называете?… они тоже спят весь день, как Боди?

— Это мои собратья по душе, — сказал Тим. — Мы — дети Света, потому что он нас озарил. Благодаря ему мы нашли в себе силу, о которой не знали, ту полную свободу, которая всегда была нашей, но которую угнетённые и угнетающие Мужики душили в умирающем мире снаружи. Мы рождены для дикой ночи; нам не нужен никакой свет, кроме его света, пока мы ждём Сингулярности.

Он произнёс всё это с торжественным выражением, ровно, по-ученически, будто зачитывал отрывок из какого-то катехизиса. Потом снова широко улыбнулся и продолжил прежним эмоциональным пылом:

— Да, днём мы остаёмся в своих комнатах, отдыхая ради восторга поздних часов. Но мы не спим каждое мгновение господства солнца. Мы едим. Ухаживаем за собой. Тренируемся, читаем то, что разрешено читать, медитируем, готовим себя к тому, чтобы удовлетворять — и быть удовлетворёнными — как настроение поведёт. Когда приезжают гости, мы здесь ради вас. Каждую минуту ради вас. Господи, ребята, что ж это я — даю вам стоять? Садитесь, садитесь, давайте расслабимся вместе. Раз вы впервые… Как же это, наверное, захватывающе!… у вас будет много вопросов. Я ваш человек-ответ на дежурстве сегодня. Садитесь, садитесь.

Мы устроились на диване и в креслах вокруг низкого, строгого столика, который мог бы быть работой Рюльмана; на нём стояли футовые ар-декошные скульптуры экзотических танцовщиц — похоже, Чипаруса.

Скрытый Glock неприятно давил мне в правый бок, но я радовался, что он со мной. Почтительность Тима и его пылкая доброжелательность были глянцевой, как сахарная глазурь, плёнкой на куче гуано; даже если он и был искренним, под красивой глазурью оставалась куча дерьма.

Подхватив тон Пантеи, Бриджет наклонилась вперёд в кресле. С глазами, широко раскрытыми, как у ребёнка на картине Кина, она спросила:

— Ваши собратья по душе спят, подключённые к кислородным баллонам, как азиаты этажом выше?

Тим выглядел удивлённым и замешкался, прежде чем решил прибавить обороты на генераторе любезности — и вместе с тем уделить нам больше уважения.

— Вы из того класса посетителей, перед которыми открыты все двери. Простите, что я не понял этого сразу. Вы были скромны в том, как представили себя. Будьте уверены: желания, которые привели вас сюда, будут исполнены как минимум вдвойне, и трансценденция, которую вы ищете, станет вашей.

Эти слова звучали так, будто их произнёс корабельный капеллан. Потом социальный директор снова взял верх над сущностью по имени Тим:

— Двенадцать несчастных, которых вы видели спящими, — типичные Мужики. Они бы угнетали нас, если бы мы не запрягли их в лучшее дело и не перевоспитали. — Он улыбнулся, покачал головой и развёл руки, подняв ладони вверх, в жесте притворного отчаяния. — Что ещё делать с такими жалкими людьми? А вот мои собратья по душе и я — все беззаботные духи, освобождённые от любых цепей угнетения и невежества. Нам не нужна седация, чтобы спать, потому что у нас нет неудовлетворённых желаний, нет сорванных стремлений, нет сожалений. Мы живём, чтобы жить! Чтобы радовать друг друга и себя. Вы увидите! Вы тоже будете вознесены выше ожиданий, преображены даром совершенной свободы!

Если бы я всю жизнь был постоянным соискателем Единственного Истинного Змеиного Масла, меня бы так захватила экстатическая проповедь Тима о Пути, что я купил бы у него целую бочку того, что он продавал. Но вместо этого его болтовня усиливала мою тревогу, чувство, что, когда падёт второй башмак, это будет сапог великана.

Хотя Тима и ему подобных не оснащали шоковыми ошейниками и не держали под ежедневной седацией, до нынешнего состояния они, скорее всего, дошли не исключительно через убеждение, индоктринацию и духовную трансценденцию. По словам Пантеи, странная парочка из Республики Бибса снабжала Эммериха не только рекреационными наркотиками, но и фармпрепаратами, с помощью которых он управлял своими детьми души. Если то, что видела наша ясновидящая, было верно, Тим и его гротескная семейка могли и не знать, что получают химическое программирование через еду и питьё.

Пантея сказала:

— Комнаты в пяти коридорах на этом уровне заняты вашими собратьями по душе. Верно?

— Да. Верно. Это общий уровень. Здесь жизнь живут! Живут так, как нигде больше — в мире невежества и угнетения по ту сторону этих стен.

— Сколько у тебя собратьев по душе?

Он подался к самому краю кресла, улыбаясь и кивая. Сжал руки в замок и тряхнул ими, улыбаясь и кивая, будто показывая: вот это — вопрос в точку, и ответ непременно порадует и, возможно, даже взволнует её.

— Сейчас у нас сорок мужчин и сорок восемь женщин. Все — захватывающие личности.

Я невзначай глянул на часы. До заката оставалось больше часа. Только тогда дети души вылетят из своих комнат, как восемьдесят восемь летучих мышей в кормёжном неистовстве.

Тим сказал:

— Возраст — от пятнадцати до пятидесяти. Самые младшие выглядят совсем детьми. Вы будете очарованы ими. Самые старшие могут стать фигурой родителя, если вам этого хочется, — строгим дисциплинаром или не строгим, — и все до единого обладают поразительной внешностью. Сюда не берут ни одного искателя только потому, что он или она хочет следовать Пути. Мы избранные Светом. — В голосе прозвучала гордость. — Мы должны выглядеть… выглядеть особенно. — Он откинулся в кресле, принимая позу, в которой нам предлагалось любоваться его телосложением, лицом. — В Оазисе нет уродства. Уродство — следствие больного общества Мужиков, с которым мы развелись.

Я задумался над словом Мужики. Определение я не попросил: эта прореха в нашем знании могла бы разрушить его уверенность, что мы — друзья Боди Эммериха и приглашённые гости.

Доступность Тима и его собратьев по душе для любых целей подразумевалась в том, что он говорил, но Бриджет смело прижала вопрос:

— Если я увижу тех, кто мне интересен, как мне устроить, чтобы они пришли в мой люкс?

Тим снова скользнул к краю сиденья — сияющий красавчик, горящий любовью крепыш прямо из песни Элвиса, уверенный, что она включит его в любые договорённости, которые её возбуждают. Мне хотелось вытащить пистолет и прострелить ему ступню. Я этого не сделал. До сих пор поражаюсь собственной выдержке.

Он сказал:

— Всё просто: подходите и спрашиваете. Слова нет в языке Пути не существует. Следовать Пути можно у вас в люксе — или, если задумана более масштабная сценка, можно следовать Пути здесь, в этих комнатах, где одновременно доступны многие варианты. Нас бы это очень захватило, если бы вы так сделали. Это честь — следовать Пути со Светом самим, — тут он коснулся двумя пальцами лба, затем губ, затем сердца в каком-то, полагаю, знаке благоговения, — или с одним из его почтенных гостей.

Спарки вступил в разговор. Соединив в выражении лица хмурость и похотливый прищур — и став похожим не на похудевшего Санта-Клауса, а на выродка, чьё присутствие у школьной площадки встревожило бы любого родителя, — он сказал:

— Может, кому-то нужно пожёще. Ты хочешь сказать, что каждый из твоих собратьев по душе был бы за такое?

Тим хлопнул в ладоши так, как ребёнок хлопает, восклицая ути-бути, и снова вскочил на ноги — словно вообще не поднимался с кресла иначе как выпрыгивая из него, как пилот истребителя из катапультного кресла.

— Окей, да, у многих детей души может быть вкус к тому, что вы предлагаете, но, конечно, не у всех. Это не запрещено. Это вопрос желания, интереса. Если удовольствие, которое вы ищете, — не то, что мои собратья готовы разделить, вам всегда будут рады в Особых подборках. Особые зарезервированы для Света и его гостей. Мы, дети души, не можем их трогать. Мы недостаточно духовно бронированы, чтобы играть с их породой и не заразиться. Мы в избытке производим альфа-волны. Те, кто в Особой подборке, излучают только гамма-лучи — как и все их сородичи. Они не на Пути и никогда не смогут быть на Пути. Они Мужики: угнетённые от рождения и не способные подняться над своими предрассудками. Они гордятся своим невежеством и наслаждаются своим угнетением. Но они — идеальные сосуды для тех, кого интересуют переживания… более строгого рода, — как вы и сказали. Сам Свет и его духовно чистые гости — вы, ребята! — невосприимчивы к воздействию гамма-лучей. Пойдёмте, пойдёмте со мной. Мы закончим нашу маленькую ориентацию на Особой подборке.

Мы последовали за ним через большую камеру к угловому бару на восемь табуретов и с большим экраном телевизора — сейчас пустым. Если во время оргии тебе нужен перерыв, можно прийти сюда, сесть, выпить и посмотреть порно — пока не оживёшь, чтобы снова вернуться в разврат позади тебя. Видимо, глубокое погружение в декаданс включает периоды скуки и усталости.

Мы предпочли не садиться на табуреты и не поворачиваться спиной к комнате — стояли, настороженные, ожидая появления кого бы то ни было.

Тим шагнул за стойку и снял с зарядной станции панель управления Crestron. Получал ли Оазис широкий спектр программ через спутниковую тарелку, я не знаю, но сомневаюсь. Детей души проще контролировать, если держать их подальше от тех соблазнов внешнего мира, которые менее настойчиво плотские, чем роскошный шведский стол, доступный им здесь. Так или иначе, когда добрый старина Тим коснулся экрана Crestron, на телевизоре появилось меню замкнутого внутреннего канала. Среди прочих вариантов местного интереса значились: СВЕТ ОПРЕДЕЛЯЕТ ИСТИНУ, СВЕТ ОПРЕДЕЛЯЕТ ЛЮБОВЬ, ПОСЛЕДНЕЕ ОТ СВЕТА и ЗНАКОМЬТЕСЬ С НОВИЧКАМИ, от всего этого нас уберегло то, что он открыл вместо них ОСОБЫЕ ПОДБОРКИ.

Звучала музыка, которая могла бы сопровождать экранизацию романа Джейн Остин от BBC. Экран заполнился заглушкой — петлёй видео с полем диких цветов, чувственно качающихся на лёгком ветру.

Душа Тимоти проводил эту экскурсию почти как музейный экскурсовод, ведущий нас по залу с портретами знаменитостей.

— Сейчас, как вы увидите, доступны семь женщин и трое мужчин в Особых подборках. Посетители, которых интересует упражнение свобод доминирования, которые хотят выразить своё освобождение в максимально возможной степени, обычно предпочитают женщин-Мужиков, а не мужчин-Мужиков. Те, кого вы здесь увидите — любого пола, — чрезвычайно любят быть подчинёнными ровно настолько, до любой степени, до которой вы захотите их подчинить. Начнём с семи женщин. Если какая-то вам понравится — скорее всего, она доступна, поскольку сейчас вы — единственные гости, если только Свет не зарезервировал её.

Зарезервировал её. Как столик в ресторане. Как прокатную машину в аэропорту.

Если не считать лагеря уничтожения, я не мог представить себе места более омерзительного, чем Оазис — не только потому, что он был выгребной ямой порока, и даже не главным образом из-за этого. Ещё более отвратительно было то, что «Путь» Боди Эммериха взял человеческое половое влечение и отделил его от всех высших человеческих чувств и благородных стремлений — выдрал из него романтику, романтику и любовь, и создание настоящей семьи, и любую осмысленную связь одного сердца с другим. Он проявил светлую гениальность в построении компаний — и затем зловещую гениальность в деконструкции этого самого сложного из человеческих желаний, сведя его к грубому животному понуждению. И хуже этого было то, что во всём этом чувствовалась механика — будто он готовил своих последователей к Сингулярности, к слиянию человека и машины. Тогда затяжной оргазм можно будет получать не более чем нажатием кнопки на себе — там, где когда-то был пупок, — пятиминутный экстаз, который не помешает индивиду вносить вклад в ВВП.

На телевизоре появилось лицо первой женщины из Особых подборок. Тим сказал:

— Мы зовём её Аканта. Двадцать шесть. Она отвечает всем критериям захватывающего партнёра: красива и идеально сложена.

Это была прелестная брюнетка; выглядела моложе своих двадцати шести. Глаза широко раскрыты — будто она удивлена тем, что оказалась перед камерой ради того, чтобы её выставили на одобрение того или иного выродка.

Появилось второе лицо — молодая блондинка, — и экскурсовод по этому музею пропавших сказал:

— Мы зовём её Бэмби — потому что в ней есть что-то оленёнково-трогательное. Правда же, она очаровательна? Двадцать два, тонкая, как школьница, но там, где нужно, — вполне с формами.

Сходство между первыми двумя было очевидно сразу: ни одна не обладала жёсткой, вампирской породистостью; обе были отмечены нежной невинностью, из-за чего казались мучительно уязвимыми. Какое, должно быть, удовольствие для садиста — довести такой хрупкий цветок до состояния перепуганной покорности.

Лицо за лицом моя оценка Оазиса становилась всё яростнее. Это было не просто отвратительное предприятие — это было мерзкий, тошнотворный, глянцево упакованный либидинозный Бедлам.

С третьим лицом — «Мы зовём её Камилла» — Оазис стал чудовищем, оправдывающим убийство Боди Эммериха при первой же возможности, как только его найдут. Душа Тимоти, чью душу вычистили из него давным-давно, сказал:

— Ей двадцать восемь, но вовсе не старовата. На самом деле многие считают, что она — самая привлекательная из наших Особых. Произведение искусства — даже если Мужик. Вас, возможно, заинтересует интенсивное удовольствие, которым наслаждался один недавний посетитель: предварительно подготовить её рогипнолом — так, чтобы она была глубоко без сознания весь сеанс, вялая, как мёртвая, но тёплая, не знающая, какие уникальные желания на ней исполняют, — и знание это останется только у счастливчика, который чувствует себя полностью свободным в наслаждении ею.

Лицо передо мной было лицом Энни Пайпер — девушки из «Матер Мизерикордие», которая читала нам истории, когда я был ребёнком: чужие — и свои собственные. Энни — главный заботник приютской собаки Рафаэля. Энни — с мягким голосом, музыкальным, чарующим. Энни — которая уехала учиться в колледж по стипендии и позже исчезла бесследно. Её лицо было так светло и так излучало доброту, что мы, младшие приютские, были уверены: ангелы должны быть на неё похожи.

Прошло девять лет с тех пор, как она ушла из приюта, и восемь — с тех пор, как исчезла; а на экране она выглядела так, будто время её не коснулось. Но улыбка была не та — не улыбка Пайпер, которую я хорошо помнил: не та перевёрнутая дуга, которая и есть кривая самой любви, — а жёсткая, формальная, возможно, вылепленная в ответ на угрозу. В её глазах явственно поднималась тоска, и вокруг неё висело ощущение печали человека, чья душа ещё цела и кто приносит свои страдания ради чужих намерений. Подбородок был поднят — выражение того, что я счёл вызовом, той малой доли презрения, которую ей позволяли в нынешних обстоятельствах.

Она не по своей воле низвела себя до статуса секс-игрушки для развлечения тех, кто считал своё высокое самомнение оправданным, когда доказывал, что может безнаказанно унижать и причинять боль другим. Она не была из тех, кто бросил бы колледж, чтобы плестись вслед за интеллектуально пустым гуру, источающим извращённые пошлости так, словно это мудрость веков, перегнанная в опьяняющие истины. Она исчезла потому, что её похитили. Особые подборки обозначали тех пленников, с которыми посетители, вынашивающие крайние желания, — и сам Эммерих тоже — могли насытить своего внутреннего зверя почти без риска уголовного преследования. Но у термина было и теневое значение: он намекал, что женщины и мужчины, предлагаемые здесь, пришли в Оазис не добровольно, а были отобраны — выявлены, выслежены и вырваны из своей жизни — агентами Эммериха, которые, как натасканные свиньи на охоте за трюфелями, искали самых нежных среди молодых и красивых, чтобы подать их на стол тем, у кого достаточно власти и богатства, чтобы убедить себя: они — самые утончённые утончёнцы в истории.

Я не думал, что способен на такую злость — острую, как ледяной гнев, — какая прорезала меня при виде лица Энни на экране. Смерть Литтона Ормонда почти не разозлила меня, потому что глубина и широта моей депрессии были мокрым одеялом, которое душило все прочие чувства. Литтон был уже мёртв, когда я узнал о стрельбе в «Беллини», уже был по ту сторону спасения. А Энни была здесь — сейчас — и нуждалась в том, чтобы её спасли. Мстительная, жестокая эмоция прорвала меня, сдирая всю осторожность. Злость стала яростью, пока Тим продолжал трепаться. Прежде чем я толком осознал, что происходит, я уже был по ту сторону благоразумия и скрытности: задрал свободный край рубашки, чтобы выдернуть Glock из кобуры. Я навёл пистолет на Душу Тимоти.

— Я знаю эту женщину. Её зовут не Камилла. Это Энни Пайпер. Она была моей подругой. Она не вещь, чтобы ею пользовались. Она драгоценна.

Если Бриджет, Пантея или Спарки и удивились, никто этого не показал. Мы знали, что идём по пути смысла; и то, что он внезапно стал личным, лишь подтвердило ощущение, что наша дорога может оказаться поиском какого-то предмета искупления.

— Веди нас к Боди Эммериху, — потребовал я у Тимоти, — иначе эти Мужики в шоковых ошейниках проведут вечер, оттирая твои мозги со стены.

Психический магнетизм привёл бы нас к Боди Эммериху; возможно, вывел бы и Уинстон, но вряд ли кто-то из них стал бы таким же быстрым проводником, как Душа Тимоти с пистолетом у черепа.

В вихре моей ярости я ожидал, что мои спутники могут осудить этот необдуманный поступок, но все трое выхватили оружие, и никто не возразил. Они были так же взбешены, как и я. К тому же мы все разделяли тревогу: день вот-вот кончится, и задачу перед нами могли осложнить восемьдесят семь других детей души, которые высыплют из своих комнат — под влиянием чего угодно — и, встревоженные, бросятся защищать улей и гуру мимолётного и избыточного, потратившего миллиарды на создание этого места.

Кнопка, спрятанная в наличнике, сняла электронный замок, и сегмент золотистой обшивки из древесины амбойны в третьем из трёх больших общих залов сдвинулся в сторону. Вниз, на самый нижний уровень здания, уходила лестница.

Отвечая и на мой вопрос, и на настойчивое давление дула Glock в череп, Тим сказал:

— Да, один, он будет один — и ночь ещё не пришла. Мы должны взбунтоваться против циркадного ритма, который твердит, будто дневной свет — это жизнь, а ночь — смерть или её предвкушение. Это конструкция злой стороны двуполярной Природы, Королевы Пустоты. Королева служит тем корпоративным хозяевам, которые хотят, чтобы мы вырабатывали свои жизни по их табельным часам и превращали нас из альфа-излучателей в гамма.

Спускаясь по лестнице, я с тоской думал о том, сколько людей, родившихся со способностью к интуиции и умением рассуждать, строят жизнь не разумом, а голыми эмоциями. Скольких подхватывает поток наглой лжи и уносит течением злобных фантазий — так далеко от берега истины, что они уже и не видят его. В наше время они повсюду — управляемые теми, кто учит их бояться того, что им не угрожает, и с радостью принимать идеи и силы, которые лишат их цели, смысла, безопасности — а рано или поздно отнимут и жизнь.

Лестница закончилась круглым вестибюлем футов двадцати в диаметре — ещё более роскошным, чем пространства уровнем выше. Потолок был покрыт сусальным золотом и инкрустирован, как мне показалось, рядами настоящих сапфиров. Стены обшивали объёмные многослойные кристаллические панели; сквозь них проходил янтарный свет неизвестного источника и бросал на нас призматические узоры, так что мы выглядели как головоломки, собранные из остроугольных геометрических фрагментов.

Нас должны были ошеломить — но не ошеломили.

Душа Тимоти сказал, что дверь слева ведёт в комнаты, где, по его выражению, «расквартированы» люди из Особого отбора, — тогда как правильнее было бы сказать: заключены.

Дверь в квартиру Эммериха была справа. Тим умолял: сканер отпечатков, управляющий замком, реагирует только на руки Эммериха или на руки двух врачей, которые по собственному выбору и за семизначные гонорары живут в Оазисе.

Как и у главного входа, Пантея приложила ладонь к преграде — и силой, вложенной в неё, сняла замок и распахнула дверь.

С пистолетом у виска Тим не выказал ни одного явного признака страха. Теперь же, переступив порог святилища Света, он заметно задрожал и побледнел под загаром. Это была дрожь благоговения — того самого благоговения, которое, по замыслу, должны были испытать мы, но не испытали. Когда этот ребёнок души коснулся двумя пальцами лба, губ и сердца, моя презрительность смягчилась жалостью. Его зависимость от Пути была хуже любой наркомании. Он наверняка потерян навсегда — без дороги назад, к рациональному существованию.

Внутри квартиры к цели нас вели лёгкая музыка, голоса, аплодисменты, короткая вспышка смеха. Телепередача.

Комнаты были дворцовыми по отделке, пусть и не по размерам. Но меня настолько утомила демонстративная роскошь жизни Эммериха, что ничто уже не интересовало, кроме того, чтобы найти этого императора тьмы, называвшего себя Светом.

Хотя он жил днём как ночью, сейчас, когда клонящееся солнце скоро станет для него рассветной отметкой, он не завтракал. Мы нашли его в ослеплённом неоном зале игровых автоматов: не меньше дюжины пинбольных машин, ранние отдельные консоли вроде Ms. Pac-Man и Galactic Invaders. На одной из стен висел большой телевизор, а перед ним стояла тумба-подиум. Эммерих стоял у неё боком к нам — босой и, возможно, голый под красным шёлковым халатом. Он смотрел на большой экран; одна рука зависла над белой кнопкой размером и формой с половинку апельсина. Он смотрел, похоже, классический выпуск Jeopardy!, который вёл сорокалетний Алекс Требек.

Когда мы вошли в комнату, один из участников сказал:

— «Знаменитые малютки» за сто.

Алекс сказал:

— В этом фильме 1986 года Стив Мартин сыграл придурковатого зубного врача.

Боди Эммерих ударил ладонью по кнопке, прозвучал зуммер, и он почти выкрикнул правильный ответ на секунду-другую раньше участника на экране:

— Что такое «Магазинчик ужасов»?

Зал зааплодировал, а я застыл в странной двойной хватке ярости и недоверия; мои спутники тоже оцепенели от увиденного. Найди я Эммериха растянувшимся на полу — он бы играл со щенком и сюсюкал с ним младенческим лепетом, — я бы подумал: Ну да, Гитлер любил животных; даже психопаты тают от милых щенков. Но увидеть этого работорговца, серийного насильника и, вероятно, убийцу — с такой детской радостью, увлечённого Jeopardy! — означало: зло, которое он творит, совершается с легкомысленным намерением туповатого мальчишки, которому не хватает ума осознать последствия своих поступков; саванта телешоу, чья энциклопедия мелких фактов выдаёт ум, являющийся всего лишь складом бессмысленных сведений, где нет способности отличать добро от зла. И всё же он не был глуп. Возможно — нравственно недоразвит. Или совесть его разъела раковая опухоль нарциссизма.

Участник сказал:

— Алекс, «Знаменитые малютки» за двести.

Алекс сказал:

— Джоди Фостер сняла и сыграла главную роль в этом фильме 1991 года о матери из рабочего класса, которая борется за опеку над своим одарённым ребёнком.

На слове «опеку» Эммерих вдавил ладонь в зуммер и выкрикнул:

— Что такое «Маленький человек Тейт»?

Участник повторил его ответ, и зал снова зааплодировал.

— Выключи, — потребовал Спарки.

Эммерих ничуть не удивился: он воспользовался управлением Crestron, чтобы приглушить звук, хотя телевизор не выключил. Он знал, что мы здесь, с той секунды, как мы вошли в зал.

Он повернулся к нам. Лет пятьдесят с лишним. Худой, загорелый, ухоженный. В волосах — лишь несколько седых искр. Руки — длиннопалые, как у концертного пианиста, и мощные, как у баскетболиста; руки джентльмена-душителя. Он был красив той бесполой красотой, какой часто обладают ведущие детских передач: черты мягкие, без острых углов. Выразительные глаза тёплого янтарно-карего цвета, взгляд прямой. В него легко было поверить как в человека нежнейших чувств — так же легко, как поверить, что голодный волк в дикой природе всего лишь собака, которая вильнёт хвостом, если протянуть к ней заботливую руку.

— Тимоти, — сказал он, — это будет улажено. Можешь идти.

— Нет, — сказал я. — Не может.

— Иди, дитя, — сказал Эммерих. — Я не виню тебя.

С оружием или без, Тим намеревался исполнить приказ хозяина. Он отвернулся от меня и направился к выходу — без сомнения, чтобы предупредить других: Оазис взломан.

Я шагнул за ним, быстро перехватив Glock. обратным хватом. Держа его за ствол, я со всей силы опустил рукоять на голову Тимоти. В этот удар ушла вся моя ярость; я врезал сильнее, чем, возможно, собирался, но мне было всё равно. Он рухнул и отключился — именно этого я и хотел.

Боди Эммерих оставался у своего личного подиума телевикторины; правая рука лежала на рамке панели Crestron. Помимо управления аудио-видео, климатом, светом и прочим, на маленьком экране мог быть значок вызова помощи. Я гадал, если он нажмёт, его неправильно названные дети поползут в комнату бесшумной ордой или влетят сюда, как банши, визжа обещанием неминуемой смерти.

Если Эммерих и понимал, что мы смотрим на него с отвращением, он не обижался на наше осуждение. Он словно одаривал нас любящей терпеливостью, с какой Далай-лама отнёсся бы к буддистам, ещё не достигшим праджни. Но он не был бодхисаттвой. В его случае любящая терпеливость была чистой притворностью. Его улыбка — холодный тонкий серп луны. Мне не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять: он смотрит на нас с развлекательным презрением.

То, что я сделал с Тимом, не произвело на Эммериха, насколько я мог заметить, никакого впечатления — будто ребёнок души значил для него меньше, чем домашний питомец; не больше, чем пылесос iRobot, который я вывел из строя. Его апатия выдавала не только отсутствие заботы о пастве, но и странную неспособность оценить угрозу для самого себя.

Тоном, каким разговаривают с непослушными детьми, которых не в силах поправлять иначе, чем самой мягкой интонацией, он сказал:

— Я вижу по вашим эманациям, что вы — альфы, как и мы все здесь. Вам нет нужды прибегать к насилию.

Спарки сказал:

— Это успокаивает, ваше величество, но после экскурсии по вашему гулагу в стиле Особняка Playboy у нас всё ещё есть ощущение, что руку, протянутую в дружбе, могут отрубить по запястье.

Слова ваше величество и насмешка, с которой они прозвучали, должны были хотя бы слегка полоснуть самолюбие Эммериха — учитывая, что он считал себя божком, выше всякой царственной мелочи. Но он никак не отреагировал на укол. С папской благосклонностью он сказал:

— Оазис — это также Храм Пути. Мы собираемся в этом священном месте, потому что верим в две вещи, связанные с желанием удовольствий и обладания. Что касается удовольствий, то альфа всегда имеет право на всё, чего хочет, и один альфа всегда согласится удовлетворить другого. Среди альф нет соперничества — лишь взаимный поиск множества удовольствий, которые даёт тело. Удовлетворение — источник мира.

Его проповедь была столь же инфантильной, как болтовня любого кинопродюсера, рекламирующего фильм, якобы созданный с грандиозной целью изменить мир. Я всё равно слушал. Если бы я не позволил ему побубнить и не остудил свою ярость его ледяной чепухой, я мог бы застрелить его прежде, чем он сказал бы мне то, что я хотел узнать.

Бриджет, Пантея и Спарки — и уж точно Уинстон — очевидно, понимали, что мой спусковой провод натянут до опасного предела, поэтому взяли с меня пример и подыграли Свету.

Эммерих продолжил:

— Что касается материальных благ, то всё, чего хочет альфа, по праву принадлежит ему или ей; брать это следует не у других альф, а у масс Мужиков — любыми необходимыми средствами. Мы почитаем Природу в её плодородной доброте — за экстаз, который она позволяет. Они почитают её в её тёмном аспекте, как Королеву Пустоты. Мы ценим жизнь. Они ценят смерть. Я забрал у Мужиков целые состояния. Вы не будете брать у меня — вы будете брать у них, когда я поделюсь с вами тем, чем сочту нужным. В знак признания вашей альфовой смелости я дам каждому из вас по несколько миллионов долларов. Но важнее другое: я приму вас в Путь и научу, как пользоваться интернетом и другими инструментами, чтобы извлекать ваши состояния из Мужиков, — чтобы каждый из вас мог построить собственный Оазис. Я ждал таких дерзких потенциалов, как вы, чтобы Путь мог быть проповедан по всей этой тревожной стране.

Уверенность Эммериха не укладывалась в голове. Четыре человека и грозного вида пёс проникли через главный вход толщиной с дверь банковского хранилища, обошли его электронные замки, перехитрили его сканеры отпечатков. Теперь мы стояли, направив на него четыре ствола. И всё же я не сомневался: его видимое спокойствие было настоящим. Если он и основывал секту в духе афериста, ища абсолютную власть над другими, которую одними деньгами не купить, то всё равно в итоге он поверил собственной безумной болтовне. Он считал себя бессмертным; ему казалось, что его слова, осанка, манера держаться и харизма сплетаются в броню, которую не то что пробить — даже поцарапать нельзя.

Я глубоко вдохнул.

— Меня интересуют люди, которых вы называете Особым отбором. Душа Тимоти показал нам фотографии. Одна была… исключительной. Он сказал, её зовут Камилла.

Его улыбка — тонкая карандашная линия — расплылась в щедрый мазок. На загорелом лице зубы казались настолько облучёнными, что счётчик Гейгера зашкалил бы на верхней отметке. Отчасти радость Боди Эммериха могла быть вызвана ошибочной мыслью, что мы признали его неуязвимость и вступили в переговоры. Но это была и похотливая ухмылка сатира — похитителя и насильника, для которого имя Камилла будило жаркие воспоминания о жестокости, с какой он обращался с ней. Сам он разоблачал позу нью-эйджевого святого, когда говорил:

— То, что вы хотите сделать с ней, — подтверждение вашей альфовой природы. Если бы мне пришлось свести фундаментальный смысл Пути к одному слову, это было бы Камилла: ибо делать с ней что угодно — значит делать со всеми Мужиками то, что необходимо, чтобы превратить этот мир в мир удовольствия и мира.

— Что это за слово… «Мужики»?

— По-русски это крестьяне.

— Почему бы не говорить просто «крестьяне»?

— Потому что «Мужики» — слово лучше. Оно означает «бедные», но не всегда в финансовом смысле. Мужики могут быть богаты или нищи — или где-то между. Они крестьяне, потому что невежественны и по собственной воле, мучительно суеверны. Мужики преданы обычаям и традициям, удушающим институтам и образам мышления, которые, как им кажется, дают их жизни стабильность, но на деле лишь мешают им быть по-настоящему свободными.

Пока я мог терпеть — чтобы вытянуть его на разговор о Камилле, — мне нужно было играть на его нелепой вере: будто своей харизмой он околдовал нас и втянул в переговоры. Я вернул Glock. в кобуру. Повернувшись к троим спутникам, я сказал:

— Эй, ребята, всё нормально. Мы здесь все одного склада ума.

Я улыбнулся Эммериху.

— Простите, что огрел Тима. Я не был уверен, как в итоге воспримут наше… нестандартное появление. Но вы — человек, с которым, как мне кажется, можно иметь дело.

Бриджет, Пантея и Спарки могли бы удивиться такому повороту — но не возразили. Они убрали оружие. Их понимание было свидетельством тех сверхъестественных связей, которые час за часом объединяли нас четверых в общем деле.

Я сказал Эммериху:

— Камилла. Такая… вкусная. Как, чёрт возьми, вы… раздобыли её?

Эммерих, нарцисс, до конца убеждённый, что превзошёл все человеческие ограничения, включая смертность, распушился так, словно мы обсуждали нечто столь же безобидное, как коллекционирование бабочек для энтомологической доски.

— У меня есть полевые агенты — они всегда высматривают определённый тип: женщин и мужчин, сочетающих красоту и невинность, умных, но лишённых хитрости. Чтобы попасть в Особую подборку, их изящество должно заставлять думать, что они нежны, даже хрупки, но при этом на самом деле они должны быть психологически крепкими — чтобы выдерживать, когда их снова и снова ломают эмоционально. Посетители, приезжающие сюда, люди, добившиеся многого, обладают огромной властью в правительстве, индустрии, медиа, искусстве — и всё же не могут рискнуть удовлетворить некоторые потребности в обществе Мужиков. Именно такие, как Камилла, и тянут их сюда. Поскольку эти элиты получают исполнение желаний, они обеспечивают защиту Оазису — и мы можем действовать так, будто мы независимое государство.

— Нихилим, — сказал я.

Он нахмурился.

— Простите?

Я изо всех сил старался удержать голос лёгким, чтобы казаться просто любопытным, а не допрашивающим.

— Ваши полевые агенты, ваши скауты, те, кто находит людей для Особого отбора и приводит их к вам… это Нихилим?

— Я не знаком с этим словом.

— Ну… я имею в виду: вы знаете настоящие имена этих скаутов? Вы проверяете их прошлое? Как вы можете уверенно проверить человека, которому поручаете похищение?

Он нахмурился ещё сильнее.

— Они доказывают свою ценность и получают награду. В некоторых профессиях, понимаете, резюме и рекомендательные письма не в интересах ни работника, ни работодателя.

Я улыбнулся, кивнул.

— Да, конечно… выкрасть такую вкусную вещицу, как Камилла, не оставить ни малейшего следа, по которому можно было бы пойти, увести тех, кто о ней заботился, исключительно в тупики — для этого скаутам нужна огромная сноровка. Доверие между вами и ними должно быть взаимным, вне всяких сомнений. Послушайте, мистер Эммерих, я хочу быть с Камиллой.

Отойдя от подиума — будто собираясь проводить нас к ней, — он вместо этого поднял обе руки ладонями ко мне в жесте «ничего не выйдет».

— Сожалею, но это невозможно. Зато мы можем посмотреть остальных — любой из них удовлетворит вас так же верно, как удовлетворила бы она.

— Но почему не Камилла?

Он пожал плечами и покачал головой.

— Такова природа желания: иногда оно становится всепоглощающим, всеповелительным и требует удовлетворения даже ценой больших затрат. В случае с Камиллой недавнему посетителю пришлось компенсировать Оазису пятьсот тысяч долларов за своё удовольствие. Мужик — всего лишь мужик, но та, что достаточно особенная для Особого отбора, не может быть просто списана, как диванная подушка, испачканная пролитым вином.

Я стоял оцепенев, не в силах двинуться, но мог думать и чувствовать. Я чувствовал слишком много — и всё слишком остро. Сердце гоняло по мне не только кровь: оно гоняло тьму, какой я прежде не знал — не грязную жижу депрессии, а чёрный туман ярости.

— Она мертва?

— Чрезмерно страстный посетитель знал цену ещё до того, как совершил дело. Он не считал, что на него надавили. Мы чтим уровень наших гостей и никогда не пользуемся ими.

— Полмиллиона долларов, — сказал я. — Вот столько здесь стоит жизнь?

— Она стоила бы дороже, будь ей двадцать, а не двадцать восемь, и если бы она не прожила здесь уже шесть лет. Её использовали с большой пользой — а впереди оставалось уже меньше.

Годы Эммериха в Оазисе, долгие погружения в Путь сделали его настолько тупым, что, когда испарилось нравственное чувство, испарился и инстинкт самосохранения. Его ни разу не наказали за чудовищные преступления; он переопределил их как добродетели и был вознаграждён — бесконечно, удовольствием — за них. Он больше не умел испытывать вину и не был способен на реакцию «бей или беги».

— Она стоила больше. Намного больше, — сказал я. — Я бы сделал что угодно, лишь бы она осталась жива.

Эммерих сказал:

— Ну… ценность — в глазах смотрящего. Есть важные посетители, которые будут очень недовольны, если впредь не увидят её среди Отбора. Но скауты уже заняты поисками. И в конце концов, как я говорил, даже самый желанный Мужик — всё равно не больше чем Мужик. Найдётся другой, который вызывает экстремальное желание. И не один. Дюжина. Потом будет сделан выбор. А пока, уверяю вас, есть и другие — они принесут вам удовлетворение столь сильное, столь полное, что это превзойдёт ваши самые смелые мечты.

Я не видел смысла говорить ему, что он — зло, и что глубина этого зла сделала его безумцем, таким же сумасшедшим, как любой человек за всю историю. Он верил, что превзошёл человеческую природу, и в этом заблуждении уже наполовину подходил к солипсизму — странной убеждённости, что реален только он один, а все остальные люди — лишь плоды его воображения или эйдолоны, проецируемые в Оазис какой-то высшей силой, чтобы служить ему, как он пожелает. Его нельзя было ни пристыдить, ни даже смирить словами. Самые жестокие угрозы не могли его встревожить. Нож у горла был бы для него лишь возможностью доказать собственную неуязвимость: ведь никакой жалкий металлический инструмент не способен пролить кровь божка.

Я был поборником закона (aluf shel halakha), хранителем естественного права (Legis naturalis propugnator). Я никогда не просил себе ужасной роли бича. Но я не мог просто отстегнуть значок с рубашки и уйти: он был приколот к моему сердцу. Не заботясь о том, что звук разнесётся далеко в этом крепком и хорошо изолированном здании, я трижды выстрелил в Боди Эммериха. Пули сделали с ним то, что пули делают с любым.

В круглом вестибюле с позолоченным, инкрустированным сапфирами потолком и с хитроумными хрустальными стенами преломлённый свет рассыпался призмами и ложился на нашу кожу радугами.

Пантея обошла сканер отпечатков и положила ладонь на дверь в крыло, где держали Особые подборки. Электронный замок отпустил — дверь открылась.

Коридор, менее роскошный, чем те, по которым мы проходили раньше, обслуживал двенадцать небольших люксов, каждый — с крепкой дверью и электронным замком. Здесь мы обнаружили, что Бриджет и я теперь тоже можем распахивать их настежь, как это делала Пантея, и нам не нужно произносить «Сезам, откройся».

Наши способности созревали, чтобы мы смогли выполнить задачу, поставленную перед нами. Я был взволнован — и одновременно насторожен, потому что пути назад к тому Куинну, каким я был, уже не существовало, стоит нам до конца стать тем, во что мы становились.

Теперь, когда Энни Пайпер была мертва, в этих комнатах находились шесть женщин и трое мужчин. Сначала они выходили с опаской, уверенные, что их вызывают в люксы посетителей, чьи желания могут включать унижение или физическую боль. До наступления ночи они были приучены держаться наготове, чтобы ими могли воспользоваться посетители или Боди Эммерих — возможно, и безжалостные врачи, жившие в этом месте, и кто-то ещё. Все они были одеты скромно и в белое — чтобы лучше изображать чистоту и невинность, которые особенно распаляли тех, кто приезжал в эту далёкую выгребную яму порока, чтобы издеваться над ними.

Как и обещал Эммерих, они были неестественно прекрасны — но не в дерзком, похотливом смысле. Неземные. Элегантные. Ни одна не выглядела болезненно худой или хрупкой, но каждая всё равно казалась нежной, ломкой. В их глазах стояла бездонная печаль — и вместе с тем они сияли умом и вызовом. Когда мы распахивали двери их комнат, они не сразу понимали наши намерения и могли лишь предположить, что мы пришли быть их безраздельными хозяевами. И всё же они не опускали головы покорно и не дарили нам удовольствия очевидного страха — того, чего жаждали те, кому они привыкли служить.

Они выглядели загнанными — и как иначе? — но это были люди той породы, которая по всему этому измученному миру и во все времена имела характер выдержать, выжить в лагерях перевоспитания и на каторжных работах, где гибло столько других, а потом встать перед судом и свидетельствовать против тех, кто их поработил и пытал. Такой характер был в них не вопреки красоте, которая могла бы облегчить им путь по миру, — он был бы в них и без этой красоты. И если бы мы не явились, Боди Эммерих в конце концов, к своему удивлению, узнал бы, что одна из этих — та, о которой он думал, будто она рождена, чтобы её снова и снова ломали для чужого удовольствия, — не сломлена вовсе и дождётся идеального мгновения, чтобы сломать его так же основательно, как я сломал тремя пулями.

Когда их выпускали из камер одну за другой, они тихо оживлялись при мысли о свободе. Но они были слишком умны и слишком избиты опытом, чтобы опускать стражу или даже ободрять друг друга словами. Путь был для них дорогой из огня и битого стекла — и выход они могли ожидать не менее мучительный.

Пока мы освобождали их и объясняли, каким маршрутом и каким образом будем уходить, я гадал, сколько Нихилимов процветает в Оазисе, где они и когда могут ударить. Если они и правда иногда ели человеческие сердца — ради вкуса и символики этой трапезы, — то теперь они искали бы салат, закуску, горячее и десерт в лице Спарки, Пантеи, Бриджет и меня.

Я думал, что единственный оставшийся ужасный сюрприз будет связан с Нихилимами. Ошибался. Когда Пантея открыла последний люкс в том коридоре и выпустила последнюю женщину, мне будто болезненно прикусили сердце — я узнал Кейко Исигуро, ту милую, застенчивую, тоненькую девочку с блестящими, как чернила, чёрными глазами, которая так нежно заботилась о Рафаэле, приютском псе, после того как Энни Пайпер уехала в колледж — и в своё похищение.

Позже я узнал, что двоюродный брат Кейко, Итиро Сугимура, её единственный живой родственник, не был ей родственником — да и вообще не был тем, за кого себя выдавал. Вскоре после того как она переехала в Остин и устроилась там на работу, чтобы быть ближе к единственной семье, какая у неё оставалась, Итиро познакомил её с Маликом Маймоном, который ухаживал за ней и сделал предложение. Он был таким же мошенником, как и Итиро. До свадьбы дело не дошло: Кейко проснулась и обнаружила, что заперта в Оазисе. После этого Боди Эммерих обучал её удовлетворению его самых крайний желаний — а затем желаний самых именитых и самых развращённых посетителей.

Увидев меня в коридоре, она бросилась мне в объятия, и мы вцепились друг в друга, крепко, отчаянно.

— Энни… — всхлипнула она, но не позволила себе расплакаться.

— Да. Я знаю, — ответил я.

Она была не меньше потрясена видом меня, чем я — тем, что нашёл её в этом ненавистном месте. Я думал, что подчинение Энни хищнику Эммериху — совпадение. Но нет. Две девочки из «Матер Мизерикордие», обречённые на эту живую преисподнюю, нельзя было списать просто на то, что Судьбы решили пошутить — мерзко и грязно. Если виновата была не человеческая подлость, значит — Нихилимы. Приют, который для одних был убежищем, для других оказался охотничьими угодьями.

Из-за толпы снующих Особых Бриджет увидела, как я держу Кейко. Хотя телепатии у нас не было, её ошеломлённое, сочувственное выражение говорило мне, что она понимает общие очертания того невероятного и страшного открытия, которое только что обрушилось на меня и Кейко.

Смерть Эммериха не означала, что наш побег стал менее срочным, чем был бы, останься этот мерзавец жив. В любую минуту дети души могли подняться. Привыкшие к удовольствию — по привычке и, скорее всего, ещё и на наркотиках, которые Эммерих добавлял им в рацион, — они жаждали бы всех ощущений, ради которых им приходилось ждать наступления ночи. Убитые известием, что их гуру и единственный источник обеспечения мёртв, многие — если не все — искали бы одно удовольствие, которое ещё оставалось: месть.

Спарки, Пантея и Уинстон повели освобождённых пленников с самого нижнего уровня Оазиса. Они поднялись по лестнице к общему этажу, где были залы оргий и приватные комнаты, в которых обитатели улья уже готовились роиться. Мы с Бриджет последовали за ними.

В позолоченном, хрустальном вестибюле, сквозь шарканье ног, я услышал из распахнутой двери в квартиру Эммериха жалкие рыдания. Найдя своего хозяина безжизненным в красном шёлке, Тим вывалился наружу, шатаясь. Лоб и одна щека блестели кровью — от раны на голове, которую я ему нанёс. Лицо, которое он считал красивым, теперь перекосило в уродливую гримасу — отчасти, возможно, от горя, но главным образом от шока и страха перед катастрофической переменой. Миллиарды долларов, которыми подпитывали и закрепляли зависимость Тимоти и годы его безделья, теперь уйдут на налоги на наследство и в прочем будут заперты в трастах — для услады юристов и для оплаты исков, которые доберутся до суда лет через десять. Осуждённый за те преступления, которые он мог совершить против Особых — если он вообще участвовал в их мучениях, — он обнаружил бы, что тюремные удобства куда менее комфортны, чем оазисные.

Когда Душа Тимоти увидел меня, его лицо свело горечью. Казалось, лоб у него утолщился — словно он переживает метаморфозу, — а глаза ушли глубже в глазницы. Изменения были не физическими, а алхимией яростной эмоции. Он оскалился и, приближаясь, потянулся ко мне.

Бриджет наклонилась вперёд, держа оружие двумя руками, и выстрелила дважды, прежде чем я успел вскинуть свой Glock. Она была внучкой Спарки Рэйнкинга не только по имени. Визг Тимоти оборвался, когда большая часть его горла исчезла. Звук, с которым его тело встретилось с полом, был таким же окончательным, как глухой удар крышки гроба.

— Ну ты даёшь, — сказал я.

— Ага, ну… я тебе всё ещё должна за то, что ты убрал тех двух громил на ранчо «Свитуотер Флаинг Эф».

Мы все торопливо прошли через общие залы, мимо входов в пять коридоров, где культисты ещё не распахнули двери своих комнат. С минуты на минуту они вывалятся оттуда — одетые так, чтобы легко раздеться, готовые жрать, пить и глотать свои наркотики для кайфа в мрачном празднестве собственной пустоты. Это было зубчатое, крепостное аббатство принца Просперо из «Маски Красной смерти», только здесь обречённые гуляки прятались не от чумы, а от правды о самих себе.

Быстро — вверх по лестнице ар-деко на первый подземный уровень, где среди прочего находились кухня, театр в египетском стиле и комната, в которой мы оставили двенадцать азиатских рабов в наркотическом сне.

По-прежнему ни одного Нихилима. И, кроме звуков, которые издавали мы сами, вокруг стояла тишина.

Мы привели наших подопечных к лифтам, которыми раньше не решались пользоваться. Первая кабина связывала этот уровень с нижними мирами; вторая шла только наверх, в гараж.

Спарки, Пантея и Уинстон уговорили девятерых Особых втиснуться с ними во вторую кабину — там было тесно. Мы с Бриджет решили воспользоваться винтовой лестницей в шахте, подсвеченной синим неоном, пока остальные поднимались в гараж и садились в два Mercedes Sprinter Cruiser из четырёх, где ключи ждали в подстаканниках.

Побег начался с образцовой прытью, и теперь ничто не могло пойти не так — кроме того, что всегда идёт не так в подобных сценах. Именно когда казалось, что дальше в этом приключении остаются лишь рёв моторов, визг шин, облака пыли, ликующие беглецы и чествование героических спасителей на каком-нибудь будущем торжестве, вот тогда-то и должен был грянуть шквал пуль или появиться дрон-призрак с ракетами Hellfire, или напасть обитатели первой вселенной — с щупальцами вместо пальцев и когтями, способными вспороть камень.

По часам выходило, что над миром наверху уже оседают сумерки. Если нам вообще оставалась хоть капля милости, то длиться ей было минуту-две.

Когда створки лифта сомкнулись, дверь напротив театра открылась. Из комнаты, где рабочие ранее начали просыпаться после седативных препаратов, вышел мужчина. Бриджет просунула правую руку — вместе с пистолетом — в сумочку, а я держал Glock опущенным, у бедра, прикрывая его от незнакомца своим корпусом.

Высокий, с плечами-плитами, с ястребиным лицом и аккуратной, но густой чёрной бородой, этот тип выглядел бы серьёзной бедой, если бы был одет во что угодно, кроме бледно-зелёных больничных скрабов, а на шее у него не болтался стетоскоп. Как врач при Дионисии Старшем, медик на вакханалиях, раздатчик экстаза в таблетках, костоправ и латающий ссадины для Особых подборок, получающий миллион в год плюс любую орги-активность по вкусу, он, возможно, нуждался в костюме человека в белом халате, чтобы сохранять авторитет своего положения. А может, его так соблазнило то, что предлагал Оазис, что ему требовались скрабы и стетоскоп, чтобы напоминать себе, кто он и что он.

— Эй, док, — крикнула Бриджет, смело двинувшись к нему. — У меня тут, типа, в руке штука, и я не знаю, что это. Немного пугает, ну понимаешь… Можешь, типа, глянуть?

Мы не были в той домашней форме, которую Эммерих требовал от детей души. Именитые посетители, приезжавшие сбросить с себя цивилизованность и поваляться в грязи, были бы одеты лучше нас — усыпанные бриллиантами и Rolex, в Louis Vuitton и Gucci. В нашей плебейской готовой одежде мы ставили его в тупик. Как козёл в гоне, он пялился на Бриджет, лишь скользнув взглядом по мне. Он был настолько уверен, что Оазис остаётся неприступным убежищем от любых законов и норм, что не заподозрил, в какой ситуации оказался, пока Бриджет не вынула из сумочки пистолет, а я не показал свой.

Я и сам не понял, что скажу, пока не сказал. Но вопрос показался неизбежным, учитывая его возвышенное положение в этой зловещей карманной вселенной.

— Особая подборка по имени Камилла… как она умерла?

— Ох, дерьмо.

— Ты её лечил?

— Ох, блядь.

— Ты пытался её спасти?

— Послушай… я не мог.

— Как она умерла? — спросил я снова. Теперь это было не столько вопросом, сколько требованием.

Его глаза были цвета патинированной меди. Пальцами правой руки он перебирал блестящие детали на конце стетоскопа, как чётки, — колокол, плоскую мембрану, ребристую мембрану, — умоляя какого-нибудь покровителя продажных врачей.

— Энни Пайпер, — сказал я. — Это было её настоящее имя. Как она умерла? Скажи мне сейчас же.

С его точки зрения коридор, должно быть, внезапно потемнел, потому что зрачки у него распахнулись широко.

— Тот тип сорвался. Он избил её сильно. Она была… она была месивом.

— Кто? Кто это сделал?

— Я не знаю.

Я поднял Glock и дал ему заглянуть в этот чёрный циклопический глаз.

Он дрожал.

— Я правда не знаю. Некоторые посетители известны, лица узнаваемые, но многих я не знаю. Ты тоже не узнал бы.

— Что вы сделали с ней? — сказал я, имея в виду: что стало с её телом.

Его ответ был ответом самодельного доктора, médecin Tant Pis, которого клятва Гиппократа направляла не сильнее, чем советы гороскопа.

— Пришлось её усыпить.

Бриджет ахнула — и лишь по её реакции врач, кажется, понял, насколько бесчеловечно прозвучал его ответ.

— Значит, когда ты её видел, она ещё была жива? — спросил я.

— Едва ли.

— Ты даже не попытался её спасти? Ты её усыпил — как собаку с неизлечимым раком?

— Послушайте, поверьте, вы должны дать мне хоть немного поблажки. Я не хотел этого делать. Решение принял Эммерих. Поговорите с Эммерихом. Решение принял он. Она была месивом. Она бы осталась калекой, чудовищно изуродованной, может, с повреждением мозга. Он сказал, что она больше не годится, что ей нечего дать. Послушайте, ладно, Эммерих — больной сукин сын, но он такой, какой есть. У него власть, а те, у кого власть, получают, что хотят. Так устроен мир, так оно и бывает. Она была месивом, в агонии. У нас здесь нет условий, чтобы лечить человека в таком состоянии. Послушайте, послушайте, я не мог позволить ей мучиться. Мне пришлось… мне пришлось прекратить её мучения.

— Давай я отплачу, — сказал я и выстрелил ему в голову.

Выстрел встревожил тех, кто находился в комнате, из которой врач вышел минутой раньше. Зазвонил перезвон тревожных голосов — по-английски и на языке, который мог быть корейским.

Я шагнул мимо мёртвого врача, осторожно выбирая, куда ставлю ноги. Он был месивом.

Когда мы с Бриджет вошли в комнату, где двенадцать спящих раньше были привязаны к кислородным баллонам, голоса одновременно смолкли. Лежаки были вычищены. Все двенадцать успели принять душ. Вместо белой пижамы на них были бесформенные серые робы и серые шапочки — словно кадровик Оазиса вдохновлялся тем поборником трудящихся, председателем Мао, который тоже похоронил миллионы трудящихся. Двадцать четыре глаза уставились на наши лица, потом — на оружие. Бриджет вскинула пистолет, а я убрал свой в кобуру, хоть рубашка теперь и прикрывала его.

— Кто говорит по-английски? — спросил я.

Вверх взметнулись двенадцать рук, и один мужчина шагнул вперёд.

— Я Мо Гун. Нас привезли сюда как квалифицированных рабочих, но обращались с нами как с рабами.

— Понял. Мы выбираемся отсюда. Идите с нами.

— Ошейники, — с тревогой сказал Мо Гун. — Боль почти убивает.

— Мы выйдем из зоны действия пультов, которые дают разряд, прежде чем они успеют ими воспользоваться. Ошейники снимем в другом месте. Пошли сейчас. Быстро.

Лифт вернулся из гаража. Пока ночь опускалась на каждый городок от Пептоу до Ахо и Флагстаффа, восемьдесят семь культистов начали имитировать жизнь на этажах ниже. Мы не смели делать два рейса. В кабину набилось четырнадцать человек. Мы поднялись в гараж в тишине неверия.

Большая гаражная дверь стояла открытой. Особые уже расселись по двум Mercedes Sprinter Cruiser. Пантея была за рулём одной машины. Спарки сидел на водительском месте другой, а Уинстон ехал рядом, на переднем сиденье, без всякого дробовика.

Бриджет взяла под контроль третью Sprinter, я сел в четвёртую, а рабочие в сером распределились между двумя машинами.

Электронный ключ в подстаканнике.

Рёв двигателя.

По-прежнему ни одного Нихилима.

Мы покинули летающую тарелку и съехали по рампе, словно катились сквозь странный сон. Единственным доказательством существования солнца была тонкая кроваво-красная полоска света на западе. Луна ещё не поднялась.

Плетёный человек вздымался в ночь, как и стальной тираннозавр. Глаз-во-рту-в-ухе — слышал-сказал-увидел. Ацтекский храм предлагал каменный алтарь, пропитанный кровью, который со временем наверняка заинтересует тех, кто будет собирать судебные доказательства в ФБР.

Мы ехали цепочкой через кратер — если это был кратер, — вверх по давно разъеденному склону вала и вниз, туда, где оставили Mercury Mountaineer, добытый нами прошлой ночью в Республике Бибса.

Оттуда Кейко и ещё одна Особая поведут первые два Mercedes Sprinter. Мо Гун и его люди поедут следом в третьей и четвёртой машинах. Они возьмут трассу штата 85 на север, потом — межштатную автомагистраль I-10 на восток, до самого Финикса; дорога займёт примерно два с половиной часа. Оказавшись в городе, они не рискнут идти со своей жалобой к властям, потому что практически в любое полицейское ведомство могли быть внедрены оперативники федерального Агентства внутренней безопасности. Возможно, ISA отлично знает, что их покровители — чиновники, медиа-начальники, титаны промышленности — бывали в Оазисе, чтобы участвовать в зверствах. Они захотят защитить своих и лишить жертв Боди Эммериха возможности называть имена. Поэтому все четыре Sprinter поедут к дому мистера Гектора Луиса Сальсидеро — моего бывшего начальника, издателя журнала Arizona! — с запиской от меня, написанной от руки. Гектор был хорошим человеком, одним из лучших. У него были связи. Он выведет обвинителей на одну из городских телестанций и обеспечит им эфир горячих новостей, чтобы история взорвалась так громко, что потом её уже невозможно будет задавить.

Я вёл Mountaineer, а Бриджет последовала тем же маршрутом, хотя у нашего маленького отряда была на уме другая точка назначения — и ещё более срочная цель.

Мы стояли у Mountaineer, смотрели, как Sprinter уходят по пустыне за линией фар, и несколько минут обсуждали то, что узнали, чтобы убедиться: мы одинаково понимаем суть проблемы и согласны с лучшим решением.

Там, в Оазисе, пока ещё никто из культистов мог не обнаружить Эммериха и Душу Тимоти на самом нижнем уровне — или мёртвого врача на этаже с кухней. Но скоро они заметят провалы в работе персонала. Даже самовлюблённые и любопытством не обременённые дети души должны иметь среди себя хотя бы одного, кто способен поставить бокал, отказаться от наркотиков, разложенных на серебряных подносах, как канапе, на десять минут игнорировать настойчивый эффект Виагры, оторвать взгляд от множества пахов, которые его манят, и заглянуть чуть дальше происходящего, чтобы в конце концов обнаружить: их божок и сахарный папик остыл до комнатной температуры. Что будет потом — я не мог ясно представить. Если кто-то впадёт в отчаяние, устроят ли они номер Джима Джонса и напьются отравленного Kool-Aid? Отравленного Dom Pérignon? Пара человек, может быть, — но не многие. При таком количестве дорогого искусства — ламп Тиффани, оригинальных полотен Тамары де Лемпицкой, серебряных работ Жана Пюифорка — искушение разграбить место и набить антикварную машину сокровищами будет велико; а детей души формировали так, чтобы они никогда не сопротивлялись искушению.

Поначалу неистовый всплеск насилия казался маловероятным — пока не вспомнишь, что их учили предвзятости и паранойе. Эммерих сваливал все беды мира на невежественных, регрессивных Мужиков — крестьянские массы, которые настаивают на правоте запретов, ограничивающих поведение и власть просветлённых. Если сам Свет был застрелен, кто мог быть убийцей, как не Мужик среди них — притворяющийся ребёнком души? Пожар подозрений мог разгореться за считаные минуты. Обвинения и встречные обвинения. Их сексуализированная культура и так ценила ощущения и эмоции выше разума, а это с такой лёгкостью приводит к жестоким и иррациональным поступкам; фитиль был подожжён.

Мы смотрели, как красные огни Mercedes Sprinter растворяются во тьме, и Спарки сказал:

— Там были какие-нибудь Нихилимы? Я думал, это будет гнездо червеголовых, а мы не нашли ни одного.

Пантея сказала:

— Их миссия — порча и страдание. Порча Оазиса и членов культа была завершена. Эммерих и его звериная элита могли причинять страдание Особым и азиатским рабочим не хуже Нихилимов. Твари ушли отсюда какое-то время назад.

Последний красный свет солнца истёк кровью на западе, а луна всё ещё лежала в постели на востоке. Вопреки обещанию Хакима Каспара, я не видел никакой громадной тёмной формы, никакого инопланетного корабля без огней, затмевающего звёзды. И никогда бы не увидел.

Однако я знал, где один Нихилим много лет сворачивался в яблочной сердцевине. В память об Энни Пайпер и ради справедливости для Кейко Исигуро мы теперь не могли ехать никуда, кроме Финикса: нужно было найти, кто в «Матер Мизерикордие» направлял самых красивых и самых нежных девочек на похищение и заточение в Оазисе. Тот же злой человек — или, скорее, Нихилим в человеческой маске — обеспечил убийство Литтона Ормонда, каким-то образом отыскав его беглого отца, Корбетта, и выдав убийце, что мальчик скрывается в приюте под другим именем. У меня не было времени подумать, какие ещё меньшие боли и печали этот же самый кто-то мог причинить сёстрам и их подопечным, но мне казалось, я знаю, под какой личиной Нихилим так успешно прятался все эти годы.

В Финиксе, как и в любом большом городе, существовало множество источников, где мы могли бы раздобыть ещё одну машину без следов — по грабительской цене, — но мы не рискнули поставить Mercury Mountaineer прямо у приюта: нас могли увидеть — как на подъезде, так и на отходе. Дело было не в деньгах. У нас по-прежнему оставалось больше ста сорока тысяч долларов из наркоденег банды. Если понадобилось бы ещё — у нас был психический магнетизм, чтобы отыскать Ноттингем. Честно говоря, проблема была в усталости: эмоциональной — больше, чем умственной; умственной — больше, чем физической, хотя и мышцы, и кости тоже ныли. Быть поборниками естественного закона — работа изматывающая. К тому же мы проголодались. К тому времени, как мы закончим дело в «Матер Мизерикордие», Гектор Сальсидеро, возможно, уже довезёт Особых и азиатских рабочих до телестудии и выведет их в эфир поздних новостей — после чего мы с друзьями, скорее всего, станем публичными фигурами, узнаваемыми лицами и снова окажемся в прицеле агентов ISA, которым позарез нужна наша ДНК. А дальше нам лучше питаться только у окошек выдачи фастфуда, натянув бейсболки пониже на лоб, — и как никогда важно будет сидеть в машине, незнакомой властям. Может, через пару дней — а то и уже завтра — мы займёмся заменой наших нынешних колёс. А сегодня ночью… забыть об этом.

Пройдя три квартала, мы остановились перед тем милым зданием в испанском колониальном стиле, где прошла почти вся моя жизнь. Четыре двухэтажных крыла обнимали двор с игровой площадкой, а школа-приют занимала треть длинного квартала. Днём штукатурные стены сияли белизной, как хабиты сестёр, а многочисленные скаты крыш уходили волнами — рядами бочкообразной черепицы во всех оттенках красного и оранжевого.

Теперь, в десять с небольшим вечера, скатные крыши в лунном свете казались чёрными. Стены местами были бледно-серыми, местами — с едва уловимой синевой. В этот час «Матер Мизерикордие» почти целиком погружалась во тьму. Кроме нескольких старших ребят, которые могли ещё корпеть над уроками и нервничать из-за близких экзаменов, все, кто жил здесь, ложились спать в десять вечера. Подъём — ровно в шесть утра, если не раньше; день проходил по давно устоявшимся распорядкам, которые детям, лишённым родителей, были необходимы и утешительны. Свет горел в звонницах двух колоколен, обрамлявших переднее крыло, матово светил в четырёх занавешенных окнах на втором этаже и мягко проливался на крыльцо из пары бронзовых фонарей у входа.

Уинстон направился к ступеням и поднялся на широкое крыльцо, где обернулся и посмотрел на нас.

На миг я увидел себя и троих спутников глазами пса. Мы стояли на тротуаре, в свете уличного фонаря. Эта улица и днём не была особенно оживлённой, а в такой час тем более. За нами тянулись пустые полосы чёрного асфальта и неподвижные в тёплом воздухе деревья. На другой стороне квартала — трёх- и четырёхэтажные здания. Финикс ступенями уходил вверх, ярус за ярусом. Звуки живого мегаполиса были странно приглушены — а потом и вовсе стихли. Я слышал только стук собственного сердца и внезапно участившееся дыхание, так что казалось, будто мы стоим в городе-призраке, единственные живые люди. Меня накрыло тяжёлое предчувствие.

Я моргнул — и пёсий взгляд исчез. Посмотрев на Бриджет и Пантею, я увидел: на них обрушилось видение куда более мощное, чем моё смутное предчувствие надвигающегося зла.

Таинственная жизнь Спарки Рэйнкинга — до того дня, когда Бриджет попала под его опеку, — оставила ему навыки воина и одновременно отточила наблюдательность. Хотя из нас четверых лишь он один не обладал сверхъестественными дарами, он понял: троих остальных стиснул общий ужас. Когда он заговорил, его голос разорвал жуткую тишину — и вместе с ним вернулись звуки города, сладкая музыка.

— Эй, что с вами? Что такое?

Бриджет вздрогнула и обхватила себя руками.

— Я видела… мёртвый город.

Пантея сказала:

— Я видела мёртвый мир. Ни одной человеческой жизни — от полюса до полюса. Я не знаю как, почему и когда, но это придёт, если…

— Это придёт, — согласилась Бриджет, — если мы и другие, такие как мы, не уничтожим Нихилимов — всех до последнего.

Выражая собачье нетерпение, Уинстон затанцевал на месте.

Мы поднялись к нему на крыльцо, и свет фонарей окружил нас со всех сторон.

У сестёр была управляющая, жившая при приюте, — Хильда Детрих. Днём она делила кабинет с помощницей, Розой Джонс, — их комнаты находились слева от вестибюля. В этот час Хильда была бы у себя, на первом этаже, и отозвалась бы на редкого ночного посетителя. Мы не собирались звонить и втягивать её во всё это.

Пантея положила ладонь на массивную дубовую дверь. Замок отпустил, мы прошли за Уинстоном в вестибюль, а Спарки тихо прикрыл дверь за нами. На буфете горела маленькая лампа с кисточками на абажуре — ночник.

Я вошёл в кабинет Хильды. Ориентируясь лишь на рассеянный свет уличных фонарей, пробивавшийся через окна, я сел за стол Розы — одно из двух рабочих мест в этой просторной комнате.

Телефон Panasonic имел подсвеченный дисплей в верхней части наклонного корпуса, а слева — подсвеченный список: семь телефонных линий и шестнадцать точек внутренней связи. Вверху внутренней связи значилась сестра Агнес Мэри — настоятельница. Не каждую сестру можно было вызвать к ней в комнату, но третьей в списке была сестра Тереза — психолог и консультант, которая когда-то рассказывала мне про муравьёв, птиц и рыб.

По многим причинам мы не хотели поднимать на ноги весь приют из-за нависшей угрозы, хотя бы потому, что в общей суматохе наша подозреваемая могла бы получить шанс сбежать — или причинить вред нескольким детям, напоследок совершив ещё один приступ злобы. Нам нужно было изолировать её для разговора и управиться с любой реакцией, какую она может выдать.

Интерком работал в режиме громкой связи, так что трубку поднимать не требовалось. Я нажал кнопку напротив имени моего терапевта. В её маленькой комнате прозвучал бы электронный сигнал — возможно, достаточно громкий, чтобы разбудить, если она спала.

— Сестра Тереза?

Она ответила сразу — в голосе звучало недоумение, но не страх: двойная новизна — мужской голос в этом женском мире и вызов в такой поздний час — её не испугала.

— Кто там?

Я говорил тихо.

— Я должен был понять всё ещё на муравьях, но мне понадобились птицы и рыбы.

— Куинн? Куинн Киксильвер?

— Да. Простите, если я вас встревожил. — Я знал, что нет: сестру Терезу трудно было встревожить. Но меня хорошо воспитали, и вежливость сидела во мне крепко. — Мне нужно срочно с вами поговорить.

По списку интеркома на её телефоне у неё загорелся бы индикатор места, откуда идёт вызов. Она тоже перешла на шёпот.

— Вы в кабинете Хильды? Разве мы не заперты на ночь как следует?

— Надёжно, как банк, — заверил я. — Сможете подойти сюда?

— Да, конечно.

— Пожалуйста, никому не говорите и приходите тихо. У меня неприятности.

Я отключился и включил настольную лампу.

Уинстон шёл впереди. Пантея и Бриджет вошли из вестибюля и быстро опустили жалюзи на двух окнах, выходивших на улицу. Спарки вошёл следом, оставив дверь приоткрытой.

Не прошло и минуты, как мы услышали шаги сестры Терезы в вестибюле. Эти монахини носят простые белые хабиты — без накрахмаленных намёток. Голову частично покрывает платок, ниспадающий на спину, — они называют его «вуалью». Судя по всему, когда я вызвал её, сестра ещё не легла: она вошла одетая так же, как и днём.

Она ничуть не больше встревожилась, обнаружив четырёх человек и пса, чем тогда, когда услышала меня по интеркому. Я и забыл, как сильно она похожа на покойную Арету Франклин. Я вспомнил весенний концерт талантов: она, чтобы снять напряжение с дрожащих учеников-исполнителей, открыла программу сама — с огоньком спела свою версию Respect, переписав слова так, что песня превратилась в предупреждение о печальной судьбе, которая постигнет учеников «Матер Мизерикордие», если они не будут делать в точности то, что велит учитель.

Она подошла ко мне, и мы обнялись. Когда я представил ей моих спутников, она всем пожала руки, а потом наклонилась и почесала Уинстона за ушами.

— Какой красавец.

Мы с сестрой Терезой сели в офисные кресла напротив друг друга. Бриджет и Пантея остались у шкафов с картотекой. Спарки закрыл дверь.

— Вы, — сказала сестра, — последний мальчик, от которого я ожидала бы услышать, что у него неприятности. Я не нахожу это правдоподобным. Какие ещё неприятности могут быть у вас?

— У меня есть новости об Энни Пайпер.

Лицо, созданное для улыбок, сложилось в мрачную гримасу. Она знала: хорошие новости об Энни не приносят вот так — среди ночи, по интеркому, шёпотом.

— Эта драгоценная девочка.

— Мне не выразить, как мне жаль говорить вам о том, что, когда Энни пропала много лет назад, её похитили и загнали в… сексуальное рабство. Недавно её убил человек, который чудовищно над ней издевался.

Сестра прикусила губу, склонила голову и перекрестилась. Я сидел так, что лампа за моей спиной подсвечивала меня, а она оставалась в потускневшей тени, но даже в слабом свете её кожа цвета красного дерева казалась отполированной — как лицо святого на одной из церковных статуй. В глазах дрожали непролитые слёзы.

— Полиция взяла его, этого чудовища? Его арестовали?

— Пока нет. И это ещё не всё. Мне тяжело говорить вам, но Кейко Исигуро похитили те же люди.

Удар, словно рыболовные крючья, дёрнул её черты и вытянул их в маску боли.

— Она…? Нет! Только не Кейко. Только не она — тоже.

— Кейко жива, но она многое пережила. Её история скоро будет в новостях. И есть ещё.

Сестра Тереза вцепилась в наперсный крест на цепочке и сжала его в правой ладони так крепко, словно хотела удержать им весь мир.

— Ещё? Господи, только не ещё одна из наших девочек.

Я покачал головой.

— Литтон Ормонд.

Шок и горе уступили место недоумению. Она посмотрела на меня так, будто я заговорил бессмыслицей.

— Литтон? Литтон Ормонд? О чём вы?

— Кто-то — нечто — в «Матер Мизерикордие» служит наводчиком для торговцев людьми, которые ответственны за Энни и Кейко. И этот же самый человек почти наверняка сообщил Корбетту Ормонду, где тайно спрятали его сына.

Она моргнула раз, другой. Ресницы стряхнули искры слёз — и больше они не наворачивались. Лицо затвердело от гнева, словно горя было недостаточно в ответ на нарастающий кошмар.

— Куинн? Откуда вы это знаете? — Она с более острой, чем прежде, внимательностью оглядела каждого из моих спутников. — Кто ваши друзья?

Если бы я начал рассказывать про aluf shel halakha и детей, которые рождаются в этом мире без отца и без ДНК матери, если бы заговорил о тварях из первой вселенной — я потерял бы её именно тогда, когда нуждался в ней больше всего.

Я сказал:

— Поверьте мне, сестра. Всё прояснится, когда мы сможем посидеть здесь с сестрой Маргарет и задать ей вопросы.

— Сестра Маргарет? О чём вы хотите её спрашивать?

— Связь очевидна. Она поддерживала Энни в писательстве и направила её в определённый колледж, где Энни дали стипендию — возможно, оплачиваемую Боди Эммерихом.

— Кто? Какой Эммерих? Я никогда о таком человеке не слышала.

— Услышите. Сестра Маргарет выстраивала близкие отношения с обеими девочками — чтобы и после их ухода отсюда оставаться с ними на связи и отмечать их для Эммериха, когда ему требовалось новое… дарование. Именно она выбрала Энни и Кейко ухаживать за Рафаэлем. Именно она отвела Литтона Ормонда к «Беллини» в тот день, когда его отец ждал там.

— Вы забыли, что она брала с собой и других детей? Не только Литтона. Куинн, милый Куинн, это не имеет смысла.

— Другим детям повезло, что они живы.

— Нет, нет, нет. Корбетт собирался застрелить сестру Маргарет.

— Думаю, она заранее с ним договорилась: он должен был сделать вид, будто намерен её убить, а потом сжалиться и сбежать. Ни один из них не ожидал, что Майкл Беллини достанет пистолет из-под кассы.

Сестра Тереза покачала головой.

— Маргарет застенчивая, тихая, самая благочестивая из нас. Откуда вы можете знать такое? — Она снова посмотрела на моих спутников. — Вы не можете знать такое.

Я протянул к ней обе руки.

Она поколебалась, не решаясь взять их.

— Если это безумие хотя бы наполовину возможно, если в этом может быть хоть доля правды… почему тогда здесь нет полиции, чтобы её допрашивать? Почему вы и ваши друзья, а не полиция?

Продолжая тянуть к ней руки, я сказал:

— Если вы просто поможете нам — вы увидите. Всё станет ясно. Дорогая сестра, когда я был так подавлен, что не хотел жить, вы спасли меня от самоубийства.

Она горячо возразила:

— Вы бы никогда не убили себя!

— Дети убивают. С каждым годом всё больше. Сейчас их учат бояться будущего — по сотне причин, — и они боятся. Тогда, восемь лет назад, я рассматривал это вполне всерьёз — гораздо серьёзнее, чем показывал вам. Я был в бездне отчаяния. Вы дали мне надежду. Больше того: вы научили меня благоговеть перед нашей свободной волей — показали, что это не меньше, чем чудо. Пожалуйста, помогите мне снова. Пожалуйста, помогите мне сейчас. Если я смогу показать вам чудо — или хотя бы нечто, что кажется чудом мне, — вы поможете нам?

— Показать что? Что вы покажете?

Поняв, к чему я клоню, Бриджет сказала:

— Ты уверен, что сможешь это сделать, Куинн?

Я улыбнулся сестре Терезе и прозвучал увереннее, чем был на самом деле.

— Дар созревает — так же, как и ваш. К тому же что мы теряем? Мы и так идём к отказу. — Я наклонился вперёд, умоляя монахиню обеими руками. — Вам нечего бояться меня, сестра. Вы знаете, что это правда. По-моему, вы в жизни никого не боялись, так что странно, если первым стану я. Просто возьмите меня за руки на минуту — а потом помогите нам, если почувствуете, что можете. А когда всё это закончится, мы возьмём эклеры у Беллини — по два каждому! — и ни разу не вспомним про калории.

Жуткие обвинения, которые я выдвинул против сестры Маргарет, и оскорбляли, и мучили сестру Терезу, но упоминание эклеров — отсылка к тому дню, когда она наконец вытащила меня из тёмного моря депрессии, — тронуло её сердце. Её сжатое лицо смягчилось, и после короткого колебания она вложила свои ладони в мои.

Вместе мы увидели себя глазами Уинстона, и картина, которую мы собой представляли, оказалась куда выразительнее, чем я смел надеяться: тёплый свет настольной лампы и иловатая мягкость шёлковых теней, мои тёмные одежды — в резком контрасте с её белым хабитом; я, бывший ученик, который когда-то склонялся вперёд, чтобы принять её мудрость, — и теперь она, ученик, наклонившаяся, чтобы узнать от меня нечто новое. Потом Уинстон подошёл ближе, вклинился между нами и положил голову ей на колени. Он посмотрел на неё снизу вверх — и мы с сестрой Терезой смотрели в её глаза от лица пса. Я чувствовал, как пережитое потрясло её. Впервые в жизни она увидела себя такой, какой её видит другой — в данном случае любящий пёс. Она вгляделась в свои глаза глубже, чем могла бы, глядя в бездонное зеркало. Радужки расширились, зрачки стали большими — и ей, возможно, казалось, что она смотрит прямо в собственную душу, во всю странность — в возможность и тайну — которые и составляют человека.

Если это было немного страшно, то и возбуждало, и приносило радость.

Новая подруга Уинстона в одиночку пошла в комнату сестры Маргарет сообщить, что в течение дня в здание забрела бездомная собака. Она утверждала, что загнала её в кабинет Хильды Детрих. Поскольку сестра Маргарет курировала учеников, которые заботились о прежнем приютском псе «Матер Мизерикордие», покойном и очень всеми оплакиваемом Рафаэле, она, разумеется, займётся и этим — и выберет детей, кому больше всего пойдёт на пользу ответственность за животное.

Сестра Маргарет ещё не легла, и меньше чем через пять минут вернулась вместе с сестрой Терезой. Рыжие волосы у неё теперь были тронуты сединой — чего не было тогда, в те годы, когда Энни Пайпер под её руководством училась правильно ухаживать за собакой. Веснушки ярко горели на ровной бледной коже; лицо по-прежнему было свежим и простодушным, как всегда. Обнаружив четверых людей и найденного подкидыша-овчарку, она чуть вздрогнула, но тут же надела свою привычную маску робкой и смиренной души, как делала всегда, и, кротко устроившись в одном из офисных кресел, послушно согласилась ответить на несколько моих вопросов.

Уинстон занял коленное пространство под столом, оттуда наблюдая за происходящим, насторожив уши. Сестра Маргарет, казалось, сразу поняла: речь вовсе не о приблудной собаке. Про овчарку она не сказала ни слова — и даже не обратилась к нему.

Я видел, что сестра Тереза мучается сожалением из-за того, что так обманула младшую монахиню. Но она была не только монахиней — она была психологом; возможно, она уже начала замечать тревожные признаки в игре сестры Маргарет, которых прежде никогда не замечала.

Спарки закрыл дверь и встал перед ней, а Пантея заняла позицию спиной к одному окну, Бриджет — к другому. Сестра Тереза встала у шкафов с картотекой.

Большая часть просторного кабинета осталась мне — и я собирался этим воспользоваться. Я остался на ногах и начал ходить туда-сюда — не как прокурор-акула, вышагивающий перед свидетельской трибуной, а скорее воображая себя, по крайней мере в первые реплики, всё ещё измученным бывшим учеником, которого преследует потеря подруги.

— Сестра Маргарет, простите, что тревожу вас в такой час. Вы должны понимать: я бы не сделал этого, если бы это не было совершенно необходимо.

— Никакого беспокойства. — В её голосе, с лёгким ирландским оттенком, звучала дальняя музыка. Руки лежали на коленях, ладонями вверх. Пальцы уже начали сжиматься в кулаки, но она снова разжала их.

— Сестра Тереза любезно согласилась привести вас сюда, — сказал я. — Она знает, какая мука меня гложет. Тогда, когда мир казался мне пугающе перекошенным и мне не хотелось в нём оставаться, она спасла мне жизнь.

Я смотрел на сестру Маргарет, а она ждала без комментариев — словно молчание между нами в такой ситуации было вполне обычным.

— Вы знаете об этом, сестра Маргарет?

— Это было время великой тревоги для всех нас. — Она сложила руки, будто вспоминая саму идею молитвы.

Я перестал ходить и сел на край стола.

— А теперь эти тёмные воды снова затянули меня. Я потерялся — и пришёл к вам.

Её рот едва шевелился; слова выходили из неё так, словно чревовещатель вдувает голос в куклу на сцене:

— У меня нет… нет способности.

— Простите. Я не понимаю.

— Я человек простой. Все это знают. У меня много ограничений. У меня нет способности ни на что, кроме веры. Сестра Тереза — терапевт, она лучше слушает, у неё сердце добрее, чем у меня.

Я увидел, как у сестры Терезы нахмурились брови: младшая монахиня слишком уж густо намазывала смирение.

После ещё одной паузы, которую допрашиваемая не попыталась заполнить, я сказал:

— Я уверен, вы помните Энни Пайпер.

— Конечно.

Мы снова помолчали. Если бы она была лишь тем, кем казалась, лишь человеком, она была бы странной птицей.

Она поняла, что должна сказать больше.

— Трагедия. Я часто думаю об Энни.

— Да, представляю. — То, что я сказал дальше, было правдой — насколько доходило. — Её нашли.

Сестра Маргарет быстро подняла глаза — и тут же опустила взгляд на свои руки, прижав их друг к другу, будто в мольбе.

— Сестра, разве вам не интересно, где её нашли?

Она кивнула.

— Хочу знать… но боюсь услышать.

— Почему вы боитесь?

— После стольких лет…

— Да?

— Как эти новости могут быть хорошими?

— Вот сейчас вам и пригодится способность к вере. Энни держали в отдалённом месте в округе Пайма — в том, которое называют Оазисом.

Она снова встретилась со мной взглядом.

— Там же держали Кейко Исигуро. Чтобы пользоваться ею. Насиловать и иначе издеваться.

Сестра Маргарет закрыла лицо руками.

Когда показалось, что она может просидеть так столько, сколько ей позволят, я сказал:

— Руки нам даны не для того, чтобы прятаться от уродства мира, сестра.

Опуская пальчатую вуаль, она посмотрела на меня — и этот взгляд был сделан плохо, слишком чрезмерно, словно карикатура на робкого и простого человека. Лицо у неё стало пустым и безучастным, глаза — пустыми, как у простушки; а простушкой она точно не была.

— Сестра. Legis naturalis propugnator. Что это значит?

Её поза пустоты рассыпалась, обмякшие черты напряглись, но она изобразила недоумение.

— Aluf shel halakha. Что это значит? — спросил я.

Она знала — но не хотела произносить, будто эти слова были заклинанием, которым она уничтожит себя.

Я шагнул к ней и протянул руку.

Она уставилась на мою ладонь, пока не поняла: я не отступлю. И снова, приняв роль робкой и послушной служанки Истины, сделала то, чего я требовал, — взяла меня за руку.

Из своего убежища под столом Уинстон наблюдал за сестрой Маргарет. Теперь я видел её — и она видела себя — глазами пса. Потрясённая, она сжала мою руку крепче, и это потрясение так её расшатало, что маскарад дал трещину. Уинстон увидел, я увидел, сестра увидела: два её пальца превращаются в тонкие щупальца, и я почувствовал, как одно обвивается вокруг запястья — податливое, скользкое, холодное.

Я отпрянул, разорвал контакт, и у меня само собой вырвалось:

— Нихилим!

Это одно слово заставило Спарки шагнуть к нам — и спровоцировало куда более впечатляющую и неожиданную реакцию у того, что притворялось сестрой Маргарет. Оно прекратило притворство. Покаянное лицо religieuse рухнуло в жадную пасть крючкового червя, будто оно съело собственную фальшивую физиономию. Что-то бледное и колючее металось, кружилось глубоко внутри беззубого рта — возможно, острый, раздирающий язык. С шипением тварь взметнулась с кресла. Шесть отростков каждой изменившейся кисти схватили другое офисное кресло и швырнули его. Спарки увернулся, а мы потянулись к кобурам. Зверь рванулся вперёд, сбил Спарки с ног. Голова старого воина ударилась об угол стола — и кровь брызнула густыми пятнами. Страннее всех бесов всех наших снов, ищущих, кого бы пожрать, Нихилим рванул дверь и исчез в вестибюле.

Тварь, должно быть, испытывала жгучее удовольствие от обмана — жить среди сестёр за личиной одной из них, выбирать среди их любимых детей тех, кому достанутся смерть и страдания. Я подумал: кто ещё, кроме Энни, Кейко и Литтона, мог стать жертвой того, что называлось Маргарет? И кто будет следующим?

Половина сестёр жила на первом этаже, но все сироты и остальные монахини размещались наверху, на втором. Тварь была сильна, когти — остры, цель — кровавое разрушение. Оказавшись на свободе в здании, она убьёт каждого ребёнка, который попадётся ей на пути, — чтобы заявить: ни одно сердце не свято и единственная награда за невинность — насильственная смерть.

Я очутился в вестибюле, глядя на открытую лестницу, которая вилась в тени ко второму этажу. Казалось, тварь направляется туда, но потом она развернулась вправо, в основной коридор первого этажа, — и исчезла.

За поворотом я увидел монашеский хабит, который Нихилим разорвал, как тончайшую бумагу, и бросил. Впереди слева дверь, закрываясь под собственной тяжестью, качалась. Я знал: за ней лестница в подвал.

С пистолетом в руке я ступил на площадку. Нихилим ушёл вниз, в темноту, — очевидно, ему не нужен был свет, чтобы видеть. Я нащупал выключатель на стене, и в упавшем свете бетонные ступени вздулись из мрака.

Я заколебался, преследуя добычу. Сиротам было запрещено спускаться в нижний мир, хотя время от времени мы ходили туда маленькими группами — больше из духа приключения, чем из непослушания. Для такого большого здания, как «Матер Мизерикордие», требовались сложные механические системы, и подземный мир был лабиринтом труб, насосов, котлов, печей, чиллеров и прочих таинственных машин, названий которых я не знал. Там было бесчисленное множество мест, где монстр мог притаиться и броситься на меня так внезапно, что я не успею даже вскинуть оружие.

И тут я пережил момент Пантеи: мой дар созревал, добавляя к себе яркую ясновидческую вспышку. Я увидел, как нечисть достаёт из-за большого резервуара с перегретой водой разводной ключ с длинной рукоятью — там она спрятала этот инструмент ещё давным-давно. Я увидел, как она движется через путаницу водопроводных и канализационных линий и электрических кондуитов, сутулясь, проходит мимо ряда щитков. Я увидел, как она наклоняется и надевает губки ключа на шестигранную муфту в месте соединения труб. И вдруг видение перемотало вперёд. Яростная сине-оранжевая вспышка. Стёкла на верхних этажах вылетают наружу. Огонь, бурлящий в коридорах. Нихилим собирался наполнить подвал природным газом. Удовольствие от того, что он зарежет нескольких детей, — ничто по сравнению с радостью, с какой он зажарит их всех.

Держа пистолет обеими руками, я поспешил вниз по лестнице и нашёл два выключателя на стене. Первый зажёг свет в комнате вокруг меня, второй включил длинную цепочку путевых ламп, закреплённых на потолочных балках.

Психический магнетизм. Я сосредоточился на мысленном образе Нихилима и двинулся вперёд осторожно — так быстро, как осмеливался, — под цепочкой ламп, каждая примерно в пятнадцати футах от другой; моя тень то раздувалась, то сжималась, то раздувалась, то сжималась.

Подвал приюта и школы — как тот изнуряющий лабиринт комнат, который в снах о погоне за Смертью разгоняет сердце спящего до разрыва, пока он не проснётся, весь в поту, с криком, застрявшим в горле. В ту минуту казалось, будто его построили и оснастили специально затем, чтобы дать Нихилиму бесконечное количество укрытий. Путевые лампы высвечивали только центр каждой комнаты, оставляя тени ползать по дальним углам.

Когда я приблизился к проёму, вторая ясновидческая вспышка ударила так, что я застыл на месте: летний день, залитый солнцем дворик-патио, инвалидная коляска. В коляске сидел я — парализованный; я запрокинул голову и смотрел, как по небу кружат птицы. Левую руку мне ампутировали, правый глаз удалили и зашили. Лицо было страшно обезображено.

Иногда такие видения показывают то, что может случиться, а не то, что неизбежно случится. Так говорила Пантея. Но, с другой стороны, возможно, сбудутся оба предвидения: школу разнесёт газовым взрывом — и меня, то, что от меня останется, — зашьют и залатают, чтобы я прожил годы, прокручивая в голове сценарии, где я не облажался.

Когда видение прошло и я смог собрать храбрость, я прошёл в проём низко и быстро, впереди — Glock. Я сдвинулся боком, прижал спину к стене справа от двери и просканировал комнату. Ничего. Только шум воды в трубах, щелчки реле, негромкое мурлыканье маленьких моторов и тик-тик-тик чего-то.

Я двинулся дальше — потому что поборники естественного закона обязаны двигаться дальше, даже если им отчаянно не хочется. Ещё через две комнаты я оказался так глубоко в нутре подвала, что вход, через который я спустился, и наружный выход, который лежал впереди, были на равном расстоянии. И вот тогда свет погас.

Мой сверхъестественный дар, может, и созревал, но мозг застрял в позднем подростковом возрасте. Я так спешил предотвратить гибель «Матер Мизерикордие», что не был достаточно хладнокровен, чтобы предусмотреть: добыча, привыкшая быть хищником, а не жертвой, может ослепить меня.

Выключатель путевых ламп был в нескольких комнатах отсюда. Я не имел понятия, где искать тот, который включит здесь какие-то другие люминесцентные или лампы накаливания.

Чтобы человека в абсолютной темноте одолела дезориентация, не нужны минуты. Она мгновенно выключает гироскоп в голове: то, что впереди, кажется тем, что позади; очень скоро ты начинаешь ощущать, что пол — который ты, чёрт возьми, прекрасно знаешь, является бетонной плитой, намертво вдавленной в землю, — едва заметно движется под ногами, рыщет, как палуба корабля.

Нихилим. Щупальца и когти. Видит в темноте. Пожиратель сердец. Он должен был приближаться. Приближался.

Я вертелся на месте, выставив Glock перед собой, наклоняя голову то влево, то вправо, то влево, прислушиваясь к шагу, к шороху, к выдоху. В водопроводной трубе прогремели пузырьки воздуха. Насос вздрогнул и заработал. Клапан открылся с тонким визгом. Я всё ещё вращался и услышал выдох, но тут же понял: это мой. Я задержал дыхание. Может быть, я услышал что-то ещё — помимо множества фоновых звуков, — а может, психический магнетизм подсказал мне сейчас. Я остановился и нажал на спуск один раз, второй, третий.

Что-то металлическое звякнуло о бетон, а следом раздался более глухой, тяжёлый удар. Я снова начал дышать, но не двинулся. Слушал. Ждал.

Через минуту или около того путевые лампы загорелись над головой. У моих ног лежала сестра Маргарет — голая, как в день своего рождения. Нихилимы не оставляют после себя чудовищный труп. Они умирают Ришоном, сохраняя тайну первой вселенной и сам факт своего вторжения в нашу.

Издалека, эхом по лабиринту, донёсся голос Бриджет:

— Куинн… Куинн… Куинн…

Таково было моё имя — данное мне тем, кого я не знаю.

Та ночь в приюте теперь уже на год позади, и Финикс — не город-призрак, который нам мельком открылся в видении. Земля ещё не стала гробницей от полюса до полюса.

Даже в самые ужасные минуты хорошие люди находят в себе новые силы и поднимаются навстречу самым мерзким испытаниям. Поэтому я надеюсь, что худшее из того, что мы предвидели, можно предотвратить — или оно вообще не случится.

По мнению сестры Терезы, она увидела демона в кабинете Хильды Детрих, и бедная сестра Маргарет была им одержима. Мы рассказали моей психотерапевтке о происхождении Нихилим — так, как нам было дано это понять, — но она предпочитала своё собственное объяснение и свою таксономию. Кто знает, не окажемся ли мы оба правы?

Сестра Маргарет, несмотря на вид её трупа, человеком не была — хотя власти никогда в это не поверили бы. Пусть некоторые полицейские и прокуроры, возможно, допускают мысль о бесовской одержимости, но ни один экзорцист ещё не изгонял нечистого духа пистолетом.

Следовательно, тело пришлось завернуть в брезент и вынести в переулок за «Матер Мизерикордие», после чего погрузить в Mercury Mountaineer. Поскольку выстрелы в подвале не донеслись до верхнего этажа, поскольку даже те, кто засиделся за учёбой, к одиннадцати соблюдали правило спать пораньше, и поскольку распорядок, по которому они жили, помогал им пережить все неловкие моменты последующих дней, приют и школа оставались местом счастливым — более того, счастливым, как не были уже много лет.

Мы пережили долгую ночь: выезд из города и подготовку могилы в пустыне. Наконец-то явилась давно обещанная буря насекомых и летучих мышей, усложнив дело.

Сестре Терезе нужно было выдумать историю, которая объяснила бы внезапное решение Маргарет покинуть орден бедных клариссинок. К счастью, её подготовка как психолога пригодилась тут куда больше, чем монашеская выучка. Иногда я думаю о священнике, который принимал её исповедь, и о том, что он из всего этого понял.

Из рассечения на лбу у Спарки Рэйнкинга успело вытечь немного крови, прежде чем надавливание уменьшило поток. Перед тем как отправляться в пустыню для погребения Нихилим, мы с помощью психического магнетизма нашли врача, жившего этажом выше своего кабинета, и он согласился зашить рану и дать антибиотики за пять тысяч долларов наличными. Ему был семьдесят один, он был, что называется, неравнодушен к спиртному, верил в самые разные теории заговора и уверял, что видел НЛО восемнадцать раз, но работу сделал хорошо.

История об Оазисе разлетелась по всему миру, вдвое подняв рейтинги кабельных каналов, которые процветали на превращении скандалов — и без того почти невероятно скандальных — в сенсации. Некоторых из порочных гостей Оазиса СМИ заклеймили и уничтожили, но других, столь же злых, яростно защищали, несмотря на лавины доказательств. Как всегда в эти странные времена, правосудие срывали так же часто, как и вершили, и кое-кто из самых мерзких виновников сумел превратиться сначала в жертв, а потом и в мучеников; подозреваю, что через несколько лет некоторых станут считать героями.

Пантея, Бриджет, Спарки, Уинстон и я по-прежнему в розыске у ISA. Мы живём в бегах — фигурально выражаясь. На деле это скорее неторопливая прогулка, иногда ускоренная ходьба, потому что наши способности всё крепнут. Мы пользуемся множеством имён и меняем внешность тонко, но ловко.

Но ещё полезнее, чем маскировка, — дар, который развили трое из нас и который мы называем проекцией личности. Фокус похож на тот, что используют Нихилим. Если я хочу, чтобы меня видели пятидесятилетним — пухлым и лысеющим, — я проецирую этот образ, и меня так и воспринимают. Вчера Бриджет была ведьминской старухой с бородавкой на носу, а Пантея сходила за татуированную байкерскую девчонку. Эту силу можно распространять и на нашу свиту, которая, разумеется, состоит лишь из Спарки и нашего пса-спутника. Уинстон может сойти за любую породу, какую мы ему подумаем, но кота из него мы ещё ни разу не сделали.

Я уже не тот беззаботный Куинн Киксильвер, каким был, когда писал для журнала Arizona!, боялся многоэтажных парковок и фантазировал, будто мой отец — мафиозный босс, а мать — бывшая супермодель, теперь обезображенная и живущая с мешком на голове. И мне нормально — не быть тем парнем, потому что тогда я никого не любил, а сейчас люблю. Тогда у меня не было семьи, а теперь есть — пусть и необычная.

И цели у меня тогда тоже не было — разве что стать романистом. Я почти уверен, что быть романистом мне бы не понравилось. Раньше я думал, что писатель-романист способен изменить мир. Возможно, кому-то это удаётся, но, возможно, они столь же часто влияют на него к худшему, а не к лучшему. В конце концов, они тоже люди.

Сейчас миру нужнее спасение, чем перемены. И мы делаем что можем: выслеживаем Нихилимов и, когда удаётся, уничтожаем их — отряд охотников на вампиров, которому не нужны ни чеснок, ни привычные деревянные колья.

Несмотря на то что Бриджет и Пантея предвидели трагедию, пока что мы все выжили.

Пожалуй, самая большая разница между прежним мной и нынешним — злость. В старые времена она почти не тревожила меня. Теперь она способна вцепиться когтями по-настоящему глубоко, и я должен следить, чтобы праведный гнев не оборачивался чем-то более тёмным. Я понимаю, почему мир устроен именно так: у нас должна быть свобода воли, мы должны быть больше, чем муравьи, и мы обязаны знать зло, если хотим знать и добро. Но иногда ночами мне не даёт уснуть уверенность: даже если бы Нихилим не существовало, зло расцветало бы ничуть не меньше, чем сейчас. Слишком многие жаждут власти над другими — их разум становится автономной зоной, куда не допускают никаких истин, кроме собственных убеждений, — и пусть немногие когда-нибудь обретут богатство и силу Боди Эммериха, в погоне за этим они сведут себя с ума. Моя злость должна навсегда оставаться щитом, а не оружием. Любовь — единственный деревянный кол, способный изменить злое сердце; мы должны точить его и держать наготове во имя тех, кого потеряли, — таких, как Литтон Ормонд и Энни Пайпер. Злость и действия, которые она подталкивает совершать, должны быть оставлены для тех, чьи сердца не отступят от идолопоклонства перед властью. Как странен мир и вся жизнь в нём. Как странен я. И как ещё страннее — таинственно, чудесно, — что вообще есть мир, есть я, есть ты.