— И как тебе игрушка?

— Забавно, хотя монитор, конечно, маловат. — Медведев «взвесил» на руке чемоданчик с подаренным по случаю Съезда ноутбуком… — Да и весит немало. Постоянно с собой не потягаешь.

Забавно, на прошлый «очередной» съезд КПСС мы тоже дарили делегатам электронные «гаджеты». Тогда это были программируемые калькуляторы, тоже хай-тек в своем роде, однако вот спустя всего пять лет в качестве подарков выступают уже полноценные ноутбуки новейшей, еще даже не поступившей в продажу модели «Электроника МС-1604». От прошлого варианта, который выпускался в Союзе последние 2 года достаточно большой серией — 30 тысяч штук для такого устройства — это более чем прилично, — новая модель отличалась увеличенным количеством оперативной памяти, экраном, в котором разрешение изменилось с 640×200 на 640×400 точек, ну и вес удалось снизить с 4,5 кг до 4,1. По мировым стандартам далеко не шедевр, «Тошиба» подобные машины делала еще года 3–4 назад, но в целом 1604-я модель была, можно сказать, на уровне.

— Ничего, пройдет несколько лет, и такие ЭВМ похудеют настолько, что можно будет в портфеле таскать. Каждому школьнику выдадим по такому персональному компьютеру и вообще откажемся от тетрадок и книжек. Всё будет в цифровой форме…

Начальник охраны отвечать на это не стал, только покачал головой, выказывая тем самым явное сомнение в словах начальства, а я привел «денежный аргумент».

— Два года назад предыдущую модель по 8000 рублей предлагали в продаже, а вот прошло всего два года — и эта уже по 4000 идет. А зарплаты у народа растут. Пройдет лет десять — и позволить себе что-то подобное сможет каждый трудящийся.

Мы шагали по коридорам Дворца Съездов, вот так перебрасываясь ничего не значащими фразами. На этот раз охрана легла костьми, но не позволила мне приезжать к центральному входу и проходить через толпу, как я делал это раньше. Слишком много людей, слишком опасно, нельзя рисковать…

А я, если честно, и сам не очень хотел. Можно сколько угодно храбриться и делать вид, что тебя всё происходящее вокруг никак не трогает, однако после прошлогоднего инцидента в Тбилиси каждый раз, взлетая и заходя на посадку в этой здоровой алюминиевой дуре с крыльями, я прямо вживую себе представлял, как к нам с земли мчится ракета. Бабах — и всё. Пять-семь секунд, чтобы мысленно попрощаться с близкими, и здравствуй, апостол Петр. Хоть на бронированный поезд в самом деле пересаживайся по примеру Ким Ир Сена.

— Добрый день, здравствуйте… — Я пожал руку очередному смутно знакомому партийцу, после чего зашел в небольшую комнату, где уже собрались все «избранные в президиум» товарищи. Ну, вернее, еще не избранные, только согласованные. Впрочем, в нашем случае это было фактически одно и то же… — Николай Иванович! Как настроение? Отличные новости приходят с востока, не правда ли? Я же говорил, что отдавать японцам деньги можно не торопиться.

Рыжков только поморщился и кивнул. У нас с премьер-министром последнее время совсем разладились отношения, Николай Иванович настаивал на продолжении политики реформ, предлагал разрешить создавать артели для обслуживания и оказания услуг населению, а я, откровенно говоря, тормозил этот процесс. Боялся выплеснуть с водой и ребенка. Зачем что-то менять, если и так всё движется в нужную сторону?

А тут еще с японцами у нас размолвка — правда, скорее профессиональная, чем личная — вышла. Я, зная о пузыре японской экономики, не постеснялся поставить вопрос о заработке на нем официально через Политбюро. Нет, обычно подобные делишки проворачиваются тихо и без официального одобрения советских органов, например, в заварушке вокруг Ирана, Йемена и Саудовской Аравии, имея контакт с Дукакисом и «расписав реплики и жесты», подконтрольные мне структуры смогли снять с биржи около 600 миллионов долларов. Сначала удачно продав фьючерсы на панике, а потом закрыв короткие позиции, когда стало понятно, что новой войны на Ближнем Востоке не будет. Пока не будет. Ну и, конечно, прелесть ситуации заключалась в том, что повторять такие маневры можно было почти бесконечно, пока хомячки не закончатся.

Ну и вот с Японией было предложено сделать всё «официально». Взять кредитов там в банках, пока ставка нулевая, подождать, пока ставка поднимется, положить деньги на депозиты и жить на разницу процента. Ну, то есть, конечно, всё было несколько сложнее, но основная задумка такая. И Рыжков тут же стал в позу, что, мол, «не нужон нам этот ваш интернет». Наверное, не сильно верил в мои финансово-аналитические способности. И вот теперь, когда японская экономика начала сыпаться, признавать, что был не прав, ему, видимо, сильно не хотелось.

Впрочем, называть происходящее «посыпалось» было бы, наверное, не правильно. Как и в известной мне истории, Токио всеми силами старалось не допустить неконтролируемого обрушения, заливало широким потоком зомби-компании дешевыми кредитами и в целом само себя загоняло в уязвимую позицию. Выглядело это так, как будто все понимают, что рано или поздно экономика рухнет, и главной целью становилось оттягивание этого момента как можно дальше. Типа пусть это будут проблемы тех, кто придет после нас. Такой подход ставил Страну Восходящего Солнца в очень уязвимую позицию: в нашей истории крах восточного блока открыл новые рынки и доступ к дешевому сырью, тут же всё осталось по-старому. Плюс «там» желающих «взорвать» Японию, чтобы погреть на этом руки, возможно, и не нашлось, а вот «здесь»… Короче говоря, вся ситуация с «залитым эпоксидкой» кризисом открывала очень интересные возможности, у меня в голове даже потихоньку начал формироваться план… Впрочем, об этом потом.

— Товарищи! Я поздравляю собравшихся с открытием 29-го Съезда КПСС! — Пять тысяч делегатов, заполнивших собой Зал Съездов, ответили на это поздравление аплодисментами. Сильно не факт, что все они были так уж рады видеть меня на трибуне, но с другой стороны, я ведь и не червонец юбилейный, чтобы всем нравиться.

Пробежались по организационным вопросам: какая статистика съезда, сколько делегатов. Проголосовали за «руководящие органы съезда», названные товарищи тут же начали выходить из-за кулис и занимать подготовленные для них места в президиуме.

Хорошо ли это, когда вот так все дружно «шагают в ногу»? Да черт его знает, фракционность у нас в партии запрещена еще со сталинских времен, но иногда мне казалось, что иметь конструктивную оппозицию, которая бы держала тебя в тонусе и указывала бы на просчеты, — как минимум не бесполезно. Ну вот выберем в следующий раз Верховный Совет уже по обновленному закону — собственно, этот момент еще предстояло проголосовать на Съезде, но поразительным образом никаких возражений по данной позиции партийцы особо и не высказывали — и посмотрим, как оно будет работать.

После организационного перерыва я вновь вышел к трибуне и приступил к зачитыванию «отчетного доклада» по итогам 12 пятилетки. Обычно это достаточно скучное занятие — Леонид Ильич в таком случае выходил и по бумажке в течение часа-полутора рассказывал собравшимся о том, насколько у нас всё хорошо в СССР. Я же уже традиционно — третий раз, как-никак — предпочитал сосредоточиться на иных моментах.

Нет, сначала, конечно, пошел отчет о проделанной работе. Цифры, графики, статистика. Хотя я, конечно, пытался излагать более научно-популярно, так сказать, чтобы сидящие в зале совсем уж не заснули.

— В качестве одного из таких синтетических показателей, который прекрасно демонстрирует произошедшие в Союзе изменения, можно взять ту же среднюю продолжительность жизни. В 1985 году она составляла 63,3 и 72,9 года для мужчин и женщин соответственно. На начало 1991 года этот показатель вырос до 65,3 и 74,5 года, и да, рост замедлился в последние пару лет: всех, кого можно было отучить пить и курить без больших усилий, мы уже отучили, а остальные требовали гораздо более длительной и последовательной работы, — я на секунду притормозил и беглым взглядом охватил сидящих в зале людей. Ну, вроде слушают. Хотя, конечно, потом стенограммы выступлений будут публиковаться в общих материалах съезда, их будут учить политработники, конспектировать студенты на занятиях, всё это понятно. Просто иногда задумываешься: а зачем вообще все эти съезды, кому это интересно?

А ведь это действительно важно. Например то, что средняя продолжительность жизни «пробила» показатель в 70 лет, можно сказать, что мы вернулись на уровень 1965 года. А по имеющимся планам к 2000 году средняя продолжительность жизни должна достичь 75 лет, выйдя на плюс-минус средний уровень с другими развитыми странами.

Или вот на статистику по количеству преступлений и заключенных в Союзе посмотреть. За шесть лет резко, скачкообразно выросло количество зарегистрированных на сто тысяч населения преступлений. Если в 1984 году их было семьсот сорок в год, то в 1990 году — тысяча сто. Казалось бы, как можно такое повышение статистики записывать в положительные моменты? Очень просто — милиция стала регистрировать большее количество мелких нарушений, при этом статистика по республикам сильно выровнялась. В начале моего нахождения у власти самой криминализированной была парадоксальным образом Эстония, где регистрировалось 1500 нарушений на 100000 человек, а самой — ха-ха, даже самому смешно — законопослушной выходил Азербайджан с 200 нарушениями в год.

А вот в 1990 году статистика по Эстонии, например, упала до 1300 случаев, а по Азербайджану, наоборот, выросла чуть ли не в четыре раза — почти до 800. Активно заработали каналы, по которым человек имел возможность жаловаться, если в милиции работать не хотят. Прокуратура, народный контроль, разного рода горячие линии. Плюс с прошлого года мы начали применять наш опыт «диагонального» роста не только в партийной системе, но и в силовых ведомствах. В республики начали активнее командировать «на усиление» кадры из центра и просто тасовать по месту, чтобы коррупционные риски уменьшить. Это всё дало результат. И даже так 1100 преступлений в год — это явно был заниженный показатель, для примера: лидером тут была Швеция, где в год регистрировалось 14000 преступлений на те же 100 тысяч населения. Очевидно, в Скандинавской стране было не в десять раз опаснее, просто правоохранительная система лучше отмечала нарушения.

Одновременно у нас снизилось количество осужденных на реальные сроки. Как уже упоминалось, ставка теперь делалась на штрафы, привлечение к общественным работам и условные сроки. Например, самозанятых за экономические нарушения в тюрьму вообще почти никогда не отправляли, только по отдельным составам типа попытки дачи взятки. А так вешали запрет на работу самозанятым, штраф, условку — и вперед, живи дальше как хочешь. Из-за этого даже без амнистий — а я всегда был против этого — количество заключенных в Союзе упало с 2,2 миллионов в 1985 году до 1,7 миллионов в начале 1991.

А ведь это не только полмиллиона потенциальных работников, которых можно к делу приставить вместо тупого сидения на нарах, но и возможность лучше «разделять преступников» по категориям. Вообще-то, тут ничего нового я не придумывал: деление на первоходов и рецидивистов, деление по тяжести преступлений, отдельно «политических», отдельно «хозяйственников» и так далее — всё это применялось еще с незапамятных времен, а официально было закреплено законом «Об утверждении основ исправительно-трудового законодательства СССР и союзных республик» от 1969 года. Вот только, как водится, теория и практика далеко не всегда сходились в одной точке, зачастую ведя себя как параллельные прямые, то есть не пересекаясь. Переполненные тюрьмы просто не позволяли качественно сортировать заключенных, людей совали туда, где было место, а не туда, куда надо. Это приводило к системным проблемам, распространению тюремной культуры и прочей гадости. И вот сокращение количества отбывающих реальный срок должно было — ну, во всяком случае, такова была задумка — резко улучшить ситуацию с разделением преступников.

Более того, была введена такая мера, как психологическая экспертиза. Чтобы отделить «блатных» от «случайных». Ведь тут далеко не всегда можно было ориентироваться на статью: убить можно случайно или, например, в состоянии аффекта и потом сожалеть о содеянном, а можно украсть 20 рублей с полным осознанием того, что тюрьма — твой дом родной.

Впрочем, достижениям, как уже упоминалось, была посвящена лишь меньшая часть моей речи. Гораздо более важным — и, судя по начавшемуся шевелению среди собравшихся, товарищи это сразу почувствовали — был второй блок, посвященный не столь приятным вещам.

— Таким образом, подходя к новому тысячелетию, перед Советским Союзом в первую очередь встает вопрос качества руководства. Да, товарищи. Техника на современном этапе уже достигла таких вершин, что местами может заменять не только трудящихся рабочих профессий, но и работников умственного труда. И именно человеческий фактор в подавляющем большинстве случаев становится слабым звеном в управленческой цепочке, — я сделал паузу и оглядел зал. Если брать съезд 1986 года, то состав делегатов обновился на 85%, что было значительным отклонением от привычных 70–75% брежневской эпохи. Ну и ЦК… Если раньше этот коллективный орган обновлялся наполовину примерно от Съезда до Съезда, то теперь после двух чисток 1987 и 1990 годов старых членов ЦК осталось всего около 20%. Пусть кто-то говорит про отсутствие сменяемости власти в СССР, — такой скорости обновления правящего класса, вероятно, нет ни в одной стране мира. Ну, разве что в Китае, но там из большой политики последнее время регулярно уходили, падая перед ногами, мы, к счастью, этот период в своей истории уже пережили. — Приведу пример. Люди часто боятся летать. Потому что самолет обычно не кажется надежной штукой: большой, шумящий, тяжелый, каким-то чудесным образом отрывается от земли и только чудом не падает обратно камнем. Но на самом деле именно самолет — самая надежная часть во всей авиации. По причине технических неисправностей происходит только порядка 20–25% катастроф в зависимости от метода подсчета, а остальные 75–80% приходятся на человека. Именно человек чаще всего лажает.

Это был тонкий момент. Мы его перед Съездом с Лигачевым дольше всего обсуждали. Вот, например, предложение о внесении изменения в Конституцию в части возможности выхода республик из состава Союза, которое там бог весть как оказалось двадцать лет назад, с тем чтобы исключить такой момент, возражений не вызвал вообще ни у кого. Члены Политбюро только подивились еще раз лично шизе Генерального, который повернут на борьбе с сепаратизмом, да и проголосовали «за». А вот введение формализованных критериев оценки для руководителей на местах — это уже было серьезно.

— Я много думал, товарищи, как оценить работу руководителя. Первого секретаря обкома, например. Что взять в качестве основы? Рост промышленных или производственных показателей? Так ведь всегда можно, пожертвовав долгосрочным развитием, загнав людей штурмовщиной, выдать нужные цифры здесь и сейчас. Всем известно «Рязанское мясное чудо», превратившееся в «дело», когда в 1959 году первый секретарь, уничтожив животноводство в области, получил рекордные цифры по производству мяса. Кому нужны такие «достижения»? Никому, — по залу опять прошла волна шепотков. В партии не любили вспоминать провалы, тем более такие «жидкие», но в целом рязанский случай большим секретом не был, все, кому надо, о той истории знали, собственно, она стала одним из пунктов «обвинения», которое Брежнев Хрущеву предъявил при его смещении. — Сальдо торгового баланса? Но это тоже показатель во многом ситуативный: есть промышленные регионы, есть сельскохозяйственные, есть курортные, нельзя всех под одну гребенку ровнять. Потребление продуктов? Прирост населения? Уровень преступности? Можно взять, например, более хитрый параметр — среднюю продолжительность жизни, ведь чем дольше живут граждане, тем, вероятно, лучше у них жизнь. К какому-то однозначному решению мы с товарищами из Политбюро прийти не смогли, поэтому было решено вынести этот вопрос на всеобщее обсуждение. Пусть делегаты съезда обсудят эту проблему в своих партийных организациях, а со временем проведем опрос и возможно общими усилиями сможем найти правильное решение!

Да… С высоты летящего над берегом озера местные красоты выглядели действительно впечатляюще. Ровная как стол местность, Балхаш, раскинувшийся на десятки километров в разные стороны, зелёная по-весеннему, ещё не выжженная солнцем степь. И множество маленьких фигурок, копошащихся внизу.

— Как с соцкультбытом? Проблем не бывает? — После всех имевших место за последние годы конфликтов на национальной почве в этом деле мы страховались по максимуму. Ну а лучшим средством, чтобы не заставлять людей бросаться друг на друга, являлось банальное предоставление им нормальных человеческих условий труда и отдыха.

— Всё учли, товарищ генеральный секретарь. Тут нам, конечно, перенос сроков начала строительства помог: успели и жильё достроить, и социально-культурные объекты. Больничку запустили, клуб оборудовали, уже сейчас там кино крутят, танцы устраивают, всякие артисты приезжают, выступают иногда. Со снабжением опять же по высшему разряду. Нет, не должно быть проблем, — на Пуго в этом плане можно было положиться, человек ответственный, надёжный. Не зря я его на Казахскую ССР поставил, сразу республика успокоилась, перестала доставлять головную боль. — Народ тут опять же всё более непьющий, мусульманский…

— Ну да… — Я только хмыкнул в ответ на такое утверждение. Видали мы, как мусульмане водку салом закусывают, видали. Было бы желание.

— Не все, понятное дело, но всё же получше с этим дела обстоят. — Понятное дело, что на строительство первой «большой» АЭС в Средней Азии рабочих набирали в первую очередь здесь же, в республиках. Молодые парни и девушки, зачастую только окончившие школу и «призванные по комсомольскому набору», в отрыве от бдительного ока старшего поколения — взрывоопасный субстрат, за которым смотреть нужно в оба глаза. — Ну я сразу по линии партийных органов задачу отслеживать возможные трения и сразу докладывать наверх поставил. Пока ничего такого не было. Бытовые конфликты кухонного уровня, не более того.

— Ваши бы слова да… Аллаху в уши…

Из-за аварии на АЭС в Каталонии наши атомщики на полгода взяли паузу в реализации новых проектов и в срочном порядке перетряхнули системы безопасности уже работающих станций. В целом по итогам этих проверок было признано, что в СССР такой аварии случиться просто не могло, однако кое-какие новшества, как мне потом объяснял Легасов — хоть я и не слишком погружался в тему, — внедрены по итогам заимствования чужого опыта всё равно были. Ну и хорошо, учиться всегда приятнее на чужих ошибках, чем на своих.

Собственно, на Балхашской АЭС первый бетон изначально планировалось залить в середине 1990 года, а в итоге старт строительства — основной его фазы, потому что подготовка началась ещё в 1988 году — съехал на весну 1991 года. Ничего, главное в деле атомного строительства — это безопасность.

Вертолёт меж тем заложил крутой вираж и начал спуск вниз. Там нас уже ждали трудящиеся коллектива атомной стройки.

Про вертолёт, кстати, стоит сказать отдельно. Мы летели на одном из первых серийных Ми-34, построенном на новом модернизированном под это дело Закарпатском машиностроительном заводе. Ми-34 была для СССР совершенно новой машиной, ничего подобного у нас не выпускалось… Примерно никогда, если не считать самые первые машины Милевского КБ, но там идеология всё равно была совсем другая.

Десятилетия СССР выпускал вертолёты самых разных форм, размеров и назначений. Военные и гражданские, большие и маленькие, транспортные и пассажирские. Но вот небольшой лёгкий многоцелевой вертолёт, который можно было использовать и в качестве разъездного, советская промышленность не могла родить сорок лет. В качестве такого воздушного такси массово использовался Ми-8, но это всё же совсем не то. Это как забивать гвозди микроскопом.

Ну а новый Ми-34 — это фактически автомобиль с несущим винтом. Один-два пилота, 3–4 пассажира. Идеальная штука, чтобы быстро куда-то добраться, для милицейского наблюдения сверху за городом, например. Или для облёта с целью противопожарного наблюдения. Масса применений. А уж какие у этой машины экспортные перспективы, особенно когда будет готова версия с турбовальным двигателем вместо поршневого, который устанавливался на вертолёт прямо сейчас.

Для сравнения: одноклассник нашей машины «Робинсон Р44» — этот вертолёт, кстати, ещё только-только совершил первый полёт, о массовом производстве даже речи не шло — в будущем побил все рекорды и был построен в количестве примерно 6 тысяч экземпляров. Учитывая, что мы свой вертолёт уже представили на всех имеющихся авиасалонах и теперь я активно занимался его «пиаром» — сам активно летал «на камеру», подарил по экземпляру нескольким известным людям — имелась надежда откусить в будущем кусок этого пирога. Тем более что по техническим характеристикам наша машина была вообще не хуже, а стоила примерно на 20% дешевле.

Ну и давайте, раз уж начали, пройдёмся по советским вертолётам. Как уже упоминалось, в серию пошёл Ка-50 как в одноместном, более дешёвом, так и в двухместном варианте. Военные так и не смогли остановиться на одной модификации и заказали обе… Ну ладно, пусть так, хоть сразу два совсем разных вертолёта строить не пришлось.

В начале 1991 года в воздух первый раз поднялся Ми-38 — дальнейшее развитие классического Ми-8/Ми-17. Пока там только начали испытания, если всё будет хорошо, он пойдёт в серию года через 2–3.

Продолжали производиться семейства Ми-24, Ка-27, уникальный в своём роде тяжёлый Ми-26. Пошли в разработку новые машины Камова: будущие Ка-226 и Ка-62. В целом можно сказать, что модельный ряд потихоньку развивался, в том числе и имея в уме выход на экспортные рынки.

Винтокрылая машина меж тем мягко коснулась бетона специально обнесённой оградой вертолётной площадки, и к нам бросились бойцы охраны. Охрана как всегда была против моих полётов, ребятам из ГСО было бы гораздо спокойнее, если бы я всё время перемещался по матушке-земле, не пытаясь преодолеть гравитацию планеты, но тут уж ничего не поделаешь, приходится иногда рисковать.

— Здравствуйте, товарищ генеральный секретарь, — перекрикивая всё ещё громкий шелест лопастей, которые «делали ветер» даже при выключенном двигателе, поприветствовал меня начальник стройки. Ряхин Вячеслав Михайлович до этого больше пяти лет проработал главным инженером на Курской АЭС, а теперь вот был командирован на восток, чтобы с нуля поднять «свою» станцию. — Рады вас видеть, весь коллектив очень ждал вашего прибытия.

(Ряхин В. М.)

Гражданская атомная индустрия у нас росла настолько активно, что вузы просто не успевали готовить персонал, отсюда и стремительные взлёты по карьерной лестнице. Вчерашние дежурные становились начальниками смен, начальники смен — главными инженерами, главные инженеры — директорами.

— Давайте тогда не будем заставлять никого ждать, — придерживая норовящую улететь шляпу левой рукой, я быстро пожал протянутые ладони и двинул туда, где уже толпились люди. Впрочем, пока меня не было, народ «развлекали» местные партийные кадры, так что можно было не сильно торопиться. — О чём ещё говорят? Как настроения?

— Местные товарищи уже несколько раз поднимали вопрос реанимации проекта поворота северных рек, — пока местный парторг с трибуны вещал о наших достижениях, о том, как стремительно развивается Казахская ССР и какой ускорительный импульс придаст местной промышленности новая АЭС на четыре гигаватта установленной мощности, ко мне наклонился Пуго и негромким шёпотом, чтобы не отвлекать соседей, принялся пересказывать местные сплетни. — Кто-то перед вашим приездом пустил слух, что вы собираетесь вернуться к этой идее.

— С чего бы это?

— Ну идея же сталинского плана преобразования природы была реанимирована, — пожал плечами местный персек. — Вон лесозащитные полосы высаживать активно стали в последние пару лет, каналы ирригационные бетонируются, трубопроводы закрытые прокладываются, почему бы и к водному вопросу в самом широком смысле не вернуться?

Конечно, идея перебросить часть воды с севера на юг выглядела заманчиво, понятно, почему к ней регулярно возвращались и в двадцатом веке, и в двадцать первом. Огромные пространства Казахстана, миллионы квадратных километров степей и полупустынь вообще никак нельзя было использовать в нынешнем состоянии. То есть, конечно, выпасовое скотоводство — это хорошо, дёшево, только вот следующее за ним опустынивание — совсем даже наоборот. Перебросить воду с севера, разбить поля, засадить деревьями…

Опять же пустыни остановить от расползания. Арал наполнить не как сейчас, когда все работы прошлой пятилетки и миллионы тонн бетона, закопанные в местные ирригационные каналы, только лишь с трудом могли приостановить обмеление этого озера, и никто не мог дать никаких гарантий, что процесс, с таким трудом остановленный, не запустится в какой-то момент вновь. Опять же эти самые лесозащитные полосы, на их содержание тоже нужна была вода, на всё нужна была вода. Вода — это жизнь!

В прошлой жизни я с завистью смотрел, как китайцы «озеленяют» свои пустыни, высаживают там деревья, какую-то растительность, думал: а почему у нас так нельзя? А тут специалисты мне достаточно быстро объяснили, что оказывается всё не так просто. Зелень требует полива. Воду можно либо из-под земли качать, но там её количество ограничено, либо из местных водоёмов забирать, и если перестараться, то можно легко сделать даже хуже, чем было бы без вмешательства человека. Конечно, есть всякие технологии типа капельного полива, которые воду экономят, но всё равно в условиях её жёсткого дефицита особо не разгуляешься, так что мысли поневоле сворачивают в сторону использования северных ресурсов.

К сожалению, масштабы задачи там воистину космические, это явно не на наш век дело.

— Слово предоставляется генеральному секретарю КПСС товарищу Горбачёву! — Приглашение меня к трибуне сопровождалось, как водится, «бурными» аплодисментами.

Я с привычной «профессиональной» улыбкой расстегнул пуговицу на пиджаке и поднялся на небольшой, сколоченный из грубых досок помост и помахал собравшимся рукой. Поприветствовал всех, рассказал, какое важное дело тут все делают и какие все собравшиеся молодцы.

— Товарищи! Сегодня уже много было сказано о том, как повлияют новые электрические мощности на промышленность региона. Однако я хотел бы акцентировать внимание на другом. За прошедшее десятилетие СССР нарастил установленную мощность всех видов генерации больше чем на сто гигаватт — с 267 до 370 ГВт. Но и этого недостаточно, потому что опережающими темпами в стране растёт именно потребительский сектор. Если ещё двадцать лет назад едва ли не единственным электроприбором в средней советской квартире была обычная лампа Ильича, то теперь целый спектр бытовых и электронных приборов перестал кого-либо удивлять. Холодильники, стиральные машины, телевизоры, пылесосы, чайники, кондиционеры, СВЧ-печи, домашние компьютеры. В прошлом году в продажу поступили домашние посудомоечные машины, которые позволяют и эту неприятную бытовую обязанность снять с плеч человека. Список можно продолжать и продолжать, — люди отреагировали на мои слова ещё одной порцией аплодисментов. Сложно сказать, это потому что они реально на своей шкуре почувствовали изменения в лучшую сторону или это была просто дань традиции похлопать вышестоящему начальнику, — однако здесь мы только в самом начале пути. К сожалению, если сравнивать статистику СССР по производству и потреблению электроэнергии, например, с США, то видно наше отставание в данной отрасли.

Если сравнивать в лоб две планетарные сверхдержавы, то выводы тут будут, к сожалению, отнюдь не в пользу Союза. Несмотря на то что мы росли рекордными для себя темпами, в Америке установленная мощность электрической генерации росла едва ли не в два раза быстрее. Ну и, конечно, сам размер электросистемы, которая при меньшем населении была вдвое крупнее, чем в СССР, тоже навевал определённую тоску. И это в период кризиса США так росли, страшно даже подумать!

С другой стороны, в США, как в любой капиталистической экономике, всегда есть чередование пиков и спадов. Сегодня есть дефицит электроэнергии — все бросаются строить генерирующие мощности, завтра избыток — строительство вообще отменяется, а недостроенные и не введённые в эксплуатацию станции замораживаются до лучших времён. Такой подход ко всему прочему приводит к ещё одной неочевидной проблеме, с которой в моём мире капиталисты столкнулись в 2030-х годах, когда у них разом значительная часть атомных энергоблоков подошла к пределу сроков эксплуатации. Вроде вчера ещё был избыток мощностей, а сегодня уже резкий обвал и необходимость огромных инвестиций — а денег-то лишних нет, это вам не на ветряках и не на войне миллиарды пилить, тут реально строить нужно — в инфраструктуру. Так что плавный поступательный рост СССР без пиков и просадок был всё же надёжнее на мой «плановый» взгляд.

При этом в СССР наблюдался заметный перекос в сторону промышленного потребления. В Союзе 56% энергии потребляла промышленность и только 15% — бытовые и коммунальные потребители. В США на промышленность приходилось 35%, а жилищный и коммерческий сектора потребляли 34 и 28 процентов соответственно. То есть потенциально установленную мощность энергогенерации СССР с учётом скорого развития именно бытового потребления и ускоренного — на которое мы делали ставку в плане повышения уровня жизни трудящихся — развития сферы услуг можно будет в обозримом будущем удваивать.

— Согласно плану на 13-ю и 14-ю пятилетки установленная мощность советских электросетей к началу XXI века должна пробить круглую цифру в 500 ГВт! Но и это не конечная цель, поэтому у атомной генерации в СССР великое будущее, мы «засеем» станциями всю страну, что позволит отказаться от сжигания ископаемого топлива, сэкономить сотни миллиардов рублей и улучшить экологическую обстановку повсеместно.

Конечно, США мы тут не догоним в обозримом будущем, их суммарная установленная мощность опережала нашу как бы не вдвое. Впрочем, и тут имелся нюанс: коэффициент использования установленной мощности — КИУМ — был у нас существенно выше, по разным прикидкам на 10–20%. То есть мы использовали свои электростанции более интенсивно, допускали меньше простоев, маневрировали электроэнергией перебросом мощности, а не включением-выключением дополнительных агрегатов на месте. Поэтому хотя установленная мощность в США была выше более чем в два раза по сравнению с советской, именно по показателю выработки электроэнергии СССР отставал не так драматично. Хотя, конечно, отставал, тут глупо отрицать.

— Партия и правительство уделяют огромное внимание именно повышению качества жизни каждого гражданина. Одной из мер этого самого качества является количество электроэнергии, которое человек может потратить и тратит на себя в процессе жизнедеятельности.

А вообще, конечно, видеть происходящее на глазах преображение страны — в лучшую для разнообразия сторону — было приятно. В той жизни я смотрел на «улетающий в космос» Китай и завидовал темпам его роста. А здесь — или правильнее, наверное, будет использовать наречие «сейчас», я так к этим хронопарадоксам и не смог привыкнуть — к подобным же свершениям относились как к совершенно рабочим явлениям. Нужно построить ТЭС? Давайте построим — три года работы, и вот ещё ГВт генерации подключили к сети — и это событие не государственного масштаба, а просто рядовое достижение. За десять лет мы добавили больше установленной мощности, чем в той России — а это ещё Россия была в том деле достаточно благополучной страной, Украина за то же время потеряла больше половины своей генерации — за сорок, и никто не бегал с плакатами и не превозносил это дело как величайшее событие в истории. Просто иначе и быть не могло — растёт экономика, значит, нужно строить электростанции, какие вопросы?

Строились ТЭС, ГЭС, АЭС. В качестве эксперимента началось строительство небольшой приливной электростанции мощностью 12 МВт в Мурманской области. Ну и, конечно, особое внимание было уделено аккумулирующим электростанциям: если уж мы решили использовать зелёную повестку в качестве тарана против западной промышленности, то, вероятно, и самим придётся для виду построить некоторое количество солнечных и ветровых станций, а для их хоть сколько-нибудь адекватного использования нужны мощности, где энергию можно запасать, иначе это дело вообще не имеет никакого смысла. Так что прямо сейчас у нас рассматривались проекты сразу пяти новых гидроаккумулирующих станций, впрочем, реальная работа ещё не началась ни на одной.

Ну и ещё один знаковый момент стоит упомянуть, связанный с электричеством, хотя тут скорее не про его производство, а про потребление. На фоне подорожания электричества для бытовых потребителей — в прошлом году общий тариф вырос с 4 копеек за кВт·ч до 6 копеек, что на фоне средних зарплат было на самом деле так и мало — начали активно внедряться двухтарифные счётчики. То есть днём электричество стоило 6 копеек, а ночью, когда количество потребителей резко падает, — 3 копейки. Это должно было стимулировать население больше тратить электричество именно по ночам, что опять же должно было оптимизировать структуру потребления и ещё сильнее повысить КИУМ. Да и просто пора было приучать народ к тому, что электричество — это конечный ресурс, что нельзя просто так жечь, а то немало даже в 1991 году ещё оставалось в Союзе потребителей, которые платили «за свет» тупо по тарифу и не важно, сколько там будет использовано. Впрочем, пока эта программа только-только стартовала, вероятно, на полный переход на двухтарифные счётчики уйдёт у нас лет десять, не меньше.

— О! Какая красавица! Как зовут прекрасную леди?

К стоящей немного в стороне от других гостей вечеринки девушке слегка пошатываясь подошел мужчина средних лет.

— Мелания, — с явным славянским акцентом ответила та, улыбнувшись подошедшему самой обворожительной своей улыбкой.

(Мелания Кнавс)

— Я вас раньше не видел на этих мероприятиях. Вы новенькая?

— Да, я только недавно стала строить карьеру модели.

— А до этого?

— А до этого я готовилась к поступлению в университет.

— И что же заставило вас отказаться от идеи получения высшего образования? Не то чтобы я был против, вероятно тогда бы мы не встретились тут, но все же? Просто интересно!

— Это был университет Любляны… — Девушка только пожала плечами, как будто данный факт все объяснял. Ну собственно он и объяснял, уже как три года университет Любляны перестал существовать. Вернее оставшаяся верной Белграду часть преподавательского состава переехала в Нове-Место, а другие… Просто разбежались. Да и корпуса университета, где во время войны квартировали ополченцы и западные «добровольцы», не раз подвергались обстрелам и бомбежкам, и по большей части представляли теперь груду развалин. Учитывая, что теперь в Любляне жило едва ли сто тысяч человек, никто даже не заикался о том, чтобы восстанавливать учебное заведение в прежних объемах. Оно просто теперь было не нужно.

— Прошу прощения…

— Да ничего, — девушка сморгнула легкую грусть в глазах и улыбнулась. — Это же не вы нас бомбили, за что извиняться?

— О! А у тебя, дружище, как всегда нюх на самых лучших женщин срабатывает безотказно! Мелания, ты, наверное, не знаешь, но прямо сейчас к тебе подкатывает самый знаменитый продюсер Голливуда — Харви Вайнштейн. Если ты хочешь сделать карьеру актрисы, то это очень полезное знакомство!

— Никогда не думала о том, чтобы сниматься в фильмах, — девушка улыбнулась и еще раз окинула собеседника немного другим взглядом. Впрочем, до того чтобы определять привлекательность мужчины толщиной его кошелька или широтой связей, она еще не дошла. Но вероятно дойдет, тут она сама себе признавалась, что ради своего будущего готова на многое…

Даже на сделку с дьяволом. Тем более что один раз она ее уже заключила.

Когда все началось в Любляне, она успела сбежать. Не иначе чуйка подсказала, что ничем хорошим этот переполох не закончится, и буквально за день до того, как начались открытые боевые действия, Мелания успела рвануть обратно в Нове-Место, откуда сама была родом и откуда приехала в Любляну поступать в университет.

Дальше были боевые действия, бомбежки, переезд дальше на юг. И где-то в процессе этого бедлама на нее и вышли добрые люди с внимательными глазами. Предложили совместить приятное с полезным — переезд на запад и работу на благо родины. Она подумала и согласилась. Все равно все планы на жизнь пошли под откос буквально одним днем, никаких глобальных перспектив она для себя в Югославии не видела, чем бы вся заварушка ни закончилась, очевидно, что государство вступало в тяжелый для себя — и населения — период существования. Во всяком случае границы с началом боев захлопнулись очень оперативно, ни о какой возможности ехать куда-то самостоятельно теперь видимо можно было даже не помышлять.

Дальше была короткая подготовка — благо талант к языкам был у Мелании с детства и тут проблем не было, — заучивание легенды и переброска девушки нелегальным путем на территорию Италии, где ей быстро оформили временные документы как беженке. Ну а потом ее оперативно подобрало одно из многочисленных в Италии модельных агентств — видимо имеющее какие-то связи с родиной, хотя тут уже можно было только догадываться — и жизнь ее изменилась радикально.

— Джефф, ты как всегда представляешь меня таким себе хищником, — голливудский продюсер рассмеялся, грузно подрагивая телом, и сделал глоток шампанского из бокала, который все это время держал в руках. — А я не такой, а добрый и отзывчивый. Я, кстати, хотел спросить, как тебе удалось убедить этих козлов продать журнал именно тебе?

Эпштейн буквально взорвал тусовку пару месяцев назад, приобретя один из самых главных журналов о светской жизни New York Magazine. Не сам приобретя, там еще и другие интересанты имелись, однако даже так это было знаменательным рывком «вверх» для человека, ранее известного в тусовке только умением заводить многочисленные связи.

И вообще дела Эпштейна в последние годы — он сам, конечно, мог бы многое рассказать, чего это стоило, но надеялся, что правда никогда не всплывет наружу — пошли в гору.

— То ли еще будет! У меня огромные планы на будущее! Есть идея купить собственный остров, чтобы устраивать там вечеринки. Представляешь — никаких журналистов и вообще никаких посторонних людей, никаких переживаний, что что-то может утечь на сторону. Только избранное общество и самые обворожительные девушки…

Последнее было сказано, глядя на стоящую рядом Меланию.

— Девушка столько пережила, — качнул головой Вайнштейн, хотя по его глазам было видно, что проблемы очередного «мяса» его не интересуют вообще нисколько. Просто привычная и прикипевшая к коже маска заставляет вести себя определенным образом даже среди «своих».

(Харви Вайнштейн)

— О да! Война — страшная штука. Ненавижу войны! Но благодаря этому Мелания теперь с нами. И вообще оттуда, с востока, последнее время очень много красивых девушек приехало. Славянские женщины — это нечто! Такое богатство нельзя прятать от людей, это настоящее преступление.

Мужчины засмеялись, и только стоящая рядом словенка, спрятавшись за дежурной улыбкой, подумала о том, сколько среди этих «бедных эмигранток» тех, кому, как ей, однажды сделали предложение, от которого очень тяжело отказаться. Девушка была умной и прекрасно понимала, что не только она одна, оказавшись в сложной ситуации, сделала когда-то «правильный выбор».

— А вам, красавица, обязательно нужно будет приехать в Париж в мае этого года. Мы там будем смотреть актрис для нового фильма, вполне возможно, что найдем какую-нибудь небольшую роль и для вас.

— Боюсь, сделать это будет сложно. У меня паспорт Югославии до сих пор, — покачала головой девушка. — Для того чтобы выехать из Италии, мне нужна будет виза, а сделать ее практически невозможно. Мои соотечественники фактически оказались запертыми в этой стране без возможности куда-то выехать.

Хотя соглашение об открытии границ между странами Европейского союза уже было подписано, вступить в силу оно должно было только через три года, пока же границы стран Западной Европы оставались так же закрыты, как и раньше. А уж после того как Югославия вошла в СЭВ и ОВД, к ее гражданам на западе стали относиться еще более подозрительно.

Этому во многом способствовала «югославская диаспора» в Европе. Не секрет, что Белград до Словенской войны массово поставлял на запад относительно дешевую рабочую силу. В 1988 году в странах Западной Европы работало — или «работало» — около миллиона граждан балканской страны, а после событий зимы 1988–1989 все они остались в весьма двойственном положении. С одной стороны, возвращаться в Югославию, где экономика была побита боевыми действиями, большинству не хотелось совершенно, ведь если вернешься, назад уже вряд ли бы получилось выехать. С другой стороны, в той же Франции, например, последние годы рост экономики держался на околонулевой отметке — иногда проседая в рецессию — и чужие работники Парижу были не сильно-то и нужны. Плюс сама международная обстановка как бы способствовала выдавливанию югославов из правового поля на обочину жизни.

Ну и все это вылилось в то, что значительная часть граждан Югославии на западе — другая часть, впрочем, так же стремительно ассимилировалась, стараясь всеми силами получить гражданство и окончательно встроиться в местную жизнь, но речь сейчас не о них — маргинализировалась. Появились — будем честны, и раньше, еще при Тито, некоторые преступники специально освобождались из тюрем и высылались на запад, очевидно, там они тоже не вышиванием крестиком на жизнь себе пропитание добывали — этнические преступные группы. Грабежи, угоны автомобилей, наркоторговля, политические убийства… И конечно же торговля людьми и крышевание проституции — через границу шел пусть и достаточно тоненький, но весьма устойчивый поток молодых славянских девочек, которые, возжелав красивой жизни на западе, сбегали из «концлагеря» и в итоге оказывались в подпольных европейских борделях.

К чему эта криминальная сводка? К тому, что из-за сложившейся ситуации к молодым красивым женщинам с паспортом Югославии миграционные власти европейских стран массово относились с серьезным подозрением, видя едва ли не в каждой — вполне справедливо, если брать общую статистику — будущую проститутку.

— Девочка моя, если слово скажет такой человек, как Харви Вайнштейн, визу тебе сделают за двадцать минут! Искать красивых девушек по всему миру — это практически моя профессия. Нет, даже не так — это мое призвание, никакие административные препоны меня не могут на этом пути остановить…

Словенка только улыбнулась на это заявление и скромно опустила глаза — вторая часть мысли о том, чем девушкам приходится платить за вывод в «большой мир», осталась не озвученной, но тут же все взрослые люди — и так понятно.

— Знаете, — неожиданно мягко произнес Вайнштейн, — в вашем взгляде есть что-то очень… европейское. Старое. Не нынешнее американское пластмассовое дерьмо. Камера такое любит.

— Харви у нас поэт, когда выпьет, — хохотнул Эпштейн.

Естественно, Мелания знала, кто такой Вайнштейн, и вообще всех «значимых» лиц на таких вечеринках. Эти толстые альбомы с фотографиями и краткими описаниями фигурантов, которые приходилось учить наизусть днями и ночами, ей наверное еще очень долго будут сниться. И конечно же совсем не голливудские продюсеры были главной целью девушки, ну правда, кто не знает, что тот же Вайнштейн трахает актрис пачками, раздавая разной значимости роли в зависимости от того, насколько качественно девушка у него отсосет? Все знают, и это никого не интересует. Что ты ему, кроме супружеской измены, предъявишь?

Другое дело — миллиардеры, политики. Даже члены королевских домов. Те, которых действительно можно «зацепить». Измена конгрессмена или сенатора — это совсем не то же самое, что измена голливудского продюсера. Наркотики, разврат, разглашение секретных сведений. Может быть, какие-то еще более темные делишки. С другой стороны, кто сказал, что Вайнштейн не может быть трамплином? Сняться в фильме, а там уже в статусе актрисы…

— Кстати, знаешь, куда я собираюсь поехать на следующей неделе? В Россию, на местный кинофестиваль. Меня этот сумасшедший русский кладоискатель пригласил. Буду совмещать приятное с полезным, — Вайнштейн окончательно распушил хвост перед девушкой и принялся демонстрировать ей свои «лучшие качества». Деловые, естественно, какие же еще, — выбирать фильмы и любоваться красивыми славянскими женщинами.

— Выбирать фильмы?

— Да, — кивнул кинопродюсер. — Последние годы русские снимают вполне приличное кино, не голливудского уровня, конечно, но пару центов оно вполне может собрать при правильном употреблении. А вот с последним у них совсем плохо, не умеют они на внешних рынках работать. Так что можно приехать и за недорого скупить фильмы, имеющие потенциал.

Собственно именно на такой работе фирма Вайнштейнов изначально и поднялась. Поехали в Европу, купили какие-то дешевые, но талантливые кинокартины за пачку сухариков, чуть-чуть причесали, добавили рекламы и выпустили в американский прокат. Тут копеечка, там копеечка — вот уже и компания «Мирамакс» оценивается примерно в сто миллионов долларов.

— Мне не нравится эта культурная экспансия красных. Еще недавно никто о них вообще не знал, и вот теперь ты едешь в Москву покупать их фильмы. А здесь в Италии, несмотря на недавние бомбардировки, на первое мая на улицы выходят сотни тысяч людей с красными флагами и требуют таких же социальных гарантий, как в СССР. Мир сошел с ума.

— Мне, по правде говоря, плевать, Джеф, ничего личного, только бизнес. И на то, как живут итальянцы, мне тоже плевать, главное, чтобы красивые девушки у них не заканчивались, — Вайнштейн еще раз улыбнулся и с предвкушением посмотрел на словенку. Та «профессионально» вернула ему улыбку, хотя внутри ей было совсем не так весело.

Ей как раз было понятно, почему итальянцы так активно выходят на протесты и поднимают красные флаги. Это только с той стороны железного занавеса могло показаться, что тут бесконечный рай и изобилие. На деле простые итальянцы жили не сильно богаче ее югославских соотечественников, и что характерно, последние несколько лет уровень жизни жителей Апеннинского сапога только снижался и снижался. Кризисы чередовались: экономический, энергетический, военный, политический, социальный. И даже то, что в магазинах лежит куча весьма привлекательно выглядящего товара, совершенно никак не поможет тебе, если нет денег этот товар купить.

В 1985 году средняя зарплата в Италии была примерно 0,8–1 миллион лир в месяц, что в долларах примерно 450–550. К 1991 году зарплаты в лирах выросли в два раза — до 1,8–2,1 миллиона лир в месяц, при этом в пересчете на доллар люди фактически только стали беднее, потому что курс упал почти в три раза. Естественно, это отразилось на стоимости всего импорта, хотя с другой стороны некоторым образом позволило чуть вздохнуть местным производителям-экспортерам.

Вот только жить с каждым годом становилось все сложнее: например, сама Мелания платила за аренду комнаты в квартире 600 тысяч в месяц. И это далеко не лучший «рабочий» район рядом со стадионом Сан-Сиро. Позволить себе полноценное отдельное жилье она просто не могла. Не удивительно, что сами итальянцы от происходящего вокруг находились в перманентном шоке, а каждый электоральный цикл фактически полностью менял политическую карту страны. Люди требовали перемен и желательно к лучшему.

— О! Посмотрите, кто пришел. Его высочество! Простите, я вынужден вас покинуть, нужно засвидетельствовать свое почтение, — Эпштейн заметил на другом конце зала английского принца Эндрю, который тоже любил посещать подобные мероприятия, и профессионально ввинтился в толпу, чтобы поскорее взяться за обработку члена английского монаршего дома. Со стороны это выглядело как обычное желание завести полезное знакомство, и только сам Джеффри знал, что в данном случае ему просто поставили задачу. Кого-то в Москве крайне интересовали обитатели Букингемского дворца.

— Да уж, впечатляет… — Я с любопытством крутил головой, осматривая внутренности одного из самых новых и технологически продвинутых производств в Союзе. — Я, конечно, за последние годы много где побывал, много чего видел, но это…

В начале 1991 года Ту-204 получил сертификат лётной годности и теперь готовился совершить свой первый коммерческий рейс. Хорошо, когда в средствах не стеснён — можно построить не один борт для экспериментов, а три, например, и гонять их едва ли не круглыми сутками, не думая о расходе топлива, зарплатах пилотов и стоимости запчастей. Если в той истории весь цикл испытаний разорённая, обкусанная со всех сторон, страна смогла закончить только в 1994 году, то здесь мы справились на три года быстрее. Просто за счет большего количества вложенных одномоментно ресурсов.

— Догоняем «Боинг», товарищ генеральный секретарь. Догоняем! — В голосе министра авиапромышленности чувствовался неподдельный восторг: действительно, никогда ещё СССР не приближался так близко к тому, чтобы полноценно конкурировать с западными компаниями, откусывая у них доли мирового рынка. — Красота же какая! Красота.

И действительно, вид десятков собираемых в огромном помещении — примерно 400 на 400 метров, и таких корпусов здесь было несколько — самолётов завораживал.

— Рассказывайте, Михаил Прокофьевич. Мне действительно интересно.

(Пильник М. П.)

— Прямо сейчас на заводе собирают два типа самолётов: Ан-124 и Ту-204. На транспортники заказ от армии сейчас снизился, поэтому мы рассматриваем вариант отказа от производства этой модели, так чтобы его собирали только в Киеве, тем более, что там сейчас тоже расширение производственных мощностей идёт. — Даже по интонации директора УАПК было слышно насколько он горит своим делом. — А вот «двести четвёртых» наши перевозчики требуют в любых количествах, так что вполне вероятен скорый выход на проектную мощность предприятия.

— Это сколько?

Я, не скрывая заворожённости, шёл мимо здоровенных полуразобранных — вернее, ещё полусобранных, так правильно будет сказать — корпусов самолётов. Продвигаясь вглубь помещения, можно было видеть, как «тушки» из кучи запчастей превращаются в полноценный самолёт.

Вот тут, в самом начале, ещё лежат отдельные детали. Какие-то панели, балки, отдельные плоскости, прочие части, которые я даже опознать не могу. А вот дальше они уже превратились в секцию фюзеляжа, пока напоминающую обрубок, но уже вполне узнаваемую визуально. Пустая внутри алюминиевая труба без начинки. Ещё чуть дальше техники колдовали над собираемым прямо сейчас хвостом самолёта: он тоже уже визуально вполне распознавался, хоть там явно ещё не хватало отдельных деталей. Отдельные куски собираются на таких себе поддерживающих платформах на колёсиках, которые, видимо, удобно катать по цеху.

— По-разному, в зависимости от модели самолёта. Если брать Ту-204, то это примерно 50 бортов в год. Может быть больше, но это уже сложнее.

— 50 бортов в год — какая моща… — Я только покачал головой: и ведь все уже было готово и в нашей истории, если бы не развал Союза, мы бы западников просто количеством затоптали. Если бы, да кабы…

Мы едем дальше, и я вижу, как собранные ранее — понятное дело, это части другого самолёта, просто для такого стороннего наблюдателя это выглядит своеобразным путешествием из прошлого в будущее — секции начинают обрастать всяким оборудованием. Забавно, я всегда думал, что сначала собирают весь корпус, а потом уже внутри монтируют сложную технику, но видно, что это не так.

А вот дальше отдельные секции на специальном стапеле начинают собирать воедино: присоединяют друг к другу куски фюзеляжа, хвост, притащенные откуда-то из других мест крылья и кабину. Груда элементов теперь впервые выглядит как полноценная машина, хотя, конечно, до того момента, как она совершит свой первый полёт, ещё очень много времени пройдёт.

Идём дальше: тут к пустому ещё корпусу крепят «большое» оборудование — двигатели и шасси. Всегда немного благоговел перед людьми, которые умеют что-то делать руками хорошо, и вот всё это выглядело как какая-то техно-магия. Вот как раз к одному из собираемых «двести четвёртых» подкатили двигатель на такой специальной тележке, с подъёмным механизмом. К самому крылу, причём, уже была присоединена гондола, сейчас раскрытая и напоминающая немного большой рот, в который как раз этот движок рабочие и собирались засунуть. А ведь страшно даже представить, сколько всего там нужно закрутить, подсоединить, подключить, проверить…

Отсюда самолёт уже уезжает на «своих троих». Не сам, конечно, с помощью небольшого буксира: его тянут на позицию, где происходит уже окончательное превращение кучи металла в сложный механизм. Тут устанавливают всякую внутреннюю начинку — систему управления, авионику, разные датчики, подключают гидравлику, кондиционирование и прочие «мелочи», без которых всё остальное само не полетит.

— Это всё? Отсюда выкатывают уже готовый самолёт.

— Ну, почти, — усмехнулся авиационный специалист. — Ещё нужно собрать салон: установить пол, обшить панелями, поставить кресла, прочее оборудование, не связанное с полётом непосредственно. Ну и покрасить — всё это делают уже в другом месте. Плюс цикл наземных испытаний, и только потом машина сможет подняться в воздух.

— Красите тоже тут на месте?

— Да, конечно, у нас собственный цех покраски, — директор предприятия махнул рукой куда-то в сторону, видимо туда, где эта часть производственной цепочки находилась «географически».

— С новой ливреей проблем не было?

— Эмм… Нет, конечно. Нет никакой разницы, как именно красить самолёт. Если, конечно, совсем хитро его не расписывать.

«Аэрофлот» со сменой стратегии во внешней деятельности, связанной теперь с более агрессивным продвижением на иностранные рынки, в прошлом году обновил и ливрею. Да, старая была узнаваемая, но при этом выглядела уже… Ну, скажем так — слегка устаревшей и слишком «государственной» что ли. Всем видом она подчёркивала акцент на консервативности. Ну и заказали мы западным дизайнерам ребрендинг с акцентом именно на большую дружелюбность к пассажиру.

Оставив узнаваемую синюю полосу, дизайнеры немного сместили акценты, добавили плавности линий и, конечно, сделали акцент на хвосте, который теперь окрасился в красно-золотые линии. Получилось вполне стильно-модно-молодёжно: новая ливрея смотрелась хорошо, притягивала взгляд и в целом — ну, во всяком случае, об этом говорили проведённые среди пассажиров опросы — нравилась людям.

(ЧатГПТ видит новую ливрею вот так)

Если же говорить глобально, то имеет смысл пробежаться по линейке наших гражданских самолётов, с которой мы вошли в последнее десятилетие XX века. Самым мелким тут был Ан-3, рассказывать про него смысла особо нет: кукурузник он и есть кукурузник, даже несмотря на новый мотор и обновлённую авионику. Собственно, сами мы его даже и не собирали, только моторы делали и прочее оборудование, а сам фюзеляж и конечную сборку осуществляли в Польше и в КНДР. Ну, вернее, много где его делали, в том же Китае, например, но там производство было полностью локализованным и к нам не имело никакого отношения.

Классом выше у нас уже вовсю полетел Ан-140. Решение об акценте именно на эту машину оказалось максимально удачным, как и в другой истории: киевляне осуществили настоящий подвиг, всего за пять лет спроектировав машину с нуля, причём не просто машину, а машину удачную. Уже в следующем году она должна была получить все сертификаты и встать на конвейер. Ан-140 начали собирать в Харькове, при этом собираемые до этого там Ан-72/74 были переданы на новое предприятие в подмосковном Быково, благо большой серии по этим самолётам уже не предполагалось.

Тут, кстати, нужно ещё одну машину упомянуть. Не совсем советскую, но всё же. Fokker-50, собиравшийся небольшой серией в Нидерландах после отказа англичан от сотрудничества по двигателям, получил советские движки, аналогичные стоящим на Ан-140. Плюс кое-какие другие элементы мы под шумок в конструкции меняли на свои, из тех, что дешевле было произвести в Союзе и привезти в Нидерланды, чем делать на месте. Салонные части, панели, жгуты, разъёмы, крепёж… Всё то, что не требует пересертификации, потихоньку заменялось с нидерландского на советское. Ни на что глобально оно не влияло, но копеечку экономить позволяло.

Благо поменять газотурбинный двигатель сильно проще, чем турбореактивный — хоть и пришлось переделывать гондолы, топливную и управляющие системы, — уложились всего за полтора года, сертификация благодаря содействию Амстердама тоже была пройдена влёт, и к началу 1991 года первые Fokker-50 уже вполне летали, готовясь отправиться к заказчику.

Заказчиком, кстати, был нидерландский же KLM. Ну, вернее, не авиакомпания напрямую, а через прокладку в виде нашей Сингапурской лизинговой компании. KLM как национальный перевозчик исторически был одним из главных эксплуатантов «Фоккеров», и естественно, покупая компанию, мы отдельным пунктом прописали гарантии по продолжению этого сотрудничества. Просто потому что его прекращение стало бы огромным красным флагом для всех других авиакомпаний: если уж самолёт свои не берут, то нам точно брать не нужно.

В итоге прямо со старта мы имели твёрдый заказ на три десятка бортов от KLM и других авиакомпаний из Европы, Азии и Южной Америки. И причин, почему самолёты были готовы покупать у «нашего Fokker’a», а до покупки производителя нашим министерством авиапромышленности он буквально задыхался от нехватки заказов, много. Наверное, нужно выделить минимум три: это политический вес СССР, это отличные условия, которые мы могли предложить по лизингу, по обслуживанию, по топливу и так далее… Ну и взятки, куда без них.

А вот проект следующего в линейке самолёта — возвращаясь к обзору наших крылатых машин — вместимостью 80–110 пассажиров на замену многострадальному Як-42 забуксовал. Причём отчаянно, и это несмотря на попытку кооперации с нашими европейскими партнёрами, что теоретически должно было ускорить процесс. Сроки постоянно сдвигались и сдвигались вправо. И, кстати, попытка вовлечь европейцев в совместную разработку и производство новой машины — Як-46 — кажется, делало ситуацию только хуже. Прошло уже четыре года, а всё, что у нас было — это статичный макет, на котором прочнисты испытывали конструкцию. Когда же этот самолёт полетит, не знал пока вообще никто. Благо у нас имелся Як-42, который пока не снимался с производства и продолжал активно — по 30–40 машин в год — собираться на заводе в Саратове.

Fokker 100. Ещё один голландско-советский самолёт, ставший жертвой нежелания Лондона продавать нам свои двигатели. В отличие от младшей модели, его переделка на советские движки оказалась сложнее: только в начале этого года наши инженеры смогли эту задачу окончательно закрыть, и теперь ещё предстояло получившуюся машину пересертифицировать. Впрочем, это в любом случае будет быстрее, чем начало производства Як-46.

Лучше всего дела обстояли с Ту-204. Он был, он производился, он летал, к нему практически — ну, за исключением движков, но это всё детские болезни — не было вопросов. Его уже производили здесь, в Ульяновске, в Куйбышеве доделывали последние Ту-154 из старых заделов и тоже готовили оснастку под переход на новую модель. Если всё будет хорошо и не прилетит никакой «чёрный лебедь», то скоро «двести четвёртые» будут у нас выпекаться по 50 штук в год. А то и больше. Впрочем, посмотрим, тут даже страшно было загадывать.

Так же всё относительно прилично было с Ил-96: его в 1990 году уже произвели 3 штуки, а с 1993 года планировалось выйти на условный плановый показатель в 12 бортов в год. Опять же, с двигателями ПС-90 всё было далеко не идеально, но в целом укладывалось в рамки рабочего процесса. Ил-96 так же стал фактически смертным приговором для Ил-86 и Ил-62, которые тоже очень быстро сходили с конвейеров, уступая напору более молодой машины. Главным домом Ил-96 был выбран Воронеж, благо там уже имелся опыт по производству широкофюзеляжников.

Ну и последний самолёт — Ил-106. Широкофюзеляжный среднемагистрал на 2 двигателях, советский ответ сверхпопулярному на Западе Airbus A300. Сам самолёт уже наторевшие в подобных задачах илюшинцы собрали быстро — взяли кое-какие узлы от старшей модели, оптимизировали планер под другие нагрузки и задачи, кое-какие решения скопировали у тех же европейцев… Но вот двигателей нормальных в СССР под такую машину просто не было. Поставленная ещё в 1988 году задача фирме Кузнецова разработать новое семейство турбореактивных двигателей мощностью 26–36 тс, к сожалению, оказалась ошибкой. Куйбышевцы до этого с такими силовыми установками не работали, и задание фактически провалили. Прошло три года — хотя, конечно, для разработки нового двигателя три года это совсем не срок, — а куйбышевцы ещё даже не смогли определиться с будущим обликом перспективного «огненного сердца». И даже пенять не на кого: отдать задачу КБ Кузнецова было моей идеей. Ошибся, не на кого даже свалить провал, если по честному.

К счастью, нашёлся другой вариант. Самое смешное, что нашёлся он через тот механизм, который я искренне ненавидел и пытался искоренить всеми возможными способами. И не то чтобы именно данная ситуация что-то реально могла поменять, ведь раз в год и палка стреляет…

— Итак, как я понимаю, именно это вот и есть предмет обсуждения, — выйдя из одного цеха, мы прошли по территории завода и быстро нырнули в другой ангар, где для меня уже подготовили презентацию. И центром этой презентации был большой турбореактивный мотор под названием Д-18Т. Вернее, без «Т», потому что «Т» означал транспортную модификацию, устанавливавшуюся на Ан-124, и не родившуюся в этой истории Ан-225 «Мрия». Не взлетела тут украинская мечта, символично даже немного. Впрочем, это тема другого разговора.

— Да, товарищ генеральный секретарь. Мы в инициативном порядке продолжали работу над двигателем в сторону улучшения его надёжности и в целом пригодности к установке на пассажирские самолёты. И достигли в этом определённых успехов. Учитывая, что товарищи из Куйбышева похвастаться успехами не могут, — как же не пнуть конкурента в такой момент. Хотя заслуженно, чего уж там, — мы решили, что пора…

— Вытащить свою партизанщину на свет Божий, — закончил я за главным конструктором запорожского «Прогресса», который тоже участвовал в этом «заговоре».

(Муравченко П. М.)

И да, я терпеть не мог вот эту работу советских КБ и НИИ «в инициативном порядке». Нет, были случаи, когда военные, например, сливали информацию о будущем конкурсе «своему» КБ, чтобы там начали работу раньше до формального объявления и оформления всех бумаг, — в этом ничего плохого не было. Но ведь чаще всего эта «инициативная» работа была простым разбазариванием народных средств, которые отнюдь не бесконечны. Это, собственно, то, за что в 1937 году посадили Королёва — та самая работа в инициативном порядке, когда инженер думает, что он самый умный и может предсказать надобности страны в будущем. И, к сожалению, на каждого гения Королёва приходилась пара десятков совсем не гениев.

— Двигатель Д-18МП, — сделал вид, что не заметил моей шпильки, Петр Михайлович. — МП означает модернизированный пассажирский. По сути, вобрал в себя весь десятилетний опыт эксплуатации двигателей. Повышена надёжность, ресурс двигателя доведён до 20000 часов. Снижен на 3,5% расход топлива, повышен температурный запас, теперь самолёт может без проблем взлетать на максимальной тяге при 30 градусах тепла. Ведутся так же работы по снижению шума, есть намётки по повышению тяги на 5–7%, дальнейшему увеличению ресурса вплоть до 50000 часов.

— Пятьдесят тысяч? — Я скептически приподнял брови. Пятьдесят тысяч — это было уже много, совсем много для 1991 года, явно было сказано для красного словца в расчёте на то, что я не буду задавать вопросы. — Серьёзно?

— Ну… В будущем. Есть заделы, быстро, конечно, на такой ресурс не выйдем, но в перспективе.

— Понятно, — я задумчиво почесал лысину. — Что насчёт повышения мощности двигателя?

— Реально можно увеличить тягу с 23,5 до 25–26 тс.

— А больше? — 26 — это, конечно, прекрасно, но вот проекту двухдвигательного Ил-96 это вообще никак не помогает.

— Больше — слишком серьёзные будут переделки. Это будет уже совсем новый мотор, товарищ генеральный секретарь. Подумать над улучшенным охлаждением, поиграться с подбором материалов и формой лопастей турбины, оптимизировать режимы. Тонкая настройка, короче говоря, она редко когда даёт больше 10% прироста мощности.

— И что вы хотите от меня? Разрешения «примерить» Д-18МП на Ил-106? Думаю, такие вопросы можно решить и без генерального секретаря, на уровне министерства.

— Мы хотим заказ на новое семейство двигателей 30–40 тс. Фактически то, что сейчас делают кузнецовцы в Куйбышеве, уже не имеет смысла: низ предполагаемого семейства закроет Д-18, и получается, имеет смысл сдвинуть рамки новой турбореактивной силовой установки «вверх». Вероятно, самолёты будут расти и дальше, так что напрасной данная работа точно не окажется.

Тут с запорожцами было трудно не согласиться. Самый мощный гражданский турбореактив в нашей истории вроде как даже сильно за 50 тс перевалил в будущем, так что даже 40 тс тут видятся далеко не пределом.

— Я в целом не против. Но почему в таком партизанском стиле? — Я обвел рукой ангар, в котором мы находились. Нет, я понимаю, что в кабинет движок размером с автомобиль не затащишь, но всё равно подача материала выглядела немного странно.

— Мы пытались протолкнуть наш мотор обычным порядком, однако дело в начальнике третьего управления МАП. Павел Михайлович Маркин ранее был директором Куйбышевского моторного завода и вообще позиционирует себя как соратник Кузнецова.

— Подождите… — Я скривился, попытавшись выудить из глубин памяти воспоминания об упомянутом человеке. Сделать это было непросто, когда у тебя перед глазами ежедневно мелькают десятки новых лиц, весь этот поток постепенно превращается во что-то усреднённое, выцепить из него конкретную личность бывает совсем не просто. — Я его помню. Он тогда на совещании присутствовал, вроде как раз Маркин и выдвинул предложение об отдаче этой «темы» в Куйбышев. Что, мол, там есть специалисты и при этом наличествуют резервы, а Запорожье и так загружено по самое небалуйся.

— Да, всё так, товарищ генеральный секретарь. Мы несколько раз подавали документы по инстанции, но их каждый раз заворачивали по причине неактуальности. А что не актуально-то? Движок уже готов фактически!

— Бардак…

К сожалению, борьба между кланами, в том числе и производственными, была для Союза вполне обычным делом. Вообще, если посмотреть на этот вопрос чуть более глубоко и даже философски немного, то это нормально. Нормально, когда для человека есть свои и чужие, это естественный природный защитный механизм. Важнее всех — Я, потом моя семья, потом родственники-друзья-знакомые-соседи. Мой район, мой город, моя страна. Попытка либералов из будущего доказать, что все люди одинаковые и ты не имеешь права относиться с подозрением к тем, кто не похож на тебя — цветом кожи, языком или просто паттернами поведения — она же фактически идёт вразрез с эволюционными механизмами. Вот только какое всё это, блядь, имеет отношение к советским авиадвигателям⁈

— Ну вот для того, чтобы с вами встретиться лично, нам и пришлось устроить, — Петр Михайлович обвёл рукой помещение, где мы находились, — весь этот цирк.

— Разберёмся. Я Романова попрошу выделить людей и покопаться в документах министерства на предмет других злоупотреблений. А насчёт новой, «более тяжёлой» линейки двигателя — мы посмотрим. Ничего не гарантирую, будем смотреть по наличию заделов и реальной загрузке предприятий.

Что ещё достойно упоминания? У нас пошёл в производство Ан-70 — среднетяжёлый транспортник на четырёх винтовентиляторных двигателях для плохих аэродромов. В нашей истории его производство, уже фактически подготовленное к развёртыванию в Киеве, было уничтожено развалом Союза, а тут — поскольку такой самолёт был реально нужен на замену уже сошедшему с конвейера Ан-12 — он оказался живее всех живых. Ан-70 предполагалось выпускать в Киеве и плюс в Куйбышеве как на второй площадке.

Полетел Бе-40 — здоровенная, самая большая в мире летающая лодка, предназначенная в качестве самолёта противолодочного дозора. Тут же бериевцам было выдано задание на самолёт поменьше, пригодный для целей пожаротушения и работы в МЧС. То, что у нас спустя 20 лет стало называться Бе-200, тут вполне могло появиться лет на 10 раньше.

На Смоленском заводе в малую серию пошла М-55 «Геофизика» — немного странный в конце XX века самолёт, предназначенный для исследовательских и разведывательных задач. Такой себе «низковисящий» спутник-разведчик, аналог американского U-2. Много подобных самолётов точно не понадобится, но несколько штук лишними не будут.

— А это что за малыш стоит там у стенки? — Уже после того, как основные темы, ради которых меня пригласили в Ульяновск, мы обсудили, я заметил ещё один небольшой самолёт, стоящий у дальней стены ангара.

— А это нам яковлевцы прислали свой экспериментальный самолёт, чтобы мы над авионикой подумали. Они на конкурс по лёгкому четырёхместному аэротакси готовят кандидата. Вот, в принципе, уже почти готов первый экземпляр.

— На «Цессну» похож. На 172-ю, — вполне узнаваемые, надо сказать, обводы. Верхнее расположение простого прямоугольного крыла, неубирающееся шасси, торчащий вверх плавник заднего стабилизатора. Четыре, судя по всему, места.

— Да, судя по всему, именно «Цессной» и вдохновлялись яковлевцы, — Пильник бросил на меня быстрый взгляд, в котором я сумел разглядеть определённое уважение. А что? Я нихрена не авиаэксперт, просто довелось мне в прошлой жизни покататься на этом американском самолётике исключительно в виде аттракциона. Ну а идеальная память просто не дала шанса это забыть. — Хотя начинка, понятное дело, более современная.

— И как вам? — Я обошёл самолётик по кругу. Это было именно то, что нужно для советской «малой» авиации. Дёшево и сердито.

— Ещё не гоняли, только вчера привезли самолёт. Хотя, конечно, с учётом опыта КБ Яковлева в малых самолётах, сомнительно, что тут может вылезти большое количество проблем.

Конкурс на новый четырёхместный самолётик был объявлен ещё в прошлом году, и самый главный вопрос тут был даже не в конструкции аппарата, а в том, где его производить. Банально — все авиапредприятия в Союзе были загружены на 100%, а строить новый авиазавод под мелочь вроде как было бы немного слишком расточительно.

Если же брать саму концепцию самолёта, то его предполагалось передавать в ДОСААФы, плюс имелась идея организовать службу аренды самолётов по автомобильному типу. Позвонил на аэродром, узнал, есть ли свободный самолёт, приехал с семьёй, оплатил, сообщил, когда вернёшь и на каком аэродроме это сделаешь, загрузился и полетел. При наличии лётного удостоверения, конечно.

Такая механика позволила бы поднять интерес к полётам и к самому обучению полётам, поскольку с резким ростом авиаперевозок — а с ними ещё и были прилично закручены гайки в сфере трудовой дисциплины, что вылилось в увольнении части пилотов, эту самую дисциплину любивших нарушать — у нас появился некоторый дефицит лётного состава.

Против, как водится, выступили военные. Им лишние самолёты, которые будут летать туда-сюда без чётких полётных планов и вне обозначенных трасс, были вообще не нужны. А ну как залетят куда не нужно или вообще попробуют за границу дернуть… Но тут я всё же сумел продавить решение: мне казалось, что достаточно всего лишь закрыть для полётов приграничную зону, километров на сто, и этого будет достаточно. Ну а если кто-то прям настолько захочет свалить из Союза, то в эти времена гораздо проще сделать это было другими способами — банально поехав куда-нибудь в капстрану по путёвке, например, благо доступ к ним в последние годы был изрядно упрощён.

Ну и была ещё идея эти самолёты продавать. Как автомобили. Ну а что? Имелись у нас в стране вполне официально богатые люди, в том числе и те, у кого на сберкнижке могло лежать несколько десятков тысяч рублей. Почему бы им не предложить купить себе самолёт? Вон в «Берёзках» у нас продаются импортированные дорогие западные машины люксового сегмента по цене 80 тысяч рублей. И что? Вполне находятся иногда богатенькие буратины, которые эти машины покупают. Не часто, но достаточно регулярно. А тут ещё и польза может быть: сделаем всех обладателей лётного свидетельства военнообязанными — будет у нас ещё и резерв для санитарной авиации на случай войны.

Сколько может стоить самолёт для советского человека? Тысяч 60 рублей, примерно, по нашим подсчётам. При том, что в производстве — если, конечно, большой серией их делать — такая машинка летающая выйдет не сильно дороже автомобиля. Там скорее вопрос будет с хранением и обслуживанием, но опять же поставить несколько ангаров на аэродроме и сдавать их желающим — вопрос копеечный. А ведь можно самолёты ещё и в рассрочку продавать. А учитывая наличие огромного количества малых аэродромов в СССР, добраться до некоторых точек на карте может стать гораздо проще и удобнее.

И вообще, кто сказал, что советский гражданин, честно заработавший свои деньги, не может купить себе самолёт? Где это написано? Если самолёт нужен для частных полётов, а не как средство производства — то никаких препятствий с точки зрения идеологии быть не должно. Оставались, конечно, вопросы безопасности, чтобы эти самые «советские цессны» на головы людям падать не стали случайно, однако это решалось опять же введением запретных зон над важными инфраструктурными объектами и просто большими городами. А так — летай себе в своё удовольствие.

А вообще, СССР — поразительная страна. Никто другой, кроме США — на Америку полмира работало, так что это не в счёт — не способен ни в эти времена, ни в будущем производить такое количество разных самолётов, закрывающих фактически всю линейку потребностей страны. А ведь я тут только пассажирские и транспортные перечислил, а были ещё военные. А ещё вертолёты — там тоже очень много новинок у нас взлетело за последние годы. Поразительно…

Если же говорить о других моментах, связанных с пассажирской авиацией, то можно отметить сразу несколько трендов. Во-первых, резкий рост пассажирских перевозок. Если в 1985 году самолётами «Аэрофлота» было перевезено 113 миллионов пассажиров, то уже в 1990-м году этот показатель составил 164 миллиона человек. В полтора раза за пятилетку — это очень прилично, и дело даже не только в зарубежных рейсах, хотя они тоже дали нам резкий, можно даже сказать взрывной рост. Другое дело, что за границу — учитывая все направления — в год летало не больше 4 миллионов советских граждан, банально по причине дороговизны этого дела.

Ещё порядка 2 миллионов пассажиров — вернее, там реально был 1 миллион, но из-за пересадки эти люди учитывались в статистике дважды — дал нам Ужгородский транзитный хаб, который уже полноценно работал и активно возил пассажиров. Как раз в эти времена в Европе пошла мода на удешевление перевозок через срезание «костов». Начали исчезать обеды, сокращаться интервалы между креслами. До скотовозок — надо признать, очень дешёвых и доступных — будущего тут авиакомпании ещё не дошли, и на этом фоне самолёты «Аэрофлота» выглядели значительно более выигрышно. Даже при том, что совсем ронять тарифы на международные рейсы мы не могли, потому что они в таком деле устанавливались всегда двусторонней комиссией и зависели не только от советской стороны. Но если говорить глобально, то можно сказать, что вся эта инфраструктура работала практически в ноль с учётом топлива, зарплат, амортизации самолётов и других расходов. Фактическим плюсом тут была наработка «гудвилла» и своеобразный обмен рублей на валюту.

Кроме того, рост пассажиропотока обеспечили «внутренние административные» изменения, для которых — и это стало по-настоящему хорошим прецедентом в советском хозяйстве — пришлось нанимать западную консалтинговую компанию, которая помогла бы с подготовкой карты изменений и оптимизаций внутри советских авиаперевозок.

Проблема тут состояла в том, что СССР излишне увлекался «тонкими» маршрутами. Нигде в мире не практиковалось такого, чтобы из аэропорта города с населением 200 тысяч можно было улететь в 20–30 городов такого же «калибра». Нет, ни фига. Из маленьких городов мы летим в хаб, там пересаживаемся либо на большой самолёт до другого хаба, либо сразу до пункта назначения. И вот за прошедшие годы эта система понемногу начала меняться. Опять же, не сказать, что это сильно нравилось пассажирам, но гонять по незагруженным трассам полупустые самолёты — это явно не показатель той самой «экономики, которая должна быть экономной». Собственно, для перехода на более «толстые» маршруты нам и нужен был Ту-204 как основной самолёт, потому что сейчас в Союзе эксплуатировалось на местных линиях тысячи Ан-2, Як-12, Ан-28, Л-410 и иже с ними, которые работают такими себе воздушными маршрутками. Доходит до смешного: статистика показывает, что гражданских пассажирских самолётов в Союзе больше, чем в США, на четверть, а людей они за год перевозят больше нашего в три (!) раза. Куда это годится?

Там вообще большая работа была проделана — и, собственно, процесс этот продолжался — по оптимизации процессов, чтобы самолёты меньше стояли на земле и больше летали. Прямо сейчас внедрялись новые стандарты по обслуживанию бортов, сокращая время на земле, был объявлен дополнительный набор в учебные заведения, которые готовят пилотов, чтобы вписаться по трудовым нормам в этой сфере.

Была внедрена система чартерных рейсов, до этого в СССР вообще неведомая. Ну, то есть вот есть лето, когда маршруты в южном направлении переполнены, и есть самолёт, у которого окно намечается. Местный отряд «Аэрофлота» подаёт в профсоюзную организацию список таких простаивающих бортов, а профсоюз быстро набирает пассажиров. И все в плюсе!

Ну и логичным результатом начала работы ужгородского хаба — чтобы окончательно закрыть авиационно-пассажирскую тему — стало увеличение туристического потока в Союз. И я сейчас не про граждан СЭВ: их количество посещений СССР в принципе вышло на плато уже к 1989 году и теперь росло всего по несколько процентов в год. Я про людей из капиталистических стран. За прошедшие пять лет — и особенно в 1989–1991 годах — количество туристов из-за границ СЭВ выросло с примерно 0,7 миллионов человек в год до 1,4 миллиона. Что, конечно, всё ещё было очень не много. И даже вместе с нашими социалистическими товарищами, которые давали примерно 4 миллиона туристов — это всё равно были кошкины слёзы. Для примера, Францию в том же 1990 году посетило около 40 миллионов человек — вот это я понимаю, результат.

Впрочем, вопрос развития туристической отрасли в Союзе и увеличения количества интуристов уже был поставлен на повестку дня, а значит, в самое ближайшее время, может быть, даже в 13-й пятилетке — а если нет, то в 14-й точно — его обязательно начнут решать. Наверное. Но это не точно.

— То есть вы хотите сказать, что вот этот процессор, — аккуратно «за уголки» взял лежащий на мягкой подложке чип, на мой дилетантский вид ничем особенным он внешне не отличался от привычных интеловских ×86, — по своим характеристикам превосходит американский 486-й? Тот, который только два года назад был представлен публике и вышел в массовое производство?

— Не совсем, товарищ генеральный секретарь, — невысокий мужчина в очках, который «заведовал» «стендом» московского Института точной механики и вычислительной техники, явно с определенным трудом подбирал слова, пытаясь так объяснить мне нюансы, чтобы и понятно было, и в совсем сложные технические дебри не лезть. — Если брать основные технические параметры, конкретно этот чип 486-му проигрывает. У него чуть меньше, например, рабочая тактовая частота. Не принципиально, но меньше.

— А в чем тогда радость? — Я, честно говоря, за гонкой чипов следил не слишком внимательно. Ну потому что сам мало чем мог в этом деле помочь, знал, что у нас уже плотно выпускается клон 386-го и вовсю идут эксперименты по созданию аналога следующего поколения. Вроде как обещали мне, что советский 486-й пойдет в массовое производство в начале 1993 года, что виделось вполне достойным результатом. Да, это означало, что мы всё так же отставали на 4–5 лет от Запада, но на данном этапе даже не увеличение разрыва виделось вполне достаточным показателем.

— Эль-90 — это другой подход к архитектуре процессора. Интел со своими «восемьдесят шестыми» уже уперся в потолок. Они долгое время делали ставку на эволюционное развитие, и эта ставка себя полностью оправдывала. Но сейчас там уже видится технический барьер, преодоление которого в один или два этапа вполне может занять много времени и выйти достаточно… Сложным.

— А ваше творение?

— Это как раз и есть та новая архитектура. Увеличение количества выданных команд за такт, предсказание ветвлений, раздельные кеши команд и данных… — Видимо, где-то тут Пентковский заметил мои стремительно стекленеющие глаза и быстро попытался поменять подход к объяснению. — Эль-90 — это база, на которой без больших изменений мы сможем легко модернизировать процессоры еще лет десять. Сейчас он может на конкретных задачах от 486-го и отставать, но в будущем эта линейка имеет гораздо большие перспективы.

(Пентковский В. М.)

— А что вы от меня-то хотите, Владимир Мстиславович?

Про Пентковского я, конечно, в прошлой жизни слышал. Ученый, который что-то там разрабатывал в СССР, а потом уехал в США и работал над процессорами «Пентиум», ходила даже байка, что собственно «Пентиум» — это в честь Пентковского. Бред, конечно: первый Пентиум увидел свет в 1993 году, а Пентковский только переехал в США в тот же год и, конечно, не мог успеть принять какого-то действительно серьезного участия в разработке этого чипа, просто не успел бы.

И, конечно, подробностей о том, над чем именно он работал в СССР, я не знал даже близко, ну просто история компьютерного железа никогда не была среди моих интересов. Настолько, что с ней был связан еще один мой довольно стыдный промах, когда в очередной раз, обсуждая цифровизацию, я наехал на наших инженеров: мол, вы лохи, только западное копировать умеете, вообще не понятно, зачем мы вас кормим. Давайте, мол, бегите вперед разрабатывать чипы собственной архитектуры, что вы хренью маетесь. И мне тут же ответили, что работы вполне идут и никогда в общем-то не прекращались, а то, что упор на копирование интеловских процессоров был сделан, так это скорее оттого, что на этом направлении лучшие результаты выходили, ну и общая инфраструктура у американцев более богатая была. Мало ведь просто процессор сваять, пусть даже очень хороший. Нужно и другое совместимое с ним железо иметь, и ну и программную часть совместимую — тоже. Вот и получалось, что пользоваться чужой «экосистемой» проще и дешевле, чем своей. Ну и банально до второй половины восьмидесятых СССР просто не выпускал достаточного количества ЭВМ, чтобы начинать строить параллельную среду. На десятках тысяч компьютеров ее банально невозможно построить, а вот сейчас, когда мы на миллионы ПК в год вышли, тут уже есть о чем задуматься.

— Считаю, нужно пускать в производство наш процессор, — Пентковский выдохнул, как будто в прорубь с головой прыгнул. — Я не говорю, что нужно прекращать работу по аналогу интеловского 486-го, но то — прошлое. А это — будущее!

Я тоже вздохнул и задумчиво почесал лысину, бросил взгляд на стоящего рядом главу комитета по цифровизации. Тот скривился и пожал плечами: ну понятно, принимать такое решение особого желания нет. Конечно, свой конкурентоспособный камень — это приятно, почетно и вообще статус, сколько сейчас в мире стран, которые реально могут подобные вещи производить? Раз-два и обчелся. Но вот проблемы, которые за собой всё это тянет… Их столько, что даже мне, полному дилетанту в данной отрасли, становится не по себе.

— Я так понимаю, у вас есть какой-то план?

После моего вопроса вокруг даже тише стало, как будто. А ведь мы не в каком-то специализированном институте находились, наоборот. Летом 1991 года в Питере — в Ленинграде, то есть, конечно — на День молодежи состоялся первый в истории СССР «Игромир». Больше мероприятие, посвященное компьютерным играм и компьютерам в целом. Вокруг шастали какие-то странные персонажи в непонятной одежде, со странными прическами и еще более странными агрегатами в руках. Где-то на отдалении играла музыка, кто-то что-то пел, в специальной зоне вовсю шел турнир по только что вышедшему первому в истории шутеру от первого лица под названием «Краповый берет», который вызвал настоящую бурю в игровом комьюнити, в том числе и потому что имел «соревновательный» ПвП-режим.

Короче говоря, весь Ленэкспо, куда только официально — а сколько «зайцев» пробралось, и вовсе наверное никто не знает, но это как обычно в общем-то — было продано сорок тысяч билетов, стоял на ушах, гудел, кричал, праздновал мгновенно ставший хорошей ежегодной традицией маскарад. А ведь еще буквально за две недели до описываемых событий Ленинграду на заседании МОК отдали право проведения зимних Олимпийских игр 1998 года — это считай еще один повод отпраздновать и заодно посмотреть, как наши чиновники умеют справляться с большим количеством буйствующей — позитивные эмоции могут переходить в неуправляемую форму точно так же, как негативные — молодежи.

И вот на фоне всего этого бедлама — насквозь позитивного, нужно признать — мне и показалось, что вокруг стало тише. Хотя, конечно, скорее это просто выверты подсознания.

— В Иркутске сейчас готовится к вводу новое предприятие по производству чипов, — проявил осведомленность в вопросе инженер. — Отдайте его под наш процессор.

— Вопрос не в производственной площадке, как я понимаю, а в обратной совместимости. Она есть?

— Ее нет, — был вынужден признать мужчина. — Нужна новая материнская плата. Новый чипсет. Либо полностью новая операционная система — или глубокая переработка существующих. Компиляторы. Драйверы. Среда разработки. И самое главное — софт.

— То есть уже существующие программы работать не будут.

— Подавляющее большинство существующих программ работать не будет, — признал Пентковский.

Я кивнул. На этом уровне я проблему более-менее представлял.

— Значит, либо переписывать, либо…

— Либо эмуляция, — вставил Пентковский. — Но это медленно. Очень.

— Насколько «очень»?

Он замялся.

— Для офисных программ — не критично, а вот игры, — мужчина сделал движение рукой, как бы имея в виду всё, что происходило вокруг нас. — В старые игры играть не получится. Все более-менее «тяжелые» ресурсоемкие программы придется либо переписывать полностью, либо адаптировать под новую архитектуру.

Я хмыкнул без всякой радости.

— То есть пользователь покупает новый компьютер, а он работает хуже старого?

— На старых программах — да. На новых — потенциально гораздо лучше.

— У нас сейчас уже в народном хозяйстве имеется в эксплуатации порядка десяти миллионов персональных компьютеров, — ну ладно, не десять и даже не девять, это я немного загнул, но порядок цифр примерно такой, — и что вы предлагаете — их всех сразу выбросить на помойку?

Пентковский дернулся, как будто я его лично задел, хотя, конечно, не удивительно — именно здесь решалось дело всей его жизни, можно сказать.

— Нет, конечно! — быстро ответил он. — Ни в коем случае. Речь не идет о резком переходе. Это… Это скорее параллельное развитие.

— Подробнее, — попросил я сухо. Вот все эти идеи по «параллельному развитию» у меня энтузиазма не вызывали никогда.

— Существующий парк машин остается, — зачастил инженер. — Под ×86. Под уже написанный софт. Под те задачи, которые сейчас решаются. Никто их трогать не будет.

— А новые?

— А новые — часть из них переводить на Эль-90. Постепенно. Поэтапно. Там, где это имеет смысл. Там, где это даст самый лучший результат, — Пентковский явно волновался, это было заметно даже по речи, в какой-то момент он вообще едва на односложные предложения не перешел.

— Имеет смысл — это где? Например?

Мужчина пожал плечами.

— Там, где нет жесткой зависимости от существующего программного обеспечения. Научные расчеты. Специализированные системы. Военные разработки. Там, где можно написать софт с нуля — или почти с нуля.

— То есть не массовый рынок.

— Не сразу. Но здесь есть еще один нюанс. Американцам из Интела тоже скоро придется совершать «фазовый переход» в архитектуре своих процессоров. Без этого не обойдется, они уже уперлись в потолок, идя путем эволюционного развития, товарищ генеральный секретарь. Значительное улучшение характеристик без коренных изменений уже невозможно.

— И? — С одной стороны, звучали эти все аргументы весьма натянуто, а с другой стороны, ведь и правда: после 486-го американцы не 586-й выпустили, а «Пентиум-1». Может, и правда там какие-то коренные изменения были внесены.

— Это значит, что проблемы с обратной совместимостью будут и у американцев. Физику не обманешь. — Я опять поморщился: имелись ли в моем мире проблемы с этой самой совместимостью в указанный момент, я просто не помнил. У меня компьютер появился уже позже, сразу «пень», и в общем-то на себе прочувствовать данный момент мне не удалось. С другой стороны, звучали аргументы нашего специалиста разумно, ну и не зря же его янки к себе переманивали — вероятно, он что-то в данной теме «отстреливает», уж точно лучше меня. — Кроме того, совместимость с архитектурой процессора зависит от языка программирования.

— Подробнее, пожалуйста. — Вот тут стало интересно. Надо признать, что в таких тонкостях я разбирался слабовато, поэтому послушать лекцию от прикладного специалиста, пусть даже лично заинтересованного в конкретном решении, виделось не ошибкой.

— Чем более низкоуровневый язык, тем более «напрямую» он обращается к железу и тем зависимее он от смены архитектуры. То есть программы на ассемблере придется переписывать заново, но вот всё, что написано на языках высокого уровня, уже сможет работать на чем угодно, главное, чтобы компилятор правильно код обработал. — Пентковский поморщился и добавил: — Проблема в том, что сейчас, нужно признать, культура написания программ и у нас, и на Западе крайне низка. Софт «грязный», каждый пишет как Бог на душу положит. Нужны стандарты. Жесткие, как в инженерном деле — ЕСКД. Чтобы все писали одинаково, чтобы всех учили одинаково. Максимально использовать ограниченный набор высокоуровневых языков, для разных задач выбрать оптимальный. И опять же правила, стандарты, комментирование: в идеале каждый программист, увидев чужой код в первый раз в жизни, должен легко понять, что там имелось в виду и как программа работает.

— А сейчас не так? — Мой вопрос вызвал у инженера только грустную усмешку, видимо, наступил ему на по-настоящему больную мозоль. Это вообще характерно для нынешних времен: люди в Союзе действительно массово болеют за свое дело, «понедельник начинается в субботу» — это не художественный образ, так действительно было в жизни. И, кстати, того безразличия, на которое жаловались впоследствии, мол, всё было на всех насрать, я у советских людей вообще не видел. Может, конечно, общался не с теми, просто тут тоже нужно ошибку выжившего учитывать, но чисто субъективно в будущем при капитализме вот этого самого безразличия было на три порядка больше.

— Нет, товарищ генеральный секретарь, сейчас, к сожалению, не так. У нас даже в вузах учат по-разному, стандартной образовательной программы фактически нет, каждый передает дальше лично наработанный опыт со всеми нюансами и различиями. — Мужчина пожал плечами. — Оно понятно: отрасль новая, да еще и развивается так быстро, что учебник будет устаревать быстрее, чем выйдет из издательства. Однако это путь в один конец. Без жесткой стандартизации мы загнемся. А если всё делать по уму, то и миграция с одной архитектуры на другую не вызовет больших затруднений.

Я подумал немного и кивнул. Всё равно прямо сейчас ничего конкретного ответить я не мог, тут нужно разбираться сильно глубже, чтобы дров не наламать с перепугу.

— Хорошо, товарищи. В любом случае, здесь не время и не место, чтобы делать какие-то однозначные выводы. Нужно собрать совещание, выслушать аргументы «за» и «против» и потом делать окончательные выводы. Вопрос слишком серьезный, чтобы его на бегу решать. — Я еще раз повернулся к Пентковскому и добавил лично для него: — Спасибо вам, Владимир Мстиславович, за инициативу, за то, что за дело болеете. Дату и место совещания вам сообщат отдельно, в любом случае без вас данный вопрос решаться не будет. А пока давайте пройдемся и посмотрим на другие представленные образцы…

Одновременно с игровой частью мероприятия здесь же — закладывая фундамент того, что в будущем должно было стать самым главным событием страны в сфере компьютеров и связанных с ними технологий — проходила большая выставка достижений народного хозяйства.

Например, именно на Игромире-91 была представлена наша 16-битная приставка «Вектор-2». От тех же японцев из «Нинтендо» по данному показателю мы отстали считай всего на год, что по нынешним меркам не так уж много. Вторая итерация советской игровой платформы получила улучшенную графику и с ходу целый пакет игр, которые являлись фактически «эксклюзивами» — хотя, конечно, такого понятия еще в СССР никто не знал. Открытая архитектура и сотни проросших, как грибы после дождя, кружков программирования и создания компьютерных игр, которые начали появляться чуть ли не в каждой школе и вузе — это я еще даже про отдельных энтузиастов не говорю — просто захлестнули нас валом разного качества продукта. А уж когда мы всё это приправили еще и материальным интересом, начав выплачивать кое-какую деньгу за те игры, которые реально пошли в продакшен… Короче говоря, с софтовым наполнением для наших консолей проблем у нас не было вообще.

И да, по поводу приставок у нас тут забавный эпизод случился. Мы же, когда первый «Вектор» проектировали, геймпад — контроллер, он в СССР назывался контроллер, а не геймпад — сделали уже нормальной формы, с «рогами», за которые держаться удобно, как в будущей PS-1. И вот ребята из «Нинтендо», выпуская свою SNES в прошлом году, захотели этот дизайн — что логично, их геймпады на фоне векторовских смотрелись максимально ублюдочно — себе перенять. Но мы же не дураки — обложились патентами как на конкретную модель, так и на общую форму и даже на эргономическое решение. Короче говоря, постарались закрыть все лазейки.

И, конечно, японцы даже не подумали с нами заранее попытаться договориться по нашей интеллектуальной собственности, решив, что и так прокатит, что Советы заниматься крючкотворством и подавать в суд не станут.

Станут. Мы, естественно, как только продукт был представлен публике, побежали во все возможные суды, выкатив претензию по самой верхней планке. Впрочем, до реального разбирательства дело так и не дошло. Поняв, что не прокатило, японцы предпочли договориться и купили у нас лицензию на использование данного эргономического решения. Теперь с каждого проданного японцами «рогатого» геймпада один доллар будет идти нам в кармашек.

Особенно если учитывать, что там скоро и ребята из «Сони» подтянутся, потом, глядишь, и из «Майкрософт». Сколько таких контроллеров за время действия патента — 15 лет в США и 20 в Европе — выпустят? Миллионов двести? Пятьсот? Ну вот, считай, на пустом месте себе новый завод приобрели, палец о палец не ударив, только послезнание задействовав. Приятно, черт побери.

— А там у нас кто? — Я махнул рукой в сторону богато и как-то не по-советски украшенного павильона с надписями на английском языке.

— Это американцы. Компания AMD, как-то так называется. Приехали с представлением собственного процессора — аналога интеловского 386-го.

— Ммм… — Честно говоря, данный чип мне был уже не сильно интересен, а вот то, что амеры сами приехали в Союз на выставку, это уже говорило о многом. Железный занавес, который вообще-то изначально именно англо-саксы в лице Черчилля опустили а вовсе не коммунисты опустили, явно пошел трещинами.

— По характеристикам чип похож на наш, который мы в прошлом году в производство запустили. Ну, может, чуть лучше, совсем незначительно, — пожал плечами товарищ, которому знать такие подробности было по должности положено. — И цену они лучше нашей предложить не смогли, так что…

Так что будущий конкурент Интела, который самого главного исторически производителя процессоров в итоге съел в моей истории, тут мог чувствовать вполне обоснованное беспокойство за свое будущее.

— Кто у них там за главного?

— Некий Джерри Сандерс. Собственно, президент и сооснователь компании. Приехал на выставку без оповещения и без всяких запросов на встречу с нашими людьми. По туристической визе. Подозрительный тип, — выдал мне быструю справку находившийся тут же рядом Кириенко. Сергей Владиленович, кстати, уже успел немного заматереть, пообтереться на властном олимпе, и теперь я вовсю прикидывал, как бы так половчее бросить его на самостоятельную работу. Если я держал его в уме как потенциального приемника, то опыт работы «над», а не «под» очевидно был в таком случае совершенно необходим. — Всерьез ходит, общается с нашими студентами через переводчика.

— Это интересно. — Я издалека заметил явно выделявшегося мужчину в белом костюме, который явно о чем-то с большим интересом общался с советской молодежью. Совершенно седой, с такой же белой бородой, американец совершенно отчетливо напоминал полковника Сандерса с логотипа заокеанской куриной жральни, и соответствующая фамилия делала образ абсолютно законченным.

(Джерри Сандерс)

Тот обратил на меня внимание не сразу. Стоял, размахивая руками, что-то эмоционально объяснял группе студентов, переводчик за его темпом речи едва поспевал. Судя по лицам слушателей, половину они не понимали, но слушали с открытыми ртами. Харизма, как говорится, мощным потоком продавливала барьеры языковых ограничений.

— Мистер Сандерс? — окликнул я, подойдя ближе.

Он обернулся, прищурился на секунду, потом широко улыбнулся.

— Господин… генеральный секретарь?

— Можно просто Михаил, — махнул я рукой. — Мероприятие не официальное, протокол соблюдать не обязательно.

Он кивнул и протянул руку:

— Джерри Сандерс. Очень рад.

Рукопожатие оказалось в меру крепким, располагающим. Пожалуй, даже слишком… Тренированным.

— Взаимно, — ответил я. — Говорят, вы предпочитаете путешествовать… Без лишнего шума и огласки.

Американец усмехнулся:

— Предпочитаю видеть всё своими глазами. Без подготовки, личное впечатление — это важно. И в жизни, и в бизнесе.

— И как вам увиденное? — Я сделал круговое движение рукой, обводя внутренности павильона, набитого людьми под самую завязку. А ведь стоимость билета сюда, мягко говоря, кусалась. Полтинник за полный доступ на все три дня мероприятия — далеко не каждый советский гражданин мог себе такие траты позволить. А поди ж ты.

Он оглянулся на шумный зал, на толпы, на стенды, на подростков с контроллерами перед мониторами, которые что-то там кричали на своем языке. В Союзе стремительно формировался новый компьютерный сленг, который в отрыве от привычных по будущему американизмов был даже мне не понятен. Хотя, по правде говоря, я этому был только рад.

На самом деле Игромир-91 привлек к себе внимание далеко не только любителей компьютеров, это просто стала самая большая в стране молодежная тусовка, объединяющая всех подряд. Поскольку проходило все во время празднования дня молодежи, с уже традиционным в это время маскарадом, то и персонажей вокруг самых разных было видимо-невидимо. Причем значительную часть из них я даже и узнать не мог.

Как уже упоминалось, несколько лет назад мы провели реформу индустрии создания мультфильмов в Союзе, сделав ее более вертикальной. Всякие отдельные гениальные мультики типа «Доброго Ээха», снятого в Армении, это конечно хорошо, но вот стабильный валовый выпуск качественного продукта, каждая единица которого может и не бриллиант сама по себе, но держит приличный уровень, гораздо лучше. Плюс наличие детского телеканала, требующего постоянного однообразного контента, потому что сериалы любят не только взрослые, но и дети, во многом поменял мировоззрение советских мультипликаторов.

В итоге жанр коротких одиночных мультиков стал из главного мейнстрима в Союзе совершенно нишевым. Теперь снимали длинные сериалы типа «Ну, погоди!» или экранизации советских детских книжек вроде «Дяди Федора» или «Крокодила Гены» и отдельно полнометражные анимационные фильмы с взрослым хронометражем в 80–90 минут. Если в 1985 году суммарный хронометраж всей советской анимации составлял около 300–400 минут за год, то теперь этот показатель вырос тупо на порядок. Обычно в год выходило два-три полнометражных фильма плюс снималось параллельно несколько сериалов со средним хронометражем в 10 минут на серию.

Достаточно сказать, что летом 1991 года вышла в показ юбилейная сотая серия, рассказывающая про погоню волка с явными пролетарскими замашками за интеллигентом-зайцем. А например, ставшая источником бесконечных мемов детективная серия про «братьев Пилотов» уже подошла к отметке в сорок выпусков. И хотя кое-кто жаловался, что массовость уронила качество, что логично, ведь пришлось и штаты увеличивать тоже значительно, хоть и не в десять раз, плюс туда цифровизация начала в данную область проникать, что в свою очередь повысило продуктивность, но все же среди потребителей никто особо не жаловался.

Анимационная продукция неплохо шла на экспорт, плюс наши художники начали получать заказы на аутсорс от того же Диснея, который как раз в эти годы стремительно занимался тем же самым, то есть осваивал ТВ-формат и имел серьезную нехватку рабочих рук. Так что анимация еще и денежку какую-никакую приносила в валюте.

При этом нужно понимать, что даже 3000 минут анимации в год — это не какой-то страшный недостижимый сумасшедший показатель. Для понимания масштаба: встречал я в прошлой жизни цифру, что в Японии в 2016 году было снято 120 000 минут анимации. Очевидно, там уже цифровые способы создания мультфильмов важную роль начали играть, никто аниме-сериалы вручную к тому времени уже не рисовал на калькированной бумаге. Но 120 тысяч минут! А самое главное, что нарастить выпуск анимации оказалось очень просто, никаких сверхусилий, никаких трудовых подвигов. Оказалось, что нужно лишь желание и выделенные под это дело ресурсы. Причем ресурсы достаточно небольшие в масштабах страны. Это ведь не фильмы: не нужны декорации, актеры, костюмеры, гримеры, операторы. Только художники и сценаристы, благо и того и другого в Союзе было достаточно. Вот кто запрещал сделать это раньше? Непонятно.

Для меня же это означало появление целой когорты странных персонажей, о которых в прошлой жизни никто даже и не слышал. Потому что их не придумали банально. Какие-то странные антропоморфные животные, роботы, рыцари, прочие неведомые зверушки, которых даже классифицировать сходу было не так-то просто. Так что я порой смотрел по сторонам с таким же удивлением, как и американец, тут поразительным образом у нас с ним ощущения совпали, кто бы мог подумать.

— Честно? Впечатляет. Вы движетесь быстрее, чем кто-либо мог ожидать.

— Демонстрируем миру преимущества плановой экономики, — хмыкнул я в ответ на комплимент американца. — Бисмарк однажды сказал, что русские долго запрягают, но потом быстро едут. К плановой экономике данный тезис подходит еще лучше.

Последнюю фразу на английском сформулировать я не смог, поэтому пришлось подключать переводчика. Впрочем, Сандерс, судя по мелькнувшему на секунду сомнению на лице, вероятно, с большой натяжкой представлял себе, кто такой Бисмарк и почему он вообще что-то о России говорил.

— Большие системы имеют большую инерцию, но и большой потенциал… — Собеседник явно не собирался первым переходить к делу, поэтому тот самый вопрос задал я.

— Зачем вы приехали? Для представления продукции на экспо далеко не самой важной с точки зрения компании страны председатель правления — это немного слишком. Я был бы скорее готов увидеть тут какого-то менеджера среднего звена. Чтобы раздать буклеты всем желающим, этого достаточно, а вот насчет возможности заключения тут каких-то серьезных договоров есть сомнения.

— Я же говорю — приехал осмотреться. У нас с вами есть общие интересы и общее поле деятельности. А это значит, обсудить всегда найдется что.

У нас с AMD была поразительно схожая и одновременно отличающаяся ситуация. AMD как раз сейчас вела тяжелый спор с Интелом по поводу патентных прав на инфраструктуру ×86-процессоров. Дело в том, что Интел в начале 1980-х активно расширялся и искал партнеров по производству, одним из которых стала компания Сандерса. Если опустить подробности, то сначала AMD производила чипы по лицензии, потом, когда в Интеле решили, что теперь и сами справятся и не нужно делиться частью прибыли, провели реверсинжиниринг 386-го чипа и выдали копию. Теперь Интел пытались доказать в суде, что та самая первая лицензия на новые чипы не распространяется и AMD прав на них не имеет. Насколько я помнил — без подробностей, правда, — AMD этот суд выиграет.

А вот насчет того, что выиграет подобный суд СССР, я вот сильно сомневался. Наши процессоры КМ1810ВМ03, которые были улучшенным аналогом интеловского 386-го, уже вовсю шли на Запад… Но только по серым схемам, через прокладки в третьих странах и просто в черную. Просто не хотелось портить отношения с американцами из-за такой мелочи, тем более что действительно серьезные игроки по ту сторону океана всё равно предпочитали брать чипы у своих. Так что основным нашим каналом внешнего сбыта — кроме понятное дело соцблока — стал глобальный юг, хоть данное словосочетание в мировой общественно-политический обиход еще и не вошло.

Короче говоря, у нас с представителями компании AMD на самом деле имелось гораздо больше точек соприкосновения, чем могло бы показаться на первый взгляд.

— Как вы вообще видите свое место на мировом рынке процессоров? С Интел больше работать вы не сможете, в плане разработки и исследований у них в любом случае возможностей гораздо больше. Опять же, мы часть вашего рынка откусим.

— Вы что-то предлагаете, Михаил?

— Можем попробовать договориться о сотрудничестве… Например, аналог 486-го сейчас разрабатываем и мы, и вы. Можно объединить усилия, опять же производство самих камней в Союзе будет существенно дешевле. А еще у нас есть собственные разработки. Рано или поздно мы вообще уйдем от ×86-архитектуры в сторону создания своей экосистемы, как это делает Apple. Нам бы не помешал на Западе стратегический партнер, через которого можно было бы чипы нашей собственной разработки продвигать в капиталистическом мире…

Полковник Сандерс на секунду нахмурился, потом кивнул.

— Да, я видел презентацию… Это интересно, — американец явно с осторожностью подбирал слова. — Если заявленные характеристики соответствуют реальным, то ваш чип как минимум не хуже передовых западных разработок.

— Он лучше. — Я, конечно, был в данном утверждении совершенно не уверен, но ведь это не значит, что я не могу так говорить.

— Проблема в том, что один процессор, пусть даже самый лучший, мало что значит. Нужна вся инфраструктура.

— В СССР прямо сейчас в вузах обучается миллион будущих программистов. Еще примерно столько же школьников и людей старших возрастов заняты в разных организованных активностях, связанных с компьютерами, в виде хобби. Посмотрите вокруг — это будущее человечества! У нас премиальный рынок размером с полмиллиарда населения. Инфраструктуру мы создадим за несколько лет, а потом начнем выдавливать вас и с конкурентных рынков. Как это уже происходит с играми!

Сказано было немного пафосно, да и преувеличил я, если честно. Тут, кстати, можно привести интересную статистику. В СССР до 1980-х активно росло количество студентов: в 1940 году был 41 человек на 10000 населения, в 1960 — 111, в 1970 — 188, в 1980 — 197. А вот дальше процесс замедлился. Более того, в середине 1980-х из-за вторичной демографической ямы и идеи забирать студентов в армию количество учащихся вузов — в относительных, правда, цифрах, не в абсолютных — начало было снижаться. Правда, имелся обратный процесс — снижение количества студентов заочной и вечерней формы обучения в пользу дневной, но это уже совсем никому не нужные нюансы.

Я данный процесс со своим курсом на цифровизацию переломил резко и жестко, потребовав кратно увеличить количество учащихся на профильных специальностях. Результат не заставил себя долго ждать: если в 1985 году количество учащихся на специальностях, которые можно тем или иным образом отнести к компьютерным — всякая прикладная математика, кибернетика, автоматизированные системы управления и прочие сложные и заумные названия — просто утроилось. С 250 примерно тысяч студентов до чуть менее 800 тысяч человек, и это было еще даже не предел. Тот миллион, о котором я сказал Сандерсу, был у нас в планах уже в ближайшие годы. Впрочем, если добавить к вузам еще средне-специальные учебные заведения, которые тоже готовили кадры для цифровизации, вплоть до наличия таких специальностей, как «оператор ЭВМ» — в будущем этих людей бы назвали системными администраторами, — то там уже количество обучающихся вплотную подбиралось к полутора миллионам человек. Так что фундамент под будущий рывок в цифровую эру в Союзе прямо сейчас закладывался более чем солидный.

Для примера: в США на аналогичном наборе специальностей училось примерно 280–300 тысяч человек, и можно, конечно, рассказывать о превосходном высокотехнологическом американском образовании, но пятикратное превосходство в абсолютных числах — это сильный аргумент.

— Миллион программистов — это много, — я так и не понял, впечатлился глава AMD или нет. Ну да. Тем более с выдавливанием западников из игровой индустрии я, конечно, погорячился, но отрицать успехи СССР на данном поприще тоже было невозможно. Мы только за 1990 год продали на Запад сразу полтора десятка успешных игр, из которых как минимум три штуки были AAA, хотя опять же такого понятия еще не существовало. Про тиражи игр внутри самого Советского Союза даже говорить смысла нет — они реально исчислялись миллионами. Дошло до того, что некоторые несознательные товарищи всерьез заговорили о проблеме зависимости советской молодежи от компьютера. — Но это не залог успеха. Хотя, конечно, не признавать ваших достижений невозможно, тут вы правы. Правы и в том, что для AMD будет интересно рассмотреть возможности сотрудничества с Советским Союзом. При условии жесткого разделения рынков, конечно. Если мы создадим совместно аналог 486-го, а потом вы будете продавать его в США под своим брендом и по заниженной цене… Этого бы очень не хотелось.

— Я думаю, мы сможем договориться. — Я протянул американцу ладонь для рукопожатия, тот без всякого сомнения ответил на этот жест дружбы.

— А там у вас что? — Лето 1991 года прошло в разъездах. Я катался по Союзу, посетил Швецию, ФРГ, Ливию, десять дней провалялся на пляже в Крыму, и вообще кажется дома за все три месяца провёл от силы недели две. Иванна ворчала, что я вообще не вижу сына, но сделать я с этим ничего не мог, буквально кожей чувствовал, что время утекает как песок сквозь пальцы, что вот эта сложившаяся благоприятно внешняя и внутренняя конъюнктура не будет вечной, и пытался успеть везде. Как сраный Фигаро.

— Склад для сенажа пакетированного, — за нами на небольшом отдалении шла большая группа товарищей, включая работников с телевидения. Ну как же: генсек и работники сельского хозяйства — это же практически классический сюжет. Ну почти как Ленин с бревном на субботнике.

— Пакетированного? — Что такое сенаж я представлял более-менее, но его вроде бы обычно либо в башни силосные закладывали, либо в траншеи.

— Да, товарищ генеральный секретарь, новая технология совершенно. В Ленинграде наладили выпуск таких машин, которые рулоны скошенного сена прямо на поле в пленку заворачивают, — председатель колхоза, латыш по национальности, говорил с небольшим акцентом, забавно так растягивая слова, но в целом производил впечатление толкового знающего руководителя-хозяйственника. — Очень удобно: пленка там толстая, чтобы не порвалась, заворачивается в несколько слоёв, и можно хранить на обычном складе. Не нужны какие-то отдельные сооружения, а кроме того, доставать сенаж удобно порциями. Нет необходимости в общую ёмкость лезть, меньше шансов испортить всю закладку.

— Очень интересно, нужно будет узнать потом, что это за машины такие.

— Говорят, на западе технологию купили, ленинградцы только тем летом начали мелкой серией собирать, там собственно в пленку все упиралось, чтобы её достаточно было. Ну вот и нам прислали едва ли не первым во всём Союзе, — в голосе молодого в общем-то мужчины послышалась нескрываемая гордость за своё хозяйство. Ну впрочем, чего удивляться, гордиться и вправду было за что.

— И что? Бурёнки это сено кушают охотно? — Хозяйство было действительно образцовым: мы шли меж свежеотстроенных корпусов, никакой грязи, все дорожки гравием отсыпаны, молодые деревца высажены по краям, травка пострижена. Чёрт побери, вот почему так везде нельзя? Почему вот тут люди могут хозяйство в порядке держать, а где-то, чуть дальше от начальственного взора, обязательно будет разброд и разложение?

— С большим удовольствием и добавки просят. И повышенными надоями нас благодарят! Правильная диета — это вообще половина успеха, — мы зашли внутрь большого ангара, где внутри непосредственно располагались коровки. Выглядело хозяйство… Красиво, тут вообще сложно отрицать очевидное. Чисто, даже просто на запах наличие такого количества животных… Ну хорошо, не могу сказать, что там прям розами благоухало, но всё же глаза от вони не резало точно. — У нас тут только голштинско-фризская порода содержится. Никаких других, никаких незапланированных скрещиваний. Для оплодотворения закупаем в Канаде сперму лучших быков, малопроизводительные тёлки сразу отбраковываются, просто ради численности никого не держим.

За последние полтора года поголовье крупного рогатого скота в СССР сократилось почти на 10%. Со 124 миллионов голов в 1989 до 113 миллионов сейчас. Никаких катаклизмов, никаких не дай бог эпизоотий, наоборот. Как уже упоминалось, была принята большая программа по повышению производительности молочного производства, в рамках которой произошла масштабная выбраковка низкопроизводительных животных. То есть количество бурёнок упало на 9%, а производство молока осталось фактически на том же уровне.

Тут в первую очередь сыграло изменение подхода. Поменяли, уж простите меня за использование такого термина, KPI. Если раньше премии давали за увеличение количества голов, то теперь упор был сделан на другие показатели: мясо на 100 коров, телят на 100 коров, среднесуточный привес, расход корма на 1 кг привеса, удой на корову, продукция на гектар кормовой площади. Тот самый пресловутый переход с экстенсивного развития к интенсивному.

Сказать, что внедрялся новый подход безболезненно и легко, нельзя, конечно нет. Куча народу у нас в сельском хозяйстве задействованного, будем честны, к инновациям и высоким технологиям были просто органически неспособны. Зачем делать всё по науке, если можно по велению левой пятки? Тем не менее процесс шёл. Со скрипом, с боями, со скандалами, местами с увольнениями и даже посадками. Но шёл.

— Какой надой на одну корову? — Я с нескрываемым удовольствием разглядывал откормленных ухоженных чёрно-белых бурёнок, которым явно их существование нравилось. Да, я, может быть, и не самый главный профессионал в мимике коров, но тут даже дилетанту было всё ясно.

— Четыре с половиной тонны. Как в Италии примерно. А в среднем по Союзу сейчас две восемьсот примерно. Хотя, конечно, пространства для улучшения ещё полно. С кормами вон экспериментируем, по соотношению сои, зерна и сена пытаемся поймать идеальные пропорции. Да и просто осваиваемся, голштинцы при правильном содержании до 9–10 тонн давать могут, но это опыт ещё нужно набрать.

— А что по кормам? — На входе нас заставили надеть халаты, и даже в такой мелочи было видно, насколько серьёзно тут подходят к организации процесса. Комплекс был оборудован автоматическими доильными аппаратами, молоко прямо из коровы поступало в систему хранения, никаких тебе доярок с вёдрами, всё серьёзно.

— Хотелось бы больше давать коровам белка. То есть нужно больше сои в рацион вводить… — Мы подошли к одной из коровок, которая с готовностью подставила голову, я не удержался и почесал это место между рогов, куда они сами дотянуться не способны.

С соей было сложно. Потребность в соевом шроте для введения оптимального количества белковой части для имеющегося поголовья составляла примерно 9–10 миллионов тонн. А выращивали мы сои около 1,5 миллиона тонн, причём по этому показателю и так рост был приличный, за пятилетку считай в полтора раза. Плюс импортировали примерно столько же, что давало 2,4 миллиона тонн шрота. То есть обеспеченность по этому показателю составляла в лучшем случае четверть. Учитывая, что весь мировой экспортный рынок сои и шрота насчитывал примерно 70 миллионов тонн, необходимые нам дополнительные 7–8 миллионов тонн были не только жутко дорогим удовольствием примерной в полтора миллиарда долларов стоимостью, но их ещё и не так просто было бы купить.

Если же говорить о внутреннем производстве, то при всей огромной площади СССР для этой культуры более-менее подходил только климат Дальнего Востока. И да, программа освоения тех мест во многом как раз на сое и была основана, но, честно говоря, быстрых результатов там тоже ждать было бы глупо.

С другой стороны, тут нам сам климат на помощь пришёл. 1990 год вышел на диво удачным по погоде, плюс остальные факторы наложились, и мы сумели собрать рекордный за всё время существования Союза урожай. 223 миллиона тонн зерновых, что в сумме — опять же далеко не всё было так уж прекрасно, часть рекордного урожая мы потеряли, потому что система к нему оказалась не готова, но тут уж ничего не поделаешь, невозможно сразу вылечить все болезни — позволило нам впервые за много-много лет не закупать зерновые за границей. Нет, понятное дело, что это был не «главный переломный момент», это не значило, что теперь СССР будет только нетто-экспортёром, прогнозы на нынешний 1991 год были уже скромнее, но всё же было приятно.

Совпало сразу несколько факторов. Погода была практически идеальной, урожайность потихоньку росла благодаря повышению количества разных комбайнов и прочей сложной техники — тут свою роль конверсия военных заводов сыграла, — больше удобрений и другой химии в виде гербицидов и инсектицидов применять стали. Сокращение поголовья снизило и потребность в зерновых, активная стройка элеваторов и прочих обрабатывающих комплексов снижала процент потерь… В общем, сложилось всё вместе удачно.

— Всё поснимали? Достаточно материала? — Я повернулся к телевизионщикам, которые отстали от нас с Витаутасом Казимировичем и начали снимать «общие планы» внутри коровника.

— Да, товарищ Горбачёв. Достаточно, остальное сами доснимем, для сюжета материала хватит.

— Ну и прекрасно, — я бросил взгляд на часы, которые показывали два пополудни, и повернулся к директору колхоза: — Пойдёмте тогда перекусим что ли.

Местная столовая тоже радовала. Всё буквально блестело чистотой, еду в красивую посуду накладывали улыбчивые молодые девушки, явно откуда-то из Средней Азии. На этот раз охрана, заранее предполагая, что охраняемое лицо захочет отведать местных харчей, взяла под контроль пищеблок, так что никаких возражений против обеда в «неположенном месте» не случилось.

— Что у вас на первое?

— Окрошка, борщ и шурпа, — девушка по очереди открыла все три ёмкости и продемонстрировала их содержимое.

— Окрошку возьму. Сто лет окрошку не ел, — на дворе как раз потеплело, и холодный суп должен был зайти на ура. Она, правда, судя по белому цвету «бульона», тут на кефире делалась, я вообще больше на квасе люблю, со сметаной и горчицей, но на кефире тоже нормально. — А на второе у вас…

Вообще ездить по колхозам, пусть даже столь передовым, я совершенно не собирался. Нет, дело это, конечно, занятное порой, хоть и чаще всего однообразное, но именно этот раз я приехал в Прибалтику совсем по иному поводу. В Риге я встречался с местными товарищами по поводу внедрения в жизнь решений 29 Съезда КПСС, а именно продолжения курса на федерализацию республик Советского Союза. В данном случае решался вопрос об объединении Прибалтики в единый субъект со столицей в Риге, собственно решение данное уже было проголосовано на сессии Верховного Совета в конце весны, так что теперь оставалось только частности утрясти.

Естественно, литовцы и эстонцы были не в восторге от такого поворота, латвийцы в целом идею скорее положительно — ну ещё бы, извечный вопрос в том, кто из тройки прибалтийских тигров самый «мощный», должен был разрешиться раз и навсегда, — но самым главным камнем преткновения стали границы новообразования. Дело в том, что вместе с объединением прибалтийских республик я хотел, как бы сказать это помягче, немного их ещё и пообкарнать. Если Эстонии уже Нарву успели обрезать, то вот Литва и Латвия хирургическим операциям пока не подвергались. А зря. Задумка была в том, чтобы откусить от ЛатССР город Двинск — ну вернее ещё Даугавпилс, но переименование было бы логичным продолжением реформы — с прилегающими землями, где русскоязычного населения большинство, а от ЛитССР откусить кусочек на самом юге. Закрыть тот самый пресловутый Сувалкский коридор: Мариямпольский район отдать в Калининградскую область, а Алитусский — в состав БССР.

Опять же — считайте меня параноиком, человеком, который занимается полной хренью, но я продолжал дуть на воду, обжёгшись один раз на молоке — в такой конфигурации Прибалтике будет в десять раз сложнее отделяться от СССР. Не имея общей наземной границы с Польшей, не имея рычага давления на Россию в виде транзитного коридора в Калининград, позиции Прибалтики будут куда слабее. И хотя ни о каком сепаратизме здесь и сейчас даже речи не шло — ещё бы после трёх последовательных чисток в течение семи лет, — я хотел заложить такой базис, чтобы и в случае моего исчезновения с политической карты — как говаривал Воланд: «все люди смертны, хуже того — смертны внезапно» — наследникам данный момент было контролировать легче. Ну а если всё же так случится когда-то, что Союз-таки гикнется, пусть это случится в лучшей конфигурации.

— А что по другому мясу в ваших краях? Свинина, птица? — Я наколол кусок хрюшки из вполне приличного «венгерского» гуляша в тарелке и уточнил: — это же не ваше производство, вы только на КРС специализируетесь, как я понимаю?

— Свиней тут в округе не особо разводят, только частники в основном, — пожал плечами литовец, оторвавшись от своей котлеты по-киевски. Та, надо признать, была хороша даже со стороны: горячее масло вперемешку с зеленью при первом надрезе из неё так и брызнуло. — А вот по птице — да. За последнюю пятилетку уже два хозяйства на птицу переориентировались. И ещё одно, кажется, строится. Тут недалеко, рядом с Сигулдой. Обещают полмиллиона голов на одной площадке посадить, считай сразу на четверть производство птицы в республике увеличится.

— Полмиллиона, — уточнил я, — это же загрузка текущая, правильно? Сколько там цыплёнок-бройлер растёт? Сорок дней? То есть раз в сорок дней республика будет иметь полмиллиона мясных тушек или три-три с половиной миллиона тушек в год… Солидно.

Вообще в Союзе, как уже упоминалось, наличествовал явный перекос в сторону говядины по мясу. Говядина — это, конечно, вкусно и полезно, но дорого и долго, а вот курица… Одна курица за 40 дней своей короткой и, будем честны, не слишком счастливой жизни даёт в советских условиях примерно 1,5 кг — тут мы, кстати, тоже отставали от запада: в Европе и США за то же время бройлер набирал ближе к 2 килограммам, но в целом тенденция к росту тоже имелась и у нас — в убойном весе.

В 1985 году — если взять Латвийскую ССР для примера — тут поголовье бройлеров насчитывало 900 тысяч штук. Одна курица растёт 40 дней, но технологический цикл всё же чуть дольше, плюс падёж обычно 3–5%, плюс всякие санитарные обработки и прочие побочные технологические операции, связанные с ремонтами и т.д., так что 900 нужно умножить где-то на 7. Путём нехитрых вычислений имеем примерно 7 миллионов тушек или десять тысяч тонн — чуть больше, но округлим для ровного счёта — курятины в убойном весе. На два с половиной миллиона населения ЛатССР — четыре килограмма в год. Не густо. Латвийская ССР, правда, по этому показателю от среднего значения в СССР отставала почти в 2 раза, но даже 8 килограммов в год — это откровенно говоря не много.

В 1985 году соотношение потребления говядины, свинины и птицы в СССР было такое: 43%, 34%, 16% плюс 7% на всяких овец, коз и кроликов. К 2000 году по плану мы должны были выйти на соотношение 30−40–25, с резким уменьшением доли говядины до некоего разумно обоснованного уровня.

Один такой переход при условном сохранении потребления мяса — ну то есть мы, конечно, рассчитывали на рост, но теоретически — позволил бы сэкономить в год до 10 миллионов тонн зерна в качестве корма. Математика тут простейшая: на 1 кг говядины нужно 7 кг зерна, на 1 кг свинины — 4, на 1 кг курицы — 2. Ну и какой тут смысл упариваться в выращивание КРС? Никакого. Зато программа оптимизации дала нам лишних два миллиона тонн говядины в течение двух лет или примерно 3,5 килограмма дополнительного убойного мяса на человека в год. Мелочь, а приятно.

— А свинину мы у частников берём. Заключили договора с местными жителями: мы им комбикорма лишние и ветеринарное обслуживание, а они нам хрюшек выращивают, — пояснил Витаутас Казимирович.

— Лишние комбикорма? — Я со скепсисом приподнял бровь. Знаем мы, как эти лишние корма появляются: тут мыши съели, а там — хлоп — и свиньям еда «за бутылку» приехала. Бесхозяйственность на местах, к сожалению, побороть мне так и не удалось, более того, не совсем было даже понятно, как к этому вопросу даже теоретически подступаться. Людей штрафовали, сажали самых наглых, но вот этот принцип «тащи с работы каждый гвоздь» он пока остался орешком, который мне раскусить не удавалось никак.

— Правильное обращение с сенажом, увеличение доли сои… Много факторов. Например, ранняя выбраковка неперспективных коров — вместо того чтобы кормить месяцы бурёнку, которая очевидно не сможет выйти на плановые показатели по молоку, мы её пускаем на мясо. Вот и высвобождаются корма. Никаких махинаций, товарищ генеральный секретарь, сплошная наука и рациональное использование ресурсов.

Конечно, такое благолепие, которое мне тут в Латвии подремонтировали, имело место сильно не везде. Вон в Средней Азии из-за программы снижения потребления воды и борьбы с опустыниванием пошёл накат на выпасовое скотоводство. Ну просто случаев, когда кадры на местах проявляют дурную инициативу с сугубо отрицательными последствиями для отрасли, случалось немало. Но ведь застраховаться от идиота невозможно, это не вопрос идеологии коммунизма, капитализма или любого другого строя. Если же брать ситуацию отрасли глобально, то прогресс тут был виден невооружённым глазом, и даже отдельные моменты общую картину испортить никак не могли.

— Стоп! Нет, это совсем не то я хочу видеть! Больше эмоций, вы отыгрываете влюбленных, хватит стоять как замороженные рыбы!

Растрепанный американский режиссер явно был сегодня недоволен работой съемочной группы и не стеснялся в выражениях, чтобы донести до своих подчиненных это самое неудовольствие. Впрочем, надо признать, что тут была далеко не только их вина. Даже скорее их вины не было совсем, в конце концов не каждый день на съемочную площадку приезжает глава государства. Ну а я что? Мне было интересно. И уж точно от того, что один съемочный день немного пойдет наперекосяк, общее производство не пострадает. Ну я во всяком случае на это надеялся.

— Что скажете, Алексей Октябринович? Как вам американский стиль работы?

Балабанов очень обиделся, когда его! Его! Восходящую звезду советского кинематографа назначили фактически помощником для американского коллеги, чьи заслуги перед кинематографическим миром были несравнимо меньше. Честно говоря, я сам о режиссёре Чарльзе Шайере до этого момента даже и не слышал, и память будущего никак помочь тут не могла. Видимо, ничего действительно эпохального этот человек за свою карьеру так и не снял. Впрочем, из меня тот еще знаток кино, так что мое мнение в этом деле совершенно не показательно.

— Очень интенсивно, Михаил Сергеевич, — мы стояли в стороне от основной части съемочной площадки, за границами декораций, которые изображали лужайку возле дома, на которой должно было произойти венчание главных героев. Дом конечно был не настоящий — только фасад, слепленный из картона и каких-то палок, но в том-то и состоит магия кино, что потом на экране выглядеть все это будет достаточно убедительно. — У нас так не работают. У нас бы актеры натурально взбунтовались, если бы их заставляли по 16 часов пахать, а эти терпят.

— У них контрактные обязательства. И очень приличные деньги, — я пожал плечами. — Хотя конечно к хорошему быстро привыкаешь, этого не отнять. Я для того вас и попросил присмотреть за съемками американцев, чтобы так сказать опыт перенять. Глядишь, в будущем и у нас научатся не растягивать шарманку на месяцы, а быстро все делать.

Это была известная советская проблема, которая изрядно усложняла и так проигрышную стартовую позицию советского кинематографа. Длительность съемок. Взять вот этот самый фильм, который прямо сейчас собирался на мощностях «Мосфильма» — «Отец невесты». Достаточно простая и незатейливая в общем-то камерная мелодрама, не предполагавшая каких-то масштабных съемок, согласно плану съемок должна была уложиться в 2–2,5 месяца. Для сравнения похожий по длине и сложности съемок советский фильм «Забытая мелодия для флейты» сделали «всего-то» за 9 месяцев.

Конечно, далеко не все так было плохо, случаи адских съемок и в Голливуде случались, но все же организационно там индустрия находилась на совсем ином уровне. Американцы — студийные продюсеры в первую очередь — умели считать деньги, поэтому перед началом самих съемок шел интенсивный пре-продакшн, подготовка всего и вся, согласование графиков… В Союзе же, к сожалению, случаи, когда съемочная группа готова, а павильон занят или там оборудование не привезли, пленка закончилась, еще что-то произошло, случались до прискорбного часто.

— С другой стороны, им все выделяют по первому запросу, у нас так ни одному режиссеру работать не дали бы. И это мы про прохождение бюрократических кругов ада не говорим…

— Ну положим, с этим в США тоже не так просто. Там сценарии нередко годами переписывают, так что по этому пункту разница не столь большая. — Я обратил внимание на еще одного человека, который двигался в нашу сторону с явной целью присоединиться к обсуждению. — Юрий Юрьевич! Добрый день! Как успехи?

— Работаем понемногу, Михаил Сергеевич, работаем. Могу обрадовать, есть еще одна предварительная договоренность на съемки. Это уже не мой проект, так что можно сказать, полноценно выходим на мировой уровень!

Началось все с фильма «Грязные танцы», в который советскому бизнесмену, называемому на западе «карманом Генсека», что было достаточно далеко от истины в привычном капиталистам понимании, посоветовало вложиться начальство. Фильм вышел максимально успешным и дал старт небольшой независимой продюсерской компании, владельцем которой стал Карнаух. Сами они фильмы не снимали, вместо этого искали по Голливуду перспективные проекты и вкладывали в них деньги в надежде на будущую прибыль. Иногда получалось успешно, иногда — не очень, однако в целом бизнес себя вполне окупал и даже позволял кое-какие излишки инвестировать в другие сферы.

Точкой, которая все поменяла, стал фильм «Красная жара» — который в общем-то совсем не «Красная жара», а «Красный полицейский» на жаргоне, но это не так важно — неожиданно увидевшего свет и в этом мире. Только не в 1988 году, а в 1989-м, на фоне «потепления» отношений между Вашингтоном и Москвой американские киношники поторопились оседлать волну и выпустить «актуалочку».

Часть материала фильма со Шварценеггером была снята на мощностях советской киностудии им. Горького, и видимо на той стороне кому-то пришла в голову — после сравнения «счета по затратам» на всякие накладные расходы между Москвой и Калифорнией — гениальная мысль, что делать кино в Союзе тупо дешевле. Да, кое-какого технического оборудования в Союзе не хватало, но это парадоксальным образом выходило скорее плюсом. Советские киношники были согласны работать за бартер: вы нам привозите оборудование и потом его оставляете, а мы берем на себя остальные расходы. Красота же!

В течение 1990–1991 года в Союзе было снято несколько достаточно больших эпизодов западных фильмов, в том числе знаменитая заключительная сцена «Второго Терминатора» на металлургическом заводе. Оказалось, что привезти съемочную группу из США в Союз тупо проще, чем строить декорации на месте. Тем более там как раз в Лос-Анджелесе черные погромы начались, и как-то так получилось, что несколько банд попытались взять штурмом «студийный квартал», что-то там даже сожгли… Короче говоря, пятнадцатичасовой перелет в СССР выглядел на фоне остальных проблем совсем незначительной и недостойной упоминания мелочью.

И понятное дело, что продюсерская компания Карнауха тут являлась главным первопроходцем, первой решившись привезти сюда все производство фильма от начала и до конца. Мелодрама «Отец невесты» с бюджетом в 20 миллионов долларов в нашей истории окупила себя 6 раз, посмотрим, как перенос съемки в другую страну тут скажется на финансовом успехе картины.

— Ну это мы приветствуем, — я с удовольствием пожал руку нашего заграничного бизнесмена. — Мощности у нас есть, если нужно будет еще построим, глядишь, все на пользу пойдет советской индустрии. Хорошо бы еще начать наших специалистов привлекать более широко. Актеров например. Не на первые роли, понятное дело, но на вторые-третьи — очень даже.

— Боюсь, что не получится. Английского у нас никто не знает…

— Текст можно по бумажке заучить, как произносится, а потом переозвучить. Думается мне, что заработки американских и советских актеров отличаются… На порядки.

Учитывая, что средний контракт звезд первой величины в Голливуде уже вполне достиг величины в 10 миллионов — тот же Шварц за второго «Киборга-убийцу» получил ни много ни мало 15 лямов — а у нас актерская ставка первой категории составляла 500 рублей в месяц, разница выходила даже не в разы а на порядки. Даже с учетом премий и бонусов, — иногда они могли правда перекрывать оклад в разы, так например «Шурик» за «Кавказскую пленницу» получил премию в 5220 рублей, больше 30-ти среднемесячных зарплат на секундочку — за успешность картины. То есть наши актеры действительно хорошо зарабатывали, но только по сравнению со «средним по больнице». Ни о каких миллионах в советской киноиндустрии, конечно, речь не шла. Хотя и тут недавно появилась новая мода премировать съемочный коллектив валютой в случае удачной продажи фильма за рубеж. Особых расходов это не добавляло, зато мотивация работать «на совесть» улетала от такой заманухи куда-то в облака.

— Я бы и не против, но режиссер будет возмущаться, а его все же студия нанимала, я тут только как независимый инвестор. Режиссеру же от такой «экономии» только лишний геморрой. И так он не в восторге от того, что съемки в Союз перенесли, — ну это как водится, у тех кто дает деньги и у тех, кто их тратит, зачастую сильно разные взгляды на то, как весь процесс должен быть налажен.

— Я думал, что режиссер будет рад возможности сэкономить. Ему же бюджет не урезали, а значит, картинку можно сделать богаче.

Понятное дело, что сэкономить на съемках в другой стране можно было только до определенного уровня. Стоимость сценария, например, и зарплаты основным актерам ведь никуда не денутся. Да, массовка, аренда павильонов, декорации, костюмы в СССР по американским меркам практически бесплатные, но вся эта «техническая часть» редко когда превышает 40–50% от бюджета фильма. Если брать как раз снимавшийся буквально перед нашими глазами «Отец невесты» с бюджетом в 20 миллионов, то переезд в Союз дал экономию примерно в 4 миллиона долларов. Не так много… Но и не так мало, есть за что бороться.

— Ему без разницы. Сколько денег дадут — все потратит, — пожал плечами Карнаух. Повернулся к Балабанову: — А что скажете, Алексей Октябринович, есть толк от такой совместной работы в плане обучения наших специалистов?

— Ха! — Я шлепнул себя по бедру ладонью. — Я то же самое спрашивал.

После того как я можно сказать лично одобрил балабановскую «Войну» — с доработками правда, достаточно серьезно сместившими акценты в картине, но кто на такие мелочи внимание обращает — молодого режиссера стали считать едва ли не генсековским «фаворитом». В течение последовавших за этим двух лет он снял еще два фильма, что для Советского Союза, где режиссер мог снимать один фильм раз в пять или десять лет и при этом продолжать считаться «частью обоймы», было невиданной работоспособностью. Оба фильма получились специфическими, и хоть и отбились в прокате, большого восторга не вызвали. Впрочем, нужно признать, кое-какой «стиль» у творца уже просматривался, что было как минимум небезынтересно.

— Ну у меня-то можно сказать шкурная заинтересованность. Чем лучше будут работать советские технические специалисты, тем меньше их придется возить из Штатов и тем больше будет выходить экономия.

— Ты, Юрий Юрьевич, уже совсем по-капиталистически мыслить начал. Смотри, такими темпами скоро о «красной угрозе» начнешь вещать, — немудреная шутка заставила Карнауха нервно дернуть уголком рта. Очевидно, советскому бизнесмену очень нравилась та длина поводка, которую ему отмерил лично я, и сокращения он не хотел. Как вероятно не хотел и рвать этот поводок совсем, потому что без генсека и всей разведмашины СССР за плечами возможности его как бизнесмена на Западе резко сокращались.

— Есть толк, — в голосе Балабанова были явно слышны ворчливые нотки. Неприятно было признавать советским мэтрам, что они это только на своей небольшой полянке такие большие авторитеты, а за ее пределами — нет. Причем полянка эта была даже не размером с СЭВ зачастую, потому что далеко не все снимаемое в Союзе котировалось даже у европейских союзников, а по большей части тупо размером с СССР.

И это была еще одна тема, заслуживающая отдельного упоминания. Как СССР, обладая неисчислимо большими ресурсами и авторитетом «старшего товарища», не смог навязать своим сателлитам собственную культурную повестку в течение сорока лет. Почему никого в Политбюро вообще не волновало, что поляки, венгры и болгары не потребляют созданный в Союзе контент, не смотрят — в массе своей, понятное дело что-то там все равно показывалось — советские фильмы, не слушают советскую музыку. И наоборот! Советские граждане зачастую считали культурный продукт, созданный нашими союзниками, более качественным и предпочтительным перед отечественным! Это же диверсия натуральная! Это хуже чем преступление, это ошибка, как сказал один исторический деятель.

В последние годы правда на этом поле произошли значительные изменения. В той же Польше до второй половины 1980-х снимали по три десятка полнометражных, подходящих для кинотеатрального показа, фильмов в год, нихрена себе показатель как для стагнирующей экономики с постоянными дефицитами, инфляцией и забастовками. И когда в очередной раз встал вопрос о вариантах помощи от Москвы, в Варшаву вылетела специальная комиссия, составленная из наших экономистов, которая должна была на месте определить, где поляки будут ужиматься. А что, только МВФ может такое делать? Нет, мы тоже поди не тупее чугунной батареи.

Ну и как водится, первой же статьей расходов, которая пошла под секвестр, стала культура. Не можешь срать — не мучай жопу, не можешь накормить людей — не снимай фильмы в таком количестве. Как результат, в 1990 году в ПНР собрали всего четыре фильма вместо тридцати. Секвестр затронул музыку, театр даже цирки, в общем весь пласт «расходов на культуру». Если с 1982 по 1988 годы расходы по этой статье выросли с 1,2% до 1,8% бюджета — у меня лично такая расточительность вызывала огромные вопросы — то уже в 1990 году их недрогнувшей рукой срезали сразу до 0,9%.

И подобные процессы происходили во всех европейских странах СЭВ, где мы приложили максимум усилий, чтобы заполнить своим контентом весь рынок. Местные актеры и другие киноспециалисты в момент остались без работы и были вынуждены ехать в СССР, где как раз индустрия, поддерживаемая государством, развивалась максимально активно. Пока говорить о том, что теперь мозги восточных европейцев переформатируются под «советский стандарт», было еще очень рано, однако тенденция мне нравилась. Хотя бы стало понятно, кто тут победитель во Второй мировой войне, а чьи войска в 1943 году под Сталинградом замороженных лошадей ели. Впрочем, это так — старческое брюзжание.

— Ну и хорошо, раз есть, — согласился Карнаух, не став развивать тему дальше.

А вот мне было интересно, как оно работает всё на практике, поэтому следующие минут пятнадцать я пытал советского режиссёра на предмет получения позитивного опыта от сотрудничества с капиталистами.

1991 год закрыл первую «пятилетку» нашего сотрудничества с иностранными компаниями в рамках созданных в Союзе СЭЗ. И тут хотелось бы немного порассуждать насчёт той пользы, которую эта совместная работа дала именно в кадровом плане.

На момент описываемых событий во всех СЭЗ на совместных и принадлежащих чисто иностранцам предприятиях работало около 200 тысяч человек, включая профильных рабочих, младший инженерный и административный персонал и так далее.

Поскольку изначально СЭЗ были задуманы как школа кадров, туда направлялись рабочие, уже имеющие какой-то опыт, в длительные командировки. То есть если брать, например, завод мопедов «Piaggio» — который на самом деле уже давно производил не только мопеды, но и отдельные узлы для Фиата, и вообще много чего, — то для работы там людей выдёргивали равномерно из разных машиностроительных предприятий Союза, заключали с ними отдельный договор, обычно годичного срока действия, и отправляли в Усть-Лугу. Там фактически с нуля был построен большой рабочий городок, прямо сейчас уже насчитывающий полсотни тысяч жителей, командировочному выделяли квартиру, давали повышенный по сравнению со средним оклад и отправляли «набираться ума». Понятное дело, что далеко не во всех сферах капиталисты обходили СССР в плане организации работы, но и сама возможность взглянуть на одно и то же дело с двух сторон даже в отрыве от каких-то конкретных идей стоила немало.

И вот человек работал год, после чего контракт заканчивался, и его отправляли по распределению на новое место, обычно, если косяков никаких за ним не числилось, с повышением. Если верить справке из Госкомтруда — с одной стороны, не верить им вроде как и поводов нет, а с другой, я так и не понял, как они это дело подсчитали, — то подобная ротация и полученный опыт влияли на дальнейший трудовой путь исключительно положительно. Якобы производительность труда таких «стажёров» росла на 7–12 процентов в среднем, а количество рацпредложений отработавшие под руководством капиталистов подавали чаще аж на 41 процент. Плюс скорость продвижения по службе там тоже вырастала, в общем — сплошные плюсы.

Глобально экономические результаты были настолько однозначны, что даже Владимир Иванович Долгих, глава Госплана, постоянно ворчавший по поводу сложностей планирования на стыке общесоветской экономики и СЭЗ, а также возмущавшийся постоянной нехваткой кадров, вынужден был признать, что плюсов по гамбургскому счёту эта затея принесла больше, чем минусов. Существенно больше.

— А я хотел у вас, Юрий Юрьевич, одну штуку попросить, — когда Балабанов сбежал от моих расспросов по «важному делу», я повернулся к Карнауху.

— Конечно, Михаил Сергеевич, что нужно?

— Можно для одного человека в фильме роль найти? Ничего такого, можно без слов, даже лучше без слов. Просто в кадре помелькать немного. Так чтобы это на производство никак существенно не повлияло.

Честно говоря, озвучивать такие просьбы было несколько неудобно. Не то чтобы я прям сильно стеснялся пользоваться своим положением в личных целях, но именно здесь это ведь было не для меня.

— Эмм… Жена? Дочка?

— Жена, — я вздохнул. — В наших фильмах Иванна уже несколько раз мелькала, но я заранее её предупредил, что в директивной форме приказывать режиссёрам, чтобы они её на роли брали, не буду. А тут вроде как я американским киношникам не прямой начальник, значит, можно. А потом, глядишь, и у нас заметят лицо знакомое, на прослушивания звать будут.

— Это не настолько сложно, как вы думаете, Михаил Сергеевич, — Карнаух явно с трудом сдерживал ухмылку, но надо отдать должное, мужчина всё же сумел сохранить серьёзное лицо. Спасибо ему за это.

— А по Бонду у вас что?

Карнаух, конечно, не был полноценным голливудским продюсером. Это всё же совсем отдельный вид деятельности, там нужно вращаться среди нужных людей, иметь связи, всех знать… Карнаух был на этом празднике жизни человеком посторонним, но с деньгами, а, как известно, тех, у кого есть деньги, все любят. На какие-то особые вершины никто не претендовал, но в целом деятельность себя окупала и позволяла в случае чего выходить на нужных людей. Собственно, последнее — наработка связей в среде американской творческой интеллигенции — и было основной целью, всё остальное шло исключительно как приятный довесок.

И тут нужно отдельно рассказать о франшизе про самого известного в мире «шпиона». В кавычках, потому что, конечно, никакого отношения к шпионскому сеттингу фильмы про Бонда не имели и давно стали скорее пародией на собственный жанр. Однако пародией высокодоходной: это был известный кинофакт, что абсолютно все фильмы про агента 007 хорошо выступили в прокате. Те, которые уже были сняты, и те, которые нет. И вот как раз в 1991 году сложилась такая ситуация, что студия MGM, которой принадлежали права на франшизу, в очередной раз банкротилась, а учитывая, что предыдущий фильм «Лицензия на убийство» с Тимоти Далтоном в главной роли выступил хуже ожидаемого, да и вообще кинорынок на стыке десятилетий показывал не самые лучшие показатели роста…

Короче говоря, съёмки нового фильма несколько раз откладывались, сам титульный актёр засомневался в перспективах и сбежал, и вот тут появилось окно, чтобы права на агента 007 перекупить. Перекупить не за все деньги мира и собрать новый фильм самостоятельно. Ну, не совсем самостоятельно, оно понятное дело, такой продюсерской компании, которая имелась под контролем Карнауха, было не под силу, но вариант заработать и ещё и идеологически сместить акценты. Ввести какого-нибудь советского персонажа, а там, глядишь, про него можно будет отдельный спин-офф снять для «внутренней» аудитории. Короче говоря, перспективы имелись более чем солидные.

— Сценарий разрабатывают… — Пожал плечами советский миллиардер. — Там всё серьёзно, Михаил Сергеевич. Никогда не интересовался, как сценарии пишут у нас, но там… Целая группа специалистов сидят и обсуждают идеи. Денег, кстати, это стоит столько, что некоторые фильмы только на данном этапе начинают стоить миллионы долларов.

— И им установка, конечно же, была поставлена? В какую сторону сюжет двигать?

— Конечно, — Карнаух хмыкнул. — Там с этим строго. Кто платит, тот и заказывает музыку. Свою творческую интеллигенцию янки держат железным кулаком, нашим такое и не снилось.

В этот момент на площадке объявили перерыв на обед, и я получил возможность подойти перекинуться словами как с актёрами, так и с техническими работниками; те, впрочем, особо болтать были не настроены, времени свободного режиссёр им выделял минимум, только перекусить да в уборную сбегать, так что мне ничего не оставалось, как ловить Балабанова, чтобы наедине сделать ему кое-какое предложение.

— Дело есть к тебе, Алексей Октябринович. Интересное и… деликатное.

— Слушаю, Михаил Сергеевич, — режиссёр прямо даже как будто подобрался в моменте. Ну да, не часто советским людям генсек ЦК КПСС деликатные поручения выдавал.

— Есть у меня идея для фильма. Вернее, для телесериала. Как раз в твоём стиле. С неоднозначным главным героем и серой моралью. Думается, что лучше тебя такое из наших режиссёров никто не снимет, да и просто… не рискнут.

Имелась у меня идея немного похулиганить. Не без двойного смысла, конечно, однако и просто немного встряхнуть партийное болото хотелось именно из хулиганских побуждений. Ну, человек я, в конце концов, или нет? Тоже, знаете ли, развлекаться иногда хочется, а не только над бумагами, что тот Кащей над златом, чахнуть.

Ну так вот, появилась идея у меня снять «Карточный домик» по-советски. Чтобы главный герой был таким себе мудаком, играющим людьми вокруг, максимально вольно относящимся к правилам и идеологии, но твёрдо стоящим «за своих» и «за народ». Чтобы в случае каких-то неприятностей первым лез в самую гущу, разбирался по-честному, наказывал виноватых и награждал отличившихся. Ну и кое-какие эпизоды из внутриполитической жизни Советского Союза для пущей пикантности, такого советский зритель ещё точно не видел.

Начать можно с момента, когда ГГ назначают первым секретарём области, он крутится, его подставляют, он подставляет и так далее. А закончить — избранием его на пост советского генсека, и тут чтобы ни у кого уже не было сомнений в том, на кого сделана эта аллюзия. Ну да, «Карточный домик» у нас получится такой, с оттенком «Слуги народа», во многом агитационный, но основная идея как раз была в том, чтобы поначалу это было не очевидно.

И в общем, я на досуге — в основном во время переездов или перелётов, поскольку в иное время этого самого досуга было не так много — даже накидал примерный план первого сезона из десяти серий по 40 минут, а для пары серий даже более-менее детальный синопсис прописал. Самодеятельность, конечно, непрофессиональная, но думается мне, что талантливый человек оттуда вполне суть вытащить сможет. Эти материалы я Балабанову и отдал в виде стопки прошитых листов.

Режиссёру, чтобы бегло ознакомиться, понадобилось всего минут пятнадцать. Пока он читал отпечатанный на принтере текст, я с интересом наблюдал за возобновившимся процессом киносъёмок. Там как раз актёры наконец смогли изобразить нужный уровень эмоциональности в отдельно взятой сцене — со стороны казалось, что они жутко переигрывают, однако киношникам, очевидно, было виднее, вероятно, там учитывается некая поправка на «просмотр через экран» — и перешли к съёмке другого куска. Все бросились переодеваться, двигать декорации, что-то там по свету менять. Выглядело максимально забавно.

— ВЫ же понимаете, что мне такое снять не дадут, Михаил Сергеевич? — Оторвался от текста режиссёр, даже сквозь очки было видно, насколько широко у него раскрыты глаза от удивления. — Сожрут. Никакие апелляции к вам не помогут. Только если среди авторов сценария будет ваша фамилия стоять, но я так понимаю…

— Правильно понимаешь, — я кивнул. — Я, конечно же, позволить себе такое не могу. Хотя… Можно под псевдонимом укрыться.

Как Меркулов, который пьесы писал и под чужим именем их даже ставили. Впрочем, Меркулов — плохой пример, совсем не хотелось бы закончить как Всеволод Николаевич.

— Под псевдонимом… — Скривился Балабанов, оно понятно, что молодой ещё режиссёр за свою пятую точку в этом деле переживал. — Хотя, конечно, все, кому надо, в любом случае узнают…

— А идея как тебе? Сам синопсис? Твой материал?

— Материал мой, — согласился режиссёр. — Хотя, конечно, дорабатывать ещё многое нужно, но получиться может такое, чего на советском телевидении ещё никто не делал.

По его голосу было совершенно не понятно, хочет ли Алексей Октябринович стать тут первопроходцем или нет. Бывают, знаете ли, двери, которые не хочется открывать первому.

Если же говорить о творческой стороне вопроса, то мне хотелось немного «шатнуть» советскую цензуру. Дело в том, что последние тенденции, связанные с советским кинопроизводством — увеличение количества каналов и переход на оценку фильмов по окупаемости — одновременно заставили снимать больше и, как бы это сказать, более стерильно, что ли. Режиссёры начали бояться экспериментировать, стали браться в основном за фильмы в двух полярных концепциях: это теперь были либо максимально дешёвые разговорные фильмы, которые не требовали расхода средств и легко отбивались даже без большого зрительского интереса, либо большие «блокбастеры» с масштабными съёмками, дорогими спецэффектами и компьютерной графикой. И, конечно, углы все старались сгладить как только можно, потому что запрет на показ фильма равнялся фактически окончанию карьеры.

Я видел в такой ситуации — хотя массовый зритель, всё ещё не наевшийся «больших фильмов», шёл на советские блокбастеры толпами, едва ли не ежегодно обновляя рекорды по просмотрам — определённый застой и чувствовал свою ответственность за него. И советская цензура бессмысленная и беспощадная… Американцы свой кодекс Хейса четверть века назад похоронили, мы уже по телеку нередко иностранные фильмы крутим, даже лёгкую эротику местами после полуночи, а всё равно ограничения были достаточно жёсткими. И если с некими базовыми принципами — как, например, запрет на романтизацию преступников и преступлений — я был согласен, то в остальном считал, что нужно в этом деле немного открутить гайки. Осталось только придумать, как это сделать, не выплеснув с водой и ребенка.

Главной же внешнеполитической новостью начала осени 1991 года стал уход на пенсию Ким Ир Сена. Как уже упоминалось, нами ещё несколько лет назад был поставлен ультиматум по поводу недопустимости превращения коммунистического государства в монархию, и всё это время в Пхеньяне постепенно готовили переход от старой системы к новой. Собственно, и уход старшего Кима — в моей истории он умер, так сказать, не выпустив штурвала из рук — был устроен как раз для того, чтобы прикрыть новую систему авторитетом вождя и не дать «старым товарищам» устроить небольшой дворцовый переворот у ещё не остывшего гроба, что вполне вероятно могло бы случиться при ином развитии событий.

Итак, как теперь выглядела верхушка власти в КНДР. Пост президента упразднили — побоялись отдавать его кому-то, кроме Ким Ир Сена. Политбюро Трудовой партии было формально обозначено как коллективный орган без единого лидера. Ким Ир Сен как секретарь ЦК и куратор спецслужб входил в Политбюро и, имея там большинство голосов, мог влиять на главные принимаемые решения.

О Джин У, старый соратник Ким Ир Сена и министр обороны, был переведён на пост Председателя Верховного Народного Собрания, то есть формально стал главой государства. Одновременно прошла чистка разного рода реформаторов и просто подозрительных личностей из системы исполнительной власти, чтобы гарантировать на ближайшие годы лояльность партийцев семье Кимов. То есть реально власть оставалась в тех же руках, хоть формально Ким Чен Ир и не стал новым главой государства, что Москву полностью устраивало.

При этом нужно понимать, что подобная система с попыткой усидеть сразу на нескольких стульях никогда не бывает стабильной. Руководство «из тени» может себе позволить личность калибра Сталина или Дэн Сяопина, тот, кто обладает бесконечным личным авторитетом. То есть пока старший Ким был жив — а в нашей истории он умер в 1994 году, и в принципе не было никаких предпосылок к тому, что тут он проживёт сильно дольше, — он одним своим видом сглаживал возможное недовольство и купировал мысли о перевороте. А вот когда он умрёт… Тогда можно будет провести ещё один раунд переговоров с корейцами насчёт «более тесного сотрудничества» и «нового уровня лояльности». В любом случае капиталистической реставрации в Северной Корее я не ждал, а все остальные изменения очевидно должны были пойти на пользу Советскому Союзу. Ну во всяком случае в тот момент я на это очень рассчитывал.

— Товарищи. — Голос Хагера звучал глухо, было видно, что даже просто вести долгие переговоры ему уже тяжеловато, впрочем, чего удивительного, он же 1912 года рождения, считай, на десятый десяток в этом году пошёл, по всем нормам он на свою пенсию заработал ещё тридцать лет назад. — Мною было принято решение уйти с поста генерального секретаря ЦК СЕПГ. По возрасту мне уже тяжело тащить на себе все полагающиеся на этом посту обязанности, в связи с чем хотелось бы обсудить дальнейшие кадровые решения…

— Судя по тому, кто именно здесь сегодня присутствует, с продолжателем своего дела вы уже определились, товарищ Хагер, — кивнув на сидящего рядом с лидером ГДР коллегу по Политбюро, сделал предположение я.

Ну как предположение. Кандидатуру Эгона Кренца мы заранее согласовывали совместно. Это вообще была примечательная личность, его можно было бы «запускать» на вершину ещё в прошлой итерации, вместо самого Хагера, но тогда решено было повременить. Дать возможность «молодому» — Кренц был 37 года рождения, то есть ему же пятьдесят пять в этом году исполнялось — политику поработать под прикрытием старшего товарища. А ещё собрать весь возможный негатив от ухода Хонекера на Хагера и освободить от него Кренца, которому предстояло занимать пост главы ГДР… Ну будем надеяться, что долго.

Что же касается личности Кренца, то на ней стоит остановиться отдельно. В нашей истории именно он скинул Хоннекера в самом конце существования ГДР и сделал последнюю попытку остановить поезд, несущийся на всех парах к пропасти. Убеждённый коммунист, оставшийся верен своим идеалам даже спустя 30 лет после краха дела всей жизни. О его идейности говорит даже то, что уже в 1990-х годах он сначала при новой власти отсидел 6 лет в тюрьме — а такой чести далеко не каждый из руководства ГДР удостаивался — а потом ещё много лет находился под надзором, у него обыски устраивали, а жене его было запрещено преподавать. Можно только представить себе, насколько власти ФРГ «уважали» бывшего оппонента, что не оставляли его в покое даже спустя десять лет после прекращения существования Восточной Германии. Был бы в каждой стране СЭВ такой «наш кандидат», было бы нем тогда гораздо проще выстраивать свои отношения с союзниками.

(Эгон Кренц)

— Да, мы считаем, что товарищ Кренц — это лучшая кандидатура на пост генерального секретаря ЦК СЕПГ. Достаточно молодой, чтобы не устраивать чехарду на вершине власти, но уже опытный политик правильных взглядов…

В целом по кандидатуре Кренца никаких дебатов не возникло, его можно было бы ещё два года назад ставить во главе ГДР, но тогда мы с немецкими товарищами решили перестраховаться. Сейчас группа Хагера — которая реально была скорее группой Хагера-Кренца — уже достаточно крепко обосновалась на вершине ГДР, зачистив конкурентов, им можно было сделать следующую рокировку. Гораздо интереснее были предложения, которые немцы привезли с собой в экономической сфере.

Делегация из Берлина прилетела в Москву — забавно, что вместе с другими функционерами СЕПГ прилетела и Меркель, которую только-только ввели в ЦК, можно сказать, что наблюдалась некая преемственность поколений, только Сары Вагенкнехт не было, но та только только в партию вступила, ей такие визиты ещё не по чину — в январе 1992 года, привезя с собой новые идеи по взаимной интеграции. Немцы предлагали создать наднациональный плановый орган, который бы координировал экономическое развитие стран, позволял бы упростить ту самую горизонтальную интеграцию и поиск партнёров внутри социалистического блока.

Вообще-то интеграция и так потихоньку шла, включая создание экономической инфраструктуры в рамках СЭВ. Например, рейтинговое агентство, действующее под эгидой нашего объединения, уже вовсю функционировало.

— В целом предложение интересное, — выслушав мысли немцев, кивнул я. — Создание более сильных наднациональных органов будет логичным продолжением той политики, которая имела место в СЭВ последние пять лет. Вопрос в другом…

— В распределении полномочий, — уловил мою мысль Ханс Модров, нынешний глава правительства Восточной Германии. Скользкий тип, и нашим и вашим, но прямо сейчас союзник Хагера-Кренца в немецком Политбюро.

— Именно так. Создание любых наднациональных органов внутри СЭВ обязательно будет воспринято частью товарищей как попытка СССР вмешаться в их внутренние дела.

— Мы можем принимать решения совместно, — внёс предложение немец.

— Очень трудно называть это совместно, если голос СССР в любых раскладах, как бы мы ни мерили наши страны, в населении или в размерах экономик, будет втрое тяжелее, чем все остальные страны вместе взятые. Это будет либо диктатура большинства, либо диктатура меньшинства. Первое неприемлемо для ваших стран, второе неприемлемо для Советского Союза. — Я вздохнул и пожал плечами. — Признаюсь, я сам давно обдумываю данный вопрос и просто не нахожу на него ответа.

— Отдадим СССР 45 процентов голосов. Чтобы суммарно все остальные страны могли преодолеть мнение Москвы в случае возникновения принципиального вопроса. Попробуем внедрить какие-то меры для предотвращения конфликтных ситуаций и злоупотреблений. Тут вопрос скорее в самом желании двигаться по пути интеграции.

— А оно есть? Желание? Есть ли оно у всех участников СЭВ? — задал я самый ключевой вопрос. Если насчёт немцев я был уверен, как и, например, насчёт болгар, то вот скажем поляки и венгры вызывали большой вопрос. — А главное — какая цель такой интеграции? Где точка ноль, которой вы готовы достигнуть?

— Мы? — переспросил Хагер.

— СССР хоть и отказался от идеи мировой революции, но вот насчёт конечной цели в качестве построения всепланетного коммунистического государства — нет. Не завтра и не послезавтра, но рано или поздно, так или иначе мы к этому придём. Только объединив усилия всего человечества, мы сможем сделать рывок к звёздам, уж простите меня за такой пафос…

Слова о рывке к звёздам были навеяны недавно принятыми решениями о возвращении к Лунной теме и широко разрекламированных планах о пилотируемом облёте Луны до 1995 года. За такие анонсы нас кое-кто на западе пытался стебать, мол, коммунисты вышли из анабиоза и пропустили, что американцы уже были на нашем спутнике больше двадцати лет назад, но на самом деле состояние американской пилотируемой космонавтики сейчас было такое, что стёб этот выглядел достаточно жалко.

Мы же в свою очередь имели буквально всё, чтобы вернуться к лунной теме на дистанции в одну пятилетку. У нас имелась сверхтяжёлая и уже вполне серийная Энергия, имелся КК «Заря», который как раз за пару месяцев до этого совершил первое удачное приземление в степях близ Оренбурга, имелся опыт, имелись средства. В общем, задача была поставлена, и в отличие от 1960-х годов, когда вся движуха вокруг Луны была одним сплошным флаговтыканием без какой-то чёткой идеи и понимания, как можно конвертировать вложенные средства во что-то полезное, сейчас наша лунная стратегия выглядела более осмысленной. Она включала полёт к Луне, высадку, создание постоянно действующей станции с пребыванием на ней сменного персонала, постройку телескопа, эксперименты с производством и добычей полезных ископаемых. Короче говоря, на яблоневые сады на Марсе мы пока не замахивались, но прогресс в космической отрасли всё равно имелся.

— Точку ноль, если брать вашу терминологию, мы пока не рассматриваем, — после небольшой заминки за столом, вызванной моими словами, продолжил обсуждение Кренц. — Вопрос только в качестве планирования и устранении неизбежных в социалистической экономике перекосов. Кроме того, нас интересует возможность распространения опыта СССР по владению Гданьской верфью или АЭС на все страны сообщества. Как показывает практика, передача предприятия в руки другого управленца может серьёзно сказаться на эффективности работы, причём в лучшую сторону. Кроме того, хотелось бы уладить вопрос с трудовой миграцией внутри сообщества и подведением баланса по денежным переводам временных трудовых мигрантов.

Забавно, как СЭВ, лишь капельку сдвинувшись в сторону открытости, тут же получил пачку проблем, которые в рыночной экономике балансируются автоматически. А ведь даже до уровня ЕС нам было очень далеко.

Вопросов на этом поле было больше, чем ответов. Например, взаимное владение предприятиями. Казалось бы, мелочь, но как это провести в плановой экономике. И ладно ещё, если это АЭС — вещь в себе во многом — а если это маленький консервный заводик. Если завод находится в Польше, а владеют им немцы, то откуда должны завозить металл на банки и рыбу? Из Польши? Но тогда это усложняет взаимные расчёты и планирование. Ведь госплан ПНР не будет закладываться на чужой завод? Или будет? А если из Германии — то тут уже логистические вопросы вылезают на первый план. А куда потом продукцию? Хорошо, если это штучный товар, а если ширпотребные ТНП, их в Германию вывозить или на месте реализовывать и по каким ценам. А зарплаты кто будет платить? А в какой валюте? А по каким тарифным сеткам? А налоги как считать? И самое главное — не будет ли это отходом от социализма в сторону некой формы госкапитализма.

Вот Гданьская верфь была из польского плана фактически исключена. Мы сами завозили туда металл и все расходники, благо морская логистика это позволяла, сами распоряжались построенными судами и платили полякам рублями по советским тарифам, которые были выше польских. Так что мы только за коммуналку платили фактически плюс небольшой зафиксированный отдельным соглашением налог в пользу польской стороны, а АЭС, кстати, работали без него вовсе.

А вот пивзавод, который чехи — это, блин, мистика какая-то, оборудование то же, технологии те же, сырьё то же, а продукт у чехов всё равно лучше получается, шизофрения настоящая — по соглашению с нами поставили в Омске, работал на совсем других условиях. Он существовал в советском плановом контуре, перерабатывал советское же сырьё, но частично хмель был импортный, и выплаты шли по советским нормам. А чехи получали себе в межгосударственный зачёт заранее оговоренную норму прибыли.

И пока вся эта чехарда оставалась в рамках двух-трёх десятков предприятий внутри СЭВ, можно было как-то мириться с отсутствием чётких правил игры. Но если мы хотим создать реальное общее пространство да ещё и с наднациональным плановым органом, то нужно весь механизм как-то институциализировать.

— Нужно собирать конференцию стран СЭВ и искать какие-то точки соприкосновения, — я пожал плечами. — Я так понимаю, вас так же вопрос югославских работников интересует?

Между Белградом и Берлином неожиданно вылез конфликт. Практически на пустом месте. Экономика балканской страны ещё до событий в Словении немало зависела от трудовых мигрантов с запада. По разным данным, больше миллиона граждан Югославии работало на западе и переводило домой валюту, что для кризисной страны было неплохим подспорьем.

После окончания боевых действий, когда граница с капиталистами неожиданно захлопнулась, многие югославы двинули на поиски рабочего счастья уже внутри СЭВ. И если те, кто поехал в СССР, в принципе смогли устроиться, то вот с Восточной Германией вышло сложнее. Там и предприятий, а соответственно и необходимость рабочих рук, была меньше, и товарное наполнение магазинов хрупче. Просто по причине меньшего объёма всей системы.

Плюс при Хагере немцы попробовали немного открутить гайки в сфере частной инициативы на местах. Зажимаемые до этого небольшие мастерские, кафе, парикмахерские получили вторую жизнь, и именно в эту сферу начали вливаться югославы, принеся с собой ещё и повышенный уровень преступности.

Короче говоря, вопросов было много, а ответов — мало. И как бы мне не хотелось тут всё рассказать как надо, воспользовавшись знаниями из будущего, я банально не мог этого сделать по понятным причинам. И можно сказать, что именно данный разговор запустил механизм поиска решений, до этого я — во многом обоснованно, а во многом продолжая находиться под властью представлений о взаимоотношениях внутри восточного блока, которые ещё в иной жизни были сформированы — что никому кроме меня это не нужно. Ни на этой стороне границы, ни на той. И то, что немцы открыто и недвусмысленно высказали своё желание форсировать интеграцию, меня… я не боюсь этого слова окрылило. Конечно, впереди предстоял ещё очень длинный путь, но как известно, дорога в тысячу ли начинается с одного шага.

— Скажите, Эгон, вы не против, если я вот так по имени? — уже после окончания официальной части мы с немцем поехали ко мне на дачу, чтобы пообщаться тет-а-тет в неформальной обстановке. Установить более тесный контакт, так сказать. — Работать совместно нам предстоит долго, так что…

— Конечно-конечно, — немец совершенно по-босяцки клацнул бутылкой крышечкой об край стола и тут же разлил пенное по специально подготовленным кружкам. Мы без промедления чокнулись и выпили.

— Так вот, у меня есть вопрос. Имеются ли в ГДР планы по возвращению себе Западного Берлина. Я не говорю про военный захват с полноценными боевыми действиями. Но если завтра Бонн не сможет содержать свой анклав по причине… Ну пусть потому что города Западной Германии окажутся разрушены массированной ядерной бомбардировкой, — я почувствовал, как напрягся немец, и добавил: — Шутка. Насчёт бомбардировок. А насчёт планов — не шутка.

— Нет, конкретных планов на этот счёт мы не имеем. Конечно, есть некие общие соображения, но назвать их планом будет, пожалуй, преувеличение. А что, пора их составлять?

Вопрос был что называется не в бровь, а в глаз.

— Сложно сказать, — я взял с тарелки только что сваренного рака, открутил ему клешню и с удовольствием высосал из неё мясо. Рак оказался большим, мясистым, слегка пах укропом и вообще был просто прекрасен на вкус. Моя любимая закуска к пиву в обеих жизнях. — Вы же видите, как последние годы западному миру тяжело. Из одного кризиса в другой там перелезают. Западные немцы, конечно, тут покрепче выглядят, но всё же. В любой момент может наступить ситуация, когда Восточной Германии придётся просто из человеколюбия и недопущения гибели гражданского населения взять под контроль Западный Берлин. Нужно продумать варианты обеспечения его электричеством, водой, газом, продуктами питания. Исключительно в гуманитарных целях.

— Ваши слова, Михаил, неприятно пахнут большой войной. Я вам честно скажу: объединение Берлина — это моя, да и наверное это можно сказать насчёт любого восточного немца, давняя мечта, но устраивать ради неё Третью мировую мы бы не хотели.

— Никакой третьей мировой! Одно сплошное мирное поглощение. Нужно подготовить план по объединению энергосетей, создать запас продовольствия, кадровый резерв сформировать, чтобы было кого расставить на ключевые посты, если представится момент. По предприятиям, имеющимся в западном Берлине, хорошо бы иметь представление, что можно быстро включить в работу уже в рамках плановой экономики. — Мы ещё раз чокнулись и выпили. Хотя под такие темы разговоров, пожалуй что, и водка зашла бы даже лучше. — Критическая инфраструктура, конечно, в первую очередь. Чтобы население без воды и электричества загибаться не начало. Полиция, пожарные. Если завтра сначала американцы, а потом западные немцы просто выведут войска из Западного Берлина, устранив таким образом ошибку, допущенную когда-то Сталиным, что будут делать в ГДР?

— Праздновать, вероятно. Лично для меня это стало бы самым счастливым днём моей жизни.

— Ну давайте за это и выпьем.

— Это вы, конечно, красиво сделали. И что, даже железная дорога работает?

— Нет, товарищ генеральный секретарь. Это же просто макет, пусть и выполненный с особой тщательностью, а не полноценная модель. По правде говоря, если бы железная дорога работала, у нас бы работа просто встала. Только бы и делали всё, что игрались, гоняя игрушечные паровозики.

— Верю, — я кивнул, продолжая разглядывать маленькие фигурки раскинувшегося на несколько метров макета будущей первой в СССР высокоскоростной магистрали. — Сам такой. Даже жаль. Вы продолжайте рассказывать, я слушаю.

— Как уже говорилось, в качестве подвижного состава предполагается использовать экспериментальный ЭР-350, который прямо сейчас проходит обкатку на том же маршруте и к 1995 году планируется в серийное производство…

Честно говоря, я саботировал проект ВСМ как мог. Железнодорожники пытались начать «рыть землю» уже в 1989 году, но тогда я просто наложил своё вето. Ну действительно, возможность доехать из Ленинграда в Москву за 2,5 часа в списке актуальных необходимостей для простого советского гражданина стояла сильно не на первом месте. И даже не на двадцатом, учитывая наличие относительно дешёвого авиасообщения.

Ключевым показателем тут был — на мой откровенно говоря весьма дилетантский взгляд — тот самый процент незавершённого капитального строительства, с ростом которого я боролся руками и ногами последние шесть лет. При том, что количество средств, направляемых на эти самые капитальные вложения, у нас росло гораздо быстрее, чем в известной мне истории, — ну просто средств в СССР тут имелось сильно больше, — придерживаться данного курса было непросто. Очень непросто.

Как уже упоминалось, на 1985 год 79% от годовых инвестиций в капитальное строительство оставались незавершёнными. Что это значит? Это значит, что при годовых вложениях в 179 миллиардов рублей 141 миллиард продолжал выглядеть как закопанные в землю стройматериалы, которые не дают никакой отдачи. И как с этим бороться? В конце концов, цикл строительства какого-нибудь моста или тем более АЭС вполне мог занимать и пять, и десять лет, а при увеличении подобных объектов и количество не введённых в эксплуатацию «рублей» будет расти соответственно.

Очень просто! Переориентироваться на те объекты, которые дают быструю отдачу. То, что можно построить здесь и сейчас, не замораживая средства. В первую очередь это относилось к жилым домам, социальной инфраструктуре, логистическим объектам местного значения, небольшим предприятиям. Нет, заводы-гиганты мы тоже строили, куда без этого, но именно избыточную ликвидность, полученную благодаря ценам на нефть, изменению экономической политики по отношению к союзникам и более активному включению в международную кооперацию, мы бросили на то, что даст выхлоп уже завтра!

И это быстро показало результат. По плану на 1991 год на капитальное строительство предполагалось направить 271 миллиард рублей, а уровень незавершённого капитального строительства не только не вырос с 1985 года, но даже немного упал. Совсем чуть-чуть, до уровня 77 процентов, и опять же нужно понимать, что 77% от 271 миллиарда это всяко больше в абсолютных числах, чем 79% от 179 млрд, но тенденция-то всё равно позитивная!

— А что там с ЭР-200? Помнится, было обсуждение насчёт ускорения движения по Октябрьской железной дороге… — вынырнул из размышлений о великом и поинтересовался судьбой.

— Это хороший вопрос, товарищ генеральный секретарь — в стиле нейросетки из будущего ответил глава МПС Конарев Николай Семенович, занимавший эту должность уже считай 10 лет. Мы ещё раз обошли макет, после чего перешли в соседнее помещение, где уже было всё готово для презентации проекта. Были развешаны плакаты, расставлены стулья, все ждали только руководство. — Последние три года на Октябрьской железной дороге идёт масштабная реконструкция с целью ускорения движения пассажирских составов до средней путевой скорости 100–110 километров в час.

— Помнится, мне говорили, что это невозможно и нецелесообразно, пока по тем же путям передвигаются и медленные грузовые составы, — к сожалению, приобретённая память была далеко не так идеальна, как доставшаяся мне от прошлой жизни. Учитывая масштаб изменений всего вокруг, запомнить каждую мелочь было просто невозможно.

— Да, с 1988 года проводится масштабная работа по разведению пассажирского и грузового трафика. Сейчас на Октябрьской железной дороге грузовое движение практически отсутствует, большая часть грузов перенаправляется по обходным путям, в частности через Ярославль. — Министр подошел к установленной на стенде большой карте охватывающей пространство между Москвой и Ленинградом и цепляющей часть соседних областей, взял указку и принялся водить ее концом по обозначенным на схеме жирными линиями железнодорожным веткам. — Часть идёт ночью, параллельно с ночными пассажирскими составами, скорость которых сознательно замедлена. Кроме того, проводится модернизация самой дороги: строятся обгонные пути, третьи и четвёртые главные пути на подъездах к городам. Проводится работа по исправлению геометрии путей, замена коротких рельсов на длинные бесстыковые плети, локально перекладывается путь в кривых и на подъёмах, где ранее приходилось замедлять движение, обновляются стрелки…

— Объясните мне тогда, — я всё ещё был скептически настроен по поводу строительства ВСМ. Закапывать огромные средства в землю, если можно обойтись модернизацией старых путей, очень не хотелось, — зачем строить отдельные пути, если уже сейчас среднее время движения удалось приблизить к четырём часам? На постоянной основе? ВСМ даст, предположим, не четыре часа, а два с половиной. Эти полтора часа стоят того, чтобы вкладывать народные средства в такой капиталоёмкий проект?

— Да, товарищ генеральный секретарь, — Николай Семенович подошёл к другому стенду и принялся демонстрировать графики, относящиеся к технико-экономическому обоснованию. — Это рост пассажиропотока. Далеко не каждый захочет, например, ехать в Москву из Ленинграда на день, чтобы провести восемь-девять часов в дороге туда и обратно. А пять часов — это уже гораздо более терпимо. Мы прогнозируем рост пассажиропотока на уровне 30–60% в течение пяти лет. ВСМ позволит перевести трафик с небес на землю. Сэкономить 50–70 тысяч тонн керосина в год и высвободить примерно 12 самолётов, которые сейчас стоят на линии между двумя городами. Кроме того, движение по рельсам намного безопаснее, чем по воздуху, чисто статистически.

В целом понятно. СССР, конечно, живёт в иной парадигме по отношению к капиталистическим странам, однако польза от высокой мобильности населения в нашей стране тоже есть. Появление «туров выходного дня» между двумя городами с общим населением в 15 миллионов человек даст большую загрузку всем культурным и развлекательным учреждениям обоих городов. Да просто на билетах дополнительных отобьём часть затрат.

— А в Москве конечной станцией на данный момент планируется Ленинградский вокзал? Он же тупиковый?

— Да, товарищ генеральный секретарь, однако на данном этапе так проще.

— Я, конечно, не специалист, но кажется мне, что сделать сразу по уму лучше, чем потом переделывать, — я поморщился, глядя на «московскую часть» макета. Даже в таком масштабе было видно, сколько места в центре города занимают железные дороги. Только в районе трёх вокзалов — на самом деле четырёх, там ещё императорский был, но это уже детали — фактически целый железнодорожный «остров» площадью в два квадратных километра. И главное — ведь можно было бы всё это дело по уму организовать, но для этого нужно сносить всё до основания. Сносить не хотелось, да и просто с организационной точки зрения это превратилось бы в настоящий ад. — И опять же, кажется мне, что вешать на имеющуюся инфраструктуру высокоскоростные перевозки — будет немного слишком. Не думали закопать всю эту тряхомудию под землю? Пробить сквозной тоннель с севера на юг, сделать подземный вокзал ВСМ, с которого можно будет пересесть на другие поезда наверху?

— Рассматривали такой вариант, товарищ генеральный секретарь. Идея в общем-то не новая, по разным концепциям развития столицы ещё в 1930-х годах предполагалось тут всё под землю убрать, основные пути и платформы в смысле, — Конарев пожал плечами, — только дорого это. Не укладываемся с учётом тоннелей в расчётные бюджеты. Ещё на этапе первичных эскизов нам эту идею зарубили.

— Нда… — Конечно, засунуть вообще все пути под землю вряд ли получится. Это дорого и долго. Опять же в Москве в эти годы всё ещё успешно функционировали промышленные предприятия, по этим рельсам возились грузы, в том числе негабарит, так что далеко не всё можно опустить в тоннель чисто технически. С другой стороны, каждая такая железнодорожная ветка ведь не просто место занимает, она делит городское пространство, подобно забору, людям приходится придумывать пути, чтобы перебираться на ту сторону. Плюс шум, плюс просто безопасность. — Нужно будет поставить вопрос об этом перед товарищами. У нас 21 век на носу, нужно и думать начинать по-новому, чтобы… А ладно, не важно. Чем ещё порадуете?

У нас как раз вовсю шло обсуждение нового генплана развития Москвы. Прошлый, от 1971 года с формированием столичного округа, стал фактически не актуальным, но его продлили до 1995 года, чтобы иметь время на разработку нового. Ну и вот появилась у меня мысль включить туда ещё и мысли о «закапывании» инфраструктуры под землю. Не только железных, но и автомобильных дорог. А то там вроде как Третье транспортное кольцо уже вовсю начали обсуждать в разрезе увеличения темпов автомобилизации. Почему бы не оформить эту артерию как большой тоннель, например? А место наверху отдать пешеходам, чтобы пешеходы не чувствовали себя в своём же городе вторым сортом. Уж точно тут я сносить бульвары ради расширения проезжей части никому не позволю: хочешь ездить на своей машине — стой в пробке, а общественный транспорт будет по выделенкам кататься.

Глобально же планы у железнодорожников были более чем масштабные. На первом этапе до 1996 года предполагалось запустить ВСМ линию Москва — Ленинград. На втором этапе — Москва — Горький — Казань и Москва — Харьков, возможно Москва — Минск. Это до 2001 года. На третьем — Москва — Воронеж — Ростов — Краснодар — Сочи, Киев — Харьков, Киев — Одесса, Минск — Вильнюс. Одновременно несколько десятков второстепенных направлений предполагалось модернизировать до средней путевой скорости 110 км, что опять же тянуло за собой необходимость масштабной модернизации и электрификации дальних объездов, чтобы не тормозить грузовой трафик.

Короче говоря, планов было настолько много, что даже оторопь какая-то брала. Конечно, на картинках всё это выглядело очень красиво и благостно, вот только я прекрасно знал, как у нас проекты такого масштаба любят растягивать «вправо». Ну вот сто процентов же повылезает там миллион подводных камней, даже если никаких новых глобальных кризисов не случится. А с другой стороны, сделать такой шаг в будущее было просто заманчиво само по себе. Реализовать в начале 1990-х тот проект, который в моей истории сподобились воплотить в жизнь только через 25 лет, — это ли не показатель скорости развития страны.

— Спасибо, — в кабинет внесли поднос с чаем и каким-то печеньем, презентация длилась долго, потом еще дольше всё это обсуждали… Я успел изрядно проголодаться и даже замёрзнуть, зима в этом году в Москве началась с неожиданных заморозков, и как-то в здании МПС как будто было чуть прохладнее, чем стоило бы для комфортного пребывания.

Если же говорить о железнодорожных проектах глобально, то тут Советский Союз, как и раньше, был впереди планеты всей. Даже поразительно, куда потом всё делось…

В 1991 году был закончен первый этап железной дороги за полярным кругом на полуострове Ямал до Бованенково. Чисто техническая ветка, нужная для обслуживания многочисленных мест газодобычи в тех местах. В следующем 1992 году предполагалось довести её до пункта Харасай на берегу Карского моря и таким образом организовать ещё одну логистическую точку входа для упрощения снабжения и, возможно, в будущем для организации завода по сжижению газа. Ну и дальше было решено в течение 13-й пятилетки вернуться к проекту Арктической железной дороги — тем более что ветка на Бованенково как раз показала техническую возможность его реализации — и довести таки железку до Норильска. Сначала восстановить всё, что было заброшено ранее, а потом и «освоить» новые участки. О том, насколько это упростит всю логистику северных предприятий, даже говорить смысла нет.

Продолжались работы на БАМе и Транссибе. Электрифицировались один за другим новые участки. На момент 1991 года Транссиб уже на 63% ездил на переменном токе, достроили второй путь Северомуйского обхода, вовсю шло бурение будущего тоннеля. К концу 13-й пятилетки планировалось уложить второй путь на всём протяжении БАМа, благо поставку рабочих рук в те места удалось наладить достаточно стабильную. Настолько стабильную, что в некоторых местах на Дальнем Востоке выходцы из среднеазиатских республик стали составлять весьма значительную часть населения. В будущем это даже могло стать проблемой, но пока плюсы явно перевешивали минусы. Тем более что процесс ассимиляции, уничтожения всяких религиозных, клановых и прочих местечковых пережитков в области соцкультбыта был взят под контроль партией по решению Политбюро.

На стадию трассировки маршрута вышла дорога под названием СевСиб, о которой нужно, наверное, рассказывать отдельно. Как известно, Дальний Восток с центром и западом страны у нас соединяют две магистрали: Транссиб и БАМ. Это общеизвестно: Транссиб идёт вдоль китайской границы и располагается южнее, БАМ — севернее и обходит Байкал с другой стороны. Но мало кто знает, что обе дороги выходят из одной фактически точки — из станции Тайшет в трёхстах километрах восточнее Красноярска. Даже опустив военные резоны — в случае большой войны удар по этому пункту мгновенно разрезает страну на две никак не связанные между собой части, — имелись и чисто логистические причины. Тайшет перманентно страдал от перегрузки, банально не успевая обрабатывать идущие в обе стороны грузовые потоки.

И естественно в такой ситуации не могла не появиться идея проложить дублирующий узловую точку обход, тем более сама география как бы намекала на желательность этого. Если посмотреть на карту железных дорог СССР в этих местах, то чуть западнее легко заметить несколько тупиковых «аппендиксов», отходящих от транзитных магистралей фактически «в никуда». От Сургута к Нижневартовску, от Томска на север до станции Белый Яр, от Ачинска на север до Лесосибирска и вдоль Ангары до станции Усть-Илимск. И естественно, не нужно было бы быть гением мысли, чтобы понимать, насколько выгодно будет соединить эти точки, проведя через них дополнительную ветку. Общая длина предполагаемой магистрали должна составить порядка 2000 километров со всеми изгибами и обходами природных препятствий, а начать её строить предполагалось только уже в 14-й пятилетке. Пока же на маршруте велись вовсю изыскательские работы.

Довели — с запозданием в два года от плана, но всё же — железную дорогу до Якутска, начали работы по трассировке продления маршрута до Магадана. Ну, вернее, довели не до самого Якутска: там нужно было мост через Лену строить, а это ещё лет пять.

Кстати, по поводу железнодорожных мостов — тут тоже есть что упомянуть. У нас «поехал» Крымский мост, правда пока только автомобильная его часть. Первый же поезд должен был пересечь Керченский пролив в апреле 1992 года.

Вовсю шло строительство моста у Благовещенска для создания ещё одного коридора на китайскую сторону. Его введение в строй изначально предполагалось на конец 1992 года, однако из-за событий 1988–1989 годов в Поднебесной наши узкоглазые друзья отстали от графика, и, видимо, этот объект удастся пустить только в 1993-м.

Началась реконструкция моста через Амур у Хабаровска: там исторически был только один железнодорожный путь, предполагалось добавить ещё один. В Киеве началось строительство Подольского метромоста — тоже железнодорожного в некотором смысле — который должен был соединить центр города и Троещину и дать место для четвёртой линии метро. Или пятой: имелся шанс, что пока его достроят, мы успеем начать копать ещё одну линию в столице УССР.

Плюс прямо на следующий год было запланировано начало строительства ещё одного перехода через Каму в треугольнике Брежнев — Елабуга — Нижнекамск. Агломерация эта росла невиданными темпами, общая численность населения трёх городов уже перевалила за миллион, и было понятно, что это далеко не предел. Так что там планировалось построить как минимум один комбинированный мост, а в перспективе, возможно, ещё целую пачку. Как минимум вероятность того, что дальше от Казани ВСМ пойдёт сюда и потом на Уфу, виделась если не стопроцентной, то достаточно высокой. Хотя это, конечно, вопрос не ближайших двух или даже трёх пятилеток.

Масштабная железнодорожная стройка началась в Средней Азии. Там тоже имелось сразу несколько линий, которые давно стоило проложить, чтобы резко повысить пропускную способность местных магистралей.

К концу 1995 года планировалось довести показатели до таких уровней:

Общая длина железнодорожной сети — 154 тысячи километров.

Электрификация на уровне 69 тысяч километров, или 45%.

Масса перевезённых грузов — 4,9 млрд тонн.

Довести контейнерные перевозки до 11% в структуре грузооборота.

5 миллиардов человеко-поездок в год.

Отдельно стоит упомянуть проект Московских Центральных Диаметров — не мудрствуя лукаво и чтобы не путаться самому, я предложил привычное название, — первые два из которых были запущены в конце 1991 года.

С присоединением к административной Москве территории внутри Московского большого кольца столица начала активно — что логично — «расползаться» в стороны. Согласно генплану — новый ещё только разрабатывался, но кое-какие моменты оттуда уже фактически начали обретать черты на практике, — тяжёлая и грязная промышленность подлежала постепенному выселению за МКАД. Тот же ЗИЛ, для примера, уже частью цехов переехал за Видное, оставив на старом месте только кое-какое агрегатное производство, то которое почище.

Все новые предприятия, относящиеся к Центральному промышленному району, теперь планировались не в центре агломерации, а на окраинах. Новый авиазавод строился в Быково, отечественная «кремниевая долина» поселилась в Алабушево. Получалось, что мы как бы выворачивали логику построения города наизнанку. Раньше заводы строили условно в центре, а жилые кварталы — на окраине, и люди ежедневно катались в город на работу. Теперь предполагалось эту маятниковую миграцию развернуть на 180 градусов, чтобы трудящиеся жили в комфортной городской среде, а на работу ездили куда-то наружу. Впрочем, и новые жилые кварталы предполагалось дальше строить «снаружи», далеко за МКАДом, чтобы не создавать дополнительную нагрузку на инфраструктуру и, наоборот, «растягивать» потоки пассажиров по разным направлениям.

И естественно в такой логике проект превращения пригородных электричек в такое себе «эрзац-метро» — менее удобное, с большими интервалами, но при этом и более вместительное — просто не мог не возникнуть даже без влияния попаданца. Тем более что пассажирское движение по МЦК было пущено ещё в 1987 году. Просто потому что иначе перевезти имеющиеся миллионы пассажиров было невозможно.

Конечно, запуск МЦД оказался делом тяжёлым и хлопотным. Все же Москва образца 1990 года — это вам не Москва образца 2020-го. Тут ещё очень много промышленности, а значит, есть необходимость в движении грузовых поездов. Плюс поезда дальнего следования, которые тоже совсем не по воздуху летают.

Пришлось реконструировать несколько десятков платформ, кое-где класть дополнительные пути, строить два новых вокзала на окраинах — на юге и востоке города, — куда перенаправлять часть трафика дальнего следования. Под это дело был создан — не с нуля, конечно, а на базе предыдущей модели ЭР2Т — специальный пригородный поезд, который идеологически был ближе к поездам метро, чем к стандартным электричкам. Под его производство был специально перепрофилирован и расширен Демиховский машиностроительный завод, потому что Рига с растущими потребностями Союза уже явно не справлялась.

Короче говоря, работа была проделана — собственно, она продолжалась прямо сейчас, поскольку далеко не всё ещё закончили вовремя, — огромная. К сожалению, в нынешних реалиях сделать интервалы на МЦД меньше чем 12–14 минут просто не представлялось возможным, но даже так транспортная доступность пригородов выросла неимоверно.

Плюс была опробована новая логика развития инфраструктуры, когда транспортные ветки не «висят в воздухе», а привязываются к большим транспортно-пересадочным узлам. Для примера, большой ТПУ был построен на «знаменитой» станции Ждановская, крайней на фиолетовой линии метро. Там была удобно сделана пересадка на Казанско-Рижский диаметр и большое крытое пространство для остановок многочисленных автобусов, подвозящих пассажиров к метро со всех окрестных микрорайонов. Это немного разгрузило саму станцию и сильно облегчило жизнь пассажирам, её использующим, особенно в зимнее время и во время дождей.

Если же брать международные проекты, то тут тоже всё было… Местами было, местами — было сложно.

В Афганистане железную дорогу дотянули до Кабула. В следующем году предполагалось ещё прокинуть ветку в обход афганской столицы до Баграма и до Джелалабада, и в целом на этом всё. Никакого желания дальше вкладываться в инфраструктуру этой страны не было, а для контроля территории уже имеющихся путей было достаточно.

Про Афганистан, кстати, имеет смысл рассказать подробнее, потому как в последнее время он несколько выпал из поля зрения. Выпал он по причине того, что в этой стране мало что происходило. Постреливать там не перестали окончательно, хотя, конечно, основную часть оппозиции Наджибулла придавил, тут нужно отдать ему должное. Ну и учитывая присутствие в стране около 50 тысяч военных в составе «международных сил», из которых советских было только около пятнадцати. В этом мире вместо позорного «вывода войск» случилось победное «завершение оказания интернациональной помощи».

Афганский же президент, почувствовав, что под пятой точкой у него как будто подгорать стало меньше, попытался немного «отползти» от Союза. Появились идеи о включении недавних боевиков — ну тех, кто выжил и не сбежал слишком далеко, — в правительство и даже о добавлении в конституцию пунктов о мусульманстве и исключении оттуда слов про социализм. За руку мы Наджибуллу не ловили, конечно, однако появилось ощущение, что начал он брать деньги у кого-то на стороне, поэтому пришлось вызывать придурка в Москву и делать внушение о том, что миллион на счету в западном банке — это прекрасно без сомнения, но с простреленной головой очень тяжело тратить деньги. Вроде бы пуштун намёк понял: во всяком случае видимые попытки поиграть в «многовекторность» быстро остались в прошлом.

С грехом пополам — и с большими задержками — достроили ветку Кандагар — Кветта в Пакистане. И пока всё. Идея трансконтинентального коридора Север — Юг с началом очередного замеса в этой стране дала трещину. Формально правительство в Исламабаде от своих обязательств не отказывалось, однако ничего для дальнейшей постройки железной дороги не делало, так что тут был фактически тупик.

При этом то, что мы так или иначе будем таскать грузы из Пакистана и Индии по железной дороге, уже было понятно, вопрос был только в качестве этой связи. «Выяснилось», что и наша инфраструктура в Средней Азии совершенно не предназначена для больших транзитных проектов. Железные дороги в этом регионе строились ещё со времён империи как… Ну, будем честны, колониальные во многом по логике своей. Их целью был вывоз товаров, в первую очередь хлопка, и манёврирование войсками вдоль границы. При этом значительная часть веток были однопутными, старыми, мосты через Амударью уже были «подуставшие», слабая электрификация и вообще… Вообще.

В такой ситуации, даже если груз из Индии придёт в Кветту — или в Кандагар, если мы рассматриваем потенциальный второй коридор Кандагар — Джелалабад — Пешавар — Исламабад — Лахор — Индия, — протаскивать его через советскую Среднюю Азию будет той ещё морокой. Короче говоря, все эти резоны привели к принятию масштабной программы модернизации дорог региона. Во-первых, речь идёт о новой «диагонали» Мары — Ургенч — Учкудук — Кызыл-Орда — Джезказган — Аркалык, плюс перемычка, позволяющая прямое движение до Кургана. Суммарно 2000 километров, позволяющих лучше соединить юг Средней Азии с Сибирью, разгрузить такие тяжёлые узлы, как Ташкент, Джизак, Чарджоу.

Во-вторых, планировалось реконструировать и положить второй путь на примерно 1500 тысячах километров железной дороги. В первую очередь речь о ветке Чарджоу — Макат — 1300 километров, плюс спрямление Макат — Александров Гай для более прямого выхода к Волге в районе Саратова.

В-третьих, уже был подписан договор с Ираном на строительство смычки Теджен — Серахс — Мешхед. Ещё 300 километров, которые должны были дать возможность прямого сообщения между Ираном и Союзом. Впрочем, тут всё упиралось не в технические сложности, а в политические. Между Москвой и Тегераном со времен Иракской войны несколько потеплели отношения — на почве прагматизма скорее, чем идеологической близости, — но вот дать гарантию, что завтра ничего не стрельнёт и всё не полетит к чертям, не мог бы даже всемогущий Госстрах.

Гораздо лучше обстояли дела в Африке. Там в следующем году должно было открыться сквозное движение по маршруту Бамако — Уагадугу — Котону. Эта ветка соединяла три относительно просоветски настроенные страны региона и давала логистический коридор для внешней торговли через побережье Гвинейского залива.

Также была уже достроена трёхсоткилометровая ветка до Ниамея, но там всё портил мост через Нигер, который ещё только начали строить. Впрочем, даже так уже по этой нитке на юг пошёл достаточно полноводный поток товаров, и, что приятно, рента со всего этого дела аккуратно оседала в карманах Советского Союза. Не миллиарды долларов, но копеечка тут — копеечка там.

Ну и последним, достойным упоминания проектом стала постройка коридора в колее 1520 мм на запад. Ну и на восток тоже, но концептуально всё же на запад. Изначальная задумка с созданием пути для прямого контейнерного транзита из Южной Кореи куда-нибудь до Гамбурга фактически умерла по мере ухудшения отношений с Западной Германией, поэтому мы урезали наши аппетиты, назначив конечной точкой Берлин. Это на севере. Там ещё был проект среднеевропейского коридора в сторону Будапешта и южного чуть ли не до Афин, но… В общем, пока всё это оставалось на уровне разговоров.

А вот стройка на территории КНДР велась очень даже активно. Уже в 1992 году — хотя скорее в 1993 — ожидалось прохождение первого прямого поезда из корейского порта Пусан на востоке до портов Балтики и Чёрного моря. Под это дело в Ленинграде и на южном берегу Таманского полуострова было начато строительство новых контейнерных терминалов. Предполагалось, что грузопоток в этом направлении скоро резко увеличится.

Тут главным показателем была скорость. Скорость прохождения контейнера от условного Сеула — или Пусана, если брать грузы из Японии, — до Ленинграда. Чтобы маршрут был коммерчески привлекательным, скорость прохождения груза, по прикидкам наших аналитиков, должна быть выше морской в 4–5 раз. В среднем контейнеровоз из Японии на Балтику идёт порядка 50 суток, а значит, нам нужно, чтобы контейнер проходил весь путь за 7–8 дней — потому что ещё будут задержки на перевалки в портах на обоих концах маршрута, — иначе вся затея просто не имеет смысла. Ну, не полностью не имеет: какой-то трафик и так идёт, но вот после пика в 1983-м — тогда контейнерный транзит показал 110 TEU за год, и потом этот показатель так и болтался в коридоре 80–100 TEU в год, — никакого роста в этой отрасли за десять лет фактически не было. Потому что эти самые 7–8 дней обеспечить на Советской железной дороге просто не получалось.

Учитывая расстояние в 9000 км, маршрутная скорость контейнера должна быть 50 км/ч, а у нас на некоторых участках максимально разрешённая для грузовых составов скорость — 60 км/ч. Какие уж тут 7–8 суток.

Короче говоря, всё было сложно. Тут нужно было много чего модернизировать, перекладывать рельсы на бесшовную основу, цифровой контроль вводить, чтобы не терялись грузы, опять же. Сложностей много, но и потенциальный результат в итоге был очень даже привлекательным.

— Давай домой, — после заседания в МПС в Кремль я уже ехать не хотел, часы показывали семь, можно было в кои веки добраться до дома не в полночь, с женой увидеться, сына на руки взять. — Давай только в гастроном заедем по пути.

— Сделаем, Михаил Сергеевич, — принял распоряжение водитель, и машина мягко зашуршала шинами по свежевыпавшему снегу.

Ну и, конечно, совсем отдельно стоит упомянуть заработавшую с начала 1991 года — пока в тестовом режиме и только в Москве, но со следующего года опыт планировалось распространить на весь Союз — продажу билетов через Сеть онлайн.

Вообще очень мало кто задумывается, как работают железнодорожные кассы. Как кассир в точке А может продавать билеты в точку Б, будучи уверен, что данный билет ещё не продан где-то в другом месте.

Изначально система была максимально проста — билеты распределялись физически. В кассу поступало X билетов согласно средней статистике продаж в этом населённом пункте, и дальше кассир тупо не мог продать билет, которого у него не было физически. Именно отсюда корни давно не актуальной байки, что если свободного билета нет на конечной остановке, то можно обратиться в кассу ближайшего на пути следования населённого пункта, и там билет вполне может оказаться.

Вот только с 1972 года в СССР полноценно работала АСУ «Экспресс», которая являлась своеобразной предтечей знакомой каждому человеку в будущем системы по покупке билетов через интернет. Фактически это была такая же сеть, которая соединяла не компьютеры — в 1988 году эта сетка была интегрирована в СовСеть, и тогда появилась возможность смотреть наличие свободных билетов перед тем, как ехать на вокзал, — а кассы.

И главной проблемой тут было даже не подключение к системе — провода продолжали тянуться ежегодно тысячами километров, к СовСети подключалось всё больше и больше абонентов, — а оплата. Благо массовое внедрение зарплатных карт также шло воистину стахановскими темпами. К 1991 году физически карту имели примерно 90 миллионов человек. Реально использовали этот метод оплаты, конечно, ещё сильно меньше людей: значительная часть просто снимала деньги в банкоматах и сберкассах, едва они поступали на счёт.

— Михаил Сергеевич, приехали, — голос Медведева вырвал меня из задумчивости, — в магазин, как вы просили.

— Да, Володя, пойдём посмотрим, чем нынче народ радуют, — я вылез из ЗИЛа, быстро взбежал по ступенькам, отметив краем глаза недавнее появление сбоку пандуса для инвалидов и прочих мамаш с колясками, и зашёл в гастроном. Несмотря на время, особой толкучки не было, небольшая очередь в четыре-пять человек, это считай так — мелочь. Дань уважения старым временам, люди как-то очень быстро привыкли, что дефицитные товары в магазинах стали лежать постоянно, что колбаса не исчезает, что какие-нибудь йогурты или пельмени можно купить и утром и вечером, и перестали на них охотиться. — Не помнишь, что я утром купить хотел? Вот удивительная штука: цифры по отчетам помню от и до, а что утром купить собирался — напрочь вылетает.

— Кетчуп вы хотели, — по привычке осматривая зал гастронома цепким взглядом, ответил охранник. Никакой угрозы вокруг, конечно, не было, но профессионализм же никуда не денешь.

— А, точно! — В последние годы у нас появилась целая куча новых товаров, включая те, которые в будущем были совершенно привычны. Вот кетчуп например. Что стоит сделать нормальный томатный соус в удобной упаковке, а не в этой дурацкой стеклянной баночке, куда нужно ложкой постоянно лазить. Нет, и раньше был у нас соус «Краснодарский», но всего за пару лет количество видов томатных соусов увеличилось в разы за счёт появления разных видов. А стоило только начать учитывать не только сколько товара реально произвели, но и сколько купил конечный потребитель — с соответствующими выводами, в том числе карьерными, — как оказалось, что наши фабрики вполне могут подстраиваться под вкусы граждан даже в рамках плановой экономики. — А чёрт.

Я открыл бумажник и обнаружил там отсутствие бумажных денег. Всё же когда живёшь на полном гособеспечении, такие мелочи порой вылетают из головы.

— У меня есть… — Медведев по должности таскал с собой небольшой запас наличности, чтобы при необходимости иметь возможность расплатиться за первое лицо, но я только отмахнулся.

— Да вон банкомат стоит, сейчас сниму, — я подошёл к денежной машине и сунул внутрь пластиковую карточку.

Количество банкоматов, кстати, росло опережающими темпами. Если в середине 1989 года их было только 2000 примерно на весь Союз, то уже к концу 1991 мы пробили планку в 10000 штук. На минимальный расчётный показатель в 40000 банкоматов предполагалось выйти к 1995 году, а к 2000 по плану по всему союзу денежных машин должно было быть уже 200000 штук, что по идее навсегда закрывало этот вопрос, дав доступ к услуге даже в самых отдалённых точках цивилизации. А там, глядишь, и цифровые платежи на первый план выйдут, денежные машины вообще станут не нужны.

Однако главным затыком были не сами карты, а сети и торговые терминалы. В СССР было примерно полтора миллиона торговых точек, включая магазины, места общественного питания, всякие ларьки и так далее. Кое-где касс было несколько. Плюс почты, сберкассы, театры, кинотеатры, клубы, библиотеки и ещё бог знает что. То есть для полноценного охвата нужно было иметь три-четыре миллиона терминалов. Конечно же, мгновенно произвести их советская промышленность просто не могла.

Как не могла и провести сети одновременно во все эти точки. Поэтому значительная часть «пунктов оплаты» работала вне сети. То есть человек приходил на кассу, платил картой, на месте ему отпечатывали слип — отпечаток карты со всеми данными, на котором покупатель расписывается, — потом эти бумажки отдаются в сберкассу, где ночью происходит клиринг и деньги списываются со счёта. Благо Союз был закрытой системой, и даже если у человека на карте деньги отсутствовали, государство всегда имело возможность свой минус тем или иным способом возместить.

Поэтому в дальних деревнях — ну ладно, не только в деревнях, просто в населённых пунктах, куда ещё не пришла СовСеть, — платить картой можно было офлайн. Не так удобно, но зато безопасно: не нужно таскать с собой крупные суммы денег, пропадает сама почва для уголовной «коммерции», как говорил зиц-председатель Фунт.

Пластиковые карты поначалу пытались воровать, отоваривая их в таких вот отдалённых посёлках, куда ещё не добралась цивилизация, однако наша милиция очень быстро охоту к таким махинациям отбила. Всё же когда каждая преступная транзакция отражается в отчётности, вора ловить в десять раз проще, чем в случае кражи налички. С чужой картой ты буквально оставляешь за собой цифровой след, по которому преступника рано или поздно найдут. Плюс в Уголовный кодекс там ещё изменения внесли, выделив такой вид краж в отдельный состав и влепив ему ужесточённую санкцию, признав таким образом более опасным деянием, чем воровство обычной налички. Так что тырить пластиковые карты среди романтиков с большой дороги в Союзе очень быстро стало занятием непопулярным.

И вот с покупкой билетов — если вернуться к теме железных дорог — пошли по тому же пути. Ты заходишь на страницу Железных дорог, выбираешь направление, дату, проверяешь наличие билетов, потом вбиваешь данные человека, для которого нужен билет. А дальше можно либо забронировать — получить код, по которому совершить оплату либо в сберкассе, либо в той же кассе на вокзале, — либо вбить данные своей карты и пин-код. Билет так же бронируется, а данные улетают на сервер Сбербанка, где обрабатываются, когда будут свободные мощности, обычно ночью. Благо вопрос перерасхода денег по карте и в данном случае в СССР большой проблемой не являлся: все люди так или иначе контактировали с государством, и свои долги Сбербанк всегда легко мог погасить банальным вычетом со следующей зарплаты должника. Так что тут мы в минус уйти не боялись.

— Семь восемьдесят, Михаил Сергеевич, — меня, конечно же, узнали в лицо, да и не так уж редко я заезжал в этот или иной из других магазинов, которые находились относительно близко к дому. — Пакет возьмёте?

Пластиковые пакеты у нас массово так и не вошли в оборот, вместо них в контексте борьбы за экологию был сделан упор на бумажные. Это, конечно, не так удобно и существенно дороже, но зато едва ли не главный бытовой источник микропластика мы разом вычеркнули из списка проблем.

— Давайте, спасибо, — я засунул в пакет не только кетчуп, но и пару бутылок любимого Байкала и ещё кое-что по мелочи, после чего протянул продавщице червонец. Терминала в магазине не оказалось, их производство хронически отставало от плана, приходилось даже большими партиями заграницей закупать иногда. Что сделаешь, везде быть сильным невозможно…

Короче говоря, данная система была пилотной не только для продажи билетов, но и для начала разворачивания «онлайн»-торговли в Союзе глобально, что рассматривалось нашей экономической командой как важнейший способ преодоления дефицита промтоваров. Сейчас, чтобы купить продукцию Усть-Педрищевской фабрики, нужно жить чаще всего либо в самом городе, либо в окрестностях. Максимум её могли возить в ближайшие крупные города. Это приводило к сложностям в распределении, необходимости постоянно думать, где эти товары нужны больше, увеличению складских остатков и прочим проблемам.

Но если у каждого человека в стране будет возможность зайти через Сеть на страницу фабрики и заказать её товар почтой… О! Тогда всё станет гораздо легче. Гораздо! А там, глядишь, лет через пять нужно будет подбросить нашим умникам идею агрегатора-маркетплейса для промтоваров, если они сами до этого не додумаются раньше, и тогда… Впрочем, до этого нужно ещё дожить.

А вообще конец 1991 года стал ещё одним… рубежом, что ли, даже не знаю, как это назвать. Весь месяц я ходил и пытался разглядеть признаки возможных проблем. То есть умом я, конечно, понимал, что Союз в этом варианте реальности разваливаться не собирается. Ельцина уже и в живых-то нет, Кравчук последние годы Чукоткой руководит, Гайдар в тюрьме отдыхает, Яковлев вообще в Америку сбежал… И всё равно накатывало какое-то странное ощущение нереальности. Ну не может Советский Союз в декабре 1991 года чувствовать себя настолько хорошо.

Наверное, реально единственная проблема, к которой я так и не смог подступиться, — это проблема местных нацконфликтов на окраинах. Армяне и азербайджанцы всё так же не любили друг друга, в средней Азии намешано было много и густо, Приднестровье опять же… С другой стороны, в Закавказье при создании Федеративной Республики и нарезке областей очень аккуратно подошли к нацвопросу, постаравшись убрать фундамент возможных в будущем проблем. Опять же после того как из района Спитака по всему Союзу расселили полмиллиона местных армян, а на их место потом завезли «стабилизирующую смесь» из всех подряд русскоязычных граждан, местные немного притихли в своих взаимных претензиях. А то мало ли… Поди переселять народы не только дедушка Сталин может.

— Что-то не работает? — переспросил провожавший меня до квартиры сгошник. Я в этот момент вынырнул из задумчивости и понял, что уже полминуты ковыряюсь ключом в замке и никак не могу открыть дверь.

— Нет, Саша, всё нормально, просто… Задумался. — Наконец совладал с замком, открыл дверь, попрощался с охраной и парой вздохов попытался выбросить из головы «мысли о великом». Дома меня ждала семья, и очень не хотелось приносить «сюда» все эти проблемы «оттуда».

Новый год мы отпраздновали большой семьей, Ирина приехала с внучками, они вроде как с Иванной даже нашли общий язык на удивление, девочки буквально затискали маленького Сережу, который от обилия новых лиц в доме был, кажется, в состоянии перманентного охреневания, но в целом получился очень теплый душевный домашний праздник. Январь тоже прошел как-то сонно, а вот в феврале у нас была запланирован выезд в Болгарию…

— Я хочу уйти, Михаил. Я устал, — Живков был одним из немногих политиков соцблока, которые не стеснялись называть меня просто по имени. Просто из-за своей позиции по максимальной лояльности Москве, ну и возраста, конечно. Ему уже за восемьдесят перевалило.

— Кого хочешь поставить в преемники?

Мы сидели на стадионе «Васил Левски», забитом сейчас до отказа болельщиками из самых разных стран мира. Конечно, больше всего тут было гостей из Советского Союза, что логично, потом были туристы из других стран СЭВ, Европы и немного — Америки. София принимала зимнюю Олимпиаду, став третьим городом социалистического содружества — после Москвы 1980 и Сараево 1984 годов — который смог отвоевать себе это право.

Забавно, как для местных Олимпийские игры и спорт вообще являлся предметом гордости. Я же, пережив времена, когда спортивные соревнования окончательно превратились в политический цирк, к подобному способу прославления своей страны относился с большим скепсисом. Да, приятно, когда «наши» побеждают, но так, чтобы на этом строить какую-то идеологическую платформу — сомнительно.

— Гришу Филипова. Он и так занимается экономикой, да и вообще… — Конечно, в таком возрасте Живков уже не мог так жестко держать бразды правления в руках, как это было лет тридцать назад. Он много болел, работоспособность падала год от года, во многом можно сказать, что последние года три-четыре он выполнял более парадные функции, ну и генеральный курс контролировал ещё. А реальным оперативным управлением как раз занимался Филипов. В общем-то, фигура как фигура, Болгария традиционно была очень «просоветски» настроена в верхах, так что тут вручную подбирать ставленника, как в Венгрии или ГДР, нужды не имелось. Вот только было одно «но».

— Не нужно. Пусть остаётся премьером. Ему уже семьдесят два, через пару-тройку лет уже тоже нужно будет о преемнике задумываться. Посмотри кого-то более молодого, — наблюдая, как на стадион вкатывается норвежец, что было встречено зрителями дружным «у-у-у-у», я тоже не удержался и хлопнул себя по ноге: — Ах, сука! Опередил таки.

Сидящая рядом Иванна, которая с большим удовольствием поехала со мной в первую «официальную» заграничную поездку в качестве жены первого лица, на моё ругательство ткнула меня локтем в бок и прошептала, что, мол, не нужно ругаться на людях. Сидящий рядом Живков только грустно улыбнулся, его супруга умерла больше двадцати лет назад, с тех пор болгарин так тесно ни с кем и не сошёлся. А после того, как в 1981 году от инсульта — хотя там мутная история была какая-то, но подробностями болгары в итоге так и не поделились — умерла его старшая 38-летняя дочь, Живков и вовсе закрылся, что отмечали даже товарищи по партии.

— А я что, я ничего… — Улыбнулся я жене. — Обошёл-таки норвежец нашего.

Обычно стадион на зимней Олимпиаде мало задействован в проведении именно спортивных состязаний. Ну, просто не подходит он под формат: обычно нужна либо гора, либо санная трасса, либо закрытое помещение для хоккея, кёрлинга и разных коньковых видов спорта. Стадиону же остаётся роль места проведения церемонии открытия и закрытия Олимпиады. Болгары же подошли к вопросу более творчески и проложили лыжные трассы — те, которые более длинные: на 30, 50 и 4 по 10 километров — так, чтобы спортсмены финишировали на глазах у зрителей. Это, конечно, было связано с определёнными сложностями, необходимостью перекрытия части улиц столицы с превращением их в лыжную трассу с помощью искусственного снега…

Но зато выглядело всё действительно красиво, этого не отнять.

— Вслед за норвежским спортсменом Бьорном Дели на стадион вкатывается итальянец Маурилио де Зольт. За ним, отставая всего на 3 секунды, показывается советский спортсмен Алексей Проскуров! — Диктор на стадионе вещал на болгарском, но в целом, немного приноровившись, понять смысл знающему русский язык было можно. В общем и в целом. Вот и болельщики на стадионе появление «своего» поддержали оглушительным криком и аплодисментами. Действительно оглушительным, звуковая волна чувствительно ударила по ушам.

— Вперёд! Давай, дави его! — Вразрез со всеми размышлениями о сомнительной важности спорта тут же начал кричать и я, заведённый общим настроением толпы. Ну и советский спортсмен, видимо, тоже чувствуя поддержку и общее настроение людей вокруг, принялся работать руками ещё быстрее, на глазах сокращая отставание от итальянца. — Давай! Давай!

Трасса была построена так, чтобы лыжники, заехав на стадион, сделали ещё полный круг в 400 метров по беговым дорожкам. И этого расстояния Проскурову как раз хватило, чтобы обойти противника и буквально на последних метрах вырваться вперёд, заняв второе место фактически без отрыва. Тут же в чашу стадиона начали вкатываться «неудачники», начиная с ещё одного итальянца Ванцетта, за ним катились остальные спортсмены, но в общем и целом всем было на них уже наплевать. Как водится в таких случаях, важно только то, кто занял пьедестал, а четвёртое место никому не интересно.

— Пётр Младенов? — Когда стадион немного успокоился, а спортсмены начали готовиться к награждению, Живков вернулся к теме важного разговора.

— Да, он вроде моложе. — Младенов вот уже больше десяти лет занимал пост главы болгарского МИДа и был… Ну, нормальным функционером без склонностей к «правым и левым уклонам». В конце концов, внешняя политика Болгарии во многом определялась не в Софии, а в Москве, поэтому проявить себя на данной должности как-то особенно хорошо или плохо было откровенно сложно.

(Петр Младенов)

— Тридцать шестого года, — пятьдесят шесть лет в этом году будет, провёл несложные мысленные подсчёты я.

В иной реальности именно Младенов стал главой Болгарии после Живкова ещё в 1989 году. Но тогда, будем честны, уже было не важно, кто станет капитаном уже полузатонувшего корабля. Это как Дениц, назначенный рейхспрезидентом Германии 30 апреля 1945 года, — сомнительная перспектива быть тем, кто станет ответственным за «сдачу посуды».

Так что ничего особенного моя идеальная память об этом политике не сохранила. Разве что то, что не боролся за власть в переломный момент и сам ушёл с должности, когда запахло жареным… Но с другой стороны, после Чаушеску, пример которого вряд ли хотел бы кто-то повторить, это и неудивительно. А вот то, что Младенов заканчивал в юности Московский МГИМО, — это большой плюс.

— Хорошо. Молодой политик будет полезен Болгарии. А Филипов останется главой правительства и поделится опытом на первое время. Когда ты собираешься уходить?

— Ну, вот Олимпиада закончится, и проведём Пленум… — Было что-то такое в голосе болгарина… Безмерная усталость, наверное. В отличие от партийцев новой волны, старые кадры, те, которые ещё войну пережили, они действительно верили в торжество своей идеи. Я их совершенно не идеализирую, разные там были личности, и хорошие, и плохие, умные и не очень, большая часть из них искренне любила власть и готова была за неё грызть чужие шеи. Но нельзя не признать, что эти люди действительно работали глобально на благо собственных стран, как бы они это благо не понимали. Уж точно миллиарды в западные банки не выводили и заводы в офшоры не прятали. И дети их учились в наших институтах, а не в британских и американских, потому что… А впрочем, что там говорить, всё и так понятно.

— Хорошо, пускай тогда Пётр прилетит в Москву на пару дней перед этим. Покажем всем, что Союз его поддерживает, чтобы дурных мыслей ни у кого не появилось случайно. Да и вообще, полезно это будет.

Получалось, что из всех лидеров соцблока, которые имелись на момент моего попадания сюда, не сменился только Ярузельский в Польше, все остальные уже поменялись, включая Милошевича. Последним умер в Чехословакии Гусак, так и не захотевший уходить со своего поста до самой смерти. Вместо Гусака там в прошлом году генсеком компартии стал Василь Биляк, который, впрочем, как и Хаггер в Берлине, был одновременно просоветской и при этом проходной фигурой. Его задачей было подчистить политическое поле от всяких подозрительных товарищей и тихо уйти на покой через пару лет, передав власть преемнику, который и будет рулить на месте ближайшие лет хотя бы пятнадцать.

Ну а Ярузельский… С ним всё было сложно. С одной стороны, уже всем было понятно, что эксперимент с социалистической диктатурой нужно заканчивать, с другой стороны, трогать этот гнойник было откровенно страшно.

Да и вообще… Не был Ярузельский коммунистом вот вообще ни разу. Обычный польский мелкобуржуазный панско-националистический приспособленец. Случайно попал в СССР, случайно попал в армию, случайно дорос до генерала, оказался в нужном месте и в нужное время, чтобы взять власть под предлогом защиты Польши от сценария Венгрии 1956 года. Вот только власть он взял, а что делать дальше — понимания особого нет. Вот и болтало страну 10 лет как говно в проруби…

В целом ситуация в ПНР к 1992 году уже стабилизировалась. Валютный долг, до этого висевший на экономике страны подобно настоящей гире, оказался в общем и целом выплачен, местами реструктуризирован под более низкий процент, и поляки смогли наконец вздохнуть спокойно. Тем более что оппозиция была во многом дискредитирована слухами о связях с КГБ и церковными педофильскими скандалами, а ситуация в экономике, наоборот, выровнялась.

Тут никакого чуда — просто общее положение СЭВ в этом варианте истории было заметно прочнее, польский злотый затормозил падение и стабилизировался, развивалась кооперация между странами, мы местами неплохо вложились — в виде инвестиций, а не подарка на сей раз — в польскую промышленность, ну и просто недовольные имели возможность выехать. С 1986 года — а пик недовольства пришёлся на 1987–1988 год, именно там были самые масштабные забастовки и протесты — из страны выехало порядка полумиллиона поляков. Часть — около двухсот тысяч человек — осела у нас, часть в ГДР, Венгрии и даже в Болгарию кто-то ехал, видимо, за хорошим климатом. Ну и просто люди устали от протестов, которые всё равно реально никакой «пользы» не приносят, а только мешают жить и работать.

Ну и в общем сейчас шла полуоткрытая-полузакрытая дискуссия о том, кто должен стать новым главой Польской Народной Республики и как должна произойти передача власти от генерала Ярузельского.

Вечером мы просто катались с Иванной по болгарской столице и смотрели город. Вокруг было полно туристов, и охрана из-за этого постоянно нервничала, но отказываться от экскурсии я не собирался. В прошлой жизни в Болгарию меня судьба не заносила — как-то всегда находились места поинтереснее для поездки, — и сейчас мне было просто интересно набраться новых впечатлений.

— Знаешь… Никогда не думала, что можно будет вот так просто. Взять и полететь в другую страну.

— Курица не птица, Болгария — не заграница.

— Это для того, кто привык по всяким Нью-Йоркам и Парижам кататься, — женщина с интересом глядя в окно покачала головой, Иванна впервые оставила ребенка на другого человека и теперь заметно нервничала, пусть даже сама в этом не признавалась, — а нам, простым трудящимся из Тольятти… Даже на поезде в Болгарию — это огого какое приключение.

Ну да, под старт Олимпиады между СССР и странами СЭВ было открыто свободное железнодорожное движение. Пока в экспериментальном формате, с ограниченным количеством поездов, чтобы всю логистику объединения не поломать, да и вряд ли, имея относительно доступные билеты на самолёт, кто-то всерьёз захочет ехать из условного Ленинграда в Болгарию на поезде. Трое суток в вагоне, а если летом без кондиционера — вообще ад настоящий. Впрочем, находились и такие энтузиасты наземного транспорта.

Раньше, когда мы прорабатывали открытие границ в 1985–1986 годах, против свободного перемещения людей по земле были наши «союзники». В Берлине — а ещё в Будапеште и Праге, но именно немцы тут возражали больше всего — опасались нашествия «голодных русских», которые приедут и посметают всё, что только можно, с полок местных магазинов, обвалив систему снабжения.

Впрочем, тут надо признать, опасались немцы совсем не зря, вполне возможно, что описанный сценарий действительно случился бы, но мы сначала открыли границы только для перелётов, а в самолёт много багажа не возьмёшь, он там по весу лимитирован, да, так что приходится ограничиваться какими-то мелкими покупками.

Ну а теперь, спустя пять лет активной работы по товарному наполнению советских магазинов, оказалось, что чем-то прям так уж удивить советского туриста за границей уже достаточно сложно. Нет, конечно, всякий ширпотреб в той же Венгрии зачастую и сейчас качественнее и разнообразнее был, чем в Союзе, банально за счёт наличия там мелких частных кооперативов, которые куда лучше подстраивались под спрос населения, но это уже мелочи, на общую картину повлиять бывшие не способны.

— Нужно по местным магазинам проехаться. Посмотреть, чего тут продают, — заметив какую-то вывеску со всей возможной непосредственностью заявила мне жена.

— Серьёзно? У нас через месяц намечен визит во Францию, а тебе хочется пройтись по магазинам в Болгарии?

— Ну… Интересно же, — Иванна даже немного смутилась от своей же высказанной вслух идеи, вероятно, как это часто бывает, у неё в голове она звучала более разумно.

— Да что там может быть… А если что и есть, то всегда можно через Сеть заказать.

— Да я как-то не привыкла ещё к этим всем штукам, — женщина повернулась ко мне и добавила: — Мне даже удивительно, как ты успеваешь всё это изучать и во всех новинках ориентироваться.

Я только хмыкнул на это — для кого новинки, а для кого привычный инструмент, которого очень сильно не хватало.

Наверное, не нужно говорить, как сетевая торговля облегчает жизнь. Её мы развивали всеми доступными способами, тяжёлым административным нажимом заставляя руководителей промпредприятий выходить в Сеть и создавать там цифровые магазины с возможностью удалённой торговли.

Посылторг, позволяющий заказывать дефицитные товары напрямую у производителя, показывал впечатляющий рост объёма торговли, каждый год обновляя рекорды. В доцифровую эру, когда товар нужно было выбирать по каталогам, общий оборот посылторга исчислялся сотнями миллионов рублей и в общей структуре розничной торговли он занимал меньше 0,1%. Конечно, если откинуть продовольственные товары — больше, но всё равно — капля в море.

И вот в 1991 году у нас закрылся на отметке 1,1% — при общем обороте в примерно 500 млрд рублей, это не много не мало 5,5 млрд в денежном выражении — от всех проданных товаров в стране было продано через удалённые заказы. А к концу пятилетки план был — оптимистичный, правда, но пока он вполне оправдывал ожидания — выйти на 5%.

На данный момент мы упёрлись в логистику. Конечно, тут имелось у Советской страны немалое преимущество в виде огромного количества почтовых отделений, где почти всегда можно было нанять дополнительного работника «на посылки», а вот сортировочные узлы не справлялись. Ну и, конечно, имелась куча других проблем: сложности с забором товара у производителя, перекосы по остаткам в цифровых базах, когда товар вроде бы есть, а реально его нет, а уж какой бардак творился ежегодно в январе после традиционной «инфляционной» переоценки товаров…

А ещё неожиданно вылез дефицит упаковочных материалов. В частности, картонных ящиков и гофрокартона в целом. А ещё пришлось срочно закупать оборудование для производства скотча и стретч-плёнки, их у нас начали потихоньку производить пару лет назад, но резкий взлёт количества посылок в стране показал, что имеющиеся мощности совершенно недостаточны.

Но всё это были болезни роста, скорее приятные, показывающие наличие прогресса, чем какие-то структурные недостатки самой модели.

И вот буквально перед самым новым годом заработал международный посылторг. Предполагалось, что теперь люди из стран СЭВ получат доступ к заказам товаров в соседних странах. Хочешь модные джинсы — зашёл на страницу фабрики в Венгрии и заказал с доставкой. Оплатил, конечно, логистические расходы, не без того, но это всё равно получалось в разы дешевле, чем покупать тот же товар с рук у каких-то фарцовщиков-перекупов.

— Я их придумываю, — осталось только улыбнуться. — Зато смотри, насколько за последние годы люди стали жить лучше. И вообще… Стало дышаться легче…

— Ветер перемен.

— Нет, — я покачал головой. Никогда не любил эту песню «Скорпов». Для них этот ветер перемен означал объединение страны, а для нас — уничтожение. Даже странно, что эта композиция была столько популярна на просторах некогда великого, навеки сломавшегося… — Перемены сами по себе — это не хорошо. Нужны не изменения ради изменений, нужно движение в конкретную заданную сторону. А иначе можно такие перемены «наколядовать», что вовек не разберёшься. Жаль только это далеко не все понимают.

Впрочем, конечно, местным мои страхи были непонятны. Ну и хорошо, пусть будет так и дальше.

Олимпиада в Софии стала по-настоящему знаковым событием для Советского Союза, ведь годом ранее, летом 1991 года, заявка на проведение зимних игр 1998 года в Ленинграде была одобрена голосованием на заседании МОК в Бирмингеме, и София теперь рассматривалась нашими функционерами как некий образец и «тренажёр».

Насчёт самого голосования что-то сказать сложно, главными конкурентами Ленинграда были американский Солт-Лейк-Сити и японский Нагано. Американская заявка выглядела заведомо слабой из-за того, что летнюю Олимпиаду 1996 года уже отдали Атланте, а у японцев как раз в момент окончательного решения разразился кризис, связанный с обрушением пузыря недвижимости — тут он получился менее растянутым по времени и более концентрированным что ли — весь мир смотрел на то, как на улицах Токио ходят толпы манифестантов, слушал интервью разорившихся инвесторов и страшные истории о «прыгающих из окон» биржевых неудачниках.

Ради справедливости в Стране восходящего солнца ситуация была не так уж страшна, центральный банк закрутил гайки, поднял ставки, рынок пострадал, но удержался. Это было скорее очень быстрое сдувание, чем реальный хлопок с каскадным обрушением всего и вся, но, конечно, выглядело со стороны неприятно.

Так что на фоне всей этой информационной повестки — а мы ещё, как водится, проплатили кому надо, чтобы журналисты уделили японским проблемам особое внимание — Ленинград сумел в этой гонке прийти первым, пусть и не с таким уж большим отрывом.

Если же немного развернуть тему кризисов, то очередная волна кризиса накрыла Северную Европу. Про Швецию и её проблемы уже упоминалось, про Великобританию тоже. Вслед за Лондоном и Стокгольмом начали «сыпаться» — ну хорошо, «сыпаться», это пожалуй перебор, скорее это можно было бы назвать медленной стагнацией, тем самым пресловутым отрицательным ростом, — рынки Норвегии, Финляндии, частично Дании и даже Нидерландов. Хоть последние можно сказать отделались лёгким испугом, однако общие тенденции для стран капиталистической части континента были явно негативные. Реально хоть сколько-нибудь видимый рост показывала только ФРГ, даже Франция, выбравшаяся наконец из рецессии, вызванной энергетическим кризисом в 1991 году, порадовала население ростом аж в 0,7 процента.

Я смотрел на это и не узнавал «цветущий сад». Где эти мировые локомотивы капиталистической экономики? Ау! Я не узнаю вас в гриме!

Великобритания −0,7% ВВП;

Швеция −1,4%;

Норвегия −0,3%;

Финляндия −0,9% — этим, кстати, ещё повезло: в нашей истории финны сильнее всех пострадали от развала СССР, там они потеряли вообще 6%;

Дания — 0% ровно, — хотя я подозреваю, что тут местные чиновники немного «натянули сову на глобус» чтобы путь небольшой но все же минус не показывать избирателям;

Франция — 0,7%;

Нидерланды — 0,2%;

ФРГ — 1,8%.

СССР же в 1991 году показал скромные плюс 4,6% роста экономики. Даже если предположить, наши плановые органы насквозь врут и задирают показатели вдвое, а европейцы — все такие честные и дают только настоящие цифры, все равно не стыдно получается. Ничего фантастического, даже начавший выбираться из собственных проблем Китай рос быстрее, но вот в сравнении с европейскими «тиграми» — очень прилично. Можно смотреть в будущее с определенным оптимизмом.

— На что вы ориентировались, когда форму кузова прорабатывали? — Через плечо я бросил стоящему сзади главному конструктору ЗИЛа.

— Пытались обыграть современные тенденции, товарищ генеральный секретарь. Сейчас в моду вошли более скруглённые формы, выделяющиеся грани и торчащие углы уходят в прошлое. При этом совсем уже «обмылок» тоже выглядит «дешево», так что мы попытались сохранить в некоторой мере налёт консерватизма и солидности. Внешне во всяком случае, внутри конечно применены самые передовые технологии.

— Ну что… — Я сделал пару шагов назад и ещё раз оценил общее, так сказать, впечатление. — Ну нормально. Что скажешь, Серёжа?

— На американца похож, — Кириенко, как видимо, заметил те же черты, на которые и я обратил внимание. Зиловцы явно в этот раз вдохновлялись не шведской «Вольво», а лимузином американского президента, сделав что-то по мотивам дукакисовского «Линкольна».

И даже так, на мой вкус, того самого «консерватизма» и «солидности» тут было слишком много. Такой лимузин органично смотрелся бы где-то в середине 1980-х, а ведь на дворе уже 1992-й. С другой стороны — ну вот не пофиг ли, как этот сарай на колёсах выглядит со стороны? Продавать его на экспорт мы всё равно скорее всего не будем, а наши партийцы и так с руками оторвут, они у нас не избалованные иномарками, да и важен тут не какой-то особый изгиб линии на кузове, а сам факт владения и причастности. На лимузинах у нас в стране могли себе позволить ездить только очень, очень. Очень! Важные люди.

— Давайте посмотрим, что внутри, — конструктор взялся за ручку и с натугой потянул пассажирскую дверь на себя. Та с определённой вальяжностью — ещё бы, 400 килограмм веса, толщина с ладонь, а петли, которые удерживают на месте, с палец толщиной, все четыре — открылась, демонстрируя внутренности лимузина.

Собственно, именно необходимость сделать бронированную версию автомобиля и задержала начало его производства почти на полтора года. Так-то версия седан — тот, который на замену «Чайки» пошёл — уже вполне собиралась по паре сотен штук и предполагалось увеличить выпуск этой модели примерно до пятисот в год. А лимузин задержался, потому что выдать кому-то обычную версию без брони раньше, чем свои колёса получит Генсек, — нельзя. По рангу не положено. Мне в таких случаях всегда вспоминается знаменитое ельцинское «не так сели»: триста лет прошло с тех времён, когда царь Федор Алексеевич приказал сжечь разрядные книги для борьбы с местничеством, а что поменялось? Воистину, общество, лишённое цветовой дифференциации штанов, лишено цели.

Впрочем, чего это я, опять что-то на философию потянуло…

— Удобно… — Я сел на заднее сидение, где собственно и предполагалось находиться высокопоставленному пассажиру, и вытянул вперёд ноги. Места в салоне было много, это вам не на Оке кататься.

— В машине предусмотрена установка самой современной техники. Телефон, компьютер со спутниковым доступом в сеть… — Начал перечислять достоинства своего детища конструктор.

— А броня?

— Толщина применяемых бронеэлементов составляет от 4 до 10 мм, стёкла соответственно подбираются по стойкости аналогичные. Это позволяет уверенно держать множественные выстрелы из автомата Калашникова или очередь из пулемёта. Днище рассчитано на подрыв заряда мощностью до пяти килограмм непосредственно под машиной. В таком случае она продолжать движение уже не сможет, но пассажиры выживают с большой степенью вероятности, колёса…

— Степенью вероятности? — Я, приподняв бровь, посмотрел на нашего «экскурсовода». — Звучит не очень… Надёжно.

— Простите, товарищ генеральный секретарь, но стопроцентных гарантий в таких ситуациях дать не может никто, мы лишь оперируем вероятностями…

— Да и хрен с ним, — я махнул рукой, предлагая продолжать рассказ. — Хотя конечно англичанам тут можно позавидовать.

Ну да, в их премьера вон только камни кидают из толпы, а вот взорвать или застрелить — всё как-то у ирландцев руки не дотягиваются. А жаль. Впрочем, в Лондоне сейчас и без терактов весело.

В апреле 1992 года в Великобритании прошли очередные парламентские выборы, на которых в отличие от реальной истории победили лейбористы во главе с Нилом Кинноком. Видимо, тот парад скандалов, кризисов, непопулярных решений и терактов, который свалился на страну в последние годы, таки доконал рейтинг консерваторов, и даже уход в отставку «железной суки», «похитительницы молока» Тэтчер тут спасти эту политическую силу не смог.

В известной мне истории, кстати, на этих выборах лейбористам тоже предсказывали победу, но там вразрез со всеми электоральными прогнозами консерваторы смогли набрать 42% голосов и удержать — хоть и с некоторой просадкой — за собой Палату Общин. Тут результат консерваторов оказался хуже — всего 36%, а лейбористы, наоборот, выступили лучше, набрав 41% голосов.

Стоит ещё пояснить, что поскольку лейбористы больше ориентированы на электорат в городах в противовес «сельским» консерваторам, им приходится для победы в мажоритарной системе набирать чуть больше голосов, потому что спорные округа скорее отойдут их противникам.

Поэтому, имея перевес в пять процентов, на практике лейбористы заняли всего 323 места, что формально даже не было большинством в Палате общин, где заседал в эти годы 651 депутат. В любой другой стране лейбористам пришлось бы искать себе союзников и формировать коалицию, чтобы создать правительство, однако островная система таких изысков не предполагала, поэтому Киннок как лидер победившей партии стал Премьер-министром автоматически. Хорошо, пусть не автоматически, пришлось там поискать голоса у либдемов, но полноценной коалицией это конечно не было.

На приход к власти лейбористов рынок отреагировал нервно. С одной стороны, Киннок обещал отменить ставший знаменитым подушный налог Тэтчер, с другой стороны, повестка лейбористов, связанная с повышением уровня жизни и увеличением налогов на богатых денежных мешков, всегда раздражала. Пусть даже на практике она никогда полноценно в жизнь и не воплощалась.

Уже два года Британию душил вялотекущий кризис недвижимости. Прибыли от высоких цен на нефть британские денежные мешки, как водится, предпочитали вкладывать не в промышленность, а в недвижку, из-за чего в Лондоне и вокруг него с 1983 по 1989 год цены на недвижимость выросли чуть ли не в 4 раза. В какой-то момент казалось, что доходности этого эльдорадо не будет конца, но, как и любая пирамида, перегретый рынок недвижимости с грохотом начал рушиться в 1990 году, что, кстати, стало одной из причин поражения консерваторов.

Так что в новое десятилетие Лондон входил с рецессией, ростом безработицы и прочими прелестями, при этом из-за общей высокой инфляции в Европе британцы были вынуждены так же держать высокую ставку. А логика борьбы с рецессией требовала её понижения.

С другой стороны, в 1992 год Европа входила с осторожным оптимизмом. Цена на баррель нефти, несмотря даже на наш недавний конфликт с Саудовской Аравией и события в Гималаях, где опять начали постреливать индийцы и китайцы, прочно вывалилась из тридцати долларов и зависла, болтаясь на уровне 27–29 мёртвых американских президента за бочку чёрной жижи. Снижение цен на энергоносители наконец позволило обуздать инфляцию, снизить дефицит бюджета, выйти из долгого периода околонулевого роста — та же Франция с 1986 по 1991 год росла в целом на солидные 0,4%, воистину гигант европейской экономики — и перейти в стадию плавного «набора высоты».

Это дало повод Еврокомиссии начать завинчивать гайки в деле финансовой дисциплины. Были вытащены из небытия — когда у тебя инфляция за 10% переваливает, о согласовании курсов с соседями начинаешь думать как-то не очень активно — правила о валютной координации, в конце 1991 года к соглашению присоединилась и Британия, чей фунт до этого не имел жёсткого курса и был полностью рыночным.

И вот тут мы нанесли удар. Вернее, даже не мы, скорее это была сама вселенная, а мы ей только помогли. Хорошо, когда знаешь, что курс фунта в эти года завышен и на этом можно сыграть: предыдущие годы мы кропотливо вкладывали свободные средства в фунт стерлингов, зарабатывая на том, что доллар с 1985 года изрядно просел по отношению к островной валюте. И вот в 1992 году — в мае как раз в качестве подарка новоизбранному премьеру — внимательные биржевые игроки могли заметить увеличение количества сделок по паре фунт-марка. Фунт продавали, марку покупали, британское казначейство для поддержания валюты в согласованном коридоре вынуждено было подкреплять её резервами. Обычное дело в общем-то, но… Но поток «нефтедолларов», который очень бодро проедали в Лондоне последние шесть лет, как-то незаметно закончился, а вот привычка себе ни в чём не отказывать — осталась.

Короче говоря, в этой истории наши структуры сыграли роль Сороса — впрочем, этот венгр-нацист, любящий причинять добро в планетарных масштабах, тут тоже отметился — в течение 4 дней с 11 по 15 мая выбросив на рынок 8 миллиардов фунтов стерлингов. Кульминация пришлась на 19 мая, когда тенденции на рынке уже заметили все и слив британского фунта стал неконтролируемым. Кабинет Киннока пытался поднимать учётную ставку, выпустил успокаивающий пресс-релиз, держал оборону — в этой истории жирок у британской казны был чуть больше, но оттого и падение вышло ещё громче — целых два дня, но в итоге 20 мая был вынужден констатировать невозможность дальнейшей поддержки фунта. В «чёрный вторник» соотношение в паре фунт/доллар рухнуло с 2,2 к 1 до 1,4 к 1. Все жители Великобритании в одну секунду стали беднее на треть. Такого с экономикой страны ещё не было, во всяком случае, в современности.

Мы же заработали скромные полтора миллиарда долларов. Мелочь, а приятно.

Так что когда я говорил про то, что «Ягуар» британского премьера закидали камнями — это была не фигура речи, разъярённые граждане именно так отреагировали на майские события. Ну и закончилось это тем, что на ближайшем заседании парламента лейбористы не смогли собрать голоса за свой законопроект — либдемы быстро отползли в сторону, чтобы их тоже фекалиями не забрызгало — и прямо сейчас на островах стоял вопрос о возможных перевыборах. Ник Киннок рисковал стать самым коротким премьером в истории Великобритании. До Киннока этот сомнительный рекорд держал некто Джордж Каннинг, продержавшийся в должности премьер-министра в 1987 году целых 119 дней. Впрочем, у этого хотя бы оправдание имелось — он просто умер на своём посту.

— А насколько этот лимузин унифицирован с вашим седаном? Ну, вернее, не этот, а обычный, небронированный лимузин. Как я понимаю, унифицировать что-то с этим броневиком практически невозможно, — ну да, пять с половиной тонн стали, с таким монстром скорее новый БТР можно унифицировать, чем обычный, пусть и «премиум-класса», седан.

— Честно говоря, слабо унифицирован. Процентов на тридцать суммарно. Разные корпуса, разные двигатели, разные нагрузки. Если ставить детали и туда и сюда, то это будет слишком большим компромиссом.

— Понятно…

ЗиЛ-седан за три года уже вышел на поточную сборку по 200 примерно штук в год, ЗиЛ-лимузин в свою очередь предполагалось выпускать сильно меньшей серией — их всего несколько десятков, может сотня с натяжкой, на всю страну нужно было, так что, может, оно и правда смысла в такой экономии особо не имелось.

Если говорить об автомобильной промышленности Союза в целом, то главной новостью у нас был полноценный запуск «десятой» серии ВАЗ, которая стала логичным развитием «Спутников». В целом говорить про этот автомобиль особо нечего, он был полным аналогом себя из знакомой мне истории, только появился на свет на четыре года раньше и сразу с нормальным двигателем. Ну и ещё фары тут почему-то более раскосые стали, явно корейское влияние сказалось от начавших выпускаться под Владивостоком «Дэу Леман».

И это можно сказать стало второй большой новостью: наконец заработал корейский завод по выпуску автомобилей. Пока он работал во многом больше на сборку привозных машинокомплектов, но процесс локализации деталей в СССР шел полным ходом.

Вслед за Нивой-2 свет увидела и Ока-2, ставшая похожа на «Матиз», который, кстати, корейцы ещё даже не начали проектировать. Машина подросла, второй ряд стал из невозможно-узкого просто узким, ну и в целом говорить тут тоже нечего: маленький дешёвый городской автомобиль — эти характеристики Оку и раньше, и теперь описывали более чем исчерпывающе.

На ГАЗе наконец встала на конвейер модель 3105, которая слегка потеряла в статусе — ну относительно, понятное дело, так-то новый автомобиль конечно ценился выше старых моделей — по сравнению с предшественниками. Это в первую очередь отразилось на габаритах, хотя при новом 16-клапанном двигателе ЗМЗ «Волга» теперь стала ещё более шустрой. Ну и количественно предполагалось резко расширить легковое производство ГАЗа. Тем более, что «Газель» — было решено, что Горький просто не потянет ещё одну «линейку», тем более что объёмы там предполагались значительные — «уехала» в Саратов, где как раз под неё собрали производственную линию.

Саратовский Автозавод был странным предприятием. Сюда на базу из ремонтного завода привезли сначала оборудование Ереванского автомобильного завода, а потом Чкаловского автобусного плюс кое-какие другие станки, набранные по закромам родины. То есть с одной стороны оборудования было много, с другой — качество его… Оно вызывало сомнение. Так или иначе, первые «Газели» уже ушли работать в народное хозяйство, и хоть нареканий на них уже набралось множество, всем было очевидно, что данные болезни роста нужно просто пережить.

Из интересного можно упомянуть, что на АЗЛК в полупартизанском стиле собрали экспериментальную машину условного «В» класса. На АЗЛК отлично понимали, что делать аналог вазовской десятки им никто не позволит, и, почесав репу, попробовали влезть в свободную нишу, втиснувшись концептуально между Окой и Десяткой. Получилось очень похоже на фольксвагеновский «Поло», и, честно говоря, у меня имелись сомнения по поводу необходимости такого автомобиля в СССР. Впрочем, тут я не стал лезть со своим очень важным мнением и отдал решение на откуп профессионалам. Профессионалы тоже торопиться не стали, и сейчас автомобиль проходил цикл испытаний, после которого и предполагалось вынести окончательный вердикт.

И надо сказать, что вероятность появления еще одной линейки автомобилей в Союзе была не так уж призрачна. Тут на обсуждение Политбюро МинАвтопром передал записку, в которой предлагал уже в 14-й пятилетке на базе Таганрогского автозавода начать разворачивать полноценное автопроизводство. Сейчас там, напомню выпускали мелкой серией грузовики, бывшие «Колхиды», но все это конечно на нормальное предприятие не тянуло, по причине тотального устаревания как оборудования так и самой производимой модели. И в общем Николай Андреевич Пугин предлагал использовать имеющиеся в городе кадры более рационально и развернуть ТагАЗ в что-то более серьезное с плановой мощностью хотя бы в 200 тысяч автомобилей в год. Так что глобально шансы на появление советского «Поло» имелись вполне неплохие, не сейчас конечно, но лет через 6–8 — вполне.

А вообще ситуация — это если отвлечься от практических моментов и немного пофилософствовать на тему, уж простите за такой уход в сторону — с автомобилями в стране была странной и контринтуитивной. Принято считать, что в Союзе машин постоянно не хватало, за них едва ли не дрались, стояли в очереди и только развал СССР начал реальную автомобилизацию страны. Но давайте посмотрим числа: на 1992 год в СССР было запланировано произвести 1600 тысяч автомобилей, а к 1998 году это количество должно дорасти где-то до 2200–2300 тысяч, если мы никакой новый автозавод строить с нуля не начнём, обойдясь только развитием старых.

В нашей истории в начале 1990-х собственное производство машин резко просело до 800–1000 тысяч по всему бывшему Союзу примерно, а импорт, кто бы что там ни думал, покрыть это падение не мог. У людей просто денег столько не было, чтобы машины миллионами покупать. Если брать РФ, то в 1993 году в страну было импортировано около 200–300 тысяч машин. Для всего постсоветского пространства эту цифру можно умножить на два примерно, вряд ли больше. Пик импорта в РФ пришёлся на сытый докризисный 2007 год, когда в страну завезли около 1,5 миллиона автомобилей, а уже в середине 2020-х новых машин в стране продавалось примерно 1,5 миллиона штук вообще, и собственного производства, и завезённых из-за границы.

Если взять лист бумаги и карандаш и прикинуть цифры до 2000 года, то получается, что в СССР было бы примерно 14,5 автомобиля на 100 человек, при том что в нашей истории этот показатель был на уровне 16 примерно. И разница тут имеется только за счёт того, что в СССР население росло, а в РФ — уменьшалось. А если брать дальнейшую экстраполяцию с сохранением динамики до, скажем, 2020 года, то получится — о ужас — что в СССР автомобилей и вовсе на душу населения было бы больше, чем в РФ тех же лет. Понятное дело, мерседесов было бы меньше, но зато «лады» и «волги» были бы доступнее и чувство стыда за отечественный автопром точно было бы не таким едким.

То есть даже аргумент о том, что «зато теперь каждый может купить себе машину», он на самом деле абсолютно ложный.

1992 год запомнился еще одним интересным «автомобильным» моментом. У нас закончилась очередь на личный четырехколесный транспорт, мы достигли точки равновесия между ценой на машину и количеством желающих ее купить.

При этом нужно понимать, что стоимость автомобилей в Союзе была искусственно завышена. При стоимости производства вазовской восьмерки — она как раз в этот момент сходила с конвейера, но возьмем например данные за 1990 год — в 3600 рублей, розничная стоимость этого же автомобиля для конечного покупателя составляла 10800 целковых. Понятное дело, что имелись там кое-какие другие накладные расходы, логистика, налоги в Союзе не учитывались, потому что весь заработок уходил в бюджет как налог, но в целом это 200% прибыли.

Для сравнения в эти же годы средняя норма чистой прибыли западных автопроизводителей болталась в размере от 3 до 5% в зависимости от статусности модели. Бюджетные модели давали меньше прибыли, люксовые — больше. Причем в плохие годы, когда там стоимость топлива взлетала или просто у людей денег становилось меньше, эти показатели легко падали в зону отрицательных значений. Опять же не совсем «честно» сравнивать эти два показателя, но все равно даже без точных цифр понятно, что автомобиль в Союзе стоил дороже, чем на западе.

Так или иначе насыщение рынка личным автотранспортом открыло перед государством сразу пачку возможностей. Во-первых, можно было увеличить объемы экспорта, но здесь мы упирались в первую очередь в емкость рынка. Нива-2 фактически предвосхитила появление целого класса автомобилей — городских кроссоверов, сделала то же самое, что в 1994–1995 годах сделала Тойота со своей RAV-4. В 1991 году из 250 тысяч сделанных на ЕлАЗе автомобилей — производство там только разгонялось, плановая мощность завода составляла 800 тысяч автомобилей в год, ее предполагалось достичь в 1995 году — на экспорт в капстраны уехало 130 тысяч. Автомобиль стал хитом года, покупатели были в восторге от сочетания цены и качества, но вот под увеличение экспорта просто не имелось рынка. Физически.

Более того мы начали продавать «пустые» Нивы без двигателя под установку силового агрегата на месте. В Европе как раз в эти времена активно набирали популярность легковые дизели, тем более они были актуальны для такой полувнедорожной машины, а в СССР своих легковых дизелей не было и появление их в обозримом будущем не предполагалось. На пустые Нивы ставили французские дизели PSA XUD 1,9 литра, допиливали на месте напильником, добавляли всяких кастомных свистелок и перделок, и в такой комплектации Нива второго поколения откусывала еще часть рынка.

Вторым вариантом было снижение цены. Делать этого особо не хотелось, да и не было у советского правительства цели массовой автомобилизации населения, поэтому резать розничные прайсы мы не торопились. На 1993 год было запланировано сохранение цены 1992 года, то есть фактически удешевление на 4%, но далеко заходить по этому пути мы не собирались. Ну потому что задача по изъятию необеспеченных товарной массой накоплений у населения она же никуда не делась.

И отсюда третьим вариантом стало внедрение элемента автокредитования. Мы выдаем кредит сейчас на уже изготовленную машину, на которую государство уже потратило средства, чтобы изымать денежную массу некоторое количество периодов вперед.

Это кстати очень интересный момент, отличающий плановую экономику от рыночной. На западе кредит увеличивает денежную массу и способствует росту потребления, а через него росту производства. В СССР объемы производства регулируется планом, не важно сколько денег на руках у населения, таким образом кредит на автомобили не только не увеличивает денежную массу, а наоборот способствует ее временной «стерилизации». Человек гарантированно будет тратить часть дохода на выплату кредита и значит его потребление в других сферах будет снижено.

Ну и четвертым механизмом освоения «лишних» автомобилей стал упор на механизм автоаренды. На самом деле, при всей своей кажущейся экзотичности автопрокат существовал в Союзе еще при Хрущеве, тогда его рассматривали как вариант «общей собственности» на автомобили для закрытия имеющегося дефицита. Но тогда затея не взлетела. Уровень водителей был низок, водительское удостоверение выдавалось бессрочно и часто к моменту начала реальной водительской практики все обучение уже успевало напрочь забыться. Были проблемы с компенсацией вреда, машины часто били и портили, они долго ремонтировались из-за нехватки запчастей и стояли без дела. А еще постоянные очереди и сложность в получении машины именно тогда, когда она нужна. Короче говоря к концу 1970-х, началу 1980-х вся эта затея фактически умерла.

И вот в начале 1990-х получив некий избыток автомобилей и сформировав уже прослойку людей умеющих и желающих ездить — с 1989 года водительское удостоверение кстати стало выдаваться на срок в 10 лет — на машине, но не имеющих средств для ее приобретения, решено было вернуться к идее массового автопроката.

Собственно создать прокатные автопарки в условиях Союза не составляло никакой проблемы. И площади, и сами машины, и люди для их обслуживания имелись в достатке. Вопрос встал в обеспечении механизмов адекватной работы всей системы. Как сделать, чтобы человек относился к чужому имуществу более осторожно и при этом компенсировал нанесенный вред. Пришлось принимать целую пачку нормативки, залоги там регулировать, страховки, возвратные-невозвратные, правила учета повреждений, типовые договора аренды, взаимную ответственность и так далее.

Ну и дальше все это вылилось в то, что с 1993 года в СССР была введена практика обязательной страховой ответственности автовладельца. Мало кто знает, что в Союзе имелась страховая система, которая конечно сильно отличалась от западной, но тем не менее. И ОСАГО вообще-то впервые предлагали ввести еще в 1960-х, но тогда посчитали, что это слишком сложно и муторно, да и автовладельцев тогда было на два порядка меньше. А тут, что называется, время подошло.

А еще автопрокат сразу включили в «цифровой контур», сделав возможность бронировать автомобиль — с внесением залога для повышения ответственности — через Сеть. Чтобы не нужно было утром в субботу вставать рано и топать, а автопарк надеясь ухватить там свободные колеса до того как их все разберут такие же страждущие выбраться из города и пообщаться с природой.

Отдельно — это были параллельные хоть и связанные процессы — началось активное развитие любительского автоспорта. Да, советскому гражданину в массе своей были недоступны очень быстрые, спортивные автомобили и прочий «тяжелый люкс», не предполагала советская экономика выделение средств для удовлетворения данной потребности в привычном капиталистам ключе. Да и просто у любого здравомыслящего человека мысль о гоняющих по ночным улицам «героях асфальта» с непременными в такой ситуации ДТП и случайными сбитыми прохожими не могла не вызывать закономерную изжогу. Поэтому решение было найдено в социалистической парадигме.

Были закуплены несколько сотен дорогих и быстрых автомобилей для езды на закрытых треках. Каждый желающий отныне — при наличии трека, машин и жизни в относительно большом городе конечно, потому что в деревнях всего этого не имелось — мог прийти на трек, записаться на курсы, пройти обучение и после внесения соответствующей платы невозбранно ставить рекорды, наматывая круги без всякого ограничения на скорость. Ну со стороны права без ограничения, физику как ни крути не обманешь.

Сложно сказать, насколько доступность подобного развлечения реально повлияла на общую удовлетворенность определенной части населения своим существованием, однако как хобби такие покатушки на треке быстро стали достаточно популярны. С учетом того, что автоспорт вообще у нас в стране после появления советской команды в Формуле-1, а с 1991 года — команды по ралли под «брендом» АЛЕКО, под которым выпускал последние годы автомобили АЗЛК, все что связано с соревнованиями на четырех колесах стало в стране дико популярно.

Имел этот «стравливающий давление клапан» еще и немалую социальную функцию: он убирал с дорог общего пользования любителей «похасанить» — причем радикально, потому как за неоднократное нарушение скоростного режима в городе ты мог не только водительского удостоверения лишиться, но и доступа на трек — а еще занимался обучением. Совместно с системой ДОСААФов были организованы масштабные курсы экстремального вождения, что тоже должно было снизить аварийность при обычной езде. Сложно сказать, насколько работал тот или иной компонент по отдельности, однако статистика по смертности на дорогах потихоньку улучшалась, например.

— Товарищи! Проблема озвучена, прошу высказываться. Кто желает?

За столом в кабинете сидело одиннадцать человек. Последние годы состав Политбюро слабо менялся, уж точно той чехарды, которая имела место в конце 1980-х и начале 1990-х при реципиенте, у меня не наблюдалось. Хотя обновление потихоньку шло, не без того.

— Это такой момент, который нельзя упускать, — первым накинул мнение Егор Кузьмич. — Отодвинуть границы НАТО подальше от нашего Закавказья…

— Вопрос в том, сколько это будет нам стоить? Если поддержка курдов будет стоить нам отношений с Вашингтоном, то я против, — это Долгих высказался.

Воротников, Долгих, Лигачёв — из старой гвардии осталось фактически только трое. Даже не так: фактически из тех, кто проголосовал за меня в 1985 году в составе Политбюро, остался только Воротников. Двое — если считать мой голос.

Долгих и Лигачёв тогда в апреле 1985 как раз стали членами Политбюро. Вместе с Рыжковым. С Николаем Ивановичем наши дорожки, к сожалению, разошлись: он требовал продолжения курса на либерализацию экономики и внедрения частной инициативы на местах, являлся лидером фракции «реформаторов», а я… Зассал, будем честны. Признавая то, что вероятно мы к этому рано или поздно придём, я просто не видел смысла шатать систему, которая и без реформ вполне прилично растёт, особенно на фоне наших западных соседей, не вылезающих из постоянных кризисов.

Короче говоря, после очередной ссоры Николай Иванович в сердцах сказал, что будет просить отставки с поста главы правительства, а я… А я эту отставку принял, и Рыжков отправился на пенсию. Вместо него эту должность занял как раз Долгих. На место Долгих в Госплане был поставлен ещё один примечательный человек — Яков Петрович Рябов, тоже крепкий профессионал, хоть и не столь выдающийся, как Владимир Иванович. На самом деле мне на этом посту нужен был — вот уж ирония — реформатор, который сможет перестроить систему с учётом внедрения цифровых новаций, так что Рябов являлся фактически временной фигурой.

(Рябов Я. П.)

Кто ещё сегодня присутствовал. Бирюкова, она стала полноправным членом Политбюро в 1989 году. Примаков, Зайков, Слюньков, Пуго, Никонов — тоже уже, считай, старая гвардия. Гришин умер в 1989 году, на его место взяли Виктора Афанасьева секретарём по идеологии.

И всё — одиннадцать человек. Раздувать главный политический орган я смысла не видел, скорее наоборот, его, пожалуй, можно было бы ещё сильнее сократить…

— А почему мы это на Политбюро обсуждаем? Вроде бы для Совбеза тема более подходящая? — переспросил Примаков. Евгения Максимовича товарищи по Политбюро не любили. Нет, конечно, напрямую этого никто не высказывал, но главу СВР считали выскочкой, моим личным протеже и вообще человеком, которому в высшем политическом органе не место: ни по должности, ни по личным качествам. И это во многом делало Примакова для меня ценным.

— Так вопрос же политический, Евгений Максимович. Нужно разобраться, стоит ли вообще лезть в этот… Блудняк, уж простите меня за мой французский. Чего тут больше: выгод или потенциальных потерь для нас. Вот Владимир Иванович высказал опасение по поводу отношений с Вашингтоном, я их, кстати, полностью разделяю: никакие курды нам нынешний уровень экономического сотрудничества с американцами не заменят.

— Вопрос в том, стали бы янки, случись что-то подобное с нашим союзником, миндальничать или воспользовались бы ситуацией? И ответ нам известен по Югославии, — это Зайков высказался. Лев Николаевич в последнее время часто болел и чувствовал приближение пенсии, и, видимо, из-за этого порой бывал слишком резок в формулировках.

— Это была предыдущая администрация. С Дукакисом у нас всё хорошо складывается.

— И это, кстати, ещё один аргумент за то, чтобы попридержать коней. В Штатах выборы через три месяца, если прямо сейчас мы греку подложим такую информационную свинью, то он может и не переизбраться.

— А что там по республиканскому кандидату? — переспросила молчавшая до этого Бирюкова.

Это вообще забавный выверт психологии. В будущем новости из США были самыми главными, влияющими на весь мир. Все знали, что там по выборам, кто кандидаты, кто за ними стоит, какие «планы на урожай», кто «наш слон», а кто очень даже наоборот. А тут такого не было и близко. И я даже не про рядового гражданина Союза говорю, я про «политическую элиту». Внутренние проблемы превалировали над внешними, и я, не буду лукавить, считал это величайшим достижением и признаком здоровья управленческой системы.

— Джек Кемп. Умеренный ястреб, а в экономике последователь Рейгана. Вернее, это Рейган, если быть совсем точным, был его последователем: Кемп во многом был тем самым идеологом снижения ставок и повышения госдолга для роста экономики. Сейчас предлагает делать то же самое, чтобы вернуть эпоху процветания первой половины 1980-х, — Долгих продемонстрировал, что, в отличие от нашего секретаря ЦК по вопросам детства, материнства и социальной политики, он держит руку на пульсе.

— Ну да, вспомнила бабка, как девкой была… — не сдержался я, имея в виду желание американцев вернуться во времена, когда трава была зеленее.

— Михаил Сергеевич… — нахмурился Лигачёв, однако, судя по дёрнувшемуся уголку губ, чтобы сдержать смешок, ему самому понадобилось определённое усилие над собой.

— Да ладно, здесь же все свои, вон даже Александра Павловна не возмущается…

А вот кого не было в составе Политбюро — это глав республик. Вернее, их было двое: Воротников и Пуго — первый формальный глава России, а второй — Казахстана, но они были не местными выдвиженцами и оказались назначенными на свои посты уже после вхождения в Политбюро, а не наоборот.

И вообще нацмены, кроме русского латвийца Пуго, в Политбюро как-то не попадали после событий 1987 года. Впрочем, была пара «секретарей», тоже сейчас присутствующих на заседании. Гумбаридзе, курировавший транспорт от ЦК, и Гуренко — ну насколько уроженца Иловайска Донецкой области можно назвать нацменом, конечно, — отвечавший за лёгкую промышленность.

— А может, сначала специалиста-профессионала выслушаем? Сергей Викторович — вам слово.

Кроме одиннадцати членов Политбюро на заседании присутствовали ещё и кандидаты и секретари ЦК. Вот как раз к секретарю ЦК по международным делам и одновременно главе МИДа Сергею Лаврову этот вопрос и был задан.

Предыдущему главе нашей дипломатии Мальцеву в этом году уже исполнилось 75 лет, последние пару лет он уже фактически на своём посту только числился, и как раз в начале года была совершен примечательный маневр. Лаврова назначили одновременно главой МИДа и секретарем ЦК по международным делам, чтобы в одно лицо командовать всей дипломатией Советского Союза. Как уже упоминалось к международному отделу ЦК имелись у меня давно уже вопросы, но все руки никак не доходили устроить там хорошую такую чистку Авгиевых конюшен, и собственно Лаврову как «молодому и энергичному» была поставлена задача не только курировать нашу внешнюю политику, но и внутри ведомства отделить мух от котлет. Сергею Викторовичу было сорок два, он являлся самым молодым членом «расширенного Политбюро», находился в самом расцвете сил, и я надеялся, что мне уже до конца карьеры о должности главы МИДа задумываться не придётся.

— Джек Кемп. Молодой политик от республиканской партии, 57 лет, считается видным экономистом от Чикагской школы. Вкратце это означает меньше налогов, меньше соцобязательств, больше экономической свободы. Короче говоря, неолибералист. С точки зрения политической ориентации близок к ястребам, но скорее ситуативно, а не по убеждениям: просто Дукакис слишком долго выступал «голубем», и эта электоральная поляна принадлежит греку практически безраздельно. — Лавров немного задумался и резюмировал: — Его приход в Белый дом для нас будет означать ухудшение отношений с Америкой. Он будет срезать соцналог, но при этом сокращать траты тоже не собирается, а значит, деньги пойдут в военную отрасль. Ну и с большой долей вероятности совместные проекты тоже пострадают.

— Вот! То есть идея взять паузу и подождать хотя бы до ноября не такая уж плохая…

А ещё в Политбюро не было представителей «силового блока». Вернее, тут присутствовал Примаков как глава СВР и Астафьев как глава МВД. А вот ни ребят из «конторы», ни армейцев сейчас здесь просто не было, для них специально был выдуман Совбез, где можно участвовать в решении оперативных вопросов и при этом меньше влиять на общую политику государства.

Забавно, что всего пять лет назад Совбез создавался, чтобы оттянуть часть веса у Политбюро, а теперь фактически я потихоньку инициировал обратный процесс. Зачем? А чтобы не расслаблялись партийцы, чтобы усложнить или, вернее, сделать невозможной ситуацию, когда все они скопом договорятся против меня.

Или вот армейцев взять. Их влияние на СССР всю дорогу было достаточно велико. Хотя считается, что армия со времён сталинских чисток 1937 года в Союзе стала политически импотентной, на самом деле это не совсем так. Армейское лобби было очень велико в промышленности, например, его считай сорок лет — с 1941 по 1984 — в правительстве представлял Устинов. Он вроде бы даже военным не был, а поди попробуй у него «кусок мяса из пасти вырывать» — затопчет. Уверенности, например, что, будь жив Устинов, у меня получилось бы провести военную реформу с сокращением вооружённых сил и уменьшением военного производства едва ли не вполовину, у меня не имелось ни на грош.

— Хорошо, тогда давайте ещё раз пройдёмся по всем «за» и «против»…

Поводом для созыва внеочередного заседания Политбюро стал турецкий кризис. К середине 1992 года он достиг своего логичного апогея, впрочем, наверное, стоит рассказывать по порядку.

Весь 1991 год прошёл в попытках американцев стабилизировать ситуацию. Ставку Вашингтон вынужденно делал на правительство Эрдала Иненю, потому что армейцы слишком сильно запачкались ранее и были токсичны во всех смыслах. Впрочем, выбор тут был плохой со всех сторон: либо правительство без силы, либо сила без правительства. Видимо, американцы решили, что силу они и сами смогут предоставить и легитимность важнее.

При этом полноценно вводить войска на территорию Турции администрация Дукакиса не хотела, опасаясь — вполне резонно, — что это выльется в тяжёлую затяжную операцию, которая будет стоить много денег и жизней американских солдат. Уж будьте покойны, мы бы не упустили возможности залить полуостров оружием под самую пробку, так чтобы по калашу там было даже у каждого новорожденного. И никакое окончание холодной войны тут бы нам не помешало, и в Белом доме это прекрасно понимали.

Одновременно со ставкой на стамбульское правительство — которое на самом деле было скорее «полустамбульским», потому что даже город на проливах контролировало не полностью — американцы активно пытались расколоть единый фронт военных, вычленив из них «умеренных», чтобы потом «поженить» их с кемалистами и наконец создать некое общее правительство, способное навести порядок. И надо признать, у янки даже получилось… Почти.

Что там пошло не так, мы выяснить не смогли, да и не особо пытались: есть подозрение, что торчат там уши британцев, чьи позиции в Малой Азии были традиционно сильны ещё с XIX века, однако мирного переворота в Анкаре не получилось. Ходили потом слухи, документально не подтверждённые, в таких делах вообще с доказательствами обычно сложно, что Лондон надавил на Озала, которому вроде уже гарантировали личную неприкосновенность, какими-то старыми бумагами. Что там вроде как имелись подписи бывшего президента Турции под приказами о внесудебной ликвидации курдов и терроре мирных жителей и других гадостях.

Насколько это правдоподобно, сказать сложно, но тут, как водится, нужно искать «кому выгодно», а Лондону дестабилизация в регионе с возможным столкновением Москвы и Вашингтона выгодна в первую очередь, ведь дружба между великими государствами мгновенно закрывает для Лондона все его любимые обходно-дипломатические, построенные на личных связях, подкупе и компромате лазейки. Короче говоря: умному достаточно.

Вместо мирного переворота в Анкаре сентябрь 1991 года стал месяцем, когда на полуострове всё окончательно пошло в разнос. Переворот сам по себе провалился, лидера «умеренных военных» Догана Гюреша — он после убийства Кенана Эврена занимал пост главы генштаба — арестовали и очень быстро расстреляли без всякого суда или сохранения минимальных процедур. На земле это вылилось в раскол и начало боев уже внутри армейской фракции.

Причём бои там в моменте были настолько серьёзные, что применялись даже танки и авиация, во всяком случае Эскишехир, ставший временной столицей отколовшейся фракции «умеренных военных», от авианалётов в моменте пострадал очень сильно. Дошло до того, что в ООН обсуждалось возможное введение бесполётной зоны над Турцией, однако в итоге это, как водится, ни к чему не привело.

А ведь были ещё исламисты, традиционно сильные в турецкой деревне. Когда говорят, что правительство контролирует Стамбул, а военные — Анкару, речь идёт в первую очередь о городах; деревня при этом стремительно радикализируется и превращается в такой себе враждебный всем группировкам пояс, что опять же не облегчает возможности по наведению порядка.

К концу 1991 года из Турции начали бежать люди. Иногда мирно, иногда сбиваясь в банды. Вариантов, куда бежать с полуострова, не так уж много, и ни один из них нас не устраивал. Это либо СССР, либо союзные нам Сирия и Болгария, либо нейтральная и дружественная нам Греция, чью безопасность мы, кстати, ещё и гарантировали после революции 1988 года, что опять же делало это именно нашей головной болью. Нет, был ещё юго-восточный маршрут в сторону Ирана через территории курдов, но туда ни один турок в этот момент попасть бы не захотел, потому что почуявшие силу курды начали активно сводить давние счёты со своими угнетателями, и, честно говоря, всё это выглядело максимально неприглядно с любой точки зрения.

Многие бежали на не столь уж далёкий турецкий Кипр, расшатывая и так не слишком стабильную обстановку на острове и фактически хороня уже почти обретший форму процесс объединения острова в единую федерацию. При этом нужно понимать, что Республика Северного Кипра была совершенно клиентским по отношению к Анкаре формированием и без поддержки с континента дела там — в экономической в первую очередь сфере — шли далеко не блестяще. И конечно, переварить тысячи беженцев без социального взрыва там просто не могли.

Дошло до того, что уже в начале 1992 года нам пришлось договариваться с Вашингтоном, ставить в известность Стамбул и устраивать точечные зачистки банд на советской и сирийской границах, вплоть до бомбёжек и временного введения мобильных групп на расстояние в нескольких десятков километров вглубь официальной турецкой территории. Ну потому что Турция — вроде как страна НАТО, никто её не исключал из альянса, хотя, кстати, отдельные голоса на Западе об этом уже раздавались, потому что и так кризисным европейцам какая-нибудь случайная войнушка с ОВД из-за уже фактически развалившейся Турции была нужна как собаке пятая нога, — но и терпеть банды у себя на границах никто не хотел.

И вот в августе 1992 года мы дошли до того, что курды из РПК официально объявили о формировании нового государства на территории бывших Ирака и Турции с призывом ко всем соседям жить мирно и дружно. Естественно, такой ход — хоть его и ждали уже давно — вызвал настоящий гевалт, причём по обе стороны железного занавеса. Сирия и Иран очевидно опасались за свои территории, населённые курдами; официальные власти Анкары и Багдада вообще выглядели терпилами, которых грабят буквально среди бела дня, и в Вашингтоне радоваться распаду южного фланга НАТО, который и так понёс потери после выхода Греции из альянса, тоже не могли.

И вот тут встал вопрос, что делать Советскому Союзу. Признавать Курдистан или не признавать? А ведь были ещё турецкие коммунисты, которых мы бережно пестовали ещё с памятного конгресса левых сил в Софии в 1989 году. Эти три года не прошли бесследно: «турецкое коммунистическое правительство в Эрзеруме» с нашей помощью уже достаточно плотно взяло контроль на северо-востоком страны, начали налаживать мирную жизнь, проводить социалистические реформы, и совместно с курдами успешно боролись с попытками турецких военных распространить свою власть на эти регионы. Правительство в Эрзеруме естественно никто не признавал, а американская авиация время от времени бомбила позиции КПТ — впрочем после того как мы допустили утечку о передаче туркам пары батарей «Буков», залетать на эту территорию янки стали резко реже, — но реально сделать с этим образованием в сложившихся условиях Вашингтон ничего не мог. А меж тем в Афинах всё громче и громче начали звучать голоса, призывающие пользоваться моментом и забирать назад свои исконные территории…

И вот по итогу заседания Политбюро было решено пока де-юре Курдистан не признавать, взять паузу и одновременно активизировать с ними торговые и другие контакты на всех уровнях. Союзников у них на границах нет, сотрудничать реально курды могут только с нами, поэтому нужно пользоваться географическим положением и срочно столбить за собой самые вкусные места. Хотя бы ту же нефтедобычу на севере Ирака… Или теперь бывшего уже Ирака? Копеечка тут, копеечка там, из таких мелочей и складывается сила сверхдержавы.

— Михаил Сергеевич, можно вас на пару минут, ещё один вопрос обсудить? — уже после окончания заседания меня буквально на выходе из кабинета дернул Долгих.

— Да, Владимир Иванович, конечно, — мы не торопясь прошли по коридору и зашли уже в мой личный кабинет. Я сел за стол, наш глава исполнительной власти уместился напротив. — Что-то срочное?

Часы уже показывали семь, и, если честно, настроения задерживаться на работе допоздна сегодня не было.

— Ничего такого, просто… Мне из Минфина докладную записку подали о масштабах утекания наличных советских рублей в страны СЭВ. При том что официально вывоз рублей у нас как бы запрещён, фактически он начал приобретать весьма значительные масштабы.

— Таак, — тут мне стало понятно, что насчёт пары минут Долгих, конечно, сильно поскромничал и быстро тут в поднятом вопросе не разберёшься. Нажал кнопку селектора и попросил чаю с чем-то пожевать, потому что после занявшего полдня заседания Политбюро желудок уже начал издавать возмущённые звуки. — Давайте чуть подробнее и с самого начала.

— То, что советские рубли стали для граждан СЭВ такой себе эрзац-средством сохранения сбережений, — это не новость. Вопрос в масштабах.

— И что там с масштабами? — поторопил я своего премьер-министра, чтобы он быстрее переходил к сути.

— По оценке Минфина, только за последний год за пределами Союза осело наличных рублей примерно на миллиард-полтора. Основные направления — Польша, Венгрия, Чехословакия. Частично Болгария, Югославия. Люди везут наличность чемоданами.

— Чемоданами? — Я скептически приподнял правую бровь. То, что бумажные рубли потихоньку просачиваются на рынки стран СЭВ, в общем-то не было новостью: в той же Югославии местный динар после словенской войны обесценился в три раза, считай, и естественно народ активно искал варианты сохранения накоплений. Поскольку валюта капстран была недоступна по понятным причинам, народ активно запасал советские рубли, которые даже при включённой управляемой инфляции всё равно выглядели максимально выгодным вложением. Но чемоданами? Звучало слишком фантастически, чтобы быть правдой.

— Вот, — Долгих открыл принесённую с собой папку и выложил на стол несколько сшитых между собой листов бумаги. — Копия допроса задержанного на границе гражданина Югославии, который ввёз в Союз партию золота, а обратно собирался вывозить наличные рубли в сумме на сто тридцать семь тысяч. Вполне чемодан, если брать не самый крупный номинал.

— Золото? — Я оказался совсем сбит с толку, благо как раз открылась дверь и принесли чай с бутербродами и печеньем; судя по тому, с какой готовностью Владимир Иванович набросился на еду, он сегодня тоже пообедать не успел. Быстро перекусив, мы вернулись к теме обсуждения.

— Да, дело в том, что в СССР цены на золото являются планово завышенными: металл в слитках не продаётся вообще, а цена золота в изделии колеблется вокруг 120–150 рублей за грамм. При мировой цене, которая сейчас колеблется вокруг значения в 1000 долларов за тройскую унцию, или 32–33 долларов за грамм, используя официальный обменный курс, несложно посчитать премию государства, которая составляет 800–900% с учётом использования 585 пробы. В той же Югославии золото гораздо дешевле, и получается рыночный перекос. Нашлись люди, которые там скупают золото, везут его сюда, продают за наличку, благо желающие всегда находятся, и потом везут обратно. А на месте продают рубль выше официального обменного курса, поскольку эти деньги нигде не светятся и не попадают под ограничения.

Теоретически продавать-покупать валюту у нас мог любой человек по предъявлению билета за границу, но если едущий на неделю в СССР турист пожелал бы обменять сто тысяч рублей, то к нему очевидно возникли бы вопросы у компетентных органов. А так делец из условной Югославии мог приобрести у подобного «челнока» сколько угодно дефицитной валюты и не бояться внимания со стороны государства.

Я отложил листы и несколько секунд молча смотрел в окно. За кремлёвской стеной медленно катилось к закату августовское солнце. Где-то внизу сигналили машины, сновали люди, кипела жизнь, а в кабинете слышалось только позвякивание ложечки о стакан. Остро захотелось в отпуск: из-за ситуации с Турцией поездку в Крым пришлось отложить, Иванна с мелким улетела в Ялту без меня. Даже символично как-то.

— И сколько, говорите, уже ушло?

— От миллиарда до полутора за год, за последние пять лет… Точную цифру никто не назовёт, но примерно пять-семь миллиардов. Деньги в основном крутятся на сером рынке, из рук в руки, и руки эти чаще всего не те, которые желают, чтобы кто-то там посчитал имеющиеся в них средства. Но тенденция очевидная.

— А золото?

— Его подсчитать ещё сложнее, — скривился Долгих, — но по оценкам МВД речь идёт о тоннах. Возможно, десятках тонн.

Я даже присвистнул. Тонна золота по нынешним мировым ценам — тридцать миллионов долларов. Если брать внутренние советские госцены — три с копейками миллиарда. Понятное дело, что по тем ценам оно никому не нужно, но да, в таком случае объёмы этого «чёрного рынка» действительно впечатляют.

— То есть они нам везут золото, а увозят бумагу, которую мы печатаем сами?

— Формально да, — кивнул Долгих.

— И Минфин этим недоволен?

— Минфин считает, что это подрывает устойчивость рубля, кроме того, это снижает нашу прибыль от продажи золота в госторговле. Настолько, что это уже заметно в масштабах страны, — глава Совета Министров протянул мне ещё одну справку, в которой профильное ведомство сообщало о падении спроса на золотые украшения и провале плана по их продаже.

— Думается мне, что госторговля так или иначе не продавала золота на три миллиарда рублей в год, так что тут волноваться немного странно…

А вот формирование теневой экономики — это уже совсем не есть хорошо. Мы тут карточные расчёты вводим, крупные покупки ограничиваем идентификацией по документам, всё чтобы использование чёрного нала усложнить, а эти сволочи раз! И нашли канал сбыта нажитых нечестным путём бумажек на границу, ещё и с дополнительной прибылью для себя. А дальше это золото уже может поехать в капстраны в качестве оплаты за товары оттуда или, например, наркотики, с которыми мы продолжали беспощадную войну. Так что радости от всей данной ситуации я вот вообще не испытывал, хотя и по иным причинам, нежели сидящий передо мной Владимир Иванович.

— Дело в «золотой схеме», я уже направил распоряжение и в МВД, и в КГБ по поводу необходимости усиления работы на поле контроля оборота драгметаллов. Я всё же хотел поговорить именно об опасности накопления бумажных рублей за границей.

— В чем опасность? — Я удивлённо приподнял бровь. — Я в этом вижу одни сплошные плюсы. Чем больше наличности уйдёт за кордон, тем меньше она будет давить на внутренний потребительский рынок.

— Во-первых, это дополнительный фактор, который усложняет финансовое планирование, причём фактор совершенно непредсказуемый, — начал высказывать свои резоны Долгих; он как глава исполнительной власти всё же смотрел на вещи с точки зрения оперативного управления, а не долгосрочной стратегии, тут его можно было понять. — Получается, что мы просто не знаем, сколько наличности у нас в обороте.

— Ну меньше — не больше, тут «поправка» в нашу пользу идёт, так что трагедии в том я не вижу.

— А во-вторых, что будет, если в какой-то момент все эти рубли разом хлынут обратно в нашу экономику, а мы будем к этому не готовы?

Тут, конечно, сложно было обвинять Владимира Ивановича в паникёрстве. Учитывая общее «расчётное» количество наличности на руках у населения, которое на конец 1991 года оценивалось примерно в 82 миллиарда рублей, получалось, что за границей уже осело 7–8% всей крутящейся в советской экономике налички. Это, кстати, объясняло начавшийся внезапно вновь рост денежной массы с резким сокращением объёма вкладов в сберкассах, вернее, отсутствие роста при росте зарплат. В 1990 году на счетах у населения было 224 миллиарда рублей, а в 1991 — 225, при том, что доходы выросли на те самые пресловутые 4%, получается, что избыток денег просто «утек» за границу.

— Рубль — неконвертируемая валюта, — немного подумав, ответил я. — Более того, имеется формальный запрет на вывоз её за рубеж, а значит, в любой момент мы можем объявить обмен старых денег на новые, как уже делали раньше, и отсечь эти миллиарды от экономики. Мы никому ничего не обещали, рубль в качестве средства накопления ЗВР не предлагали, для этого у нас есть СР, так что формально даже обмана никакого не будет.

— Будут проблемы с союзниками, — осторожно парировал глава Совета Министров, но по его лицу было видно, что внутреннего протеста против такого решения потенциальной проблемы он не испытывал.

— Если нам придётся пойти на такой шаг, Владимир Иванович, — я откинулся в кресле и покачал головой, вспомнив, как нехорошо СССР «разводился» со своими партнёрами в той истории, — значит, мы уже оказались в столь глубокой заднице, что на мнение союзников наплевать. Пока мы растем хотя бы так, как растём сейчас, лавина возвращающихся денег нам не грозит. Вон Штаты сколько наличности в мир выпустили уже? Кажется, если всем собраться и предложить её «отоварить», янки просто рухнут. Но этого никогда не произойдёт, пока народ верит в «звёздно-полосатую» мечту, а когда верить перестанет, эта пирамида просто закроется, оставив инвесторов с ничего не стоящей резаной зелёной бумагой на руках, рассказы про конвертируемость доллара мгновенно уйдут в прошлое.

— И что? — Долгих, прищурившись, посмотрел мне прямо в глаза, видимо пытаясь там разглядеть что-то для себя важное. — Мы тоже будем строить пирамиду?

— Мы будем строить? Разве мы вывозим рубли за границу и заставляем их брать союзников в обмен на реальные ценности? Наоборот, мы это запрещаем, боремся с такими тенденциями, ловим на границе курьеров… Вы поймите, Владимир Иванович: пока будут иметь место такие вот перекосы, обязательно найдутся желающие ими воспользоваться. В конце концов, Варшаве, чтобы убить данный вид коммерции на своей территории, достаточно просто стабилизировать курс злотого.

Злотый был самой «волатильной» валютой восточного блока. Ещё в 1985 году за рубль давали 69 злотых. В 1992 году официальный согласованный курс уже находился на уровне 1 к 325, и кажется, что в Варшаве — пусть даже это падение в последние два года несколько стабилизировалось, отвесный полёт перешёл в стадию медленного сползания — ситуация не слишком кого-то беспокоила. Там радовались увеличению туристического потока из СССР и других стран — курсовая разница делала это направление относительно дешёвым, — и за счёт такого притока валюты расплачивались по долгам в переводных рублях.

— То есть вы, Михаил Сергеевич, предлагаете оставить всё как есть?

— Не можешь срать — не мучай жопу, Владимир Иванович. Остановить процесс мы не можем, какой смысл биться головой об стену? Да и не вижу я, если честно, как это можно остановить. Разве что, — я на секунду задумался, — попробовать начать координировать уровень розничных цен на ТНП внутри СЭВ на уровне стран, но…

— Союзники на это не пойдут, — покачал головой Долгих. — Разве что на отдельные позиции типа того же золота, а все остальное… Кто же согласиться отдать такой инструмент внутренней экономической политики? Это нужно тогда и вопрос общей валюты начинать прорабатывать, одно от другого оторвать не получится, да и то…

— Ну тогда расслабься, Владимир Иванович, и, как говорится, получай удовольствие, — я вновь пожал плечами. — Хотя тема общей валюты — сама по себе не безынтересна, тут есть над чем подумать…

— Уважаемые пассажиры, наш самолет готовится осуществить посадку в аэропорту Шереметьево, просим всех занять свои места, выровнять спинки, пристегнуть ремни. В Москве солнечно, температура плюс 18 градусов.

Командир экипажа через громкую связь повторил свое объявление на русском и на относительно сносном английском, по проходам пошли стюардессы, проверяя посадку пассажиров, забирая мусор и глобально готовя самолет к скорой посадке.

— Спасибо, — на русском, хоть и с акцентом, поблагодарил девушку в форме Аэрофлота сидящий в первом классе Марк Мейдофф, сын всемирно известного бизнесмена, владельца «заводов-газет-пароходов» Бернарда Мейдоффа. И добавил на английском, поскольку познания русского у него ограничивались двумя десятками базовых слов, которые учит любой уважающий себя путешественник в новую страну: — Через сколько мы прилетаем?

— Через пятнадцать минут, — улыбнулась стюардесса. — Пристегнитесь, пожалуйста.

— Да, конечно, — кивнул парень и щелкнул ремнем.

Полноценного первого класса, привычного разбалованным комфортом американцам, на самолетах Аэрофлота, конечно, не было. Как, вообще-то, не было и эконома. Новенький, буквально «пахнущий краской» Ил-96 был собран по двухклассной компоновке, и назывались они «первый» и «туристический». Первый был скорее похож на американский «бизнес» или скорее «бизнес+», а туристический представлял собой улучшенный эконом. Тут нужно отдать советам должное: на мелочах они — в отличие от начавших набирать на Западе авиакомпаний-лоукостеров — не экономили, и расстояние между креслами, как и сами кресла, ставили вполне человеческие.

Конечно, сын одного из самых богатых людей на планете вполне мог позволить себе лететь через океан со всеми удобствами, мог даже теоретически чартерный рейс оплатить, но по здравому размышлению решил «начать проникаться советским колоритом» с самого начала. Для полноты ощущений.

В указанное время самолет мягко опустился на бетонную полосу, подрулил к терминалу и исторг из себя путешественников, которых оказалось на удивление немало. Марк даже и не думал — ради справедливости он раньше просто не пытался размышлять на данную тему — что пассажиропоток между Нью-Йорком и Москвой столь активный. Во всяком случае широкофюзеляжный самолет, рассчитанный на 235 мест, был заполнен весьма плотно и по большей части отнюдь не советскими гражданами.

Контроль прошли достаточно быстро. Хмурый пограничник наметанным взглядом сравнил фотографию со стоящим перед его стойкой оригиналом, проверил визу, дежурно осведомился о цели визита — «бизнес», ответил Мейдофф, без всякого желания что-то уточнять — и шлепнул штамп о пересечении границы.

Короткий забег по аэропорту — тоже ничего примечательного, видал мужчина подобные места как богаче, так и беднее, разве что было видно, что недавно тут делали ремонт, обновляли внутреннюю инфраструктуру, и она была еще свежей и незатасканной. Впрочем, в таких местах, как столичный авиахаб, это дело «исправляется» очень быстро.

— Господин Мейдофф? — На выходе из транзитной зоны Марка уже встречали.

— Да, а вы?

— Алексей Белый, здравствуйте, — встречающий мужчина протянул гостю руку, которую тот не без удовлетворения пожал. Меньше всего американцу хотелось бегать по аэропорту в чужой стране в поисках самостоятельного маршрута. — Пойдемте.

Русский перехватил большой чемодан на колесиках, который американец привез с собой, и махнул рукой в том направлении, куда предстояло идти.

— Куда мы? — Поняв, что они идут мимо главного выхода «к машинам», поинтересовался американец.

— На маглев. Там дорогу ремонтируют в сторону города, расширяют для увеличения пропускной способности транспорта, так из-за этого постоянные пробки, можно больше часа стоять. А так мы за десять минут проскочим, и там уже пересядем в автомобиль. Не беспокойтесь, знакомить вас с советскими электричками я не собираюсь, — судя по хмыку русского, впечатлений от такого потенциального знакомства сын американского миллиардера должен был вынести целую кучу. Впрочем, зацепился он ухом совсем за другое.

— Маглев? Это поезд на магнитной подушке?

— Да, построили тут короткую экспериментальную ветку для улучшения транспортной связности аэропорта с городом. Дорогая и сложная игрушка, — по интонации русского было понятно, что он сам такие вещи не сильно одобряет. — Обычный поезд был бы дешевле и совсем не хуже. Но да, выглядит впечатляюще.

Они вместе с тонким ручейком других путешественников поднялись на эскалаторе на второй уровень, прошли по коридору, миновали ряд турникетов — встречающий два раза провел пластиковой картой по магнитному считывателю за себя и за гостя — и вышли на расположенную как бы над землей платформу.

— А почему тогда так мало людей здесь?

— Дорого. Автобусом дольше, но сильно дешевле, — объяснения Белого были прерваны прибытием интересно выглядящего состава, который как будто «обнимал» один большой и толстый рельс, но двигался действительно очень плавно и бесшумно. Короткий состав из пары сцепленных гармошкой вагончиков замедлился, остановился и выпустил на другую сторону платформы прибывших на аэровокзал людей. Потом закрыл дальние двери, открыл ближние и впустил уже тех, кто направлялся обратно в сторону столицы.

Постояв немного и тихо клацнув закрывающимися дверями, вагончик совершенно беззвучно — хотя нет, небольшое гудение как будто присутствовало, впрочем, оно не сильно мешало — начал разгоняться. Широкое панорамное остекление позволяло в полной мере насладиться скоростью и пролетающими мимо пейзажами пригородов советской столицы.

— С какой скоростью мы едем? — В какой-то момент, когда их транспортное средство набрало скорость, американец почувствовал даже подступающую тошноту — слишком уж быстро за окном стали проноситься дома и деревья.

— Триста на основном участке. Сейчас это самая быстрая железная дорога в СССР. Уже собрались вроде бы строить магистраль между Москвой и Ленинградом, но там таких скоростей не планируется, конечно.

— Поразительно… — Только и сумел выдавить из себя Мейдофф, с заметным усилием отводя взгляд от окна, чтобы в итоге действительно не распрощаться со съеденным в самолете обедом.

Марк, конечно, знал, что СССР — это страна, умеющая создавать всякое высокотехнологичное, строить атомные станции, запускать ракеты в космос — чего стоит случай со спасением американского шаттла, — но это знание всегда было очень абстрактным. Банально — в Америке просто не было перед глазами примеров этой способности. Была техника из Европы — западной ее части — из Японии, свое, конечно, тоже было. А вот советского — нет. Ну или почти нет, наверняка специалисты могли бы назвать какие-то отдельные позиции, благо торговля между двумя сверхдержавами активно развивалась в последние годы, но массовому покупателю они были неизвестны.

Тем временем их футуристическое транспортное средство начало замедляться и еще спустя минуту плавно подкатилось к такой же платформе уже на противоположном конце пути.

— Какое тут расстояние?

— Пятнадцать километров примерно. Вагон преодолевает его за пять с половиной минут. Согласитесь, приятнее, чем час в пробках стоять.

— С этим трудно поспорить.

Американец, вообще-то привыкший у себя на родине передвигаться на короткие дистанции только на машине и практически не использующий общественный транспорт, вынужден был согласиться. У него тоже бывает: пока из JFK домой доедешь, все на свете проклянешь.

Плавно разъехавшиеся двери выпустили пассажиров наружу и попали внутрь небольшого вокзальчика, где туда-сюда сновали толпы людей. Последовал естественный вопрос, что это за место.

— Транспортно-пересадочный узел, — русский не нашел адекватной аналогии в доступном ему словаре английского, поэтому ответил на русском и сразу пояснил. — Как бы небольшой вокзал. Здесь в одном месте станция маглева, станция пригородной электрички, остановки нескольких автобусных маршрутов, чуть дальше — стоянка для автомобилей, куда мы и идем. Ну и еще метро сюда тянут, собираются вроде в следующем году станцию открыть. Все собрано в одном месте, чтобы пассажирам удобно было пересаживаться с транспорта на транспорт. Дождь, снег, холод… У нас в Москве зимой и минус двадцать бывает, ждать в такую погоду автобус под открытым небом — дело не самое приятное. Вот и была принята концепция таких вот ТПУ, чтобы транспортную связность повысить.

— Интересно…

Американцу как-то неожиданно действительно стало интересно. Он был в свои невеликие годы уже опытным путешественником, бывал и в Европе, и в Азии, и вообще много где. И всегда окружающее ему было понятно. Схема в общем-то простая: вот эти страны являются союзниками США и живут хорошо, а вот эти — не являются и живут плохо. А здесь она с первых же секунд дала сбой. Да и вообще все истории, вливаемые американской пропагандой о том, что в Союзе народ едва ли не голодает, вблизи оказались полной чушью.

Да, люди вокруг были одеты в среднем похуже, чем в Америке, но так и там далеко не все в дизайнерских шмотках щеголяют. Толстых опять же почти нет, а то в Америке это уже становится проблемой, тут, видимо, за питанием следят более внимательно. А вот то, что на вокзале нет бомжей, нормально пахнет и вообще чисто — относительно, насколько может быть чисто в месте, через которое каждую минуту проходят сотни людей, — это действительно бросается в глаза.

А еще нет визуального шума! Марк от этого открытия даже хлопнул себя ладонью по бедру, что привлекло внимание сопровождающего.

— Что случилось?

— Понял, что меня смущало. Нет рекламы вокруг. Вывески есть, а всяких рекламных плакатов и прочего визуального шума — нет. Выглядит странно. Непривычно. Пусто.

— Ааа, это да, это все ваши отмечают, — кивнул русский, которому, видимо, общаться с иностранцами доводилось уже не раз. — Привыкнете, потом назад, когда вернетесь, будет голова болеть.

Насчет возвращения назад Марк Мейдофф не очень-то и хотел думать. Он в очередной раз поссорился с отцом, который наотрез отказывался брать его на работу в семейный бизнес. Казалось бы — ты миллиардер, что стоит найти для сына интересную должность в одной из своих компаний, где можно набираться опыта и при этом не сильно напрягаться. Но нет. Бернард сразу обозначил, что никакой лафы не будет.

Впрочем, возможно, тут сыграло роль нежелание впутывать сыновей в свои не совсем законные дела. А еще составленный на них психологический портрет, который указывал, что в случае раскрытия им подноготной отцовского бизнеса дети родителя тут же сдадут властям. Как это, собственно, и было в иной истории, но об этих обстоятельствах молодой Марк, конечно, знать не мог и жутко бесился.

Так или иначе, места для Марка Мейдоффа в отцовском бизнесе не нашлось, зато правда нашелся для него дешевый беспроцентный кредит на открытие собственного бизнеса в размере полумиллиона долларов. Ну и совет обратить внимание на Советский Союз, на сотрудничестве с которым в эти годы проще всего было стартовый капитал преумножить. Это и стало подоплекой для полета молодого человека в СССР.

— Сейчас приедем в гостиницу, — Белый посмотрел на часы, стрелки показывали начало пятого, рабочий день в Союзе подходил к концу. — И на сегодня, вероятно, никаких планов уже делать смысла нет. Поужинаете, отдохнете, а завтра утром уже поедем встречаться с ответственными товарищами.

— Там деньги поменять можно? — Естественно, о том, чтобы менять доллары на рубли в Нью-Йорке Марк даже не подумал.

— Конечно, с этим проблем не будет. Да и если вы собираетесь задержаться в Союзе, советую зайти в отделение банка и оформить себе пластиковую карту. Так удобнее, чем с наличкой.

— Карту?

— Ну да, банковскую, — пояснил провожатый, они меж тем прошли по закрытой парковке к стоящему немного отдельно автомобилю вполне современного вида и погрузились внутрь. — А то кое-какие крупные покупки за наличные могут и не продать. У нас активно внедряются банковские карты, партия поставила цель перевести 80% платежей в карточную форму к началу следующего тысячелетия. С коррупцией боремся и прочим воровством. И да, вот что еще.

Русский потянулся к бардачку и достал оттуда телефон. Мобильный.

— Что это?

— Телефон, разве у вас таких нет?

— Есть, конечно, но… — Американец взял в руки трубку, внимательно рассмотрел. В целом от того, что предлагал американский производитель, советская трубка практически не отличалась. Индикаторное поле для набора номера, кнопки, динамик, антенна. Разве что пластик был как будто похуже на ощупь, ну и кириллица надписей немного сбивала с толку. Подкинул телефон на ладони. Грамм четыреста он весил, немало. Пожалуй, что последние Мотороллы будут покомпактнее. — Не думал, что в СССР у вас такое есть.

— У нас по статистике мобильных телефонов хоть и меньше, чем в США, но ненамного. Больше двух миллионов абонентов уже, в основном, конечно, всякие службы оборудуются, милиционерам выдают, ответственным товарищам опять же, но и в свободном обороте немало имеется. Дорого, надо признать, шесть сотен рублей за трубку, но правда можно в рассрочку. А абонентская плата и вовсе доступная почти каждому — восемь рублей в месяц. Так что да, мобильных телефонов в Союзе много. Это вам, связь оплачена, телефон там сзади под крышкой написан, если что можете звонить и давать другим, чтобы вам звонили без проблем.

— Хорошо, спасибо, еще такой вопрос… — Автомобиль меж тем завелся и начал выруливать с парковки, вливаясь в поток машин на улице. Разнообразие автомобилей очень небольшое, автоматически отметил американец — буквально с десяток основных моделей в разных вариациях кузовов. И вообще по сравнению с Америкой на улицах машин было очень мало. Как для такого мегаполиса, как Москва, в котором под 20 миллионов человек живет, прям совсем неприлично даже. С другой стороны — в пробках стоять опять же не пришлось, что приятно, — если я захочу выйти погулять по городу самостоятельно, проблем не будет?

— Каких проблем?

— Ну… С КГБ?

— Чего⁈ — Белый аж на тормоз нажал от такого заявления, отчего едущий сзади водитель был вынужден резко затормозить и выскочить на встречную полосу, благо там оказалось пусто и к ДТП это не привело. — Какое КГБ? Зачем бы им устраивать тебе проблемы?

— Ну я не знаю. Я иностранец из Америки, оплота капитализма. Я думал, что у вас нельзя просто так ходить без присмотра приезжим. И вообще… — Марк сделал неопределенное движение рукой в воздухе, которое трактовать однозначно было тяжело.

Впрочем, главная мысль все равно была понятна — наслушавшийся пропаганды интурист всерьез думал, что тут в Москве все строем ходят под конвоем автоматчиков. Шаг вправо, шаг влево — попытка к бегству, прыжок на месте — провокация.

— В Советский Союз ежегодно приезжает до четырех миллионов туристов из капиталистических стран. Из братских социалистических стран еще больше. Ты же не думаешь, что за каждым следит КГБ. Там на такое просто сотрудников не хватит. Так что гуляй спокойно, ни о чем не переживай, Москва — очень безопасный город, особенно если по всяким окраинам не шляться.

Всю дорогу до гостиницы американец не стесняясь рассматривал город. Москва была… Другой. Не похожей на те города, где он был раньше. И одновременно похожа. Люди на первый взгляд такие же, дома, магазины, зелени много. Улицы широкие, как будто о цене городской земли тут никто не думал, бульвары, тротуары, по которым туда-сюда сновали толпы людей. Конец рабочего дня, предприятия как раз исторгли из себя работников, и те торопились домой или куда-то по своим делам.

— У вас мало машин.

— Государство делает упор на развитие общественного транспорта, — привычно отозвался сопровождающий. Вопрос количества автомобилей при нем явно поднимали не один раз. — В таком городе, как Москва, если все пересядут на личные автомобили, город тут же утонет в пробках. Ну вы сами отлично представляете, как оно, не мне вам рассказывать. Зато у нас строится метро по несколько станций в год, поставлена задача сделать так, чтобы до любой точки города до ближайшей станции можно было добраться не дольше чем за 10 минут. Это удобно и экологично.

— Экологично — это да… — С тех пор как Горбачев с Дукакисом подписали конвенцию по охране окружающей среды, вопрос экологичности в США очень быстро стал одним из главных в политическом и экономическом поле. Государство бросилось выделять субсидии и давать налоговые льготы на всякие «зеленые» проекты, начали как грибы после дождя вылезать всякие ветровые электростанции, а вот нефтяникам наоборот лицензии на разработку недр стали выдавать менее охотно. Впрочем, злые языки тут говорили, что Дукакис просто так мстит индустрии за поддержку республиканцев. В любом случае борьба за «зеленую повестку» очень быстро стала общественным мейнстримом, так что объяснять жителю Америки выгоды от уменьшения вредных выбросов в атмосферу смысла не было.

— Я вам советую покататься в метро. Оно у нас не чета Нью-Йоркскому, где крысы и бомжи…

— Бывали?

— Доводилось, — поморщившись кивнул русский. — Впечатлений набрался на всю жизнь.

— Ну да, представляю…

— Так вот у нас совсем по-другому. Принципиально иной подход, метро строится как архитектурная достопримечательность, как дворец под землей, доступный каждому.

Через несколько минут автомобиль свернул с магистрали и остановился, подъехав к большому зданию современного вида — стекло, бетон, строгие линии.

— Гостиница «Россия-Интернационал», — пояснил Белый. — Одна из новых. Для иностранцев в основном. У нас несколько лет назад была принята программа развития туризма, вот количество гостиниц и увеличили.

— Похожа на обычный бизнес-отель, — заметил Марк.

— Так и есть. Только государственный. Как все у нас.

Они подошли к входу. Швейцара на входе не наблюдалось, то ли гостиница была не того уровня, то ли коммунисты считали это вредным излишеством. Белый снова перехватил чемодан гостя и направился внутрь.

Холл оказался неожиданно просторным. Мраморный пол, высокий потолок, большие окна, чувствовалось, что строили с размахом. На стойке регистрации обнаружилось сразу несколько девушек в одинаковой форме.

— Добрый вечер, — по-английски сказала одна из них, увидев подошедших.

— Добрый, — ответил Белый по-русски и кивнул в сторону иностранца. — Номер на имя господина Мейдоффа.

Администратор быстро проверила что-то на экране стоящего перед ней компьютера, наличие которого вызвало у американца очередной приступ удивления. Нет, в США тоже компьютеры много где использовались, но ведь это были отсталые комми… Впрочем, видимо, не такие уж и отсталые.

— Да, ваш номер готов, — сказала девушка. — Семнадцатый этаж.

Она протянула пластиковую карточку-ключ.

— Лифт справа.

— Спасибо, — кивнул Марк.

Когда они направились к лифтам, американец тихо сказал:

— У вас тут компьютеры на ресепшене.

— А где им еще быть? — удивился Белый.

— Просто… Я не ожидал.

— Цифровизация, — усмехнувшись, русский явно начал цитировать «официальную позицию», у него даже выражение лица в этот момент стало другое. Какое-то сухое и официальное, — это главный приоритет Советского Союза на 13 и 14 пятилетки. Внедрение компьютерных и сетевых технологий во все сферы жизни должно облегчить управление народным хозяйством и одновременно сделать жизнь каждого гражданина комфортнее. Ну вы все сами увидите.

В самом заселении ничего необычного не было. Номер оказался вполне приличным, с двумя комнатами, хорошим ремонтом и современно выглядящей сантехникой. Американец поблагодарил своего провожатого, быстро кинул вещи, принял душ, переоделся и отправился в город набираться приключений. Но сначала нужно было поменять валюту, потому как мужчина привык себе в мелочах не отказывать и не собирался лишать себя в Союзе мелких удовольствий.

— Добрый день, — американец еще раз спустился к ресепшену, где теперь уже стоял другой набор девушек. — Подскажите, пожалуйста, мне нужно обменять деньги.

— Доллары? — Марк кивнул, — вы можете сделать это прямо здесь, в гостинице есть обменный пункт. Вот там направо за колонной.

— А вот мне советовали обратиться в банк для оформления карты, это можно сделать здесь?

— Нет, для этого вам нужно отделение сберкассы. Вот возьмите карту, — девушка протянула иностранцу отпечатанную на ламинированной бумаге карту этой части Москвы, испещренную кучей разных пометок. — Мы здесь, вот тут в двух кварталах ближайшее отделение. Если поторопитесь, успеете до закрытия.

Сотрудница отеля говорила с заметным акцентом, но в целом уровень английского у нее был вполне достаточный для разговора.

В отделение советского банка — сама мысль, что на всю страну может быть только один банк, работающий с населением, выглядела странно — Мейдофф успел вовремя. Зашел в отделение, отстоял короткую очередь, после чего, подойдя к окошку, за которым сидела дородная женщина со странной химической завивкой на голове, вытащил из кошелька доллары.

— Обменять, — произнес американец на английском и, поняв, что территория английского в СССР закончилась в гостинице, сделал пальцами соответствующий жест. — Рубли.

Видимо, слово «рубли» кассирша поняла, сгребла со стойки пять стодолларовых банкнот, посветила на них ультрафиолетовым фонариком, что-то еще поковыряла пальцем и кивнула.

— Четыреста шестьдесят рублей, по курсу 0,92, — произнесла кассирша и для наглядности показала вычисления на экране калькулятора. Марк кивнул, но, заметив, как женщина начала отсчитывать симпатичного вида разноцветные бумажки, отрицательно замахал руками.

— Нет. Не наличка. Карта. Понимаете? Карта!

— На карту положить? — Сообразила работница банка. — Паспорт, пожалуйста.

Слово «паспорт» вновь оказалось достаточно международным, чтобы турист быстро понял, что от него хотят. Протянул документ и еще через буквально 10 минут покинул банк с заветным пластиковым прямоугольником.

Дальше интурист воспользовался буклетом на английском языке и двинул пешком в сторону ближайшей станции метро, которая оказалась примерно в пятистах метрах от банка. Для посещения музеев и других культурных развлечений было уже поздновато, да и не был молодой человек большим любителем этого дела, вместо этого ему хотелось проникнуться атмосферой нового для себя города.

Спустился в подземку, которая действительно сильно отличалась от всех остальных виденнsх ранее метрополитенов, доехал до центра, вышел на станции «Ohotnyi ryad» — английских надписей в городе было не много, но именно в туристическом центре они к счастью присутствовали — прогулялся по вокруг Кремля и по Красной Площади. Посмотрел на местные достопримечательности но еще интереснее американцу были люди. Уж точно многочисленные туристы — внутренние судя по всему, во всяком случае разговаривали люди именно на русском, ни английской, ни немецкой, ни французской речи Мейдофф особо не слышал вокруг — не выглядели выходцами из знаменитого советского «ГУЛАГА». Люди как люди, пожалуй на вид даже более веселые чем на западе, даже пресловутой русской угрюмости на лицах заметно не было.

Зашел на обратном пути в магазин. Храм торговли непривычному к местным особенностям американцу найти оказалось не так просто. Не было больших вывесок, подсвеченных лампочками, не было плакатов или другой наружной рекламы — просто небольшая вывеска из металлических букв, выглядевшая при этом достаточно стильно.

В магазине опять же поразило отсутствие ярких кричащих этикеток и упаковок. А еще то, что каждого товара за редким исключением был только один вид. Колбасы не сто сортов, а десять, чай на полке местный советский и индийский, три вида молока: жирное, нормальной жирности и обезжиренное. Никаких тебе двадцать наименований разных производителей. Из-за этого полки в местном «супермаркете» — или магазине самообслуживания, как называли его местные — выглядели пустовато на взгляд американца.

Мало было всякой вредной еды: классический американский джанк-фуд был представлен в морозилке картонными коробками с традиционными русскими пельменями — этот аналог итальянских равиоли и китайских гедза американец пробовал и раньше, поэтому сумел опознать — и еще несколькими видами полуфабрикатов. Замороженные котлеты, еще что-то, о качестве такого товара судить сложно. Совсем не было чипсов и прочей гадости, кондитерский отдел был представлен плитками шоколада, конфетами в коробках и на развес, десятком видов печенья. Тоже не фестиваль вкуса.

Из привычных напитков обнаружилась только пепси-кола, все остальные названия оказались незнакомыми.

— Бу-па… Нет… Бу-ра-ти… Хо? — Попытался американец прочитать надпись на одной из бутылок, но, видимо, получалось у него не слишком хорошо.

— Буратино, — к холодильной витрине, где стояли бутылки с напитками, подошел какой-то парень явно старшего школьного возраста, с интересом окинул взглядом иностранца и добавил по-английски, хоть и с классическим славянским акцентом, — но я советую попробовать «Тархун». Или «Байкал» — это наши советские напитки, вероятно, у себя дома вы такое не встретите.

Марк поблагодарил, взял забавного зеленого цвета бутылку с тархуном, расплатился на кассе картой. Судя по тому, как привычно продавщица провела пластиковым прямоугольником по считывателю, данная операция уже давно не вызывала у местных никакого интереса. При том что в США в эти времена процент карточных операций в среднем не превышал одной десятой от общей массы, это выглядело… Небезынтересно как минимум.

Весь оставшийся вечер Марк гулял по городу, смотрел по сторонам, посетил центр с Красной площадью, и единственным негативным моментом оказалась невозможность заплатить картой в такси, пойманном для поездки обратно в гостиницу. Впрочем, местный работник рулевого колеса только пожал плечами и без проблем взял долларовую десятку, явно зная, что с валютой делать дальше, так что и здесь проблема решилась фактически сама собой.

На следующий день машина за американцем приехала ровно в десять, на заднем сиденье распахнувшего свои двери седана явно классом повыше, чем вчера, ждал его все тот же Белый, теперь отдавший работу водителя другому человеку.

— Как спалось? — Мужчины пожали руки, и автомобиль плавно тронулся, вырулив на дорогу.

— Отвратительно. Джетлаг, сами понимаете, восемь часовых поясов — это много, — пожал плечами интурист. — Зато отлично погулял по городу вечером.

— И как вам столица СССР? — Марк так и не понял, Белову действительно интересно или он настолько привык отыгрывать «приветливого хозяина», что уже автоматически вел себя соответствующе.

— Необычно. Такого я еще точно нигде не видел. Чисто, дешево относительно, вчера поел в хорошем ресторане за десять рублей, в Нью-Йорке на эти деньги даже в паршивой забегаловке перекусить не хватит. Попробовал интересный напиток: «Тархун». Очень забавный вкус, думаю, американцам может понравиться. Как у вас с продажей лицензий на рецепты? Можно купить?

— Я думал, вас только литиевые батареи интересуют, — не скрывая улыбки переспросил русский.

Собственно, именно возможные поставки литиевых батарей, производство которых было налажено в СССР — сами советы декларировали цель осуществить масштабную экспансию на данный только зарождающийся еще рынок и поэтому предлагали контрагентам очень заманчивые условия, — декларировались американской стороной в качестве официального повода для визита.

Если в 1986 вся мировая добыча лития находилась на уровне примерно 6 тысяч тонн в год, а доля СССР не превышала в ней 10%, то после того как Советы масштабно вложились в разработку и переработку лития в УССР, только в этой стране в 1992 планировалось добыть около 8 тысяч тонн этого ценного сырья, что разом делало Союз едва ли не главным на планете его производителем с долей больше 50%. СССР разогнался настолько сильно, что не успевал перерабатывать литий самостоятельно и значительную часть продавал японцам из «Сони», которые считались мировыми лидерами в сфере литиевых аккумуляторов взамен получая, видимо, какие-то технологии.

Короче говоря, именно сейчас было самое лучшее время, чтобы застолбить за собой поставки лития и его производных в США — тем более что в самой Америке отрасль столкнулась с резким закручиванием гаек по экологической линии, добыча и переработка этого металла были признаны грязными и опасными для природы с соответствующим обложением дополнительными налогами и сборами — и неплохо на этом заработать, ради чего Марк Мейдофф и прилетел в Москву.

— Я, господин Белов, бизнесмен, — с легкой усмешкой ответил Марк. Конечно, собственных проектов у него еще не было, но, будучи сыном одного из самых богатых людей в мире, прогореть он точно не боялся, — готов зарабатывать на всем, до чего смогу дотянуться.

Ответ американца вызвал у его русского сопровождающего неожиданную реакцию. Белов искренне рассмеялся, даже не пытаясь как-то сдерживаться. На вопросительный взгляд собеседника он только замахал руками, мол, не принимайте на свой счет, и потом уже, отсмеявшись, пояснил.

— Вы, капиталисты, в этом деле очень похожи. Десятилетиями с Союзом избегали торговать, считая, что тут ничего действительно интересного для западных рынков производить просто не могут. А потом появились СЭЗ, иностранцы начали открывать у нас свои производства, и случилось чудо! Нет, наверное, изначально с собой прихватывали какие-то отдельные товары, чтобы логистику дешевле сделать, пустыми суда не гонять и так далее, но в итоге оказалось, что здесь, в стране, занимающей одну шестую часть суши и обладающей населением в почти 300 миллионов человек, есть что взять кроме нефти, газа и других сырьевых позиций, — Марк Мейдофф слушал этот эмоциональный рассказ с любопытством, он уже понял, что все имевшиеся у него представления об СССР можно смело выбрасывать на помойку, и теперь ему предстояло понять эту страну, с которой он собирается в будущем работать, фактически с чистого листа. — Вы, например, слышали, что советские телевизоры в последние пару лет являются хитом продаж. Не в Америке и не в Европе, конечно, но в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Мы за последние три года больше полутора миллионов телевизоров экспортировали, не Япония, конечно, но очень прилично. А началось с того, что один приехавший к нам бизнесмен — не буду называть имен, при желании вы сами сможете найти информацию — из Бельгии, изучая прайс-листы нашего Минторга, был крайне удивлен соотношением цены и качества, которые Союз мог дать по этой категории товаров. Взял небольшую партию на пробу, и понеслось. Сейчас сервисные и дилерские центры, обслуживающие телевизоры под маркой «Электрон», уже открыты сразу в семи странах региона, и еще пять планируется открыть в следующем году, а во Львове, где технику производят, вовсю идет расширение производственных мощностей. Сразу в четыре раза!

— Это интересный момент, — согласился американец. — Никогда не задумывался об этом.

— У вас еще будет время, — пожал плечами Белый и махнув рукой куда-то вперед добавил, — собственно мы уже подъехали. Пойдемте, нас уже должны ждать…

— Троих подозрительных товарищей выявили за последние пару месяцев. Начиная с декабря активность иностранных разведок на данном направлении повысилась в несколько раз, — глава ГРУ, которому было поручено курировать нашу обманку связанную с сейсмическим оружием, даже не пытался скрыть удовлетворения. Далеко не часто получается провернуть столь богатую на «улов» операцию. — Отмечен интерес по дипломатическим каналам, поступили рапорты о попытках вербовки сразу нескольких товарищей из МИДа, которые согласно инструкции для вида согласились сотрудничать с иностранными разведками, но сразу доложили о произошедшем. Открываются неплохие перспективы для потенциальной «игры».

Учитывая что Эймс как раз недавно передал обновленный перечень завербованных американской разведкой советских агентов — холодная война холодной войной, но борьба под ковром продолжалась с неослабевающей силой — можно было даже сравнить два списка, кто оказался верным, а кто — не очень.

— Вы, я надеюсь, лютовать сразу не стали? Пускай вражины думают, что у них все получилось, — Павлов бросил на меня такой взгляд, что мне даже как-то неудобно стало. Уж точно не мне, дилетанту в этих делах, учить работе наших разведчиков. С другой стороны: а кто это все придумал? Если бы не один не в меру деятельный попаданец, смогли ли бы наши чекисты работать столь же успешно? Сомневаюсь.

Конец 1992 года у нас прошел под знаком празднование 70-летия СССР. Мне данный юбилей какой-то уж такой действительно значительной датой не казался, но остальные вокруг дейсвтительно пребывали в каком-то ажиотажном предпраздничном настроении, что выглядело даже немного старнно. Все пытались подводить итоги, намечать навые рубежи а я, для которого такой красной линией был конец прошлого 1991 года даже как будто немного выпал из контекста. Даже Пленум праздничный провели, вообще не касаясь никаких важных текущих мероприятий, только программу торжеств утвердили да «дежурные награды» выдали. Мне вот «товарищи» ГСС на грудь повесили, хоть я и просил этого не делать, теперь у меня как у Сталина две звездочки одна потоньше вторя — потолще на груди висели, правда я — собсвенно как и Иосиф Виссарионович — звезду Героя Советского Союза не слишком признавал, таская в обычно жизни только звездочку ГСТ, что у некоторых знакомых с контекстом вызывало неиллюзорный разрыв шаблона.

Так вот к чему это я. К тому, что в конце года, кажется работали у нас вот только разведчики, все остальные уже ушли «в загул».

— Никого пока не «брали», Михаил Сергеевич. Ведем наблюдение, смотрим, может кого-то еще можно будет «прихватить».

— Тут по линии Академии Наук наши европейские «партнеры» попросили провести им экскурсию по строящемуся комплексу. Научники отказали, сославшись на секретность, так французы не постеснялись через своего президента передать просьбу.

Стоящийся на северном Кавказе в районе МинВод комплекс, изображающий то самое «сейсмическое оружие», в реальности был экспериментальной научной лабораторией, призванной «поймать» гравитационные волны. Для этого внутри горы — чтобы максимально исключить любые вибрационные влияния с поверхности — бурились два прямых перпендикулярных тоннеля. Сам метод «ловли» гравитационных волн не так важен, важно было, что под горой велись масштабные работы, завозилось разное оборудование и постоянно сновали всякие ученые, вокруг которых еще и военных было куча. И да: официально и по всем «открытым» документам мы строили лабораторию, но со стороны это смотрелось как будто мы активно делаем себе прикрытие, пряча под первым слоем что-то куда более секретное и опасное.

А уж когда в десятых числах декабря 1992 года в районе лаборатории случилось необычайное оживление — там как раз закончилась проходка тоннеля и начался завоз оборудования, по какому поводу было устроено «закрытое мероприятие», — а на другом конце планеты в Индонезии одновременно произошло мощнейшее землетрясение, иностранные разведки вообще как с цепи сорвались.

Самое сложное тут было подобрать дату. Проблема в том, что у меня в голове просто не было списка землетрясений этих лет. Ну не интересовался я данным пластом информации никогда, кто ж мог подумать, что оно пригодится в другой жизни⁈ Про землетрясение же в Индонезии я узнал, когда сам на Бали отдыхал и на одной из экскурсий гид затронул эту тему, что, мол, перед самым известным землетрясением с цунами 2004 года были другие, и что в 1992 году, например, погибло 2500 человек. Короче говоря, совершенно случайно нашлось данное знание на дальней полке в «чертогах разума». И конечно не использовать такой момент в качестве провокации было бы просто преступно.

— Нужно — примем, — без тени сомнения согласился генерал. — Так покажем все и расскажем, что формально комар носа не подточит, но уедут они со стопроцентной уверенностью, что все продемонстрированное — только декорации для чего-то большего. Но уже сейчас эффект от данной операции можно оценивать как… значительный. Вскрыто больше десяти спящих вражеских агентов, относящихся, судя по всему, к самым разным резидентурам. Даже евреи отметились.

— Ну а как же без них, — хмыкнул я и прищелкнул пальцем. Цукербергу было отдельно поставлено задание слить данные о нашем «сейсмическом оружии» американским союзникам. А то вдруг кто-то не заметит нашу мышеловку, и какая-нибудь крыса просто пройдет мимо. Нам такого не нужно, нам нужно, чтобы все шпионы слетались сюда как мотыльки на огонек в ночи. С тем же, собственно, результатом. — А что у вас по подготовке операции «Буря»?

— Работаем, товарищ генеральный секретарь. — Павлов кивнул и пожал плечами. — Я, по правде говоря, мало что понимаю в деталях разработки этого… «оружия», но спецы говорят, что на «тестах» оно показывает себя с самой лучшей стороны. Что они нашли какие-то там уязвимости и благодаря этому ущерб будет… значительный.

Глава ГРУ явно был немного смущен тем, что в сущности совершенно не понимал, чем именно занимаются его подчиненные. Нет, общая канва была понятна: успешный опыт вирусной атаки в 1988 году было решено «расширить и углубить», был под это дело создан специальный отдел «К», куда массово набрали молодых айтишников. Этот отдел очень быстро превратился едва ли не в самый массовый в структуре ГРУ. На описываемый момент там уже проходили службу несколько сотен молодых парней, и это очевидно было только начало.

Ну да, было бы странно, сделав ставку на развитие софта, запустив конвейер ежегодной подготовки сотен тысяч специалистов по компьютерным специальностям, в итоге не догадаться использовать данное направление как поле для атаки.

— Когда эммм… «Программа» будет готова?

— Пару месяцев, товарищ генеральный секретарь, последние тесты идут.

— Рано, — я поморщился и с сомнением почесал лысину. Конечно «бахнуть» очень хотелось, чтобы на той стороне не расслаблялись. Потенциальный ущерб я своим совершенно дилетантским взглядом оценивал как значительный. Сотни миллионов, возможно, миллиарды долларов. Но конечно без «сопровождения» это будет лишь досадная неприятность, камушек в сапоге, не более того. Тем более что вряд ли получится такие атаки повторять часто. Наши оппоненты, к сожалению, не дураки, работать умеют, очень быстро закроют все обозначенные лазейки и уязвимости. На то, чтобы найти новые, могут уйти годы. Так что применять данное оружие стоило в конкретный день и час, когда кумулятивный ущерб будет максимальным.

— Пусть ваши ребятки продолжают работать. Время для атаки я обозначу позже…

Из интересных внешнеполитических новостей в этот момент можно выделить прошедший в Гонконге референдум, на котором граждане этой британской колонии из всех предложенных альтернатив выбрали вариант, связанный с обретением независимости с сохранением статуса участника Британского Содружества и признанием верховенства британской королевы. Собственно, не оказался никакой неожиданностью. Гонконгцы слишком долго были частью западного мира, чтобы всерьез желать вернуться в состав Китая, тем более когда Поднебесная переживала очередной период реакции с закручиванием гаек и прочими сопутствующими «прелестями».

Восторга у гонконгцев не было настолько, что в последние годы — до момента, когда Вашингтон призвал Британию провести плебисцит и в целом данная идея была поддержана международным сообществом — наблюдался стойкий тренд на эмиграцию из этого эксклава. При населении в пять миллионов человек даже 50 тысяч уезжающих в год — при том что уезжали в первую очередь высококлассные специалисты — это много, и в целом это отражало настроение местных, которое собственно и получило отражение в результатах голосования.

Конечно Пекин был в ярости. Цзян Цзэминь выступил с заявлением, что КНР никогда не признает независимость Гонконга и что на эту страну также распространится «Политика одного Китая». То есть ты либо признаешь Гонконг и устанавливаешь с ним дипломатические связи, либо признаешь Пекин, без возможности одновременно сидеть на двух стульях. Правда, если с Тайванем данный принцип был оправдан, поскольку Республиканский Китай как бы тоже считал себя «настоящим» и не отказывался от претензий на историческое лидерство, то в Гонконге просто хотели жить спокойно, чтобы им не ломали «устоявшийся быт». Так что здесь далеко не факт, что это прокатит.

И конечно на этом фоне активизировались разговоры о том, что Тайбэй может объявить уже о своей независимости, отказавшись от идеи объединения с материковым Китаем, что для китайских коммунистов было равносильно красной тряпке для быка. Вот только если в моем двадцать первом веке подобный маневр был практически невозможен, поскольку КНР имела слишком большой экономический, военный, политический вес, Республику Китай все равно никто бы не признал, не захотев связываться с таким мастодонтом, то в эти времена Поднебесная хоть и была уже «Великой Державой», но того уровня еще не достигла и при условии сохранения СССР и всего Восточного блока есть немалая вероятность, что никогда и не достигнет.

А еще забавно, что главным проигравшим тут неожиданно — и немного контринтуитивно — оказались британцы. Вроде бы должно было быть наоборот: они сохранили влияние на этой территории, формальный сюзеренитет, неформальные связи… Вот только именно против Туманного Альбиона, а не против Вашингтона, который больше всего продавливал сей дипломатический финт, оказался в первую очередь направлен гнев Поднебесной. Да, с янки китайцы тоже капитально рассорились, но как бы это сказать… Очень аккуратно они рассорились. В политическом плане там звучали угрозы, оскорбления даже, громы и молнии, а вот в экономическом — все было тихо и гладко. Американцы продолжали инвестировать, сотрудничать, строить предприятия в специально выделенных СЭЗ, завозить технологии, вывозить товары. Как будто ничего и не происходило вокруг. Слишком уж много выгод получали от этого сотрудничества обе стороны.

А вот британцев, с которыми оборот у них был несравнимо меньше — для понимания: объемы в 1991 году торговый оборот США—КНР составил около 20 миллиардов, а ЮК—КНР — около 2, то есть разница в десять раз, — решили под это дело показательно выпороть, объявив о разрыве дипломатических отношений и о торговом эмбарго. Учитывая, что ситуация в экономике Великобритании и так была далеко не блестящей, даже такой небольшой в общем-то урон виделся более чем чувствительным.

В США прошли очередные выборы, на которых Дукакис хоть и не без определенных проблем, но в принципе уверенно переизбрался на второй срок. На грека тут играло сразу несколько факторов. Во-первых, республиканцы так и не смогли за четыре года «родить» среди своих членов какую-то сильную харизматичную фигуру, способную составить конкуренцию действующему президенту. Боб Доул второй раз позориться не хотел, да и не любят в США неудачников. Крайне редко случается там такая ситуация, что проигравший одни выборы кандидат потом идет на следующие и там побеждает. Вот кроме Никсона так сразу в голову вообще никто и не приходит. Поэтому в ходе весьма вялых праймериз республиканцы вытолкнули «на расстрел» сенатора от Индианы Дэниса Куэйла, который навязать борьбу действующему президенту не смог.

Во-вторых, мы со своей стороны как могли Дукакису помогали дипломатически и медийно. Заключили новый большой торговый договор, по которому к 1995 году взаимный торговый оборот должен был достигнуть 50 миллиардов долларов на паритетной основе. Мы собирались расширить поставки в США редкоземов, лития, титана, урана, нефтепродуктов, всякого ширпотреба эконом-класса, фарм-прекурсоров. Сюда же вошла стоимость космических услуг по запуску спутников и людей на орбиту и много чего еще. В обратную сторону планировалось направить сою, станки, технологии, даже автомобилей нас попросили немного взять чисто для создания красивого медийного образа. Так что теперь Союз планировал импортировать по 15–20 тысяч американских машин в год.

А если кто-то думает, что какие-то там закупки сои никак не могут повлиять на внутриполитический ландшафт внутри США, то сильно ошибается. Тут пример Рейгана, который, став президентом, ограничил экспорт зерна в СССР после начала операции в Афганистане, что привело к каскадному банкротству целого ряда мелких земледельческих хозяйств среднего Запада и стало одной из причин того, что в 1992 году республиканцы остались и без Сената, и без Конгресса. Более того, эту волну банкротств потом называли еще в качестве причины — одной из во всяком случае — начала кризиса ссудно-сберегательных касс конца 1980-х. Так что все далеко не так просто, как может казаться на первый взгляд.

Ну и про Грецию тоже стоит упомянуть. Там правые успели обосраться за полгода так жидко, что только для этого стоило отдать им власть. Во-первых, в экономике новое правительство Антониса Самараса попыталось было начать откат тех их интеграционных начинаний, которые проводили коммунисты четыре года до этого, но получился только увесистый пук в воду. Для начала мы довели до всех греческих экономических партнёров, а за четыре года доля экспорта эллинов на территорию СЭВ выросла до вполне приличных 32%, мы потребляли, например, 80% греческого оливкового масла и примерно половину текстиля, что социалистический рынок может также быстро закрыться для греков, как ранее открылся. Получилась забавная ситуация, когда греческие олигархи сначала как могли спонсировали правых, а потом стали требовать не раскачивать лодку, опасаясь потерять свои барыши. А потом в Югославии неожиданно произошла авария на магистральной линии электропередач, и оказалось, что эти 20% энергии Афинам в общем-то взять и неоткуда. Аварию через неделю ликвидировали, но намёк все достаточно быстро поняли.

(Антонис Самарис)

А во-вторых, в ноябре на греко-турецкой границе произошёл инцидент. Тут нужно ещё немного погрузиться в тонкости греческой политики: дело в том, что для формирования правительства правым пришлось привлекать на свою сторону всех, кого только можно, включая радикалов из партии EPEN, которую вообще-то считали связанной с наследием хунты Чёрных полковников и не очень любили мейнстримные политики, но в данном случае выбирать не приходилось. И именно члены EPEN больше всего педалировали тему войны с Турцией и возвращения исконно греческих Константинополя и, вспомнила бабка как девкой была, Смирны. Другие же правые центристы на этот вопрос смотрели более прагматично, опять же Турция, несмотря на все проблемы, оставалась членом НАТО, нападать на неё выглядело не самым здравым решением.

И вот 13 ноября группа боевиков, связанных с EPEN, ночью пересекла греко-турецкую границу в районе Эридне-Адрианаполя согласно греческим картам и углубилась на территорию Турции. Сложно сказать, какой у них вообще был план и был ли он как таковой. Предполагаю, что выглядел он примерно так:

1. Атакуем турок.

2.???

3. PROFIT

То есть понятно, что идея заключалась в том, что они своими действиями должны были показать полную неспособность осман защищать свои территории, что интервенты очень быстро разгромят силы прикрытия границы, при том что весь отряд даже тысячи штыков не насчитывал, дойдя до Стамбула без всяких помех, и что в такой ситуации правительство в Афинах просто не сможет себе позволить дать заднюю. Что Антонис Самарас, оказавшись в безвыходной ситуации, введёт на турецкую территорию регулярные войска и, собственно, это всё будет выглядеть как маленькая быстротечная победоносная война.

На практике получилось, конечно, совсем иначе: греческий отряд, вооружённый только лёгким стрелковым оружием и передвигающийся на небронированной технике, через пару часов после начала операции попал под удар турецкой артиллерии и был частично перебит, а частично, их потом ещё неделю ловили по кустам и оврагам, рассеян. И потому что для войны с клоунами не нужны какие-то особо мощные силы, достаточно тех крох, которые имелись даже у правительства в Стамбуле.

Скандал, конечно, в итоге вышел на заглядение. В говне оказались буквально все, а рейтинг правых всего за полгода упал с 50–55% до 35–38%, и только понимание, что в случае перевыборов их всех скопом могут отправить на скамью подсудимых, заставляло кабинет Самараса держаться за власть буквально зубами.

Ну и, конечно, во всей этой истории осталась за пределами общественного внимания роль советской разведки. Наши Штирлицы, играя в типично английской манере, ну можно было уже научиться за столько лет, сначала вооружили греческих радикалов и пообещали в случае их успеха признать территориальные приращения Эллады, а потом слили весь этот передвижной цирк турецким ястребам в правительстве Эрдала Иненю, так чтобы те, не советуясь с Вашингтоном, отреагировали максимально жёстко.

Всё это привело к разрыву дипотношений между Грецией и Турцией и началу вялотекущего, просто потому что каких-то особых сил не было ни у первых, ни у вторых, дипломатического противостояния. Чем всё это закончится, пока было не понятно, но за самим процессом лично я наблюдал с превеликим удовольствием.

— Поздравляю, товарищи, это знаменательный день в жизни города, — я под вспышки фотокамер взял со специальной подушечки большие, массивные даже ножницы и перерезал ленточку на входе на станцию метро «Коммунарская» Днепропетровского метрополитена. — Ваш город стал тринадцатым в СССР, который получил своё метро, это важная демонстрация важности Днепропетровска и признательности его жителям за работу на благо всей страны.

Сколько я уже метрополитенов открыл в этом мире? Горьковский, Куйбышевский, Свердловский в 1991 году и вот теперь в самом начале 1993 — Днепропетровский. Вообще-то изначально его должны были запустить чуть ли не на три года раньше, но там, когда уже шли пусконаладочные работы, какой-то плывун нарисовался, стали тоннели подтекать, короче говоря, пришлось разрывать в паре мест заново и переделывать. Впрочем, это позволило открыть первую ветку сразу не в составе шести станций, а в составе девяти. Плюс ещё одну должны доделать в следующем году, а уже в 1995 должна войти в строй вторая, синяя, линия, превращая местный метрополитен из дорогой, статусной, но бесполезной игрушки в полноценную систему городского транспорта, на которую уже можно опираться в деле перевозки пассажиров.

— Хорошо вы сказали, товарищ генеральный секретарь, для нас, жителей города, это действительно очень важный сигнал о том, что Днепропетровск развивается в правильном направлении, — когда мы уже вошли на станцию, поддакнул второй секретарь облсовета. Тоже примечательный персонаж, даже удивительно, как жизнь иногда выносит на поверхность такое дерьмо. Для меня стало настоящим откровением то, что постройку метрополитена в городе от партии курировал не кто иной, как сам Павел Иванович Лазаренко. Уж не знаю, за какие заслуги он сумел залезть на такой достаточно солидный по советским меркам пост, но, судя по всему, не за деловые качества, а за умение мягенько подлизнуть.

Вообще некогда мощнейший в СССР Днепропетровский клан — Брежнев, Тихонов, Кириленко, Чебриков, Щёлоков, Щербицкий, и это только имена из самой первой линии — сейчас был фактически разгромлен. Ни в Политбюро, ни в Правительстве никого отсюда не осталось, из действительно заметных лиц только того же Кучму в Туркмении сидящего можно вспомнить. После разгрома, учинённого местной антикоррупционной сворой Астафьева чуть ли не десять лет назад, местные так и не смогли хоть как-то восстановить свой авторитет. Да и не смогут, видимо, такими темпами. Уж если своё метро они с опозданием на три года сдают, куда их в общегосударственные проекты пускать?

— А вы бы, товарищ Лазаренко, лучше бы своими непосредственными обязанностями занимались более активно, вместо того чтобы начальству льстить, — рассматривая интерьеры подземки без всякой приязни ответил я. В отличие от Москвы тут, в городе на Днепре, турникеты установили не привычные открытые, которые тебя так и норовят по колену хлопнуть, а с проворачивающейся вертушкой. Как объяснили мне специалисты, поток людей ожидается тут меньше, так что ради удобства можно немного пожертвовать скоростью прохождения пассажиров. — Хотя, конечно, некоторые вещи радуют, этого не отнять. За лифты опять же стоит сказать спасибо, наконец-то о пожилых людях, инвалидах и мамочках с колясками подумали, это правильно.

Если же говорить о метро в СССР глобально, то за двенадцатую пятилетку в Союзе было построено 107 станций. Большая часть, около тридцати штук, в Москве, как водится, но и в других городах тоже метро развивалось активнейшим образом. Вторые, третьи линии начали рыть едва ли не везде, даже смысла останавливаться на этом моменте не было.

Вот для примера можно привести метрополитен города-героя Киева. В столице УССР третью линию, зелёную, открыли в конце 1988 года, и к началу 1993 она уже насчитывала 13 станций. А уже в 1995 году собирались открыть четвёртую линию, жёлтую, левобережную, которая соединит жилмассив Троещину с двумя уже имеющимися линиями. Плюс мост через Днепр для запуска пятой линии уже вовсю строился, плюс синюю ветку продолжали копать в сторону местного ВДНХ. К 2000 году в Киеве ожидалось уже 65 станций на пяти ветках. В иной реальности таких масштабов украинская подземка в итоге вообще не достигла никогда.

Кроме этого стоит упомянуть начало работ ещё в одном городе, а именно Омске. Как тут не вспомнить шутки из будущего про омский метрополитен, который из одной станции состоит, но нет, здесь было всё серьёзно, работы начались ещё в прошлом году, и первый пусковой участок обещали сдать к концу четырнадцатой пятилетки.

И в целом мы, кажется, нащупали режим подключения к метро новых городов, который позволяет одновременно и старые системы развивать, не допуская просадки, которая была во второй половине 1980-х. Один город в пятилетку. В тринадцатой пятилетке строить начали в Омске, в четырнадцатой начнём в Челябинске. Может быть, не слишком быстро получается в масштабах страны, но будем честны, городов-миллионников, в которых подземку глобально имеет смысл строить, в Союзе тоже не так уж много. Если даже брать следующих претендентов по количеству жителей, то в Одессе на начало 1993 года проживало чуть меньше миллиона двухсот тысяч жителей, в Донецке, даже если с Макеевкой считать, и того меньше.

А вообще, при всей своей строительной активности, при всех своих планах построить аж 150 станций метро, а в четырнадцатой пятилетке довести этот показатель до двухсот, и даже кое-кто заикался, что, мол, это слишком оптимистично и вообще столько не нужно, по всему Союзу, что, кажется, ничего себе задачей, до топовых результатов Китая из известной мне истории мы всё равно не дотягивали. У нас китайцы за пятилетку строили по полторы тысячи станций на пике. За период с 2010 по 2020 год китайцы построили около трёх тысяч станций и создали с нуля системы метрополитенов в двадцати семи городах. Даже с учётом разницы в населении, для справедливого подсчета все результаты Союза стоило бы умножать на пять, это охренеть как много!

— Как вообще обстановка в городе, в области? Что люди говорят, какие проблемы? — пока мы спускались по длинному эскалатору, поинтересовался я у второго секретаря. Я уже давно взял за правило не полагаться в кадровом вопросе на стопроцентное послезнание, всё же среда формирует человека гораздо сильнее, чем какие-то доставшиеся от мамы и папы гены. Это там он был коррупционер и сволочь, может быть тут, в других условиях, он станет отличным и ответственным работником. Нет, я понимаю, что чудес не бывает, но, а вдруг.

— Нет особых проблем, товарищ генеральный секретарь, — видимо, Лазаренко задницей почувствовал моё к нему скептическое отношение и теперь лихорадочно пытался сообразить, где успел накосячить. Ну или правильнее сказать, что генсеку про него могло стать такого известно, в конце концов грешки-то у каждого есть, но далеко не все они становятся достоянием общественности.

— А с яйцами ситуацию решили уже?

В этот момент на станцию подъехал поезд, в который мы дружно и погрузились. Это был новый вариант уже производящегося серийно типа «К» мытищинского завода с дополнительными улучшениями. Например, теперь в каждый состав устанавливался полноценный кондиционер! Это вообще феерия, ведь ещё каких-то пять лет назад специалисты убеждали меня, что такая модернизация невозможна. Что не хватит у нас кондиционеров на все составы, что это излишество, которое только удорожает производство и усложняет обслуживание. И вот нате — всё работает. Вернее, должно работать теоретически, так-то в начале мая в городе на Днепре было ещё достаточно прохладно, чтобы дополнительное охлаждение особо и не требовалось, обычная вентиляция справлялась без проблем.

— Решаем.

— Ну-ну… — Двери закрылись, и приятный женский голос произнёс: «Следующая станция „Металлургов“».

С яйцами в Днепропетровской области ситуация сложилась неудобная.

В целом дефицита яиц в стране не было. В среднем на каждого жителя в год приходилось — в плане потребления имеется ввиду — около 280–285 яиц, что вводило Союз в десятку мировых лидеров. Но вот распределение нередко подводило, особенно когда случались какие-то накладки. А тут в начале весны ближайшая птицефабрика, которая как раз центр УССР яйцами обеспечивала, подхватила какую-то болячку, пришлось утилизировать несколько сотен тысяч несушек, проводить санобработку оборудования и так далее.

А как наш народ реагирует на любые слухи о скором дефиците? Произошёл классический набег покупателей с выметанием вообще всех яиц, которые ещё оставались в продаже. Более того, кто-то запустил слух, что, мол, будут уничтожать домашнюю птицу, что болячка якобы очень страшная и всё такое, после этого народ в округе начал ещё и живущих по личным хозяйствам забивать экстренно, чтобы «врагам» не досталось, что ещё сильнее усугубило ситуацию. А тут ещё и Пасха как раз с традиционным всплеском потребления этого продукта. У нас народ может и не слишком религиозный, но во многих семьях яйца всё равно красят как дань традиции.

— Станция «Металлургов», следующая станция — «Метростроителей»…

Ну и получается, наложилось одно на другое, плюс наши партийцы на местах сначала, как водится, о проблеме предпочли умолчать, а потом не проявили должной расторопности в деле исправления косяков. Вот только есть один маленький нюансик: с развитием СовСети информацию замалчивать в привычном советском стиле стало уже невозможно. Слишком много людей друг с другом общались по всему Союзу, это вам не письма писать, которые когда ещё дойдут, или телефонные звонки заказывать в переговорном пункте. Открыл болталку и жалуйся всем подряд, включая жителей дружественных, а местами и не очень, заходили к нам в СовСеть иногда и юзеры из капиталистических стран. И к чему это привело? Паника начала распространяться дальше, народ даже в тех регионах, соседних в основном, где с яйцами было всё нормально, начал бежать в магазины и сметать неожиданно ставший столь популярным товар с полок, что опять же ещё сильнее усложнило ситуацию, ведь теперь дефицит нужно было вести издалека, чтобы залатать дыру. Пришлось даже выпускать сюжет по ТВ, рассказывающий о ситуации, что, мол, проблема уже фактически решена, все птицефабрики кроме одной работают в нормальном режиме, дефицита нет и скоро до Днепропетровской области доедут поставки из регионов. Помогло, это как водится, не очень, и в итоге обсёр вышел даже не столько масштабным сколько очень обидным.

— А по этому придурку что решили, которого Вестником апокалипсиса назвали? — Мы проехали по всей линии метро, посмотрели на котлован, в котором уже строилась станция для второй ветки, метростроевцы, несмотря на тяжёлые грунты и широкую реку рядом, были оптимистичны, обещали уложиться в план. Ну это уж как водится.

— В больничке он. Врачи пытаются понять, он идейный или просто больной, — Лазаренко хмыкнул, явно намекая, что у чудака просто крыша подтекает. Ну, в общем-то, я, почитав его манифесты, примерно так же считал, но пусть, конечно, ответственные товарищи разберутся.

А дело было в том, что на фоне очередного пробела в работе хозяйственных органов на свет вылез очередной же диссидент. Вообще это тема для отдельного разговора — это только так кажется, что дай людям относительную свободу, улучши их повседневную жизнь, и недовольные совсем исчезнут как роса под первыми утренними лучами солнца. Хрена с два. Недовольные будут всегда, а открученные понемногу гайки в информационной сфере простейшим образом дают им возможность доносить свои идеи до окружающих.

Причём нужно чётко разделять тех, кто критикует окружающую действительность по делу — собственно, прямо сейчас кресло под первым секретарём Днепропетровского обкома активно шаталось, потому как допустил, не спрогнозировал, проявил политическую близорукость, — и тех, кто просто ненавидит окружающий строй и которым наши промашки сами по себе доставляют настоящее удовольствие, к сожалению, есть и такие. И не так уж мало.

Часть таких вот наших принципиальных врагов, когда открылись границы со странами СЭВ, переехали в ГДР, Венгрию, Югославию, часть уже вообще сбежали, благо с увеличением туристического потока, в том числе и в западные страны, сделать это теперь стало проще. А часть никуда уезжать не торопилась и активно пыталась гадить. Особенно таких было много среди республиканской творческой интеллигенции, недовольной проводимой политикой мягкой русификации и сокращением финансирования всяких культурных экспериментов на местных языках. Очень уж тяжело насобирать в прокате пять миллионов зрителей на фильм на эстонском языке при том, что всего носителей этого языка меньше двух миллионов. То же самое с книгами, например, хоть тут и попроще в плюсы выйти, но на практике читатели всё равно выбирают в массе своей, кроме совсем идейных националистов, русскоязычный продукт. Его больше, шире выбор, он качественнее, ну по именам с Чуковским, Маршаком и Барто, например, среди детских писателей для самой младшей аудитории фактически и сравняться некому.

В данном же случае нашёлся какой-то придурок из Львова, который на факте дефицита яиц чуть ли не теорию о новом голодоморе построил, что, мол, власти тестируют систему, а потом раз! И всё, всех нелояльных оставят без еды. Бред, конечно, сивой кобылы, однако люди падки на такого рода сенсации, поэтому, прежде чем компетентные органы успели отреагировать — там тоже ещё только учились работать в цифровом пространстве, — сей дядя успел обойти все крупнейшие болталки с охватом в несколько миллионов человек и там весьма обширно наследить.

И если говорить глобально, то данный пример являлся, конечно, заметным событием, но отнюдь не уникальным. Случаи, когда очередная там группа товарищей подписала какое-то письмо тридцати, сорока или шестидесяти девяти, случались в последние годы не то что не реже, чем при условном Брежневе, а гораздо чаще. Другое дело, что и подход со стороны власти по реагированию на подобные эскапады резко поменялся. Мы перестали педалировать идеологические аргументы и перенесли тяжесть дискуссии в практическую плоскость.

В качестве примера тут можно привести недавнюю, относительно, историю о том, как режиссёр Абуладзе снял новый фильм. Тут нужно напомнить, что этот режиссёр снял относительно знаменитый фильм «Покаяние», завуалированно рассказывавший, как злые русские издеваются над бедным грузинским народом. В другой истории на фоне Перестройки его выпустили в прокат и подняли потом на щит как культурное событие, знаменующее закат авторитаризма в СССР. Здесь фильм, естественно, никто на экраны не пустил, и потом шесть лет грузин фильмы не снимал, работая на телевидении, благо там с резким расширением вещания нехватка кадров была перманентная. Ну и вот в 1992 году Абуладзе вновь снял, там кстати пришлось ещё разбираться, кто ему фонды на это выделил, картину, и результат её постиг собственно аналогичный.

Фильм цензурная комиссия не пропустила как разжигающий национальную рознь, а самого режиссёра наказали дисциплинарно — просто уволили, отправив на пенсию, благо возраст позволял. Ну и начали некоторые творческие товарищи разгонять волну, что, мол, беспредел, что душат таланты и всё такое. И вот тут мы своей реакцией удивили всех, вместо клеймления всяких там буржуазных перерожденцев фильм тихо выпустили в прокат на одном экране в Москве с тщательным интервьюированием всех, кто на фильм пошёл и посмотрел. Получилась просто уморительная передача: когда половина народу, явно относящаяся к культурным деятелям, выходит из кинозала и хвалит режиссёра за смелость, а вторая, простые работяги и прочий пролетариат, откровенно плюются и матом спрашивают, как такую порнографию вообще советский человек мог снять. А потом это дело вместе с калькуляцией того, какие потери понесло государство на производстве фильма, выложили в эфир в прайм-тайм. И оказалось, что народ у нас ещё более жёсткий и нетерпимый, чем правительство, что если брать некое усреднённое мнение отреагировавших на данную программу телезрителей в качестве руководства к действию, то выходило, что режиссёру Абуладзе перед пенсией хорошо было бы ещё немного посидеть за растрату народных средств. Грузин, впрочем, этого сумел избежать, на волне народного негодования словив инфаркт и тихо отъехав на погост, однако в целом новый способ работы с творческой интеллигенцией через апелляцию к народу получился максимально успешным и, что важно, поучительным. Ну во всяком случае я на это имел надежду.

Я хочу повторить еще раз, Михаил Сергеевич, я против. Это нарушает все инструкции, это уж простите меня, просто глупо. Бесполезный риск, полнейшее ребячество.

Медведев стоял рядом, пока меня облачали в специальный летный «скафандр» и нудел. Ну то есть он прекрасно понимал, что решение я уже принял, и что я тоже человек упрямый, раз что-то себе задумал, сбить меня с намеченного пути уже хрен получится, но все равно отрабатывал свои инструкции до конца. А с другой стороны — что сделаешь, работа такая.

— Володя, не нуди как старая бабка. Все будет хорошо, никакого риска. Взлетели, пролетели по прямой, сели. Не опаснее чем на пассажирском лайнере, — сам пассажирский лайнер доставивший нас на эту авиабазу под Магдебургом уже улетел на запад везя большую часть правительственной делегации на борту.

— Михаил Сергеевич, там же движки новые, а вдруг случится что-нибудь.

— Ну во-первых не новые, оохх, — суетящийся вокруг техник потянул за какую-то застежку на комбинизоне противоперегрузочном, и я аж почувствовал, как нижнюю часть тела порядком придавило. — Так и должно быть?

— Да, товарищ Горбачев, все нормально.

— Ну ладно, — я отмахнулся и продолжил мысль, — машину перед выставкой вылизали как только могли, каждый винтик проверили, ну а случись какая неожиданность, всегда можно… Хрясь и пшшш…

Я изобразил рукой, как дергаю рычаг катапульты под сидением, вылетаю наружу вместе с креслом и потом падаю на парашютах. Последнее впрочем кажется Медведеву спокойствия не добавило.

Собственно дело в том, что мы летели во Францию, там предполагалось сразу несколько встреч, переговоры по разным вопросам, подписание договоров, но как раз в это же время там проходил знаменитый авиасалон Ле Бурже и наши авиаторы собирались представить там совершенно новый экспериментальный самолет Су-27М2УБ. Это была уже вторая модификация нашей основной ударной машины истребительной авиации, которая получила двигатели с изменяемыми векторами тяги. Плюс еще пачку мелких изменений, включая повышенную мощность этого самого двигателя, РЛС следующего поколения и так далее. Фактически машина была экспериментальная и еще проходила активный цикл испытаний, сами двигатели с ИВТ являлись новинкой не только для отечественных летчиков, но и для всего мира, поэтому их и воткнули на двухместный — о чем прямо говорит индекс УБ, то есть учебно-боевой — самолет. Второе место там было зарезервировано для инженера-испытателя, но поскольку так вот сложилось, что к лягушатникам должна была одновременно лететь и правительственная делегация и наши военные летчики, возникла у меня идея, так сказать, совместить хорошего пиара ради. Пускай все летят на новеньком правительственном Ил-96, а я мотнусь к капиталистам на истребителе, поди такого перформанса там еще никто не видел. Ну а сама пересадка в ГДР нужна была только потому, что у Су-27 просто топлива не хватило бы долететь из Москвы до Парижа.

— И все же…

— Да ладно тебе, Володя, ну еще скажи, что ты сам никогда не мечтал на истребителе полетать, — я уже залез в кабину самолета по специальной приставленной лесенке, и техник быстро провел мне короткий инструктаж, который в общем и в целом сводился к тому, что нужно сидеть и ничего руками не трогать. Как в том анекдоте про чукчу, которого в космос запустили, чтобы он собаку кормил. Ну да ладно, я не в обиде, сам все понимаю и не претендую, — все от винта!

Ну что сказать? Выделенный мне для перелета летчик-испытатель Евгений Фролов явно отнесся к своей миссии со всей ответственностью и старика на маршруте старался не кантовать. Никаких особых перегрузок, фигур высшего пилотажа, просто переворотов — хотя я попытался тонко намекнуть, что если он какую-нибудь бочку сделает, то я не обижусь — ничего такого. Просто взлетели, набрали высоту, встали на курс и снизились, когда нужно, и сели. Действительно от обычного перелета на лайнере не так уж сильно и отличается, разве что вид из кабины истребителя куда интереснее, чем в маленьком окошке.

И конечно такое эффектное появление советского генсека вызвало во Франции настоящий переполох. Не часто лидеры государств, тем более таких «больших» как СССР, совершают заграничные визиты на боевых истребителях. Пиар получился, надо признать, отменный, а моя фотка с зажатым подмышкой авиашлемом потом облетела обложки кажется вообще всех журналов в мире.

Там же в Ле-Бурже нас уже ждал комитет по встрече во главе с действующим президентом Шираком, который ради такого случая сам приехал на авиасалон. Пару часов ушло на всякие «протокольные мероприятия»: мы вдоволь нафотографировались, напозировались, наобщались с «авиационной общественностью», после чего прыгнули в машину и двинули в сторону следующего пункта намеченной заранее программы.

Автомобиль меж тем подъехал к месту презентации и остановился. Охрана быстро сформировала оцепление, организовав между нами и собравшимися зеваками пустое пространство. Я вылез из машины, помахал рукой людям: там кто-то что-то закричал, то ли приветственное, то ли наоборот оскорбительное. В Европе на фоне собственных экономических проблем и успехов Союза в самых разных сферах на политическом поле происходило активное «расслоение» на правых и левых. Уже, казалось бы, начавшие издыхать европейские коммунистические партии вновь неожиданно стали поднимать рейтинги, одновременно подняли голову и правые. Впрочем, тут ничего удивительного — центризм хорош в сытые и благополучные времена, а вот когда уровень жизни начинает колбасить, люди обязательно принимаются с интересом прислушиваться к тем, кто предлагает более радикальные идеи.

Достал из кармана пластиковую карту — естественно выпущенную в цвета советского флага, красное с золотым всегда хорошо смотрится — показал ее людям, после чего подошел к банкомату, вставил ее и в несколько кликов запросил выдачу налички. Французских франков, естественно, мы же во Франции. Денежная машина подумала немного, потом зажужжала и выдала требуемое. Я повернулся и еще раз продемонстрировал всем желающим то, что теперь с советской картой «АЛТА» можно ездить во Францию и спокойно платить пластиком без необходимости менять деньги в обменнике или еще как-то что-то придумывать.

Впрочем, будем честны: в отличие от СССР, где перевод максимума платежей на карточную форму был по-настоящему общегосударственной программой, в Европе пока этим не заморачивались. Если брать статистику за прошлый 1991 год, то тут всего 7% платежей были осуществлены «пластиком». Даже чеками еще оплат было примерно в два раза больше — около 15%, — а чуть меньше 80% — «бумажной наличкой». Для понимания: в СССР доля карточных покупок уже составляла 22%, а в крупных городах, особенно в столицах, доля таких транзакций потихоньку подбиралась к 40%. Хорошо, когда у тебя есть админресурс такого уровня: можно выдать всем карты, начать осуществлять все выплаты зарплат, пенсий и прочей там социалки на пластик, поставить везде терминалы на кассах… Понадобилось всего 2–3 года, чтобы население распробовало удобство такого подхода и перестало массово снимать деньги с карты в первый же день после поступления — что поначалу было абсолютно массовым явлением — на счет.

— Господин Горбачев, — сразу после окончания презентации карты «АЛТА», вернее ее возможности работать на территории Франции, мы подошли к специально огороженной зоне для прессы на небольшое флеш-интервью. — Означает ли выход вашей платежной системы на европейский рынок, что вы готовите демонтаж Железного занавеса? Что скоро ограничения советских граждан на выезд из страны будут сняты?

— Рискну напомнить вам, — выслушав перевод, я усмехнулся такой нехитрой попытке поддеть меня французским журналистом, — что термин «железный занавес» был использован не нами, а Черчиллем, и обозначал он ваше, вернее английское, желание отгородиться от социалистических стран, а не наоборот. Так что вопрос демонтажа железного занавеса нужно адресовать вашим лидерам, например присутствующему тут господину Шираку. Что же касается возможности путешествовать, то туристический поток из СССР в страны Западной Европы и наоборот у нас растет каждый год. Растет и транзитный поток, например в прошлом году через наш авиахаб на Закарпатье прошло полтора миллиона иностранных пассажиров, в том числе значительная часть из капиталистических стран. Естественно, мы просто обязаны учитывать эти тенденции.

Идея с авиахабом, что называется, зашла. Или правильнее будет сказать «взлетела», причем настолько, что прямо сейчас в районе Ташкента началось строительство еще одного большого хаба, который бы теперь мог обслуживать транзитные потоки, идущие из Европы в сторону Китая, Юго-Восточной Азии и Австралии. Фактически то, что в будущем сделали арабы в Дубае и Катаре, привязав к себе вышеназванные транзитные потоки, мы собирались тут сделать первыми, привлекая иностранные авиакомпании дешевым авиатопливом, низкими тарифами на аэродромное обслуживание и простотой работы с одним большим контрагентом вместо россыпи мелких. А учитывая регулярные войнушки на Ближнем Востоке и в районе Персидского залива, вот такой Северный маршрут через СССР и Китай зачастую еще выглядел просто безопаснее, что тоже немаловажно.

Пока мы только запускали такие вот стыковочные рейсы, как Лондон–Ташкент–Сидней, например, на новых Ил-96, но уже было видно, что капиталисты прекрасно умеют считать деньги и легко отбрасывают все антикоммунистические взгляды, когда встает вопрос: заплатить Бритиш Эйрвейс три тысячи фунтов или Аэрофлоту две. Поразительная политическая близорукость.

— Допустят ли на рынок СССР иностранные платежные сервисы? Виза, Мастеркард, Еврокард? Или это будет одностороннее проникновение?

— Конечно, прямо сейчас мы ведем переговоры с вышеназванными организациями о том, как выработать механизм допуска иностранных платежных систем в СССР. Речь, очевидно, не идет об использовании карт Виза гражданами СССР, но вот сделать так, чтобы иностранцу удобно было платить своей картой в любом советском магазине — это без сомнения важно!

Как мы смогли войти на европейский рынок со своей платежной системой? Очень просто. И очень сложно одновременно.

Сложно было технически. Во-первых, проблемой был неконвертируемый рубль, который естественно на Западе никто брать не хотел даже временно в формате «подержите его на счетах пару дней, потом мы обменяем его на ликвидную валюту». Тут мы удачно использовали Сырьевой Рубль. Появившийся на бирже три года назад инструмент хоть и не был валютой в полном смысле этого слова, однако его уже признали в качестве ликвидного актива. Мы успели пережить пару атак с попыткой массовыми запросами на отоваривание обрушить систему обеспечения СР и даже выдержать их — хоть и не без заминок, впрочем, рынок к таким шероховатостям отнесся, надо признать, со снисходительностью, и никакого реального обвала не произошло — с честью. Так что Сырьевой рубль уже вполне котировался, и западные банки были готовы принимать его в качестве обеспечения советских платежей.

То есть на практике выглядело это так: советский гражданин перед поездкой идет в сберкассу и берет там себе специальную карту «АЛТА-путешествие» — обычная «домашняя» АЛТА уже вовсю работала в странах СЭВ, там по внутреннему клирингу деньги менялись так же, как наличка, с этим проблем не было — которая работает в капстранах. Естественно, лимит на ней был не бесконечный, а четко установленный, чаще всего в зависимости от той страны, куда турист собирался ехать.

Дальше человек прилетал в условную Францию — подобные соглашения с местными банками-эквайерами уже действовали в Финляндии, Австрии и Греции, Франция таким образом стала четвертой страной вне СЭВ, которая была подключена к нашей системе — идет в ресторан и платит за обед. Понятное дело, никакие Сырьевые рубли ресторану не нужны, там получают франки, которые выдает как бы «в долг» местный французский банк, у которого на специальном счете лежит запас СР. Потом он обращается к советской финансовой организации, и та ему гасит задолженность по транзакции либо валютой, либо золотом, либо еще как-то, это уже не так важно.

— Почему вы думаете, что советский рынок будет интересен западным компаниям?

— Очень просто. Виза существует уже тридцать лет и за это время выпустила около 300 миллионов карт. АЛТА существует четыре года, и за это время мы уже эмитировали больше ста пятидесяти миллионов. И не только в Советском Союзе. АЛТА уже охватывает двенадцать стран СЭВ и три страны Европы. Прямо сейчас мы ведем переговоры с еще тремя десятками стран по всему миру о подключении к общей финансовой инфраструктуре. Мы растем быстрее вас!

Во-вторых, и это вопрос о том, как заставить людей реально пользоваться картами «АЛТА» при наличии альтернатив в виде Визы или МастерКард, мы дали меньший процент стоимости карточного эквайринга. Американцы в эти времена, пользуясь своими околомонопольными возможностями долларового оборота, брали примерно по 3% с каждой карточной операции. А это, будем честны, много, прямо очень чувствительно для условного супермаркета, который вынужден закладывать эти издержки в цену и при этом балансировать между использованием карт и наличности. Мы сразу предложили 2%, причем теоретически — в случае если конкуренты начнут пытаться давить нас демпингом — готовы были ужаться и до 1%. Или вообще до 0,5%, чего другие негосударственные системы точно выдержать бы не смогли никак.

Откуда такая щедрость? Очень просто: мы не гнались за прибылью и готовы были работать даже себе в убыток. Зачем? Чтобы нанести удар по самому болезненному месту Америки — по доллару. Если все страны — теоретически, пока, к сожалению, только теоретически — перейдут в вопросах платежей на альтернативные доллару схемы, американской финансовой системе от этого может очень сильно поплохеть. Если долларом не платить каждый день, он становится не нужным, потоки «зеленых бумажек» начинают разворачиваться обратно в Северную Америку, США уже не могут финансировать дефицит бюджета за счет раскручивания пирамиды своих ГКО, а значит, и вся существующая Бреттон-Вудская система начинает разваливаться. Опять же очень теоретически.

Ну и в общем идея была в том, чтобы создать альтернативный финансовый контур — АЛТА была тут только первым пробным шаром, — у нас уже вовсю тестировались собственные системы, аналоги американских SWIFT и CHIPS. Тут нужно дать пояснение, потому что большинство непогруженных в подробности людей не совсем понимают, что такое SWIFT. Это не система платежей, это система обмена банковскими сообщениями, это глобальная сеть, через которую банки отправляют друг другу сообщения, подтверждают платежи, передают инструкции. Но непосредственно платежи проходят через уже другую систему. Впрочем, для Советского Союза это было уже не так важно, мы собирались их соединить — вернее уже соединили, другое дело, что это все пока работало только внутри СЭВ и только в очень ограниченном масштабе — в единую систему СИРИУС.

В дальнейшем предполагалось, что СИРИУС и АЛТА будут работать в связке и в отдельных «третьих» странах вполне технически смогут заменить американскую финансовую инфраструктуру. Ну, может не заменить, но как минимум работать параллельно, чтобы в случае какого-то большого тарарама просто перехватить потоки.

— Господин председатель, осветите, пожалуйста, вопрос советско-французского сотрудничества в космосе. Был анонсирован запуск в следующем году космонавта из Франции, насколько данные планы близки к реализации.

— Максимально близки. Как вы, возможно, знаете, у нас в начале весны впервые успешно приземлился многоразовый космический корабль «Заря», рассчитанный на 7 человек экипажа, а значит, наши возможности по доставке людей в космос единоразово вырастают более чем в два раза, и да, возможный запуск на орбиту космонавтов с французским паспортом является одной из тем обсуждения.

Тут нужно опять же дать контекст: в 1993 году во Франции должны были пройти очередные парламентские выборы, а рейтинги у пропрезидентской партии были не шибко хорошими. Из кризиса Париж вроде как вылез, ВВП вновь перешел к росту, однако дивиденды от этих успехов достались не голлистам, а Мишелю Рокару и социалистам. Плюс продолжали потихоньку расти рейтинги французских коммунистов, так что президенту позарез нужны были положительные инфоповоды. Космос тут был достаточно безопасной темой, способной дать партии Ширака какой-нибудь лишний процент.

— Да, — подхватил тут же слово французский президент. — Тема космоса нас очень интересует, как известно, СССР сейчас признанный лидер в этой сфере, так что ничего удивительного в нашем желании сотрудничать нет.

Ну, лидер не лидер, но достижения у нас действительно имелись. Например, к августу 1993 года, чуть ли не на полгода раньше плана, что вообще-то в таких делах было нешутейной редкостью, мы собирались наконец довести количество спутников системы ГЛОНАСС до расчетных 24-х, тем самым раньше, чем США, оформить полноценную систему глобальной навигации.

Опять же модуль «Заря», о котором говорилось выше, наконец, после трех неудачных попыток, что стоило нашим инженерам немалого количества седых волос, успешно приземлился на ракетных двигателях. Космический корабль правда в процессе похудел на одного человека — изначально там 8 мест планировалось, но пришлось немного урезать осетра, — что с другой стороны не отменяло масштаба достижения.

Была начата работа над станцией «Мир-2», предполагалось, что к концу десятилетия мы выведем новый базовый блок на орбиту и перестыкуем живые модули к новому центру, что позволит максимально эффективно использовать уже имеющееся оборудование.

Из менее прикладного и более научно-идеологического можно выделить старт еще двух «Фобосов» в пришедшемся на конец 1992 года окне. Вообще-то изначально один из них должен был полететь около 1991 года, но там просто не успели все доделать, а рисковать еще одной неудачей не захотели. Пока обе станции тихо летели к Красной планете, и проблем вроде с ними не было. Туда же, уже в следующее окно, которое открывалось в конце 1994 года, предполагалось отправить уже полноценную АМС с посадкой, пробами грунта и другими исследованиями на месте. Я, если честно, был настроен несколько скептически, но наши «космонавты» уверяли, что уже наработали достаточно опыта, чтобы попробовать посадить марсоход на Красную планету, не разбив его, как у нас это, к сожалению, бывало не раз уже. Более того изначально проект предполагал доставку марсианского грунта на Землю, но в итоге разумный подход возобладал и эту задачу все же оставили на следующий раз признав если не невозможной то крайне трудной на данном этапе развития техники.

Еще у нас готовилась миссия по пилотируемому облету Луны. В 1992 году мы уже успешно запустили по баллистической траектории макет, набитый оборудованием, но без людей, и на осень 1993 года Союз наконец готовился преодолеть тот барьер, который в 1960-х мы взять так и не смогли по причине отсутствия летающей сверхтяжелой ракеты. Тут «Энергия» уже была отработанным изделием, и в общем-то, если бы советские конструкторы не перестраховывались трижды, как это водится у нас, то человека в сторону Луны можно было бы запустить и на пару лет раньше, благо опыт работы с орбитальными станциями СССР имел такой, который другим странам и не снился.

Свои программы отработали отправленные к Венере «Вега-3» и «Вега-4», а на 1996 готовился запуск уже такого аппарата, который должен был, по задумке во всяком случае, проработать на поверхности второй планеты не час и не два, а функционировать продолжительное, как минимум дни, но кое-кто тихо шепотом говорил и про недели, количество времени.

Короче говоря, за космос в этом варианте истории было точно не стыдно, учитывая особенно дела у конкурентов, которые, будем честны, шли далеко не блестяще.

— Некоторые источники говорят, что вы готовите подключение Ирана к своей платежной системе. Это будет обход американских санкций? Как на это посмотрят в Вашингтоне? — Следующий журналист опять вернулся к финансово-политической теме, хотя конечно о космосе я бы говорил с куда большим удовольствием.

— К большому счастью Советского Союза, да и всего мира, санкции Вашингтона — это проблема только Вашингтона. Если кто-то всерьез думал, что мы будем поддерживать данные незаконные решения принятые в Овальном Кабинете, то, конечно, этого никогда не будет. И, без сомнения, наши взаимоотношения с Ираном — это только наши взаимоотношения, никого другого они не касаются.

Что логично, едва ли не первыми заинтересовались новым способом совершать международные транзакции в Тегеране, который был американцами отключен от собственной финансовой инфраструктуры еще в 1990 году. Санкции США нанесли по Ирану действительно болезненный удар, настолько, что на некоторое время персам пришлось даже переходить на бартер в торговле или использовать посредников — как уже упоминалось, тут Союз сориентировался мгновенно и пришел на выручку, благо выручка намечалась более чем солидной — и вот теперь мы тихой сапой встраивали эту страну в свою орбиту. Не идеологически, совсем нет — хотя лозунги о «малом Сатане» шиитскими проповедниками были отброшены уже давно, там тоже умели быть прагматичными, — но экономически совершенно точно.

То же самое было с Ливией, которая, кстати, аналогично Ирану еще с середины 1980-х была изолирована от финансовой системы, что кстати во многом и предопределило разворот Каддафи к Москве. Так-то он, мягко говоря, достаточно плохой коммунист, совсем не коммунист, если говорить объективно. Но когда на тебя давят «с той» стороны, поневоле начинаешь сближаться «с этой».

Да и вообще, если немного отступить в сторону от пластиковых карт и прочей банковской чепухи — за прошедшие восемь лет было прямо заметно, насколько выросла важность СССР в глобальной экономике. Еще в первой половине 1980-х мы успешно строили автаркию, пытаясь произвести вообще все, что можно, у себя внутри страны. Вплоть до совсем странных историй, как с грузинским чаем, который, будем честны, всегда оставался хуже и дороже, чем, например, индийский. И вот после того как концепция поменялась, Союз стал гораздо активнее продавать и покупать товары на внешних рынках, сотрудничать с капиталистами, конкурировать, бороться за рынки, уровень влияния нашей страны на глобальные процессы тоже вырос.

Тут прекрасным маркером подобных тектонических сдвигов был СЭВ. Все знают, что в него входили наши европейские союзники, Монголия, Куба, Вьетнам, но мало кто слышал, что в Совете Экономической Взаимопомощи имелись еще и страны со статусом «наблюдателя»:

— Ангола;

— Афганистан;

— Йемен;

— Мексика;

— Ирак — с 1986 года фактически не участвовал в работе организации;

— Мозамбик;

— Финляндия;

— Эфиопия;

— Никарагуа;

— КНДР;

— Лаос.

При этом Афганистан, Йемен, Лаос и Эфиопия получили статус наблюдателей в 1986 году, хотя именно в этом моей заслуги, конечно, не было.

А вот то, что к организации, пусть и в таком «урезанном» состоянии, присоединились Бенин, Буркина-Фасо, Мали, Кампучия, Сирия, Ливия, Греция, Кабинда и Южный Судан — это уже можно считать моим достижением. Плюс на сессии СЭВ стали приглашать еще и «неофициальных» гостей, которые собственного статуса не имели. Например, ЮАР, Австрия тут отметились, представители непризнанного большей частью мира Курдистана.

Короче говоря, СЭВ перестал быть «закрытым клубом только для своих» и превратился еще в такую себе переговорную площадку для тех, кто, скажем так, не доволен экономическим диктатом Запада. И таких стран по мере ослабления США — а это ослабление, если честно, было заметно невооруженным глазом, янки явно сами не выдерживали тот темп, который был взят еще в начале 1980-х при Рейгане — становилось все больше и больше.

— Господин председатель, как идут переговоры по русскому долгу перед Францией?

— Ну, а этот вопрос мы с президентом Шираком осветим отдельно. Но думаю, что не раскрою большого секрета, если скажу, что сам я настроен в данном вопросе максимально оптимистично, — на этом пресс-конференция закончилась, мы вновь погрузились в машины и двинули в сторону Елисейского дворца, где собственно и предполагалось проведение самих переговоров.

Вопрос об урегулировании царских долгов вновь — спустя три четверти века — встал на повестку дня в связи с принятым 29 съездом КПСС решением о признании СССР наследником и историческим продолжателем Российской империи, Московского царства и Киевской Руси. Такая, во многом более пафосно-идеологическая, декларация большого практического смысла во внутренней политике не имела, хотя и вызвала серьезное обсуждение как в партийной, так и в общегражданской среде.

Тут надо понимать, что к началу 1990-х реальных свидетелей той эпохи уже почти не осталось. Нет, была тонкая прослойка людей, родившихся еще в имперские времена, которым сейчас было уже 80 и больше лет, но даже они в массе своей жизнь до революции помнили весьма смутно. И, конечно, тех, кто в реальности «брал Зимний» — его, конечно, никто не брал, но в данном случае это не так важно — остались считанные единицы. А уж тех среди них, кто в свои «за 90» пребывал в полном умственном здоровье и мог бы как-то оскорбиться на данное решение…

Так что вопрос был чисто идеологический. Кто-то был «за», кто-то «против», но в целом люди отнеслись скорее положительно к идее уйти от концепции некоего противопоставления СССР и Российской империи, закрыть эту тему и перевернуть страницу истории. Нет, мы все еще не одобряли царизм и все, что там происходило во внутренней и внешней политике, но…

На очередном большом ежегодном интервью я толкнул идею, что это немного лицемерно: у нас куча улиц Пушкина, Толстого, Чайковского, всяких военачальников типа Кутузова или Суворова, награды есть соответствующие, даже в честь совсем откровенного князя Александра Невского есть орден, но при этом мы активно делаем вид, что история страны началась в 1917 году. Мол, тут надо либо крестик снять, либо штаны надеть. Мы собрали срез общественного мнения, и оказалось, что народ в общем-то за признание себя наследниками дореволюционной истории.

Ну и данное решение имело определенные практические последствия. Большевики ведь почему не хотели себя признавать наследниками? Чтобы долги — а их немало было — не отдавать предыдущего правительства: 12,5 миллиарда рублей или десять тысяч тонн в золотом эквиваленте — это вам не фунт изюму, есть над чем подумать.

СССР десятилетиями вел переговоры, в 1939 году даже договорился с Великобританией, но там война помешала, потом началось противостояние систем… Короче говоря, затянулась история. И вот в 1992 году мы уладили этот вопрос с Лондоном окончательно, на основании принципа паритетного отказа от взаимных претензий. Мы снимали вопрос компенсаций за интервенцию во время Гражданской и забывали про то золото, которое было вывезено из России в качестве обеспечительного залога английских военных поставок. Британцы, как раз в этот момент активно подбивавшие к нам клинья по вопросу расширения возможного экономического сотрудничества — ну да, их фунт грохнулся, все стали беднее, зато экспортные возможности выросли — даже вернули нам какие-то хвосты с российских дипломатических счетов, оставшиеся с тех времен. Два миллиона фунтов — это скорее символично, но тоже приятно.

А вот с французами было сложнее. У них царского золота не было, а вот вкладчики все еще реально — это тянет на исторический анекдот, однако ценные бумаги Российской империи до сих пор котировались на французской бирже — ждущие денег, наоборот.

И вот для подписания итогового документа я и приехал в Париж.