Лето в тот год выдалось жарким и сухим. В воздухе над Пречистенкой медовый запах липового цвета мешался с душным запахом пыли, которой были покрыты и мостовая, и дома, и окна в домах, и цветущие липы, и поникшие головки пионов, и подвядшие, но настырно тянущиеся к солнцу пурпурные соцветия наперстянки.

Понурые цветы в саду Рудневского особняка, а пуще того, запыленные окна особенно волновали старого дворецкого Тимофея Кондратьевича, и он ворчливо сетовал об том барину и его управляющему.

Фридрих Карлович Белецкий, управляющий при Рудневе, а также его личный секретарь, примостился на краю подоконника, скрестив на груди руки, и терпеливо ожидал, когда запал дворецкого спадет и можно будет без риска обидеть старика отправить его с каким-нибудь поручением и тем самым прекратить бессмысленный разговор. Белецкий был человеком исключительно практическим и смысла в переживаниях Тимофея Кондратьевича не видел, прекрасно понимая, что, покуда зной не спадет, цветы будут вянуть, а окна пылиться.

Что до хозяина дома, Дмитрия Николаевича Руднева, то он и вовсе не слушал старого слугу, хотя время от времени участливо кивал и поддакивал.

Дмитрию Николаевичу в тот момент не давал покоя совсем иной вопрос, которым он, надо заметить, был не на шутку раздосадован. Беспокоил Руднева заказ на парный портрет, за который ему совершенно не хотелось браться, но и отказаться от которого он не видел никакой возможности.

Дмитрий Николаевич Руднев был известным художником, писавшим в романтическом стиле английских прерафаэлитов. В последнее время направление это сделалось очень модным среди ценителей живописи из высшего света, а потому работы Руднева бойко расходились по галереям и художественным салонам, а кроме того, к нему поступало немало заказов, в основном на дамские портреты, стилизованные под куртуазные или античные сюжеты. По большому счету нужды в этих заказах у Дмитрия Николаевича не было, поскольку к его знатному имени прилагалось совсем немалое состояние, но чаще всего Руднев брал их охотно, обозначая заказчику лишь то условие, что выбор образа и антуража он оставляет за собой.

Тот заказ, о котором думал Дмитрий Николаевич под аккомпанемент надтреснутого голоса старика-дворецкого, поступил от едва ли не самого состоятельного московского фабриканта, чванливого грубого человека, свято верующего в то, что он может купить все, чего только пожелает или что изволит пожелать его единственная любимая дочь. И если сам он желал в основном статусности, полезных знакомств и чиновничьей покладистости, то у дочери его, получившей образование в элитном пансионе, желания были куда как более затейливые, а по мнению самой девицы, возвышенные и утонченные.

Одно время барышня эта увлекалась древностями. Она повелела вырубить половину парка при московской усадьбе отца и установить там миниатюрную копию египетского сфинкса высотой в десять аршин. После она прознала, что какая-то там светская львица в Париже ввела моду на ручных экзотических животных, и папаша выписал своей ненаглядной дочурке китайскую мартышку, с коей та являлась на все приемы, пока однажды обезьяна не сорвалась с цепочки и не устроила немыслимый переполох на балу самого генерал-губернатора. Далее просвещенная девица загорелась любовью к театру и даже хотела сама начать играть на сцене, но тут родитель проявил строгость и этакое срамное занятие дочери запретил строго-настрого. Барышня, как полагается, неделю обиженно поплакала, а после придумала достойную замену несложившейся связи с Мельпоменой. Дабы удовлетворить страсть к высокому искусству, а еще и приобщить к нему папашу, неугомонная девица решила заказать парный портрет себя и отца в образе Шекспировских Миранды и Просперо. Тут-то ей и подвернулся художник-романтик господин Руднев.

Дочка заводчика водила дружбу с некой особой, отношения с которой у Дмитрия Николаевича одно время имели известный характер. Отношения те давно уже выгорели дотла и, что называется, поросли быльем, но художник и бывшая его муза остались добрыми приятелями, поэтому, когда дама эта попросила Руднева нарисовать портрет подруги, тот не задумываясь согласился. Однако теперь Дмитрий Николаевич отчаянно жалел о данном им обещании.

Во-первых, образы героев «Бури» абсолютно не подходили мордатому и развязному заводовладельцу и его капризной кривляке-дочери. Во-вторых, эти двое желали, чтобы Руднев сам являлся к ним для сеансов, чего тот никогда не делал, всегда работая исключительно в своей мастерской. А в-третьих, и это уж было совсем неприемлемо, будущая модель воспылала к Дмитрию Николаевичу нежными чувствами и всеми допустимыми и не совсем допустимыми способами пыталась добиться от него взаимности.

– Так как же с окнами-то поступить, Дмитрий Николаевич? – обиженный голос дворецкого вывел Руднева из задумчивости.

– Бог с ними, с окнами, Тимофей Кондратьевич! – попытался урезонить старика Дмитрий Николаевич. – Вы посмотрите, какие тучи с самого утра ходят, и парит. Верно, дождь будет к вечеру. Окна ваши сами помоются.

– Да как же так, барин?! – не унимался ворчливый слуга. – Эдак же только еще хуже станет! Потеки пойдут! Может, все-таки пригласить Филимона, чтобы он с лестницей пришел?

Руднев умоляюще взглянул на Белецкого. Тот слегка переменил позу, что хоть как-то отличило его от восковой фигуры, и вкрадчиво спросил:

– Тимофей Кондратьевич, мне счет давеча пришел от бакалейщика на пуд сахара, а Настасья Варфоломеевна нынче сказала, что у нас сахар заканчивается. Как же такое может быть?

В персональном рейтинге вселенского зла ушлый бакалейщик у Тимофея Кондратьевича значился на третьем месте, сразу за чертом. Первое же место было у жены молочника, которая с ранними петухами приносила в дом Руднева молоко. По мнению почтенного дворецкого, «глупая баба» своим веселым звонким голосом тревожила сон ненаглядного барина, который, к слову сказать, не имел об этой бабе ни малейшего понятия и голоса ее никогда не слышал.

– Так это ж бакалейщик – шельма! Где оно пуд-то, когда он полпуда присылал?!

– А вы ошибаться не можете? – с невинным видом подлил масла в огонь Белецкий.

– Да что вы такое говорите, Фридрих Карлович! Когда это я ошибался?! Вот я сейчас пойду и книгу-то мою принесу. Там все чин чинарем отмечено!

– Вы уж тогда по всему списку от бакалейщика проверьте, – подначил Белецкий, – и к вечеру ко мне в кабинет приходите с отчетом.

Напрочь позабыв про окна и цветы, старик-слуга поспешил поднимать свою бухгалтерию. Когда его сердитое кудахтанье о прохвосте-бакалейщике и неуместных сомнениях управляющего затихло за дверью, Белецкий спросил.

– Вы со мной о чем-то посоветоваться хотели, Дмитрий Николаевич?

Белецкий хоть формально и служил при Рудневе, на деле был его верным другом и соратником. Судьба свела их, когда Белецкому едва исполнилось шестнадцать, а Дмитрию Николаевичу было всего шесть лет, и с тех пор этим двоим пришлось вместе пройти через многие серьезные и жестокие испытания. Долгое время Белецкий был при юном Рудневе воспитателем и наставником, да и теперь ежедневно проводил с ним тренировки по разным видам единоборств от фехтования до рукопашного боя. Дмитрий Николаевич спортивных упражнений никогда не любил, но по многолетней устоявшейся привычке правил этих покорно придерживался.

Руднев задумался, как бы так спросить у Белецкого совета насчет ненавистного заказа, чтобы избежать неминуемых нотаций о неблагоразумии опрометчивых обещаний, и уж было принялся излагать свою проблему, как Белецкий, глянувший в окно, его перебил.

– Простите, Дмитрий Николаевич!.. К нам Анатолий Витальевич пожаловал, и, кажется, он чем-то озабочен.

Чиновник особых поручений Московского уголовного сыска надворный советник Анатолий Витальевич Терентьев был тем человеком, что некогда сыграл в судьбе Дмитрия Николаевича чрезвычайно важную роль. В силу обстоятельств – для Руднева печальных и роковых – Терентьев смог разглядеть в Дмитрии Николаевиче невероятный талант к криминальным расследованиям и привлек совсем еще молодого Руднева, только что окончившего с отличием юридический факультет Московского университета, к сотрудничеству с полицией. Уговорить Дмитрия Николаевича поступить на службу Терентьев, правда, так и не смог – Руднева останавливали соображения нравственно-этического характера – и вот уже десяток лет Дмитрий Николаевич был при Московском сыске частным консультантом, принимавшим участие в расследовании самых запутанных и жестоких преступлений.

Надворный советник вошел в гостиную, скупо поприветствовал друзей и устало опустился в кресло. Обычно бодрый и живой Терентьев выглядел вымотанным, понурым и унылым.

Белецкий повелел подать Анатолию Витальевичу холодной сельтерской воды.

– Вы бы, Белецкий, мне чего покрепче предложили, – хмуро буркнул сыщик.

Белецкий изумленно поднял бровь, молча удалился в буфетную и, вернувшись, поставил перед Терентьевым рюмку коньяка.

Надворный советник выпил коньяк залпом, однако мрачное выражение его лица нимало не изменилось.

– Что, так плохо? – спросил Дмитрий Николаевич, все это время безмолвно наблюдавший за сыщиком и убедившийся, что Анатолий Витальевич сам разговор начинать не намерен.

– Чудовищно! – угрюмо отозвался Терентьев. – Такого на моей памяти еще не было…

– Убийство? – впервые Дмитрию Николаевичу приходилось тянуть из сыщика разговор будто клещами.

– Ад кромешный… – ответил Анатолий Витальевич и снова замолчал.

Руднев ждал продолжения.

Надворный советник держал паузу не менее минуты, а после поднял на собеседника усталый взгляд и сказал:

– Дмитрий Николаевич, я хочу просить вас поехать со мной и взглянуть на это как есть.

– В каком смысле «как есть»? – осторожно уточнил Руднев.

– В том самом смысле… Так, как мы это обнаружили. Пока тела еще там.

Теперь молчал Дмитрий Николаевич, и Терентьев продолжил:

– Дмитрий Николаевич, я понимаю, о чем прошу вас, и знаю, чего вам это будет стоить! Но, друг мой, пожалуйста, мне нужно, чтобы вы это увидели своими глазами!

Анатолию Витальевичу случалось вовлекать Руднева в предприятия рисковые и опасные, но он ни разу до сего дня не посмел пригласить его на место преступления, пока оттуда не были убраны трупы. У Дмитрия Николаевича была некрофобия, и преодолеть свой панический страх мертвых он не мог ни усилием воли, коей ему было не занимать, ни привычкой к жестким реалиям криминального следствия.

– Почему нельзя обойтись фотографиями? – спросил Руднев.

Терентьев сделал нервный невнятный жест.

– Фотографиями всего не передать.

– Чего именно?

– Дмитрий Николаевич, мне кажется, что в этом кошмаре скрыт какой-то смысл. Я не знаю какой и даже не уверен, что этакое безумие в принципе может иметь смысл, но вы иной раз видите вещи под каким-то особым углом. Может, вы сможете и в этом что-то разглядеть. И тогда, глядишь, мы поймем, как найти того, кто это сделал.

Савелий Галактионович Савушкин, двадцати двух лет от роду, младший делопроизводитель, служил в чине кабинетского регистратора при московском сыскном управлении уже полгода и до сих пор никак не мог определиться в своем отношении к службе. С одной стороны, он, несомненно, гордился ей и чувствовал ее неоспоримую нужность и даже что героическую наполненность, но с другой – время от времени его начинало грызть сомнение, не ошибся ли он, выбрав столь тернистый путь. Ведь можно же было, как это сделали другие его сотоварищи по правоведческому училищу, пойти служить по судебному ведомству или, того лучше, секретарствовать при каком-нибудь адвокате.

Смятение и неуверенность особо остро терзали душу Савелия Галактионовича в те моменты, когда он либо попадал под горячую руку чиновника особых поручений Анатолия Витальевича Терентьева, к которому был приставлен, либо сталкивался с какой-нибудь отвратительной дрянью, которая, как на поверку оказалось, составляла немалую часть его службы.

Что до Терентьева, то младший делопроизводитель Савушкин его так же отчаянно боготворил, как и боялся. Боготворил за ту уверенность, что излучал этот человек, за то уважение, которым он пользовался в управлении, а пуще всего за те легенды, которые ходили об Анатолии Витальевиче и при каждом новом пересказе обрастали все более невероятными и яркими подробностями. Боялся же Савелий Галактионович в основном излишней, на его взгляд, строгости и требовательности, проявляемой надворным советником к своему помощнику. Анатолий Витальевич всегда находил, к чему придраться и за что отчитать, хотя справедливости ради стоит признать, что и хвалить помощника он не забывал, правда, исключительно скупо и сдержанно.

Что же касается тягостных моментов службы, когда Савелию Галактионовичу приходилось видеть несчастных жертв, грязь притонов, желтобилетниц, сутенеров, воров, убийц и прочих лиходеев, а также места совершения тех или иных злодеяний, то тут он постепенно обвыкался и даже фанфаронил перед своими бывшими однокашниками, просиживающими штаны в тихих-мирных конторах, рассказывая с нарочитой небрежностью и деланым равнодушием какие-нибудь особенно мерзостные и пугающие подробности.

Тот день не задался у Савелия Галактионовича с самого утра.

Все началось со ссоры, произошедшей между ним и хозяйкой, у которой он снимал комнату и столовался, и которая за немалую, по меркам кабинетского регистратора, плату и по строгой договоренности должна была его еще и обстирывать. Однако последнее время к этой части своих обязанностей хозяйка стала относиться безалаберно, и в то утро выяснилось, что все рубашки Савелия Галактионовича, которых у него было аккурат три, включая ту, что он по какой-то лишь ему понятной причине считал парадной, не стираны, и теперь ему придется идти на службу мятым и с грязным воротничком. Младший делопроизводитель Савушкин, само собой, на повышенных тонах попенял хозяйке, на что бессовестная женщина лишь заявила, что по такой жаре воды ей не натаскаться и, вообще, коли его благородие чем-то недовольны, так вот прямо сейчас могут съезжать с квартиры.

У Савелия Галактионовича был еще и мундир, выправленный сразу при получении чина на все имеющиеся у него сбережения, но надворный советник требовал ходить на службу в цивильном платье, говоря, что сыскное дело требует анонимности и деликатности, кои несовместимы с козырянием чиновничьим мундиром.

Вследствие неприятного инцидента с хозяйкой Савелий Галактионович на четверть часа опоздал на службу, за что получил разнос от сурового Анатолия Витальевича, который, как назло, в тот день был в конторе с самого раннего утра.

После обстоятельства дня сделались и того хуже.

От участкового пристава с Лубянской площади поступило сообщение, что в старом каретном сарае между Ивановским переулком и Мясницкой улицей произошло смертоубийство, и Савушкин, сопровождая надворного советника, патологоанатома и фотографа, отправился на место происшествия.

Каретный сарай, к которому они приехали и которым, по свидетельству пристава, поди год уж как никто не пользовался, находился чуть в глубине Ивановского переулка, в таком тихом и малоприметном месте, коих в Москве великое множество даже и близь самых шумных и проходных улиц.

На момент приезда представителей от сыскного управления подле сарая было выставлено оцепление из полицейских, среди которых стоял тревожный ропот, не предвещавший ничего хорошего.

Первое, что потрясло Савелия Галактионовича, когда вслед за надворным советником он вошел в сарай, это был запах. Непереносимый смрад смерти и разложения ударил его словно обухом, а после глаза его привыкли к темноте, и все стало совсем плохо.

– А ну, идите-ка воздухом подышите, – приказал Анатолий Витальевич позеленевшему и едва не сомлевшему помощнику.

Не чувствуя под собой ног, Савелий Галактионович выскочил из сарая и поспешил укрыться в дальнем углу проулка, чтобы никто не увидел, как его тошнило.

«Это со мной из-за жары и из-за прогорклого масла, что хозяйка во всякую свою стряпню добавляет, а совсем не потому, что я увидел это», – уговаривал он себя, но «это» вновь безжалостно возникало пред его внутренним взором, и младшего делопроизводителя снова начинало выворачивать наизнанку.

Когда, наконец, ему полегчало, и он через силу, но все же смог вернуться в проклятый сарай, там уже вовсю шла рутинная следственная работа. Фотограф методично переходил с места на место. Шипел и вспыхивал магний. Доктор-патологоанатом Филипп Иванович Дягелев, стоя подле одного из тел, о чем-то раздраженно переговаривался с надворным советником.

– Я уж думал, вы, Савушкин, до вечера прохлаждаться будете, – сердито заявил Анатолий Витальевич, чиркнув по белой физиономии своего помощника внимательным взглядом. – Вести протокол, я надеюсь, вы в состоянии?.. Отлично! Тогда приступайте. Проследите, чтобы фотограф отснял тут каждую пядь и под всеми возможными ракурсами. И глядите, чтобы городовые не затоптали улики… Я скоро вернусь и привезу консультанта нам в помощь.

Про консультанта Савелий Галактионович слышал уже неоднократно и от самого надворного советника, и от других, но ни разу его не видел. По всем этим рассказам выходило, что консультант – персона довольно-таки своеобразная. Якобы он брался только за некоторые дела, и если уж брался, то обязательно с успехом их расследовал, но при этом предпочитал оставаться в тени и славы не стяжал. Рассказывали о консультанте и другие странности, например, говорили, что он был высокородным дворянином и модным художником, и всякие прочие тому подобные несообразности. В общем, говорили много и разное, отчего Савушкину уж очень хотелось увидеть пресловутого консультанта, само собой, в деле.

Когда Терентьев вернулся на место преступления, вместе с ним были двое.

Анатолий Витальевич вышел из казенной коляски первым, а за ним с подножки соскочил высокий худой господин лет сорока со строгим аскетичным лицом и острым взглядом зеленоватых глаз. Несмотря на знойную погоду, он был одет в чопорный темный костюм, сидевший на его сухощавой фигуре как влитой.

Младший делопроизводитель Савушкин, улизнувший с места преступления под предлогом доклада начальству и теперь праздно топчущийся у ворот, решил, что этот высокий и есть консультант, но оказалось иначе.

Вслед за чинным в темном костюме из экипажа появился еще один господин. Он был моложе, невысокий, щуплый и светловолосый. Этот сразу не понравился Савелию Галактионовичу своей картинной пригожестью лица, длинными, как у артиста, волосами, дорогим элегантным костюмом и перчаткой, видать из щегольства надетой лишь на одну правую руку.

Подошедший к Терентьеву с докладом околоточный козырнул младшему из двух приехавших, обратившись к нему «ваше высокородие», из чего Савушкин заключил, что консультантом все-таки является красавчик-франт, имевший не по летам чин пятого класса.

Лицо у консультанта было бледным и напряженным, а движения – скованными. Он рассеянно кивнул полицейскому и беспокойно осмотрелся кругом. Взгляд его больших туманно-серых глаз безо всякого выражения и интереса скользнул по лицу Савелия Галактионовича, и такое безразличие к его персоне еще больше настроило младшего делопроизводителя против невесть что о себе мнящего консультанта.

Анатолий Витальевич был настолько сосредоточен на нервном франте, что даже не удосужился сделать какой-нибудь очередной выговор своему помощнику и не обратил внимание на то, что тот подошел поближе, любопытствуя до разговора надворного советника с его спутниками.

– Дмитрий Николаевич, я начинаю думать, что это была скверная идея, – обратился Терентьев к консультанту, с беспокойством вглядываясь в его болезненно застылое лицо. – Глупость я предложил! Нельзя вам туда… Белецкий, скажите же вы ему! – последние слова были обращены к высокому в темном костюме.

– Да ведь приехали уж, – обреченно отозвался Дмитрий Николаевич.

Тот, кого назвали Белецким, тем временем достал два носовых платка и побрызгал на них из какого-то флакона. В воздухе запахло камфарой, гвоздикой и еще чем-то горьковато-острым. Один платок он отдал консультанту. Дмитрий Николаевич нервно стиснул его в руке, а после с видом человека, не иначе как собиравшегося броситься с колокольни, дергано сказал:

– Идемте же, господа!

Все трое направились к воротам сарая.

Только теперь Анатолий Витальевич заприметил своего помощника:

– Вы здесь что делаете, Савушкин? – рявкнул он. – Вы там быть должны!

Савелий Галактионович поспешил вернуться на место преступления, жуть которого теперь уже тяготила его меньше, казавшись какой-то нереальной, словно горячечный бред.

Через минуту в ворота вошли надворный советник, консультант и высокий. Спасаясь от смрада, двое последних прикрывали лица платками.

Савушкин ожидал, что консультант сейчас же приступит к осмотру места преступления да наверняка станет это делать как-то по-особенному и с непременным позерством, но, к его немалому изумлению и, надо признаться, к злорадному удовольствию, консультант застыл на месте с зажмуренными глазами, сделавшись белее своего платка.

Белецкий окинул сарай напряженным взглядом, прошептал: «Oh Gott!» (нем. О боже!) и, повернувшись к Дмитрию Николаевичу, тихо произнес:

– Das ist echt unheimlich. Macht euch auf bereit. (нем. Это действительно очень страшно. Вам нужно быть готовым.)

Савелий Галактионович немецкого не знал, но по интонации о смысле сказанного догадался.

Он был в полном недоумении от происходящего. Даже с пяти шагов, на которых он находился от Дмитрия Николаевича, было видно, что того колотит дрожь. Выходило так, что знаменитый консультант был до чертиков напуган и едва мог держать себя в руках.

Наконец Дмитрий Николаевич судорожно вздохнул и открыл глаза, в которых в то же мгновенье появилось выражение панического страха. Он шатнулся назад, словно его пихнули в грудь, и Савушкину показалось, что, не попридержи Белецкий консультанта за локоть, тот бы не устоял на ногах.

– Дмитрий Николаевич! Идемте отсюда! – торопливо произнес Терентьев, но консультант с места не двинулся.

Помедлив несколько секунд, Дмитрий Николаевич высвободил руку, на негнущихся ногах шагнул к выложенным в ряд трупам и медленно пошел вдоль них, ненадолго останавливаясь подле каждого.

Трупов было девять: два мужских, шесть женских и один труп младенца мужского пола. Все взрослые жертвы были молоды, не старше Савелия Галактионовича.

Первым было обнаженное тело мужчины, прикрытое потертой красной бархатной портьерой от плеч до колен на манер туники. Одна рука убитого была откинута, и в ее ладони блестела пригоршня монет. В волосы жертвы были воткнуты два пучка гусиных перьев.

Дальше лежали три обнаженных женских тела, руки которых были переплетены между собой. Лица несчастных уродовали жуткие улыбки, созданные надрезами, идущими от уголков рта до самых ушей.

Далее был женский труп в вульгарном платье, лиф которого был разорван так, что пышные груди несчастной выпали, а между ними был всунут желтый билет. Над этим телом лежал труп младенца безо всякой одежды и пеленок, только глаза мертвого ребенка были завязаны грязной тряпицей.

Следующее тело тоже принадлежало женщине. На жертве была лишь нижняя рубашка, поверх которой были набросаны завядшие полевые цветы.

Последними лежали два тела – женское и мужское, оба обнаженные и сложенные так, будто мужчина обнимал и привлекал к себе женщину. Ее труп был обезображен более остальных: утроба была рассечена, и в рану были насыпаны моченые яблоки. Изо рта несчастной торчал пучок травы.

Дойдя до последних жертв, консультант сперва оцепенело замер, а после его взгляд преисполнился ужаса и заметался по сторонам, словно ища путь к спасению.

Белецкий тронул консультанта за плечо и тихо, но настойчиво повелел:

– Gehen wir! (нем. Пойдемте!)

Рука Дмитрия Николаевича взметнулась в попытке заслонить его от кошмарного зрелища. Он попятился, и ноги под ним стали подкашиваться. Белецкий подхватил его под руку и потащил прочь из проклятого сарая. Анатолий Витальевич спешно пошел за ними.

Савелий Галактионович с откровенным торжеством смотрел вслед ретировавшемуся консультанту, овеянному такой невероятной славой, но, очевидно, проявившему на месте страшного преступления куда меньшее мужество, чем он, скромный младший делопроизводитель. О своей-то давешней слабости Савушкин, конечно, к тому времени уже позабыл. Но всласть поупиваться своим превосходством ему не позволил резкий голос доктора Дягелева, раздавшийся над самым его ухом:

– Стакан воды раздобудьте! Живо! – резко приказал Филипп Иванович и тоже вышел из сарая, держа в руке свой саквояж.

Савелий Галактионович шмыгнул в боковую дверь, ведшую на Мясницкую, и с важным видом лица официального потребовал в ближайшей лавке налить ему стакан воды, срочно требуемый для проведения дознавательных мероприятий. Хозяйка принесла ему воды в чашке, расписанной веселыми цветочками, и принялась выспрашивать, что там и как, и правда ли, что в старом сарае пятерых зарезали, а еще семерых придушили. Младший делопроизводитель строго цыкнул на любопытную лавочницу, подражая тону Анатолия Витальевича, и чинно заявил, что все это секрет дознания, который он – чиновник сыскного управления – естественно, раскрывать кому попало не станет.

К воротам Савушкин прошел по улице. Через сарай было бы, несомненно, быстрее, но он подумал, что уже в достаточной степени проявил героизм и выдержку, а бравировать своей отвагой, теперь уже очевидной всем и каждому, будет нескромно.

Когда он пришел к воротам, там были и Терентьев, и Дягелев, и Белецкий, и Дмитрий Николаевич. Последний, которому, видать, сделалось совсем худо, сидел на подножке казенного экипажа, облокотившись о колени и уронив голову на руки.

– Вас только за смертью посылать! – сердито сказал доктор, забрал из рук Савушкина чашку и плеснул в нее из какой-то склянки, которую выудил из своего саквояжа.

– А ну-ка, выпейте! – приказал он консультанту, отрывая его руки от лица и поднося чашку к побелевшим губам. – Выпейте, говорю вам!

Дмитрий Николаевич повиновался, а потом опять спрятал лицо в ладонях.

Филипп Иванович принялся сердито выговаривать надворному советнику.

– Вы, Анатолий Витальевич, когда в следующий раз решите развлечь господина Руднева, уж сразу его ко мне в морг привозите. Тогда, если он с избытка впечатлений преставится от сердечного приступа, мне лишней мороки с перевозкой тела не будет.

Сыщик на сомнительную иронию патологоанатома не реагировал, а лишь смотрел на консультанта с откровенной тревогой и сочувствием.

Тут Дмитрий Николаевич поднял голову, взглянул на Терентьева мутным взглядом и едва слышно прошептал.

– «Весна»…

– Что? – переспросил Анатолий Витальевич, недоуменно переглянувшись с доктором и Белецким.

– «Весна»… – повторил консультант. – Боттичелли… Картина…

– Картина?.. Дмитрий Николаевич, я ничего не понимаю! – признался надворный советник. – Давайте-ка, голубчик мой, вы сейчас домой поедете, а после все мне толком объясните… Белецкий, увезите его!

Терентьев снова был на Пречистенке уже ближе к вечеру.

Дмитрий Николаевич отдал сыщику свой альбом, в котором была изображена композиция из девяти мифологических персонажей.

– Это Боттичелли? – спросил Терентьев, надевая очки.

– Вы мне льстите, – усмехнулся Дмитрий Николаевич. – Это Руднев, изобразивший сюжет творения великого итальянского мастера эпохи Возрождения. Картина называется «Весна». Но, собственно, важен не сам сюжет, а герои этого полотна, – и Руднев принялся объяснять, указывая на фигуры слева направо. – Это Меркурий, в римской мифологии бог торговли и вестник воли небожителей. Его атрибутами, в частности, являются деньги и крылатый шлем. Помните, монеты в руке первой жертвы и перья в его волосах?.. Дальше, Хариты, три римские богини веселья и радости… Улыбки тех несчастных, правда, радостными никак нельзя назвать… Следующая изображена Венера, богиня любви, в том числе и плотской, и греховной. В общем, любви как таковой, в любом своем проявлении. А над ней – ее помощник Амур, вслепую направляющий свои стрелы в человеческие сердца. Его Боттичелли по традициям пятнадцатого века изобразил в виде младенца с завязанными глазами. За Венерой изображена богиня растительного мира Флора. Ее великий итальянец изобразил в наряде из цветов. А эти двое – нимфа Хлорида и божественное воплощение весеннего ветра Зефир. От их союза согласно мифам был рожден Карпос, бог плодов. Именно на это, по всей видимости, намекали яблоки.

Анатолий Витальевич потрясенно смотрел на рисунок.

– После вашего рассказа, Дмитрий Николаевич, это преступление кажется мне еще более безумным, – признался он. – Эта картина у Третьякова весит?

– Нет, Анатолий Витальевич. Картина хранится в коллекции галереи Уффици во Флоренции.

Сыщик помрачнел.

– Вы хотите сказать, что тот сумасшедший, что устроил весь этот кошмар, из состоятельных господ, имеющих возможность по Европам разъезжать? – спросил он.

Руднев пожал плечами.

– Я лишь говорю, что картина находится в итальянском музее.

– Но ведь в России наверняка есть ее репродукции? – вмешался в разговор Белецкий, все это время безмолвно подпиравший подоконник.

– Вполне вероятно, – согласился с ним Дмитрий Николаевич. – Но, даже если их и нет, это не значит, что для того, чтобы знать эту картину, нужно обязательно ехать во Флоренцию. Существуют литографические сборники и просто описания. Конкретно этой картине посвящено немало статей искусствоведческих и даже философских. Трактовка этого произведения занимает умы исследователей уже более четырех столетий. Это очень известное произведение и своего рода загадка.

– Не иначе как один из умников так ломал над ней голову, что тронулся умом, – проворчал Терентьев и снова всмотрелся в рисунок Руднева. – Дмитрий Николаевич, вы здесь не изобразили ни денег при Меркурии, ни улыбок у трех граций, ни яблок в животе этой… Как там ее?.. Жены ветра.

– А ничего этого у Боттичелли и не было. Наш убийца, видимо, добавил эти детали для того, чтобы точно обозначить персонажей.

– Стало быть, все-таки выходит, что это был человек образованный? – помрачнел Анатолий Витальевич.

– Думаю, да. По крайней мере он хорошо знаком с древнеримской мифологией.

– Скверно… Очень скверно! – заключил сыщик. – С образованными куда как больше хлопот!

– Так он же, наверное, еще и не один был? – предположил Белецкий. – Девять убитых! Тут помощник нужен.

– А убитых не девять, а всего двое, – с интригующей интонацией произнес Анатолий Витальевич.

– То есть как? – переспросил Руднев.

– А так, что остальные семь умерли вполне себе от естественных смертей или несчастных случаев.

– Анатолий Витальевич, прекратите интересничать! Объясните толком!

– Дмитрий Николаевич, семь тел были взяты из морга и только два – выходит, что Венера и Флора – были умерщвлены насильственно, а именно задушены. По предварительному заключению Филиппа Ивановича их убили не ранее двенадцати часов назад.

– Die Welt hat verrückt! (нем. Этот мир сошел с ума!) – пробормотал двуязычный Белецкий – наполовину немец, наполовину русский – под влиянием сильных эмоций имевший привычку переходить на язык Гете. – Каким образом, verdammt noch mal, (нем. черт возьми) можно похитить из морга семь тел?!

– В этом-то как раз сложности нет, особенно если иметь в этом заведении сообщника, – ответил Терентьев. – А коли тело неопознанное где-нибудь в Мариинской больнице или в мертвецкой при Лазаревке, то там и вообще бардак! Покойников оттуда и студенты таскают, и шантрапа всякая для устроения общественных безобразий. Вон, аккурат в прошлом месяце племянничек купчихи Варламовой с дружками своими пьяными подарочек тетке на именины подкинул.

– Интересный у нас портрет преступника вырисовывается, – задумчиво проговорил Руднев, – интеллектуал, разбирающийся в искусстве и древней мифологии, при этом имеющий доступ к моргу… Вы уже установили, откуда именно были похищены трупы и кому принадлежали?

– Нет пока, но Савушкин… Это мой помощник… Вы его, господа, на месте преступления видели… Так вот этот бездельник отряжен мною обежать все покойницкие Москвы при всех госпиталях и кладбищах. Надеюсь, к завтрашнему мы узнаем, откуда наши мертвецы взялись.

– А что с двумя убитыми? – спросил Руднев.

– Первая, та, которая Венера, и впрямь жрица любви. Желтобилетница. Околоточный ее признал. Говорит, промышляла на Лубянке, по договоренности с извозчиками к господам в экипажи подсаживалась. Вторая, выходит, что Флора, похоже, не тамошняя. Полицейские говорят, в их околотке никаких женщин или девиц не пропадало. Мне думается, и Дягелев это тоже подтверждает, что она не из низших: руки холеные, волосы ухоженные, рубашка с кружевом. Кабы такая пропала, ее бы давно искать начали.

– Совсем не обязательно, – возразил Дмитрий Николаевич. – Вы сказали, ее убили двенадцать часов назад? Предположим, она собиралась куда-нибудь уехать. Тогда ее хватиться могут и через день, и через два, и поболее.

– Тоже верно, – согласился надворный советник. – Так или иначе, ни одежды, ни личных вещей, ни документов на месте преступления не было, так что нам остается только ждать, когда кто-то из ее близких начнет бить тревогу.

– Как их задушили? – снова спросил Руднев, рисуя что-то в альбоме.

– Руками, – сухо ответил Терентьев. – У убийцы большие и сильные руки. И он убивал, глядя жертвам в лицо. Кроме следов от удушения, иных повреждений или следов насилия при первичном осмотре Филипп Иванович не обнаружил. Однако его озадачил тот факт, что жертвы, вроде как, и не сопротивлялись. Волосы не потрепаны, ногти целы, под ногтями крови убийцы тоже нет.

– Может, он их чем-то опаивал? – предположил Белецкий.

– Все возможно, – согласился Анатолий Витальевич. – Но это Дягелев только после полной аутопсии скажет. Пока что…

– Я думаю, было иначе, – внезапно перебил надворного советника Руднев. – Злодей их после убийства обмывал, причесывал, ногти стриг, обряжал.

Терентьев охнул.

– И с чего вам, Дмитрий Николаевич, такое в голову пришло?

– Венера была в том платье, в котором на улице работала, а никаких румян и помады у нее на лице не было. Кроме того, и у Венеры, и у Флоры несколько прядей было заплетены в косы и абсолютно одинаково уложены на манер античной прически. А ногти у обеих женщин были крайне коротко срезаны, так даже машинистки не обрезают.

– Господи, Дмитрий Николаевич, когда вы все это разглядеть-то успели? – потрясенно спросил сыщик.

Руднев отдал Терентьеву альбом.

– Я там руки нарисовал и прически. Пусть Филипп Иванович тоже внимание обратит и свое заключение сделает.

Помимо рук и каких-то замысловатых косиц в альбоме с фотографической точностью были нарисованы портреты желтобилетницы Венеры и неизвестной Флоры.

– Подождите-ка! – внезапно воскликнул Белецкий, взглянув на рисунок через плечо Анатолий Витальевича. – Флора та, что слева? Так?

– Да, – подтвердил сыщик. – Вы что, ее знаете, Белецкий?

– Да ее пол-Москвы знает!

– Так кто же она? Как ее имя? – заторопился с вопросами Терентьев.

– Ее имя Флора. Мадмуазель Флора. Предсказательница судеб, якобы последняя из рода дельфийских пифий.

Экипаж, в котором ехали Руднев и Белецкий, остановился у изысканной кованой ограды, окружавшей живописный особняк стиля модерн, красовавшийся по четной стороне Поварской улицы.

Лучи заходящего солнца, будто солома из старого тюфяка, пробивались сквозь сгустившиеся лиловые грозовые тучи, щедро сулящие облагодетельствовать-таки дождем разморенную жарой и задыхающуюся от пыли Первопрестольную. И в этом странном синевато-золотом свечении барельефы и маскароны казались отделившимися от особняка и парившими в воздухе, а огромные окна с витражными фрагментами светились, словно вставки из перламутра и самоцветов на диковинной восточной шкатулке.

В этом особняке на Поварской, как было известно Белецкому, каждый вечер собиралось общество, желавшее получить пророчество от знаменитой ясновидящей.

– Белецкий, ты-то откуда про ворожею эту знаешь? – спрашивал Руднев, пока они ехали вдоль Новинского бульвара. – Ты что, к ней на сеансы ездил? Только не говори, что хотел таким образом будущее узнать!

– Я к ней не один ездил, – невозмутимо ответил Белецкий. – Я сопровождал даму. И, к вашему сведению, неоднократно.

– Мне казалось, ты предпочитаешь женщин рационального склада! – удивился Дмитрий Николаевич, хорошо знавший, что в вопросах нежных чувств Белецкий был столь же практичен, как и в любых других, и его избранниц всегда отличал не менее трезвый взгляд на амурные отношения.

– Вы напрасно сомневаетесь в рационализме упомянутой мною особы, – заметил Белецкий. – Она вдова, унаследовавшая от покойного мужа коммерческое предприятие, которое чем только не торгует. Чтобы успешно вести дела, дама эта желает заранее знать, что в каждый сезон будет выгоднее.

– Тоже мне рационализм! В коммерческих-то делах шарлатанке доверять!

– Она ей и не доверяла.

– А зачем же тогда к ней ездила?

– Она слушала, о чем другие коммерсанты спрашивали, и делала выводы, исходя из их тревог и сетований.

– Господи, Белецкий! Где ты только таких женщин берешь?! Ты смотри, будь с ней поосторожней, а то не заметишь, как сам в ее расчетах окажешься.

– Не беспокойтесь, Дмитрий Николаевич, у нас с ней, к обоюдному удовольствию, отношения трезвые.

Руднев только руками развел. Он был не в силах постичь принципов своего друга в сердечных делах, поскольку сам, в отличие от Белецкого, был натурой не просто влюбчивой и романтичной, но и увлекающейся до самозабвения.

– А откуда вообще взялась в Москве эта пифия? – спросил Дмитрий Николаевич, переводя разговор с темы лирической на практическую.

– Я знаю лишь, что она приехала сюда после Рождества по приглашению купца Ивана Александровича Миндовского. Он буквально помешался на всякой эзотерике и тратит свои миллионы на поддержку разнообразных мистиков и колдунов. И даже занимается устроением псевдонаучных обществ для изучения сверхъестественных практик. Мадмуазель Флора обосновалось в особняке Миндовского и начала проводить там свои сеансы предсказаний для широкой публики, популярность которых за полгода разрослась настолько, что, если верить газетам, их посещала супруга самого генерал-губернатора.

– А почему она называет себя пифией? – спросил Дмитрий Николаевич.

– Она якобы гречанка.

– Я не об этом. Обычные предсказательницы гадают по хрустальному шару или картам, в крайнем случае духов вызывают, а пифиям нужен оракул.

– У нее есть оракул. Некий артефакт, который никто из посетителей сеансов никогда не видел, но который якобы достался ей в наследство от самих жриц Дельфийского храма Аполлона, потомком которых по женской линии она является.

– Неужели люди верят в подобное? – подивился Руднев.

– Ну, Дмитрий Николаевич, вы же верите в Бога…

– Моя вера – вопрос, скорее, этический и не имеет никакого отношения к вере в сверхъестественное.

Белецкий пожал плечами.

– «Сверхъестественное» – это понятие абстрактное и относительное. Когда-то и огонь казался человеку чем-то непостижимым, а сейчас, вон, не то что огнем, электричеством мало кого удивишь.

Дмитрий Николаевич недоуменно воззрился на друга.

– Белецкий, ты что, веришь во всю эту нелепицу с предсказаниями?!

К еще большему удивлению Руднева, Белецкий помедлил с ответом.

– Видите ли, Дмитрий Николаевич, – сказал он наконец, – на этих сеансах я был свидетелем некоторых прорицаний, которые достаточно сложно объяснить случайным совпадением.

– О чем ты говоришь?!

– Например, графине Малаховской пифия помогла найти фамильный перстень, точно указав имя вора и место, куда он спрятал похищенную драгоценность. Генералу Беренгейму, кстати, абсолютно скептически настроенному и оказавшемуся на сеансе, лишь уступив желанию супруги, Флора предсказала опасность, грозящую в предстоящем путешествии. По настоянию жены генерал отложил свою поездку с какой-то там инспекцией на несколько дней, благодаря чему и впрямь, возможно, избежал гибели в железнодорожной катастрофе, которая как раз тогда произошла на Ташкентской железной дороге. Были и другие предсказания, нашедшие свое подтверждение.

– Это ничего не значит! – не сдавался Руднев. – Даже сломанные часы дважды в сутки показывают правильное время.

– Тут было явно чаще, чем дважды…

– Белецкий, это лишь значит, что кто-то переводил стрелки! Все эти предсказания – мошенничество или следствие неоднозначного толкования!

– Да я с вами не спорю, Дмитрий Николаевич! – примирительно отозвался Белецкий. – Я лишь рассказываю о странностях, которые наблюдал и объяснения которым не знаю.

Рудневу с Белецким пришлось прождать под дверью особняка несколько минут, прежде чем им открыли.

Напыщенный швейцар в ярко-красной ливрее смерил их недовольным взглядом и высокомерно произнес:

– Нынче не принимают-с…

Швейцар попытался закрыть дверь, но Белецкий удержал ее.

– Мы не на сеанс. Нам нужно переговорить с кем-нибудь из сопровождающих госпожу Флору.

– Не велено никого пускать! – продолжал упорствовать швейцар.

Руднев протянул ему свою визитную карточку.

– Передайте это. Уверен, нас примут.

Швейцар насупился, прочел имя на карточке, очевидно, ничего ему не говорящее, буркнул: «Обождите», – и захлопнул дверь перед носом визитеров.

– Не очень-то любезно нас принимают, – заметил Руднев.

– Да уж, – согласился Белецкий. – Надеетесь, вам удастся козырнуть своим именем?

– Если не удастся, – философски изрек Дмитрий Николаевич, – то тебе, Белецкий, придется козырять своей способностью выбивать двери.

Выбивать дверь, однако, не потребовалось. Спустя пару минут швейцар воротился и пропустил посетителей в прихожую, заинтересовавшую Дмитрия Николаевича своим изысканным интерьером с витражами, лепниной и инкрустированным паркетом. Он как раз разглядывал на стеклянной перегородке фавна, завлекавшего юную нимфу игрой на свирели, когда по лестнице с перилами в виде переплетенных стеблей полевого плюща спустился средних лет человек, одетый во фрак. Незнакомец выглядел излишне восторженным и дружелюбным.

– О! Господин Руднев! Какая честь! – воскликнул он, кидаясь к Рудневу с распростертыми объятьями.

Дмитрий Николаевич поспешно отступил за Белецкого, но его очевидное избегание столь бурного приветствия нимало не смутило темпераментного господина. Незнакомец протянул вперед обе руки и, схватив ими руку Дмитрия Николаевича, затряс ее так импульсивно, что, казалось, еще немного, и он ее оторвет.

– Такая честь! Такая честь! – восторженно повторил он и, не меняя интонации, перешел на другую тему. – Вижу, вас заинтересовал этот витраж? Да, это шедевр! Говорят, эскиз делал сам Эмиль Галле…

– Простите, сударь, мы не имеем чести знать вашего имени, – Руднев кое-как втиснул реплику в, очевидно, неиссякаемой поток речи господина во фраке.

– Ах! Простите! Я так впечатлен вашим визитом, что забыл представиться. Иннокентий Федорович Золотцев. Да-да! Золотцев! Это моя настоящая фамилия! Забавная, правда?.. А вы, сударь? – последний вопрос словоохотливого Иннокентия Федоровича был обращен к Белецкому.

Тот сухо представился и спросил:

– Вы импресарио госпожи Флоры?

Золотцев возмущенно всплеснул руками.

– Что значит «импресарио»?! Импресарио бывают у артистов! Я ее фамильяр!

– Фамильярами обычно бывают черные коты или жабы? – не удержался от саркастического замечания Руднев.

– Это предрассудки! Средневековые сказки! Разве образованный человек может в такое верить?! – возмутился Иннокентий Федорович, очевидно, не уловив иронии.

Руднев с Белецким переглянулись, но и этого Золотцев не заметил и продолжил говорить.

– Сожалею, что ее яснословия нет дома. Она была бы крайне польщена вашим предложением, Дмитрий Николаевич!..

– Простите, – перебил Руднев. – Я не совсем понял, о каком предложении вы говорите.

– Как же?! Разве вы пришли не за тем, чтобы нарисовать ее портрет? – от изумления Иннокентий Федорович даже смолк на мгновенье.

– Увы, нет, – ответил Дмитрий Николаевич. – Мы могли бы переговорить где-нибудь в более удобном месте, нежели прихожая?

– О да! Конечно! Простите! Пройдемте, господа!.. Что-то случилось?.. Я, видите ли, собирался на «Месяц в деревне»1. Обожаю Ольгу Книппер! Она чудо!.. Так вы говорите, что пришли не ради портрета?! – Золотцев тараторил так, что даже если бы его гости и хотели вставить слово, у них не было бы для этого никакой возможности.

Они прошли в элегантную гостиную, а фамильяр все продолжал болтать.

– Иннокентий Федорович, – Руднев бесцеремонно перебил Золотцева. – Вы сказали, что госпожи Флоры нет дома. А где она?

– Она принимает омовения на Кастальском источнике.

– Что?! – подозрение Руднева в сомнительной здравости ума Иннокентия Федоровича окончательно переросли в твердую уверенность в его безумии.

– Вы не так поняли! – начал объяснять Золотцев, догадавшись об эффекте, произведенном на собеседников его словами. – Это она так называет. В силу традиции. На самом деле она на даче под Мураново. Там есть целебные источники. Их янословие время от времени приезжают туда, чтобы восстановить силы.

– А почему вы не с ней? – уточнил Белецкий. – Вы же ее фамильяр?

– О! Их яснословие всегда ездит туда одна. Даже служанку не берет. Говорит, что присутствие других людей портит ауру энергетического поля.

– И когда она уехала в Мураново? – спросил Руднев.

– Вчера утром. Я лично грузил багаж… Господа, что произошло?!

– Боюсь, у меня плохие новости, – сказал Дмитрий Николаевич, внимательно наблюдая за реакцией Золотцева. – Госпожа Флора не доехала до своего Кастальского источника. Она была убита. Ее тело было найдено сегодня утром.

– Нет! – возопил фамильяр и, кинувшись на пол, принялся кататься по ковру, рыдая и дергая свою и без того не очень уж густую шевелюру.

Руднев с Белецким растерянно смотрели на убивавшегося Иннокентия Федоровича, не зная, что предпринять. В этот момент в двери гостиной появился лакей, которого происходившая сцена, казалось, нимало не тронула, будто подобные импульсивные проявления эмоций со стороны Золотцева были явлением обыденным.

– Сударь, – невозмутимо произнес он. – Хозяйка изволили вернуться и чем-то очень недовольны.

Иннокентий Федорович вскочил на ноги. Все трое в онемелом потрясении смотрели на дверь, с наружной стороны которой приближалось звонкое цоканье каблучков.

– Это безобразие! Вы, месье Золотцев, были обязаны проследить, что карета исправна! Из-за вашей нерадивости я больше суток провела в этом дрянном трактире на Ярославской дороге! Там полно тараканов и пьяных мужиков! – стройная темноволосая женщина лет тридцати в дорожном платье ворвалась в гостиную словно ураган, и, увидев в ней гостей, замерла со смешанным выражением недовольства и удивления на очаровательном лице, которое несколькими часами ранее Руднев и Белецкий видели мертвым в пропахшем смертью сарае.

– Ах! – пискнул фамильяр и, драматично всплеснув руками, свалился в обморок.

Руднев с Белецким оторопело переглянулись.

– Что здесь происходит? Кто вы, господа? – сердито спросила последняя из рода дельфийских пифий.

– Мы пришли расследовать ваше убийство, сударыня, – ответил Дмитрий Николаевич и протянул пифии рисунок с мертвой богиней Флорой.

Мадмуазель Флора плакала навзрыд, уткнувшись лицом в бархатную подушку, время от времени начиная голосить и причитать, как простая баба. Ее верный фамильяр ползал перед ней на коленях, пытаясь заставить выпить какие-то капли, которые дрожащей рукой, постоянно сбиваясь со счета, отмерил в хрустальный бокал.

– Ваше яснословие! Ну, умоляю вас! Ну, успокойтесь! Примите лекарство! Нельзя же так сердечко-то рвать!

Отчаявшись уговорить свою госпожу, Иннокентий Федорович сам осушил бокал, передернувшись так, будто хлебнул уксуса.

– Господа, ну, сделайте же что-нибудь! – взмолился он, простирая руки к Рудневу и Белецкому.

Дмитрий Николаевич забрал из его руки бокал и с размаха грохнул его об пол. От резкого звука Флора подскочила, и в тот же момент, как она подняла лицо от подушки, Белецкий плеснул в него водой.

– Что вы делаете?! – взвился Золотцев, однако бесцеремонные действия Белецкого возымели эффект, рыдания и завывания оборвались, а в заплаканных глазах женщины появилось осмысленное выражение.

– Простите нашу дерзость, сударыня, но вас нужно было привести в чувство, – извинился Руднев, подсаживаясь на диван рядом с Флорой и протягивая ей платок.

Все еще заикаясь от рыданий, пифия тихо произнесла:

– Да-да, конечно! Извините меня! Сейчас я возьму себя в руки… Это такой удар! Вы не представляете!

– Не представляем, – согласился Дмитрий Николаевич. – Мы вообще в полной растерянности и очень надеемся, что вы нам сможете все объяснить.

Тут в разговор вмешался фамильяр.

– Что тут объяснять! Вы совершили чудовищную ошибку, господа! Расстроили их яснословие и меня чуть не убили! Я жаловаться на вас буду! В суд!

– Замолчите, месье Золотцев, – оборвала его пифия. – Вы знаете, что они не ошиблись!

Из груди Флоры снова вырвалось рыдание.

– У вас есть сестра-близнец? Так? – встряхнул ее Руднев, опасаясь, что женщина снова ударится в истерику.

– Да, – закивала головой Флора, с трудом сдерживая слезы. – Да, у меня есть сестра, но я храню это в секрете.

– Почему?

– Потому, Дмитрий Николаевич, что она слабоумная… Была…

Флора снова заплакала, но на этот раз почти беззвучно.

– Сударыня, расскажите нам, – мягко, но настойчиво попросил Руднев. – Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы найти и призвать к ответу того, кто убил вашу сестру.

– Да мне и нечего вам рассказать. Мы – я и моя сестра-близнец Агата… Мы родились в Салониках. Наш отец русский морской офицер, а мать гречанка. Агата в детстве переболела менингитом, чудом выжила, но сделалась глухой и практически ничего не помнящей. Мать не перенесла такого и бросила нас, а отец погиб, когда нам было восемь лет. Нас отдали в приют при монастыре. В пятнадцать лет я сбежала вместе с сестрой и начала сама зарабатывать нам на жизнь… Тогда-то у меня и проснулся дар…

– Артистический? – уточнил Дмитрий Николаевич.

По бледному лицу пифии пошли красные пятна.

– Вы не смеете! – вскрикнула она.

– Хорошо, опустим этот вопрос, – согласился Руднев. – Давайте перейдем к вашему приезду в Москву. Как вы здесь оказались?

– Мне покровительствовал господин Миндовский. Нас представили друг другу в Париже. Он заинтересовался моими способностями и пригласил пожить у него в Москве. Сестру я взяла с собой и поселила вместе с нянькой на съемной квартире. О ее существовании знает только моя свита. Было бы недопустимым, если бы стало известно, что у меня есть слабоумная сестра. У людей закрались бы сомнения, что и мои предсказания всего лишь безумный бред.

– Ну, это понятно, – отозвался Руднев. – Что произошло вчера? Почему, увидев мой рисунок, вы ни на секунду не усомнились в гибели вашей сестры?

– Потому что я уже знала, что что-то произошло!

– В смысле, у вас было предвидение? Вам оракул сказал?

– Нет, – по щекам Флоры снова потекли слезы. – В Мураново я всегда проводила время вместе с Агатой, но из Москвы мы выезжали порознь. Я раньше, а она позже с няней. Когда сломалась карета, я все ждала, что они меня нагонят и подберут в том трактире, но они не появились. Это было странно. Поэтому-то я и вернулась, когда экипаж починили… Неужели у кого-то поднялась рука на это беззащитное существо?!

Пифия зарыдала.

– Мне нужен адрес, по которому проживала ваша сестра, – сказал Дмитрий Николаевич. – Я должен переговорить с няней.

Флора продиктовала адрес. Руднев записал, и они с Белецким откланялись.

Когда они уже выходили, Флора догнала их.

– Дмитрий Николаевич, скажите, почему у вас перчатка на руке?

– Отчего бы вам, сударыня, своего оракула об этом не спросить? – отозвался Руднев, несколько задетый беспардонностью вопроса.

– Вы скрываете шрам? – продолжала настаивать пифия.

– Да, если вам так угодно это знать.

– У вас обожжена рука?

– Да, но мне не совсем понятна причина вашего настойчивого любопытства, сударыня…

– Это не любопытство! – возразила Флора. – Я просто не сразу вспомнила… Возможно, это имеет какое-то значение… Несколько дней назад оракул предрек одному из посетителей, что в его судьбу вмешается обожженная рука… Почему вы так смотрите? Вы не верите предсказаниям оракула, да?

Руднев не ответил. Его взгляд сделался рассеянным, будто он смотрел сквозь свою собеседницу.

– А какой вопрос задал оракулу тот человек? – спросил Дмитрий Николаевич.

– Он хотел знать, как ему прославиться.

Гроза обрушилась на город, когда уже затемно Руднев с Белецким вернулись домой на Пречистенку.

Из резиденции последней дельфийской пифии друзья отправились по адресу проживания сестры мадмуазель Флоры и никого там не застали.

Дворник в том доме оказался на редкость ответственным и неболтливым. Он отказался открыть квартиру даже за щедрое вознаграждение, а о жильцах сказал лишь, что не видел их с прошлого дня. Отвечать на какие-либо другие вопросы дворник не стал, заявив, что поставлен сюда совсем не за тем, чтобы чесать языком и болтать о квартирантах со всякими подозрительными праздношатающимся господами. Окончательно убедившись, что они ничего не добьются, Руднев с Белецким решили более не терять времени, а предоставить возможность допросить дворника Терентьеву или кому-то из его людей.

Дома Белецкий задал Рудневу тот вопрос, от ответа на который Дмитрий Николаевич старательно уходил с того момента, как они покинули особняк на Поварской улице.

– Так что вы, Дмитрий Николаевич, думаете о предсказаниях Флоры про обожженную руку?

Разговор этот происходил в кабинете Руднева. Дмитрий Николаевич запретил зажигать свет и теперь стоял у окна и любовался всполохами молний и бьющими в стекло струями проливного дождя.

– Белецкий, это не предсказание! Ты же понимаешь!

– Я понимаю, и это меня как раз больше всего беспокоит! Откуда она заранее знала про вас?

– Самое простое объяснение: она ничего заранее не знала, а просто придумала всю эту историю с прорицанием на ходу, чтобы заморочить нам голову.

– Вы сами в это не верите! – возразил Белецкий. – Во-первых, как бы она догадалась, что у вас под перчаткой именно ожог.

– Так я же ей сам сказал.

– После ее однозначного вопроса!

– Господи, Белецкий! Сообразить, что человек скрывает под перчаткой какую-то неприглядность, несложно. Врожденное уродство или болезнь исключил мой ответ про шрам. Дальнейшее предположение про ожег было самым логичным. Что может еще так обезобразить руку, что человек станет носить перчатку?

– Допустим, вы правы, – продолжал наседать Белецкий, – она достаточно умна и догадалась. Но она сослалась на сеанс, где обычно присутствует не менее дюжины человек. Если она настолько проницательна, как вы говорите, то уж про свидетелей, которых мы сможем опросить, она бы точно сообразила! Да и вообще, зачем бы ей пришло в голову, как вы выразились, морочить нам голову?

– Может, я ей приглянулся, и она захотела произвести на меня впечатление, – улыбнулся Руднев. – Такое случается.

– Дмитрий Николаевич, вы напрасно отшучиваетесь! – крайне серьезно произнес Белецкий. – Я ведь вижу, что вас встревожили ее слова! Так что вы на самом деле об этом думаете?

Руднев помолчал, побарабанил пальцами по стеклу и наконец ответил.

– Я думаю, Белецкий, что мадмуазель Флора втягивает меня в какую-то игру. А мне совсем не нравятся игры, в которых убивают несчастных женщин и выкладывают картины из трупов.

На следующее утро ни свет ни заря на Пречистенку пожаловал Анатолий Витальевич и заявил встретившему его Белецкому, что у него есть новости, которыми он бы хотел немедленно поделиться. Белецкий ответил, что и им есть, что рассказать чиновнику особых поручений, и отправился будить Руднева, однако обнаружил его не в спальне, а в художественной мастерской, где тот, очевидно, провел всю ночь.

Дмитрий Николаевич сидел на полу, а перед ним на мольберте стоял набросок картины с изображением восседающей на треноге пифии. Искаженное божественным экстазом лицо жрицы имело очевидное сходство с мадмуазель Флорой.

– Вы что, Дмитрий Николаевич, совсем спать не ложились? – ворчливо спросил Белецкий, скептически разглядывая картину.

– Я думал о пифии, – ответил Дмитрий Николаевич.

– Это я вижу…

– Вот скажи мне, Белецкий, случалось ли тебе когда-нибудь видеть взрослых близнецов настолько неотличимых, как Флора и Агата? – Руднев подсунул Белецкому сделанный им накануне портрет убитой и кивнул на мольберт.

– Дмитрий Николаевич, я затрудняюсь оценить сходство трупа с живой женщиной, но, если судить по вашим рисункам, сходство действительно значительное.

– Не значительное, Белецкий, а невероятное! Это странно!

– Готов с вами согласиться и предлагаю обсудить это с Анатолием Витальевичем, который дожидается вас в гостиной.

Первым делом Руднев рассказал сыщику о выяснившейся накануне ошибке в установлении личности одной из жертв.

– Это многое объясняет! – довольно потерев руки, заявил Терентьев. – Смотрите! – и он протянул Дмитрию Николаевичу пачку фотографий. – Обратите внимание на те, что от Дягелева со вскрытия Флоры, то есть Агаты.

Дмитрий Николаевич выложил перед собой ряд снимков убитой женщины, очень похожей на ту, что рыдала вчера на Поварской, но имевшей с ней ту степень различий, которая ни за что бы не позволила перепутать этих двоих.

Убитая была коротко обстрижена, в волосах ее блестела седина, щеки были запавшими, глубокие морщины пресекали лоб и скорбно опускали уголки рта. В целом убитая выглядела старше и куда как менее ухоженно, чем ее сестра.

– Мистика! – пробормотал Белецкий. – Они абсолютно разные! Но ведь эта несчастная выглядела совсем иначе! Она что, была загримирована?

– Думаю, одним гримом тут не обошлось, – Руднев потрясенно покачал головой. – Ее изменили более искусным и радикальным способом, куда менее приметным при поверхностном взгляде, – Дмитрий Николаевич указал на ряд точек у линии волос убитой и спросил Терентьева. – Я прав?

– Да, Дмитрий Николаевич, – ответил Терентьев и пояснил в ответ на вопросительный взгляд Белецкого. – Убийца исправил ей форму лица, набив за щеки ваты, а кожу на лбу натянул и зашил, словно на башмаке, спрятав шов под париком. Филипп Иванович говорит, шов далек от идеала, но сделан человеком, очевидно, имеющим медицинские навыки.

– Жуть какая, – поежился Белецкий. – И зачем все это было нужно делать?

– Очевидно, чтобы добиться того самого небывалого сходства, о котором я тебе говорил, – ответил Руднев. – Куда интереснее вопрос, зачем было нужно это сходство?

– Получается для того, чтобы Агату приняли за Флору, – ответил Анатолий Витальевич.

– Так, может, этот убийца одержим мадмуазель Флорой? – высказал гипотезу Белецкий. – Скажем, его обуревает страсть, доведшая его до той степени исступления, что он замышляет убийство. Но он не может добраться до самой пифии и каким-то образом узнает о существовании ее сестры – предположим, он следил за Флорой. И вот безумец убивает убогую Агату, но, чтобы удовлетворить свое вожделение, придает ей облик Флоры.

– Мне нравится эта версия! – заявил надворный советник.

– Мне тоже… – сказал Руднев и, очевидно, не договорил.

– Но? – спросил Белецкий. – Вы ведь хотели сказать «но», Дмитрий Николаевич?

– Но меня смущают два момента, – продолжил Руднев. – Во-первых, если все крутится вокруг Флоры, почему убийца выбрал в качестве антуража «Весну»? Композиционно в этой картине основное место занимает Венера. При этом существует множество произведений, где главную роль играет именно Флора. Взять хотя бы Луку Джордано, Николя Пуссена, Ричарда Весталла…

– Помилосердствуйте, Дмитрий Николаевич! – перебил Руднева сыщик. – Вы правда думаете, что всякий человек вот так вот навскидку может всяких там Весталлов припомнить с их картинами?! Я, например, и про вашего-то Боттичелли только вчера от вас услышал. И ненормальный этот какую знал картину, такую и изваял, прости господи!

– Ну, допустим, – согласился Руднев. – Тогда есть второе сомнение.

И Дмитрий Николаевич поведал Терентьеву о странном прорицании последней дельфийской пифии о судьбоносной обожженной руке.

– Та-ак, – протянул Анатолий Витальевич. – Пожалуй, мне следует заняться этой гадалкой потщательнее… А вы, Дмитрий Николаевич, в одиночку нигде не шляйтесь и носите с собой оружие.

– Анатолий Витальевич, вы как-то слишком серьезно ко всему этому отнеслись, – Руднев попытался снизить градус беспокойства чиновника особых поручений, но тот был непреклонен.

– Это вы, Руднев, по своему обыкновению, слишком легкомысленны! – ответил он. – Мы имеем дело с человеком, который из девяти трупов шедевр мировой живописи сложил. Поверьте моему опыту, с такими творческими людьми стоит соблюдать осторожность.

В тот день Савелий Галактионович Савушкин как никогда жалел об избранной им службе в сыскной полиции. Собственно, жалеть он начал еще накануне, в заброшенном каретном сарае, а теперь же окончательно убедился в своей недальновидности.

Мало того что половину предыдущего дня ему пришлось провести среди зловонных трупов в обществе ворчливого патологоанатома, записывая за ним всякие чудовищные подробности, так и после этого нечеловеческого испытания чиновник особых поручений не нашел для него никакого другого занятия, как отправить по всем покойницким Москвы, чтобы разыскать те, из которых были похищены давешние мертвецы.

Савелия Галактионовича к тому времени уже не трогали ни запах, ни тягостные зрелища, коих он еще в Ивановском переулке нанюхался и насмотрелся сверх всякой меры, но вот ущерб, нанесенный его самолюбию, виделся ему невосполнимым.

Младший делопроизводитель Савушкин всегда считал себя человеком серьезным да основательным и был абсолютно уверен, что и окружающие воспринимают его ровно так. Исключение, конечно, составляли Анатолий Витальевич, доктор Дягелев и некоторые другие сотрудники сыскного управления, ну, пожалуй, еще хозяйка квартиры, дворник, лавочник и… Впрочем, все эти исключения, думал Савелий Галактионович, только подтверждали правило, которое гласило, что, в целом, кабинетского регистратора Савушкина, несомненно, уважали и к должности его, пусть пока и невеликой, но имеющей неоспоримое общественное значение, относились с должным почтением.

Однако два последних дня вконец подорвали веру Савелия Галактионовича в свою солидность и значимость.

Начать стоило с городового Ромашкина, который управлял выданной Савушкину для ускорения дела казенной коляской и который всем своим видом давал понять, что вовсе не считает Савушкина за старшего. Старый полицейский не называл Савелия Галактионовича иначе, как «сынок» или «твое вашество», а также ни разу не помог младшему делопроизводителю дотащить до казенной коляски неподъемные коробки с журналами и бумагами, которые тот изымал в моргах. Ромашкин только посмеивался в седые усы и говорил: «Эко ж ты, твое вашество, стараешься! Небось, их высокоблагородь-то тебя совсем застращали… Но это правильно, сынок! Оно ж так через ноги и ума, глядишь, наберешься!»

Хуже Ромашкина оказались врачи и санитары в покойницких. Первые на вопросы Савелия Галактионовича не отвечали и вообще делали вид, что младшего делопроизводителя вроде как и вовсе не существует, и что он лишь излишнее приложение к предписанию выдать документы для целей проведения сыскных мероприятий. Санитары же и вовсе вели себя непотребно, улюлюкали над ним и пытались пугать ампутированными конечностями или оторванными головами.

Когда вконец обалдевший и не помнящий себя Савелий Галактионович вернулся в контору, была ночь-полночь. Начался проливной дождь, и Савушкин, выбиваясь из последних сил, таскал из коляски документы, прикрывая их своим пиджаком, в то время как городовой Ромашкин сидел на козлах, торопил его и сердито покрикивал, попрекая, что эдак они запалят лошадь, и что его, Ромашкина, уж давно заждалась его старуха с горячим ужином и стаканчиком вина.

Сам Савелий Галактионович никаких перспектив ужина не имел, впрочем, и с обедом у него в тот день не сложилось.

В конторе к тому времени уже никого не оставалось, кроме дежурного. Он тоже особого интереса к младшему делопроизводителю не проявил, а лишь передал приказ от Анатолия Витальевича во что бы то ни стало в кратчайший срок составить отчет по пропавшим за последнюю неделю покойникам. И Савелий Галактионович зарылся в бумаги. Не разгибая спины и окончательно сломав глаза на неразборчивых записях, Савушкин работал несколько часов, пока незаметно для себя не уснул тут же за столом с пером в руках.

Проснулся он от резкого окрика:

– Может, хватит дрыхнуть, Савушкин!

Савелий Галактионович встрепенулся, открыл глаза и увидел стоящего перед собой Анатолия Витальевича, без пиджака и со стаканом чая в руках.

– Ну, что? Выяснили, откуда мертвецов выкрали? – строго спросил надворный советник, глядя на своего помощника поверх очков, которые надевал исключительно для чтения и письма.

– А?.. Да!.. Почти… Ваше высокоблагородие, – пробормотал Савелий Галактионович, ошалелый со сна и сконфуженный тем, что Анатолий Витальевич поймал его, можно сказать, на месте должностного преступления.

– «Почти» меня не интересует, Савушкин! Я жду полного отчета! Поторапливайтесь давайте! Сколько возиться-то можно? – нахмурился Анатолий Витальевич.

Он поставил на стол Савушкина стакан с чаем и написал на чистом листе бумаге какой-то адрес:

– Если что-то срочное, я буду тут. Потом к Филиппу Ивановичу поеду, после – в контору. Дальше вы мне понадобитесь для опроса свидетелей. Все ясно?

Савелий Галактионович кивнул, а чиновник особых поручений сдернул свой пиджак с плеч Савушкина, непонятно с чего там оказавшийся, и позабыв, видать, про чай, вышел из конторы.

Анатолий Витальевич рассказал Рудневу и Белецкому, что доктор Дягелев счел крайне правдоподобной гипотезу Дмитрия Николаевича о посмертном ритуале, проводимым убийцей над телами жертв.

– Филипп Иванович подтвердил, что тела были убраны. Корсет на Венере был завязан неумело, и что-то там с чулками было напутано. Прически у обеих жертв идентичны. Только у Агаты это, понятно, парик был. И главное, ногти. Дягелев говорит, что, судя по углу среза, вполне вероятно, что ногти жертвам подстригал один и тот же человек одними и теми же ножницами. В целом, убийца обошелся с телами очень бережно, если так можно сказать. Никаких ни прижизненных, ни посмертных травм, кроме перелома гортани и синяков на шее, у жертв нет. Определить, кто из них умер раньше, а кто позже, Филипп Иванович затрудняется. Говорит, что из-за жары разложение шло быстрее. Он только предполагает, что всю композицию безумец собирал несколько дней.

– Значит, скорее всего, он и тела привозил туда не за один раз, – предположил Белецкий. – Неужели никто ничего не заметил?

– Пока никто ничего дельного не сказал, – развел руками Терентьев. – Возможно, когда мы поймем, откуда привозились тела, мы сможем задавать более конкретные вопросы и получим более конкретные ответы…

Испросив дозволения, в гостиную вошел слуга и предал надворному советнику записку.

– Вот олух! – воскликнул Анатолий Витальевич, прочитав ее.

– Вы о ком? – спросил Руднев.

– Да об этом моем горе-помощнике! Савушкине! Я ему на всякий случай, Дмитрий Николаевич, ваш адрес оставил. Так он и примчался сюда! Пишет, что у него до меня срочное дело. Небось, отчет свой закончил! Пойду я к нему…

– Подождите, Анатолий Витальевич! – остановил сыщика Руднев. – Ваш Савушкин ведь как раз должен был про похищенные тела выяснить? Так зовите его сюда.

– Нечего его баловать, Дмитрий Николаевич! – возразил Терентьев.

– Я ж его не в гости зову! Пусть здесь свой отчет докладывает. Вам пересказывать не придется.

После ухода Анатолия Витальевича из конторы, а главное, после сладкого горячего чая – ну, не пропадать же ему было – работа у Савелия Галактионовича пошла бодрее, и спустя полчаса он наконец наткнулся на то, что искал. Возликовав, Савушкин вгрызся в записи, и тут ему открылось нечто такое, что он счел необходимым немедля доложить чиновнику особых поручений. Подхватив один из пропавших формалином журналов и сунув в карман записку с адресом, Савелий Галактионович помчался на Пречистенку.

К немалому его изумлению, по оставленному Анатолием Витальевичем адресу оказался богатый барский дом с флигелем и садом.

Младший делопроизводитель неуверенно постучал в дверь и совсем оробел, когда ему отворил швейцар в ливрее. Запинаясь, но все-таки пытаясь держать лицо, Савелий Галактионович объяснил, что он-де младший делопроизводитель при московском сыскном управлении и у него крайне важное дело к его высокоблагородию чиновнику особых поручений Анатолию Витальевичу Терентьеву, который, по его сведениям, в настоящее время находится в этом доме. Швейцар выслушал, невозмутимо протянул Савушкину блокнот и карандаш, велев написать записку для господина надворного советника, забрал ее и закрыл дверь перед носом Савелия Галактионовича.

Савушкин потоптался у крыльца минуты две, а после дверь снова открылась. Его пригласили войти и проводили в гостиную, где Савелий Галактионович, к своему изумлению, помимо чиновника особых поручений, увидел вчерашнего консультанта и его напарника.

– Присаживайтесь, Савелий Галактионович, – любезно предложил, очевидно, являющийся хозяином дома Дмитрий Николаевич неловко переминавшемуся с ноги на ногу Савушкину.

Тот робко присел на краешек стула. Савелия Галактионовичу очень польстило, что и впрямь оказавшийся важной птицей консультант назвал его по имени и отчеству.

– Что вы хотели мне сообщить, Савушкин? – спросил надворный советник.

Савелий Галактионович открыл было рот, но тут вспомнил про тайну следствия и, притворно откашлявшись, красноречиво взглянул на хозяина дома и его товарища, который неподвижно стоял, опираясь о подоконник и скрестив на груди руки.

Анатолий Витальевич неопределенно хмыкнул и сказал:

– Савушкин, их высокородие господин Руднев и господин Белецкий участвуют в расследовании. Вы можете говорить при них открыто.

Савелий Галактионович приосанился и с важным видом по всей форме начал докладывать.

– В результате проведенного мною расследования тела, обнаруженные на месте преступления по адресу…

– Савушкин, переходите к сути! – оборвал его надворный советник. – Откуда трупы?

– Из Мариинской больницы! – выпалил Савелий Галактионович и радостно добавил: – Только там за последнюю неделю, кроме этих семерых, еще десять покойников сперли!

Савелий Галактионович был горд собой. Он не совсем был готов оценить, насколько его открытие позволило продвинуть следствие, но эффект, который оно произвело на чиновника особых поручений, консультанта и его помощника, очевидно, был значительный.

Все трое уставились на переданный надворному советнику список и напряженно молчали.

Первым заговорил Белецкий, и практицизм его вопроса, надо признаться, ошеломил и его друзей, и уж тем более Савушкина.

– Где в такую жару можно сохранить десять трупов? – спросил он таким тоном, каким обычно спрашивал отчета у дворецкого или старшей кухарки.

– Браво, Белецкий! – похвалил Анатолий Витальевич. – Отличный вопрос! Такие места и впрямь можно вычислить, а через них постараться выйти на убийцу. Хоть какая, но конкретика!.. Савушкин, надеюсь, вы записываете?

Младший делопроизводитель, ясное дело, и не думал записывать, потому от заданного вопроса покраснел, тут же поспешно достал блокнот и принялся строчить в нем погрызенным карандашом.

Терентьев тем временем обратился у Рудневу.

– Дмитрий Николаевич, – спросил он, – вас этот список ни на какие мысли не наводит? Есть у вас идея, для какой картины такой паноптикум может подойти?

В списке похищенных мертвецов значились две совсем молодые женщины, два юноши, два старика, три мужчины и одна женщина средних лет.

Руднев отрицательно покачал головой.

– Вот так, чтобы все они могли быть персонажами какого-то одного полотна?.. Ничего в голову не приходит, – сказал он. – Но, может, они приготовлены для разных композиций?.. Если вообще они имеют отношение к нашему делу… Да и к тому же «Весна», как вы помните, господа, была дополнена убитыми… Я не готов строить гипотезы. Это может быть все что угодно.

– Значит так, – деловито проговорил надворный советник, поднимаясь, – вы, Савушкин, составьте мне список всех возможных ледников: склады, ресторации, магазины и прочее. Отправим туда проверку, а параллельно с тем еще раз все морги придется обыскать. Раньше нас интересовали недостающие трупы, теперь будем выявлять излишек. На эту проверку я околоточных с квартальными подряжу. Я сам поеду в Мариинскую больницу, выясню, каким образом у них там могла произойти пропажа. А перед тем съезжу по адресу Агаты и поищу ее няньку. Вы, господа, действуйте, как сочтете нужным. Но только прошу вас, Дмитрий Николаевич, помните, о чем я вас предупреждал! Будьте осторожны!.. Надеюсь, к вечеру мы сможем продвинуться в деле… Что вы расселись, Савушкин? Идемте же!

Когда надворный советник со своим помощником ушли, Белецкий спросил Руднева:

– Что вы планируете предпринять, Дмитрий Николаевич?

– Мне понравилась твоя вчерашняя идея про репродукции «Весны». И в связи с этим я хочу нанести визит Ивану Абрамовичу.

– Я так понимаю, длительной прогулкой вы себя решили не утруждать2, – усмехнулся Белецкий и уточнил: – Но ведь Иван Абрамович, насколько я знаю, современным искусством интересуется?

– Да, но смотритель его коллекции – один из лучших специалистов по итальянцам эпохи Ренессанса, – объяснил Руднев. – Собственно, с ним я и намерен переговорить.

– А что вы поручите мне? – спросил Белецкий.

– У тебя две задачи. Во-первых, постарайся выяснить все, что можно, про мадмуазель Флору и про ее свиту. А во-вторых, обеспечь нам с тобой посещение ее ближайшего сеанса прорицаний.

Белецкий нахмурился.

– И с чего вы вдруг решили посетить ее сеанс? – спросил он подозрительно.

– Хочу разгадать суть ее обмана.

– И это единственная причина, Дмитрий Николаевич? – в голосе Белецкого слышалось очевидное недоверие.

Руднев нетерпеливо махнул рукой.

– Давай, Белецкий, говори уж? Будет тебе ходить вокруг да около!.. Так что?

– А то, – безапелляционно заявил Белецкий, – что меня беспокоит ваш интерес к женщине, имеющей прямое отношение к чудовищному преступлению!

– Белецкий, мы расследование ведем! Естественно, я проявляю интерес к участникам дела!

Белецкий был непоколебим в своем недовольстве.

– Дмитрий Николаевич, вы прекрасно понимаете, что я говорю о другом интересе!

– Да с чего ты взял?

– С того, что знаю вас и вижу насквозь! Вы ее всю ночь рисовали!

– И что это, по-твоему, значит?

– Это значит, что она вам нравится!

– Белецкий, мне нравится все, что я рисую! В этом суть творчества!

– О да! Вы всякое свое любовное увлечение на творчество и вдохновение списываете! Только вот в этот раз вашей музой стала женщина, которая, как вы сами вчера сказали, пытается втянуть вас в gefährliches Spiel (нем. опасная игра).

– Gefährliches Spiel habe ich nicht gesagt! (нем. Я не говорил: «Опасная игра»!) – возразил Руднев. – Впрочем, это неважно! Довольно спорить! Я готов признать, что она мне интересна, но мой интерес ты сильно преувеличиваешь. В любом случае я должен переговорить с ней еще раз. Она меня провоцирует, и я хочу понимать на что и зачем.

Белецкий что-то еще поворчал, и на том они расстались.

Когда они вновь встретились, дома их ожидала записка от надворного советника, в которой он сообщал, что няньку не нашел и что, судя по выяснившимся обстоятельствам, живой ее уже найти не удастся. Женщин, очевидно, похитили, когда они собирались выезжать в Мураново.

Дворник, куда как более откровенный с полицейским чином, поведал, что за нянькой и ее убогой подопечной приехал извозчик, загрузил багаж и увез женщин. Однако по номеру живейного выяснилось, что экипажем правил совсем другой человек. Якобы, когда извозчик выезжал по адресу, о котором было договорено еще накануне с каким-то господином, к нему подсел некто в широкополой шляпе и со смешной такой кудлатой бородой, сказав, что ему совсем по пути. Незнакомец тот был крайне весел и говорил, что у него большая радость, за которую он предложил извозчику вместе с ним выпить. Не желая обидеть седока, да и не считая нужным отказываться от дармовой выпивки, извозчик щедро хлебнул из бутылки, которую ему дал седок, и далее уж ничего не мог вспомнить до того момента, как проснулся в глубокой ночи где-то на московских задворках в своем же экипаже.

Выходило так, что радостный седок и был похитителем, который увел экипаж, угостив извозчика чем-то сдобренной водкой, а после вернул коляску, видимо, чтобы извозчику не из-за чего было подымать шум.

Новости, добытые Дмитрием Николаевичем, были куда как скромнее и не только не проясняли дело, но и, напротив, добавляли ему неопределенности.

По словам эксперта, «Весна» относилась к числу тех шедевров, что будоражили амбиции многих художников средней руки, а кроме того, пользовалась достаточной известностью у публики вроде того фабриканта с дочерью, что желали быть увековечены кистью Руднева в Шекспировских образах. Вследствие этого в России, и, в частности, в Москве, было немало плохих и хороших копий Боттичелли, вполне себе достаточных для того, чтобы послужить инструкцией для воссоздания композиции флорентийского шедевра. Помимо этого, описание «Весны» входило минимум в три каталога, а оценить количество отпечатанных литографий эксперт даже не брался. В общем, становилось очевидно, что убийце совсем не обязательно было предпринимать тур по Италии, чтобы почерпать вдохновение и получить представление о картине.

Белецкому тоже удалось узнать немногое.

Мадмуазель Флора стала известна как прорицательница после того, как она якобы предсказала покушение на Вильгельма II, совершенное в Бремене. Правда, как это обычно бывает, о ее предсказании стало известно постфактум, однако достоверность оного подтверждалась лицами, чья известность в берлинском свете не позволяла усомниться в правдивости их слов, тем более что число свидетелей за тот период, пока тема мусолилась газетами, выросло на порядок.

Далее последняя дельфийская пифия в течение десятка лет регулярно оказывалась упомянутой в европейской светской хронике, только уже в основном в контексте позитивных предсказаний. Чаще всего она предрекала рождение наследников, назначения на должности и выгодные матримониальные партии.

Меняя одного покровителя на другого, мадмуазель Флора кочевала по европейским столицам, пока три года назад не оказалась в Петербурге, где прожила два года. После она на полгода уехала в Париж и снова вернулась в Россию, но на этот раз в Москву.

В услужении у пифии, помимо штата, выделенного ей Миндовским, было всего два человека: горничная-гречанка и фамильяр, господин Золотцев. Причем оба они состояли при госпоже задолго до ее приезда в Россию, что было совсем неудивительно для гречанки, но вызывало вопросы в отношении фамильяра. Однако выяснить что-либо о темпераментном Иннокентии Федоровиче Белецкому не удалось.

– Что насчет сеанса предсказаний? – спросил Руднев после того, как Белецкий окончил свой рассказ.

Белецкий взглянул на часы.

– У нас с вами есть время на обед и на то, чтобы переодеться к вечеру.

В особняке Миндовского собралось немногочисленное, но вполне приличное общество.

В освещенной на старомодный лад свечами гостиной посетители разбивались на группы и вели обыденные светские беседы о политике, театре, скачках, общих знакомых, знаменитостях и о прочем в том же духе. Подобранные едва ли не на одно лицо лакеи в голубых ливреях подавали гостям шампанское и засахаренные фрукты.

– Это похоже на обычный светский прием, – поморщился Руднев, который подобные мероприятия терпеть не мог и всячески их избегал.

– А вы чего ожидали, Дмитрий Николаевич? Авлосов? Киликов? Хитонов? – пожал плечами Белецкий.

– По крайней мере я ожидал какой-то особой атмосферы. Пока же антураж абсолютно прозаический.

– Это же не цирк и не шатер гадалки, чтобы декорациями настроение нагнетать!

Руднев недовольно мотнул головой.

– От цирка все это отличается только импозантностью публики!

– Наберитесь терпения, Дмитрий Николаевич! На сеансе атмосфера совсем иная, – заверил Белецкий. – Не знаю, чем уж это объясняется, но, поверьте, это действо захватывает. Я видел, как особо впечатлительные личности там до исступления доходили.

– Это называется истерией, – скептически хмыкнул Руднев. – Ну или, к слову, о киликах, шампанское у пифии могут подавать какого-то особого сорта.

Белецкий с подозрением взглянул на свой бокал и отставил его. Наблюдавший за этим Дмитрий Николаевич рассмеялся.

В этот момент в гостиную вошел господин Золотцев и, распахнув объятья, кинулся через весь зал к Рудневу. На этот раз Белецкий в отместку за шутку с шампанским не стал прикрывать Дмитрия Николаевича от импульсивного фамильяра.

– Ах, господин Руднев, как замечательно, что вы нашли возможность прийти! И, так сказать, поддержать ее яснословие! – растроганно восклицал Иннокентий Федорович, прочувственно обнимая и лобзая гостя. – Когда я увидел вас в сегодняшнем списке, так прям сразу и подумал: вот, подумал я, Дмитрий Николаевич – благороднейший человек с невероятной тонкостью манер и особенной деликатностью!..

«Благороднейший человек» с трудом высвободился из дружеских объятий и, взяв фамильяра под руку, поспешил увлечь его в другой конец зала, подальше от любопытствующих посетителей, привлеченных бурной сценой и пламенной речью Золотцева.

– Как состояние госпожи Флоры? – спросил Руднев, врезая свой вопрос в неиссякаемый поток восторженных и взволнованных слов. – Она очень сильная женщина, раз не стала отменять сегодняшней сеанс.

– Несомненно! Несомненно, господа! – с головокружительной легкостью перескочил на новый предмет разговора Иннокентий Федорович. – Но тут дело не только в силе! Здесь вопрос служения! Нам с вами, простым смертным, этого не дано понять!

– Служения? – не понял высказанной сентенции Руднев.

– Именно! Пифия служит оракулу! Ее дар – это и ее проклятье! Как бы ей ни было тяжело сейчас, она не имеет возможности противиться силе древних богов!

– А вы давно служите госпоже Флоре? – снова сменил направление беседы Дмитрий Николаевич.

– О! Я удостоился великой чести стать фамильяром ее яснословия в 2681 году месяца Хераий3!

– Простите? – озадачено переспросил Руднев.

– Ах! Извините, привычка! – и Золотцев пояснил: – Уж скоро пять лет, как я при госпоже. Я тогда путешествовал по Европе, искал свое призвание, знаете ли! Я все мечтал написать книгу о величайших цивилизациях древности. О Греции или про Рим… Но чего-то мне не хватало! Может, конечно, и образования, но я так думаю, что это все судьба! Судьба, господа, она дама строгая! Она уж если что и решила, то противиться ей бесполезно… Короче говоря, во Флоренции я пересекся с ее яснословием. Побывал на ее сеансе… И все! Словно громом меня поразило! Понял я, грешный, что мне на роду написано было!.. Кинулся я ее яснословию в ноги, ну, она и снизошла!.. С тех пор я ее верный фамильяр, а заодно и устроитель всех ее дел, конфидент, даже что экономка и нянька, если вы меня понимаете…

– Понимаем, – хмыкнув, заверил Белецкий. – А позвольте задать вам деликатный вопрос как фамильяру и конфиденту? Каков статус личной жизни госпожи Флоры?

Иннокентий Федорович всплеснул руками.

– Господа, о чем вы говорите! Вы имеете в виду de la vie amoureuse (фр. любовная связь)? Но это абсолютно невозможно! Она пифия! Вы знаете, что это значит?! Она принадлежит оракулу! Принадлежит сomplètement (фр. без остатка)! На обывательском уровне это значит, что она не имеет права на иные отношения! Она не может иметь amant (фр. любовника)! Ни в каком смысле! Vous me comprenez?! (фр. Вы меня понимаете?!) Она должна restée pure (фр. оставаться невинной) и хранить верность оракулу! В противном случае она лишится своей силы!..

– А что есть ее оракул? – перебил поток пылких излияний Дмитрий Николаевич.

Фамильяр поперхнулся своей болтовней, побледнел и отшатнулся.

– Что вы такое спрашиваете, сударь?! Как можно! Это величайшая тайна, сокрытая ото всех! Это арканум! Сокровенное!.. Естественно, я не посвящен! И никогда бы не посмел даже помыслить о том, чтобы поднять глаза на эту энигму!..

Золотцев вынул из жилетного кармана часы, взглянул на них и схватился за голову.

– О боги! Я опаздываю!.. Нам давно пора начинать!.. Прошу меня простить, господа!

С этими словами фамильяр метнулся к неприметной боковой двери и исчез за ней.

– Как вы думаете, Дмитрий Николаевич, он не в себе или комедию ломает? – спросил Белецкий, глядя вслед Иннокентию Федоровичу.

– Право, не знаю, – признался Руднев. – По мне, так и то и другое. Вопрос лишь в соотношении.

Не успели друзья договорить, как раздался призывный звук гонга, и лакей распахнул двери, ведущие в соседнюю залу. Разговоры разом притихли, иные лица сделались взволнованными, иные – напряженными. Гости потянулись из гостиной в «святилище».

«Святилище» представляло собой небольшой зал, тонувший в сумраке и освещенный лишь светом античных напольных масляных светильников, ряд которых делил помещение на две части. В первой полукругом стояли два ряда кресел с карточками, на которых значились имена посетителей. Вторая часть зала была отгорожена плотной золотистой занавесью, и, очевидно, именно там должно было вот-вот начаться таинство предсказаний оракула.

Руднев с Белецким обнаружили свои карточки на центральных креслах в первом ряду.

– Я собирался посмотреть на все это со стороны, но, похоже, оракул сам решил понаблюдать за нами, – проворчал Руднев, занимая отведенное ему место.

– Если вы надеялись разгадать секрет фокуса, то наша позиция самая выгодная, – утешил его Белецкий.

Когда все посетители наконец расселись, снова прозвенел гонг, и в зале воцарилась тишина.

Золотистая занавесь дрогнула и с тихим шелестом поползла вверх, пока край ее не остановился на половине высоты от пола до потолка.

Понять размеры открывшегося пространства было невозможно, так как границы его растворялись в непроглядной мгле. Посреди него на высокой треноге, сияющей золотым блеском, восседала с ног до головы укутанная в алые шелковые покрывала женская фигура. У подножья треноги стояла бронзовая чаша, курившаяся тонким прозрачным лиловым дымом. Принюхавшись, Дмитрий Николаевич уловил густой запах ладана, жженого лавра и еще каких-то благовоний.

С минуту женская фигура на треноге была недвижима, а после медленно подняла голову.

Пифия взглянула в зал взглядом широко распахнутых глаз, сфокусированных, казалось, на чем-то за гранью этого мира. Лицо вещуньи было застылым, не выражающим ничего, словно лицо античной статуи. Внезапно уста ее разомкнулись, и тихий грудной голос, совсем непохожий на тот, что слышали Руднев с Белецким накануне, размерено произнес:

– Великий оракул готов говорить со смертными. Вопрошайте.

Призыв этот прозвучал как-то так, что Дмитрий Николаевич неожиданно для себя почувствовал, как по коже у него бегут мурашки. И раньше, чем он успел сбросить с себя тревожное наваждение, из-за спины у него раздался первый вопрос, заданный очень пожилой дамой:

– Сын мой, Мишенька, на Дальний Восток направлен служить… Скоро ль вернется? А как вернется, женится ли в срок? Очень уж хочу я внуков успеть понянчить…

Поза пифии не переменилась. Взгляд оставался все таким же отрешенным и нездешним.

– Голос рода… – глухо произнесла она. – Коли он взывает к смертным, так ничто не может противостоять ему… Не вопрошай, смертная, сама на зов иди… Успеть может лишь тот, кто поспешает…

– Это ж как понимать-то? – переспросила старая дама. – Самой мне, что ли, к Мишеньке поехать?.. А ведь и то верно, душенька! Чего ждать-то? И так ведь, как старый гриб, все на одном месте…

– Ответь мне, пифия! – перебил старуху молодой человек болезненного байроновского вида. – Когда наконец преставится этот черт жадный и я получу наследство? Ведь уж сколько лет на ладан дышит, а, глядишь, и меня переживет!

– Все в свое время случается, – ответствовала пифия. – Не рано. Не поздно. Точно в срок.

– И мне ответь! – спросил господин, сидевший рядом с Рудневым. – Как дело-то мое в суде? Выгорит ли?

– Тому, за кем правда, нет причин о судах беспокоиться. Ни о земных. Ни о небесных, – прозвучало в ответ.

Вопросы посыпались со всех сторон. Одни из них были серьезными, другие – пустяшными, и на все на них пифия отвечала туманно и расплывчато. Однако публика, находящаяся в каком-то особом душевном возбуждении, оставалась довольна. Казалось, вопрошавшие не очень-то и стремились получать конкретные ответы на свои вопросы и удовлетворялись туманными откровениями, неопределенность которых позволяла им слышать именно то, что они и желали услышать.

Дмитрий Николаевич склонился к Белецкому и шепнул ему на ухо:

– Говорил же я тебе, все это дешевая мистификация. Она, как любая гадалка, дает ответы, которые трактовать можно по-любому.

– Подождите, Дмитрий Николаевич, – тихо ответил Белецкий. – Сеанс еще не окончен. Возможно, вы измените ваше мнение об уровне мистификации.

Прошло еще минут десять, в течение которых характер предсказаний нимало не поменялся, но внезапно пифия вздернула голову выше и повела невидящим взглядом, будто высматривая кого-то среди гостей.

– Тише! – повелительно сказала она. – Тише, смертные! Великий оракул желает слышать невысказанный вопрос.

Зал затих.

Прорицательница подняла руку. Ее указующий перст твердо и однозначно был направлен на Дмитрия Николаевича.

– Ты! – произнесла она, возведя очи горе. – Ты пришел сюда со множеством вопросов, но не задал ни одного. Уста твои немы, но разум и сердце алчут ответов. Так вопрошай же!

Тишина в зале была такой, что заданный Рудневым вполголоса вопрос был услышан каждым из находящихся в зале.

– Где няня Агаты?

– Дмитрий Николаевич, это жестоко! – возмущенно прошипел Белецкий на ухо другу.

Ни одна черта не дрогнула в прекрасном лице пифии, а палец ее по-прежнему указывал на Руднева.

– Там же, где десять остальных, о которых ты хочешь спросить, – прозвучал ответ, и Дмитрию Николаевичу почудилось, что его окатили холодной водой.

– Где именно? – спросил он, напряженно подавшись вперед.

Рука пифии задрожала и опустилась. Она уронила голову на грудь и вся поникла, словно силы полностью оставили ее. Золотистый занавес упал, отгородив треногу от зала.

Несколько секунд в зале еще сохранялась тишина, а потом посетители зашевелились, заговорили, поднялись с мест и направились к выходу.

– Что это было? – ошеломленно спросил Руднев, поворачиваясь к Белецкому.

– Я думал, вы мне объясните, – нахмурился тот. – Вы же намеривались разгадать фокус… Как думаете? Может, пора привлечь к разгадыванию Анатолия Витальевича с его кавалерией?

– Это успеется, – возразил Дмитрий Николаевич, решительным шагом направляясь прочь из «святилища». К нему вернулся его рационально-скептический настрой. – Сперва давай-ка сами испросим объяснений у чаровницы.

В дверях они наткнулись на запыхавшегося фамильяра.

– Прекрасно все прошло! Не правда ли, господа?! – с обычной для него восторженностью воскликнул Иннокентий Федорович и, не дожидаясь ответа, прибавил: – Дмитрий Николаевич, их яснословие просят вас пожаловать к ней. Извольте следовать за мной!

– На ловца и зверь бежит, – пробормотал Белецкий, шагнув вслед за Рудневым, но Золотцев решительно преградил ему дорогу.

– Их яснословие велели привести только лишь господина Руднева!

– Нет уж! – возразил Белецкий. – Мы пойдем оба. Если вам так будет понятнее, я фамильяр Дмитрия Николаевича и обязан его сопровождать. Вы же меня понимаете?!

Но Иннокентий Федорович понимать не желал.

– Госпожа ожидает исключительно господина Руднева, – повторил он с настойчивым раздражением.

– Подожди меня, Белецкий, – попросил Дмитрий Николаевич.

– Если я правильно понял настроение ее яснословия, вам, господин Белецкий, придется ждать долго, – заметил фамильяр.

– В смысле? – спросил Руднев.

– В том смысле, что их яснословие оказывает вам честь пригласить вас на ужин, Дмитрий Николаевич.

– Тогда, Белецкий, поезжай домой, – велел Дмитрий Николаевич, игнорируя встревоженный взгляд друга. – Отказаться от предложения госпожи Флоры было бы неучтиво с моей стороны.

Золотцев провел Руднева во внутренние покои особняка и остановился перед высокой двустворчатой дверью, расписанной яркими тропическими цветами и диковинными райскими птицами.

Фамильяр критически осмотрел Дмитрия Николаевича с ног до головы, смахнул с его рукава несуществующую пылинку и удовлетворенно прихлопнул в ладоши. Церемония эта была Рудневу неприятна, поскольку заставила почувствовать себя едва ли не именинным подарком.

– У вас есть какие-то замечания к моему внешнему виду? – спросил он натянуто.

– Нет, что вы! Вы великолепно выглядите, Дмитрий Николаевич! – не уловив сарказма, ответил Иннокентий Федорович и с поклоном распахнул дверь. – Входите! Вас ожидают!

Руднев вошел и замер, пораженный необыкновенной обстановкой комнаты.

Это была круглая зала с куполообразным потолком в форме раковины, выложенным мозаикой из перламутра. Стены имели светлый золотисто-охровый оттенок и были украшены расписным фризом в тех же мотивах, что и орнамент на двери. Этот же рисунок повторяла мозаика на полу. По периметру располагались двенадцать дорических колон из черного мрамора. В центре – на высоте четырех ступеней, также выложенных черным мрамором, возвышался подиум с двумя золочеными фонтанами в форме цветков лилии и пятью золочеными же напольными светильниками в виде обнаженных женских фигур в полный рост с огненными чашами в руках.

Между фонтанами на подиуме находился лектус, покрытый леопардовой шкурой, а перед ним – инкрустированный золотом и слоновой костью стол, изысканно сервированный и украшенный живыми цветами. Подле стола стоял обитый черным бархатом клисмос.

Сколь ни впечатляющим был интерьер залы, произведенный им эффект не мог и близко сравниться с тем, что испытал Руднев при виде ожидавшей его последней дельфийской пифии.

Флора возлежала на лектусе, небрежно облокотившись о подушки. На ней была лишь подпоясанная золотой цепочкой туника из белоснежной тончайшей ткани, едва доходившая женщине до середины бедра. Мягкие складки легкой материи ни в коей мере не скрывали, а лишь подчеркивали каждый изгиб ее прекрасного тела. Пышные волосы, подхваченные алой лентой, темным водопадом рассыпались по плечам и ниспадали на полуобнаженную грудь. Флора задумчиво перебирала тяжелые золотые браслеты, унизавшие ее тонкую точеную руку. Лицо прорицательницы было почти таким же отрешенным и бесстрастным, как во время сеанса.

Внезапно Флора будто очнулась от своих мистических грез, подняла глаза на гостя, улыбнулась и тихо произнесла:

– Что же вы стоите, Дмитрий Николаевич? Присаживайтесь, – она кивнула на клисмос. – Составьте мне компанию. Я не люблю ужинать в одиночестве.

Стряхнув с себя оцепенение, Руднев поднялся на подиум и сел напротив пифии, даже не пытаясь заставить себя отвести взгляд от прекрасных очертаний изящного и гибкого тела.

– Вы так и будете молчать, Дмитрий Николаевич? – продолжая улыбаться, спросила Флора. – Хотите вина?

– Благодарю вас, сударыня, я и без того чувствую себя опьяненным, – ответил Руднев и налил вина в протянутую пифией чашу античной формы.

– Напрасно, – сказала она, пригубив напиток. – Это вино присылает мне один испанский гранд. Ему более ста лет. Вину, разумеется…

– Что же такое вы предсказали этому гранту, что он так щедр?

– Поверьте, это скучная история… – Флора повела плечами, и ее колыхнувшаяся грудь вновь приковала к себе взгляд Дмитрия Николаевича. – О чем вы так напряженно думаете, господин Руднев?

– Я не осмелюсь озвучить всех своих мыслей, – признался он, принудив себя поднять глаза и уж смотреть ей в лицо. – Но, если вы позволите, сударыня, я спрошу. Кто тот счастливчик, которому вы делаете часть, позволяя скрашивать ваше одиночество за ужином?

– Вы ревнуете?

– У меня нет на это никакого права… Но я ему завидую.

Мадмуазель Флора провела тонким пальцем по краешку своего бокала.

– Выбор не за мной. За оракулом, – произнесла она.

– Ваш оракул безжалостен к своим соперникам!

– Почему вы так говорите?

– Потому, что всякому мужчине мучительно одновременно столь безнадежное и столь отчаянное вожделение.

– Отчего же безнадежное?

Руднев удивленно поднял брови.

– Ваш фамильяр давеча уверял, что пифия, чтобы не потерять свой дар, обязана хранить целомудрие и верность оракулу.

– Иннокентий Федорович слишком буквально воспринимает некоторые вещи…

– Вот как?.. – произнес Дмитрий Николаевич, неотрывно глядя ей в глаза. – Сударыня, мое естество принуждает меня толковать ваши слова слишком уж однозначно. И если у вас нет намерения, которое бы было для меня невыразимо желанным и крайне лестным, не искушайте меня. Ваш… олимпийский… образ и без того будоражит меня сверх всякой меры.

В глазах пифии пробежала тень тщеславного удовольствия, но тут же лицо ее сделалось невинным и удивленным.

– Неужели мой облик смущает вас, Дмитрий Николаевич? На ваших картинах случаются куда как более откровенные женские образы.

– Я не сказал «смущает». Но вы не моя натурщица, и оставаться равнодушным к вашим чарам мне сложно… Зачем вы так откровенно дразните меня, мадмуазель?

Последние слова Руднев произнес уже абсолютно ровно и холодно.

Пифия остро сверкнула на своего собеседника глазами, а потом неожиданно зло рассмеялась.

– Затем, чтобы отомстить вам за ваше бессердечие.

– О чем вы?

– О вашем вопросе!

– Сожалею, если причинил вам страдание.

– Ничего вы не сожалеете! – гневно воскликнула пифия. – Не лгите! Ни тогда, ни сейчас вам дела нет до моих чувств! Вы явились лишь за тем, чтобы получить ответы на свои вопросы.

– Не стану спорить с вами, сударыня. Но у меня есть оправдание. Моя цель – найти убийцу вашей сестры. И потому позвольте мне продолжить расспросы. Что вам известно о случившемся? Где, по-вашему, может находиться няня вашей сестры? Что означает ваш ответ мне сегодня? И зачем вы придумали историю про перчатку?

Флора опустила глаза и снова принялась играть браслетами. Руднев терпеливо ждал. Наконец она вскинула голову и посмотрела на Дмитрия Николаевича с вызовом.

– Вы ведь не верите в оракула? Так? – спросила она.

– Нет, сударыня, – ровно ответил Руднев. – И более того, уверен, что и вы в него не верите. Вы умная женщина, прекрасно разбирающаяся в человеческой натуре, а кроме того, талантливая актриса. Этих качеств более чем достаточно, чтобы создать вполне убедительный образ пифии и разыгрывать сеансы предсказаний перед теми, кто сам желает быть обманутым. Я прав?

– Лишь отчасти, – качнула своей очаровательной головой Флора, и Дмитрию Николаевичу снова пришлось собирать волю в кулак, чтобы не сосредотачиваться на изящном изгибе ее шеи и не прослеживать взглядом легкое движение темного локона, соскользнувшего с плеча во впадину между высокими тугими грудями ворожеи.

– Сударыня, не пытайтесь морочить мне голову! Мне нужна правда!

Флора прикрыла глаза и насмешливым тоном произнесла:

– Я просто-таки представляю вас, Дмитрий Николаевич, рыцарем в белых доспехах, на щите которого начертано: «Je veux la vérité!» (фр. Мне нужна правда!)

– У вас богатое воображение, сударыня! – парировал Руднев. – Но я прошу вас отвлечься от ваших фантазий и ответить.

– Мне нечего вам ответить, Дмитрий Николаевич! Я не знаю ответа ни на один из ваших вопросов, – пифия устало откинулась на подушки и смотрела на Руднева из-под густых темных ресниц.

– Мадмуазель, математическая статистика решительно возражает против подобных совпадений!

– Совпадения тут ни при чем, сударь! Неужели вы до сих пор не поняли?! Это были настоящие прорицания!

– Что?!

– Дмитрий Николаевич, вы во многом правы! Да, большая часть моих предсказаний – мистификация. Я просто понимаю по вопросам, что хотят услышать люди, и отвечаю сообразно. Но это не всегда так! Иногда оракул и впрямь вещает через мои уста!

Руднев с недоумением смотрел на пифию. Казалось, женщина сама верила в то, о чем говорила.

– Сударыня, – мягко произнес наконец Дмитрий Николаевич. – Вы хотите сказать, что, когда вы сегодня отвечали на мой вопрос, это был реальный ответ оракула? И про обожженную руку тоже вещал он?

– Да, господин Руднев. Именно это я и пытаюсь вам объяснить. Я настоящая пифия. И не важно, готовы вы в это поверить или нет…

Дмитрий Николаевич нахмурился.

– Я вижу, вы не хотите быть со мной откровенны, сударыня, – сказал он сухо и поднялся. – В таком случае нет смысла продолжать наш разговор. Честь имею откланяться, мадмуазель.

Руднев направился к двери, но не успел он сделать и десятка шагов, как за спиной его раздался шорох. Дмитрий Николаевич резко обернулся.

Мадмуазель Флора сидела абсолютно прямо. Лицо ее помертвело и застыло в какой-то необъяснимой пугающей гримасе. Невидящий взгляд широко распахнутых глаз пифии слепо шарил по комнате, пока не остановился на Рудневе. Ее рука, унизанная золотыми браслетами, поднялась в давешнем указующем жесте.

– Ты! – провозгласила пифия низким грудным голосом. – Задай свой вопрос!

От этого неживого голоса, а пуще от пронзительного взгляда, вперяющегося в него, у Дмитрия Николаевича холодок пробежал по спине и сердце забилось гулкими тяжелыми ударами.

– Задай свой вопрос, смертный! – повторила пифия.

– Прекратите этот спектакль, – тихо произнес Руднев.

Хотя он не на йоту не верил в реальность происходящего, в горле его отчего-то пересохло.

– Задай вопрос! – настаивал грудной голос. – Тебе не уйти от ответа!

Дмитрий Николаевич чувствовал себя раздосадованным на нелепую комедию, что разыгрывала перед ним Флора, а еще более на то, что на несколько секунд поддался на эту игру и испугался.

– Прощайте, сударыня, – сердито бросил он и снова повернулся к двери.

– Тебе не уйти от ответа! – повторила пифия ему в спину. – Знай же, смертный! Ты есть всему причина! За твои грехи агнец невинный принял смерть на кресте!..

– Аминь! – не оборачиваясь, сквозь зубы процедил Руднев и снова пошел прочь.

Дойдя до двери, он не выдержал и обернулся.

Флора недвижимо лежала на лектусе. Голова ее откинулась, глаза были закрыты.

– Мадмуазель Флора? – позвал Руднев, ответа не последовало.

Дмитрий Николаевич вернулся к подиуму, обошел стол и склонился над женщиной. Дыхание ее было ровным, веки слегка вздрагивали. Последняя дельфийская пифия спала.

В голове Дмитрия Николаевича мелькнуло подозрение. Он взял бокал Флоры и понюхал его содержимое, но никакого постороннего запаха не почувствовал. Руднев смочил в вине салфетку и, забрав ее с собой, вышел из залы.

Проходя через этаж, он увидел открытую дверь в то помещение, где ранее проходил сеанс предсказаний. Там было темно. Он вошел, пошарил по стене рукой и нащупал выключатель.

Тусклый электрический свет неясно осветил зал. Руднев обогнул ряды стульев и заглянул за золотистый занавес. Там тоже неярко горела пара электрических ламп. Обитые черным крепом стены создавали иллюзию теряющегося во тьме пространства. По центру стояли тренога и курительница. Более ничего интересного здесь не было. Зал выглядел скучно и прозаично, но Дмитрий Николаевич все же потратил несколько минут на методичный осмотр пола, занавеса и стен, да так ничего и не нашел. Если у пифии и был оракул, скрывала она его явно не здесь.

Когда Дмитрий Николаевич покинул особняк Миндовского, город уже окутывали мягкие вечерние сумерки. Едва он ступил за ворота, от стены соседнего здания отделилась высокая узкая фигура и направилась в его сторону.

– Белецкий, ты почему домой не поехал? – спросил Дмитрий Николаевич, узнав друга. – Или ты меня тут до утра сторожить собирался?

– Мадмуазель намеревалась задержать вас на всю ночь? – поинтересовался в ответ Белецкий.

– Даже и не знаю, что тебе ответить, – признался Руднев. – В какой-то момент я не исключал такой возможности. Но, как оказалось, у нашей пифии были иные намерения.

Дмитрий Николаевич коротко рассказал обо всем происшедшем в зале с фонтанами.

– Напрасно вы давеча жаловались, что вечер у вас нудный намечается, – заметил Белецкий и добавил: – Кстати, мне тоже скучать не пришлось. Пока я вас дожидался, тут преинтереснейший спектакль развернулся с господином фамильяром в главной роли, – и он принялся рассказывать:

– Спустя минут десять после того, как вас препроводили на ужин, Золотцев вышел и занял место во-он на том углу, – Белецкий указал рукой на дальний от ворот угол особняка, выходящий на Скарятинский переулок и скрытый от окон дома густо разросшимися кустами сирени. – Как выяснилось, у него там несколько rendez-vous (фр. встреча) было назначено с довольно-таки занятными личностями. Двое были похожи на третьевошних филеров, один ливрейный, барышня какая-то, какой-то вполне себе приличный молодой господин, я бы предположил, доктор или инженер после университета, и трое уличных мальчишек. Со всеми ними Иннокентий Федорович имел непродолжительную беседу. С некоторыми что-то передавал из рук в руки. А с мальчишками и молодым человеком он даже поругался в своей экспрессивной манере…

– Думаю, это были его осведомители, – перебил Белецкого Дмитрий Николаевич. – Кажется, тебе, Белецкий, удалось раскрыть тайну предсказаний нашей дельфийской дивы!

– Все возможно, – скромно ответил Белецкий. – Но это не конец истории! Буквально перед тем, как вам выйти, фамильяр снова появился, но на этот раз не один. С ним была женщина, закутанная в какие-то шали, словно Шахерезада. Душевное состояние Золотцева было крайне возбужденным. Он что-то выговаривал своей спутнице, пока ловил извозчика и сажал ее в коляску, а потом все по сторонам озирался, будто опасался соглядатаев. Меня он, к слову сказать, не заметил… Однако самое интересное не это! Занятнее всего было то, что мне удалось увидеть, когда Шахерезада в экипаж садилась и все эти ее калиптры слегка распахнулись. Так вот, на этой таинственной особе была золотая маска во все лицо, вроде Вольто4.

– Маска? – изумился Руднев и посетовал. – Жаль, что ты за ней не последовал и не выяснил, кто эта таинственная Шахерезада.

– Даже если бы я имел такое намерение, мне бы не удалось, – ответил Белецкий. – Когда фамильяр наконец убрался и мне уже не грозило быть замеченным, коляска скрылась в переулке. Пока бы я ловил извозчика, она бы окончательно потерялась. Да и опасался я, Дмитрий Николаевич, вас одного оставлять. Не нравится мне…

Что именно ему не нравится, Белецкий не досказал, вместо этого он внезапно одной рукой зажал Рудневу рот, а второй ухватил за плечо и толкнул в тень соседнего дома, в ту самую, где до этого скрывался сам.

– Тише! – шепнул он, убирая руку от лица Дмитрий Николаевича. – Смотрите!

С крыльца особняка Миндовского, звонко стуча каблучками по мраморным ступеням, сбежала стройная женщина и торопливым шагом поспешила вверх по Поварской улице.

– Похоже, это Флора, – прошептал Белецкий, и Руднев утвердительно кивнул, узнав платье, которое видел на пифии накануне. – Куда это она на ночь глядя, да еще пешком?

– Пойдем за ней и узнаем, – тихо ответил Дмитрий Николаевич.

Мадмуазель Флора, очевидно, очень спешила и волновалась. Ее темные волосы небрежно выбились из-под шляпы, и она постоянно поправляла их нетерпеливым жестом. Время от времени женщина едва ли не переходила на бег, придерживая юбку так, что были видны ее изящные щиколотки.

Выждав, когда женщина отошла на полсотни шагов, друзья направились за ней.

Дойдя до самого начала Поварской, последняя дельфийская пифия остановилась у ограды церкви Симеона Столпника и оглянулась, словно кого-то поджидая.

Руднев с Белецким тоже остановились и притаились на углу Грачевской усадьбы.

Женщина продолжала топтаться у церковной ограды и нетерпеливо поглядывать по сторонам. Волосы ее совсем растрепались. Она сняла шляпку, заправила непослушные пряди и принялась закреплять шпильки. Даже с того расстояния, на котором находились от нее Руднев с Белецким, было очевидно, что волнение пифии достигло крайности. Руки ее не слушались. Она выронила шпильку и резко наклонилась за ней.

– Черт! – вдруг воскликнул Руднев. – Какой же я дурак!

– Что случилось? – встревоженно спросил Белецкий.

– Это не она! Не Флора!.. Линия плеч! Руки!.. Это другая женщина! Да и платье! Какая дама два дня подряд станет одно и то же платье надевать?!

– Но к чему такой маскарад?!

Руднев схватил Белецкого за локоть и дернул обратно в сторону особняка Миндовского.

– К тому, чтобы отвлечь нас! Надо скорее вернуться!

Тут из церковного сада раздался свист. Мнимая Флора встрепенулась и скользнула в незапертую калитку.

Друзья на мгновенье застыли в нерешительности. Наконец рассудительный Белецкий сказал:

– Дмитрий Николаевич, если от нас хотели что-то утаить, у них уже было добрых минут пять-семь… Я думаю, возвращаться нет смысла. А здесь, глядишь, что-то и узнаем.

Руднев согласился, и они поспешили вслед за неизвестной.

Женщина пересекла церковный двор и свернула на дорожку, ведшую в сад, изрядно заросший и уже темный. Друзья стали опасаться, что в этом сумраке потеряют мнимую Флору из вида, но сократить расстояние между ней и собой не решались, поскольку в ночной тиши звуки даже самых затаенных шагов оказывались отчетливо слышимыми.

– Там в конце сада есть дом, – шепнул Руднев. – Говорят, в нем сто лет назад Мочалов5 жил. Похоже, она туда идет.

– Сейчас этот дом пустует, – заметил Белецкий. – В газетах писали, что его разобрать хотели, да какое-то там дамское общество любительниц театра в память о Мочалове не позволило.

Дорожка, по которой они продвигались, резко повернула, и женщина в платье Флоры перестала быть им видна за густыми зарослями чубушника и сирени. Руднев с Белецким прибавили шага, и тут спокойную тишину церковного сада разорвал испуганный женский крик.

Друзья кинулись бегом. Им хватило десяти секунд, чтобы обогнуть плотные кусты и снова оказаться на прямом участке дорожки в полусотню саженей, упиравшемся в крыльцо приземистого деревянного дома с четырехскатной крышей и покосившейся трубой.

Женщины на дорожке не было.

Друзья замерли, напряженно прислушиваясь и вглядываясь в темноту. Ни единого движения и ни единого шороха не нарушали ночной покой сада. Белецкий двинулся к зарослям в надежде обнаружить в них какую-нибудь тропу, но тут Дмитрий Николаевич тронул его за рукав и указал на дом.

– Там свет!

Присмотревшись, Белецкий тоже заметил, что в окнах пустого дома виделось едва различимое неровное свечение.

Друзья снова сорвались с места, но не успели они сделать и пары шагов, как в воздухе что-то зашипело, а потом по обеим сторонам дорожки с громким хлопком полыхнули ослепительные вспышки. Руднев с Белецким бросились на землю. Снова раздалось шипение, на этот раз гораздо более громкое, постепенно перерастающее в треск и вой. Сделалась совсем светло.

Сообразив первым, что происходит, Дмитрий Николаевич поднял голову и пихнул друга.

– Белецкий, это шутихи!

Он был прав. Вдоль дорожки стоял ряд горящих римских свечей.

Белецкий выдал замысловатую непереводимую немецкую тираду и вслед за Рудневым поднялся на ноги.

– Что здесь творится? – спросил он, отряхиваясь с брезгливостью попавшего под дождь кота.

– Кто-то над нами так оригинально шутит! – сердито отозвался Дмитрий Николаевич и направился к деревянному дому. – Уверен, псевдо-Флора нарочно нас сюда заманила!.. Мне начинает надоедать этот балаган! Пифии! Предсказания! Теперь еще и фейерверки! Идем, Белецкий! Надеюсь, шутники там! Мне бы очень хотелось обозначить им степень своего восторга!

Когда они дошли до дома, сад снова окутали тишь и темнота. Эмоциональный накал, вызванный экстравагантным розыгрышем, у друзей спал, и к ним снова вернулись хладнокровие и осторожность.

Не доходя до строения двадцати шагов, они свернули в заросли и осторожно пробрались к тускло светившемуся окну.

Подав Дмитрию Николаевичу знак оставаться на месте, Белецкий беззвучно скользнул вдоль стены, заглянул в окно и, переменившись в лице, отпрянул.

– Не подходите! – резко приказал он Рудневу.

– Что там? – спросил Дмитрий Николаевич, почувствовав, как дурное предчувствие медленно и муторно заползает в душу.

– Думаю, это «Снятие с Креста», – глухо ответил Белецкий.

Оставив Белецкого дежурить в церковном саду, Руднев поспешно вернулся в особняк Миндовского, чтобы задать его обитателям несколько вопросов и вызвать полицию.

Едва Дмитрий Николаевич позвонил, дверь распахнулась и, чуть не сбив Руднева с ног, на крыльцо выскочил господин Золотцев.

– Ах! Это вы! – воскликнул он, и изумление в его голосе смешалось с разочарованием и отчаянием.

– А вы кого ожидали? – спросил Дмитрий Николаевич, которого в этот момент экспрессивность фамильяра совсем не забавляла.

– Доктора, разумеется! – едва не срываясь на истерику и ломая руки, ответствовал Иннокентий Федорович.

– А что случилось? Кому требуется доктор?

Фамильяр ухватился за сердце, что вкупе с его бледной и перекошенной от волнения физиономией создало впечатление, что врач необходим именно ему.

– Их яснословию! – заголосил фамильяр.

Руднев втолкнул Золотцева в прихожую и сам вошел следом.

– Объясните толком, что случилось! – потребовал он, встряхнув фамильяра за отвороты пиджака. – Что с мадмуазель Флорой?

– Она не просыпается! – зарыдал Иннокентий Федорович. – Мы не можем ее разбудить!

– Ведите, – приказал Руднев и пихнул фамильяра к лестнице.

Золотцев опамятовался и помчался вверх, скача через две ступени.

– Это такое несчастье!.. Мы так напуганы!.. Как вы ушли, так она и не просыпается! Я не переживу, если с их яснословием что-нибудь случится! Не переживу! – тараторил он дрожащим голосом.

Иннокентий Федорович привел Дмитрия Николаевича в уже знакомую ему комнату с золотыми фонтанами и черными колоннами.

Мадмуазель Флора лежала на устланном леопардовой шкурой лектусе и была прикрыта клетчатым английским пледом, абсолютно не вязавшимся ни с интерьером залы, ни с одеянием пифии, которое, судя по обнаженным плечам и унизанным золотыми браслетами выпростанными из-под пледа рукам, оставалось тем же, в котором она давеча принимала Руднева. Подле античного ложа суетились две девушки в платьях горничных. Одна из них совала под нос Флоре флакон с нюхательной солью, а вторая брызгала бесчувственной женщине в лицо водой.

– Вот! Вы видите! Это ужасно! Кажется, она уже не дышит! – возопил фамильяр и снова принялся ломать руки.

Дмитрий Николаевич подошел к Флоре и стал нащупывать у нее на шее слабый пульс.

– Дайте зеркало, – велел он и поднес поданную безделушку к слегка приоткрытому рту пифии.

Стекло запотело.

– Она жива и дышит, – констатировал он. – Как давно вы послали за доктором? Если ждать более получаса, лучше прямо сейчас везти ее в больницу.

Но ждать не пришлось. В сопровождении лакея в комнату вошел седоволосый поджарый господин лет шестидесяти в золотом пенсне и старомодной тройке. При нем был докторский чемоданчик.

– Доктор! Доктор! Помогите! – рыдающий Иннокентий Федорович вцепился эскулапу в руку и потащил его к своей бесчувственной госпоже. – Спасите ее, доктор!

Врач выдернул руку и отстранил от ложа суетящихся горничных.

– Не мешайте, – сухо потребовал он. – Расскажите, что произошло?

– Она… Она умирает!.. Она не дышит!.. – продолжал вносить сумбур убитый горем фамильяр.

– Доктор, я думаю, ее чем-то опоили, – обратился к врачу Дмитрий Николаевич. – Она при мне выпила вино, а после, через несколько минут, начала засыпать.

– Когда это произошло? – строго спросил доктор.

– Чуть меньше часа назад. Может, минут сорок.

– Отчего же вы сразу меня не позвали?

– Я не понял, что происходит что-то странное. У меня были основания считать… что имеет место мистификация.

Доктор буркнул что-то неопределенное и склонился над спящей.

Дмитрий Николаевич отошел от лектуса и обратил свое внимание на стол, который по-прежнему был уставлен изысканными яствами на стилизованных под античность блюдах. Среди всего этого гастрономического изобилия стояла початая бутылка испанского вина.

Руднев забрал бутылку. Подхватил под руку метавшегося по подиуму фамильяра и выволок его в коридор.

– Иннокентий Федорович, я передам вино на экспертизу. И мне нужен телефон. А еще я хочу знать, все ли особы женского пола, которые помимо мадмуазель Флоры живут в этом доме, находятся сейчас здесь?

Не то строгий голос Дмитрия Николаевича, не то странный набор высказанных им требований отчасти вернули Золотцева в разум.

– Да-да! Конечно! Вы правда думаете, что кто-то пытался отравить их яснословие?..

– Иннокентий Федорович, мне нужен телефон! – настойчиво повторил Руднев.

– О! Разумеется! Пройдемте в мой кабинет. Вы что-то еще про женщин спросили?

– Я попросил с вас отчет о том, кто из проживающих в доме женщин сейчас отсутствует, – Дмитрий Николаевич перешел на ту свою повелительную манеру, в которой разговаривал редко, но которой мало кто осмеливался перечить.

– Я выясню, – послушно согласился фамильяр.

Он проводил Руднева в свой кабинет и оставил его там одного, заявив, что пойдет пересчитывать по головам женский персонал.

Дмитрий Николаевич сообщил в полицейскую часть о страшной находке и, вызвонив дежурного в конторе сыскного управления, велел вызвать Терентьева.

К тому времени, как он окончил звонить, Золотцев еще не вернулся. Воспользовавшись этим, Дмитрий Николаевич осмотрел захламленный письменный стол фамильяра. Беспорядок там царил такой, что взгляд не сразу находил, за что зацепиться. Среди всего этого хаоса, словно последний выживший на поле брани, возвышалась бронзовая статуэтка гоплита высотой в фут. Античный воин держал в руках острое копье, причудой хозяина кабинета используемое для хранения визитных карточек, коих на него было нанизано не менее пары дюжин. Последней на копье была наколота карточка самого Руднева, и, видимо, этим коллекция визиток привлекла внимание Дмитрия Николаевича.

Руднев принялся перебирать картонные прямоугольники, дивясь разнообразию оных. Были здесь и карточки с гербами или министерскими эмблемами, и тесненные золотом дамские карточки, источающие тонкий аромат дорогих духов, и строгие лаконичные каточки рядовых служащих, и простые прямоугольники дешевой желтоватой бумаги с подписанными от руки фамилией и именем. Дмитрий Николаевич уж почти потерял интерес к трофеям бронзового гоплита, но тут на глаза ему попалась карточка, вроде ничем и не выдающаяся, но от взгляда на которую у Руднева сбилось дыхание.

На простом белом картоне незатейливым типографским шрифтом было начертано: «А. Я. Яшмовый. Раскрытие тайн древнего Алтая», а рядом совсем не к месту был отчего-то изображен древнеславянский символ солнцеворота.

В жизни Дмитрия Николаевича Руднева бывало разное. Бывало и то, о чем он не желал вспоминать, а, вспоминая, содрогался. Он повидал много жестокости и зла, которое одни люди совершали в отношении других. Ведал примеры подлости и бесчестия, которые способны были подорвать веру в божественное человеческое начало. Случалось ему самому оказываться на волосок от смерти, а совесть его тяготили деяния, о которых было бы ему верным просить прощания у Всевышнего, но о которых он не упоминал на исповеди, так как, хоть и видел в них грех, раскаяния в себе не находил, зная, что творимое им зло останавливало зло еще большее.

Но, помимо всего это, был в памяти Дмитрия Николаевича темный каземат, куда он страшился заглядывать, который запер на сотню запоров и запечатал печатями. Там жили демоны страха и боли, вырывавшиеся иной раз в кошмарных снах и выжигавшие Дмитрию Николаевичу душу дотла. Страдания от невосполнимой утраты, ужас лютой смерти, которой он чудом избежал и напоминание о которой прятал под перчаткой, потрясение от впервые постигнутого знания того, что один человек взаправду способен безжалостно убить другого человека – все это, пережитое им много лет назад, когда был он еще мальчишкой, но так и не принятое им по сей день.

И вот теперь при взгляде на странную визитную карточку Дмитрий Николаевич почувствовал, как дрогнула запретная дверь, как поддались запоры и печати стали спадать одна за одной, а из темного небытия раздались рвущие душу скрежет когтей и вой вечного его кошмара.

Буквы на карточке запрыгали. Руднев оперся рукой о стол и тряхнул головой. «Вздор! Не смей!» – приказал он себе и нечеловеческим усилием воли усмирил зверя.

В этот же момент в кабинет вернулся господин Золотцев.

Руднев сунул загадочную карточку в карман.

– Доктор говорит, ей лучше! – ликующе сообщил Иннокентий Федорович. – Сказал, что опасности для жизни нет!.. Вколол ей что-то… Бр-р-р!… Иглой такой острой прямо в ручку ее нежную!..

– Камфару, должно быть, – машинально отозвался Руднев, все еще находившийся под впечатлением нахлынувших на него мучительных воспоминаний, и, вернув себе наконец самообладание в полной мере, спросил: – Вы выяснили, кто из женщин отсутствует?

– Все на месте! Я лично проверил! – с преувеличенной серьезностью отчитался фамильяр. – А почему вы, Дмитрий Николаевич, спрашиваете меня про это? Скажите, вы кого-то из них подозреваете в покушении на их яснословие? Объясните мне, что происходит!

Взгляд Руднева, за мгновение до того отстраненный и рассеянный, сделался острым и проницательным и пристально впился во взбудораженную физиономию Золотцева.

– Я думаю, это вам следует мне многое объяснить, Иннокентий Федорович, – чеканя каждое слово, холодно произнес Дмитрий Николаевич. – И мы еще обязательно вернемся к этому разговору, а пока у меня еще один вопрос. Где то платье, в котором мадмуазель Флора была вчера, когда вернулась домой?

Фамильяр воззрился на Руднева совсем уж с испугом.

– Платье?.. При чем тут платье?! – взвизгнул он и слезно запричитал: – Царица Небесная! Да что же это такое?! Господин Руднев! Я с ума сойду!

Дмитрий Николаевич к переживаниям фамильяра остался безучастен.

– Мне нужно видеть это платье, – не терпящим возражения тоном повторил он.

Иннокентий Федорович еще раз нервно всхлипнул и, тараторя что-то насчет безумного дня и неописуемых волнений, повел Руднева в гардеробную госпожи.

Там они застали тревожно суетящуюся статную чернявую девушку с характерными чертами жителей Эллады.

Золотцев заговорил с ней по-французски, пояснив Рудневу, что это горничная их яснословия, что она гречанка и по-русски ни слова не разумеет. Взгляд темных миндалевидных глаз служанки был словно у испуганной лани, и она затравлено переводила его с фамильяра на Дмитрия Николаевича, невпопад бормоча: «Oui, monsieur…» (фр. Да, господин.)

Иннокентий Федорович пустился в какое-то избыточное несвязное объяснение, что, дескать, вот господин Руднев, который проявляет особое участие и проводит разбирательство произошедшего с их яснословием прискорбного происшествия и все в том же духе, так что Дмитрий Николаевич не выдержал, перебил его и потребовал показать ему дорожное платье, в котором мадмуазель Флора была накануне.

Горничная потупила взгляд и ответила, что платье не вычищено, и что застежка на поясе порвалась, и что в таком виде его не пристало демонстрировать незнакомому господину, и Дмитрию Николаевичу пришлось повторить свою просьбу куда как более настойчивым тоном. Гречанка мгновенье в нерешительности смотрела на него, а после достала из угла гардеробной означенное платье.

– Voilà! (здесь фр. Вот, пожалуйста!) – произнесла она едва ли не с вызовом, враждебно сверкая на Руднева темными корундовыми глазами.

Дмитрий Николаевич внимательно осмотрел платье и, ничего не сказав, вернул.

– У вас есть еще какие-нибудь вопросы? – спросил фамильяр, и в его тоне тоже послышалась неприязнь.

– Non, merci. C’est tout ce que je veux savoir (фр. Нет, благодарю. Это все, что я хотел знать), – неожиданно рассеянно ответил Руднев, в задумчивости теребя манжет рубашки и, очевидно, не заметив, как выпала запонка.

Горничная тут же наклонилась ее поднять.

– Vous avez fait tomber ça, monsieur (фр. Вы обронили, господин), – произнесла она и, присев в поклоне, отдала запонку Дмитрию Николаевичу.

Взгляд Руднева, враз утративший отрешенность, внимательно и цепко проследил ее движения. Он однозначно признал в горничной ту самую незнакомку, что, стоя у ограды церкви, поднимала шпильку.

– Иннокентий Федорович, на углу Скатертного переулка дежурит городовой. Пошлите за ним немедленно. Эту женщину нужно задержать и препроводить в околоток, – приказал он.

Золотцев открыл было рот, чтобы что-то спросить или возразить, но Дмитрий Николаевич взглянул на него так, что фамильяр весь сжался и безропотно кинулся выполнять распоряжение.

Когда усатый громила-городовой, с минуту о чем-то тихо переговорив с Дмитрием Николаевичем, на глазах вконец перепуганной прислуги увел гречанку, Руднев, так ничего и не объяснив метавшемуся подле него и безостановочно причитавшему фамильяру, покинул особняк Миндовского и вернулся к церкви Симеона Столпника.

Ночь перевалила за середину.

С того момента, как Белецкий обнаружил очередной «шедевр», прошло уже более двух часов.

Оккупировав казенную коляску, Дмитрий Николаевич ждал, когда из овеянного театральным флером строения вывезут трупы, и он сможет присоединиться к дознавателям.

На тот момент он уже ведал, что за произведение теперь вдохновило безумца. Это действительно оказалось «Снятие с креста», а по схематичному наброску, сделанного Белецким, Руднев узнал центральную панель алтарного триптиха кисти Пауля Рубенса.

В этот раз «живописец» уродовать трупы не стал, а сосредоточился на предметах неодушевленных. Были тут и саван, и лестница, и таз с терновым венком. Он даже воспроизвел алое одеяние святого Иоанна и синее – Богоматери.

– Убитый тот, кто изображает Христа? – спросил Руднев вышедшего к нему Анатолия Витальевича.

– Как вы догадались? – ответил вопросом на вопрос сыщик.

Он был мрачен и Рудневские загадки угадывать, очевидно, настроения не имел. Дмитрий Николаевич был ничуть не веселее.

– Пифия предсказала, – ответил Руднев и добавил. – Мутная история, Анатолий Витальевич, после расскажу.

– Пифия, стало быть… – ворчливо повторил Терентьев. – А я вам, Дмитрий Николаевич, без всякой метафизики могу назвать имя убиенного. Околоточный местный его признал. Это Аверьян Стасов, двадцати пяти лет отроду. Блаженный местный. Глухонемой. При церкви жил. Его в приходе чуть ли не за святого почитали. Дескать, руками исцелял, благодать душевную взглядом даровал.

– Агнец невинный…

– Что вы сказали?

– Нет, ничего. А что остальные?

– Остальные, по заключению Филиппа Ивановича, на первый взгляд, следов насильственной смерти не имеют. Думаю, это они из числа похищенных в Мариинском морге.

– Когда произошло убийство?

– Дягелев, как вы понимаете, точного ответа пока не дает, но говорит, что не более суток назад.

– Значит, после жертв с Ивановского… Убитый тоже был задушен?

– Да, и снова руками…

Терентьев ушел обратно в страшный дом, оставив Дмитрия Николаевича одного.

Короткая июньская ночь начала светлеть. На востоке за глухой порослью стала угадываться нежная предрассветная зорька. Все звуки – скрип колес, фырканье лошадей, приглушенные голоса, доносившиеся из проклятого дома, топотание и покашливание городовых – сделались какими-то робкими и словно нездешними, едва-едва беспокоящими предрассветную тишину церковного сада. И лишь один звук был здесь уместен и правомочен – доносившаяся из пушистых кустов сирени кроткая переливчатая соловьиная трель, в коей, казалось, заключены были все хранимые в сердцах человеческих, но невысказанные слова любви, радости и печали.

Мысли Дмитрия Николаевича текли нестройно, перескакивая с одного предмета на другой, и то сосредотачивались на чем-то, то вдруг обрывались в логической незавершенности. Он понимал, что устал, что уж скоро двое суток, как не спал, и потому позволял отдохновенье хотя бы своему разуму. И пущенные на самотек думы вернули его к загадочной визитке.

«Кто он такой, этот господин Яшмовый, специалист по тайнам древнего Алтая? – думал Руднев. – А коли тайны алтайские, так при чем тут солнцеворот?» Дмитрий Николаевич, сын знаменитого исследователя Алтайских земель, многое знал о символах и верованиях этого овеянного мифами края, и был он точно уверен, что в приложении к древнему Алтаю лишь единожды упоминалось изображение колеса с восемью спицами в форме буквы «Г». И относилось это упоминание к истории вовсе не древней и совсем не сказочной.

Стоявший перед внутренним взором Руднева солнцеворот пришел в движение. Колесо качнулось раз, другой, третий и вот уж оно полностью провернулось. Мокрые лопасти вынырнули из воды, таща за собой ряску, тину и труп утопленника. Мертвец открыл белесые глаза и, шевельнув гнилыми губами, позвал Дмитрия Николаевича его детским именем, коим давным-давно никто его не называл. И от этого оклика Руднева обуял такой ужас, что он закричал… И проснулся от собственного краткого оборвавшегося крика.

Он сидел на потертом слегка продавленном сидении полицейской коляски. Соловей продолжал усердно выводить коленца в зарослях сирени. Городовые о чем-то тихо переговаривались, вышагивая по дорожке. У крыльца дома стояла плохо различимая в предрассветных сумерках фигура. Она шевельнулась, и в темноте зажегся и потух красный огонек горящей папиросы.

– Я испугал вас, Дмитрий Николаевич? Извините, – произнесла фигура и двинулась в сторону коляски.

Руднев узнал фотографа при сыскном управлении Вениамина Юрьевича Старина.

– Нет, ничего… Я, наверное, уснул… Привиделось, – слегка сконфужено признался Дмитрий Николаевич, сердце которого все еще тяжело и болезненно колотилось, мешая вздохнуть полной грудью.

– Немудрено с нашей-то службой, – проворчал Старин и тоже разоткровенничался. – Мне вот третьего дня снилось, будто бы я гостей на именины собрал в ресторане… Вроде как, в «Яре»… Скатерти белые, фарфор, хрусталь, серебро столовое и яства там всякие: стерлядь, поросенок, «Клико» да прочее. Весел я так был… А потом глянул, а за столом-то покойнички сидят. Убиенные… Те, что я на выездах да в скорбных чертогах Филиппа Ивановича снимал… Проснулся весь в поту. Целую пачку папирос выкурил, ей же богу… Кстати, хотите?

Вениамин Юрьевич протянул Рудневу портсигар, и тот отрицательно качнул головой.

– Спасибо. Я не курю… Как там?

– Смрадно, – покривившись, ответил фотограф и закурил вторую папиросу. – А так уж вроде к концу дело. Я общие планы отснял. И покойников крупно. Белецкий попросил несколько ракурсов для вас, тоже сделал. Когда тела уберут, декорации досниму, а то пока Филипп Иванович ругается, говорит, мешаю я ему вспышкой. Он уж последнего мертвеца осматривает. Мальчонка этот, Савушкин, за ним строчит. Вот ведь повезло парню! Отслужил-то в сыскном без года неделю и такого уж насмотрелся… Вы что насчет всего этого Эреба-то думаете, Дмитрий Николаевич?

– Ничего пока не думаю, – ответил Руднев. – А вы?

Старин затянулся, неспешно выдохнул дым и задумчиво проговорил:

– Я не то чтобы думаю… Так, мыслишка одна… Даже, точнее сказать, вопрос. Как живописец этот складывал свои творения впотьмах? Ну, очевидно же, что он все это не днем делал. Пусть на отшибе и сарай тот, и дом этот, но все ж заметил бы кто-нибудь. Стало быть, работал он ночью или утром ранним, когда спят еще все. А значит, темно было и ему освещение было нужно, потому как без света детали все эти мелкие не воссоздашь, да и картину целиком не увидишь. Вы присмотритесь, Дмитрий Николаевич, к фотографиям, там такая композиция, не всякий художник выставит. Для такого много света нужно да под разными углами. Парой масляных ламп точно не обойдешься.

Руднев задумался.

– А вы правы, Вениамин Юрьевич, – сказал он наконец. – Мне это в голову не пришло. Спасибо!

– Пользуйтесь, господа сыщики, – с деланым великодушием усмехнулся Старин. – Мое-то дело маленькое.

Он докурил, выбросил окурок и направился обратно на место преступления, а Руднев рассеянно смотрел ему вслед, вертя в голове высказанную фотографом мысль.

Надо отдать должное Вениамину Юрьевичу, был он человеком совсем незаурядным. При сыскном управлении служил чуть больше двух лет и, как сам признавался, попал туда случайно от полного безденежья, в котором оказался каких-то своих житейских проблем. Так как найти хорошего фотографа, способного выносить криминальную специфику, было всегда сложно, жалованье тут было неплохое, да к тому же полагалось какое-никакое довольствие и даже комната в полицейском общежитии. Впрочем, в общежитии Старин никогда не жил, так как квартировал при какой-то там фотомастерской, где подрабатывал не то проявкой, не то ретушью.

Вениамин Юрьевич был любителем поговорить, а если тема касалась фотографии, так тут его и вовсе было не унять. Однако на выездах он был всегда сдержан и сосредоточен. Дело свое он делал собранно и методично, зная свое место, но и не принижая своей роли.

Единственным острым моментом в общении с Вениамином Юрьевичем мог оказаться его Кодак, здоровый тяжелый фотоаппарат с мощной треногой и коллекцией объективов, к которому фотограф относился как Ковчегу Завета и никому не дозволял к нему прикасаться или даже что подходить ближе, чем на шаг. Он всюду таскал его исключительно сам, а если кто из полицейских, стремясь по незнанию и душевной доброте помочь фотографу с этой нелегкой ношей, смел дотронуться до Кодака, история непременно заканчивалась скандалом.

Местом преступления оказалась просторная комната в три окна, завешанная по торцевой стене пыльным, битым молью бархатным пологом. В комнате не было никакой мебели, кроме пары дюжин стульев, сдвинутых к стене, противоположной пологу.

Войдя в это странное помещение, Дмитрий Николаевич первым делом осмотрел пол.

– Что вы ищете? – поинтересовался Терентьев, и Руднев рассказал ему о высказанном фотографом предположении.

– Толково, – согласился надворный советник и посетовал. – Только следов мы тут никаких не различим. Тут все полы вон как исчерканы.

– Откуда эти царапины? – спросил Руднев.

– Здесь спектакли игрались, – ответил Белецкий и отдернул полог, который, как оказалось, отделял четверть пространства комнаты, забитое декорациями, вешалками с костюмами и прочим театральным реквизитом.

– Игрались спектакли? И при этом никто не заметил, что тут такое творится? – удивился Дмитрий Николаевич.

Белецкий подал ему несколько свернутых в рулон афиш.

– У них, можно сказать, гастроли, – объяснил он. – Это труппа под патронажем благотворительного общества княгини Лопухиной. Она собрала актеров и актрис, которые по всяким там разным печальным причинам расстались с большой сценой: мужчины – чаще из-за неумеренного питья, а женщины – из-за скандального грехопадения. Благотворители дают им возможность заниматься своим ремеслом, ну, и на путь истинный наставляют. Летом труппа большей частью играет спектакли в имениях патронесс. Вот и сейчас они в таком турне, но судя по этой афише, послезавтра будут давать «Пиковую даму» на благотворительном вечере в Нескучном Саду в Александровском летнем театре.

– Я уж повелел с их импресарио связаться, – вмешался в разговор Анатолий Витальевич. – Выясним, кто тут без них хозяйничать мог.

Руднев кивнул и переключил свое внимание на очерченное мелом по центру зала пространство.

– Что-нибудь необычное есть? – спросил он, осматривая предметы, оставшиеся от композиции.

– Я ничего такого не увидел, – пожал плечами Терентьев. – Садовая лестница, след от нее сбоку от дома обнаружился. Две жерди для креста… Такие где угодно можно взять, равно как простыню и гвозди. Таз и венок, скорее всего, из театрального арсенала. Свиток – или что это там такое? – обычная почтовая бумага, исписанная обычными чернилами.

Дмитрий Николаевич поднял мнимый свиток и прочел.

– Странно, – проговорил он.

– Что? – навострился надворный советник. – Вы почерк узнали?

– Нет, – ответил Руднев. – Почерк мне незнаком. Надпись странная. Неправильная.

Белецкий тоже прочел.

– Я не нахожу ошибок, – констатировал он. – Что в ней неправильного?

– У Рубенса на картине страница из Святого Писания, а это изречение папы Климента IX: «Et in Arcadia Ego», то есть «И в Аркадии я есть», – объяснил Дмитрий Николаевич.

– И что это значит? – спросил Терентьев раздраженно. – Разверните свою мысль, Дмитрий Николаевич, сделайте милость! Вы же не так просто меня своей эрудицией фраппируете.

Руднев нахмурился.

– Боюсь, это намек на следующий «шедевр», – мрачно ответил он.

Чиновник особых поручений подобрался и шумно выдохнул.

– Пощадите, Дмитрий Николаевич! Еще один? Где?!

– Где, не знаю, но, если я прав, это будут «Аркадские пастухи».

Когда Дмитрий Николаевич завершил свой осмотр театрального дома, не найдя более на месте преступления никаких зацепок и идей, Терентьев вызвался отвезти Руднева и Белецкого домой.

По дороге Дмитрий Николаевич подробно рассказал обо всех странностях, произошедших в особняке Миндовского, опустив, правда, эпизод с визиткой. На тот момент подле резиденции пифии по настоянию Руднева уже и так дежурили полицейские, однако деталей Дмитрий Николаевич объяснить тогда не успел.

И без того хмурый, как туча, сыщик сделался совсем мрачным.

– Дмитрий Николаевич, это какой-то абсурд! – сказал он после продолжительного молчания. – Пифия, которая якобы знает про агнца и десять трупов, да еще – про шрам у вас на руке. Замаскированные под пифию ее убиенная сестра и ее служанка, которая приводит вас ко второму «шедевру». А в завершении всего еще и покушение на пифию. Как все это в едино собрать можно?

– Всего я собрать пока не могу, но мне видится только один вариант, – ответил Руднев. – Убийца затеял с нами игру и заставляет нас следовать шаг за шагом по его дьявольскому маршруту. Этакий «Гусек».

– Я не знаю такой игры, – буркнул Анатолий Витальевич. – Объясните, что вы имеете в виду!

– Я предполагаю, что Боттичелли должен был навести нас на пифию, которая, в свою очередь, должна была намекнуть на Рубенса, а ее горничная должна была нас к нему отвести. Теперь же Рубенс указывает на «Аркадских пастухов».

– Тогда, Дмитрий Николаевич, выходит, что Флора и ее свита в этой игре тоже замешаны, – сказал сыщик.

– Вероятно. Но не факт, что они сами об этом подозревают, – пожал плечами Руднев. – Завтра, вернее, уже сегодня, переговорим с ними, и уверен, многое прояснится.

– Как думаете, Анатолий Витальевич, долго удастся держать это дело в тайне? – спросил Белецкий, меняя тему.

Надворный советник покачал головой.

– Обер-полицмейстер повелел ограничить круг посвященных. Со всех сыскных и городовых, что привлекались, взята подписка о неразглашении. Но шила в мешке не утаишь! Кто-нибудь да проболтается. Вряд ли у нас есть более недели, прежде чем по городу ропот пойдет. Тогда вообще черт знает что начнется. Среди люда – паника, а среди властей – и того хуже. Работать нормально не дадут…

– Значит, нужно работать быстрее, – настойчиво заявил Дмитрий Николаевич. – Самое главное – разгадать ход его мысли, тогда мы сможем предугадывать его шаги. А нам, собственно, и нужно-то на один шаг его опередить.

– Это звучит прекрасно! – саркастически ответил Терентьев. – Только пока я не то, что ход его мысли понять не могу, у меня в принципе все это в голове не укладывается… А что это за «Аркадские пастухи», про которых вы говорили?

– Это полотно Никола Пуссена. Вернее, даже два полотна. У него на один сюжет есть ранняя работа и поздняя…

– Меня, собственно, интересует, сколько мертвецов для этой картины потребуется, – перебил начатую Рудневым искусствоведческую лекцию сыщик.

– Четыре, – ответил Дмитрий Николаевич. – Два юноши, один взрослый мужчина и одна женщина.

– Скверно! – заключил Анатолий Витальевич. – Из десяти похищенных мертвецов остались два трупа молодых людей. Вполне вероятно, что оставшихся двоих – мужчину и женщину – он убьет.

– Или он еще телами разживется, – возразил Белецкий. – Нужно охрану при всех моргах выставить.

– Да тут, как сказать, – проговорил Терентьев. – По мне, так уж лучше пусть этот ненормальный с мертвецами забавляется, чем живых душит. Но скрытую охрану выставим непременно… О чем вы задумались, Дмитрий Николаевич?

Руднев напряженно барабанил по подлокотнику коляски.

– Я думаю, что мы что-то важное пропустили. Что-то, что намекает на новую жертву. Он должен был оставить мне подсказку!

Терентьев пристально посмотрел на Руднева и осторожно задал вопрос.

– Вам? Почему вы думаете, что именно вам?

– Ну, не именно мне… Просто с языка сорвалось, – поторопился откреститься Дмитрий Николаевич, и надворный советник безошибочно уловил в его словах фальшь, однако настаивать на своем вопросе не стал.

Уже дома, оставшись один на один, Белецкий строго спросил Руднева:

– Что вы утаили от Анатолия Витальевича?

Дмитрий Николаевич несколько секунд не мог решиться на ответ, а после вынул из кармана странную визитку с солнцеворотом и молча протянул ее Белецкому.

Тот прочел и вздрогнул.

– Wo habt ihr das gefunden? (нем. Где вы это взяли?) – голос Белецкого прозвучал на октаву ниже, чем обычно.

Руднев объяснил.

– Дмитрий Николаевич! Sie verstehen (нем. Вы же понимаете)… – привыкший к абсолютной точности в выражении своих мыслей Белецкий, очевидно, не мог подобрать правильные слова ни на русском, ни на немецком. – Es könnte gar nichts bedeuten! (нем. Это ничего не значит!) Это даже не Zusammentreffen (нем. совпадение)! Просто игра разума! Тому, кто голоден, всюду калачи мерещатся!

– Тебе тоже?

– Что?

– Калач померещился?

Туманно-серые глаза Дмитрия Николаевича смотрели на друга остро и пытливо. Белецкий не выдержал и отвел взгляд. Соврать он не мог и правды говорить не хотел, поскольку была она не только мучительно болезненна для Руднева, но и тягостна для него самого. Та старая история, что оставила незаживающую рану в душе Дмитрия Николаевича, ядовитым шипом засела и в сердце Белецкого.

– Может, оно и игра разума, Белецкий, – устало вздохнул Руднев. – Вопрос только в том, кто ведет ее с моим разумом?

– Почему именно с вашим?!

– Сам посуди! Почему вдруг картины? Не факт, что, кроме меня, кто-нибудь в сыскном бы догадался…

– Дмитрий Николаевич, у вас слишком раздутое самомнение!

– Да брось ты! Самомнение мое тут совершенно ни при чем! Никому бы даже в голову не пришло о таком подумать! Я бы и сам не додумался, просто увидел, потому что мог это увидеть!.. А прорицания пифии? Ее вчерашние предсказания были именно мне адресованы и на сеансе, и после…

– А может, как вы сами говорили, она просто пыталась произвести на вас впечатление, – не желал сдаваться Белецкий. – Не случайно же она вас принимала в столь соблазнительном образе!

– Белецкий, она говорила про мою руку, десять мертвецов и агнца на кресте!

– Она говорила, что рука «обожженная», но это совсем не значит, что речь о вашей руке. Люди постоянно обжигаются! Что до мертвецов, то тут вы тоже додумываете. Я был на сеансе рядом с вами и точно слышал ее слова. Она просто сказала: «десять остальных». Не знаю, что это может значить! Вполне возможно, что ничего! И про агнца она могла Святое Писание цитировать.

Дмитрий Николаевич махнул рукой.

– Ладно! Дай бог, чтобы ты был прав, – сказал он, очевидно, оставшись при своем мнении. – Нам нужно хоть немного поспать. После договорим.

Он повернулся, намереваясь направиться к себе, но Белецкий остановил его вопросом.

– Дмитрий Николаевич, когда вы Анатолию Витальевичу расскажете?

– Что именно? – бросил Руднев через плечо.

– Что вы напуганы… И я тоже…

Через несколько часов Белецкий разбудил Руднева и сообщил, что звонил Анатолий Витальевич и предупредил, что заедет за ними через час, чтобы вместе провести допрос горничной и Золотцева.

В отличии от Белецкого, который при любых условиях вставал в пять утра и неизменно оказывался в это время бодр и собран, Дмитрий Николаевич по утрам ни живостью, ни сосредоточенностью не отличался.

Он аккурат пытался привести себя в форму второй чашкой крепкого кофе, когда в столовую вошел чрезвычайно сердитый Тимофей Кондратьевич.

– Извините, Дмитрий Николаевич, – брюзгливо заговорил старый слуга. – Там какой-то помешанный к вам рвется. Я уж ему сказал, что барин, де, изволят кофий пить и не принимают, а он на колени бухнулся и давай голосить, что совесть его, вишь ты, совсем замучит, если он сейчас же перед вами не покается… Чуть кадушку с настурциями не опрокинул, окаянный!

Руднев поперхнулся и, откашливаясь, просипел.

– Не иначе, господин Золотцев!

– Я выясню, – Белецкий поднялся из-за стола и направился за продолжавшим что-то ворчать себе под нос дворецким.

Через пару минут Белецкий вернулся и подтвердил предположение Дмитрия Николаевича.

– Я проводил его в гостиную. Думаю, вам лучше незамедлительно к нему выйти, Дмитрий Николаевич. А еще лучше, на ваше усмотрение я либо вызову к нему доктора, чтобы тот определил его в сумасшедший дом, либо – священника для проведения обряда экзорцизма.

Руднев застал Иннокентия Федоровича мечущимся по гостиной и драматически ломающим руки. Взгляд у фамильяра был и впрямь, как у бесноватого, бледное лицо дергалось, редкая шевелюра торчала во все стороны. Одет он был кое-как: рубашка сбита, пуговицы на жилете перепутаны, воротник пиджака завернут, галстук и вовсе отсутствовал.

– Дмитрий Николаевич, молю вас, простите! – возопил Золотцев, падая на колени пред вошедшим Рудневым. – Я не достоин!.. Но все равно, простите! Я взываю к вашему великодушию!

– Встаньте! – рявкнул Дмитрий Николаевич. – А еще лучше, сядьте! И объясните толком, что вам от меня нужно?!

Золотцев вскочил и послушно опустился на стул.

– Дмитрий Николаевич, я так виноват перед вами! Так виноват! – запричитал он, и губы его задрожали, а по щекам потекли слезы.

– Иннокентий Федорович, если вы сейчас же не возьмете себя в руки, я велю Белецкому окунуть вас в холодную воду, – пригрозил Руднев. – Это бесчеловечно и против правил гостеприимства, но вы не оставляете мне выбора!

Золотцев на секунду затих, а потом еще пуще разразился слезами.

Белецкий, которому предложение с холодной водой, очевидно, понравилось, вопросительно взглянул на Дмитрия Николаевича, но тот в ответ укоризненно покачал головой.

Тут снова появился Тимофей Кондратьевич, на этот раз с докладом о том, что господин Терентьев приехали и дожидаются у подъезда.

– Очень вовремя! – порадовался Руднев. – Тимофей Кондратьевич, пригласите его высокоблагородие чиновника особых поручений к нам. Скажите, здесь один из подозреваемых сам с повинной пришел.

Слуга удалился.

– Что?.. Полиция?.. Подозреваемый?.. С повинной?.. – пролепетал Золотцев.

Глаза у фамильяра закатились, и он начал заваливаться набок. Подскочивший Белецкий поймал его за отвороты пиджака, встряхнул, словно пыльный тюфяк, и влепил сомлевшему фамильяру пару звонких пощечин.

– Что тут у вас происходит? – раздался суровый голос надворного советника, в этот самый момент вошедшего в гостиную и несколько озадаченного представившейся ему сценой. – Добрый день, господа!.. Кто это?

– Здравствуйте, Анатолий Витальевич! – отозвался Руднев и представил эмотивного гостя. – Это Иннокентий Федорович Золотцев. Фамильяр мадмуазель Флоры.

– Кто-о?.. Что значит «фамильяр»?

– Помощник волшебника или героя, – объяснил Дмитрий Николаевич. – Как серый волк в сказке.

Терентьев открыл было рот, очевидно, для какого-то сардонического замечания, но счел за лучшее задать вопрос, проясняющий ситуацию:

– Вы издеваетесь?

– Бог с вами, Анатолий Витальевич! И в мыслях не имею! – заверил его Руднев. – Лучше, если господин Золотцев вам сам все объяснит. И нам заодно… Надеюсь, Иннокентий Федорович, вы уже в состоянии вести вразумительную беседу?

Предположение Руднева о способности Золотцева на что-то разумное, выглядело слишком оптимистично. Пришедший в себя, но перепуганный до полусмерти фамильяр переводил затравленный и абсолютно шальной взгляд с Дмитрия Николаевича на сыщика и громко икал.

– Я… Я не… Не… Дмитрий Николаевич, помилуйте! – с трудом выговорил он и снова попытался кинуться на колени, но стоявший подле его стула Белецкий успел удержать фамильяра, ухватив за шиворот.

Руднев налил стакан воды и сунул Золотцеву.

– Так, – сказал он строго. – Отвечайте на мои вопросы. Просто «да» или «нет»… Вы хотели рассказать, что каким-то образом обманули меня?

Фамильяр, шумно глотавший воду и клацающий зубами по стеклу, сокрушенно кивнул.

– Это касается покушения на мадмуазель Флору? – Золотцев испугано замотал головой.

– Убийства ее сестры Агаты?

– Нет! Что вы такое говорите?! Конечно, нет! – воскликнул Иннокентий Федорович, стакан выпал из его руки и со звоном разлетелся на мелкие осколки.

В дверь просунулась голова лакея, но Дмитрий Николаевич махнул на него рукой, и слуга тут же исчез.

Иннокентий же Федорович меж тем горячо и торопливо говорил:

– Как вы могли подумать?! Убийства! Покушения! Кто я, по-вашему?! Душегуб?! Я мошенник! Да, признаю! Но я не злодей!

– Стоп! – резко вмешался Анатолий Витальевич. – Замолчите все! Дмитрий Николаевич, простите, что распоряжаюсь в вашем доме, но сейчас я выступаю, как лицо официальное. Я, чиновник особых поручений московского сыскного управления, надворный советник Терентьев Анатолий Витальевич, проводящий дознание по делу об убийстве нескольких лиц, имею намерение провести официальный допрос господина Золотцева, коего пока вижу в рамках дела как свидетеля, но при определенных обстоятельствах готов переквалифицировать в подозреваемые.

– Ах! – выдохнул фамильяр, и Белецкий на всякий случай снова встряхнул его за шиворот.

– Вы поняли меня, господин Золотцев? – сурово спросил Терентьев, и Иннокентий Федорович судорожно кивнул. – У подъезда меня дожидается экипаж, я готов препроводить вас, Иннокентий Федорович, в него и доставить в контору сыскного управления для официальной беседы под протокол, но, если господин Руднев позволит, а вы прекратите свою истерику, я согласен разговаривать здесь… Дмитрий Николаевич? – Руднев в ответ сделал гостеприимный жест. – Господин Золотцев? – фамильяр закивал так энергично, что, казалось, взлохмаченная его голова того гляди слетит с плеч.

– Дмитрий Николаевич, – снова обратился к хозяину дома Терентьев, – вы разрешите войти моему помощнику Савушкину? Он будет вести протокол.

Руднев позвонил и приказал позвать младшего делопроизводителя.

После вызова к церкви Симеона Столпника слабо что соображающий и вконец обессиленный Савелий Галактионович оказался дома уж ближе к утру. К немалому удивлению, в комнате своей он обнаружил две выстиранные и идеально отглаженные рубашки, а также холодную вареную говядину и большой ломоть слегка зачерствелого хлеба.

Едва он прикрыл к себе дверь, нестерпимо скрипящую несмазанными петлями, за ней послышались шаги босых ног, и в комнату вкатилась хозяйка, женщина уже не первой молодости, но еще вполне себе в теле и до амуров очень даже охочая. На простоволосой хозяйке была обористая ночная рубашка с непотребно глубоким вырезом на груди, который она целомудренно прикрывала концами накинутой на плечи колокольцевской шали.

– Эко ж вы, Савелий Галактионович, поздно-то! – проворковала хозяйка. – А вчерась-то и вовсе не пришли. Никак зазноба у вас появилась?

Савушкин понял, что хозяйка не иначе как рассорилась со своим последним ухажером – кривоногим усатым отставным унтером – и теперь станет обхаживать его, рассчитывая на ласки, в коих, надо признаться, несколько раз отказать ей Савелий Галактионович не смог.

– Вид-то у вас, сударь, больно умаянный, – продолжала ворожить хозяйка. – Не ужинали небось? Так я вам самоварчик поставлю. А может, вам наливочки смородиновой принесть? А?

Женщина вплотную придвинулась к Савушкину, зажав его своими основательными формами между столом и шкафом – из прочей мебели в комнате были только узкая койка и два табурета – шаль распахнулась, и взору Савелия Галактионовича едва ли не во всей красе открылись молочно-белые, еще высокие и пышные груди, в ложбинке между которыми терялся нательный кипарисовый крестик. На Савушкина пахнуло теплым сладким женским запахом. И от такого выгодного ракурса и от томного духа в другой бы раз в Савелии Галактионовиче непременно всколыхнулись бы грешные мысли и желания, но сейчас, после всего того, чего он насмотрелся на проклятой своей службе за два дня, от этого избытка плотного да белого тела его аж замутило.

– Устал я, – буркнул он, отводя глаза и протискиваясь мимо хозяйки. – Не нужно самовара. И ужин не надобен. Я так спать лягу. Вставать рано.

Хозяйка зло свела брови, закусила губу и запахнула шаль.

– Так значит, – прошипела она и с оскорбленным видом подхватила со стола говядину и хлеб. – Экий вы, сударь, спесивый-то оказывается. Ну да ладно, чай еще сами прибежите о милости какой просить. Я уж тогда еще подумаю, стоит ли бисер-то метать перед свиньями.

Хозяйка величественно выплыла из комнаты, хлопнув за собой дверью так, что та едва не слетела со скрипучих петель.

Савушкин запоздало пожалел об ужине и подумал, что, видать, через два дня ему придется самому стирать и гладить себе рубашки, но сейчас был он настолько измучен, что сей, несомненно, прискорбный факт не очень-то его и расстроил. Не раздеваясь, Савелий Галактионович упал на кровать, и едва его голова коснулась сбитой комковатой подушки, он уж спал крепким и вязким сном.

За час до заутрени Савушкин уже мчался к конторе, жуя на бегу давешний черствый хлеб, единственное, что нашлось для него у мстительной хозяйки. Однако радовало то, что рубашка была свежая, и что хозяйка не спрятала мыло, и Савелий Галактионович, набрав леденющей колодезной воды, смог-таки смыть с себя мерзостный трупный запах, коим, как ему казалось, он пропитался насквозь.

Хоть время было и раннее, надворный советник был уже в конторе. Он, очевидно, заезжал домой лишь за тем, чтобы переодеться, однако выглядел куда как более бодрым, чем его помощник. Савушкина аж прям пугала это невероятная энергичность Анатолия Витальевича, казалось способного обходиться и вовсе без сна и отдыха.

Терентьев попенял помощнику за поздний приход, правда, так, без особой строгости, явно для проформы, и стребовал отчет о проверенных накануне ледниках. Савелий Галактионович бодро оттарабанил, что за вчерашний день успел побывать в погребах первейших московских рестораций, а также в Елисеевском и на складах при рынках Сухаревском, Покровском, у Тверских ворот, Красносельском и Даниловском.

– Вот ведь заставь дурака Богу молиться!.. – сердито оборвал его Анатолий Витальевич. – Я вам, Савушкин, что велел сделать? Сперва список определить наиболее вероятных мест, где похититель мог тела прятать. Те, что ближе к больнице или к местам преступления, где подъезд скрытнее и прочее. А вы что? Чесом по всей Первопрестольной? Вы эдак до второго пришествия искать станете! Вы, Савушкин, когда привычку заведете головой-то думать? Оно ж, дознание-то, в первую очередь головой ведется, а уж во вторую – ногами. В общем, так: чтобы через час у меня от вас разумный список ледников был. Во все те, что вы проверить не успели, околоточных отправим. А сейчас бюро берите, поедем свидетелей опрашивать, но сперва на Пречистенку за господином Рудневым.

Савушкина уж очень задел выговор от надворного советника, поскольку ожидал он вполне заслуженной, на его взгляд, похвалы за усердие, а не обидных слов по поводу неиспользуемой головы. Может, оно и вправду, не успел Савелий Галактионович как следует подумать, прежде чем кинуться исполнять, но ведь оно и немудрено! От всех этих ужасов кошмарных и суеты последних двух дней разумение младшего делопроизводителя малость притупилось.

Еще больше раздосадовало Савушкина то, что Анатолий Витальевич вновь собирался консультанта в дела сыскные вмешивать. Вот ведь сдался ему этот франт расфуфыренный! Помощник евойный – немец с русской фамилией – был еще ничего. Вполне так себе человек серьезный и основательный. А этот хлыщ рафинированный, ну, совсем же в сыскной работе субъект был бесполезный! Мало того, что мертвецами брезговал, так ведь еще и корчил из себя неизвестно что: все больше молчал загадочно, да глазищами своими туманными лениво так водил, вроде как и интереса не имел ни к чему. А господин-то чиновник особых поручений, великий и мудрый Анатолий Витальевич, каждое словечко его ловил, да всячески с ним советовался: «Дмитрий Николаевич, то…! Да, Дмитрий Николаевич, се…!» Тфу, пропасть!

«Ладно!» – подумал Савушкин, вот он еще надворному советнику свою полезность и нужность непременно докажет, а заодно и откроет глаза на никчемность хваленого консультанта.

Все это Савелий Галактионович обдумывал уже в казенной коляске, катившейся по едва проснувшейся Москве. И так его увлекли эти мысли, что он снова проштрафился, не услышав какого-то вопроса, обращенного к нему Анатолием Витальевичем. Получив очередную порцию суровых порицаний за нерадивость, Савушкин был оставлен дожидаться в экипаже у подъезда Пречистенского особняка, в то время как Терентьев пошел лично приглашать его высокородие господина консультанта соблаговолить присоединиться к их мероприятию.

Однако ни надворного советника, ни консультанта с помощником он не дождался, вместо того к нему вышел ливрейный и велел самому идти в дом.

Савелий Галактионович снова оказался в гостиной, где помимо надворного советника, Руднева и Белецкого оказался еще какой-то взбаламученный и явно не совсем вменяемый тип.

Терентьев приказал помощнику сеть у окна и начал надиктовывать преамбулу к протоколу: «Такого-то года… Месяца… Дня… Чиновник особых поручений… Надворный советник… По делу за номером… В присутствии таких-то… Проводит допрос свидетеля… Протокол ведется кабинетским регистратором…» И так далее… И так далее… И так далее…

Тут-то собственно Савушкин узнал, что свидетеля звать Иннокентием Федоровичем Золотцевым, и что служит он каким-то там фамильяром – что значит это слово, Савелий Галактионович не знал – при госпоже Флоре Петровне Макаровой, которая являлась со слов полоумного свидетеля последней дельфийской пифией.

В этом месте Савушкин аж писать бросил, сперва сочтя, что ослышался, а потом решив, что все это какая-то недопустимая шутка над безусловной серьезностью криминального дознания. Но все остальные, находящиеся в гостиной, сохраняли сосредоточенную серьезность, а Анатолий Витальевич так даже и цыкнул на него, дескать, что это вы, Савушкин, замерли-то, так что Савелий Галактионович решил ничему не удивляться и продолжил записывать странный допрос слово в слово.

– Итак, господин Золотцев, – сурово произнес надворный советник. – Что вы имеете сообщить следствию?

Глаза Иннокентия Федоровича виновато забегали, и он зачастил:

– Следствию? Так я же… Я не то чтобы следствию… Я, господин полицейский… Простите, господин чиновник особых поручений, ничего такого в вопросе следствия сказать не имею… Потому как ничего и не знаю…

– В чем вы передо мной покаяться хотели, Золотцев? – оборвал поток бессмысленных объяснений Руднев. – Расскажите же наконец, что вы там такого натворили. А имеет это отношение к делу или нет, мы уж сами решим.

Фамильяр шмыгнул носом и наконец принялся объяснять:

– Видите ли, Дмитрий Николаевич, я должен признаться… Только молю, строго между нами!.. Не все, что происходит на сеансах их яснословия, является, так сказать, настоящим прорицанием…

В этом моменте перо у Савушкина снова запнулось, он растерянно взглянул на начальство и, встретившись с его строгим взглядом, застрочил дальше.

– Я догадывался об этом, – сказал Дмитрий Николаевич. – Да им мадмуазель Флора не стала от меня этого скрывать. Кстати, как она?

– О! С ней все хорошо! Доктор пробыл до утра, но сейчас…

– Отрадно слышать, – перебил Терентьев. – Продолжайте по существу.

– Ну, да… Так вот… Иногда… Для некоторых клиентов предсказания, так сказать, подтасовываются… Например, пифия предрекает какой-нибудь, так сказать, скучающей даме интересную встречу, и я организовываю для этой дамы внезапную rendez-vous innocent (фр. невинную встречу) в парке или в театре, или на приеме. Естественно, в этом участвует нанятое лицо… Актер… Имеющий соответствующее обхождение… В этом же нет ничего дурного! Совершенно невинный обман! Никакой корысти! Все счастливы!

– Так уж и никакой корысти? – усомнился Дмитрий Николаевич. – Не юлите, Золотцев! Взялись каяться, так уж не врите.

– Рассказывайте, Золотцев! И лгать не смейте! Вы под протокол говорите, – добавил Терентьев.

– Хорошо! Я скажу!.. В общем, иногда мы устраиваем подобные représentation (фр. представление) за деньги… Ну, скажем, какой-нибудь упрямый старый хрыч решит оставить капиталы свои на благотворительность, а его наследники, ясное дело, против такого поворота… Вот они и просят, дескать, пусть пифия старику какой-нибудь знак растолкует, что состояние нужно не в богадельню жертвовать, а в семье оставить… Ну и, например, начнет сумасбродный старец каждое утро обнаруживать на фамильном портрете пращура своего кровавые слезы… Нет, вы не подумайте, никакой настоящей крови! Просто сироп с краской! Подкупленная горничная накрашивает!.. Но старик-то о том не ведает! Пугается! Наследнички его на сеанс приводят, а тут ему все чин-чинарем их яснословие и разъясняет. Дескать, предки скорбят, что потомки их без гроша останутся. Старик проникается и завещание переписывает… Но, господа! В этом же тоже нет никакого зла! Может, даже и наоборот! Кто его знает, на что отчаявшиеся наследники могли бы решиться!..

– Со скучающими дамами и жадными наследниками все понятно, – опять перебил Анатолий Витальевич. – А что с господином Рудневым?

– Тут история другая… Дмитрий Николаевич, простите! Вы к их яснословию были так добры, а я…

– Рассказывайте! – теряя всякое терпение, прикрикнул на фамильяра сыщик.

Иннокентий Федорович тяжело вздохнул и с видом бесконечного раскаяния начал излагать:

– Видите ли, Дмитрий Николаевич, на вас пришел заказ…

– Что?! – оторопело спросил Дмитрий Николаевич. – В каком смысле «заказ»?

– На розыгрыш, – невинно ответил фамильяр. – Три дня назад ко мне обратился какой-то человек и сообщил, что хочет устроить шутливое представление для старого друга.

– Что за человек? – резко спросил Дмитрий Николаевич.

– Да я толком и не знаю! – развел руками Золотцев. – Просто с утренней почтой обнаружился конверт без обратного адреса, а в нем записка, визитная карточка и аванс. Остальную сумму сегодня в таком же конверте принесли.

– Записка осталась? – снова задал вопрос Руднев.

– Нет, ну что вы! Я таких записок не оставляю, сжигаю сразу. Вдруг кто найдет, и тогда репутация их яснословия пострадает!

– И визитку сожгли? – впервые с начала разговора подал голос Белецкий.

– Нет, визитку оставил, но, видимо, потерял…

– Эта? – Дмитрий Николаевич протянул Иннокентию Федоровичу вынутый из кармана картонный прямоугольник.

– Да, – обрадовался тот. – А где вы ее взяли?

– В вашем кабинете, – ответил Руднев и передал визитную карточку надворному советнику.

На несколько секунд воцарилось молчание, воспользовавшись которым, Савушкин поднял голову от протокола и глянул в сторону чиновника особых поручений в тщетной надежде разглядеть, что же там такое написано на визитке. Естественно, увидеть он ничего не смог, зато, к немалому своему изумлению, заметил, как Анатолий Витальевич, переменившись в лице, скрестил взгляд с консультантом, будто играя в переглядки. Потом надворный советник нахмурился, сердито взглянул на отвлекшегося от своих обязанностей Савушкина и строго приказал свидетелю:

– Дальше рассказывайте!

– Так я и рассказываю… В записке той значилось, что к нам на сеанс должны прийти вы, Дмитрий Николаевич… Что вам нужно заморочить голову так, чтобы вы уж и во всякие чудеса были готовы поверить, а после подстроить, чтобы вы отправились к церкви Симеона Столпника, где вас должен был ожидать сюрприз. Заказчик просил все это сделать шутейно, вроде как очень порадовать вас хотел… Сперва-то, ясное дело, я и думать про розыгрыш не смел. Ведь такое горе у их яснословия, а вы еще и расследование ведете. А потом жадность меня обуяла, больно деньги хорошие заказчик посулил… И еще подумал, может, шутка эта отвадит вас от пифии… Забоялся я, что вы заодно с убийством невзначай разоблачите и наши маленькие… хитрости.

– Аферы, – безапелляционно поправил сыщик, и Савушкин даже счел необходимым подчеркнуть это слово в протоколе двумя чертами.

– Ну что вы, право, господин надворный советник! Я же все как на духу, – заканючил Золотцев.

Терентьев снова жестко приказал ему продолжать, и тот снова зачастил:

– Для розыгрыша я пригласил… Девицу… Такую… Особую… Актрису… Ну, почти…

– Проститутку? – устав от невнятного мямленья, в лоб спросил надворный советник.

– Д-да… Она живые статуи изображает… Пикантность такая… Для просвещенных господ… Пигмалион и Галатея… Понимаете?.. Я уверен был, что их яснословие вас, Дмитрий Николаевич, на ужин пригласит. Вы в ее вкусе мужчина… Ой, простите!.. В общем, я такое придумал… У их яснословия в приемной зале пять светильников в виде золотых женских фигур. Один я заменил на позолоченную живую женщину. Если бы все пошло, как должно, она бы стала украдкой от их яснословия шевелиться и позы менять, так, чтобы вы, Дмитрий Николаевич, заметили и заинтригованы бы оказались. А после бы, как бы вы на улицу-то вышли, она бы вас и к церкви должна была отвести.

– Нет, Золотцев, вы точно не в себе! – воскликнул сыщик. – Это как же вы себе представляли, что золотая баба в чем мать родила станет по Поварской фланировать?

– Естественно, по улице бы она не нагая шла, – возмутился фамильяр, – а в шалях! Но с золотым лицом.

– Шахерезада! – загадочно произнес Белецкий, переглянувшись с Рудневым.

Эту реплику Савушкин, припомнив давешнюю сентенцию насчет молящегося дурака, решил не записывать. И без того протокол у него получался какой-то безумный.

– Но все пошло не так! – меж тем сокрушался, очевидно, умалишенный свидетель. – Их яснословие заснули. Шлюх… То есть Галатея растерялась и перепугалась. Из залы вслед за вами выскочила. Насилу я ее перехватил и выдворить незаметно успел. И тогда же мне пришла идея, как все-таки вас в церковный сад выманить. Велел я Калисто, служанке ее яснословия, надеть господское платье и помелькать в нем перед вами… – Золотцев умоляюще сложил руки перед Анатолием Витальевичем. – Вы уж выпустите ее, господин надворный советник! Она ж ничего дурного-то не сделала!.. – Фамильяр снова поворотился к Рудневу. – А дальше вы, Дмитрий Николаевич, и сами все лучше меня знаете. Калисто вас в назначенное место привела, поверещала там для интриги… Она мне после сказала, что для вас там фейерверк был устроен. Стало быть, вас и впрямь порадовали?

– Не то слово! – буркнул Белецкий.

– Ох! Вот в этом-то и беда! – как всегда, не уловивший сарказма Золотцев сокрушенно схватился за голову.

– В чем беда? – уточнил Руднев. – Объясните же наконец, Иннокентий Федорович! Я, признаться, так и не понял, из-за чего вы тут у меня в ногах валяться пытались.

Подбородок у фамильяра заходил, и глаза вновь наполнились слезами.

– Подставил я вас, Дмитрий Николаевич! Шуткой своей беду накликал! – проговорил он, скорбно подвывая. – Разгневался оракул за вашу неуместную радость. Оскорбился, видать, тому, что непочтительно это, когда у его пифии горе. Так осерчал, что проклял вас за это! Через пифию нынче так прямо и изрек, и имя ваше назвал…

– Это тоже записывать? – в повисшей тишине вопрос Савушкина даже для него самого прозвучал столь неуместно, что он испуганно вжал голову в плечи.

– Пишите! – рявкнул Анатолий Витальевич. – Рука, чай, не отсохнет, а бумага стерпит!

Разъяснив помощнику, чиновник особых поручений неожиданно терпеливо обратился к фамильяру:

– Любезнейший, Иннокентий Федорович, позвольте, я вам кое-что растолкую. Я веду дознание по делу об убийстве… Убийстве, понимаете?.. И до ваших махинаций и фокусов с предсказаниями мне, по чести сказать, дела нету. Скажу более, ежели из-за этих шалостей никто не пострадал и жалоб на вас не поступало, так по букве закона это и преступлением считаться не может. Но, с другой стороны, всякое утаивание вами фактов или искажение оных в отношении ведомого мною расследования – преступление крайне серьезное, приравниваемое, по сути, к пособничеству в убийстве… Понятно вам?.. Я это все к тому говорю, чтобы вы уяснили для себя, что в ваших интересах прекратить сочинять сказки об оракулах и пифиях и рассказать, как оно все взаправду было.

Золотцев растерянно уставился на надворного советника и перестал всхлипывать.

– Так я же, ваше высокоблагородие, все как есть и рассказал! – проговорил он ошарашенно.

– Анатолий Витальевич, позвольте мне задать несколько вопросов господину Золотцеву? – попросил Руднев.

– Извольте, – сыщик досадливо махнул рукой и откинулся на спинку стула, всем своим видом давая понять, что ему нестерпимо жалко времени, потраченного на то ли полоумного, то ли уж слишком хитрого свидетеля.

В отличие от него, Руднев, напротив, вдруг начал проявлять к беседе сосредоточенный интерес.

– Иннокентий Федорович, – заговорил он с чрезвычайной серьезностью. – Раз уж у нас откровенный разговор пошел, признайтесь, вчера на сеансе подставные предсказания были?

К немалому удивлению всех находящихся в комнате, фамильяр вынул из кармана потрепанную записную книжицу и, бормоча что-то нечленораздельное, принялся ее яростно листать.

– Нет, – твердо заявил он спустя минуту, отрывая взгляд от своих записей. – Вчера все по чести было. А вот третьего дня… Так там с мадам Вельмонт…

– Вы уверены насчет вчерашнего? – перебил Руднев.

– Абсолютно! Я с такими вещами чрезвычайно аккуратен!

– Хорошо, – согласился Дмитрий Николаевич. – Тогда сверьтесь, пожалуйста, со своими записками, не было ли за последнюю неделю или две подложных предсказаний, где бы фигурировала обожженная или покалеченная рука?

Золотцев снова уткнулся в свои записи.

– Нет, – наконец уверенно ответил он. – Было только про руку и сердце. Господин Овечкин хотел повлиять на несговорчивую маман своей возлюбленной…

Дмитрий Николаевич снова оборвал ударившегося в излишние подробности фамильяра.

– Иннокентий Федорович, а кроме вас, кто еще о подобных фарсах договаривается?

– Никто! – возмутился Золотцев. – Как же можно кому-то другому такое тонкое дело поручать?!

– А сама мадмуазель Флора могла бы, так сказать, напрямую заказ принять? – настойчиво продолжал выспрашивать Руднев.

– Да как вы смеете?! – фамильяр вскочил и стиснул кулаки с таким свирепым видом, что Белецкий, все это время продолжавший занимать стратегическую позицию за спиной Золотцева, пихнул его, принуждая сесть, и на всякий случай стал придерживать за плечо. – Вы!.. Вы!.. Вы не понимаете ничего! Она пифия! Настоящая пифия! Все эти спектакли я устраиваю лишь потому, что истинными-то прорицаниями не прокормишься, и толпа эта глупая зрелища требует! А прорицания – это жемчужины! Они редки! Вот я и добавляю интриги!.. Но это делаю я, грешный!.. А она избранная! Она бы никогда!..

У всех, наблюдающих эту сцену, даже у Савушкина, мелькнула одна и та же мысль: если Иннокентий Федорович свои убежденность и негодование сыграл, он был величайшим актером.

– Я не хотел оскорбить вас и, тем более, мадмуазель Флору, – вскинул руки Дмитрий Николаевич. – Простите, если мой вопрос вас задел!

Золотцев еще немного посверкал на Руднева глазами, а после весь его гнев враз перешел в слезы.

– Их яснословие – несчастная женщина! – зарыдал он, утирая глаза уже насквозь мокрым платком. – Она абсолютно одинока! Знать будущее – проклятье! Она из-за этого никого к себе близко не допускает! У нее нет ни единого друга!..

– А враги? – Дмитрий Николаевич снова прервал фамильяра. – Враги у нее есть?

– Ну что вы такое говорите! Откуда?! Их яснословие никому никакого зла никогда не сделала!

– Тогда как вы объясните вчерашний инцидент с вином? – сдержанно суровый тон Дмитрия Николаевича заставил фамильяра испугано замереть.

– Вы уверены, что в вине был яд? – пролепетал он.

– По крайней мере снотворное, – сухо ответил Руднев и спросил. – Кто подавал вино?

– Я, – упавшим голосом ответил фамильяр. – Я и бутылку принес, и на стол подал, и открывал тоже я…

– А кто-то мог что-нибудь незаметно добавить в бутылку, когда она была открыта? – вставил вопрос Анатолий Витальевич.

Иннокентий Федорович отчаянно замотал головой.

– Нет! Я вино открывал при их яснословии. А после уж и Дмитрия Николаевича к ней привел. И из зала она точно не выходила… Галатея мне так сказала.

Руднев и Терентьев обменялись взглядами, и надворный советник спросил.

– У вас есть еще вопросы, Дмитрий Николаевич?

– Нет, – ответил тот.

– Что ж, в таком случае, господин Золотцев, вы можете быть свободны, – чиновник особых поручений подал Савушкину знак, что тот может прекратить записывать. – Однако прошу вас, Иннокентий Федорович, коли надумаете из Москвы уехать, извольте меня предупредить.

Фамильяр растерянно поднялся на ноги.

– Так я могу идти? – неуверенно переспросил он.

– Да, говорят же вам. Идите, – подтвердил Терентьев.

– Я вас провожу, – вызвался Белецкий.

Иннокентий Федорович неуверенно направился к двери, но, не дойдя, остановился.

– А Калисто как? Вы отпустите ее, господин надворный советник? – озабоченно спросил он.

– Сперва показания с нее сниму. Если все, что вы тут рассказали, подтвердится и господин Руднев не станет выдвигать против вас никаких обвинений за учиненную вами над ним насмешку, то никаких причин задерживать ее у меня нет, – заверил Анатолий Витальевич.

Золотцев кивнул и удалился в сопровождении Белецкого.

– И какие у вас, Дмитрий Николаевич, насчет всего этого мысли? – поинтересовался Терентьев, когда дверь за фамильяром закрылась.

Руднев развел руками.

– Я не знаю, что думать! – признался он.

Терентьев нахмурился.

– А про визитную карточку что скажете?

– Мне хочется верить, что это – игра разума, как сказал Белецкий.

– Игра разума, говорите, – повторил Анатолий Витальевич. – Скверная какая-то игра… Как по-вашему, фамильяр тоже игры с нами играет?

– Мне кажется, он в своих играх полностью покаялся, – ответил Руднев. – Я склонен ему верить.

– Как вы тогда объясните все эти предсказания и отравленное вино?

– Объяснение может быть только одно, – жестко произнес Дмитрий Николаевич. – Все на пифии сходится.

Анатолий Витальевич согласно кивнул и приказал своему помощнику собирать бумаги.

Но Савушкин его не услышал.

В голове Савелия Галактионовича в этот момент внезапно появилась версия. Она была зыбкой, но такой яркой, что у младшего делопроизводителя захватило дух.

– Савушкин!.. Савушкин! – резкий окрик надворного советника заставил Савелия Галактионовича опомниться. – Вы что в облаках-то витаете?! С вас еще список ледников. Или уж забыли?

Савушкин с таким рвением кинулся собирать бюро, что едва не опрокинул на протокол чернильницу. К счастью, Анатолий Витальевич этого не заметил, зато заметил консультант, с возмутительно снисходительной улыбкой наблюдавший за Савелием Галактионовичем. Савушкин вспыхнул от досады и смущения, и от этого улыбка на лице Дмитрия Николаевича сделалась шире. Младший делопроизводитель кинул на консультанта враждебный взгляд и, вспомнив, что теперь у него есть версия, удовлетворенно подумал: «А вот мы еще посмотрим!»

Обсудив дальнейшие планы, Терентьев и Руднев решили, что сперва вместе поедут к театральному импресарио, а после разделятся: Анатолий Витальевич отправится допрашивать Калисто, а Дмитрий Николаевич нанесет визит пифии.

По дороге в Нескучный сад, где в Александровском летнем театре была назначена встреча с импресарио, они заехали в Первую Градскую больницу, чтобы встретиться и переговорить с доктором Дягелевым.

До того, как стать патологоанатомом при сыскном управлении, Филипп Иванович служил военным хирургом, прошел всю русско-турецкую войну, а после полтора десятка лет спасал жизни в Лефортовском госпитале. Его внезапный уход из хирургии для большинства его коллег так и остался непонятной эксцентричной выходкой, но сам Филипп Иванович говорил, что нашел в судебной медицине и криминалистике призвание и предназначение. Свою работу он выполнял не в пример другим патологоанатомам с исследовательским запалом и научным рвением, и зачастую его заключения оказывались решающими для выводов следствия или же, напротив, полностью ломали картину дознания. Эта его въедливость и дотошность, дополнявшиеся несговорчивым ворчливым характером, нравились в сыскном далеко не всем, но большинство глубоко уважали и восхищались порядочностью и профессионализмом доктора Дягелева.

C Терентьевым у Филиппа Ивановича отношения были особые. Анатолий Витальевич работал исключительно с Дягелевым и мнение его считал истиной в последней инстанции. Со своей стороны ворчливый доктор тоже крайне уважал Терентьева, но это ничуть не мешало ему постоянно язвить и брюзжать в адрес надворного советника. Эти двое и вообще довольно часто ударялись в бурные споры, доходившие иной раз до ссор, но при этом оставались не просто сослуживцами, но и друзьями. Терентьев был вхож в дом Дягелева. Его обожали супруга Филиппа Ивановича – исключительно мягкая, умная и приветливая женщина – и три очаровательные дочери доктора, из которых две старшие были уже замужем за молодыми талантливыми врачами.

В Первой Градской Дягелев преподавал в фельдшерской школе, обучая слушателей обрабатывать раны, накладывать швы, фиксировать переломы и вправлять вывихи. К этому его привлек главврач больницы Сергей Федорович Дерюжинский, университетский товарищ Дягелева, один из тех, кто так и не смог принять уход Филиппа Ивановича из хирургии, и не теряющий надежду переманить строптивого доктора из мертвецкой обратно в операционную залу.

Ждать Филиппа Ивановича пришлось с четверть часа, в течение которой Терентьев раздраженно мерил шагами холл больницы, Руднев рисовал какого-то замысловатого геральдического зверя в своем блокноте, Белецкий, скрестив на груди руки, неподвижно подпирал колонну, а примостившийся в углу на скамье Савушкин изо всех сил пытался не уснуть. В холле резко пахло карболкой, но было прохладно, и это возможное отдохновение от июньского зноя примиряло всех, кроме неуемного Анатолия Витальевича, с вынужденным ожиданием.

Наконец Дягелев явился и первым делом отчитал Савушкина за недостаточно аккуратное, на взгляд Филиппа Ивановича, ведение записей и за две какие-то там описки в протоколе. Исчерпав запас упреков в адрес младшего делопроизводителя, доктор переключился на его начальника:

– Анатолий Витальевич, вы обещались поддержать мое ходатайство о выделении мне дополнительного помощника, а составленная мною бумага, как мне стало известно из достоверного источника, все на вашем столе лежит. Коли вам недосуг, так на себя и пеняйте! Я вам не Шива многорукий! Как, по-вашему, я при наличии единственного ассистента за два дня с восемнадцатью трупами должен управиться? Да еще при такой-то жаре!

Терентьев, к тому времени умаявшийся ожиданием, выслушивать ворчание Дягелева был не готов, хотя и впрямь чувствовал за собой вину в том, что напрочь позабыл про докторское ходатайство.

– Филипп Иванович, если вам так времени не достает, вы уж его на отвлеченные разговоры не тратьте, к делу переходите, – ощетинился он в ответ. – Мне, как вы понимаете, из восемнадцати покойников преимущественно новопреставленные интересны. Что вы можете сказать про убиенного Аверьяна Стасова?

Дягелев оскорбленно насупился, но упреки прекратил и отчитался по вскрытию.

– Modus operandi (лат. образ действия) идентичен прошлому убийству, – заявил он. – Жертва задушена. Тело убрано. По следам на шее могу предположить, что убивал один и тот же человек. Совпадают и размер руки, и характер захвата. Срез ногтей тоже схожий. Интересен тот факт, что у нищего тщательно вымыты и подстрижены волосы. Я думаю, это было сделано, когда Аверьян Стасов был еще жив-здоров, поскольку сделать такое с мертвым довольно сложно. Еще одна странность – содержимое желудка. Незадолго до смерти ваш блаженный откушал шоколад и печенье. Не самый характерный рацион на паперти.

Слушая рассказ о последней трапезе убиенного, Савелий Галактионович понял, что еще не до конца закалился духом и отчаянно пожалел о съеденной на завтрак черствой краюхе, однако, собрав волю в кулак, продолжил записывать за Филиппом Ивановичем слово в слово.

– Вы предполагаете, что убийца, прежде чем убить, обихаживал жертву: мыл, стриг, угощал? – спросил Терентьев.

– Строить гипотезы – это ваша задача, Анатолий Витальевич, – отрезал Дягелев. – Я оперирую фактами. Но, уж раз вы спросили, должен заметить, что и мыть, и кормить Аверьяна мог кто угодно, не обязательно убийца.

– Строить гипотезы, значит, мне, а критиковать – вам, – проворчал Терентьев и спросил. – Есть еще что-нибудь значимое?

– Нет, – ответил доктор. – Остальное, по сути, совпадает с моим первым заключением.

– А что насчет вина? – перехватил инициативу Руднев. – Я передавал вам бутылку для анализа.

– Отменное вино! – Дягелев одобрительно поцокал языком. – Я бы не отказался себя таким побаловать. Да и для здоровья полезно…

– Доктор, им женщину чуть не отравили, – напомнил Дмитрий Николаевич.

– Вздор, молодой человек! – безапелляционно возразил Филипп Иванович. – Им можно было бы отравиться, лишь потребив чрезмерное количество. Попросту говоря, упиться вусмерть.

– Хотите сказать, никаких посторонних веществ в бутылке вы не обнаружили? – настойчиво переспросил Руднев.

– Не обнаружил, – подтвердил Дягелев.

– Значит, мадмуазель Флору одурманили не вином, а чем-то еще, – заключил Белецкий.

– Вы вечно не даете мне досказать, господин Белецкий! – возмутился Филипп Иванович. – Если позволите, я закончу. Нет, ее опоили именно вином.

Все, за исключением Савушкина, который, боясь доктора пуще чумы, и так не смел в его присутствии раскрывать рта, прикусили языки, сдерживая язвительные замечания и нетерпеливые вопросы. Удовлетворенный проявленным слушателями смирением Филипп Иванович милостиво объяснил.

– В бутылке никаких примесей не было, но вот на салфетке, которую вы, Дмитрий Николаевич, мне также передали, было изрядное количество барбитала. Не смертельное, но в сочетании c alcohol достаточное, чтобы объятия Морфея оказались исключительно крепкими.

– Как такое может быть? – спросил Терентьев. – Вы же, Дмитрий Николаевич, говорили, что сами наливали ей вино…

– Подождите, Анатолий Витальевич! – перебил Руднев. – Это-то я знаю, как объяснить. У меня другой вопрос. Прежде чем уснуть, Флора будто бы впала в транс и начала прорицать. Возможно ли такое после выпитого барбитала?

Дягелев задумался.

– В принципе, – сказал он наконец, – такой эффект вполне мог быть. Во-первых, если ваша пифия злоупотребляет этим снотворным, у нее могло развиться привыкание, сопровождающееся побочными эффектами. В частности, иногда вместо угнетающего эффекта барбитал начинает, напротив, вызывать возбуждение. Во-вторых, вы говорили, что состояние предсказательницы и на сеансе выглядело как транс. Готов предположить, что она употребляет какие-то стимулирующие вещества, например малые дозы экстракта красавки. В этом случае взаимодействие двух препаратов предсказать нельзя. Скажу лишь, что вашей Флоре очень повезло, что ее вообще откачали.

Уже в экипаже Терентьев снова повторил Рудневу свой вопрос:

– Так как же, по-вашему, вышло, что в бокале был барбитал, а в бутылке, из которой вы наливали вино, барбитала не оказалось?

– Этому может быть только одно объяснение, Анатолий Витальевич, – ответил Руднев. – Я наливал из другой бутылки, а после ее заменили. И этот факт свидетельствует в пользу того, что отравление организовал кто-то из домашних. Кто-то, кто мог взять бутылку, а после заменить ее на другую.

– Лучшей кандидатурой на эту роль мне видится Золотцев, – высказался Белецкий. – Он сам признался, что приносил и открывал бутылку. Да и поменять ее потом для него не представляло труда.

– Нет, Белецкий, – возразил Дмитрий Николаевич. – Участие Золотцева как раз менее всего вероятно. Если история с мнимым розыгрышем правда – а все говорит в пользу этого – то он бы точно не стал подсыпать снотворное в вино, которое вполне мог выпить и я. Ему важно было отвести меня в условленное место, а, глотнув барбитала, я бы уже никуда не дошел, и тогда бы его предприятие сорвалось.

– Это дело расползается, как квашня у нерадивой хозяйки, – мрачно проворчал Терентьев. – И чем дальше, тем хуже.

Савушкин с мнением начальства был категорически не согласен. На его взгляд, дело как раз приобретало все большую ясность и определенность, и от этого просветления, а пуще – от того, что посетило оно лишь его, Савелию Галактионовичу делалось волнительно и радостно. Он, конечно, понимал, что этой версии пока что не хватает доказательной базы, и поэтому распространяться о ней преждевременно, но был уверен, что и за доказательствами дело не станет.

Опасаясь, что ликование его будет очевидно спутникам, младший делопроизводитель уткнулся в свои записи и принялся составлять порученный ему список ледников.

Александровский Летний театр располагался в глубине Нескучного сада, немного в стороне от основных аллей, дабы ничто не отвлекало зрителей от происходившего на сцене действа, будь то комедия или трагедия.

То, что творилось в театре в тот момент, когда туда прибыл чиновник особых поручений московского сыска со своими спутниками, до трагедии не дотягивало, но уж точно представляло собой драму, главными действующими лицами которой был импресарио благотворительного театра Сергей Александрович Толбухин и режиссер Альберт Романович Версальский. На вторых ролях были костюмер и осветитель, а в качестве статистов выступали мастеровые, устанавливающие декорации.

Импресарио, обрюзгший крупный мужчина, в ярко-лиловом пиджаке, узких полосатых брюках и при галстуке канареечного цвета, величественно восседал на ящике с реквизитом и лениво обмахивался широкополой соломенной шляпой. Над ним стоял режиссер, высокий, долговязый, с тусклым кислым лицом, одетый в чрезвычайно строгий черный костюм, делавший его похожим более на гробовщика, чем на руководителя театра.

– Сергей Александрович, это недопустимо! Это преступно! Вы слышите меня?.. Я говорю, что ваша безалаберность преступна! – возмущенно шипел Альберт Романович. – До спектакля меньше двенадцати часов, а у вас тут конь не валялся.

– Ох, Алберт! Альберт! Теперь вам, старина, еще и коня подавай! – с вальяжной улыбкой отвечал Толбухин. – Мало вам того, что третьего дня мне пришлось перевернуть всю Первопрестольную в поисках говорящего зеленого попугая. Ну вот скажите мне, маэстро, где у Пушкина про попугая сказано, а?

Сергей Александрович говорил с каким-то нарочитым гнусавым акцентом, про который время от времени забывал, переходя на чистую русскую речь с окающим рязанским выговором.

– Не уходите от темы! – потребовал Версальский. – Тем более, что я не обязан объяснять вам свой режиссерский замысел! А вот от вас, любезнейший, я требую отчета, почему костюмы перевозились не в сундуках? Вы только посмотрите, в каком они виде! Désastre! (фр. Катастрофа!) Их же от пыли не отчистить!

– Да полно тебе, друг мой Альберт! – отмахнулся импресарио. – Этого не будет видно в свете ламп!

– Конечно, не будет! – язвительно поддержал режиссер. – Потому что лампы не станут гореть без масла, о котором вы тоже не позаботились!

– Ну что вы опять начинаете! – поморщился Толбухин. – Мы это уже обсуждали, и вы согласились, что со свечами будет гораздо атмосфернее. А свечей у нас в избытке.

– Ясное дело, я согласился! – Альберт Романович сделал вялое движение руками, очевидно, означавшее, что он ими всплеснул. – Что мне еще оставалось делать?!

– Вы согласились!..

– Я смирился! Но вот с чем я совсем не готов мириться, Сергей Александрович, так это с отсутствием декораций! – на последнем слове шипящий голос режиссера внезапно взвился визгливой нотой, и его собеседник дернулся от неожиданности.

– Тьфу на вас, господин Версальский! – досадливо произнес он. – Вы как зубная боль! Спасения от вас никакого нет! Что вы бьете истерику? Вон же, ставят ваши декорации! Чем вы недовольны?

В этом месте препирательство театральных светил было прервано появлением двух чиновников сыскного управления в сопровождении консультанта и его напарника.

Терентьев представил всех и обозначил цель их визита, ограничив описание происшествия в Мочаловском доме убийством блаженного нищего.

– Это все, безусловно, ужасно, – бесцветно ответил Версальский, нетерпеливо посматривая на сцену, где мастеровые без особого запала возились с декорациями. – Но, право, господин надворный советник, я не понимаю, чем мы тут можем помочь? Никого из нашей труппы не было в Москве уже три недели.

– А кто все это время присматривал за вашей штаб-квартирой? – уточнил Терентьев.

– Никто, – режиссер недоуменно поднял брови. – Зачем бы это было нужно? Ничего, кроме старых декораций и костюмов, там не было. Да и само здание на храмовой территории расположено, там обычно тихо и немноголюдно.

– То, что дом три недели пустует, кто мог знать? – продолжал расспрашивать Анатолий Витальевич.

– Да кто угодно! Об этом в газетах писали, – квелое выражение лица Альберта Романовича постепенно приобретало оттенок нетерпения и раздражения. – Господа, мы, правда, вряд ли можем быть полезны для вашего разбирательства. Вы только напрасно тратите свое время, да и наше, признаться, тоже. У нас вечером спектакль, и до его начала еще непочатый край работы!

На всем протяжении этого разговора импресарио хранил безразличное молчание и буравил Руднева лениво-нагловатым взглядом. Внезапно он хлопнул себя по колену и, тыкнув в сторону Дмитрия Николаевича толстым волосатым пальцем, возбужденно воскликнул:

– Я вас знаю! Вы тот самый Руднев! Ведь так?

– Простите, сударь, но я не имею понятия, какого Руднева вы имеете в виду, – неприязненно отозвался Дмитрий Николаевич.

– Художника, разумеется! – Сергей Александрович нахлобучил на голову шляпу, вскочил и протянул Рудневу руку.

Дмитрий Николаевич сдержанно пожал медвежью лапу господина Толбухина, а импресарио тем временем продолжал гнусавить.

– Я давно хотел встретиться с вами и предложить вам одно дельце, – Сергей Александрович азартно потер руки. – Мы с Версальским, видите ли, задумали поставить пьесу по произведениям Адама де Ла-Аля6. Этакая современная фантазия на тему идиллических пасторалей тринадцатого века. Очень свежо! Публика будет рыдать от восторга! А то весь этот мхатовский реализм всем уж оскомину набил! Вон, даже зануда-Версальский со мной согласен. Правда, друг-Альберт?.. Короче, идея восхитительная, но в ней крайне важен антураж! Ваш стиль – то, что нужно! Как вы смотрите на то, чтобы нарисовать декорации?

– Никак не смотрю, – попытался остудить пыл импресарио Руднев. – Боюсь, я слишком занят и не смогу выделить время на ваш заказ.

Однако остановить несущегося на всех парах к своей мечте Сергея Александровича оказалось совсем непросто.

– Да подождите вы отказываться! Вы не до конца уловили идею! Пойдемте, я покажу вам, что мы для «Пиковой дамы» придумали. Ну, умоляю! Буквально на минутку!

Руднев взглянул на Терентьева.

– Анатолий Витальевич, вы не против, если я отдельно переговорю с господином Толбухиным, пока вы беседуете с господином Версальским? – спросил он.

– Не против, – ответил надворный советник, к тому моменту уже практически уверенный в том, что здесь им мало что удастся выяснить полезного. – Я задам еще несколько вопросов, а после, как договаривались, поеду снимать показания с нашей ряженой. Вы, Дмитрий Николаевич, действуйте по своему плану. Когда будут новости, телефонируйте в контору.

Сергей Александрович повел Руднева и Белецкого за кулисы, где при появлении импресарио работы по установке декораций несколько оживились.

У Толбухина с Версальским и впрямь оказался свой собственный весьма оригинальный взгляд на Пушкина. Судя по пылкому рассказу Сергея Александровича, они «превратили повесть в яркую мистическую историю и дерзко развили любовную линию». Что все это значило, понять было сложно, как, впрочем, и сложно было даже предположить, почему декорации оказались нарисованными в древнеегипетском стиле, и зачем в пьесе появились говорящий попугай, беспрерывно долдонящий: «Тройка! Семерка! Туз!», злобный карлик, олицетворяющий не то Сатану, не то дух Филиппа Пинеля7, нашептывающий не только Герману, но и всем остальным персонажам всякие нехорошие мысли, а также ледяная статуя графини, которая должна была в конце всего этого безумия явиться и покарать убийцу, как статуя командора в «Каменном госте».

– Мы вообще решили выйти за рамки одного произведения, – вдохновенно вещал Толбухин. – У нас просматриваются аллюзии на «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», даже на «Сказку о рыбаке и рыбке». А еще мы включили в постановку несколько арий из Чайковского!.. Вы же придете посмотреть, господа?.. Обязательно приходите! Обязательно! А после спектакля мы еще раз переговорим о декорациях к де Ла-Алю… Признайтесь, Дмитрий Николаевич, мне же удалось вас заинтриговать? – напирал импресарио.

– Пожалуй, – согласился Руднев и с небрежной доверительностью сообщил: – В последнее время мне вообще часто приходится сталкиваться с интригующими вещами. Например, недавно я побывал на сеансе последней дельфийской пифии мадмуазель Флоры. Вы, наверное, слышали о ней?

– Слышал, – охотно подтвердил Сергей Александрович. – Но на представлениях ее не бывал. Я, господа, видите ли, уж с четверть века, так сказать, дышу воздухом кулис и отлично знаю, как оно делается-то. Чудеса, в смысле, всякие. Я, любезные мои, имея на расходы рублей десять-пятнадцать и времени с неделю, хоть и пещеру огненную с тремя отроками8 в самом что ни на есть натуральном виде мог бы для вас поставить.

– А для какого спектакля вы про пифию выясняли? – поинтересовался Дмитрий Николаевич.

– Да я и не выяснял ничего, – возразил Толбухин. – Хотя мысль интересная, надо покумекать… Я про эту вашу предсказательницу от журналиста «Московской Копейки» узнал. Он про наш театр писал, как раз про наши гастроли и про «Пиковую даму». Оно ж ведь про наш театр многие пишут, да только все больше про духовное возрождение гениальных алкашей, а про сценическое новаторство – редко.

Сергей Александрович обижено надул плохо выбритые сизые щеки.

– И что это за журналист? И почему он вдруг про мадмуазель Флору разговор завел? – спросил Руднев.

– А черт его знает, что за журналист. Не помню я его имени. А про пифию он хвастал, что, дескать, такую статью о ней сделал, что в редакции ему полчервонца заплатили. Врал, конечно, шельмец… Кто за его муру столько отвалит?.. Так вы придете вечером на спектакль?

– Мы постараемся, – уклончиво ответил Белецкий.

Сергей Александрович сунул ему в руки программку, на которой подписал: «Пригл. на 2 перс. Толбухин С. А.».

– В этом бедламе контрамарки не найду, – пояснил он. – Покажете это, вас пропустят, а я для вас места в первом ряду оставлю… Так что непременно приходите! А не придете, господин Руднев, я от вас все равно не отстану, пока насчет декораций не сговоримся!

Из Нескучного сада Руднев поехал к мадмуазель Флоре, а Белецкого отправил в редакцию «Московской Копейки» выяснять про упомянутого Толбухиным журналиста.

Пифия приняла Дмитрия Николаевича холодно и неприветливо.

– Я согласилась встретиться с вами, сударь, только потому, что намерена сказать вам, что вы в моем доме гость нежеланный, – заявила она, сердито сверкая глазами.

В этот раз разговор их происходил в небольшой гостиной с приспущенными шторами и завешенными черным газом зеркалами. На Флоре было строгое платье из черного крепа, украшенного ниткой черного жемчуга, которую женщина нервно теребила в руке.

– Что же такого случилось с нашей последней встречи, что сделало меня персоной нон грата? – спросил Руднев, стоя перед Флорой, поскольку ему не было предложено сесть.

– У вас хватает наглости спрашивать?! – возмутилась пифия. – Мало того, что вчера во время сеанса вы посмели задать вопрос касательно моего личного горя, так вы еще и повелели арестовать мою служанку и допросить моего фамильяра!

– Ваш фамильяр пришел ко мне сам, а вашу служанку не станут задерживать, если она сможет объяснить несколько моментов, – резко ответил на ее упреки Дмитрий Николаевич. – И поверьте, сударыня, обстоятельства таковы, что вы вполне можете столкнуться и с гораздо более серьезными неприятностями.

Флора вскочила и дрожащей рукой указала на дверь:

– Подите вон, сударь!

Руднев отрицательно качнул головой.

– Я не уйду, пока вы не ответите на мои вопросы. А если вы откажетесь говорить со мной, вместо меня придет полиция.

– Вы смеете мне угрожать?!

– Ни в малейшей степени, мадмуазель! Я лишь пытаюсь объяснить вам серьезность положения и обозначаю свои намерения. Давайте присядем и поговорим.

Флора еще несколько секунд стояла, дрожа от гнева и испепеляя собеседника взглядом, а потом обессилено опустилась на диван. Дмитрий Николаевич пододвинул стул и сел напротив.

– Для начала, сударыня, – заговорил он теперь уже куда как более мягко, – как вы себя чувствуете после вчерашнего происшествия?

Флора тряхнула головой.

– Я прекрасно себя чувствую! И вообще не понимаю, из-за чего был устроен весь этот вчерашний переполох! Ну ладно Иннокентий Федорович! Он вечно трясется надо мной! Но вы-то?! Он сказал мне, что вы едва в больницу меня не отправили. Глупость какая! Меня просто подточило горе и усталость после сеанса…

– Мадмуазель, вас опоили изрядной дозой барбитала.

– Что вы такое говорите?!

– Я говорю, что в вашем бокале обнаружился барбитал. Ошибка исключена. Как вы думаете, кто мог это устроить и с какой целью?

Флора растерянно смотрела на Руднева.

– Нет! Это решительно невозможно! – воскликнула она наконец.

– То есть у вас нет никаких предположений?

Пифия снова вскочила, вынуждая подняться и Дмитрия Николаевича, и заметалась по гостиной.

– Это не может быть правдой! – воскликнула она, замерев наконец перед Рудневым, стискивая кулаки. – Не может! Вы все это выдумали!

– Увы, сударыня, – возразил Дмитрий Николаевич. – К сожалению, я говорю правду.

– Боже мой! Боже! – женщина упала на диван и закрыла лицо руками. – Сперва убили Агату! Теперь и меня пытались! Что же это? Почему?!

– Эксперт сказал, что доза барбитала была несмертельной, – заметил Руднев. – Вряд ли это попытка убийства…

– Нет-нет! Неужели вы не видите?! Все одно к одному!

– Значит, все-таки есть кто-то, кто желает вашей смерти?

Флора вскрикнула.

– Нет! – торопливо произнесла она, и глаза ее наполнились ужасом.

– Мадмуазель, если вы станете скрывать от меня что-либо, я не смогу вам помочь, – произнес Дмитрий Николаевич, подавшись вперед и беря ее руку в свои. – Доверьтесь мне! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас защитить!

– Ваши силы слишком ограничены, – прошептала пифия.

– Что вы имеете в виду, мадмуазель?

Флора в отчаянии взглянула на Руднева.

– Это все из-за прорицаний, – ответила она.

– Из-за каких именно прорицаний?

– Я не знаю! Но, видимо, кто-то боится, что я разоблачу его… Какой-то его преступный секрет!.. И он хочет меня убить!

– Мадмуазель! – Дмитрий Николаевич выпустил руку пифии и откинулся на спинку стула. – Да прекратите же наконец морочить мне голову! Мы не на сеансе!

Теперь уже Флора наклонилась к нему и вцепилась в его руку.

– Дмитрий Николаевич, – проговорила она тоном напуганного ребенка. – Я не обманываю вас! Услышьте же меня! Я настоящая пифия! Через меня вещает оракул!

Руднев несколько секунд молчал, пытливо глядя Флоре в лицо, и ему все больше казалось, что женщина и впрямь сама верит в то, что говорит.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Допустим, все так. Тогда скажите мне, что есть ваш оракул? Что он за сущность?

Флора с еще более испуганным видом замотала головой.

– Я не могу! Не могу вам сказать! – пролепетала она. – Я не смею! Пифия обязана унести тайну оракула с собою в могилу!

Дмитрий Николаевич нахмурился.

– Мадмуазель, ваша верность оракулу вызывает уважение, но вопрос идет о том, как бы вам не оказаться в этой самой могиле раньше времени!

– Я не могу! – обреченно повторила Флора.

– Ладно, опустим это. Тогда другой вопрос. Те прорицания, что вы сделали мне вчера на сеансе и после него. Они… откуда взялись? Они были настоящими? Это ваш оракул вещал?

Мадмуазель Флора кивнула.

– Да… И тогда про обожженную руку… И сегодня, про проклятье…

– Про проклятье-то я и запамятовал, – пробормотал Руднев и попросил: – Мадмуазель Флора, расскажите, что там с этим проклятьем? Из рассказа Иннокентия Федоровича я не совсем понял.

– Это утром произошло… Я как раз говорила Иннокентию Федоровичу, что на ближайшую неделю хочу отменить все сеансы. Это, конечно, недопустимо, но из-за сестры я чувствую себя такой опустошенной… А потом… Он сказал мне… – пифия запнулась.

– Он – это оракул?

– Да…

– Что значит «сказал»?

– Дмитрий Николаевич, я не могу вам ответить!

– А что он вам сказал, ответить можете?

– Он сказал: «Гнев исцелится проклятьем…»

– А я-то тут при чем?

– «Гнев исцелится проклятьем Деметре посвященному9»… Так он сказал… – Флора опустила глаза, и по щекам ее побежали слезы.

Руднев смотрел на пифию в полном замешательстве, не зная, как реагировать на ее слова.

– Сударыня, мне кажется, вы преждевременно меня оплакиваете, – попытался пошутить он. – «Дмитрий» – распространенное имя!

– Я точно знаю, что это касается вас! – пылко воскликнула Флора.

– Откуда же в вас такая уверенность?

Женщина сперва закусила губу, очевидно, не решаясь заговорить, но потом все же начала объяснять.

– Видите ли, Дмитрий Николаевич, у меня уже очень давно не было настоящих прорицаний. Я даже думала, что утратила свой дар, но тут вдруг… Все с того случая началось, когда оракул про руку изрек… Потом вчера он снова сделал для вас предсказания… Я не понимаю, что они значили, но вы-то ведь что-то из них поняли? Так?

Руднев не ответил, а, в свою очередь, спросил:

– Откуда вы знаете, что они предназначались именно мне? Я же вас ни о чем не спрашивал.

Она качнула головой.

– Вы снова задаете недопустимый вопрос. Могу лишь сказать, что я точно знала, что они для вас. Оракул пытается что-то сказать вам, Дмитрий Николаевич. Возможно, от чего-то предостеречь!

– Скажите, мадмуазель, а не было ли чего-то странного перед тем, как оракул на мой счет вещать начал? Или не странного, а просто выпадающего за рамки обыденного?

Флора задумалась, а после ответила:

– Нет. Ничего необычного не происходило.

– Может, вы с каким-то человеком познакомились?

– Нет… Я веду замкнутый образ жизни… Вы все-таки не верите в оракула?

– Не важно, во что я верю, – уклонился от ответа Руднев. – Еще вопрос. Я знаю, что про вас писал некий журналист из «Московской Копейки». Кто он?

– Да, писал, – подтвердила пифия. – На сеансы приходил и так просто. Про мою биографию спрашивал. Но я не помню, как его звали. Спросите Золотцева, он такими вопросами занимается.

– А когда приходил этот журналист, помните?

Флора заволновалась.

– Теперь, когда вы спросили, я вспомнила, прорицание про руку было буквально через несколько дней после интервью. Думаете, между этими событиями может быть какая-то связь?

– Не знаю, – признался Дмитрий Николаевич.

Пифия прикрыла лицо рукой.

– На сегодня наша беседа закончена, – произнесла она устало. – Если у вас остались вопросы, Дмитрий Николаевич, задайте их Иннокентию Федоровичу или Калисто, надеюсь, ее скоро отпустят.

Руднев застал Золотцева в его кабинете. Фамильяр витиевато выводил что-то на дорогом листе почтовой бумаги, а перед ним лежала кипа запечатанных конвертов.

– Приходится писать про отмену сеансов, – объяснил он и посетовал: – Наши постоянные посетители будут крайне огорчены!

Дмитрий Николаевич невольно задался вопросом, много ли среди постоянных посетителей тех, с кем оракул состоял в особых отношениях, подкрепленных звоном презренного металла.

– Вынужден вас отвлечь, Иннокентий Федорович, – без особых церемоний заявил он. – У меня появилось к вам еще два вопроса. Во-первых, кто в доме имеет доступ к тому вину, что испанский гранд присылает?

Золотцев отложил перо и задумался, сделавшись похожим на примерного гимназиста.

– В принципе, все имеют, – ответил он.

– Хотите сказать, что бесценное вино любой вороватый лакей стянуть может?

– Слуги у господина Миндовского вышколенные, – запротестовал фамильяр и добавил: – Кроме того, эти бутылки лежат отдельно и все наперечет. Я точно знаю, сколько их должно быть.

– А вы когда последний раз их пересчитывали?

– Вчера, когда брал одну. Оставалось аккурат девять штук.

– А после этого проверяли?

– Нет, я не видел в этом необходимости, – Иннокентий Федорович заволновался. – Вы думаете, кто-то еще и вино украл?

– Я другое думаю, – уклончиво ответил Руднев и спросил: – Мы можем сейчас пойти и проверить, все ли девять бутылок на месте?

Они спустились в погреб, и Золотцев отвел Дмитрия Николаевича к отдельно стоящему винному стеллажу.

– Вот! – радостно сказал он. – Все бутылки наличествуют!

Дмитрий Николаевич забрал у фамильяра лампу, внимательно осмотрел торчащие из соломы горлышки, вынул одну из бутылок и показал Золотцеву. Сургуча на пробке не было. Руднев встряхнул бутылку и стало очевидно, что она неполная.

– Это кто же посмел?! – задохнулся от возмущения Иннокентий Федорович. – Какой негодяй позволил себе раскупорить бутылку из коллекции ее яснословия?!

– Боюсь, что раскупорили ее вы, – отозвался Руднев.

– Да как вы могли подумать! – даже в полумраке подвала было видно, что щеки фамильяра пошли пунцовыми пятнами.

– Я не обвиняю вас ни в чем постыдном, – поспешил успокоить Золотцева Дмитрий Николаевич. – Подождите, и я все объясню. Только ответьте. Вчера, когда вы подавали бутылку, вы сразу принесли ее на стол и открыли?

– Нет, – голос фамильяра все еще дребезжал от праведного гнева. – Я принес бутылку из погреба, поставил на стол, а открыл ее уже тогда, когда пришли их яснословие.

– То есть распечатанная бутылка без надзора не оставалась?

– Говорю же вам, нет! Там и их яснословие были и… – Золотцев запнулся, – и Галатея.

– Хм… – Руднев еще раз придирчиво осмотрел бутылку и неожиданно спросил. – У вас есть увеличительное стекло?

Они вернулись в кабинет фамильяра. Дмитрий Николаевич вынул пробку и рассмотрел под лупой.

– Вот, – сказал он, подсовывая увеличительное стекло под нос Иннокентию Федоровичу и демонстрируя сначала верхнюю, а потом нижнюю поверхность пробки. – Видите эти две точки? Это след от иглы.

– Господи! И что это значит?!

– Это значит, что мое предположение о подмене бутылок верно. Видите ли, в бокале мадмуазель Флоры был барбитал, а в той бутылке, что я вчера забрал, снотворного не было. Это могло произойти лишь в том случае, если она пила вино из одной бутылки, а потом на столе оказалась другая. Оставались лишь два вопроса: куда делась первая бутылка и как барбитал попал в вино? Ответ на первый мы с вами обнаружили в винном погребе: первую бутылку спрятали среди остальных. А этот след от прокола – ответ на второй. Кто-то растворил барбитал в другом вине или в водке и ввел его через пробку при помощи шприца.

– И кто же этот злодей?!

– Тот, кто мог оказаться в зале один, пока там стояла нераспечатанная бутылка. Например, ваша Галатея.

– Она точно не могла этого сделать! – пылко возразил фамильяр.

– Почему вы так уверены?

Золотцев замялся и, краснея, ответил:

– Вы сказали, что снотворное ввели шприцем… А ей его прятать было негде… Она же, excusez-moi (фр. извините), голая была… Да и потом, я ее практически прямо перед появлением ее яснословия привел, у нее и времени-то не было.

– А кто-то другой мог войти? Долго бутылка без надзора была?

– Да с четверть часа, и войти мог кто угодно… А зачем бутылку обратно в погреб отнесли?

Дмитрий Николаевич пожал плечами.

– Видимо, там злоумышленнику ее было проще всего спрятать.

– Значит, их яснословие кто-то из своих отравить пытался, – упавшим голосом заключил фамильяр.

– Это наиболее вероятная версия, – сухо подтвердил Дмитрий Николаевич и перевел разговор. – Иннокентий Федорович, некоторое время назад о мадмуазель Флоре писали статью. Журналист к ней приходил беседовать. Я хочу знать, кто он.

– Да-да! Было такое! – засуетился Золотцев и принялся перебирать визитки на копье бронзового гоплита. – У меня его карточка сохранилась, но я думаю, на ней его псевдоним. Вот, держите!

Фамильяр протянул Рудневу замызганный мятый бумажный прямоугольник с потрепанными краями, очевидно, долго томившийся в чьем-то кармане в тесном соседстве с множеством других предметов. На карточке значилось: «Правдолюб Безжалостный. Репортер».

– Да уж, – согласился Дмитрий Николаевич. – Маловероятно, что кого-то окрестили Правдолюбом, даже если он и уродился с фамилией Безжалостный. Вы знаете, как с ним связаться?

– Понятия не имею! Он лишь сказал, что пишет по заданию «Московской Копейки», – Иннокентий Федорович порылся в залежах на своем столе, извлек на божий свет газету и показал Дмитрию Николаевичу статью. – Очень недурно получилось! – отрекомендовал он.

Руднев пробежал текст глазами и не нашел в нем ничего выдающегося ни в хорошую, ни в плохую сторону.

– Скажите, Иннокентий Федорович, а вы его лицо запомнили? – спросил он, получив разрешение забрать газету с собой.

– Думаю, да. У меня отличная память на лица, – похвастался фамильяр.

– Тогда помогите мне составить его потрет.

Закончив с портретом, Руднев оставил Золотцева и, уже выходя из особняка, столкнулся с Калисто.

Служанка испугано шарахнулась и попыталась прошмыгнуть мимо Дмитрия Николаевича, но он остановил ее просьбой ответить на несколько вопросов.

– Как давно вы служите при мадмуазель Флоре? – спросил он.

Калисто потупилась, а после неохотно ответила.

– С тех пор, как она начала прорицать.

– Она говорила, что дар проснулся у нее в пятнадцать лет. Вы с тех пор при ней?

Горничная подняла на Дмитрия Николаевича глаза и с необъяснимым для него вызовом ответила:

– Да, мы с детства вместе.

– Очевидно, вы очень преданы своей госпоже? – озадаченный ее реакцией Руднев решил еще немного развить тему.

– Безусловно! – яростно ответила женщина. – У вас есть еще вопросы, сударь? У меня много дел!

– Тем не менее я вынужден вас еще немного задержать. Скажите, где вы были вчера во время сеанса и после него до того момента, как под видом госпожи отправились заманивать меня к церкви?

– Я разбирала гардероб мадам. Те вещи, что она брала с собой в Мураново.

– Вы заходили в зал, где мадмуазель Флора ужинала после сеанса?

– Да, я приносила дополнительные подушки для ложа. В прошлый раз мадам была недовольна тем, что подушки слишком низкие.

– Еще вопрос. Вы видели кого-нибудь в церковном дворе?

– Нет, – ответ прозвучал уверенно и спокойно.

– Даже мельком?

– Я никого не видела, сударь.

– Но ведь кто-то подал вам знак свистом?

– Я слышала свист, это был сигнал. Но я никого не видела.

Когда Руднев вернулся домой, там уже был Белецкий. Из редакции он привез стопку газет с материалами, подписанными Правдолюбом Безжалостным. В основном это были сплетни и скандалы о знаменитостях московского полусвета.

– Собственно, это все, что мне удалось узнать, – заявил он. – Господин Безжалостный – журналист внештатный. В редакции он ни разу не появлялся, статьи свои посылал почтой. За гонорарами тоже не являлся, ему направляли чеки до востребования.

– В редакции как-то объясняют такую эксцентричную таинственность?

– Говорят, либо цену себе набивал, либо – запойный… Думаю, нужно эту ниточку Анатолию Витальевичу передавать. Нам журналиста этого без настоящего имени и адреса не найти. Его ведь может и в принципе не существовать. Например, придумал для себя какой-нибудь младший из младших редакторов вторую личину и строчит себе статейки. Кабы в редакции знали, кто автор, платили бы за них гроши, а так гонорары вполне себе.

– Интересная мысль, – усмехнулся Дмитрий Николаевич и показал Белецкому нарисованный со слов Золотцева портрет. – Такого среди младших редакторов не видел? Он про пифию статью писал.

Белецкий ответил отрицательно.

– Нужно будет в театре показать, – заметил он, – если этот же человек и там был, совпадение подозрительное. Как думаете, может, воспользоваться приглашением на премьеру?

Белецкий протянул Дмитрию Николаевичу программку с росчерком Толбухина.

Руднев фыркнул, его вкусы в драматургии были крайне консервативны.

– Нечего нам ждать до вечера, – заявил он. – Поедем сейчас.

– Это будет неприлично, дважды приехать, а на спектакль не пойти, – заметил Белецкий.

Щепетильность его, как отлично было известно Дмитрию Николаевичу, объяснялась не только хорошими манерами, но и значительным интересом к новаторскому театральному искусству.

– Белецкий, не поеду я на этот дивертисмент, – уперся Руднев. – Но я абсолютно не против, если ты съездишь без меня. А еще лучше, на пару со своей предприимчивой вдовой. В приглашении же значатся две персоны?

Дмитрий Николаевич раскрыл программку, чтобы убедиться насчет количества приглашенных, и внезапно замер. Взгляд его сделался рассеянным и отстраненным.

– Белецкий, у нас есть клавир «Пиковой дамы»?

– Есть, – уверенно ответил Белецкий, который ко всему прочему был хранителем обширной и ценной библиотеки семьи Рудневых.

– Мне нужна ария Полины. Найди мне ее, срочно!

Спустя несколько минут Дмитрий Николаевич торопливо листал ноты.

– Как же я сразу-то не вспомнил! – воскликнул он и зачитал:

Подруги милые, подруги милые,

В беспечности игривой,

Под плясовой напев вы резвитесь в лугах.

И я, как вы, жила в Аркадии счастливой…10

Лицо Руднева сделалось жестким.

– Белецкий, едем немедленно в театр. Если я правильно понял его подсказку, одной из актрис грозит смертельная опасность.

В Александровском летнем театре творилось безумие. Продюсер, режиссер и группа актеров галдели и суетились. Растерянность и отчаяние буквально витали в воздухе. Единственный, кто во всем этом бедламе сохранял невозмутимое спокойствие, был городовой, которого Руднев попросил прислать к театру, когда пытался вызвонить и предупредить Терентьева. Чиновника особых поручений в конторе не оказалось, и дежурный обещался в кратчайший срок найти Анатолия Витальевича и передать ему сообщения Руднева.

– Господа, если вы пришли снова задавать вопросы про трагедию в Мочаловском доме, то вы совсем не вовремя! – накинулся на Руднева Версальский.

Режиссер был в крайней степени нервного возбуждения, того гляди готового перерасти в истерику. Лицо его дергалось, руки, в которых он зачем-то тискал сценарий, дрожали.

– Альберт Романович, – резко и властно потребовал Руднев. – Мне нужно видеть госпожу Элеонору Янтарную, которая исполняет у вас арию Полины.

– Вы издеваетесь?! – взвыл Версальский и схватился за голову.

– Где она? – упорствовал Дмитрий Николаевич.

– Мы бы тоже хотели это знать! – взревел подскочивший к Рудневу импресарио.

Состояние Сергей Александрович выглядело еще более удручающим, чем у его театрального соратника. Вены на одутловатой шее Толбухина вздулись, по багровому лицу градом катил пот. Казалось, что его прямо сейчас хватит апоплексический удар.

– Что произошло? – спросил Руднев, у которого уже сосало под ложечкой от мучительного предчувствия, что они опоздали.

– Произошла катастрофа! – возопил Альберт Романович. – Истинная катастрофа! Мой спектакль! Мой гениальный спектакль! Премьера! Она сорвана! Я уничтожен!

– Замолчите! – рявкнул Дмитрий Николаевич. – Боюсь, произошла куда большая катастрофа!

– Возможно, случилось убийство! – ровно и бесстрастно произнес Белецкий.

Актеры и их предводители, потрясенные этим сообщением, а еще пуще спокойным тоном, которым оно было объявлено, замерли и онемели.

– Теперь продолжайте, Дмитрий Николаевич, – добившись тишины, Белецкий привычно уступил Рудневу главную роль.

– Сергей Александрович, – Руднев обратился к Толбухину, так как тот, невзирая ни на что, производил впечатление наиболее вменяемого среди всей взбаламученной театральной братии, – что у вас произошло? Где госпожа Янтарная?

– Она не явилась, и мы не можем ее найти… – упавшим голосом ответил импресарио, а после едва не шепотом переспросил: – Что вы сказали про убийство, господа?

– Эта истеричная дура сорвала мою премьеру! – выкрикнул Версальский, которому творческая трагедия настолько застила все, что сообщение про убийство, потрясшее его в первый момент, как и всех остальных, теперь уже полностью забылось.

– Заткнись, Альберт! – взревел импресарио. – Пропади она пропадом, твоя премьера! И ты вместе с ней!

– Господа! – снова повысил голос Дмитрий Николаевич. – Прекратите препирательства и отвечайте на мои вопросы! Как давно она пропала? Где она живет? Кто и когда видел ее в последний раз?

Из толпы актеров выступила пожилая дородная актриса в кружевном пеньюаре и старомодном чепце, по всей видимости, исполняющая роль графини.

– Эллочка со мной в одной комнате квартировалась. Так еще позапрошлым вечером она, душенька, упорхнула не иначе как к поклоннику и больше не приходила.

– Труппа проживала в гостевом доме Потапова на Донском проезде, – пояснил Сергей Александрович.

– Я так думаю, сударь, она с кавалером сбежала, – заговорщицки закончила свою мысль «графиня».

– Ой-таки и прямо с кавалером! – взвизгнула еще одна актриса, ангельская внешность которой неприятно контрастировала с хабальным выражением лица. – Кому эта курва нужна?! Она просто спектакль решила сорвать, стерва такая! Потому как с самого начала от зависти пухла, что я играю Лизу, а она только Полину. Да и Полину-то этой бездарности дали из жалости!

– Вещи Элеонора с собой взяла? – спросил Руднев, уж более и не пытаясь пресекать артистические перепалки.

– Нет, – важно ответствовала «графиня», преисполненная гордости от осознания свой внезапной значимости. – А чего ей их брать-то?! На что ей штопанные панталоны, когда поклонник ее человек при деньгах…

– Вы этого поклонника видели? – уточнил Дмитрий Николаевич.

Вульгарная «Лиза» грубо расхохоталась, и Толбухин сердито на нее цыкнул.

– Видеть не видела, – призналась «графиня», – но он ей такие букеты слал… Сразу видно, человек с обхождением! Вот, помню, в 1867 у меня тоже был…

– Сударыня, – перебил Руднев, – когда именно ушла госпожа Янтарная?

– Так незадолго до грозы. Я ей еще, душеньке, сказала: «Эллочка, – говорю, – ты непременно под дождь попадешь!» А она рассмеялась только весело так и говорит: «Я, Клариса Леопольдовна, по улицам гулять не стану. У меня совсем другие планы намечаются!» – Клариса Леопольдовна вдруг опомнилась и прикрыла рот рукой. – Батюшки святы! – воскликнула она. – Да неужто же этот кавалер душегубом оказался! Вы что же, господа, из полиции? Вы Эллочку нашли?!

– Нет, пока не нашли, – возразил Руднев и обратился ко всей труппе: – Господа, кто-нибудь из вас имеет хоть какое-то предположение, где может находиться госпожа Янтарная? Возможно, с кем-то из вас она откровенничала? Подумайте, господа, это очень важно.

Ответа не последовало.

Дмитрий Николаевич продемонстрировал составленный со слов Золотцева портрет журналиста.

– Вы знаете этого человека? – спросил он.

Актеры закивали.

– Это репортер «Копейки», который про нас писал, – подтвердил импресарио. – Он что, как-то связан с исчезновением Эллочки?

Руднев отвечать не стал, а спросил, нет ли возможности получить фотографию пропавшей актрисы. Один из актеров принес из гримерки групповую фотографию, указал на ней Элеонору Янтарную и отдал фотографию Дмитрию Николаевичу.

– Это все ужасно! Ужасно! – заупокойным голосом провыл Версальский, который все это время, сгорбившись в скорбной позе, сидел в зрительском кресле. – Наверное, нужно вывесить объявление об отмене спектакля?.. Сергей Александрович, друг мой, позаботьтесь, сделайте милость! Я не в состоянии!

– Альберт, не раскисай! – Толбухин встряхнул режиссера за плечо и обратился к Рудневу с Белецким. – Господа, почему вы решили, что с Эллочкой что-то случилось? Может, она и впрямь унеслась на крыльях любви?

– Вынужден вас расстроить, – мрачно ответил Дмитрий Николаевич. – Думаю, вам стоит отменить спектакль. Но не расходитесь. Скоро сюда прибудет чиновник сыскной полиции, вам всем придется дать показания.

– Все равно! – не желал сдаваться Сергей Александрович. – Друг Альберт! Господа актеры! Мы служим великой Мельпомене! Наши зрители ждут от нас чуда, и наш священный долг явить его им!.. Тем более, что денег за билеты нам не вернуть!.. Мы сможем сыграть и без Эллочки! А коли с ней и впрямь случилось непоправимое, мы будем играть в память о ней! Скрепя сердца! Сдерживая слезы!.. Мы исключим арию и немого поправим текст! Дамы, вы же сможете импровизировать?! Премьера состоится!

– А как же сцена со статуей? – жалобно простонал Версальский. – Ее мы тоже исключим? В ней же была вся соль! Я ее так гениально продумал!

– Да черт с ней, с бабой твоей ледяной, Альберт! – Толбухин был крайне раздосадован, что режиссер своим нытьем прервал его пылкую и возвышенную речь. – У Пушкина и без статуи сюжетец сложился. Чем мы-то хуже?!.. А деньги с этих мошенников я стрясу, ей же богу! Да еще и штраф затребую.

– Подождите! – перебил его Дмитрий Николаевич, в голове которого внезапно появилась абсолютно сумасшедшая мысль. – Вы говорите про ледяную скульптуру?

– Ну да! – ответил Сергей Александрович. – Представляете, у нас еще и с этой статуей афронт вышел! Пять рублей уплатили за нее, а нам ее так и не привезли…

– Откуда ее вам должны были привезти? – вмешался Белецкий, догадавшийся о предположении Руднева.

– Из ледника Мачигинской артели, что на Крымском Валу, – ответил импресарио. – Там кабаны11 самые большие. Так скульптор Виноградов сказал, который ледяную графиню для нас вырезал.

– Адрес Виноградова? – Белецкий сунул Толбухину записную книжку, и когда тот растерянно, но послушно написал, поспешил за Дмитрием Николаевичем, который уже стремительно возвращался к оставленному на подъездной аллее экипажу.

Выезжая из Нескучного сада, Руднев с Белецким столкнулись с Терентьевым, которого сопровождал неизменный Савушкин.

Пересев в казенный экипаж, друзья рассказали надворному советнику о своих подозрениях. Поскольку до Крымского Вала ехать было всего ничего, все остальные новости Руднев изложил весьма кратко, а Анатолий Витальевич в ответ лишь успел поделиться тем, что найден и допрошен подельник убийцы в Мариинском морге, но ясности от этого в деле не прибавилось.

– Санитар невостребованными мертвецами приторговывал, – пояснил он. – Вконец опустившийся тип. Подписи в бумагах подделывал, вроде как на захоронение переданы, а на деле какому-то субчику продавал по гривеннику за штуку. Что за человек этот покупатель – знать не знает и ведать не ведает. На кой ляд ему мертвецы – не спрашивал. Как выглядел – не разглядывал. Может старый, а может, и молодой. При бороде и очках. Вот и весь сказ. Мы этого аидова коммерсанта в камеру, конечно, определили и дело следователю передали как надругательство и воровство, но только, уверен, ничего мы от него больше не добьемся. Можем ему портрет вашего репортера показать, да только и тут толку не будет, я думаю.

Ледник Мачигинской артели стоял немного на отшибе, ближе к реке. Дверь конторы была заперта. На стук и окрики появился заспанный сторож, сперва поведший себя весьма гонористо, но враз утративший запал, после того как Терентьев представился чиновником сыскного управления. Мужик начал частить что-то насчет того, что начальства сейчас нету и что он не уполномочен, и совсем уж растерялся, когда один из господ, для полицейского, пожалуй что, слишком презентабельный, перебил его вопросом насчет ледяного истукана, которого некий статуйщик Виноградов должен был изваять для театрального зрелища.

– Так оно ж… Бабу-то эту ужо отправили. Ещёсь до обеду, – ответил сторож, и глаза его забегали.

– Куда отправили? Кто повез? – спросил Руднев.

– Энто ж, барин, меня-то не спрашивайте, – еще больше тушуясь, проблеял сторож. – Я человек маленький. Вот завтра начальство будет, вы его и спросите.

– А что это ты, мил человек, перепугался-то так? Чего глаза прячешь? – грозно хмуря брови, вступил в разговор Терентьев. – А ну, открывай контору, будем бумаги проверять!

Сторож попытался юркнуть за дверь и затворить ее, но Белецкий успел подставить ногу под створку и резким сильным движением выдернул мужика наружу, ухватив за грудки.

– Ваше бродь, не погуби! – взвыл сторож, умоляюще глядя на полицейского чиновника.

– Высокоблагородие, – поправил тот и, отстранив мужика, шагнул в контору. – Что тут у тебя?

– Ваше высокобродь! – заканючил сторож. – Бес попутал! Не погуби!

– Рассказывай все! Там посмотрим, – приказал Анатолий Витальевич.

– Это все Степан ентот окаянный! – запричитал сторож, переводя испуганный взгляд с одного незваного гостя на другого. – Он придумал лед-то налево сплавлять! Говорит, по такой жаре не заметют. На убытки спишут.

– А к статуе Степан ваш какое отношение имеет? – снова заговорил Руднев.

– Так он же, проклятущий, с идолищем этим еще два ящика ворованного льда на подводы погрузил!

Руднев с Терентьевым переглянулись.

– Покажите хранилище, откуда лед воровали, – велел Анатолий Витальевич.

Звеня ключами, причитая и каясь, сторож повел их к погребам.

– Здеся, – указал он на дальний от конторы погреб.

– Статуя тоже здесь была? – уточнил Дмитрий Николаевич.

– Не-а… Статую пилили в первом. Тама кабаны самые крепкие.

– Открывайте, – скомандовал сыщик.

Сторож отпер замок и откатил засов.

– Отойдите, Дмитрий Николаевич, – велел Терентьев.

Руднев отступил на шаг, а Анатолий Витальевич отворил тяжелую дверь и, забрав у сторожа фонарь, шагнул в темноту. Вслед за ним вошел Белецкий. Савушкин же, признаться, недолюбливающий подземелья, замешкался на пороге, неуверенно промямлив вслед начальству, что станет сторожить подозреваемого.

Из погреба пахнуло ледяной сыростью и запахом тлена, не таким сильным, как в злополучном сарае или Мочаловском доме, но заметно ощутимым.

– Черт… – ежась пробормотал Дмитрий Николаевич и нетерпеливо крикнул. – Что там?

Терентьев и Белецкий вернулись из погреба. У последнего в руках была какая-то тряпица, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся узорчатой шалью.

– Он хранил их здесь, но сейчас там ничего нет, – мрачно сказал Терентьев и кивнул на шаль. – По свидетельству дворника на няне Агаты был яркий платок. Предъявим для опознания.

Надворный советник надвинулся на сторожа.

– Куда статую повезли, знаешь?

Вконец ошалелый от страха сторож пролепетал:

– В конторе квитанция имеется…

Пока они возвращались в контору, Руднев расспрашивал мужика.

– Вы Степана этого хорошо знаете? Где он живет?

– Так поди и совсем не знаю! Он неделю как при извозе. Заместо Прокопыча. Тот-то вроде как занедужил, ну, и Степана прислал.

– А Прокопыча где найти?

Сторож назвал адрес.

– Кто лед ворованный грузить помогал?

– Степан каких-то босомыг приводил. Разных каждый раз.

– Как выглядит Степан? Старый? Молодой? Приметы какие-нибудь?

Сторож неопределенно дернул плечами.

– Да шут его знает! Так-то вроде и не старик, но борода и волосья седые. Волосья-то у него, что копна, и рожа тоже вся заросшая…

– Цвет глаз? Шрамы?

– Это я, барин, не приметил. Чаво мне его разглядывать-то? Чай не жениться!

– Роста какого?

– Да обычного роста… Как все…

– Как я? Или как он? – Руднев кивнул на Белецкого.

– Леший его поймешь! Сутулый он. Может, как вы, а может, и как он, только согбенный.

Дмитрий Николаевич показал сторожу портрет журналиста.

– Похож? – спросил он.

Сторож замотал нечесаной башкой.

– Не, барин! Я ж вам говорю, Степан косматый, а этот, на картинке-то вашей – плешивый.

Вернувшись в контору, сторож кинулся к потрепанной амбарной книге и, полистав, вынул из нее сложенный вдвое листок.

– Вот она, квитанция-то, – объявил он. – Степан мне велел завтра управляющему передать. Грамоту-то я не очень разумею… Вы уж, господа, сами разберите.

Терентьев забрал у мужика квитанцию и, отнеся ее подальше от глаз, вслух прочел:

– Дата… Так… Адрес извоза: Галерея Бахрушина, улица Малая Ордынка, дом девять… В смысле?.. Вы же, Дмитрий Николаевич, говорили, ее в Александровский театр должны были отвезти?

– Кто заказчик? – спросил Руднев.

Анатолий Витальевич снова взглянул в квитанцию, и брови его взметнулись вверх.

– Что за черт?! – ошарашенно проговорил он. – Заказчик – Д. Н. Руднев.

Большую часть пути до Ордынки они ехали в напряженном молчании, и лишь на самом подъезде к галерее Белецкий сообщил:

– Бахрушинская галерея уже пару недель закрыта. В ней полностью экспозицию обновить должны были, а под это еще и ремонт затеяли. Заказанные полотна пока просили к ним не привозить. Из-за этого, Дмитрий Николаевич, ваш «Сэр Галахад» и «Русалки» до сих пор в скатках томятся.

При последних словах Белецкого Савушкин прыснул неуместным смехом. Он не знал, кто такой сэр Галахад, но скатанных девок с рыбьими хвостами представил себе живо. Терентьев грозно сверкнул на него глазами.

– Что вас так веселит, Савушкин? – сердито поинтересовался он. – Русалки?

Савелий Галактионович почувствовал, что краснеет. Не то чтобы виновато, а скорее досадливо он взглянул на Руднева и извинился:

– Простите, ваше высокородие…

Дмитрий Николаевич посмотрел на младшего делопроизводителя так, будто только что заметил его присутствие.

– Называйте меня по имени и отчеству, – велел он, и его губы недовольно дернулись. – Мне по чину непривычно. Он у меня придворный, – и снова, похоже, напрочь позабыв о существовании Савелия Галактионовича, Руднев спросил Белецкого: – Что же там две недели-то ремонтировать?

– Галерист мне жаловался, что из-за жары мастеровые работу бросили. Якобы красить невозможно. Вот у них там все и завязло, – пояснил Белецкий.

Тут коляска их остановилась у крыльца Бахрушинской галереи. Большие готические окна особняка были плотно занавешены, никакого движения за ними не просматривалось.

– Заперто, – констатировал Терентьев, дернув дверь и настойчиво позвенев кольцом, зажатым в зубах бронзового льва. – Нет там никого, похоже… Савушкин, чего стоите? Живо осмотрите все входы!

– Может, нас сюда нарочно, для отвода глаз отправили? – предположил Белецкий, пытаясь заглянуть в окно, но не найдя в занавесях ни единой щели.

– Нет! – уверенно возразил Руднев, разглядывая мостовую перед воротами. – Ледяное изваяние точно сюда привозили. Видите плотные комья грязи? Здесь не так давно вода капала, пыль намокла, сбилась, потом высохла, а разбить еще не успели. Если ремонт остановлен, откуда бы здесь воде взяться?

Анатолий Витальевич прошелся до черного входа с навесным замком на широкой скобе и снова постучал, а из-за угла бодрой рысью появился Савушкин, с докладом, что все заперто и признаков наличия в здании кого-либо им не обнаружено.

– Нужно управляющего звать, чтобы отпер, – заявил Терентьев. – Дом частный, у меня нет права вламываться в него без видимой причины. Сами понимаете, ссохшаяся грязь – недостаточное основание для несанкционированного визита полиции.

Руднев нетерпеливо отстранил надворного советника, ухватился за скобу и дернул с силой, неожиданной для его по виду хрупкого телосложения. Из-под удерживающего скобу штыря посыпалась известка.

– Пусть галерист мне счет за сломанный замок пришлет, – буркнул он. – А жалобу подаст, так и штраф тоже на мое имя выписывайте.

Он снова дернул скобу, Белецкий пришел ему на помощь, и они на пару в несколько рывков сорвали с двери замок.

Анатолий Витальевич вошел первый.

– Савушкин, городового зовите, – приказал он помощнику. – Не видите, что ли, дверь взломана?

Повторять Савелию Галактионовичу не пришлось. Он не имел никакого желания заходить в галерею, где опасался увидеть очередную жуть.

Руднев, Белецкий и Терентьев через темный коридор и хранилище прошли в экспозиционную анфиладу, заставленную строительными лесами. В здании и впрямь никого не было.

Преодолев три зала, они оказались перед запертой дверь, из-под которой по запыленному паркету расплывалась водяная лужа.

Руднев шумно втянул воздух через стиснутые зубы и повернулся к двери спиной.

Белецкий с Терентьевым вдвоем налегли на дверь, и та с треском поддалась.

– О черт! – прошептал Анатолий Витальевич. – Руднев, вам лучше отсюда уйти.

Пока сыскная группа во главе с Терентьевым обследовала и протоколировала очередной «шедевр», Дмитрий Николаевич опрашивал галерейного управляющего. Тот в срочном порядке был вызван и явился в Бахрушинский особняк уже через четверть часа, так как проживал в Большом Спасоболвановском переулке.

Потрясенный галерист никаким образом пролить свет на происшествия не смог. По его словам, последнюю неделю здание пустовало и было заперто.

– И что же, у вас даже сторожа не было? – поразился Руднев. – А куда вы картины перевезли?

– Да никуда мы их не увозили! И так убытки с этим ремонтом! – чуть не плача, воскликнул в ответ галерист. – Что с ними станется! Они же застрахованы!

Тут он сообразил, с кем говорит, и поспешно пошел на попятную.

– Вы только не подумайте чего, господин Руднев! Мы большую часть полотен вывезли, естественно! К Третьякову, в частности, в хранилище передали… А те, что остались, так мы вот прямо завтра увозить должны были. А так-то они хранятся у нас надежно. И я каждый день лично проверял…

– И сегодня проверяли?

– Как раз сегодня еще не успел, – смутился галерист.

– А вчера?

– Так вот ни вчерась, ни третьего дня… – потупившись пролепетал управляющий. – Я хворал… Колика у меня была…

– Сдается мне, колика ваша не меньше недели длилась, прям с тех самых пор, как мастеровые ушли, – проговорил Руднев и спросил: – Кто мог знать, что галерея пустует?

– Никто! – пылко воскликнул галерист и, покаянно понурив голову, пояснил: – Мы это скрывали, потому как по условиям страховки картины должны быть под охраной. А сторож, подлец, запил и с мастеровыми съехал. А другого-то так сразу и не найдешь, – пораженный внезапной мыслью управляющий вскочил. – Чего же это я?! Картины-то ведь проверить нужно! Вдруг украдено что!

– Потом проверять станете, – осадил его Дмитрий Николаевич и протянул галеристу свой блокнот с портретом журналиста «Копейки». – Знаете этого человека?

– Знаю, – ответил управляющий. – Это репортер… У него псевдоним еще смешной такой… А! Вспомнил!.. Правдолюб Безжалостный!.. Он про нашу галерею писал… Между прочим, очень вашими работами заинтересовался…

– Когда он у вас был?

– Да пожалуй что, недели три назад. Мы как раз закрылись, чтобы свернуть экспозицию перед ремонтом.

– Ключи у вас не пропадали?

– Нет! Что вы! Мы бы замки сменили!

– Вы говорили, что сторож ваш в запой ушел, а ключи его где?

Глаза галериста расширились от ужаса.

– Не знаю… – только и смог выговорить он.

Тут в кабинет управляющего заглянул Белецкий и позвал Дмитрия Николаевича на место преступления.

Третий «шедевр» в целом поразил Савушкина значительно меньше двух предыдущих: во-первых, мертвецов было всего лишь четверо, во-вторых, смрад они источали куда меньший, поскольку были еще мерзлыми, ну а в-третьих, Савелия Галактионовича так занимала его гипотеза, что застила все вокруг и значительно притупляла всякие иные душевные переживания.

Страшная композиция была выложена вдоль свежеоштукатуренной стены, на которой углем были нарисованы контуры облаков, гор и несколько деревьев. К стене был придвинут деревянный ящик, видимо, один из тех, о которых говорил сторож Мачигинской артели. На боковой его стороне красовалась небрежно вырезанная латинская надпись: «Et in Arcadia Ego».

Из-под ящика текла вода, а внутри – среди мешковины и соломы, находилась подтаявшая ледяная глыба, в которой при должной доле фантазии можно было признать человеческую фигуру. Еще один похожий ящик стоял у противоположной стены.

Мертвецы лежали подле ящика с надписью: два молодых человека, мужчина средних лет и женщина.

На обнаженные мужские трупы были накинуты какие-то тряпки, очевидно, призванные изображать что-то вроде хитонов. В руки покойникам были вложены палки вроде пастушьих посохов. У юношей на головах возлежали венки из пожухлой травы.

Женское тело выглядело убранным значительно тщательнее. Оно было художественно укутано в шелковистые ткани желтого и голубого цвета, ниспадающие живописными складками. Волосы несчастной были заплетены в косы и собраны в высокую прическу, повязанную белым газовым платком. Босые ноги убитой оплетали золотистые ленты, создавая видимость сандалий.

Вся эта композиция, несмотря на свою чудовищность, по сути, выглядела едва ли не идиллически, но ее умиротворенность ломала картина, выставленная поверх ящика с латинским изречением. Художество это было, по мнению Савушкина, исключительно срамным и, видимо, этой своей непристойностью упорно притягивало его взгляд, заставляя при этом краснеть и прятать глаза.

На полотне была изображена женщина такой невероятной красоты, какой Савелию Галактионовичу не то что не доводилось встречать, но даже и видеть в самом сладком сне. Дама сея не имела на себе никакой одежды, и в грациозной ее позе было что-то такое, от чего в животе у Савушкина становилось жарко. Но даже не это откровенное сладострастие волшебного женского образа потрясло нравственные устои Савелия Галактионовича, а то, что он понял, когда наконец ослабела его сосредоточенность на изображенных телесных формах и он смог уловить сам сюжет картины. Помимо нагой дамы, на полотне присутствовала яблоня и змей, из чего младший делопроизводитель однозначно заключил, что сие есть не что иное, как кощунственная фантазия на тему библейского сюжета, а развратно прекрасная женщина – это сама праматерь человечества.

Савелий Галактионович видел, что Анатолия Витальевича, доктора Дягелева и помощника консультанта картина тоже нервировала. Эти трое также время от времени бросали на нее взгляды, правда, не стыдливые, как Савушкин, а хмурые, и даже мрачно переглядывались после этого.

Младшему делопроизводителю было ужасно интересно, как на эдакую бесстыжую мазню среагирует консультант, и оказалось, что вопрос этот волновал не его одного. Филипп Иванович, окончив свой осмотр и повелев грузить тела в перевозку, против обыкновения не пошел вслед за ними, а очередной раз посмотрел на картину и буркнул в своей ворчливой манере.

– Я, пожалуй, подожду Руднева.

Анатолий Витальевич кивнул ему в ответ.

Тем временем Белецкий пошел за Дмитрием Николаевичем.

Консультант вошел в зал, скользнул по нему своим обыкновенно рассеянным взглядом и, увидев картину, остолбенел. Эмоции, отразившиеся на его лице, по мнению Савушкина, были какие-то совсем не подходящие к ситуации. Савелий Галактионович считал себе хорошим физиономистом, однако на этот раз в таланте своем усомнился, поскольку даже для экстравагантного консультанта было странным испытать при виде нарисованной порочной женщины смесь гнева и страха.

– Дмитрий Николаевич, может, она ему просто понравилась, – тихо произнес Белецкий, положив Рудневу руку на плечо.

Савушкин растерялся, догадавшись, что его подводит не физиогномика, а общее непонимание происходящего.

Анатолий Витальевич тоже подошел к консультанту.

– Дмитрий Николаевич, Белецкий прав, – сказал он как-то уж очень мягко. – Отчего бы ему просто не прийти от этой картины в восторг. Мне она, например, тоже очень нравится. Вы знаете, я слабо разбираюсь в живописи, но, по моему мнению, это одна из ваших лучших работ.

У Савелия Галактионовича от изумления брови поползли вверх, а челюсть отвисла. Хотя он и слышал, что Руднев вроде как художник, но даже и помыслить себе не мог, что этот лощеный господин, проживающий в особняке на Пречистенке и имеющий чин пятого класса, да еще и придворный, может позволить себе рисовать эдакое бесстыдство. Но что еще более потрясло Савушкина, так это высказанная надворным советником оценка такого, с позволения сказать, творчества. Впрочем, это Савелий Галактионович тут же объяснил для себя несомненной корректностью Анатолия Витальевича и его дружеским расположением к консультанту.

Руднев тем временем оправился от потрясения и подошел к картине.

– Это какое-то послание для меня, – глухо сказал он, – но я не понимаю…

Он с трудом оторвал взгляд от своего творения и огляделся.

– «Аркадские пастухи», как я и предполагал? – спросил он уже сдержанно и деловито.

– Однозначно, – подтвердил Белецкий.

– Что трупы?

– Два тела – молодые мужчины – из морга, – отчитался Дягелев. – Женщина и мужчина средних лет задушены. Женщина похожа на актрису с фотографии. Естественно, требуется опознание, но думаю, это она. Если вас это успокоит, Дмитрий Николаевич, смерть их произошла более суток назад, так что даже если бы вы вчера сразу догадались про жертву, спасти бы вам ее не удалось. Точнее по времени убийства пока не скажу. Их хранили в холоде и вынули оттуда не так давно. Трупы не до конца оттаяли… Тело актрисы аккуратно убрано. Тело убитого мужчины тоже обмыто, но особо им не занимались. Его развитая мускулатура и мозоли на руках свидетельствуют о том, что на жизнь он зарабатывал тяжелым физическим трудом.

– Интересно, кто он? – спросил Белецкий.

– Я думаю, это Прокопыч, которого сторож поминал, – ответил Руднев. – Убийца убирает свидетелей. Помните, проститутку на первом месте убийства? Вы, Анатолий Витальевич, еще сказали, что она при извозчиках работала и к клиентам подсаживалась. Вероятно, эта несчастная подсела к убийце, когда он намеревался опоить извозчика и похитить коляску.

Дмитрий Николаевич снова подошел к картине и принялся разглядывать ее так, словно впервые видел.

– Что?.. Что он хочет мне сказать? – иступленно пробормотал Руднев.

Терентьев заглянул ему через плечо и неожиданно высказался.

– А змей здесь совсем другой.

– В каком смысле «другой»? – живо переспросил Дмитрий Николаевич.

– Ну, я так понимаю, тот карандашный рисунок, что у Филиппа Ивановича в кабинете висит, он же с этой картины нарисован? Так вот там змей совсем другой, – пояснил свою мысль надворный советник, – на вас, Филипп Иванович, чрезвычайно похож.

Дягелев фыркнул.

– Это у нашего Дмитрия Николаевича такое чувство юмора замечательное, – проворчал доктор. – Он мне тот рисунок на юбилей подарил. Сказал, что я такой же мудрый, как змей, и наделил лукавого моими чертами. Я потом еще…

– Так, может, он и намекает на морг? – перебил Руднев почтенного эскулапа. – На судебный морг!

– Дмитрий Николаевич, это невозможно! – возразил Белецкий. – Откуда ему знать про тот рисунок?

– А откуда он знает все остальное? Едемте! Если я ошибаюсь, мы ничего не потеряем! Других идей у меня нет. И у вас, как я понимаю, тоже.

– И что вы надеетесь найти в моем морге? – в который раз с нескрываемым возмущением спросил Руднева Филипп Иванович.

Отношение Дягелева к его минорному царству было таким же ревностным, как у Дмитрия Николаевича к его мастерской, в которую без дозволения никому не разрешалось входить.

– Филипп Иванович, сам я там точно ничего искать не стану, – заверил Руднев, – предоставлю эту возможность вам.

– И на том спасибо! – съязвил патологоанатом. – Что же я должен искать?

– Понятия не имею, – ответил Дмитрий Николаевич. – Боюсь, мы узнаем это, только когда найдем.

– Вы понимаете, милостивый государь, что морг – это вам не каретный сарай, не галерея. Короче говоря, не проходной двор! – горячился Дягелев. – У меня там случайных посетителей не бывает!

– Филипп Иванович, полно у вас там посетителей, – возразил Руднев. – Сколько к вам на опознание приезжают? А студенты ваши? Судебные. Полицейские. Да мало ли!

– Может, и не мало, – не собирался сдаваться доктор, – но хельхеймовский вернисаж у меня там точно развернуть не получится!

– Так у вас, Филипп Иванович, там и без того Дантово чистилище, – ввернул Терентьев, уставший от препирательств, которые длились всю дорогу от Ордынки. – Но, должен признаться, Дмитрий Николаевич, хоть я и согласился поехать по вашему настоянию проверять судебный морг, ваша идея с копией картины кажется мне, мягко говоря, зыбкой. Я все-таки думаю, что он вашу «Еву» выставил просто, чтобы вас задеть, а не для намеков там каких-то.

– Дело не только в картине, – продолжал настаивать Руднев, – в галереи обнаружилось всего лишь два ящика, а сторож из ледника говорил, что его пресловутый Степан помимо статуи еще два на подводу погрузил, значит, всего ящиков должно было быть три. Куда делся третий? Очевидно, остался при убийце. Тогда вопрос: зачем он ему? Самое очевидное предположение, для того чтобы еще куда-то или откуда-то трупы перевозить.

– Это вы, молодой человек, намекаете, что в моем морге с телами может иметь место пересортица?! – задохнулся от возмущения Филипп Иванович.

– А что, если дело не в морге, а в самом рисунке? – вмешался молчавший до того Белецкий. – Может, в нем кроется следующая подсказка?

– Эта картинка уж четыре года висит на стене, – всплеснул руками Дягелев. – С чего там вдруг оказаться подсказке?

Дальнейшая беседа продолжалась в том же духе, пока наконец экипаж не вкатился в огороженный кованым забором глухой заросший сквер, в глубине которого виднелось вытянутое одноэтажное здание судебного морга, окрашенное в унылый грязновато-охровый цвет. Коляска подъехала к крыльцу и остановилась.

– Здесь подождете? – ядовито спросил Филипп Иванович притихшего Руднева.

– Нет! – резко ответил тот. – С вами пойду.

– Я могу принести вам рисунок сюда, – предложил Белецкий.

– Я должен увидеть его как есть, в интерьере, – упрямо отозвался Дмитрий Николаевич.

– Asinus asinorum in saecula saeculorum (лат. Осел из ослов во веки веков), – проворчал Дягелев.

Кабинет доктора был невелик, и пятеро вошедших – Руднев, Белецкий, Терентьев, Савушкин и сам Дягелев – забили его до предела.

Изумленный визитом такого многочисленного общества ассистент Филиппа Ивановича, вполне еще молодой человек невзрачной внешности и немного прихрамывающий, растерянно замер, держа в руках внушительную стопку папок.

– Оставьте это, голубчик, – брюзгливо повелел Филипп Иванович, кивнув на папки. – Возьмите реестр. Должно сверить, все ли тела на месте. Идите, я догоню вас.

Он снял пиджак и аккуратно повесил на вешалку, а вместо него надел халат.

– Ну-с, милостивый государь, – покосился он на Руднева. – Вон ваш рисунок во всем, как вы изволили выразиться, интерьере… Уже разгадали шараду?

Дмитрий Николаевич гадать шарады, очевидно, был не в состоянии. Покуда им двигали эмоции и дух противоречия, он держался бойко, неглижируя характер учреждения, в котором находился. Но постепенно запал в нем угасал, и вместе с тем его начал одолевать тошнотворный страх. Бледный, судорожно вцепившийся в дверной косяк, он водил по кабинету потерянным страдальческим взглядом, из последних сил борясь с головокружением и паническим удушаем.

Дягелев достал из шкафчика склянку, подписанную: «Solutio ammonii», смочил в нашатырном спирте клочок ваты и сунул его Рудневу в руку.

– Вздумаете падать в обморок, от шкафа отойдите, – съязвил Дягелев. – Не хочу, чтобы вы в нем разбили стекло, его только в прошлом месяце заменили.

Дмитрий Николаевич глубоко втянул нестерпимо режущий обоняние запах. Нарочито злой сарказм доктора и нашатырь привели его в чувство и заставили отвлечься от мучительного страха. Он сердито сверкнул на Филиппа Ивановича глазами.

– Можете не беспокоиться, доктор! Ваш шкаф не пострадает, – заверил Руднев раздраженно и настойчиво добавил. – Вы собирались мертвецкую проверить. Так извольте!

Дягелев что-то буркнул себе под нос и удалился, а Руднев зашел за докторский стол и принялся внимательно разглядывать висящий там на стене рисунок – карандашную копию «Евы» из Бахрушинской галереи. Заинтригованный Савушкин осторожно пристроился за его спиной и тоже впился глазами в картинку.

Докторская «Ева» была несколько скромнее, хотя тоже производила вполне себе волнительное впечатление. Однако за счет каких-то неуловимых деталей в этом рисунке на первый план выходила не обнаженная красавица, а хитроумный искуситель. Змей и впрямь имел поразительное сходство с Филиппом Ивановичем, но карикатурным образ ни в коей мере не выглядел, напротив, в нем отчетливо виделись откровенная симпатия и глубокое уважение художника к оригиналу. Впрочем, всего этого Савелий Галактионович в силу своего предвзятого отношения к Рудневу разглядеть не мог, а потому лишь до крайности возмутился этакой дерзкой шутке.

– Есть идеи? – спросил Терентьев.

Дмитрий Николаевич покачал ему в ответ головой.

– Никаких идей, – ответил он. – Если он намекает, что в качестве очередной картины им выбран сюжет с запретным плодом и грехопадением, то я навскидку могу назвать десяток таких произведений. Эту тему эксплуатируют еще с раннего Средневековья.

– Ну а если не сама фабула? – вмешался Белецкий. – Что тут у вас еще есть? Дерево? Яблоки? Рептилия?

– Может, цирк? – осмелился подать голос Савушкин. – Я видал, как там мужик с завязанными глазами у другого с головы яблоко стрелой сбивал, и женщина там была с удавом… голая.

Пикантная подробность про то, что циркачка была нагишом, несомненно, оказалась излишней и, вырвавшись у Савелия Галактионовича не иначе как под воздействием Рудневских художеств, враз обесценила его вполне себе дедуктивное предположение.

– Вы бы, Савушкин, на службе не о голых бабах думали, а о деле, – тут же вцепился в него надворный советник. – Не имеете высказать ничего, кроме чуши, лучше молчите!

Чувствуя себя уязвленным, младший помощник отошел в дальний угол кабинета, пристроился на табурете, достал свой блокнот и сосредоточенно принялся делать в нем какие-то записи, но отчего-то с обратной стороны. Впрочем, внимание на Савелия Галактионовича уже никто не обращал.

– Нет, рисунок ни при чем, – убежденно заявил Дмитрий Николаевич. – Он просто метка, на которую указывала картина в галерее, чтобы привести нас сюда.

– Еще остается вариант, что нас вовсе и не собирались сюда приводить, – заметил Терентьев. – Согласитесь, Дмитрий Николаевич, что вы могли и ошибиться в этой своей трактовке.

Руднев в принципе уже был готов согласиться, но тут стремительное появление Филиппа Ивановича избавило его от этой необходимости, а встревоженное выражение лица доктора свидетельствовало в пользу того, что Дмитрий Николаевич все-таки не ошибся.

Вслед за Дягелевым в кабинет вошел и его ассистент, который и вовсе находился в полном смятении.

– Я… Я не понимаю… Не понимаю, как такое могло произойти!.. Филипп Иванович! Вы же знаете, как я в этих вопросах аккуратен!.. Уверяю вас! Ошибки быть не могло! – сбивчиво бормотал он, и кинувшись к конторке, дрожащей рукой принялся отпирать центральный ящик. – Я вам сейчас докажу! – голос ассистента сорвался от волнения.

– Что произошло? – сухо спросил Терентьев, тем бесстрастным официальным тоном, на который всякий раз неосознанно переходил, ведя дознание на месте притупления. – Покойников не досчитались?

– Нет, – рявкнул в ответ Дягелев. – Лишнего нашли. Вернее, лишнюю.

Ассистент продолжал возиться с замком и никак не мог с ним справиться, настолько тряслись у него руки.

– Дайте, я сам, – порывисто отстранил его Филипп Иванович, отпер наконец ящик и принялся просматривать верхние бумаги.

– Филипп Иванович, объясните, что случилось, – настойчиво попросил Руднев.

Доктор повернулся к нему и отрывисто произнес:

– В морге лежит тело женщины. Мерзлое. По описанию похожее на пропавшую сиделку той несчастной сумасшедшей, что изображала Флору при первом убийстве. Откуда оно там взялось, непонятно.

– Да как же непонятно! – воскликнул ассистент, вырвав из рук Дягелева бумаги. – Я же вам говорю! Я его принял. Его привезли вместе с подписанным протоколом. Вот!

И ассистент сунул в нос Филиппу Ивановичу бумагу, написанную по официальной форме.

Руднев, Белецкий и Терентьев сгрудились вокруг доктора и впились в документ.

Это был протокол первичного осмотра тела с припиской о направлении трупа для дальнейших исследований в судебный морг. Бумага была оформлена чин по чину.

Руднев забрал бумагу из рук Дягелева.

– Это подделка, сделанная со знанием процедуры, – сказал он, перевернул документ оборотной стороной и добавил. – И это тоже подделка…

На обороте протокола красовался замысловатый росчерк, такой же как в углу копии «Евы», и какой можно было увидеть на каждой работе Руднева.

– Я этого не заметил, – потерянно прошептал ассистент.

– Кто привез тело? – спросил его Анатолий Витальевич. – Когда?

– Пару часов назад, – ответил молодой человек, – когда Филипп Иванович на Ордынку выехал. А кто привез, я не знаю. Пришел городовой, принес протокол. А когда я с ним вышел, так уж тело на перевозке лежало. Видимо, санитары принесли, пока я регистрировал.

– Как городовой выглядел? – задал вопрос Руднев.

– Да обычно… В мундире… Усы у него и бакенбарды уж больно пышные были… И еще говор малоросский.

– А фамилия какая? – спросил Терентьев.

– Не помню, – совсем уж убито отозвался ассистент. – Не то Бойко, не то Бондаренко…

Руднев покачал головой.

– Это уже не важно. Ясно же, что ряженый, – Дмитрий Николаевич обратился к Дягелеву: – Филипп Иванович, осмотрите, пожалуйста, тело. Прямо сейчас!

– Она мерзлое. Чтобы провести вскрытие, мне нужно дождаться, когда оно оттает.

– Первичный осмотр. Одежду проверьте, – настаивал Руднев. – Он его не случайно вам подкинул. Прошу вас!

Филипп Иванович надел грубый кожаный фартук и кивнул ассистенту.

– Идемте, коллега.

Осмотр длился с четверть часа, но ожидавшим его результатов показалось, что минула целая вечность.

Все это время Дмитрий Николаевич безмолвно сидел за столом Дягелева, облокотившись о столешницу и уткнувшись лбом в сжатые в кулак руки. Белецкий примостился на краешке подоконника и, застыв в своей обычной позе со скрещенными на груди руками, время от времени бросал на Руднева тревожные взгляды, не решаясь при этом нарушить молчания. Терентьев вышагивал по кабинету из конца в конец и посматривал на Савушкина, очевидно, ожидая любого самого незначительного повода для того, чтобы сорвать на помощнике клокотавшее в нем раздражение. Савелий Галактионович поводов таких не подавал, сидя на своем табурете тише воды и ниже травы, и продолжал что-то писать в блокноте.

– Что вы там все строчите, Савушкин?! – вспылил наконец Анатолий Витальевич. – Роман пишете? Вы бы в протоколах такое усердие выказывали, а то ведь всякий раз столько ошибок наляпаете, что переписывать приходится!

Савелий Галактионович захлопнул блокнот и смиренно потупил взгляд. Впрочем, кротость его в этот раз объяснялась отнюдь не робостью пред рассерженным начальством, а опасением того, что проницательный Анатолий Витальевич даже через поволоку своей сердитости и тревоги заметит на лице Савушкина ликование и триумф, причина которых была в том, что он – скромный младший делопроизводитель – не только сумел вычислить коварного злодея, но и практически полностью подвел под свою гипотезу несокрушимую доказательную базу.

Наконец воротился Дягелев, неся в руке лоток с какой-то смятой бумагой.

Он поставил лоток перед Дмитрием Николаевичем и протянул ему пинцет.

– Вам нужно это увидеть, – холодно произнес патологоанатом. – Это было единственным, ради чего мне стоило возиться с мороженным трупом. Я обнаружил этот документ у нее во рту.

Руднев перехватил пинцет в левую руку и, помогая им, развернул и разгладил бумагу затянутой в перчатку правой рукой. Перед ним было письмо, отпечатанное на машинке:

«Глубоко ненавистный мне Дмитрий Николаевич!

Коли вы читаете это, стало быть, вы смогли разгадать первые мои загадки. Поздравляю! Надеюсь, мне удалось развеять вашу аристократическую скуку, а главное, убедить вас в том, что деяния мои имеют к вам самое прямое отношение.

Вы есть начало и конец – А и Я – альфа и омега – вы причина всему, и вы тот, кто заплатит за все.

Вы, полагаю, думаете, что дошли до конца истории. Нет! Ошибаетесь! Это только начало. Начало, призванное обозначить вам правила игры. Сама же игра еще впереди. И, верьте мне, ставки в ней будут немалые.

Готовьтесь! Я обдумываю свой следующий ход, и когда соберусь сделать его, будьте уверены, не премину предупредить вас. Пока же можете перевести дух.

Ожидайте!

Желаю вам гореть в аду!»

Подписи под посланием не было.

Закаменев лицом, Руднев перечитал записку несколько раз, а после перевернул документ.

На обороте была литография картины.

– Что это? – спросил Терентьев, который вместе с Белецким и Савушкиным склонились над документом и также раз за разом перечитывали его.

Руднев порывисто встал и нервным движением сдернул перчатку, которой касался записки. Не ожидавший увидеть жестоко изуродованной руки Савушкин невольно охнул.

– Это снова Сандро Боттичелли, – бесцветным голосом ответил Дмитрий Николаевич. – Картина называется «Клевета».

Душный вечер укутывал Москву пыльной пеленой. Золото церковных куполов в красноватом свете заходящего солнца, казалось, оплавлялось и стекало рыжими бликами по белым колокольням. Окна домов пылали, отражая отблески заката, безоблачность и яростные цвета которого обещали жителям Первопрестольной тяжкую удушливую ночь, а вслед за ней – еще один сухой знойный день.

Пречистенский особняк Руднева долго держал оборону, не позволяя исключительному в тот год июньскому жару затопить залы да комнаты, но и он не сдюжил перед многодневной жарой, постепенно раскаляясь и утрачивая живительную прохладу своих стен.

Хозяин особняка и двое его друзей расположились в гостиной с настежь открытыми окнами и дверями. Гуляющие сквозняки трепали намоченные гардины, и это пусть и не спасало от зноя, но хоть немного добавляло свежести удушливому раскаленному воздуху.

Умаянные беспощадной жарой, а еще пуще напряжением и мрачными событиями дня, мужчины сняли пиджаки и галстуки, дозволив себе пренебречь правилами хорошего тона. Но даже этот штрих приватности не вносил легкости в их настроение и беседу. Все трое были утомлены и взвинчены до предела и даже не пытались этого скрывать.

Белецкий по своему обыкновению неподвижно подпирал подоконник, и напряженность его позы и взгляда делали его похожим на дикую кошку, застывшую за мгновенье до смертоносного прыжка.

Руднев сидел в своем кресле, беспрерывно барабаня пальцами по подлокотнику и подавшись вперед, словно в любой момент был готов сорваться с места и броситься на невидимого врага, за которым его рассеянный взгляд следил где-то там, за гранью реального мира.

Терентьев метался по гостиной, словно запертый в клетку зверь, время от времени замирая на несколько секунд, скованный холодной яростью, а потом снова начинал свое движение с еще большим исступлением.

Остановившись очередной раз напротив Руднева, надворный советник произнес тоном, не терпящим возражений:

– Дмитрий Николаевич, я требую, чтобы вы завтра же уехали из Москвы!

Отрешенный взгляд Руднева приобрел сосредоточенность и остро впился в лицо собеседника.

– Куда, позвольте вас спросить? А главное, зачем? – с расстановкой спросил он.

– Куда хотите! В Питер! В деревню! За границу, наконец! – выпалил Терентьев.

– Но зачем это, по-вашему, нужно?

– Прямые угрозы со стороны сумасшедшего, убившего минимум шесть человек за три дня, для вас недостаточная причина?

– Анатолий Витальевич, он угрожает мне расплатой, но не убийством.

– С чего в вас такая уверенность, черт возьми?!

– Хотя бы с того, что желай он меня убить, он легко бы мог это сделать. Я не прячусь в кованой башне, и меня не сопровождают телохранители!..

– Отличная мысль! – перебил Терентьев. – Буду ходатайствовать, чтобы к вашему дому и вам лично приставили охрану!

– Даже не думайте! – взвился Руднев. – Уж в крайнем случае подле меня есть Белецкий. Он один стоит трех ваших агентов. Да и сам я, как вам известно, не так безобиден, как кажется… Анатолий Витальевич, не дурите! Никто не собирается меня убивать! По крайней мере сейчас. У него другой план. Куда как более изощренный.

– И какой же?

– Он станет убивать других, подсовывая мне подсказки, разгадав которые, можно предотвратить трагедию. И каждый раз, когда мне будет недоставать ума и сообразительности, новая жертва окажется на моей совести.

– Передайте вашей совести, Дмитрий Николаевич, что ей следует умерить спесь, – подал голос Белецкий. – Вы и впрямь считаете себя в ответе за преступления этого безумца? Окститесь! Это его злодеяния! А ваше чувство вины он подпитывает через вашу неуемную гордыню… Я начинаю думать, что уехать из Москвы – не такая уж плохая идея! Вы, глядишь, развеетесь, а Анатолий Витальевич станет ловить убийцу без лишних ажитаций.

– Да как вы не понимаете?! – воскликнул Руднев. – Этот тип не просто убийца! Он счеты со мной какие-то сводит. Уеду я или не уеду! Он не успокоится, пока душу мне не измотает своей игрой, хоть здесь, хоть на краю света! И что бы ты там, Белецкий, ни говорил про мою гордыню, но ты сам… и вы, Анатолий Витальевич… могли бы вы спокойно жить, зная, что невинных людей лишают жизни только потому, что хотят вам что-то доказать?! – Белецкий и Терентьев молчали, а Руднев продолжал в сердцах: – Вы предлагаете мне уехать, бежать и позволить преступнику продолжить убивать во имя ненависти ко мне, впрямую им объявленной?! С моей стороны такой поступок будет не просто трусостью! Это бесчестие! Я обязан остаться! Обязан принять вызов! Обязан остановить этот кошмар!

Друзья не посмели возражать Дмитрию Николаевичу. Вопрос о неприемлемости отъезда был определен однозначно и более обсуждений не допускал.

– Так, – проговорил после непродолжительного молчания сыщик, – высказались, и будет… Давайте теперь по делу… Есть у вас, Дмитрий Николаевич, хоть какое-то предположение о личности преступника?

Руднев отрицательно мотнул головой.

– Подумайте, – настаивал Терентьев. – Вы более десяти лет лиходеев всех видов и сортов ловите. Может, у кого из них на вас особо острый зуб? Или может, кто из их родных или сотоварищей в ваш адрес чрезвычайную претензию имеет?

– Анатолий Витальевич, я думаю, тут не среди преступных элементов искать нужно, – возразил Дмитрий Николаевич. – Тут что-то личное. Очень личное!

– Пусть так! Тогда личных своих врагов назовите!

– Да нет у меня таких врагов! Откуда им взяться? Родственников у меня не осталось, чтобы наследство делить. Службы я не несу, чтобы с кем на карьерной лестнице локтями пихаться. Политикой не интересуюсь. В свете появляюсь крайне редко и только по большой необходимости. Если уж по чести сказать, я едва ли не затворник.

Анатолий Витальевич потер подбородок, переглянулся с Белецким и вкрадчиво спросил:

– Ну, а в делах амурных? Романов-то у вас немало было. Может, кому рога так мозги натерли, что бедняга сбрендил и пошел людей душить, да Русский музей из них выкладывать.

– Анатолий Витальевич! – возмутился Руднев. – Романы мои все в рамках приличий! К тому же ревнивцы выяснения отношений в долгий ящик не откладывают, а негодование свое высказывают прямо и однозначно. Будь у меня соперник в отношениях с дамой, он бы на дуэль меня вызвал и на том бы успокоился.

– Хорошо, – не унимался Терентьев. – Так, может, дело в вашем творчестве? Может, кто завидует вам? Ну, не знаю… Картину там вашу какую критики похвалили, а его поругали… Человека от зависти и переклинило.

– Это ж какие страсти, по вашему мнению, в художественном мире творятся! – усмехнулся Руднев. – Просто «Моцарт и Сальери»! Да только мне до Моцарта далеко. На меня бы яда пожалели…

– Что это вас, Дмитрий Николаевич, вдруг скромность-то обуяла? – хмыкнул Белецкий и добавил уже серьезно: – Если уж мы вспомнили классиков, может, стоит внимательнее приглядеться к той литографии, на которой записка была напечатана? У нас она, кажется, есть в альбоме.

Белецкий удалился и вскоре вернулся, неся в руках огромный альбом с цветными литографиями, переложенными серой-голубой папиросной бумагой.

Дмитрий Николаевич полистал альбом и нашел репродукцию «Клеветы».

– И что весь этот балаган значит? – скептически спросил Терентьев, тщетно пытаясь уловить суть замысловатого сюжета. – При чем здесь клевета?

– Это аллегория, – принялся объяснять Руднев. – Клевету изображает вот эта девушка, которая тащит к трону царя Мидаса невинного. Ее науськивает Зависть, а помогают ей Коварство и Обман. У несчастного оклеветанного нет никаких шансов на справедливость, поскольку советниками царя являются Подозрение и Невежество. Вот они невесть что нашептывают царю в его ослиные уши. Эта траурная старуха олицетворяет Раскаяние, которое смотрит на обнаженную Истину.

– И как вы, Дмитрий Николаевич, умудрились понять, кто здесь кого изображает? – подивился Анатолий Витальевич. – Я бы никогда не догадался!

– Я и не догадывался. Я знал. Боттичелли воспроизвел сюжет картины древнегреческого художника Апеллеса, который был описан Лукианом, автором «Правдивой истории».

– Ну раз Лукианом, тогда вопросов нет, – проворчал сыщик. – Судя по названию его сочинения, свидетель он надежный… Так какие идеи, господа?

Терентьев обвел друзей вопрошающим взглядом, но те в ответ лишь развели руками.

– Тогда значит, спать! – скомандовал Анатолий Витальевич. – Глядишь, утро вечера мудренее будет. Завтра еще раз все обсудим на свежую голову.

Первым делом на свежую голову Белецкий погнал Руднева в еще влажный от росы сад и устроил ему там разминку с двойным усердием, в счет пропущенной накануне.

Сердобольный Тимофей Кондратьевич хоть и привык, что барин с управляющим регулярно тузят друг друга, словно неразумные мальчишки, или шпагами тычутся, на этот раз не стерпел затянувшейся сшибки и пришел Дмитрию Николаевичу на выручку, принявшись возмущенно пенять неугомонному Белецкому, что, де, завтрак давно накрыт, и кофий стынет. А потом за завтраком ворчал уж на драгоценного барина за то, что тот от трапезы всячески отвлекался, делая какие-то записи и что-то рисуя в блокноте. Под конец не выдержал и Белецкий.

– Дмитрий Николаевич, да поешьте вы уже! Что вам там покоя не дает?

– Я пытаюсь отделить зерна от плевел, – не поднимая головы от блокнота, ответствовал Руднев.

– А без метафор?

– Я ранжирую известные нам факты по степени значимости в вопросе определения личности преступника. Вот, например, история с отравленным вином скорее всего к нашему делу и вовсе отношения не имеет.

– Почему вы так думаете?

– Потому, что инцидент с вином по времени совпадает с устроенной Золотцевым мистификацией, которая должна была привести нас ко второму «шедевру», а, как я уже объяснял, при ином стечении обстоятельств первый заговор мог сорвать второй, который практически наверняка был устроен нашим мстителем.

– Ну, по времени-то они могли случайно совпасть, – возразил Белецкий. – Или же план с заманиванием вас в Мочалинский дом был страховочным, а основной расчет шел на то, что вы уснете от барбитала.

– Зачем бы это было нужно?

– Не знаю! Может, вас хотели перетащить на место преступления, чтобы вы там очухались, ну и…

– И умер бы там с перепугу!.. Хорошо, Белецкий, что ты не злодей! Уж больно у тебя ум коварный!

– Ум у меня логический, – невозмутимо пожал плечами Белецкий. – И логика мне подсказывает, что мы имеем дело с извращенным разумом, при оценке которого ни в чем нельзя быть уверенным.

– Тут я с тобой соглашусь…

– Вы сказали, ранжируете факты. С вином вашу точку зрения я понял, а что, на ваш взгляд, должно помочь вычислить убийцу?

Дмитрий Николаевич перелистнул страницу блокнота.

– У меня получился такой список: в какой-то степени разбирается в европейской живописи эпохи Возрождения, знает древнеримскую мифологию, обладает художественным чутьем, возможно, имеет отношение к миру искусства…

– Это-то вы с чего взяли?

Руднев пододвинул Белецкому стопку фотографий.

– Это с двух первых мест преступления. Обрати внимание на композицию, на то, как тени падают.

– Тени-то заслуга Старина, он же снимал.

– Да, но Вениамин Юрьевич не добился бы такого эффекта, если бы изначально он не был бы заложен. Старин и сам мне про освещение говорил. И это добавляет еще один пункт в наш список: у убийцы должны быть специальные светильники, как, например, для сцены используют.

– Пока что по вашей ведомости у нас полоумный искусствовед выходит.

– Подожди! Есть еще кое-что характерное… У него достаточно сильные руки, чтобы задушить человека. Он либо был знаком со всеми жертвами, либо чем-то вызывает доверие у незнакомых людей, что вероятнее. Только так можно объяснить тот факт, что жертвы позволяют ему напасть на себя, глядя в лицо. И еще одно, чему я пока совсем не могу найти объяснение, он зачем-то тщательно убирает тела.

– Я бы отнес этот факт все к тому же обостренному чувству прекрасного, если так можно выразиться.

– Возможно. Теперь более конкретные факты, имеющие прямое отношение ко мне: он знает про шрамы, знает мои картины настолько, что вполне убедительно подделывает мою подпись…

Дмитрий Николаевич запнулся, а потом произнес торопливо и глухо:

– Возможно, он знает про те события, что унесли жизни моей матери и сестры.

– Дмитрий Николаевич, – голос Белецкого звучал, как обычно, спокойно, хотя в глазах промелькнула тревога. – Все это, разве что кроме последнего, немудрено узнать. Да даже и трагедия та секретом не является. При желании и ее раскопать можно. Так что три этих пункта ничего не проясняют… Меня вот больше занимает вопрос, откуда этот тип узнал про рисунок в кабинете Дягелева? Получается, он там бывал.

– Или ему рассказали… – предположил Руднев. – В любом случае, список таких людей слишком обширен и неопределёнен. Я думаю, что сейчас у нас есть только одна реальная зацепка. Пифия! Ей каким-то образом подсунули все эти предсказания. Это мог сделать только преступник, ну, или его подельник. Как бы то ни было, ниточка напрямую ведет к убийце. Я собираюсь еще раз наведаться к мадмуазель Флоре и все-таки выяснить, что там за оракул такой, если не у нее самой, так у кого-нибудь из ее приближенных.

– А что вы думаете о записке?

– Думаю, ее напечатали на машинке, чтобы я или кто другой не узнал бы почерк. Это значит, нам случалось его видеть.

– А насчет литографии?

Руднев почувствовал в интонации Белецкого какую-то несвойственную тому тревожность.

– Что тебя беспокоит, Белецкий? – Дмитрий Николаевич впился в друга тем своим взглядом, которым, казалось, умел прожигать душу насквозь.

Белецкий немного помолчал, будто собираясь с духом.

– Дмитрий Николаевич, – заговорил он наконец, сбиваясь с русского на немецкий, – вы gestern (нем. вчера) отмели предположение о том, что Rächer (нем. мститель) может быть из числа тех, кого вы разоблачили как Täter (нем. преступника). Сказали, что здесь Privatangelegenheit (нем. дело личное). Но я вот все пытался понять, почему он выбрал «Клевету». Ich dachte (нем. Я подумал)… А что если в каком-то из своих дел вы habe eine schrecklichen Fehler gemacht (нем. допустили ужасную ошибку)? Что если einen unschuldigen Mann (нем. невиновный человек) из-за этого понес unverdient Bestrafung (нем. незаслуженное наказание).

Дмитрий Николаевич вздрогнул.

– Это не исключено, – отчеканил он. – И признаться, меня страшит мысль о том, что на моей душе может быть такой грех. Но это ничего не меняет для нас в текущем моменте! Что бы там ни двигало убийцей, мы обязаны его остановить. И давай займемся этим. Я отправлюсь к пифии, а ты и впрямь пересмотри-ка все дела, в которых я участвовал, и отбери те, где обвиненный под наш профиль подходит.

– Мне не нравится, что вы поедете один, – нахмурился Белецкий.

– Мы это уже вчера обсудили, – отрезал Руднев. – Если тебе так будет спокойней, я возьму оружие.

Савушкин примчался в контору еще до рассвета и оказался там первым, не считая дежурного. Он знал, что Анатолий Витальевич тоже непременно явится рано, как это всегда происходило во время ведения непростого дела, и рассчитывал на возможность поведать начальству свою версию без свидетелей. Савелий Галактионович пытался убедить себя, что желает разговора tête-à-tête в силу своей чрезвычайной скромности, но в глубине души он осознавал, что на самом деле страсть как боялся, что Терентьев всерьез его не воспримет, и хотел избежать публичного фиаско.

Анатолий Витальевич пришел где-то через час и крайне удивился, обнаружив в конторе своего помощника.

– Савушкин, вас что, с квартиры выселили, что вы тут ночуете? – недовольно поинтересовался он.

– Я не ночую, – робко возразил Савушкин. – Я специально пришел пораньше.

Терентьев пригвоздил Савелия Галактионовича строгим взглядом:

– Похвальное рвение, молодой человек! И что же вы такое натворили, что вам пришлось «специально прийти пораньше»?

Подозрение, абсолютно незаслуженное и высказанное столь неприкрыто, задело младшего делопроизводителя за живое, так что вспыхнувшее в нем негодование придало ему храбрости.

– Мне нужно поговорить с вами, Анатолий Витальевич. Это очень важно! – выпалил он на одном дыхании.

Строгость на лице начальства сменилась тревожным недоумением.

– О чем же?

Савушкин разве что не перекрестился прежде, чем ответить.

– Я знаю, кто людей душит и картины из них собирает, – Савелий Галактионович изо всех сил старался, чтобы голос его прозвучал убедительно, но к концу реплики как-то совсем съехал на неуверенный шепот.

Анатолий Витальевич крякнул и уставился на своего помощника с каким-то смешанным выражением озадаченности и усталого раздражения.

– Я так понимаю, Савушкин, у вас версия имеется? – счел нужным уточнить он.

Савелий Галактионович смог только кивнуть.

Абсолютно неожиданно для него суровые черты лица чиновника особых поручений смягчились. Он указал помощнику на стул, и когда тот послушно сел, придвинул себе другой и расположился напротив.

– Ну-с, милостивый государь, извольте! Я слушаю вас, – произнес Анатолий Витальевич и крайне серьезно и заинтересовано склонил голову набок.

Проявленный надворным советником очевидный интерес к его идее непередаваемо вдохновил Савелия Галактионовича. Робость его улетучилась, и он бойко произнес:

– Сопоставив все имеющиеся в распоряжении следствия факты, как то: специфика мест преступлений, установленный мodus operandi преступника, показания свидетелей, заключения патологоанатома, и подвергнув их анализу по методу логической дедукции, а также применив современные знания в области криминальной психологии, я пришел к однозначному выводу, что преступником является… Дмитрий Николаевич Руднев.

Терентьев замер, даже моргать перестал. Потом он несколько раз открыл и закрыл рот, видимо, порываясь что-то сказать, но слов подобрать не сумел. Наконец, паралич надворного советника отпустил, и он тихо и ровно проговорил, четко выговаривая каждое слово:

– Объясните ваш вывод, молодой человек. Пожалуйста.

То, что Анатолий Витальевич не вспылил или не стал насмешничать, а исключительно серьезно и вежливо потребовал разъяснений, Савелия Галактионовича окрылило еще больше, и он торопливо принялся излагать:

– Во-первых, – начал он вдохновенно и уверенно, – в пользу моей версии говорит очевидная страсть преступника к живописи, его обширные познания в этом вопросе и то, что картины он выбирал из заграничных музеев. Но главное даже не это! Оно ж ведь, каким бы ни был человек просвещенным, не может он знать все картины наперечет. А так выходило, что каждую из трех господин Руднев знал в мельчайших деталях. Совпадение маловероятное! Во-вторых, господин Руднев безошибочно нашел второе и третье место преступления, а также определил ледник и судебный морг. При этом он каждый раз основывался либо на каких-то собственных неизвестно из чего сделанных выводах, либо на фактах, которым нет никаких иных подтверждений, кроме его слов, либо на документах, автором которых вполне мог сам и являться. В-третьих, характерный мodus operandi. В-четвертых, два скорее всего ложных следа: со снотворным в вине и с журналистом, которые опять же проще всего было устроить именно ему и которые он наверняка придумал с целью запутать дознание.

Анатолий Витальевич помощника не перебивал, и тот, окончательно осмелев, и вовсе вошел в раж.

– В общем, я думаю, дело было так. Господин Руднев собрал первую картину, вмешав в это дело гадалку, с которой не только наверняка был знаком, но и, возможно, состоял в любовной связи, что позволило ему внушить женщине, злоупотребляющей всякими там дурманами, ее так называемые предсказания. Также, хорошо зная про мошенничество ее помощника, он сам сделал заказ на так называемый розыгрыш, что якобы привело его ко второму месту преступления, им же и организованного. А для отвода глаз он разыграл историю с вином, просто-напросто подлив снотворное в бокал жертве, без всякой там придуманной им подмены бутылок неизвестным злоумышленником. Потом он якобы догадался про латинскую надпись, которая указывала на убийство актрисы, и привел нас в ледник. Там обнаружилась поддельная квитанция, которая, в свою очередь, привела следствие в галерею…

– Позвольте вопрос, – подал голос Анатолий Витальевич. – Если это господин Руднев квитанцию подсунул, зачем же он, по-вашему, в ней свое имя указал?

– Из хитрости! – уверенно ответил Савушкин. – Это такой психологический трюк! Дескать, не станет же преступник изобличающий его документ своим именем подписывать. И раз имя на документе Руднева, то уж он точно здесь ни при чем! Двойной блеф! Этот же прием для введения дознания в заблуждение он использовал, когда якобы догадался про картинку в кабинете Филиппа Ивановича и когда вроде как подделанная подпись его на протоколе обнаружилась. А главный блеф – письмо с угрозами в его адрес! Это послание должно было снять с господина Руднева всякие подозрения! Он его и на машинке-то напечатал, чтобы вы почерка его не признали.

Савелий Галактионович смолк, чтобы перевести дыхание, которое у него перехватывало от волнения.

– Вы еще про мodus operandi что-то говорили, – напомнил надворный советник, воспользовавшись паузой.

– Да, точно!.. Должен признаться, тут у меня сперва были серьезные сомнения. Я даже думал, что мodus operandi как раз полностью исключает господина Руднева из числа подозреваемых. Убийца душил жертв руками, а это не всякому под силу. Тем более с этим не справиться щуплому хлыщу, ничего тяжелее кисти и карандаша не привыкшему держать в руке, – Савушкин так увлекся, что уже не стеснялся в выражениях. – Но, когда я увидел, как Руднев одним махом едва не выдернул скобу из стены, я понял, что этот хитрый тип нарочно рохлей прикидывается, а на самом деле силы у него в достатке. Установив этот факт, я над остальным подумал: жертвы убийцу не опасались, раз он их не со спины душил. Как такое могло быть, особенно с учетом того, что из шести убиенных четверо – особы женского полу, коему по природной слабости свойственны робость и подозрительность? И тогда я снова про господина Руднева подумал. Больно уж у него внешность смазливая и манеры обходительные! Наверняка бабы от него млеют до той степени, что всякую осторожность утрачивают…

– Что есть, то есть, – хмыкнул Терентьев.

– А что до убиенных мужчин, – с жаром продолжал Савушкин. – То тут тоже все объяснимо. Один убогий. Руднев его сластями прельстил. Второй, можь, и вообще пьяный был или даже и на трезвую голову ни за что бы опасности для себя в нем не почуял… И последнее! Преступник тела обихаживал, ну, то есть добавлял в свое грязное дело эстетику. Стало быть, тонкость его душевная безобразие убийства не приемлет, брезгует. И эта черта тоже очень подходит господину Рудневу с его показным чистоплюйством и аффектациями.

– Это все? – спросил Анатолий Витальевич.

– Нет, – торопливо возразил Савушкин. – Есть еще одно. Таинственный журналист, которого в газете отродясь не видели, зато по рисунку Руднева вроде как все свидетели признали. Тут я не до конца уверен, но все же… А что, если никакого журналиста не существует, а это был сам господин Руднев, который готовил свои преступления?

– Отчего же тогда свидетели журналиста в портрете узнали? У той личины с господином Рудневым ничего общего.

– Тут два варианта, – рассудительно ответил Савушкин. – Либо Руднев гримировался. Либо он владеет гипнозом.

– Что?! – видимо, не понял Анатолий Витальевич.

– Гипноз! – увлеченно принялся объяснять Савелий Галактионович. – Эта такая техника внушения. Ей научиться можно, а некоторые от природы дар имеют. Я читал про такое…

На этом соображения у Савушкина закончились, и он замолчал, как-то вдруг даже растерявшись.

Чиновник особых поручений не отрываясь смотрел на своего помощника и долгое время не говорил ни слова. Наконец он откашлялся и тоном, каким, как помнилось Савелию Галактионовичу, разговаривал его любимый учитель в гимназии, сказал:

– Савушкин, вы молодец… Ваши логические выкладки крайне интересны… И психологию вы тоже грамотно подтянули. Но должен вам напомнить, что для признания человека подозреваемым необходимо, чтобы у него были выявлены мотив совершения преступления, возможность и средства для его совершения. Про возможность и средства вы мне все вполне доходчиво изложили, но вот что вы имеете сказать в отношение его мотива? Есть у вас версия в этом вопросе?

– Есть, – уверенно ответил Савелий Галактионович. – Это тоже из психологии. Я читал, что иногда у людей бывает болезненный интерес к какой-то теме. Сначала этот интерес толкает человека на поступки нейтральные или даже положительные, но потом, если болезнь станет усиливаться, человек может потерять меру и начать совершать что-то непотребное. Думаю, у господина Руднева всю жизнь был такой нездоровый интерес к преступлениям. С чего бы иначе богатей-аристократ стал бы вместе с полицией лиходеев ловить? Оно же ведь служба-то наша совсем не мармелад… Ну и в общем!.. Гонялся он, стало быть, за душегубами, гонялся, а потом ему этого стало мало для удовлетворения безумной его страсти, и тогда он сам убийцей заделался и начал…

– Довольно, Савушкин! – Анатолий Витальевич уже больше не походил на доброго учителя, а был похож на обыкновенного себя в те минуты, когда младшему делопроизводителю случалось как-то особенно опростоволоситься. – На сегодня с меня хватит ваших психологических теорий!.. Выслушайте меня, Савушкин! Я и впрямь восхищен вашими рассуждениями и выводами, но при всей их незаурядности они абсолютно ошибочны. Дмитрий Николаевич преступником не является и быть им в принципе не может.

– Вы так говорите, потому считаете его своим другом, – упрямо проговорил Савушкин. – Из-за своего личного отношения к господину Рудневу вы игнорируете факты!

– Это вы, молодой человек, путаете факты с их трактовкой. Есть такая частая ошибка в дознании, когда не версию на фактах строят, а факты под версию подкладывают… Но вы правильно говорите, Дмитрий Николаевич мой друг. И даже если бы вы или кто другой представили мне самые неопровержимые доказательства его виновности, я бы своего мнения о нем не поменял. Видите ли, Савушкин, помимо вашей логики, дедукции, психологии, есть такая вещь, как доверие. Вы, Савушкин, слишком молоды, чтобы понимать, что это такое, но поверьте мне на слово. Я доверяю Рудневу как самому себе, а может, и того больше.

Сдаваться Савелий Галактионович не хотел.

– Все я про доверие понимаю! – сорвавшимся на фальцет голосом обиженно выкрикнул он. – Я, Анатолий Витальевич, вам доверяю целиком и полностью! Но доверять Рудневу не обязан! И значит, как сыщику мне должно основывать свои суждения на фактах и их наиболее вероятной трактовке.

Лицо Терентьева сперва посуровело, потом губы его дрогнули в улыбке, которую он поспешил убрать. Сделавшись наконец абсолютно серьезным и невозмутимым, надворный советник сказал:

– Хорошо, молодой человек. Вот вам объективный факт, не имеющий отношения к моим симпатиям. Вы, наверное, обратили внимание, что Дмитрий Николаевич не приходит на место преступления, пока тела не вывезли? А каково ему было третьего дня в Ивановском переулке и вчера в морге, вы сами видели. Короче говоря, Руднев, сколько я его знаю – а тому уж не менее пятнадцати лет – до оторопи боится покойников. Это называется некрофобия. Своего рода нервная болезнь, которую нельзя вылечить. Дмитрий Николаевич физически бы к мертвецам и близко подойти не смог, не то что узоры из них выкладывать. Его бы самого кондрашка хватила.

– А может, он всю жизнь притворяется, – недоверчиво буркнул Савелий Галактионович.

Тут терпение у Анатолия Витальевича лопнуло.

– Савушкин! – прогрохотал он. – Вы идиот?! Что вам в моих словах непонятно? Руднев не убийца! Зарубите это себе на носу и не смейте меня более донимать своими подозрениями в его адрес! Ясно вам?!

– Так точно, ваше высокоблагородие! – вскочил и вытянулся во фрунт младший делопроизводитель.

Гнев Терентьева как-то сразу улетучился.

– Ах, Савушкин-Савушкин! Ну что мне с вами делать прикажете? Вот ведь светлая голова, да дураку досталась!.. Знаете, Савелий Галактионович, а вы меня своими рассуждениями на один очень правильный вопрос навели… Почему убийца выбрал именно эти картины? Картины, про которые не всякий-то и знает… Хороший это вопрос, Савушкин. И коли ваш дедуктивный зуд еще не унялся, можете попытаться найти на него ответ.

Рудневу не повезло с извозчиком. «Лихач» оказался на редкость болтливым малым и едва посадил к себе седока, принялся без устали молоть языком про жару, про то, что из-за засухи овес верно подорожает, про строптивую соседку и ее куда как более покладистую товарку, и про всякое прочее разное, что было Дмитрию Николаевичу абсолютно неинтересно, а лишь мешало сосредоточиться.

Наконец Руднев не выдержал, ткнул пустомелю в спину тростью, украшенной золоченой рукоятью в виде головы английской гончей, и приказал остановиться, не доехав до оговоренного адреса. Было это на Арбатской площади, от которой до особняка Миндовского, куда он, собственно, направлялся, пеший путь занимал не более десяти минут.

Он был уже у перекрестка со Скатертным переулком, когда увидел, как из ворот пифиевской резиденции выпорхнула хрупкая женская фигурка и, перейдя улицу, торопливо пошла вниз по Поварской. Дмитрий Николаевич узнал Калисто. Женщина не только спешила, но и, очевидно, волновалась. Она, как и в прошлый раз, беспрерывно поправляла выбивавшиеся из-под шляпки пряди и время от времени оглядывалась, словно чего-то опасалась.

– Déjà vu (фр. дежавю), – пробормотал Руднев и отступил вглубь переулка, чтобы не быть замеченным.

Когда Калисто прошла мимо Скатертного и миновала усадьбу Гагариных, Дмитрий Николаевич вышел из своего укрытия и пошел вслед за ней. Он не был уверен, что не потратит время впустую – служанка могла спешить за заказом к модистке или опаздывать на тайное свидание, – но он имел привычку проверять то, что казалось ему странным и не подразумевало однозначно понятного объяснения.

Калисто свернула в Ржевский переулок. Рудневу пришлось поторопиться, чтобы не потерять ее из вида, и продвигаться дальше рваными перебежками от одного угла дома до другого.

Женщина вышла на Большую Молчановку и, против ожидания Дмитрия Николаевича, не свернула ни направо, ни налево, а юркнула в арку, ведущую через внутренние дворы в сторону Собачьей Площадки. Выбранный служанкой маршрут подтверждал предположение о таинственности ее целей, а также увеличивал риск потерять Калисто в лабиринте темных переходов и тупиков.

Руднев еще больше сократил расстояние между собой и предметом своего наблюдения, беззвучным призраком скользя между затененными углами и укромными нишами. Незамеченный, он следовал за Калисто так близко, что отчетливо слышал стук ее каблучков, шуршание юбок и нервное прерывистое дыхание, которое, очевидно, объяснялось не только торопливостью шага, но и волнением.

Наконец женщина остановилась, и Дмитрий Николаевич замер буквально в пяти шагах от нее, скрытый полураспахнутой дверью дровяного сарая. У него уже не было сомнений в том, что встреча у Калисто намечалась не с портным, да и для романтического свидания место было, мягко говоря, совсем неподходящим.

Это был небольшой грязный и пустынный внутренний двор, с трех сторон зажатый стенами домов, а с четвертой – глухим деревянным забором высотой в сажень. Во двор выходили два черных хода и арка, через которую прошли Калисто и Руднев. По одной из стен на второй этаж шла наружная лестница с покосившимися перилами. Дверь, в которую она упиралась, была слегка приоткрыта. Еще одним строением, занимавшим часть этого убогого пространства, был тот самый дровяной сарай, за которым прятался Руднев.

Калисто оглянулась, а после громко свистнула, так мастерски, что ей бы позавидовал любой малолетний босяк с Хитровского рынка. Через минуту из ближайшей к женщине двери черного хода выступил кряжистый, но подвижный мужчина средних лет, одетый с той дешевой претензией на шик, которая однозначно выдает в людях дурной вкус, помноженный на тщеславие. Лицо у незнакомца было до крайности неприятным, но не столько своими чертами, сколько циничным и насмешливо-желчным выражением.

Руднев узнал в этом человеке таинственного репортера Правдолюба Безжалостного.

– Светлая нимфа Калипсо, богиня богинь12… – глумливо промурлыкал журналист, неторопливо приближаясь к служанке.

– У меня мало времени, – произнесла та на ломаном, но вполне понятном русском языке.

– У меня его еще меньше, красавица, и стоит оно дороже, однако вы заставили себя ждать, – презрительно ответствовал репортер.

– Вы готовы на мои условия? – спросила Калисто с вызовом, но голос ее, предательски дрогнув, выдал беспокойство и страх.

– Нет! – хохотнул Безжалостный. – Разумеется, нет! И вы, милочка, полная дура, если думали, что я соглашусь!

– Но обстоятельства поменялись! – в голосе женщины проскользнули нотки отчаяния. – В доме полиция! Агата убита! Я целую ночь провела за решеткой!

– За решеткой? Эко вас угораздило! – репортер присовокупил к реплике скабрезность и сам расхохотался над своей сальной шуткой. – Но с чего вы взяли, моя нимфа, что ваши проблемы меня хоть в малой степени касаются? Уговор есть уговор! Червонец за все и ни полушкой больше! Переговоров не будет!

– Однако, сударь, вы согласились встретиться, – Калисто дерзко вздернула точеный подбородок.

– Я джентльмен, и не мог отказать даме в просьбе о свидании, – лапищи журналиста потянулись к высоким грудям гречанки, туго обтянутым ситцем скромной целомудренной блузки с широким отложным воротником.

Калисто ударила Безжалостного по рукам и отпрянула.

– Ne me touchez pas! (фр. Не прикасайтесь ко мне!) – воскликнула она.

Журналист снова расхохотался, но руки убрал.

– Вы напрасно думаете, господин репортер, что ситуация полностью в вашей власти! – зло прошипела служанка. – Я знаю, что полиция ищет вас. Она знает, кто вы. У нее есть ваш портрет. Они подозревают вас в причастности к убийству. И если я расскажу им все, у вас будут большие неприятности!

– Ты не посмеешь, дура! – нахмурился Безжалостный.

– Посмею, если вы откажетесь заплатить за мое молчание!

– Если все вскроется, то в лучшем случае хозяйка вышвырнет тебя на улицу, как паршивую собачонку, а в худшем – тебе грозит тюрьма. Так что умерь свои аппетиты, греческая шлюха! Иначе пожалеешь!

– Я не боюсь вас! – вызывающе ответила Калисто. – Если со мной что-нибудь случится, в полиции окажется записка про вас.

– Ишь, какая предусмотрительная! – злобно ухмыльнулся журналист. – Но все ж верно говорят: у бабы волос долог, а ум короток. Придется преподать тебе урок. Знаешь, милочка, о чем будет моя сегодняшняя заметка? О том, какие безобразия творятся у нас в Первопрестольной среди бела дня. И куда только смотрит полиция?! Представляешь, четверо шурыг напали на служанку из приличного дома и от души позабавились над ней! Непременно сохрани газету, красавица, и когда в следующий раз вздумаешь шантажировать меня, перечитывай эту нравоучительную историю…

Правдолюб Безжалостный шагнул в сторону, а из-за его спины выступил кособокий детина в замызганной холщовой рубахе, разорванной до пупа. Лицо у этого типа тоже было перекошенным, отчего его похотливо-похабная улыбка выглядела не просто отвратительно, но и пугающе.

Калисто взвизгнула. В ответ на это от второй двери черного хода раздалось злорадное хихиканье, и оттуда появился маленький плешивый человечек, похожий лицом на голодного хорька.

Женщина в ужасе метнулась к арке, но из нее вышел третий изувер – толстый, словно боров, в прилипшей к потному сальному телу красной рубахе. Четвертый – долговязый и длинноволосый, похожий на опустившегося студента – возник из-за двери на втором этаже, к которой вела лестница.

– Подь сюды, курва чернявая! – пробасил боров и раскинул ручищи огромные, словно два весла.

Он сделал еще один шаг, поравнявшись с дровяным сараем, и тут в бок ему вонзился тонкий, острый клинок. Бугай ухнул, ухватился за рану, на мгновение замер с обалделым выражением на глупом лице, повалился на колени, а после рухнул лицом вниз и затих.

Произошло все это так быстро и неожиданно, что никто ничего не понял и даже не успел удивиться.

Из-за покосившейся двери сарая вышел Руднев. В руке у него была укороченная рапира с рукоятью щегольской трости.

– Замрите! – приказал он, но его не послушали.

Правдолюб Безжалостный схватил остолбеневшую Калисто и пихнул в объятия кособокому парню, а сам прошмыгнул мимо них и скрылся за дверью с проворством прячущейся в нору крысы.

Плешивый хорек выдернул из кармана небольшой пистолет с толстым коротким двойным стволом, но даже не успел прицелиться – Руднев молниеносно метнулся к нему, сперва ударил по руке, держащей оружие, а после оглушил, приложив золоченой рукоятью рапиры в висок.

Краем глаза Дмитрий Николаевич заметил, что стоящий на лестнице верзила лезет рукой за пазуху. Руднев перехватил рапиру в левую руку, а освободившейся правой выхватил из прячущейся под мышкой кобуры компактный «Смит-Вессон». Рявкнул выстрел. Патлатый проходимец взвыл, зажимая простреленное плечо, и выронил нож, который успел-таки достать, но не метнуть.

Из четырех противников Руднева боеспособным оставался один. Он держал за волосы онемевшую от ужаса Калисто и приставлял к ее горлу короткое, широкое лезвие вроде того, каким кроят телячью кожу.

Дмитрий Николаевич наставил револьвер на перекошенную физиономию бандита и произнес с расстановкой:

– Отпусти ее, иначе мозги вышибу!

Его спокойный, но угрожающий тон и холодное бесстрастное выражение лица сомнений в серьезности обещания не оставляли.

Глаза у кособокого забегали, а после того, как со стороны Большой Молчановки раздался свист городового, лицо его задергалось.

– Я отпущу тебя, – пообещал Руднев. – Просто оставь ее и проваливай.

Лиходей тут же бросил лезвие, оттолкнул Калисто и кинулся в арку, малодушно проигнорировав призыв о помощи своего раненого в бок сотоварища, очухавшегося и поднявшегося на четвереньки.

Отбросив клинок, Дмитрий Николаевич ухватил за локоть едва живую от пережитого кошмара женщину.

– Видите, сударыня, как опасно врать и связываться с негодяями, – назидательно произнес он по-французски и усадил дрожащую Калисто на ступеньку лестницы. – Можете не благодарить меня, но вот рассказать вам придется все. До прихода полиции у вас есть еще пара минут, так что вы вполне успеете поправить прическу.

Руднев убрал в кобуру свой «Смит-Вессон», подобрал и сунул в карман пистолет оглушенного бандита, протер клинок платком, который после выкинул с брезгливой миной, и вложил рапиру в трость.

– Сударь! – окликнула его Калисто. – Вы ведь не сдадите меня в полицию, как в прошлый раз?

Дмитрий Николаевич удивленно поднял брови.

– Отчего же нет? Судя по тому, что я слышал, на этот раз вы и впрямь заслуживаете тюремной камеры.

– Дмитрий Николаевич! Умоляю вас! Не надо! Я все вам расскажу!

Руднев изобразил, что колеблется.

– Вы уже обманывали меня, сударыня. Почему я должен вам верить?

– Клянусь вам, сударь! – Калисто вынула из-под блузки образок на шнурке и поцеловала. – Пусть преподобный Лука откажет мне в своем покровительстве, если совру!

В этот момент во внутренний двор вбежал городовой и остановился недоуменно, оглядывая место происшествия с тремя ранеными проходимцами, перепуганной хорошенькой барышней и хрупким щеголеватым барином.

– Что здесь стряслось? – прогромыхал он. – Кто стрелял?

– Я стрелял, – невозмутимо ответил элегантный барин. – Эти мерзавцы напали на женщину, и мне пришлось применить силу.

Блюститель порядка недоверчиво посмотрел на Руднева, находя его слишком тщедушным и рафинированным для того, чтобы «применять силу», а Дмитрий Николаевич тем временем взял Калисто под руку и повернулся уходить.

– Э!.. Э! Ваше благородие! – заволновался городовой. – Куда ж это вы? А протокол как же?! По правилам протокол должно составить! А барышне жалобу подать на нападавших.

– Мы очень спешим, – спокойно ответил Руднев. – Займитесь пока этими, а показания с меня и мадмуазель получите позже. Здесь мое имя и адрес.

Дмитрий Николаевич протянул растерянному полицейскому свою карточку и направился прочь, увлекая за собой Калисто.

– Куда мы идем? – с тревогой спросила Калисто, когда они вышли на Большую Молчановку и повернули направо.

– Прогуляемся еще разок к Симеону Столпнику. Там место тихое, и нашему разговору никто не помешает, – ответил Руднев.

Не обращая внимание на любопытные взгляды прохожих, Дмитрий Николаевич крепко держал женщину за руку повыше локтя и хватку свою не ослаблял ни на секунду.

– Я не убегу, – прошипела Калисто, уже вполне пришедшая в себя после своего приключения.

– Конечно, не убежите, – согласился Дмитрий Николаевич. – Я вам не позволю.

Более между ними не было произнесено ни единого слова, покуда они не углубились в церковный парк, где Руднев усадил Калисто на затерянную среди зарослей одинокую скамейку, а сам остался стоять, сурово глядя сверху вниз на упрямо помалкивающую гречанку.

– Итак, сударыня, – произнес он тоном неумолимого прокурора. – Извольте рассказать, что за дела у вас с этим журналистом и какое такое деяние вы совершили, за которое, по его мнению, вас должно выгнать на улицу или посадить в тюрьму?

– Вы слышали весь разговор? – уточнила женщина.

– Весь. От первого до последнего слова. Так что не стоит пытаться убеждать меня в том, что вы исключительно жертва чьих-то коварных происков… Я слушаю вас!

– Я никогда не была ничьей жертвой! – оскорбленно ответила Калисто, гневно сверкнув глазами. – Я расскажу вам все! Тем паче, я поклялась…

– Так начинайте!

– Все это началось очень давно… Совсем давно, когда мы с Флорой и Агатой были детьми и жили в приюте при монастыре Осиос-Лукас близь Дельф.

– Вы познакомились в приюте?

– Да, сударь. Мы познакомились там и стали с Флорой неразлучными подругами. Когда мне исполнилось тринадцать, а им с сестрой – пятнадцать, мы случайно нашли… оракул.

– Вы? Вместе?

– Вернее даже это я его нашла, но вещать он стал Флоре.

– Что именно вы нашли?

Калисто замотала головой.

– Не спрашивайте, сударь! Когда в прошлый раз я нарушила тайну, господь прибрал бедняжку Агату! Я не смею говорить! Я боюсь!

– Вы открыли тайну тому проходимцу, что натравил на вас насильников? – догадался Руднев. – Кстати, как его имя?

– Он называет себя Правдолюбом Безжалостным, – ответила женщина, и от воспоминания о пережитом унижении кровь бросилась ей в лицо. – Да, я ему рассказала и показала.

– За червонец?

– Нет! – Калисто вскочила, казалось, готовая вцепиться Дмитрию Николаевичу в лицо.

– Сядьте, сударыня! – приказал Руднев резко. – Сядьте и продолжите свой рассказ. Если не деньги, то что толкнуло вас на откровенность с господином Безжалостным?

– Обида! – произнесла гречанка едва слышно, опускаясь на скамью. – Обида и гнев!

– И на кого же вы так обижены? На Флору?

– Да!

– Из-за того, что оракул выбрал ее? И она стала пифией, богатой и знаменитой, а вы остались при ней служанкой? Что же ваша обида так долго зрела?

Калисто, не отвечая, нервно сплетала и расплетала руки. На лице ее отражалась жестокая внутренняя борьба.

– Я обещала говорить вам правду, сударь, – сказала она наконец. – Поэтому, заглянув в глубины своего сердца, должна признаться, что в нем, несомненно, есть зависть к Флоре, но причина моего поступка была не в этом.

На этот раз Дмитрий Николаевич не стал перебивать женщину вопросами, а терпеливо ждал продолжения.

– Вы знаете, что истинной пифии должно отречься от всего земного во имя ее служения? Нарушь она этот обет, дар ее угаснет, и древние боги покарают ее. Но с Флорой все было иначе! Она пользовалась своим даром ради получения богатства и положения в обществе. А когда появился этот мерзкий месье Золотцев, ее предсказания и вовсе превратились в пошлый балаган! Но оракул все ей прощал! Он даже прощал ей бесконечную вереницу любовников, не требуя от нее ни благочестия, ни целомудрия!

– И как же господин Безжалостный мог исправить эту несправедливость?

– Исправить он не мог, но мог разоблачить ее! Он заявился к нам, высказав желание написать о Флоре статью. Но как выяснилось позже, настоящая цель у него была другая. Так же, как и вы, он не верил в силу оракула, считал все это мистификацией и хотел вывести Флору на чистую воду. Безжалостный предложил мне деньги, если я помогу ему в этом. Я согласилась, рассказала о грехах Флоры и показала оракул. Журналист был в восторге и сказал, что ему не достает только какого-нибудь скандального свидетельства против Флоры. И тогда я вспомнила и поведала ему про ее привычку устраивать так называемые ужины со своими избранниками и придаваться с ними плотским утехам… Тогда Безжалостный дал мне снотворное и велел подмешать в вино. А когда бы Флора и ее любовник уснули, я должна была провести его к ним. Он бы заснял их в компрометирующем виде и приложил фотографии к статье.

– Интересный план, – признал Руднев. – А что, если бы Флора со своим гостем уснули бы раньше, чем дело дошло до компрометирующих событий?

– Он сказал, что этюд можно и доработать…

– Вот даже как… – на несколько секунд взгляд Дмитрия Николаевича сделался рассеянным и отрешенным, но потом он снова сосредоточился на рассказчице. – Я так понимаю, ваш заговор пошел не по плану?

– Да! Я добавила снотворное в вино, как научил меня журналист. Флора уснула, а вы, видимо, не стали пить. Потом и вовсе все пошло не так! Золотцев велел мне вырядиться Флорой и провести вас сюда. Я не могла отказаться, не вызвав подозрений. А после он испугался, что госпожа не просыпается, и вызвал доктора. Я успела подменить бутылку. Тут снова вернулись вы, стали задавать вопросы, узнали меня и сдали в полицию.

– Я так понимаю, ночь в каталажке и допрос не научили вас уму-разуму, – покачал головой Руднев. – Вы не только решили продолжить свою авантюру, но и захотели пошантажировать своего заказчика.

Калисто промолчала, а после спросила:

– Вы выдадите меня полиции?

Руднев смотрел на нее испытующе.

– Вы понимаете, что совершили преступление, сударыня? – ответил он вопросом на вопрос.

– Да, – потупившись, сказала женщина.

– И как мне кажется, не очень-то об этом сожалеете?

Калисто совсем сжалась.

– Вы выдадите меня Флоре? – тихо спросила она, оставив без ответа вопрос о сожалениях.

– Назовите мне хоть одну причину, из-за которой я не должен этого делать.

Гречанка вскинула голову и, глядя Дмитрию Николаевичу в глаза, произнесла едва ли не умоляюще:

– Я ее единственный близкий человек. Без меня она останется одна.

– Но вы предали ее!

– И Бог покарает меня за это, – уверенно произнесла женщина. – Но она не заслужила ни еще одного удара, ни одиночества. Пощадите если не меня, так ее!

– Как я могу быть уверен, что вы не совершите против Флоры новых злодейств?

– Мы на святой земле, – с жаром ответила Калисто и соскользнула со скамейки, встала на колени, поворотившись в сторону церкви. – Я клянусь вам бессмертием своей души!

Она перекрестилась, пала ниц и поцеловала землю.

Руднев подал женщине руку и помог подняться на ноги.

– Ваша клятва – крайне убедительный аргумент, – произнес он. – Но, чтобы быть уверенным до конца, я поступлю следующим образом. Все, что вы мне рассказали, я передам дознавателю, ведущему дело об убийстве Агаты, и он приставит за вами наблюдение. Если хотя бы волос упадет с головы Флоры, вы сразу же окажетесь первой подозреваемой и бежать вам никаким образом не удастся, поверьте мне. Вам все понятно?

– Да, сударь.

– Тогда еще вопрос. Вы знаете, как найти Правдолюба Безжалостного?

– Нет! Правда, нет! Он присылал мне записки через уличных мальчишек или побирушек. И им же я отдавала ответы для него.

– Как же вы вызвали его сегодня на свидание?

– Он написал мне вчера вечером, что знает про отмену сеансов и свяжется со мной через несколько дней, чтобы мы повторили заговор со снотворным. В ответ я написала, что хочу с ним встретиться и указала место, которое узнала случайно, когда бегала дворами до Собачьей Площадки. Там сапожник живет, который Флоре туфли ремонтирует.

– Если он снова выйдет с вами на связь, вы должны будете немедленно сообщить мне и чиновнику особых поручений Терентьеву, – Руднев написал имя Анатолия Витальевича и телефон сыскного управления на обороте своей карточки. – Это очень важно! Вам ясно?!

– Я все сделаю, как вы скажете, сударь! – заверила Калисто.

– Очень надеюсь на это, – отозвался Дмитрий Николаевич и добавил: – Вы можете идти.

– Спасибо вам! – гречанка порывисто схватила руку Руднева и прижала к своей груди. – Господь не забудет вам вашего милосердия!

Руднев отнял руку.

– Лучшей благодарностью для меня будет ваше благоразумие, – сказал он и, когда Калисто уже собиралась уйти, тихо произнес ей вслед: – Агату убил не оракул, ее убил человек. Опасайтесь его, сударыня.

В свете происшествия на задворках Большой Молчановки и поведанной Калисто истории Дмитрий Николаевич решил изменить свои планы и отложить визит к пифии. Он поймал извозчика – на этот раз, к счастью, молчаливого – и через десять минут был уже в Гнездниковском переулке, где располагалось сыскное отделение московской полиции.

Дежурный при входе доложил ему, что господин надворный советник отбыли по делам, но вот господин Белецкий находится здесь в архиве и уже довел до трясучки писарей и архивариуса.

Руднев поспешил в архив, где застал своего друга крайне раздраженным, перерывавшим кипы пыльных пожелтевших папок.

– Was für eine Sauerei! Ich kann nichts finden! (нем. Чертов беспорядок! Ничего невозможно найти!) – проворчал Белецкий, сердито поглядывая на притихшего в углу молодого человека с петлицами коллежского регистратора на новом, с иголочки, мундире.

– У тебя завышенные требования, Белецкий, – отозвался Руднев и подал коллежскому регистратору знак уйти.

Молодого человека как ветром сдуло.

– Что-нибудь удалось найти? – спросил Дмитрий Николаевич, беря одну из папок и перелистывая подшитые в ней протоколы и фотографии.

Белецкий отобрал у Руднева документы и вернул их обратно в стопку, всем своим видом давая понять, что даже Дмитрию Николаевичу не дозволяется нарушать определенный им – Белецким – порядок.

– Пока я пытаюсь разобрать все эти дела в соответствии с системой. Отбираю те, где преступник был душителем, где имело место надругательство над телами, где фигурировали произведения искусства и так далее. Кроме того, я исключаю тех преступников, которые уже умерли. Такие дела мы будем рассматривать в контексте версии о мести со стороны родственников или друзей.

– И что с твоим предположением о возможной ошибке в выводах следствия? – спросил Руднев.

Белецкий указал на отложенные в сторону несколько папок.

– Это дела, где доказательная база была наиболее зыбкой, и где обвиняемый так и не признал себя виновным, – хладнокровно ответил он. – Думаю, с них и надо начинать.

Руднев принялся сосредоточенно перебирать указанные папки.

Тут в архив постучали, и в дверь просунулась голова младшего делопроизводителя Савушкина.

– Анатолий Витальевич прибыл? – спросил его Руднев.

– Нет, ваше высокородие… то есть Дмитрий Николаевич… Но скоро будут, – торопливо ответил Савелий Галактионович и азартно объявил цель своего прихода: – Там задержанного привезли – одного из мастеровых, что галерею ремонтировал. Его арестовали, когда он пытался ювелиру сбыть серьги с жемчугами. Ювелир солидный, вот и вызвал городового. А субчик этот признался, что серьги ему какой-то господин дал в плату за ключ, который тот у пьяного галерейного сторожа стянул.

– Идемте, – велел Руднев, и втроем они поспешили в то крыло, где томились задержанные и где располагались глухие и мрачные комнаты для допросов.

Они прошли к самой дальней по коридору камере, у двери которой дежурил скучающий городовой в небрежно расстегнутом мундире, видимо, окончательно одурев от жары и духоты, царивших в здании. При виде подошедших дежурный подтянулся и со сконфуженным видом принялся торопливо застегивать пуговицы.

– Виноват! – смущенно буркнул он.

– Открывайте! – важно приказал Савушкин.

Дежурный отпер дверь, и Савелий Галактионович почтительно распахнул ее, пропуская Руднева с Белецким вперед.

Дмитрий Николаевич шагнул в камеру и остолбенел, парализованный жутким зрелищем.

К решетке окна был привязан гашник, а на нем, уронив взлохмаченную голову на грудь, висел крупный мужчина. Большие натруженные руки его бессильно вытянулись вдоль тела, босые пыльные ноги на пару вершков не доставали до пола.

За спиной Руднева вскрикнул что-то по-немецки Белецкий.

Дмитрий Николаевич хотел зажмуриться, но раньше, чем он успел, его ослепила вспышка магния, и шуршащий хлопок яростно отразился от голых стен.

– Твою мать! – свирепо рявкнул повешенный, вскинув голову. – Какого ж рожна над ухом-то!

Сквозь мелькавшие в глазах белесые круги Руднев увидел, как покойник сердито погрозил кулаком кому-то, кого Дмитрий Николаевич сразу и не приметил в дальнем углу камеры. Он перевел туда взгляд, но тут в глазах у него потемнело.

Когда мрак рассеялся, Руднев обнаружил себя все в той же камере сидящим на жестком угловатом табурете, придвинутом к маленькому облезлому столу. Белецкий одной рукой держал его за плечо, не давая опрокинуться, а второй – расстегивал ему воротник над распущенным галстуком. Сбоку стоял Савушкин и энергично махал перед лицом Дмитрия Николаевича какой-то папкой.

Мнимый повешенный, с интересом наблюдавший за Рудневым и суетой вокруг него, стоял у окна и степенно подхватывал штаны той самой веревкой, на которой только что болтался. Рядом с ним находился совершенно растерянный фотограф Вениамин Юрьевич Старин, держащий в руке вспышку. В дверях беспокойно переминался с ноги на ногу дежурный.

– Что это значит? – ошалело спросил Руднев, обводя камеру мутным взглядом.

– Известно дело! – внушительно ответил повешенный и деловито поднял указательный палец. – Ес-пе-ри-мет, стало быть, дознавательный!

Мужик снял рубаху, и оказалось, что под ней он был перехвачен скрученной простыней, опоясывающей его грудь. Очевидно, на этой простыне, пропущенной под мышками, он и был подвешен.

Поддельный мертвец не спеша освободился от пут и снова нацепил рубаху.

– Ну, шо, ваше бродь? Я ужо идти-то могу? – обратился он к Савушкину. – А то ж, ентот мой Ванька-помощник руки-то кривые имеет. Он там без меня раму-то совсем перекосит.

– Идите, – выдавил Савелий Галактионович, опасливо поглядывая на Белецкого, в лице которого появилось понимание, и который теперь свирепо уставился на Савушкина.

Едва мастеровой вышел, в коридоре послышались торопливые шаги, и в камеру стремительно вошел Терентьев.

– Что вы такое затеяли, Дмитрий Николаевич?! Какой, к лешему, эксперимент?! – пророкотал он, но, при виде странной мизансцены, сердитость на его лице сменилась недоумением. – Что здесь происходит?.. Что с вами, Руднев? Вам плохо?

Дмитрий Николаевич отстранил руку Белецкого, выдернул у Савелия Галактионовича папку, которой тот все еще продолжал махать, и остервенело отшвырнул ее.

– Кто надоумил вас на эту шутку? – прошипел он. – Кто, я вас спрашиваю?!

Савушкин кинулся собирать разлетевшиеся во все стороны листы, а Дмитрий Николаевич тем временем излагал надворному советнику.

– Этот ваш Савушкин решил позабавиться! Позвал нас сюда, а здесь вроде как повешенный, который еще и ожил прямо у нас на глазах!.. Я желаю знать, кто этому шутнику идею подал!

Лицо Анатолия Витальевича сделалось еще более растерянным.

– Боюсь, дорогой мой друг, это был я, – проговорил он и объяснил в ответ на недоуменные взгляды: – Этот горе-сыщик нынче изложил мне презанятную теорию, по которой аккуратно так выходит, что убийцей, выкладывающим картины, являетесь вы, Дмитрий Николаевич. Я его, конечно, урезонил и в числе прочего рассказал про ваше отношение к мертвецам. Вот он, видать, и решил убедиться, что вы не притворяетесь.

Все взгляды были устремлены на Савелия Галактионовича, который уже собрал бумаги и теперь стоял посреди камеры красный, как вареный рак, и не смел поднять глаза.

До того момента безмолвствующий Вениамин Юрьевич расхохотался.

– Простите! – сквозь смех простонал он, утирая слезы. – А я-то думаю, что за эксперимент такой Савушкин замыслил? Снимай, говорит, лица для последующего психологического анализа! – Старин снова зашелся безудержным смехом. – Вы уж извините, Дмитрий Николаевич! Я когда вас увидел, фотографировать, конечно, уже не собирался, но и вспышку остановить не мог!

Смех фотографа был такой искренний и заразительный, что сперва у Терентьева, а после у Руднева и, наконец, даже у вечно серьезного Белецкого губы расползлись в улыбке.

– Савушкин, сгиньте с глаз моих! – цыкнул Терентьев. – Я с вами потом поговорю!

Савелий Галактионович пулей вылетел из камеры, и теперь уж все четверо оставшихся мужчин дали волю веселости.

От души посмеявшись, Старин принялся собирать свой фотографический скарб, а Терентьев спросил:

– А что вы, Дмитрий Николаевич, в конторе-то делаете? Белецкий сказал, что вы отправились очаровывать пифию, чтобы она вам свой, прости господи, оракул продемонстрировала. Неужто открылась вам тайна сокровенная?

– Увы! Оракул остается для меня загадкой, – ответил Руднев. – Зато я узнал из первых рук, что небезызвестная вам Калисто вскрыла арканум пред господином Правдолюбом Безжалостным, в реальности существования которого я не только убедился, но и даже имел не сказать что удовольствие видеть.

И Дмитрий Николаевич коротко поведал о своих приключениях.

– На вас напали! – заволновался Белецкий. – Вот ведь не хотел я вас одного отпускать!

– Справедливости ради, это я на них напал, – усмехнулся Руднев и добавил уже серьезно, обращаясь к надворному советнику: – Анатолий Витальевич, велите лиходеев этих допросить как следует, может, они на Правдолюба нас выведут. И поберушек нужно опросить, что на Поварской промышляют и гонцами его могли быть. Ведь очень уж странное совпадение, что и к пифии, и к театру, и к галерее он отношение имеет. Да и его готовность складывать композицию из бесчувственных тел меня тоже настораживает… Вы вот, Вениамин Юрьевич, говорили мне, что у убийцы глаз наметанный, художественный, и светильники специальные. А коли наш господин Безжалостный промышляет постановочными фотографиями, значит, все это у него есть?

– За глаза не скажу, – ответил фотограф. – Нужно работы его посмотреть. Журналисты больше репортажные фото снимают, но коли этот тип сенсациями зарабатывает, то, может, и постановкой владеет.

– Я принес подшивку газет со статьями Безжалостного, – вставил Белецкий. – Думал, вдруг какие пересечения со старыми делами выявятся. Они в архиве. Пойдемте, Вениамин Юрьевич, прям сейчас и посмотрим.

– Подождите, Белецкий, вы мне с Рудневым нужны, – сказал Анатолий Витальевич. – А вы, Вениамин Юрьевич, сделайте милость, голубчик, идите в архив и посмотрите газеты. Мы к вам присоединимся.

Старин, собрав наконец свой инвентарь, подхватил Кодак и кофр с объективами да вспышками и, пыхтя под тяжестью поклажи, вышел из камеры.

Руднев, Белецкий и Терентьев остались одни.

– У вас дурные вести, Анатолий Витальевич? – спросил Руднев хмурящегося надворного советника.

– Да как сказать… – проговорил тот. – Я сейчас вернулся от барона Будберга13. Аркадий Францевич меня с собой на доклад брал. Их превосходительство крайне встревожены творящимися в Москве изуверствами и, что еще хуже, сильно опасаются, кабы сии неслыханные злодейства не пошатнули их кресло. В общем, Андрей Романович склонен ответственность с московской полиции на столичную переложить и посему намерен написать в Санкт-Петербург с просьбой прислать для руководства делом столичный чин. Аркадий Францевич кое-как выторговал нам неделю, так как, само собой, не желает, чтобы в его монастырь чужое начальство нос совало, но и он опасения имеет серьезные. И в первую очередь его беспокоите вы, Дмитрий Николаевич, в качестве, так сказать, катализатора всего происходящего. Единственное, что останавливает его от прямого требования к вам покинуть Первопрестольную, это надежда, не скрою, во многом подпитанная вашим покорным слугой, что безумца этого только лишь на вас, Руднев, как на живца, поймать и можно. Короче говоря, господа, времени у нас в обрез. Если в ближайшие дни дело не разрешится, вас, Дмитрий Николаевич, из Москвы выдворят, а мне руки свяжут. Вот, собственно, и все, что я имел вам сообщить.

– Ну, и что мы тогда тут сидим? – спросил Руднев, вставая. – У нас теперь еще больше причин торопиться!

– Ipsa se velocitas implicat (лат. Поспешность сама себя задерживает), – проворчал Белецкий. – С вашего согласия, господа, я все-таки досмотрю дела, хотя спешки это занятие и не приемлет. Следует признать, как это ни прискорбно, пока у нас нет понимания первопричины этого безумия, мы вряд ли вычислим преступника.

Возражений на это его замечание у друзей не нашлось.

Втроем они отправились в архив, где Старин должен был сделать свое экспертное заключение о фотографиях журналиста Безжалостного. По дороге их перехватил Савушкин.

Все еще пряча глаза и малость заикаясь, Савелий Галактионович деревянным голосом доложил о том, что господину надворному советнику пришел рапорт о происшествии близь Большой Молчановки, заявителем по которому значился его высокородие господин Руднев.

Приняв бумагу из рук трепещущего помощника, Терентьев зыркнул на него уничижительным взглядом и сухо велел отправляться в архив.

– Нечего здесь баклуши бить, Савушкин, а то, глядишь, опять вам какая дурь в голову стрельнет от безделья-то. Идите Старину помогите с документами.

Савелий Галактионович упрашивать себя не заставил и поспешил побыстрее убраться с разгневанных начальственных глаз.

Терентьев прочитал рапорт и присвистнул.

– Эким вы знатным господам шкуру-то попортили, Дмитрий Николаевич, – он порылся в картотеке и вынул два личных дела с фотографиями и бертильонажем. – Узнаете?

Руднев преступников однозначно признал.

– Кто они?

– Подручные Михея Черного. Этот тип, считай, со всех московских уличных девок кормится. Коты (жарг. сутенеры) мамзелей щиплют, а он, стало быть, с котов мзду взымает. Всю артель их паскудную в страхе держит. Квартирует в кабаке «Захаровский» на Хитровке. Сам оттуда не вылезает, как паук из угла, зато паутину на всю златоглавую раскинул.

– Как вы, Анатолий Витальевич, сказали, кабак называется? – переспросил Белецкий. – «Захаровский»? Я это название встречал в статьях Правдолюба. Он вроде как разоблачал безнравственность золотой молодежи, которая по развращенности своей оттуда известного сорта барышень для увеселения себе заказывает.

– Так давайте, Анатолий Витальевич, наведаемся туда, – живо предложил Руднев. – Поспрашиваем местную публику на предмет знакомства с господином Безжалостным.

Терентьев окинул Дмитрия Николаевича скептическим взглядом.

– Вы уж простите, дорогой друг, – серьезно сказал он, – но вас я туда с собой не возьму. Вы мне своим видом всю репутацию попортите. Там люди серьезные и со своими представлениями. Они если узнают, что я якшаюсь с таким субъектом, как вы, всякое уважение и страх передо мной потеряют.

Дмитрий Николаевич хотел уж было возмутиться, но тут со стороны коридора, ведущего в архив, раздались шум и крики.

– Дымом пахнет! – навострился Белецкий и кинулся в коридор, Руднев с Терентьевым поспешили за ним.

В коридоре запах дыма стал отчетливым.

Добежав до угла и свернув, друзья увидели, что помещение затягивают густые серые клубы.

– Ваше высокоблагородие, в архиве пожар! – выкрикнул выскочивший им навстречу усатый городовой.

– Так тушить надо! – рявкнул в ответ Терентьев.

– Анатолий Витальевич, – усач попытался удержать надворного советника, ухватив за рукав, – там коробки с патронами сложены на время ревизии! Не ходите! Рванет же!

– Матерь божья! – ужаснулся Анатолий Витальевич. – А Савушкин?! Старин?! Видел их?

– Не видал…

Чиновник особых поручений отпихнул городового и помчался к архиву. Руднев с Белецким не отставали.

Архив был задымлен. В воздух поднимались тлеющие хлопья пепла. Пока горели лишь документы на столе и подле него, но огонь с опасной быстротой набирал силу, жадно пожираю старую бумагу, и настойчиво крался к бесконечным стеллажам с папками и стоящему у стены возле входа деревянному ящику, доверху забитому характерными желтоватыми картонными коробками.

Старин и Савушкин пытались сбить пламя пиджаками и затаптывали полыхающие и догорающие листы. К ним присоединился Терентьев, а Руднев с Белецким кинулись к смертоносному ящику, намереваясь оттащить его в коридор, но стенки у того еле держались, и от любого усилия опасный груз мог рассыпаться. Бросив ящик, они тоже принялись гасить бумагу.

Совместные усилия позволили локализовать огонь, но пепел по-прежнему летал в воздухе, грозя разнести почти усмиренный пожар.

Когда казалось, что опасность уже миновала, из коридора в распахнутую дверь ворвался коварный порыв сквозняка и метнул мерцающий рыжими всполохами пепел на ящик с патронами. Пересушенный картон занялся сразу. Языки пламени взметнулись так бодро, что пробежать мимо них, чтобы выскочить в спасительный коридор, никто бы не решился.

– Прячьтесь! – проорал Анатолий Витальевич.

И тут его едва не сбил с ног Вениамин Юрьевич, метнувшийся, словно безумный, к готовому в любой момент начать канонаду арсеналу.

– Там мой Кодак! – исступленно взвыл фотограф.

Его бесценный фотоаппарат и кофр лежали на краю ящика.

– Куда?! Ложись!

Надворный советник свирепо выругался и бросился за фотографом. Он схватил Старина за шиворот, толкнул за ближайший стеллаж и повалил на пол.

Белецкий рванул к ящику, держа в руках пиджак и надеясь успеть загасить пламя.

– Стой, Белецкий! – крикнул Руднев как раз в тот момент, когда раздался треск первого взорвавшегося патрона.

Одновременно с тем Дмитрий Николаевич опрокинул набок стол, швырнул за него Савушкина, а сам навалился сверху, вдавливая молодого человека в пол. Белецкий за те же пару секунд успел метнуться за несгораемый шкаф и вжаться в стену, прикрыв руками голову.

В следующий момент началось светопреставление, и сколько оно длилось, никто бы из пятерых не сказал. От треска взрывающихся патронов закладывало уши. Беспрерывно свистели пули, вышибая щепки из дерева, круша оконные стекла и обивая штукатурку со стен и потолка. Пороховой дым смешался с бумажной гарью, так что едва можно было вздохнуть.

Наконец все кончилось. Несколько последних хлопков резанули слух, и воцарилась гробовая тишина, разорванная спустя полминуты потоком отборной брани, которой чиновник особых поручений Терентьев красноречиво и ярко, но абсолютно нелитературно описал свое впечатление от происшедшего.

– Все живы? – гаркнул он, исчерпав запас сомнительной риторики.

В ответ ему раздались кашель, шевеление и хриплые «да», произнесенные, однако, только Белецким и Рудневым.

Белецкий, выбравшись из своего укрытия и убедившись, что Дмитрий Николаевич и Савушкин невредимы, принялся гасить кое-где все еще продолжавшую гореть бумагу.

Руднев поднялся и рывком поставил на ноги Савелия Галактионовича. Однако держался на них младший делопроизводитель неуверенно. Колени у него подкашивались, губы дрожали, бледное, как у покойника, лицо покрывала испарина.

– Но-но, Савушкин! – Дмитрий Николаевич притулил Савелия Галактионовича на стул и встряхнул. – Уже все хорошо!.. Ну-ка, взгляните на меня! Вот так!.. Помните, какое сегодня число?

Молодой человек, всхлипнув, ответил.

– Вот и не забывайте, – усмехнулся Руднев. – Будете второй раз день рождения отмечать.

Оставив младшего делопроизводителя приходить в себя, Руднев подошел к Анатолию Витальевичу, который склонился над привалившимся к стене Старинным и своим галстуком перетягивал ему руку. Разорванный рукав у Вениамина Юрьевича был в крови.

– Зацепило, – объяснил надворный советник. – Не сильно. Кость не задета.

Несмотря на заверения Терентьева, фотограф, очевидно, испытывал нешуточные страдания. Он плаксиво причитал и жалостливо стонал.

– Потерпите, Вениамин Юрьевич! До свадьбы заживет! – попытался успокоить его Руднев. – Могло быть гораздо хуже!

– Хуже! – со слезой в голосе воскликнул Старин. – Куда еще хуже?!

Только теперь Дмитрий Николаевич обратил внимание, что здоровой рукой фотограф прижимает к себе свой драгоценный Кодак, и что в боковине фотоаппарата зияют две дыры.

Тут набежали люди, и Старин был передан их заботам.

Пожар совсем потух, но архив походил на поле боя.

Посреди всего этого хаоса удрученно застыл Белецкий, и в лице его читалось полное отчаяние.

– Бросьте убиваться, Белецкий! Черт с ними, с бумагами! – Анатолий Витальевич хлопнул друга по плечу. – Главное, все живы остались!

– Господа, – упавшим голосом проговорил Белецкий, – это моя вина! – он указал на какие-то осколки на полу и на горелый след, отчетливо видимый на столешнице. – Я лупу на столе оставил, видать, от нее и загорелось…

Терентьев с Рудневым переглянулись.

– Мы многое успеем за ту неделю, что мне Аркадий Францевич выделил, – пробормотал чиновник особых поручений. – Начало положено знатное.

В целом последствия от пожара оказались куда меньшими, чем могли бы быть. Не считая Старина, раненного легко, и разнесенного в пух и прах помещения архива, в списке потерь значились поврежденный «Кодак» – впрочем, как выяснилось, ничего, кроме деревянного корпуса фотоаппарата, чудом не пострадало – и полностью сгоревшая подборка документов: старые дела, в которых участвовал Дмитрий Николаевич, да подшивка газет со статьями Правдолюба Безжалостного.

Терентьев, предчувствующий непростые объяснения с начальством, потребовал от Руднева и Белецкого убраться из конторы как можно быстрее, а те, в свою очередь, вызвались отвезти домой Вениамина Юрьевича и Савушкина, который, хоть и хорохорился, вид имел квелый и потрушенный. Савелий Галактионович попытался было убедить Анатолия Витальевича в своем благополучном состоянии, но тот даже слушать не стал и заявил, что, если только увидит помощника в конторе до следующего утра, объявит ему строгий выговор по всей форме.

Таким образом спустя полчаса после происшествия четыре его участника, кое-как смывшие с лица копоть, но все равно выглядевшие как погорельцы, ехали по Москве в экипаже с поднятым, дабы не смущать прохожих, верхом.

– Расскажите, как все произошло? – велел Дмитрий Николаевич, украдкой поглядывая на молчаливого и удрученного Белецкого.

– Да я и сам не понял, – отозвался Старин, одна рука которого висела на перевязи, а вторая любовно обнимала пострадавший Кодак. – Я пришел в архив. Дежурный меня впустил. Нашел на стуле стопку «Копейки» и стал фотографии смотреть… Кстати, я думаю, в большинстве случаев они постановочные и сделанные совсем недурно. И композиция, и свет мастерские!.. – отвлекся Вениамин Юрьевич на художественные подробности. – Ну так вот… Листаю, стало быть, газеты и тут чувствую, гарью пахнет. Оборачиваюсь. Мать честная! Бумаги на столе пылают. И главное, быстро так огонь расходится! Ну, я начал тушить…

– Я когда вошел, там уже и на столе, и вокруг все горело, – вмешался в рассказ Савушкин. – Я про патроны вспомнил. Испугался, что огонь перекинется. Говорю Вениамину Юрьевичу, чтобы он за подмогой бежал. А он мне, сами, мол, господин младший делопроизводитель, бегите! Но я же не мог его бросить!.. Тут и вы с Анатолием Витальевичем подоспели.

– К вам кто-нибудь еще в архив заходил? – спросил Руднев. – Во время пожара или до него?

– Да нет, я один был… – Старин наморщил лоб, припоминая. – А когда пожар начался, я уж и не очень соображал, даже если бы кто и заглянул.

– Я тоже никого не видел, когда в архив шел, – поддакнул Савушкин и запальчиво спросил: – А вы, Дмитрий Николаевич, подозрения о поджоге имеете?

Старин истерично хихикнул.

– Угомонитесь, Савелий Галактионович! – взмолился он. – Хватит с вас на сегодня идей химерных! – на бледных щеках Савушкина проступил румянец, а фотограф снова заговорил с Рудневым. – Точно никого там не было. Я еще перед архивом с помощником Дягелева столкнулся. Ну, с этим… Не помню, как его звать… С хромым. Он Терентьева искал или вас, Дмитрий Николаевич. Ему, говорит, сказали, что вы в архив пошли, но он там никого не застал. Я ему наводку дал, что вы с Анатолием Витальевичем в допросных комнатах. Нашел он вас?

– Не нашел, – отозвался Руднев, обменявшись быстрым взглядом со встрепенувшимся Белецким.

К тому моменту они доехали до массивного мрачноватого доходного дома в Тверском-Ямском переулке, где в маленькой квартирке на втором этаже, над небольшой фотомастерской с чрезвычайно претензионной вывеской проживал Вениамин Юрьевич.

Белецкий проводил фотографа и вернулся в экипаж, где мирно посапывал сморенный треволнениями и усталостью младший делопроизводитель, и что-то сосредоточенно черкал в блокноте Дмитрий Николаевич. Руднев приложил палец к губам, кивнув в сторону Савушкина, и оставшуюся часть пути до дома Савелия Галактионовича они провели в терпеливом молчании.

Когда наконец и Савушкин был доставлен на свою квартиру и передан из рук в руки внезапно сделавшейся до крайности заботливой и сердобольной хозяйке, Руднев с Белецким смогли-таки наконец высказать друг другу зародившиеся подозрения.

– Я сегодня же выясню все о помощнике Филиппа Ивановича, – оживился Белецкий, которого надежда на то, что с него, возможно, снимается вина за происшествие в архиве, вернула к обычной энергичной деловитости.

– Главное узнать, был ли он сегодня в конторе? Во сколько? Встречал ли Старина и почему с нами не встретился? – поддержал намерения Белецкого Дмитрий Николаевич и задумчиво добавил: – Я даже близко не могу припомнить, чтобы когда-нибудь раньше с ним пересекался, но мало ли… По многим параметрам он вполне бы подошел на роль нашего убийцы. Он медик. Умеет обращаться с трупами. Умеет накладывать швы. У него наверняка сильные руки. Он должен иметь знакомства в других моргах. Он долгое время видел мой рисунок в кабинете Филиппа Ивановича и мою подпись на нем. И лишь с его слов мы знаем о том, как тело няни попало в судебный морг. Единственное, что выбивается из концепции – его хромота. Сторож в леднике не упоминал, что «Степан» хромал. Но, с другой стороны, сторож мог ничего не сказать просто потому, что мы его об этом не спросили, или и вовсе «Степаном» мог быть другой человек – помощник убийцы.

Вдохновленные новой идеей, друзья приехали на Пречистенку, где первым делом им был учинен строгий допрос Тимофеем Кондратьевичем, тут же перешедший в поток причитаний о легкомыслии дражайшего барина и шквал упреков Белецкому за недосмотр. Кое-как отбившись от негодующего и полошившегося старика, Руднев с Белецким привели себя в надлежащий вид и после, как было между ними уговорено, Белецкий помчался в судебный морг, а Руднев решил вернуться в Гнездниковский переулок, чтобы перепроверить на месте вновь открывшиеся обстоятельства. К безмерному возмущению старого дворецкого, от обеда они отказались, перекусив на бегу оставшимися с завтрака сочниками, так что из дома друзья выходили под аккомпанемент ворчливых сетований Тимофея Кондратьевича о том, что ему-де перед людями стыдно за худющего, что твой Кощей, управляющего и за свет очей барина, в котором и вовсе неизвестно, в чем душа держится.

Когда Руднев второй раз за день явился в контору, суета в ней немного улеглась, зато желающих обсудить минувшие события было хоть отбавляй. Поскольку Терентьев строго-настрого велел участникам пожара хранить в тайне подозрения Белецкого о причинах происшествия, единой версии случившегося не было, и, в зависимости от темперамента и буйности воображения, служивые и чиновники поделились на несколько лагерей, в которых преобладали те или иные гипотезы – от нелепой случайности до происков анархистов.

Воспользовавшись всеобщей готовностью обсуждать пожар, Дмитрий Николаевич исподволь выяснил все интересующие его подробности: кто где находился и чем был занят.

Оказалось, что помощника Дягелева, которого звали Евдокимом Лаврентьевичем Рыбинским, в конторе видело несколько человек и аккурат незадолго перед пожаром. Вроде он и впрямь разыскивал Анатолия Витальевича, якобы имея к нему важное дело, а узнав, что того нет, но зато есть Руднев, помощник доктора отправился за Дмитрием Николаевичем в архив. С того момента уже никто Рыбинского не видел, равно как никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть того факта, что он дошел до архива и был в нем.

О личности Евдокима Лаврентьевича известно было мало. Вроде как был он студентом-недоучкой, бросившим университет по неизвестной никому причине, и уж несколько лет работал с Дягелевым, который помощника своего очень ценил то ли за образцовые навыки, то ли за ангельское терпение, позволяющее Рыбинскому безропотно сносить непростой характер Филиппа Ивановича. Более ничего Рудневу узнать не удалось.

Дмитрий Николаевич как раз подначивал небрежными вопросами словоохотливого усача, предупредившего о патронах в архиве, когда в контору вернулся Терентьев, ездивший с докладом к начальству, отчего настрой имел крайне взвинченный и радушия при виде Руднева не проявил.

– Вы что здесь забыли? – рявкнул он. – Я же просил вас не маячить тут!

Суровость чиновника особых поручений Дмитрия Николаевича не смутила, и он подал Терентьеву знак, что желает переговорить с ним наедине.

Соображения Руднева о помощнике патологоанатома настроение Анатолию Витальевичу не улучшили.

– Вы представляете, – спросил он мрачно, – каково Филиппу Ивановичу будет, ежели Рыбинский и впрямь злодеем окажется? И даже если и не окажется, сам факт расследования Дягелев потерпит с трудом.

Не успел Терентьев договорить, как в подтверждение его слов в кабинет без всякого предупреждения ворвался мечущий гром и молнии Филипп Иванович. Вслед за ним шел Белецкий с каменным лицом и крайне решительным взглядом.

– Что вы себе позволяете?! – проорал доктор, задыхаясь от возмущения и не считая нужным обозначать, кому из двоих – Рудневу или Терентьеву – адресован вопрос. – Как вы посмели Евдокима Лаврентьевича в черт знает чем подозревать, да еще выспрашивать о нем за моей спиной?

– Филипп Иванович, это исключительно мой почин! – поспешил выгородить надворного советника Руднев. – Анатолий Витальевич, сам только что от меня узнал об этих моих подозрениях. И Белецкий к вам по моему распоряжению отправился…

– И не рассчитывайте, молодой человек, что ваше деланное благородство послужит вам оправданием! – продолжал бушевать Дягелев. – Извольте объясниться, милостивый государь! А после еще и принести извинения Евдокиму Лаврентьевичу и мне! Да-с, публичные извинения!

– Коли я ошибся, то извинюсь, – ледяным тоном заверил Дмитрий Николаевич. – Но прежде, чтобы факт моей ошибки стал непреложным, ответьте мне, пожалуйста, Филипп Иванович, на несколько вопросов.

Дягелев от возмущения на пару секунд онемел и перестал кричать, но продолжал жечь Руднева гневным взглядом.

– Извольте, – процедил он наконец, а после с величавостью князя уселся на стул, закинул ногу на ногу и изобразил на лице глубочайшее призрение.

– Филипп Иванович, вы отправляли Рыбинского сегодня в контору к Анатолию Витальевичу по какому-нибудь делу? – терпеливо спросил Руднев, игнорируя Дягелевский эпатаж.

– Доктора Рыбинского! – резко поправил патологоанатом.

– Я слышал, Евдоким Лаврентьевич диплом врача так и не получил, – парировал Дмитрий Николаевич.

– Вы, милостивый государь, слышали звон, да не знаете, где он, – повысил голос Дягелев и надменно объяснил. – Евдоким Лаврентьевич действительно прервал свое обучение в Императорской военно-медицинской академии, но после защитил диплом по курсу государственного врачебноведения уже у нас в Москве, в нашей с вами, господин Руднев, альма-матер14.

– Благодарю, что прояснили этот вопрос, – в тон доктору произнес Руднев и настойчиво повторил. – Вы отправляли доктора Рыбинского сегодня в контору к Анатолию Витальевичу?

– Да, – продолжая изображать оскорбленное величие, ответил Дягелев. – Отправлял. Я, видите ли, имел желание как можно скорее сообщить господину чиновнику особых поручений свое заключение по вчерашнему подброшенному трупу. Вот и велел Евдокиму Лаврентьевичу черновой вариант рапорта передать до составления официального.

Терентьев, которого дипломатичная, но от того не менее напряженная перепалка Дягелева с Рудневым выводила из себя, поспешил вмешаться.

– Простите, господа, что прерываю вашу изысканную беседу, – ядовито сказал он. – Но поскольку рапорта я совсем никакого не получил, могли бы вы, Филипп Иванович, снизойти и изложить мне его устно. А вы, Дмитрий Николаевич, извольте не перебивать.

– Вы не получили моего заключения? – изумился доктор.

– Разве я неясно выразился? – огрызнулся надворный советник.

В лице Филиппа Ивановича мелькнула тревога, но, заметив красноречивый взгляд, которым обменялись Руднев с Белецким, он снова ушел в глухую оборону.

– Что ж! Раз вы тут не только архив спалили, но и мое заключение потеряли… – Дягелев выразительно передернул плечами и перешел на официальный тон. – С высокой степенью вероятности могу допустить, что время смерти Агаты и ее сиделки совпадают с точностью до дня. Не удивлюсь, если убили их практически одновременно. Однако способы убийства разные. Причиной смерти няньки стало проникающее ранение левой височной зоны головы. Ударили скорее всего камнем. Рана имеет неправильную форму, и в ней обнаружились следы песка и известки. Никаких посмертных действий с телом не производилось, его не обмывали, не обряжали, не приводили в порядок волосы. Есть еще один интересный и значимый факт: в отличие от других жертв, сиделка скорее всего оказала нападавшему сопротивление. На теле мною обнаружены синяки и ссадины, полученные непосредственно перед смертью, и блуза ее характерно порвана. Собственно, это все, что может иметь отношение к делу. Остальные подробности имеют сугубо медицинский характер.

Дягелев замолчал и демонстративно уставился в окно.

– Думаю, из-за повреждений тело не использовалось в композициях, – заметил Руднев и снова вернулся к неприятным расспросам. – Филипп Иванович, что сказал вам Евдоким Лаврентьевич, когда вернулся в морг? Кому, по его словам, он передал заключение?

– А он не вернулся, – вставил Белецкий, до того момента безмолвно подпиравший подоконник.

Дягелев окатил его ледяным взглядом и враждебно произнес:

– Абсолютно верно. И вы напрасно сомневаетесь в моей памяти, господин Белецкий. Ведь я надеюсь, сомневаться в моей правдивости у вас все-таки наглости не хватит? – Белецкий счел за лучшее оставить без ответа этот вопрос, произнесенный не то что с вызовом, но, пожалуй, даже что и с угрозой. – Евдоким Лаврентьевич телефонировал мне из конторы и предупредил, что не сможет вернуться из-за разболевшейся ноги. Вы же видели, что он хромает? Это последствия серьезной травмы коленного сустава. Время от времени случаются обострения, и мой коллега мучается от жестокой боли. Я велел Евдокиму Лаврентьевичу ехать домой, принять две таблетки пирамидона и обещался вечером зайти к нему, чтобы осмотреть его ногу.

– Но его нет дома, – снова подал голос Белецкий.

– Откуда вы знаете?! – взвился Дягелев.

– Я к нему заходил. Мне санитары назвали его адрес. Это в десяти минутах ходьбы от морга.

Прежде чем Дягелев успел возмутиться шпионской деятельности Белецкого, Терентьев торопливо спросил:

– Филипп Иванович, когда вам Рыбинский звонил?

Доктор ответил с точностью до минуты. Выходило так, что Евдоким Лаврентьевич должен был покинуть Гнездниковский переулок еще до пожара. Отправься он тогда же домой, Белецкий не мог его не застать.

Тут уж Дягелев забыл о своем негодовании и не на шутку заволновался, кабы с его помощником не произошло какой беды.

– Анатолий Витальевич, – взмолился он, – велите Евдокима Лаврентьевича отыскать! Мало ли что!

– Может, он не домой поехал? – предположил Терентьев. – У Рыбинского есть родственники? Друзья? Женщина?

– Да нет у него никого! – ответил Дягелев. – Я не хотел вам говорить, господа, поскольку это не ваше дело, но уж раз… Видите ли, Евдоким Лаврентьевич в студенческие годы членствовал в какой-то там революционно-террористической ячейке. Из-за этого и вылетел из академии. И ногу ему повредило при взрыве на складе с динамитом. Но вроде как ни в чем серьезном замешан он не был, поэтому после пяти лет каторги смог при должной протекции получить диплом. Однако жизнь он свою поломал. Хирургия, на которую он учился, и даже просто лечебное дело оказались для него заказаны. Семья от него отвернулась, а сам Евдоким Лаврентьевич заделался мизантропом. Оттого и в морг пошел работать.

Рассказ Филиппа Ивановича был прерван появлением дежурного.

– Разрешите войти, ваше высокоблагородие? – спросил он, с опаской посматривая на хмурое начальство.

– Что-то срочное? – строго уточнил надворный советник.

– Так точно, ваше высокоблагородие! – отчеканил вошедший. – Именно так и написано.

Дежурный протянул Анатолию Витальевичу конверт, на котором не было ничего, кроме имени и должности Терентьева и пометки «Срочно. Лично в руки».

– Откуда это? – спросил Анатолий Витальевич.

– На столе у секретаря обнаружилось. А кто принес, во всем этом сегодняшнем бедламе не записали. Виноват!

Терентьев принялся распечатывать конверт, а дежурный обратился к Дягелеву:

– Не ваше, часом, господин доктор? В архиве нашли, – и он протянул Филиппу Ивановичу брелок на цепочке, сделанный из серебряного рубля.

Реверс монеты был сточен, и на гладкой поверхности красовался тонко выгравированный сосуд Гигеи.

Дягелев переменился в лице.

– Это Евдокима Лаврентьевича, – натянуто сказал он, забирая брелок из рук дежурного. – Он мне рассказывал, что они с коллегами после получения диплома вроде как на всех такие сделали.

Тем временем Анатолий Витальевич вскрыл конверт и обнаружил в нем другой с надписью: «Для Руднева». Обе подписи были сделаны одной рукой, никому из присутствующих в кабинете незнакомой.

Во втором конверте оказалась короткая записка, набранная на пишущей машинке:

«Я готов продолжить игру. На этот раз Босх. Картина с вами. Какие будут ассоциации?»

Минуту никто не смел нарушить молчание. Наконец Руднев тихо произнес:

– У меня ассоциаций без счету… Не знаю, на какую и думать!

– Wurden Sie drohst em Tod! Verdammt noch mal! Denk darüber nach! (нем. Вам угрожают смертью! Черт возьми! Вот о чем нужно думать!) – воскликнул Белецкий с такой тревогой, какую этот хладнокровный и сдержанный человек проявлял крайне редко.

– С чего ты взял? – осадил друга Руднев.

– Дмитрий Николаевич, – Терентьев опередил ответ Белецкого, – теперь уж нет сомнений! Он впрямую пишет: «Картина с вами»… Даже не пытайтесь мне возражать, Руднев! Вы сейчас же едете домой и носа оттуда не показываете! Я приставлю к вам круглосуточную охрану. И если только вы попытаетесь ослушаться, Белецкий свяжет вас к чертовой матери, а еще лучше, я запру вас обоих в камере, ключ от которой оставлю при себе!

– Да погодите вы оба! – перебил надворного советника Руднев. – Я уверен, вы ошибаетесь! Вы неверно истолковываете фразу: «Картина с вами»…

– Да что тут истолковывать?!.. Я сказал, вы немедленно едете домой и под охраной! – Терентьев был непреклонен.

Неожиданно в разговор вмешался доктор.

– Анатолий Витальевич, это можно трактовать, например, как: «Картина при вас», – заявил он, указав Терентьеву на записку и повелительным взглядом пресекая возражения, готовые сорваться с уст Белецкого. – Я согласен с Дмитрием Николаевичем. Убийца не имеет намерений его убивать. По крайней мере сейчас.

– Warum ihr so denkt? (нем. Почему вы так думаете?) – хотя голос Белецкого был уже ровен, язык Шиллера в полной мере выдавал обуревающее его беспокойство.

– Потому что он пишет: «Продолжить игру… На этот раз…» и про ассоциации спрашивает, – объяснил Дмитрий Николаевич. – Если бы в письме было написано про намерение убить меня, он бы написал что-нибудь вроде: «Окончить игру» и «В завершение».

– Modus operandi предыдущих убийств тоже говорит в пользу того, что об убийстве Дмитрия Николаевича речи не идет, – поддержал Дягелев. – Когда убийца решит убить Руднева, предупреждать он его точно не станет. Потому что любой здравомыслящий человек после такого предупреждения никому не позволит приблизиться к себе таким образом, чтобы придушить голыми руками, глядя в лицо… Разве только убийцей окажется женщина, чарам которой господин Руднев наивно поддастся…

Дмитрий Николаевич жестом прервал рассуждения Филиппа Ивановича о роковом коварстве дамского обаяния и спросил:

– Анатолий Витальевич, сколько в конторе пишущих машинок?

– Три «Ремингтона», – ответил надворный советник и тут же кликнул дежурного. – Мне прямо сейчас нужны образцы текста с трех пишущих машинок, – приказал он и надиктовал текст записки.

Дежурный кинулся исполнять, а Терентьев спросил Руднева:

– Если предположить, что смысл написанного: «картина при вас», это что-то вам говорит? У вас есть полотна этого – как его, дьявол?! – Босха?

– Что вы, Анатолий Витальевич! – отмахнулся Дмитрий Николаевич. – Я, конечно, богат, но не настолько, чтобы иметь в своей коллекции работу Иеронима Босха. Наследие великого нидерландца – это десяток или пару десятков творений, а подлинное авторство установлено у пяти-семи. Насколько я знаю, в России ни в частных коллекциях, ни в общественных музеях Босха нет.

– Тогда, может быть, имеется в виду, что вы изображены на его картине? – продолжал допытываться Терентьев.

– Помилуйте! Босх жил и творил в пятнадцатом веке!

– Ну, не буквально! Вы же говорите, что у вас есть какие-то там ассоциации, – настаивал надворный советник. – Вдруг у него где художник нарисован? Или… Или миннезингер какой в одной перчатке?.. Я не знаю, кто еще может быть на вас похож?

Руднев покачал головой.

– Вы, Анатолий Витальевич, видимо, не представляете специфику изобразительной формы Босха. У него, так сказать, очень своеобразные работы, особенно в плане персонажей. На его картинах обычно очень много образов, абсолютно фантастических и парадоксальных. Он рисовал воображаемых тварей, символических химер, исчадий ада. С учетом отношения ко мне преступника он мог углядеть меня буквально в каждой картине.

– То есть у вас нет идей?

– У меня есть идея! – неожиданно сказал Белецкий и, оторвавшись от подоконника, направился к двери. – На углу напротив книжный магазин господина Собакина. У него лучшие литографические альбомы купить можно. Глядишь, и Босх у него найдется, которого в вашей библиотеке, Дмитрий Николаевич, к слову сказать, нет. Дайте мне пять минут, господа.

С этими словами Белецкий спешно ушел.

Тем временем вернулся дежурный и принес три копии записки, отпечатанные на конторских машинках. Руднев впился в них наметанным взглядом, с минуту внимательно разглядывал, сравнивая с оригинальной запиской, а после отдал Терентьеву, покачав головой.

– Злоумышленник печатал на другой машинке, – заявил он уверенно – И на ней же он печатал прошлую записку, ту, что на «Клевете».

Надворный советник нацепил очки и сам повторил экспертизу, хотя и не сомневался в выводе Руднева, обладающего феноменальной способностью запоминать и различать любого вида изображения, шрифты, почерки, а, кроме того, лица.

Пока Руднев с Терентьевым сопоставляли литеры, Дягелев допытывался у дежурного, не оставлял ли ему доктор Рыбинский заключение для господина надворного советника. Ответственный малый воскресил в памяти события дня в мельчайших подробностях и сообщил, что Евдоким Лаврентьевич ему ничего не оставлял, а также подтвердил, что незадолго до пожара ассистент испросил разрешения воспользоваться телефоном, чтобы, по его словам, позвонить Филиппу Ивановичу, а после сразу ушел.

– Евдоким Лаврентьевич сильно хромал? – спросил Руднев.

– Так, ваше высокородие, он же всегда хромает, – отозвался дежурный.

– Вам не показалось, что в этот раз больше обычного? – уточнил Терентьев.

– Да, я ж к нему не присматривался, – замялся дежурный. – Оно ж неудобно, коли у человека изъян какой… – служивый непроизвольно покосился на перчатку Руднева и совсем смутился.

– А в целом Евдоким Лаврентьевич как выглядел? – задал вопрос Филипп Иванович, у которого от беспокойства о помощнике заметно убавилось обычного для него высокомерия и раздражительности. – Вам не показалось, что он нездоров или расстроен?

Дежурный наморщил лоб, старательно припоминая:

– Вот теперь, когда вы меня спросили, господин доктор, я начал думать, что он, может, и вправду хворым был, – ответил дежурный. – У него пот по лицу градом тек. Это вроде по жаре-то такой и немудрено, мы все тут взмыленные, что кони в упряжи, но он уж больно бледный был, аж зеленый, и руки у него тряслись, я заметил.

Терентьев вопросительно воззрился на доктора, и тот утвердительно качнул головой:

– Евдокима Лаврентьевича несколько раз так прихватывало, что мне приходилось ему морфий колоть, – сказал Филипп Иванович. – Если и в этот раз боль была такой же сильной, он мог по дороге домой потерять сознание. Возможно, он попал в больницу. А может, грабители воспользовались его беспомощностью, и он теперь лежит в какой-нибудь грязной подворотне с ножом в боку или с головой проломленной!

– Да будет вам, Филипп Иванович! – проворчал Терентьев, впрочем, без чрезмерной уверенности. – Средь бела-то дня человеку максимум карманы вывернуть могут, тем более если, как вы предполагаете, он в бесчувствии находился и сопротивляться бы не стал. Найдем мы вашего Рыбинского, не беспокойтесь!

И Анатолий Витальевич дал распоряжения насчет немедленных поисков.

Тут вернулся Белецкий, неся под мышкой нечто, завернутое в дорогую бумагу.

Он выложил сверток на стол и бережно развернул.

– Это сборник мастеров Северного Возрождения, – пояснил он. – В нем есть пять литографий Босха: «Семь смертных грехов», «Сад земных наслаждений», «Воз сена», «Ecce Homo», «Искушение святого Антония».

Белецкий раскрыл альбом на нужной странице и стал перелистывать.

Терентьев шумно втянул воздух через стиснутые зубы.

– Я говорил вам, что Босх по-своему уникален, – начал Руднев, понявший реакцию Анатолия Витальевича на свой лад. – Он рисовал чудовищ, которые символизировали…

– Руднев, избавьте меня от ваших лекций! – простонал надворный советник. – Это же ужасно!

– Мои лекции или Босх? – несколько уязвленно уточнил Дмитрий Николаевич.

– Количество народа на этих картинах! – рявкнул Терентьев, снова и снова перелистывая альбом. – Он же бойню устроит! Дмитрий Николаевич, вы сказали, что всего известно около двадцати картин. Скажите мне, что не на всех из них базарный день нарисован!

– Не на всех, – подтвердил Дмитрий Николаевич рассеянно, а потом взял со стола лист бумаги и принялся рисовать.

Спустя несколько минут из-под его карандаша появилось изображение юноши в складчатом плаще с книгой на коленях и пером в руках. Молодой человек сидел посреди пустынного пейзажа. Перед ним на холме возвышалась крылатая фигура ангела. У ног юноши смирно сидел сокол. В левом верхнем углу рисунка угадывалось изображение Богородицы с младенцем, а в правом нижнем – было нарисовано некое чудовище с головой человека, телом ящерицы, мохнатыми лапами и пернатыми крыльями.

– Что это? – спросил Терентьев, когда Дмитрий Николаевич протянул ему рисунок.

– Так выглядит композиция еще одной картины Босха. «Святой Иоанн на Патмосе».

– Мне нравится, – одобрительно сказал надворный советник. – По крайней мере здесь всего четыре трупа, плюс одна оторванная голова… Но почему вы именно про эту картину подумали, Дмитрий Николаевич?

– «Картина с вами» – «картина при вас»… – ответил Руднев. – Видите ли, господа, такая картина у меня есть.

Все, включая Белецкого, уставились на Дмитрия Николаевича с удивлением.

– Вы давеча сказали, что работы Босха для вас дороговаты, – напомнил Анатолий Витальевич.

– Я не про оригинал говорю, – объяснил Руднев. – У меня есть копия. Я нарисовал ее с литографии, когда еще в университете учился. Вышло отвратительно, но она до сих пор где-то в моей мастерской валяется.

– Боюсь себе представить, что у вас там еще валяется, – проворчал Белецкий.

– А я боюсь другого, – сказал Руднев, – если речь об этой картине, мститель бывал в моей мастерской. Возможно, он знал меня в студенческие годы, а может, и раньше… – Дмитрию Николаевичу припомнилась визитка с солнцеворотом, и он смолк, а потом тихо признался: – Его осведомленность о моей жизни меня пугает.

На несколько секунд воцарилось молчание, которое прервал Белецкий.

– Я принес из магазина Собакина еще кое-что, – сказал он и протянул Дмитрию Николаевичу вдвое сложенный листок.

Руднев развернул и в пятый раз прочел текст записки. Сверив с оригиналом, он произнес тоном, не допускающим сомнений в его словах:

– Это напечатано на одной машинке. Откуда ты это взял, Белецкий?

– У Собакина в зале стоит пишущая машинка, на ней может напечатать любой, заплатив гривенник за страницу.

– Кто-нибудь видел, кто на ней сегодня печатал?

– Нет, но управляющий сообщил… Простите, Филипп Иванович, я просто излагаю факты!.. Он видел, что в магазин заходил хромой, по описанию очень похожий на Евдокима Лаврентьевича.

Лицо Дягелева посерело, и почтенный доктор как-то враз постарел и осунулся.

– Филипп Иванович, – попытался успокоить друга Анатолий Витальевич, – это ничего не значит! Мало ли зачем ваш помощник туда зашел! Может, книгу хотел купить!

– Да, конечно… – потерянно ответил доктор и взглянул на надворного советника с надеждой. – Вы уж его найдите, Анатолий Витальевич! Найдите, друг мой! Покуда беды не случилось!

Несмотря на то, что Терентьев в общем и целом согласился с тем, что в записке преступника речи о расправе над Дмитрием Николаевичем не шло, он все-таки настаивал, чтобы Руднев с Белецким вернулись на Пречистенку и до поры до времени не предпринимали никаких вылазок.

– Пока журналиста и Рыбинского не найдем, посидите-ка вы, Руднев, дома, – велел он. – Вам есть чем там заняться! Знакомых по университету вспомните и тех, кто в дом ваш вхож, и кто в вашей мастерской мог бывать. Вам, Дмитрий Николаевич, нужно всю вашу жизнь наизнанку вывернуть и перетрясти. Этот человек вас знает, и вы его, скорее всего, знаете или хотя бы догадываетесь о его существовании. Но это враг неявный! Вы чем-то подкормили его болезненную фантазию, хотя прямого конфликта между вами могло и не быть. Подумайте, кто может на вас зуб иметь? Да такой зуб, что он в пасти не помещается.

Руднев противиться намерения не имел, но судьбе было угодно, чтобы его возвращение домой несколько отложилось.

Судьба поджидала Дмитрия Николаевича в щегольском экипаже у дверей конторы, приняв на этот раз образ очаровательной женщины в строгом темно-лиловом платье и элегантной шляпе, пышно декорированной черным газом. Это была последняя дельфийская пифия.

– Дмитрий Николаевич, мне нужно с вами переговорить, – сказала Флора в ответ на приветствие Руднева. – Мы могли бы прокатиться? Но только вдвоем…

– Мне это не нравится, – шепнул Белецкий. – Дмитрий Николаевич, вспомните, что Дягелев говорил про ваше чрезмерное доверие женщинам.

– Обещаю быть осторожным, если мадмуазель вдруг кинется ко мне в объятия, – улыбнулся в ответ Руднев и подсел к Флоре в экипаж.

Они выехали на Тверскую и повернули в сторону Охотного Ряда. Флора разговора не начинала, и Дмитрий Николаевич терпеливо молчал. Когда экипаж пересек Моховую и двинулся дальше в сторону Кремля, Руднев наконец спросил.

– У нашей прогулки есть цель, или мы просто любуемся видами Москвы?

– Мы едем в Замоскворечье, – торопливо ответила пифия. – На Пятницкую.

– В дом, где жила Агата?

– Да, – Флора снова замолчала.

Руднев еще немного подождал и снова спросил.

– О чем вы хотели говорить со мной, сударыня?

Женщина подняла на него глаза, и лицо ее приобрело виноватое выражение.

– Простите, Дмитрий Николаевич, я вас обманула, – призналась она. – Никакого разговора у меня к вам не было. Я просто хотела съездить на квартиру Агаты, чтобы забрать оттуда ее личные вещи, которые дороги мне как память о сестре. Ехать одной мне было слишком тяжело, а брать с собой Золотцева или Калисто я не хотела. Иннокентий Федорович слишком суетится и переживает. Калисто, наоборот, холодна, как мрамор. Других близких людей у меня нет. Вот я и подумала о вас.

– Я тронут вашим доверием, сударыня, и почту за честь быть вам полезным, хотя и не могу понять, чем все это заслужил.

– Ничем не заслужили, – вздохнула пифия. – Но вы одинокий человек, которому случалось пережить тяжелую потерю, поэтому я надеюсь, что вы способны меня понять и оказать мне поддержку.

– С чего вы взяли, что я одинок, и что я кого-то терял?

– А разве это не так? – Флора с грустной улыбкой испытующе воззрилась на Руднева. – Можете не отвечать, Дмитрий Николаевич, я и так знаю.

– Вам оракул нашептал?

– Оракул тут ни при чем. Просто, когда столько лет слушаешь вопросы людей о сокровенном и о суетном, поневоле начинаешь разбираться в людях и угадывать их секреты. Я научилась читать человеческие сердца и мысли настолько, что могу разоблачить даже самого искусного притворщика. А вы, Дмитрий Николаевич, должна заметить, талантом притворства не блещете.

– Что же вы читаете во мне? – улыбнулся Руднев.

– Вы правда хотите знать?

– Хочу.

– Что ж… Как я уже сказала, вы человек одинокий, но одиночеством этим не тяготитесь и довольствуетесь лишь несколькими глубокими привязанностями и минутными страстями. Вы алчете покоя, но не можете себе его позволить, потому что считаете себя избранным для какой-то великой миссии и имеете заносчивую привычку взваливать на себя чрезмерную ответственность. Всякое болезненное переживание вы прячете в душе, а потому не можете от него избавиться, и это причиняет вам страдания… Пока все верно?

– Я не обещал, что стану подтверждать или отрицать, – ответил Руднев, мотнув головой. – Могу лишь сказать, что ожидал от пифии чего-то более конкретного и относящегося к текущему моменту.

– Вот как? Хорошо! Вас гложет тревога. Вы неистово ищете что-то, но в глубине души боитесь это найти. Даже прямо сейчас в моих словах вы выискиваете тайный смысл и ответ на мучающий вас вопрос, – Флора на мгновение смолкла, пристально вглядываясь в бесстрастное лицо собеседника, и в глазах ее мелькнуло лукавое озорство. – Это ваша сосредоточенность на неведанной мне проблеме крайне досадна, поскольку она мешает вам в меня влюбиться.

Дмитрий Николаевич улыбнулся.

– Напрасно вы приписываете мою стойкость к вашим чарам, сударыня, исключительно чрезмерным заботам и умаляете заслуги моей воли, – сказал он. – Поверьте, в большей степени именно она принуждает меня держать свое сердце в узде, а вовсе не упомянутая вами сосредоточенность. И покуда воле моей еще достает сил, могу я снова вернуть себе роль бестрепетного сыщика и задать вам вопрос, относящийся к расследованию трагедии случившегося с вашей сестрой?

Просветлевшее минуту назад лицо Флоры снова сделалось печальным.

– Задавайте, – вздохнула она и, отвернувшись от Руднева, уставилась перед собой невидящим и скорбным взглядом.

– При нашей первой встрече, – начал Дмитрий Николаевич, – вы рассказали, что оракул предсказал кому-то вмешательство в судьбу обожженной руки. Я бы хотел знать подробности. Что это был за человек, кому предназначалось прорицание? Как дословно звучали вопрос и ответ?

– Я знала, что вы станете про это спрашивать, – мрачно отозвалась пифия. – Я и сама хотела найти этого человека. Мне отчего-то кажется, что его визит положил начало череды несчастий, коснувшейся меня смертью сестры.

– И вы нашли его?

– Нет. Видите ли, ко мне на сеансы приходят разные люди. Одни получают приглашение благодаря своему громкому имени, другие, неименитые, обращаются с просьбой прийти и прилагают к просьбе определенное вознаграждение. Среди последних Иннокентий Федорович выбирает тех, кто кажется ему допустимым, и чья плата достаточна, и высылает им приглашение. Остальным пишет отказ и возвращает деньги. Тот, о ком вы спрашиваете, явился по платному приглашению. Золотцев предположил, что это какой-то начинающий литератор или актер, однако, человек благопристойный и небедствующий. Имени своего он не назвал, но плату приложил достойную, а прошение прислал на открытке краткое, но изящное и грамотное. Собственно, вот оно.

Пифия протянула Дмитрию Николаевичу открытку. На лицевой ее стороне были изображены два господина в старомодных сюртуках, восседавших в нарочито сосредоточенных позах на садовой скамейке, а между ними стояла шахматная доска, на которой оставалось совсем немного фигур. Подпись на открытке гласила: «С пожеланиями удачи!».

Руднев перевернул открытку и вздрогнул, узнав почерк, которым был подписан конверт с предупреждением про Босха.

Текст прошения был следующим: «О, избранница древних богов! Я начинаю предприятие, которое призвано придать моей жизни особый смысл. Буду ли я возвышен или низвергнут? Ждет ли меня слава или забвение? Открой мне волю фатума, чтобы это знание поддержало меня или подготовило к противостоянию Мойрам!» Вместо подписи под посланием значилось: «Ludens Ludum Ludio (лат. Игрок, играющий игру)».

– Кем же оказался этот игрок? – спросил Руднев и уточнил: – Вы позволите мне оставить у себя эту открытку?

– Забирайте. Мне она не нужна… Он оказался человеком неопределенного возраста, в грубых очках и с пышной огненно-рыжей шевелюрой и бородой. Он явился, когда сеанс уже начался, а ушел, едва лишь услышал ответ на свой вопрос…

– Он не хромал? – перебил Дмитрий Николаевич.

– Я не разглядела. Говорю же, он вошел в зал, когда в зале уже было темно, а моя сцена подсвечена. Я ничего не могла рассмотреть, кроме ярких волос и очков, отбрасывающих блики.

– Как прозвучал его вопрос?

– Так же, как в открытке: «Буду ли я возвышен или низвергнут? Ждет ли меня слава или забвение?» А ответ оракула был: «Судьба всегда хранит свои намерения в тайне, но волей богов в них вмешается опаленная рука».

– Вы помните все свои прорицания дословно? – уточнил Руднев.

– Да. Вас это удивляет?

– Нет. Отчего же? – пожал плечами Руднев. – Я сам, например, имею свойство с фотографической точностью запоминать лица, даже те, что видел мельком. Меня занимает другой вопрос, который, как я подозреваю, вы оставите без ответа.

– Спрашивайте! Что вы теряете? – усмехнулась пифия. – В худшем случае вы останетесь при своем.

– Ваше пророчество этому человеку было вашим измышлением или прорицанием оракула?

– Прорицанием оракула.

– И оно было сформулировано именно в этих словах?

Флора замялась.

– Сударыня, – продолжал настаивать Дмитрий Николаевич, – исходя из здравого смысла, ваш оракул, чем бы он ни был, должен вещать на древнегреческом. По крайней мере точно не на русском. Вы переводите его предсказания или интерпретируете?

– И первое, и второе… – ответила Флора. – Оракул говорит со мной на древнегреческом и крайне редко изъясняется прямо.

– Вы получаете ответы оракула непосредственно в ходе сеанса?

– Я не могу вам ответить.

– Значит, скорее всего, нет. Тогда как вы соотносите их с вопросами?

– Дмитрий Николаевич, вы вторгаетесь на запретную территорию!

– Сударыня, на этой территории погибла ваша сестра, – сухо напомнил Руднев. – Прошу вас, ответьте, откуда вы узнали, что ответ про руку предназначался рыжеволосому с открыткой? И как позже вы определили те ответы, что предназначались мне?

Флора взглянула на Руднева сперва с вызовом, потом взгляд ее сделался умоляющим.

– Вы требуете невозможного! – прошептала она.

Дмитрий Николаевич вдруг отчего-то остро почувствовал, насколько измотался за последние несколько дней, как натянуты его нервы и как точит его подспудная неотвязная тревога.

– Сударыня, – сказал он холодно и устало, – в отношении вашей сестры я мало что могу сделать. Она мертва. Найду я ее убийцу или нет, это ее не воскресит и вечного сна ее не потревожит. Но она и ее сиделка не единственные жертвы убийцы. Я не хотел вам этого говорить, но в сложившихся обстоятельствах вам стоит об этом знать. Чем дольше этот злодей разгуливает на свободе, тем длиннее станет поминальный список. Задумайтесь об этом! Неужели ваш оракул, который, справедливости ради стоит признать, достаточно терпелив к иным вашим вольностям, окажется строг к той малой доле откровенности, о которой я вас прошу?

Флора закусила платок, и пару минут на лице ее отражалась жестокая внутренняя борьба.

– Видите ли, – осторожно начала она, постепенно наращивая темп речи, будто ее подгоняло опасение, что гнев оракула в любой момент может обрушиться на ее голову. – Оракул, как вы предположили, говорит со мной не на сеансах. Я общаюсь с ним в другое время. Я получаю от него ни к чему не привязанные фразы, иногда законченные, иногда отрывочные и неоднозначные. Иногда даже просто слова. А уже слыша вопросы, я догадываюсь, к чему относились его прорицания. В правильности трактовки и состоит талант пифии, который, скажем так, дополняет чудесный дар слышать оракула. Иногда прорицания содержат в себе указания на того, кому они предназначены. В отношении автора открытки было указание на суть вопроса и цвет волос. В отношении вас все также было однозначно, но куда как более жестоко. Оракул сообщил мне, что вопросы станет задавать тот, кто войдет в мой дом вместе с непоправимой бедой и кого я узнаю по руке.

Флора замолчала. В глазах ее стояли слезы. Она промокнула их платком и накинула на лицо черный газ. Руднев осторожно коснулся ее руки.

– Мадмуазель Флора, простите, что вынужден терзать вас, – проговорил он с неподдельной искренностью.

Женщина отдернула руку и натянуто произнесла:

– Прошу вас, господин Руднев, давайте прекратим разговор и просто помолчим. Я не в состоянии более отвечать на вопросы сыщика, а галантного кавалера с радостью избавляю от необходимости развлекать меня беседой. Я буду счастлива проехаться в молчании. Вы ведь способны оказать мне эту любезность?

Дмитрий Николаевич церемонно кивнул, и всю оставшуюся дорогу до Пятницкой между ними не было произнесено ни слова.

Наконец экипаж остановился перед доходным домом Григорьева.

Дворник, который несколько дней назад особой любезности в отношении Руднева не проявил, на этот раз был сама услужливость и участие. Он выразил Флоре свои соболезнования и вызвался оказать ей всяческую помощь в сборе и вывозе вещей покойной сестры. Бормоча прочувственный вздор и беспрестанно кланяясь, дворник проводил Флору и Дмитрия Николаевич на верхний этаж, отпер перед ними дверь небольшой уютной квартиры и деликатно исчез.

Последняя дельфийская пифия мужественно шагнула в прихожую, а из нее твердой поступью вошла в светлую аккуратную гостиную. Женщина остановилась, повела вокруг себя напряженным взглядом, и тут самообладание ей изменило. Глухое рыдание вырвалось из ее груди, рука дернулась, ища опоры. Дмитрий Николаевич, все это время безмолвно и неотступно, словно тень, следовавший подле Флоры, привлек ее к себе и обнял. Уткнувшись ему в грудь, женщина горько разрыдалась. Несколько минут они простояли так посреди пустынной гостиной. Флора безутешно плакала, не пытаясь скрывать своего горя, а Руднев держал ее в своих объятьях, гладил по волосам и шептал простые, но искренние слова утешения.

Наконец пифия успокоилась. Утерев слезы, она вошла в комнату сестры. Руднев почтительно остановился в дверях.

Комната эта скорее походила на комнату маленькой девочки, чем на комнату взрослой женщины. По стенам были развешаны пасторальные картинки, постель и кресла были закиданы множеством шелковых подушек с кружевными оборками, на туалетном столике лежали пустяшные украшения из стекла и бисера, разноцветные ленты и резные гребни, а на крытом белым лаком и позолотой комоде размещалось бесчисленное количество кукол в оборчатых платьях, мужских костюмах и военных мундирах.

– Агата очень куклы любила, – пояснила Флора с грустной улыбкой, проследив направление взгляда Руднева. – Я ей скупала все, что могла найти. Она все их называла «Флора» или «Папа». Как думаете, Дмитрий Николаевич, можно все это в детский приют отдать?

– Думаю, за такое богатство воспитанницы на вас молиться станут, – мягко улыбнулся Руднев. – Моя сестра тоже все свои куклы в богадельню отдала.

– У вас есть сестра?

– Была, – тихо ответил Дмитрий Николаевич и доверительно добавил: – Она вместе с нашей матерью погибла в пожаре, когда мне было семнадцать. А отец погиб в исследовательской экспедиции, когда мне и десяти еще не было… Вы все верно про одиночество и потери подметили.

– Простите, – смущенно отозвалась Флора. – Я не знала, что настолько в точку попала, – она суетливо кинулась к комоду. – Я так бесцеремонно отнимаю ваше время, Дмитрий Николаевич! Мне нужно всего несколько минут!

Пифия вынула из ящика китайскую шелковую шаль ярко-бирюзового цвет и расправила ее на столе. После она сложила в нее несколько вещей: коралловые бусы, битого молью бархатного медвежонка, маленькую деревянную иконку, альбом с рисунками и фотографию, на которой статный русский морской офицер обнимал красивую гречанку с двумя очаровательными младенцами на руках.

– Это все, – сказала Флора, сворачивая шаль. – Более мне здесь ничего не нужно.

Не оглядываясь, она вышла из квартиры, прижимая к груди сверток с реликвиями.

Руднев подсадил женщину в экипаж и спросил:

– Нужен ли я вам еще, сударыня?

Пифия сжала его руку и проникновенно взглянула в глаза.

– Я несказанно благодарна вам, Дмитрий Николаевич, но теперь я предпочла бы остаться одна.

– Велите телефонировать мне, когда вернетесь домой, – попросил Руднев и дал знак кучеру трогать.

Когда экипаж Флоры отъехал, Дмитрий Николаевич кликнул извозчика и повелел отвезти себя на Пречистенку.

Как оказалось, Белецкий вернулся домой, опередив Руднева всего минут на десять. Покуда Дмитрий Николаевич сопровождал Флору, его друг успел заехать в художественные классы и позаимствовать там еще несколько литографий Босха, а кроме того, умудрился раздобыть обширный список студентов, обучавшихся в университете в то же время, что и Руднев.

– Где ты список-то взял? – подивился Дмитрий Николаевич. – Его же только официальным путем через ректорскую канцелярию запросить можно.

– Официальным путем мы бы его вечность получали, – с довольным видом ответствовал Белецкий. – А я решил воспользоваться старыми связями.

– Не припомню, чтобы у тебя была интрижка с женой университетского архивариуса.

– Дмитрий Николаевич, – возмутился Белецкий, – ваши оценочные суждения о характере моих отношений с женщинами total inakzeptabel (нем. абсолютно недопустимы)! И должен вам сообщить, что никогда не имел чести знать упомянутую вами особу и пользоваться ее расположением.

– Так откуда у тебя список? – пряча улыбку, повторил вопрос Руднев.

– Из библиотеки. Я хорошо знаю ее хранителя. Он заядлый библиофил, помешанный на исторических монографиях, а, как вам известно, в коллекции вашего отца есть несколько редких изданий. На почве этих книг мы с ним в свое время и сошлись.

– Хранитель библиотеки? – поразился Дмитрий Николаевич. – Это тот старый зануда, который вечно пилил нас за наше небрежное, по его мнению, отношение к книгам?

– Он самый, – подтвердил Белецкий. – И в силу своего занудства, как вы изволили выразиться, он ведет списки всех студентов, чтобы делать в нем пометки об их библиофильских грехах.

– Не удивлюсь, если это ты его надоумил, – усмехнулся Руднев.

Белецкий пожал плечами, давая понять, что не находит ничего смешного в замечании Дмитрия Николаевича, и передал ему списки со своими карандашными пометками, сделанными исключительно аккуратным каллиграфическим почерком.

– Я отметил тех, чьи имена помню, проранжировав по характеру ваших отношений от дружеских до неприятельских и по степени близости от близких до шапочного знакомства. Должен заметить, недругов припомнить я смог совсем немного, как, впрочем, и друзей. Этот список, Дмитрий Николаевич, отличное свидетельство замкнутости и нелюдимости вашей натуры. Однако вам стоит просмотреть его самому. Я мог кого-то позабыть или и вовсе не знать. Возможно, эти имена освежат вашу память, и вы припомните истории, в которых кто-то может считать вас своим обидчиком.

Руднев пролистнул список, поражаясь пунктуальности и скрупулезности своего друга, умудрившегося назначить оценку отношениям более чем десятилетней давности, часть из которых Дмитрий Николаевич сам уж и вовсе придал забвению.

Угадав по выражению лица Руднева, что тот несколько растерян, Белецкий попытался направить мысли Дмитрия Николаевича в нужное русло:

– Если рассматривать версию про святого Иоанна, кто мог знать про вашу копию?

Руднев назвал фамилию и выискал ее в списке с пометкой о неблизком знакомстве и нейтральном характере отношений.

– Мы несколько раз в художественных классах встречались, – припомнил Дмитрий Николаевич. – Там я, собственно, литографию и увидел. Попробовал нарисовать, но мне абсолютно не удались цвета, тени и фактура. Лубяная картинка вышла.

– А ваш товарищ знал про вашу попытку?

– Я при нем набросок делал. Он на медицинском учился и еще, помню, смеялся, что саранча у меня с головой их преподавателя фармакологии получилась.

– Медик? – переспросил Белецкий с нажимом.

– Белецкий, да мало ли я людей на медицинском знал! – отмахнулся Руднев. – Вон у тебя сколько отмечено!

Дмитрий Николаевич пробежал глазами столбец имен и внезапно замер.

– Что? – встрепенулся наблюдавший за ним Белецкий. – Вы кого-то вспомнили?

Руднев указал на одно из имен и спросил:

– Откуда он здесь? Филипп Иванович говорил, он в Петербурге учился.

Белецкий взглянул и прочел: «Евдоким Лаврентьевич Рыбинский».

– Но диплом-то, по словам Дягелева, он получал в Московском университете, – заметил Белецкий и предположил: – Видимо, Рыбинский пользовался библиотекой, когда к защите готовился. Обратите внимание, что у всех указаны интервалы в несколько лет, а у Рыбинского – только один год, тот самый, когда и вы, Дмитрий Николаевич, диплом получали.

Руднев нахмурился. Год окончания университета был ознаменован многими печальными событиями, в которых Руднев, так или иначе, принимал участие. Это был год революционной студенческой смуты, страшным апофеозом которой стала демонстрация, унесшая жизни полтора десятка человек, и в которую оказались по уши замешены два близких друга Дмитрия Николаевича. Тогда же Руднев, по сути, впервые в полной мере участвовал в криминальном расследовании, в котором хитро переплелись политика, сатанизм и тщеславные амбиции. Дмитрий Николаевич не мог припомнить, чтобы в этих событиях хоть как-то фигурировал Евдоким Лаврентьевич, но полностью исключить участия в них озлобленного бывшего террориста было нельзя. Как нельзя было и отбросить возможность того, что товарищ Руднева по художественным классам мог каким-то образом пересечься с Рыбинским и поведать ему про копию Босха.

Размышления Руднева были прерваны телефонным звонком. Белецкий поднял трубку и ответил. Звонил Золотцев с сообщением, что их яснословие вернулись домой и велели еще раз поблагодарить Дмитрия Николаевича за его любезность и потраченное время. Руднев забрал у Белецкого трубку.

– Иннокентий Федорович, – спросил он, с трудом вклиниваясь в поток восторженных и благодарных слов, которые обрушил на него экспрессивный фамильяр. – Ответьте мне на несколько вопросов. Во-первых, дома ли Калисто?

Золотцев затараторил, что гречанка дома, но находился в крайне подавленном состоянии, что она заперлась в своей комнате и плачет и что даже для их яснословия Калисто сказалась больной, поручив госпожу заботам младших горничных. Дослушивать Руднев не стал и, снова перебив Иннокентия Федоровича, задал второй вопрос:

– Скажите, господин Золотцев, приходилось ли вам за последний месяц сталкиваться с человеком, который бы заметно хромал? Возможно, кто-то из вашей агентуры или из посетителей сеансов?

Фамильяр задумался, но потом его голос снова бойко зазвучал среди треска и шелеста телефонной линии.

– Нет, господин Руднев, среди моих знакомых хромых нет. И на сеанс никто такой не приходил.

– А тот, про кого вас расспрашивала мадмуазель Флора? Вы ей еще открытку от него отдали. Игрок, играющий игру. Он не хромал?

– Нет! С чего вы взяли? Он опоздал и ушел не попрощавшись. Представляете, такой homme grossier (фр. грубиян)? Он был рыжим и в огромных роговых очках. Видимо, совершенно близорукий. Однако с ногами у него точно все было в порядке! Я отлично помню!.. А почему вы спрашиваете, Дмитрий Николаевич?

– Не важно, – ответил Руднев, намереваясь уже прервать разговор, но Золотцев был неугомонен.

– Это имеет отношению к расследованию? К покушению на их яснословие? Просто если это так…

– Что если это так? – тянувшаяся к рычагу рука Дмитрия Николаевича замерла в воздухе.

– Ну, если все так серьезно, я готов поступиться манерами и, так сказать, немного ragots (фр. посплетничать).

– Да говорите же! – Руднев не выдержал и повысил голос.

– Видите ли, мне совершенно случайно стало известно, что у Калисто есть поклонник. Я несколько раз видел, как они встречались. Не подумайте чего! У них все пристойно! Я слышал, как он делал ей предложение! Это вполне приличный человек! Кажется, врач… Так вот, он немного прихрамывает. Но вы ведь понимаете…

– Иннокентий Федорович, подождите! – прервал фамильяра Руднев. – Как выглядит этот человек?

Золотцев рассказал, а после ответил на несколько уточняющих вопросов с уверенностью и четкостью, делающими честь его наблюдательности. По всему выходило, что поклонником гречанки был не кто иной, как Евдоким Лаврентьевич Рыбинский.

День у Савелия Галактионовича выдался невероятно ярким на впечатления.

Утро началось волнительно и радостно, поскольку Савушкин предвкушал триумф своего дедуктивного гения, и даже вроде как все к этому триумфу успешно шло, но совершенно внезапно закончилось полным и оглушительным фиаско. Сперва проникшийся высказанными Савушкиным выводами Анатолий Витальевич все-таки отказался их принять и учинил упирающемуся в своей правоте помощнику строгий разнос. А после и вовсе репутация Савелия Галактионовича понесла непоправимый урон в результате позорного провала так хитроумно организованного им психологического эксперимента.

Уж и всего этого хватило бы Савушкину для того, чтобы мучиться от постыдных воспоминаний и переживать из-за них еще месяц, но Господь имел намерения подвергнуть младшего делопроизводителя в тот же день еще одному испытанию. И вот тут-то Савелий Галактионович затруднялся с оценкой проявленных им качеств. С одной стороны, он, конечно, не сплоховал, когда тушил пожар и отказался оставить Старина одного, но вот когда начали свистеть пули, душа его ушла в пятки и насилу вернулась обратно, даже уже после того, как все благополучно закончилось и консультант со своим помощником отвезли его домой.

На квартире обстоятельства внезапно для Савелия Галактионовича сложились исключительно приятно. Хозяйка окружила его всяческой заботой. Провела на свою половину и пустила в свою ванную, где нагрела воды и взбила ароматную пену.

Когда чистый и наконец переставший дрожать Савушкин вышел к хозяйке, та повелела ему примерить невесть откуда взятый костюм, хоть слегка поношенный и потертый, но вполне еще приличный и добротный. Костюм был Савушкину велик и висел на нем, словно на огородном пугале, но хозяйка ловко прихватила длину и ширину, наметала белой ниткой и отдала девке, что помогала ей по хозяйству, повелев подшить все в лучшем виде для их благородия, которые свое платье вконец попортили, пока вершили исключительно геройский подвиг.

Засим хозяйка усадила Савелия Галактионовича за стол и принялась потчевать всякими разными яствами, о которых кабинетский регистратор со своим скромным жалованием и помышлять не смел. Когда Савушкин окончательно разомлел от вкусной и сытной еды да от пьяной смородиновой наливки, хозяйка уложила его в свою постель и сама в бесстыжей наготе легла рядом. В этот момент хозяйка виделась Савелию Галактионовичу пусть и не такой красивой, как срамная Ева на картине Дмитрия Николаевича, но вполне себе сладострастной и вожделенной. Так что под занавес этого волнительного дня младший делопроизводитель в полной мере вкусил жарких и безудержных женских ласк и со своей стороны хозяйку тоже вполне себе уважил.

Наутро, по привычке проснувшись ни свет ни заря, Савушкин осторожно выбрался из-под мясистой белой руки, нацепил подшитый да вычищенный костюм, ухватил с собой ржаную краюху, оставшуюся от вчерашних щедрот, и со всех ног помчался в контору. Давешние переживания в душе его как-то улеглись, мир казался прекрасным и до крайности расположенным лично к нему, к младшему делопроизводителю московского сыскного управления Савелию Галактионовичу Савушкину.

У Руднева, Белецкого и Терентьева день, ознаменованный пожаром в архиве и прочими тревожными событиями, закончился не столь приятно, как у Савелия Галактионовича.

Вероятная связь Рыбинского с Рудневым через университет, сообщение Золотцева о знакомстве Евдокима Лаврентьевича с Калисто, а главное, таинственное и бесследное исчезновение ассистента давали веские основания для крайне серьезных подозрений. Розыскные меры усилили по всем фронтам. Были предупреждены все околотки, заставы и вокзалы. Филеры слонялись по Лубянке, наметанным глазом высматривая хромого седока, а также сменяли друг друга на Поварской, зорко наблюдая за всеми входами и выходами из особняка Миндовского. Еще два агента, имевшие при себе оружие, дежурили на квартире Рыбинского.

Анатолий Витальевич, стараясь удерживать тонкий баланс между деловитой официальностью и дружеским участием, явился домой к Дягелеву и, запершись с Филиппом Ивановичем в кабинете, долго и въедливо выспрашивал почтенного доктора про его ассистента. Дягелев, встревоженный и расстроенный, крайне неуютно чувствующий себя в роли свидетеля, переживаний своих перед другом не скрывал, но отвечал подробно и вдумчиво. Показания доктора положение Рыбинского не улучшали. О жизни Евдокима Лаврентьевича было известно мало, о знакомствах и того меньше. И что было хуже всего, ни на одну из дат, в которые могли были быть совершены преступления, алиби помощника Филипп Иванович подтвердить не смог.

Руднев с Белецким вечер провели, просматривая бесчисленные записи, относящиеся к их старым расследованиям, и вороша воспоминания обо всех Рудневских знакомых, начиная со студенческой скамьи. Когда стрелки старинных часов уже практически сомкнулись на цифре двенадцать, Дмитрий Николаевич взмолился о пощаде, заявив, что сойдет с ума, если немедленно не прекратит препарировать свою память и не даст себе передышку. Белецкий, к тому времени тоже уже изрядно уставший от затянувшегося вечера воспоминаний, сказал, что в таком случае идет спать и очень рекомендует Дмитрию Николаевичу последовать его примеру.

Руднев примеру Белецкого не последовал, а ушел в свою мастерскую и весь остаток ночи работал над портретом пифии. Уже практически рассвело, когда его наконец одолела усталость, и он, даже не потрудившись как следует оттереть краску с рук, уснул тут же на старом кожаном диване.

Около семи утра Дмитрия Николаевича разбудил Белецкий. По хмурому выражению лица друга Руднев понял, что новости у того плохие.

– Только что телефонировала мадмуазель Флора, – сообщил Белецкий. – Она просит вас немедленно приехать. Калисто пропала. Анатолия Витальевича я уже предупредил.

Менее чем через три четверти часа друзья были уже на Поварской, где у ворот особняка Миндовского столкнулись с Терентьевым, взвинченным и раздосадованным.

– Упустили, – мрачно проворчал он. – Как последние болваны прохлопали девчонку! Оказалось, что из сада есть тайная калитка к соседнему дому, а оттуда можно неприметно в проулок выйти. Короче говоря, облапошился ваш покорный слуга непростительно!

Савушкин, который, словно верный оруженосец, топтался за спиной надворного советника, услышав из уст непогрешимого Анатолия Витальевича такую самоуничижительную сентенцию, вспыхнул до корней волос, но поняв, что Дмитрий Николаевич и Белецкий упрекать Терентьева и в мыслях не имеют, успокоился и приободрился.

В прихожей с чудесными витражами суетился взбаламученный Золотцев. Он в обычной своей несдержанной манере метнулся к Рудневу, но, заприметив вошедшего следом Терентьева, пыл свой умерил и заметно притих.

– Ах, господа! – запричитал он. – Что же это такое творится?! Одна напасть за другой! – он заискивающе заглянул в глаза Анатолию Витальевичу и спросил, переходя на конспиративный шепот: – Господин полицейский, вы же не потому пришли, что преступление какое подозреваете?.. Или как раз потому?

– Разберемся, господин фамильяр, – буркнул в ответ Терентьев. – Рассказывайте по порядку, что у вас тут произошло?

– Тогда-с извольте к их яснословию пройти. Она желала сама все объяснить.

Флора ожидала их в гостиной. Женщина держалась с благородным спокойствием, но глаза у нее были заплаканными.

– Сударыня, что случилось? Почему вас так взволновало исчезновение вашей горничной? – спросил Руднев после обмена приветствиями.

– Я опасаюсь, что с Калисто случилась беда. И виновата в этом я, – сокрушенно ответила пифия. – Помогите ее найти, Дмитрий Николаевич! Умоляю вас!

– Расскажите все, – попросил Руднев.

– Калисто вчера весь день была сама не своя. Сперва куда-то уходила, а когда вернулась, заперлась в своей комнате. Я посылала за ней, но она не пришла, сославшись на плохое самочувствие. Тогда я сама пошла ее проведать, чтобы узнать, что с ней, но она не открыла, и по голосу я поняла, что она плачет. Я не решилась ее тревожить в таком состоянии и спустя некоторое время отправила к ней месье Золотцева справиться о ее здоровье и узнать, не нужен ли ей доктор. Она не открыла и ему, заявив, что в докторе не нуждается, но выйти не может, поскольку легла в постель.

– Мне тоже показалось, что Калисто плакала, – вставил Иннокентий Федорович, удрученно тряся головой. – Ах, почему я не настоял на том, чтобы она поговорила со мной!

– Я подумала, что, наверное, у Калисто какая-то любовная драма, – продолжила Флора. – Она по своей наивности плохо разбирается в людях, и ей уже случалось заводить знакомства с негодяями, которые разбивали ей сердце. Я решила дать ей успокоиться, а после вызвать на откровенность. Понимаете, мы с Калисто знаем друг друга с детства, вместе росли и когда-то были очень дружны. Но потом жизнь сложилась так, что я стала госпожой, а она моей служанкой, и от дружбы нашей осталось разве что доверие.

Калисто так и не появилась до самого вечера, и я отправилась спать, решив, что поговорю с ней утром. Среди ночи меня разбудил шорох, раздавшийся из будуара. Последние дни я очень чутко сплю, и нервы у меня совсем расстроены, поэтому сперва я очень испугалась и хотела позвонить, чтобы позвать кого-нибудь из слуг, но потом я почему-то подумала, что это Калисто пришла поплакаться мне о своих бедах. Девочками мы часто по ночам прибегали друг к другу, забирались в постель и болтали до утра. Я взяла лампу и вышла в будуар. Там действительно была Калисто. Я застала ее роющейся в шкатулке с драгоценностями. При виде меня она так перепугалась, что никаких сомнений в ее намерениях у меня в тот момент не возникло.

Я вспылила. Накричала на нее. Обозвала ее воровкой. Она даже не пыталась ничего отрицать, просто молчала и плакала. Я заявила, что завтра же она должна покинуть мой дом и что пусть даже не рассчитывает на рекомендации. Калисто и тут ничего не сказала, поклонилась и выбежала.

Уснуть мне больше не удалось. Сперва я до слез злилась на предательство бывшей подруги, но постепенно эмоции мои утихли, и случившееся представилось мне совсем в ином свете. Я поняла, что ошиблась и, конечно же, неверно трактовала увиденное. Возможно, Калисто нашла потерянное мною украшение и хотела положить его на место или увидела, что шкатулка плохо закрыта, или еще что-то столь же невинное. Мне стало стыдно! Я представила, что она испытала, слушая мои обвинения. Немудрено, что бедняжка мне ничего не отвечала! Тогда я решила, что немедленно пойду к ней и извинюсь.

Было начало седьмого. Я постучала, но мне никто не ответил. Я дернула ручку, и дверь оказалась незапертой. Калисто в комнате не было, а на ее туалетном столике лежала эта записка.

Пифия протянула Рудневу небольшой клочок бумаги, на котором по-гречески было написано: «Флора, прости меня! И да хранит тебя святой Лука!»

– Я велела обыскать весь дом, но Калисто нигде не было, – закончила свой рассказ Флора. – Она исчезла.

– Она взяла с собой какие-нибудь вещи? – спросил Терентьев.

Во время рассказа пифии надворный советник несколько раз бросал взгляд на своего помощника, который на этот раз уже без подсказки тщательно записывал показания Флоры. И Савелий Галактионович, к великой своей гордости, находил, что взгляды эти были, несомненно, одобрительные.

– Ничего она не взяла! – воскликнула Флора, и голос ее предательски дрогнул. – Ни одежды, ни украшений, ни даже документов! Поэтому-то я и боюсь… Боюсь, что от отчаяния Калисто решилась на… На крайность…

Пифия закрыла лицо руками, плечи ее вздрагивали от беззвучных рыданий. Фамильяр засуетился вокруг своей госпожи, тараторя трогательные нелепости и пытаясь заставить ее выпить успокоительных капель.

– А что со шкатулкой? – задал вопрос Руднев таким сухим и резким тоном, что Флора вздрогнула и снова взяла себя в руки. – Из нее ничего не пропало?

– Нет! Ничего! – вскинулась женщина. – Я проверила еще ночью, когда повздорила с Калисто.

– Вы уверены? – настаивал Дмитрий Николаевич. – Вы сами сказали, сударыня, что были крайне взволнованы. Может быть, вы упустили что-нибудь? Могли бы вы проверить еще раз.

Флора вскочила и сердито ответила:

– Если вы настаиваете, сударь, мы можем прямо сейчас пойти и убедиться в правоте моих слов! Право же, я рассчитывала, что вы станете искать Калисто, а не устроите досмотр моих вещей!

Несмотря на негодующий взгляд Иннокентия Федоровича, все четверо посетителей прошли в будуар вслед за пифией.

– Вот, извольте! – натянуто произнесла Флора, убрала с туалетного столика заложенную костяной закладкой старую Библию и опрокинула на него содержимое своей шкатулки. – Все на месте!

Нервной рукой она разметала по инкрустированной поверхности серьги, кольца, бусы и броши. Внезапно рука ее замерла, и Флора побледнела.

– Что? – живо спросил Руднев, не спускавший с пифии глаз. – Чего вы не можете найти?

– Ключ, – прошептала Флора.

– Какой ключ, сударыня? – уточнил Анатолий Витальевич.

– Ключ от квартиры на Пятницкой. У меня был запасной ключ от квартиры, которую я сняла для Агаты. Нужды в нем не было – мне открывала нянька, поэтому я хранила его в шкатулке, боясь потерять. Я уверена, что вчера днем он был здесь. Я еще думала, не взять ли его, когда ездила за вещами Агаты, но потом решила, что попрошу открыть дворника.

– Калисто знала, что вы его там храните? – спросил Руднев.

– Да, она знала про все, что здесь хранилось. Она мне помогала снимать и надевать украшения. Не понимаю, зачем ей понадобился этот ключ?

Дмитрий Николаевич с Терентьевым переглянулись.

– Мадмуазель Флора, – официальным тоном произнес надворный советник. – Я оставлю в вашем доме агента криминальной полиции, и в случае, если ваша служанка объявится, он сообщит мне, чтобы мы прекратили поиски. Если Калисто даст о себе знать, прошу вас также проинформировать моего агента.

– Вы ведь найдете ее? – робко спросила Флора, как-то совсем сникнув под строгим взглядом Анатолия Витальевича.

– Сделаем все, что в наших силах, – холодно пообещал он.

Выйдя на улицу, Терентьев подозвал агентов, все еще державших под наблюдением особняк, и велел одному пройти в дом, а второго послал вызвать вооруженную подмогу на Пятницкую.

– Думаете, что Калисто спрятала Рыбинского в пустующей квартире Агаты? – спросил Руднев, когда вчетвером они сели в казенный экипаж и тот спешно покатил в сторону Замоскворечья.

– Надеюсь на это, – ответил надворный советник и деловито спросил: – У вас есть при себе оружие, господа?

Руднев с Белецким ответили утвердительно.

У Савушкина тоже был револьвер – доставшийся ему от отца трофей с русско-японской войны. Младший делопроизводитель регулярно проверял его и чистил, и при всякой возможности, выпадающей ему, правда, совсем нечасто, посещал полицейский тир.

Не имевший опыта реальной перестрелки, Савелий Галактионович неоднократно рисовал в своем пылком воображении героические картины задержания вооруженных до зубов преступников, и в его фантазиях он непременно демонстрировал пример хладнокровия и отваги, проявлял чудеса меткости и, главное, был надежно заговорен от бандитской пули. Однако после давешнего происшествия в архиве представления младшего делопроизводителя о перестрелке претерпели серьезный пересмотр, и она уже не казалась ему таким уж захватывающим и интересным приключением.

Савелий Галактионович не то чтобы испугался, но дыхание ему перехватило, а сердце забилось так, что, казалось, готово было выскочить из груди. Впервые Савушкину подумалось, что он взаправду может умереть. Вот так вот просто жил себе на белом свете кабинетский регистратор Савелий Галактионович Савушкин двадцати двух лет отроду, и вдруг в одно мгновение его не стало!

В мысли этой было что-то невероятно возвышенное, что требовало от младшего делопроизводителя какого-то значительно поступка под занавес его, надо признать, не такой уж и долгой жизни. И Савушкин стал лихорадочно соображать, что бы это могло быть.

В книгах, которые он читал, идущий на смерть герой обычно либо признавался в любви своей даме сердца, либо просил у кого-нибудь прощения. Первое, понятное дело, в текущем моменте сделать было никак нельзя, да и, сказать по чести, не успел еще Савелий Галактионович обзавестись такой душевной зазнобой, чтобы, готовясь ко встрече со Всевышним, было бы у него стремление клясться ей в нежных чувствах. А вот вариант повиниться был вполне себе реализуемым и, более того, как нельзя более уместным.

Собравшись с духом и проникнувшись торжественностью момента, он выпалил, прервав воцарившееся на несколько минут молчание:

– Дмитрий Николаевич! Я прошу вас простить меня за мои оскорбительные подозрения в ваш адрес и за глупую историю с повешенным. То есть не повешенным, а только изображавшим оного с целью ввести вас в заблуждение для возможности понять… – младший делопроизводитель совсем запутался, стушевался и смолк.

Три пары глаз разом удивленно уставились на Савушкина. Терентьев закашлялся в кулак, пряча улыбку. У Белецкого дрогнули уголки губ, и он поспешно отвернулся. Руднев же от улыбки удержался, но его туманный взгляд сделался таким острым и проницательным, что наверняка хитроумный консультант умудрился прочесть все то смятение и тревогу, что переполняли в этот момент душу младшего делопроизводителя.

– Полно вам, Савелий Галактионович, – произнес Руднев, сохраняя серьезность. – Какие могут быть обиды между людьми, когда они бок о бок под пулями лежали.

Савушкин оценил великодушие Дмитрия Николаевича, но уступать в благородстве не желал.

– Мы не бок о бок лежали, – заявил он с упрямой миной, придавшей его лицу совсем уж мальчишечье выражение. – Вы меня прикрывали. Я благодарен вам за это и никогда этого не забуду.

Тут уж Руднев не выдержал и улыбнулся.

– Вы, господин Савушкин, незаслуженно приписываете мне геройство, – сказал он. – Я просто опасался, как бы вы какой опрометчивый шаг не совершили, который мог жизни и здоровья стоить не вам одному. Так что, Савелий Галактионович, у вас нет причин чувствовать себя передо мной в долгу.

Савушкин не сдавался.

– Напрасно вы думаете, Дмитрий Николаевич, что я вашего рыцарства не понимаю! – заявил он. – Вы неправду сейчас сказали. Это было очевидно по физиономическим признакам. Вы убрали улыбку, но у глаз ваших оставались морщинки, как когда вы смеетесь. Вы несколько секунд не мигали, а потом трижды быстро сморгнули и коснулись рукой подбородка. А еще вы застежку на перчатке теребили.

Терентьев с Белецким расхохотались. На мгновение опешивший Руднев тоже рассмеялся.

– Вот, Дмитрий Николаевич! – сквозь смех произнес Анатолий Витальевич. – Говорил же я вам, что вы врать не умеете! Теперь уж не отопретесь! Савушкин нам научное доказательство представил. Психология, знаете ли, в таких вещах не ошибается!

Савелий Галактионович не мог понять, смеются над ним или над уважаемым консультантом, однако рассудил, что в любом случае в преддверии героической гибели глупо держать обиду на соратников, тем более после того, как он очистил свою совесть искренним раскаянием и возвеличил душу признанием неоплатного долга.

Наконец, они выехали на Пятницкую. Когда до цели их поездки оставалось не более квартала, Терентьев приказал остановить напротив небольшого переулка и велел Савелию Галактионовичу выходить.

– Вы, Савушкин, останетесь здесь и будете следить за этим проулком, – властно приказал он. – В него ведут проходы из всех окрестных подвалов. Если преступник решит бежать, он непременно сюда ринется. Так что не зевайте и бдительности не теряйте. И помните, что Рыбинский нужен нам живым.

Савелий Галактионович, у которого от волнения совсем пересохло в горле, только кивнул и юркнул в тень подворотни.

Казенная коляска помчалась дальше по Пятницкой.

– А если Савушкин сообразит, что вы его обманули и оставили глухой тупик сторожить? – невозмутимо спросил Белецкий надворного советника.

Терентьев усмехнулся.

– Ни черта он не сообразит! Мальчишка на таком взводе, что себя-то не помнит. Так что задание станет исполнять со всей ответственностью и никуда не рыпнется.

Еще через несколько минут они оставили экипаж, чтобы не привлекать внимание, и остаток пути прошли пешком.

Из арки, отделявшей дом Агаты от соседнего, к ним вышел неприметный человек и доложил надворному советнику, что все подъезды и черные лестницы под надежным присмотром и что даже на чердаке дежурят двое.

– Если он там, то никуда не денется, ваше высокоблагородие, – уверенно заявил агент. – Да только не факт, что злодей в квартире. В окнах ничего не видать, да и тихо.

– А он, по-вашему, вымпел должен был с балкона выбросить и в фанфары трубить? – проворчал Анатолий Витальевич и велел объявить агентам полную готовность.

Затем трое друзей прошли в подъезд и забрали ключ у перепуганного дворника, в комнате которого дежурил второй неприметный человек, при появлении чиновника особых поручений вытянувшийся в струнку.

Терентьев спросил дворника, видел ли он Рыбинского и Калисто поздно вечером или ночью, но тот ни в чем не был уверен, каясь, что спал и за подъездом не следил.

По мраморной парадной лестнице с коваными перилами и с густой геранью в вазонах на лестничных площадках друзья поднялись на последний этаж и, вынув револьверы, бесшумно подошли к двери квартиры, в которую накануне входил Дмитрий Николаевич, сопровождая последнюю дельфийскую пифию.

За дверью было тихо.

Анатолий Витальевич осторожно повернул замысловатую бронзовую ручку, нажал, и дверь, оказавшаяся незапертой, поддалась под его рукой.

Держа оружие наготове, все трое неслышной поступью вошли в прихожую. Там никого не было, но из глубины квартиры раздавались странные звуки: глухой равномерный стук и тихий прерывистый вой, похожий на скулеж раненой собаки. Они прошли в гостиную, и там источник звуков стал им понятен.

В углу между шкафом и дверью в соседнюю комнату, скорчившись, сидел на полу Евдоким Лаврентьевич Рыбинский. Хромой врач обхватил себя руками и раскачивался из стороны в сторону, словно фарфоровый китайский болванчик, голова его при этом со стуком ударялась о стенку шкафа. Время от времени из груди Евдокима Лаврентьевича вырывались жалобные, почти звериные стоны.

Увидев трех вошедших мужчин, направлявших на него дула револьверов, Рыбинский на мгновение замер и затих, на его искаженном помертвелом лице, помимо бесконечного отчаяния, отразился испуг, но спустя секунду он снова принялся раскачиваться и подвывать.

– Рыбинский! – рявкнул Терентьев. – Рыбинский! Что вы здесь делаете? – надворный советник убрал револьвер, подошел к доктору, склонился над ним, встряхнул и заглянул в лицо. – Отвечайте, Рыбинский! Здесь есть кто-то, кроме вас?

Евдоким Лаврентьевич с трудом сфокусировал взгляд на лице Терентьева, кажется, даже не узнавая его, и хрипло прошептал:

– Там… – голова ассистента мотнулась, указывая на соседнюю дверь.

– О черт! – пробормотал Анатолий Витальевич. – Неужто опять?..

Он оставил Рыбинского и подошел к двери.

– Это комната Агаты, – пояснил Дмитрий Николаевич.

– Присмотрите за ним, – велел Анатолий Витальевич Рудневу, кивнув на Рыбинского. – Белецкий, давайте проверим, что там.

При этих словах надворного советника Евдоким Лаврентьевич принялся еще отчаяннее стонать и раскачиваться. Дмитрий Николаевич подхватил его, принуждая подняться, и усадил на диван. Рыбинский не сопротивлялся и признаков просветления не проявлял.

Терентьев аккуратно приоткрыл дверь в комнату Агаты, и по тому, как Анатолий Витальевич и Белецкий оцепенело замерли, Руднев понял, какое зрелище им предстало.

– Калисто? – спросил он.

– Да, – глухо ответил Терентьев. – Ее распяли. Вы ошиблись с определением картины, Дмитрий Николаевич. Это совсем не ваш Босх.

– Это Босх, но не «Святой Иоанн», а «Распятая мученица», – холодно внес ясность Белецкий.

Спустя пару часов тело несчастной гречанки увезли. А доктор Дягелев в сопровождении двух полицейских увез и своего ассистента, которого Анатолий Витальевич дозволил поместить под домашний арест. Филипп Иванович накачал Рыбинского успокоительными, но тот так и не пришел в себя от потрясения и был абсолютно не способен давать какие-либо показания.

– У него кататония, – констатировал Филипп Иванович. – Надеюсь, что рассудок не пострадал, но может пройти несколько часов или даже дней, прежде чем Евдоким Лаврентьевич сможет нормально говорить. Я побуду с ним, а если возникнет необходимость, приглашу профессиональную сиделку. Как только состояние моего коллеги позволит провести допрос, я сообщу вам, Анатолий Витальевич.

Терентьев не стал возражать почтенному доктору, но втихаря от него приказал не спускать с Рыбинского глаз.

Руднев взял на себя скорбную миссию сообщить Флоре о произошедшем с ее служанкой несчастье и за то время, пока тело было еще в квартире, съездил в особняк Миндовского, а потом снова вернулся на Пятницкую.

Белецкий тоже уезжал и привез с Пречистенки литографию «Распятой грешницы».

Руднев с Белецким столкнулись у входа в квартиру, где их, в свою очередь, встретил Савушкни, снятый Анатолием Витальевичем с дежурства, истиной цели которого Савелий Галактионович так и не узнал.

Младший делопроизводитель по всей форме доложил, что по первому заключению убийство схоже с предыдущими и что никаких улик и следов, как и в прошлые разы, не обнаружено, а также посетовал, что господин надворный советник крайне недоволен тем фактом, что заместо раненого Вениамина Юрьевича фотографии делал один из агентов, у которого, по авторитетному мнению Анатолия Витальевича, и глаза не на том месте, и руки не так пришиты.

Сопровождаемые этим сумбурным докладом, Руднев с Белецким прошли в оскверненную светлицу.

Несмотря на убранный труп, место преступление выглядело пугающе.

На стене, в изголовье застеленной белым шелковым покрывалом кровати, поверх тканевых обоев с набивными розовыми бутонами углем был нанесен жуткий контур, обозначающий местоположение тела. Абрис убиенной повторял очертания распятья, а кровавые потеки и след от гвоздей в тех местах, где должны были быть запястья и щиколотки жертвы, делали это сходство еще более разительным и отталкивающим в своем кощунстве.

– Как он ее туда поднял? – спросил Руднев.

– Он сдвигал кровать и пододвигал комод, – объяснил Терентьев, указывая на свежие царапины на паркете. – Не поленился, окаянный…

– Тогда маловероятно, что это мог быть Рыбинский, – заключил Дмитрий Николаевич. – При значительном повреждении колена такие атлетические упражнения вряд ли могут быть под силу.

Терентьев пожал плечами в ответ, давая понять, что он пока никакую версию не готов снимать со счетов.

Руднев тем временем подошел к кровати, на которую было выставлено несметное полчище кукол, составлявшее наивное счастье убогой Агаты.

– Я правильно понимаю, что куклы изображают людей на картине? – спросил Терентьев, и Дмитрий Николаевич подтвердил его предположение. – Ну, уже хорошо, что хоть не мертвецы, – философски заключил надворный советник.

Он указал на одну из кукол в мужском платье, к которой была прикреплена Рудневская визитная карточка, та самая, которую он накануне отдал Калисто после их разговора у церкви Симеона Столпника.

– Эта кукла, видимо, должна изображать вас, Дмитрий Николаевич, – сказал Терентьев, – Можете объяснить почему?

– Понятия не имею, – признался Руднев. – Я знаю эту картину только по общему сюжету. И еще знаю, что искусствоведы никак не могут определиться, кто на ней – святая Юлиана или святая Либерата. Обе были распяты.

Белецкий вынул из кармана свернутую в трубочку литографию и протянул Рудневу.

– Я, кажется, догадываюсь, что этот сумасшедший имел в виду, – хмуро сказал он. – Простите, Дмитрий Николаевич, но убийца откровенно издевается над вами.

Руднев развернул литографию и скрипнул зубами.

– Остряк, – процедил Дмитрий Николаевич, отдавая литографию Терентьеву.

Анатолий Витальевич взглянул и помрачнел.

– Дмитрий Николаевич, – настойчиво спросил он, – сколько людей знает про вашу боязнь мертвецов?

– Я не подсчитывал, – сердито ответил Руднев. – Но, как вы понимаете, я не стремлюсь рассказывать об этой своей слабости всем и каждому.

Пока шел этот странный и напряженный диалог, заинтригованный Савушкин заглянул через плечо надворного советника, вгляделся в литографию, и досада консультанта стала ему ясна.

Картина, на взгляд Савелия Галактионовича, была странной и какой-то чрезмерно унылой. На фоне серого сумрачного пейзажа возвышался крест, к которому была привязана молодая женщина со страдальческим, но абсолютно земным выражением лица. Под крестом без всякого соблюдения правил перспективы была изображена толпа людей в диковинных одеяниях и со всевозможными гримасами на лицах, призванными, по всей видимости, отобразить неоднозначное отношение средневековой общественности к публичной казни. Среди гротескных физиономий были и гневные, и недоумевающие, и скорбящие, а один из персонажей, видать, вовсе сраженный зрелищем жестокой расправы над слабой, беззащитной женщиной, в бесчувствии лежал на руках своих более стойких сотоварищей.

Савелий Галактионович понял, что этот впечатлительный тип и должен был намекать на Дмитрия Николаевича, отличавшегося, как Савушкин сам убедился накануне, болезненным восприятием подобных сцен.

Руднев забрал у Терентьева литографию, и младший делопроизводитель тут же деликатно отвел глаза от картинки, не желая смущать консультанта своей догадливостью. Однако тот внимание на Савушкина не обратил, а принялся методично исследовать каждую пядь комнаты, сопоставляя ее с изображением на литографии.

– Я не вижу никаких намеков на его следующий шаг, – наконец заявил Руднев. – Он обыгрывает меня. Ведет за собой на веревке, словно козу на базар! Черт возьми! Мне не хватает мозгов разгадать его замысел! – в голосе Дмитрия Николаевича отчетливо звучали злость и отчаяние. – Белецкий, едем домой! Мне нужно еще раз пересмотреть все факты, перетрясти все его подсказки! Анатолий Витальевич, сообщите мне, пожалуйста, как только будут новости.

И с этими словами Руднев, не оглядываясь, направился прочь из проклятой квартиры.

Всю дорогу до Пречистенки Дмитрий Николаевич молчал и выглядел мрачнее тучи, а приехав домой, тут же ушел к себе в мастерскую.

Спустя несколько часов он позвал Белецкого.

– Мне нужен бесстрастный взгляд человека, не вовлеченного в эту историю лично, – заявил Руднев, принимая из рук Белецкого чашку кофе и делая жадный глоток.

– Вы действительно думаете, Дмитрий Николаевич, что меня мало трогает тот факт, что какой-то сумасшедший убийца объявил вам вендетту? – обиженно спросил Белецкий, пытавшийся преодолеть расстояние от двери до стоявшего у окна стола таким образом, чтобы не наступать на записки и рисунки, устилавшие пол.

– Я так не думаю, но, согласись, ты все-таки будешь более объективен в вопросах, касающихся непосредственно меня.

– Я просто буду по-своему субъективен, – возразил Белецкий, пристраивая поднос с кофейником на стол, заваленный бумагой, банками с краской, карандашами, угольными мелками, кистями, шпателями и прочим художественным инвентарем.

– Пусть так, – согласился Дмитрий Николаевич, освобождая рядом с собой место для Белецкого.

Тот кое-как примостил поднос среди непостижимого для него творческого беспорядка и сел на пол рядом с другом.

– Итак, Дмитрий Николаевич, чем я могу быть вам полезен? Желаете спросить, какие из ваших грехов могли бы довести человека до исступления? Я бы назвал чрезмерное самомнение, упрямство, беспечность в некоторых вопросах и занудство в других, а также склонность к беспорядку, – Белецкий обвел рукой мастерскую. – Такое, на мой взгляд, несомненно, заслуживает небесной кары.

Руднев улыбнулся.

– Я очень ценю твое мнение, Белецкий, а еще больше – твою попытку поднять мне настроение. Но если серьезно, то убийца скорее всего уже обозначил то, в чем меня обвиняет. Его записка была написана на литографии «Клеветы». Вряд ли это случайно. Значит, он намекает, что я возвел на кого-то напраслину. Скорее всего, это говорит в пользу версии о связи убийцы с каким-то из расследований, в котором я принимал участие. Или ты бы мог назвать историю, в которой я проявил себя клеветником?

Белецкий задумался.

– В вопросах чести вы щепетильны, поэтому преднамеренная клевета исключается, – наконец сказал он. – Случайная, конечно, могла иметь место, хотя у вас нет привычки нелицеприятно высказываться о людях при третьих лицах или распространять злые слухи. Однако клеветой мститель может считать и болезненную для себя истину, тогда мы его не угадаем.

– С расследованиями тоже не угадаем, – уверенно заявил Руднев. – Может быть так, что кто-то, питающий симпатию или привязанность к преступнику, даже и не упомянутый в деле и не попадавшийся в поле нашего зрения, не готов верить во вполне реальную виновность злодея. Короче говоря, я пришел к выводу, что копание в моем прошлом ничего нам не даст.

– И какую альтернативу вы предлагаете?

Руднев пододвинул другу лист бумаги, на котором были нарисованы перчатка, мольберт, солнцеворот, змей и череп.

– Мило, – оценил Белецкий. – Похоже на игру в шарады.

– Это не шарада, а перечень фактов, которые убийца знает обо мне, – возразил Дмитрий Николаевич. – Ничего странного не замечаешь?

– Вам придется мне растолковать, – покачал головой Белецкий.

Руднев принялся объяснять, указывая поочередно на каждый рисунок:

– Предсказание пифии о руке, то есть он знает про мой шрам. Он знает, что я художник и что работы мои у Бахрушина выставлены. Далее, солнцеворот на визитке некоего Яшмового А. Я. В свете всего остального я склонен считать, что это тоже намек. Значит, он знает и о том старом деле, причем в подробностях. Он также знает про рисунок в кабинете Филиппа Ивановича и знает про мою некрофобию. Более всего людей знает о моем занятии живописью. Про ожог тоже немало кому известно. В конце концов, как мы уже с тобой рассуждали в приложении к пифии, о нем немудрено догадаться, просто видя, что я никогда не снимаю перчатку с руки. Некрофобия круг посвященных сужает, но и о ней, если подумать, известно многим. Не говоря о сыскном и домашних, в этот секрет были посвящены мои товарищи по факультету и преподаватели, которые знали, как я анатомического театра шарахался. Мне приходилось признаваться знакомым, когда я отказывался идти на похороны. И наверняка среди осведомленных нашлись болтуны, не преминувшие поделиться забавным анекдотом еще с кем-то, – Руднев взял чистый лист бумаги, нарисовал на нем две большие пересекающиеся окружности, подписал «Рука» и «Художник», а после нарисовал третью поменьше, но большей частью пресекающую две первые, и подписал «Страх».

– Теперь рисунок у Дягелева, – продолжил он. – Тех, кто мог про него знать, не так много, и не только потому, что в кабинете у Филиппа Ивановича все-таки ограниченное число посетителей бывает, но и потому, что рисунку этому всего четыре года, – Дмитрий Николаевич провел еще одну окружность, существенно меньшую предыдущих и пресекающую их, и подписал «Морг».

– Не совсем верная подпись, – заметил Белецкий. – Рисунок ваш не только в морге могли видеть. Вы Филиппу Ивановичу его дарили в конторе сыскного в присутствии по крайней мере полудюжины человек, я помню.

– Хорошо, справедливое замечание, – согласился Руднев, зачеркнул слово «Морг» и подписал «Рисунок». – Переходим к самому малоизвестному, – он на секунду запнулся, и после голос его стал звучать глухо и напряженно. – В целом, дело об убийствах в моем имении – не секрет, тем более что из-за гибели матери и сестры оно получило, как говорят газетчики, широкий общественный резонанс. Однако далеко не все подробности были обнародованы. В том числе за рамки официального дознания не выходили факт пропажи статуэтки алтайского божка из коллекции моего отца и ее название – Яшмовый Ульгень. Также осталось сокрытым то, что на месте одного из убийств было обнаружено изображение солнцеворота.

Дмитрий Николаевич смолк и принялся тереть изувеченную руку, которая начинала нестерпимо болеть каждый раз, когда он возвращался к воспоминаниям об этих трагических событиях.

Белецкий поднялся, налил Рудневу еще одну чашку кофе и настойчиво сунул в руки, зная, что привычные обыденные движения унимают у того мнимую боль.

– И какие выводы вы, Дмитрий Николаевич, делаете из вышесказанного? – спросил он, снова садясь подле Руднева.

– Тут два варианта, – заговорил Дмитрий Николаевич уже спокойней. – Первый – наш мститель действительно имеет непосредственное отношение к тому делу. Второй – он каким-то образом узнал подробности уже в настоящее время. Если история тянется из тех времен, то возникает вопрос: почему он решил вытащить ее на свет именно сейчас? Если же мститель раскопал подробности, то каким образом?

Дмитрий Николаевич нарисовал пятую, совсем маленькую окружность, оставив ее без подписи, и в образованном пресечением линий пятиугольнике поставил вопросительный знак.

– Он где-то здесь? – сказал он, постучав карандашом по пятиугольнику. – Кто-то, чья осведомленность отвечает всем пяти условиям.

Белецкий как-то странно переменился в лице, забрал у Руднева карандаш и вписал в пятиугольник своим каллиграфическим почерком «Белецкий» и «Терентьев».

– Это самое очевидное, – сказал он.

Руднев метнул на друга короткий пытливый взгляд и с расстановкой сказал:

– Ты прав, и более того, я уверен, что к такому выводу мститель меня и толкает, желая потерзать мою душу подозрениями в отношении самых близких мне друзей. Но если не поддаваться первому порыву, то есть другой вариант, расширяющий твой список. Необходимой информацией может обладать человек из сыскного, знающий про рисунок, подаренный Дягелеву, и имеющий доступ к старым делам.

В этом месте разговор их был прерван. В дверь деликатно постучали, и после ответа Руднева в нее просунулась седая голова Тимофея Кондратьевича.

– Дмитрий Николаевич, вам их высокоблагородие господин чиновник особых поручений телефонировали, – ворчливо доложил слуга. – Велели передать, что некий Рыбинский пришел в себя и готов каяться, и потому вам немедля требуется отправляться к этому Рыбинскому на квартиру. Я ему сказывал, что барин еще отобедать не изволили, а ентот грубиян назвал меня старым хрычом и велел не выпендриваться, а как есть слова его вам передать. Я оно, конечно, все, как велено, передал, но и вы Анатолию Витальевичу передайте, что я на него теперича в обиде и за «старого хрыча», и еще пуще за то, что вы, батюшка, который день без обеда на одном, прости господи, кофею обходитесь.

Когда Руднев с Белецким приехали к Рыбинскому, там их уже дожидались доктор Дягелев, Терентьев и Савушкин. Сам Рыбинский, на вид абсолютно больной, с серым дергающимся лицом, сидел в кровати на высоких подушках и переводил безнадежный взгляд с одного лица на другое.

Терентьев официальным тоном заявил, что готов начать допрос, и все присутствующие разместились по маленькой спальне, нестерпимо душной, несмотря на распахнутое настежь окно. Филипп Иванович сел у изголовья постели, явственно обозначив себе роль лечащего врача. Савушкин приволок из гостиной шахматный столик и, пристроив на нем свое бюро, скоро и уж без подсказки начальства написал преамбулу к протоколу. Белецкий по своему обыкновению оккупировал подоконник, а Дмитрий Николаевич выбрал для себя место на стоящем в углу старом сундуке.

Надворный советник по всей форме обозначил Рыбинскому суть происходящего и предупредил о последствиях, к коим может привести преднамеренное введение дознания в заблуждение или утаивание от оного каких-либо фактов, а после добавил уже неказенным языком:

– Евдоким Лаврентьевич, вы человек, так сказать, с печальным опытом, потому все понимаете. Пятно на вашей благонадежности лежит несмываемое, отчего доверие у дознания к вам ниже, а наказание, коли вы его заслуживаете, к вам будет строже. Сделать вас козлом отпущения проще простого, но, Бог свидетель, мне важно истинного злодея отловить, а не начальству отчитаться о завершении дела. Потому я к вам абсолютно беспристрастен, но, если вы меня обманывать вздумаете – а я это непременно пойму, уж не сомневайтесь! – так вот, если вы станете врать, я всякое ваше слово и всякий выявленный мною факт стану трактовать против вас. Ясно вам?

– Ясно, – слабо отозвался Рыбинский. – Я все вам расскажу, господа. И честью клянусь, врать не стану. Оно теперь уж без разницы, какая мне участь уготовлена.

– О переживаниях своих, господин Рыбинский, вы нам после расскажете, – одернул врача надворный советник. – Сейчас важны факты из практической области. Итак, Евдоким Лаврентьевич, вы знали покойную служанку Флоры Петровны Макаровой, именуемую Калисто?

– Да, – глухо ответил Рыбинский.

– В каких отношениях вы с ней состояли?

– Мы собирались пожениться.

– Как вы познакомились?

– Случайно. В церкви. Это не имеет отношения к делу.

– Судить о том, что имеет отношение к делу, а что нет, буду я, – отрезал Терентьев. – Вчера вы приходили в контору с предварительным отчетом Филиппа Ивановича?

– Да.

– Кому вы его передали?

– Никому не передал. На столе в архиве, видать, забыл.

– То есть вы входили в архив?

– Да.

– Зачем же?

– Мне сказали, что там я смогу застать господина Руднева. Я хотел передать отчет ему, поскольку, по словам дежурного, вас в тот момент в конторе не было.

– Отчего же не передали?

– Его не оказалось в архиве.

– А кто там был?

– Никого не было.

– И что вы сделали, когда обнаружили, что господина Руднева нет в архиве?

Рыбинский втянул голову в плечи и закрыл глаза. Дягелев положил пальцы на запястье ассистента.

– Доктор, он может продолжать? – спросил Анатолий Витальевич.

– Я могу, – встрепенулся Евдоким Лаврентьевич, и Филипп Иванович утвердительно кивнул. – Позвольте мне все с самого начала рассказать, Анатолий Витальевич?

– Извольте.

– Все это началось пару месяцев назад. Я допоздна оставался в морге, отчеты писал. Вдруг с улицы раздались шум и крики. Я выскочил и обнаружил там раненого человека, который сказал, что на него напали грабители, отобрали часы и портмоне, да еще и ножом порезали. Я отвел его в кабинет, обработал рану, которая оказалась пустяшной царапиной, перевязал и чаем напоил. Пострадавший сказал, что он журналист, пишущий на всякие острые социальные темы. Дескать, и тогда он как раз собирал материал о ночных налетчиках. Настоящее имя свое он назвать отказался, потому как опасался недоброжелателей, и представился псевдонимом – Правдолюбом Безжалостным. Как-то само собой разговор наш перешел на тему криминального дознания, и мой новый знакомый каким-то совершенно непостижимым для меня образом на раз-два завербовал меня передавать ему за вполне себе немалую плату информацию о всяких разных интересных делах. Так я стал информатором господина Безжалостного. Постепенно интерес его расширился на уже завершенные дела. Сперва он только расспрашивал, а после стал просить, чтобы я добывал для него подлинные рапорты и документы. Он говорил, что хочет написать серию разгромных статей о некомпетентности и продажности московской сыскной полиции, о том, сколько невинных людей на каторге да по трюмам маются из-за преступной халатности или корыстолюбия нашей полиции.

Рыбинский смолк и тяжело перевел дыхание.

– Я так понимаю, пассаж про невинно обвиненных задел в вашей душе особую струну? – вкрадчиво спросил Терентьев, побуждая ассистента продолжать.

– Задел, – признался Евдоким Лаврентьевич. – И пассаж задел, и деньги смутили. В общем, я стал таскать из архива документы и передавать Правдолюбу.

– Среди дел, что вы ему передали, были те, в которых господин Руднев участвовал? – вставил вопрос надворный советник.

– Да. В основном они и были. Безжалостному очень уж понравилась история про то, как аристократ и известный художник на общественных началах сыскарям помогает… Он говорил, что вот, мол, яркий пример того, как российское дворянство с жиру бесится: службу нести не желает, а извращенное свое любопытство удовлетворяет, в криминальной грязи капаясь… Простите, Дмитрий Николаевич!

– Вы журналисту этому про мою некрофобию рассказывали? – спросил Руднев.

Рыбинский покаянно кивнул.

– И это рассказал. К слову пришлось. Он как раз про изнеженность вашу язвил. Фотографии ваши с вернисажа какого-то показывал, ну, я и брякнул.

– Мои фотографии? – переспросил Дмитрий Николаевич. – А про перчатку он спрашивал?

– Не спрашивал, но я сам сказал. Он предположил, что вы перчатку носите из богемного шика. Меня заело, что ваше увечье не очевидно, а мое на виду…

– С этим ясно, – повелительно оборвал Терентьев, принуждая Рыбинского вернуться в первоначальное русло повествования. – Итак, вы стали изымать из архива документы и тайно передавать Правдолюбу Безжалостному. Дальше что было?

– Дальше было все то же. Вплоть до вчерашнего дня, когда я вошел в архив и увидел, что там дела Дмитрия Николаевича пересматриваются. Я решил, что факт разглашения стал известен, и понял, что рано или поздно выяснится, что это я брал документы. Тогда я испугался. До смерти испугался! Понял, что в этот раз мне уже не пять лет каторги, а пожизненный срок будет, и решил бежать.

Рыбинский снова замолчал и откинулся на подушках, тяжело дыша и беззвучно шевеля губами.

Дягелев подал Терентьеву знак прерваться, велел Евдокиму Лаврентьевичу выпить какого-то лекарства и, выждав еще минуту, кивнул, разрешая продолжить допрос.

– Вы точно никого в архиве не встретили? – повторил вопрос надворный советник.

– Никого, – ответил Рыбинский. – Только караульного. И еще, когда уже к выходу шел, со Стариным столкнулся. Он предположил, что я вас, Анатолий Витальевич, ищу, и сообщил, что вы в допросных.

– Дальше что было? – спросил Терентьев.

– Дальше я дошел до приемной и оттуда позвонил вам, Филипп Иванович, про ногу соврал. А после телефонировал Калисто из магазина Собакина. Попросил Христа ради у приказчика телефоном воспользоваться, сказал, что дело чрезвычайное, ну, он надо мной – калекой убогим – и сжалился.

– Дальше! – резко пресек приступ самоуничижения Терентьев.

– Я сказал Калисто, что моя афера с Безжалостным раскрыта, что мне нужно бежать и что я не могу взять ее с собой, потому что у меня нет денег.

– Каким же образом вы умудрились потратить те деньги, что вам журналист заплатил? – спросил Анатолий Витальевич.

– Я их в благотворительный фонд Симеона Богоприимца15 отдавал в помощь политзаключенным.

Терентьев не удержался и дернул воротник, Дягелев на несколько секунд прикрыл рукой лицо, Белецкий с Рудневым переглянулись и опустили глаза.

– Дальше! – как заведенный повторил Анатолий Витальевич.

– Калисто про Безжалостного знала. Она и сама с ним какие-то дела имела, но мне подробностей не рассказывала. Говорила, так, пустяки, приданое копила, – из груди Рыбинского вырвался рыдающий крик. – Будь проклято это приданое! Разве ж оно мне нужно было?! Мне она была нужна! Любил я ее! Как никто и никогда не любил на этом свете!

Евдоким Лаврентьевич спрятал лицо в ладонях. Анатолий Витальевич выждал пару минут и снова произнес свое:

– Дальше!

– Она сказала мне, что знает, как достать деньги, – глухо и бесцветно произнес ассистент. – Что ей есть что предложить Правдолюбу и что мне нужно продержаться до утра, а часам к шести прийти на квартиру сестры ее хозяйки, – снова повисла пауза, которую Рыбинский прервал сам, без понукания. – Я пришел, как было уговорено. Дверь была не заперта. Я вошел… И нашел ее распятой… Дальше я ничего не помню, господа.

Дягелев снова подал Рыбинскому лекарство.

Терентьев взглянул на Руднева, и тот пожал плечами, давая понять, что вопросов к Рыбинскому не имеет. Тогда Анатолий Витальевич велел Савушкину завершить протокол и хотел было что-то сказать Филиппу Ивановичу, но тут через крошечную прихожую из-за входной двери с лестницы раздался сперва краткий вопль, а после грохот падения.

Белецкий с Рудневым первые метнулись к выходу и выскочили из квартиры. Следом за ними бросились Терентьев, Савушкин и Дягелев.

У подножья лестницы, беззвучно хватая воздух перекошенным ртом, лежал Вениамин Юрьевич Старин.

Все четверо сбежали вниз.

– Разбился?! – вне себя от тревоги воскликнул Анатолий Витальевич, склоняясь над фотографом.

– Не, цел… – хрипло ответствовал тот, любовно поглаживая лежавший на коленях «Кодак».

– Вот ведь дурак! – рявкнул Анатолий Витальевич и в сердцах шарахнул кулаком по перилам.

– Глупо получилось! Вы уж простите меня, господа, что волноваться заставил! – конфузливо извинялся Старин.

Фотограф, голый по пояс, сидел на стуле посреди скромной и унылой гостиной Рыбинского, а доктор Дягелев, ворча себе под нос что-то насчет дурной головы и лишенных покоя ног, обрабатывал его простреленную накануне и сильно кровившую после падения руку.

Тут же в гостиной находились Терентьев и Руднев, а Белецкого и Савушкина оставили присматривать за Рыбинским.

– Я оступился как-то неловко, – объяснял Вениамин Юрьевич, время от времени охая и шипя от боли. – Хотел за перила удержаться, а рука не послушалась, ну и свергся. Видать, рука зажить как следует еще не успела.

– А вы ее еще пару раз о ступени приложите, так она и вовсе не заживет, – сердито цыкнул на фотографа доктор. – Станете дальше дурака валять, вовсе руки лишитесь.

– Да будет вам меня пугать, Филипп Иванович! – криво и болезненно усмехнулся Старин. – Это из-за царапины-то?

– Я, милостивый государь, из-за вот точно такой же царапины у Шипкинского перевала16 аж цельному генералу руку ампутировал, – брюзгливо возразил Дягелев. – Гангрена, она, батенька, шутить не любит. Ей и меньшей царапины хватить может, извольте-с знать!

– Вы, Старин, на кой ляд вообще из дома вышли и как здесь оказались? – перебил Филиппа Ивановича надворный советник, сердящийся на фотографа ничуть не меньше почтенного эскулапа.

– Я по делу, – живо откликнулся Вениамин Юрьевич. – Рука-то у меня утром уже не сильно болела, и я смог «Кодак» залатать. Потом ко мне наш околоточный зашел, мы с ним приятельствуем. Сказал, что нынче утром еще одно убийство картинное случилось. Я понял, что вы, Анатолий Витальевич, на место происшествия звать меня не стали, ну и подумал, что хоть на вскрытии долг свой, пусть и скромный, но выполню. В общем, приехал я в морг, а там ни Филиппа Ивановича, ни его ассистента. Санитар мне доложил, что доктор у Евдокима Лаврентьевича на квартире и что полицейский, привезший с последнего убийства труп, сказывал, будто Рыбинский был обнаружен на месте происшествия едва ли не в буйном помешательстве, и потому теперь значится первым подозреваемым.

– И зачем только криминальную сводку в газетах печатают, когда у служивых чинов языки длиннее, чем у базарных баб?! – хмуро проворчал надворный советник.

– В данном случае очень даже хорошо, что санитар и полицейский болтливыми оказались, потому как я вас всех быстро смог найти! – едва ли не радостно воскликнул в ответ Вениамин Юрьевич и замолчал, торжествующе обводя взглядом присутствующих.

– Старин, если не хотите еще раз с лестницы слететь, не испытывайте мое терпение! – угрожающе предупредил Терентьев. – Сворачивайте пролог и говорите уже наконец, что у вас за дело!

Фотограф указал здоровой рукой на свой пиджак.

– Там в кармане пачка фотографий из Бахрушинской галереи. Я вчера вечером успел напечатать.

Руднев подал пиджак Вениамину Юрьевичу, и тот достал пачку фотографий.

– Посмотрите на те, где общий план со стеной, – сказал он, передавая фотографии Анатолию Витальевичу.

Надворный советник нацепил очки и внимательно вгляделся в черно-белое изображение.

– Что я должен здесь увидеть? – спросил он и отдал фотографии Рудневу, который взглянул и пожал плечами.

– Обратите внимание на рисунок, что на стене, – торопливо заговорил Старин. – Вам, Дмитрий Николаевич, он вряд ли что-то скажет, а вот вы, Анатолий Витальевич, возможно, вспомните, где его раньше видели.

Терентьев снова посмотрел на карточку.

– Не помню. Объясните, – коротко бросил он.

– Есть такой кабак на Хитровке не то «Егорьевский», не то «Тимофеевский». В нем с полгода назад поножовщина была и семерых порешили…

– «Захаровский»! – Анатолий Витальевич хлопнул себя по лбу. – Точно! Да вы, Старин, молодчина! – и он объяснил вопросительно смотрящему Рудневу. – В «Захаровском» кабаке есть вроде как отдельный кабинет для козырных. Так там на стене аккурат такой же ландшафт нацарапан. Я, конечно, не побожусь, что пейзажи эти один живописец малевал, но сходство даже для меня очевидное.

– Правдолюб про этот кабак писал и подельников себе оттуда набрал, – припомнил Руднев и, присмотревшись к пейзажу, заметил: – Академично нарисовано, словно фон для театра или для портрета.

Филипп Иванович, к тому времени закончивший перевязку и опустивший рукава рубашки, тоже просмотрел фотографии.

– Знаете, господа, на что это похоже? – сказал он. – Я, если вы Анатолий Витальевич, помните, несколько лет назад в Англию на консилиум ездил по судебной медицине и там близко сошелся с одним своим британским коллегой, сэром Уильямом Арроном Кентвилом. Анатом он от Бога, но, как все англичане, эксцентричный чудак. Он рассказал мне, что в студенчестве подрабатывал тем, что покойников готовил к семейным фотографиям. Есть у них на Туманном Альбионе такая безбожная традиция: мертвецов, будто живых, с родственниками фотографировать. Сэр Уильям мне даже показывал такие фотографии. Неприятное, я вам доложу, зрелище даже для судебного доктора.

– Дикари ваши англичане, – резюмировал Терентьев и гаркнул: – Савушкин!

Савелий Галактионович в тот же миг материализовался в дверях гостиной.

– Берите казенный экипаж, что меня внизу дожидается, и отвезите Вениамина Юрьевича домой. А караульного сюда кликните, – приказал надворный советник.

– Анатолий Витальевич, я не согласен! – взбунтовался фотограф, которому Руднев уже помог нацепить рубашку и пиджак. – Я тоже в сыскной команде состою, хоть и при фотоаппарате. И коли дело такое серьезное, обязан быть в строю. Я в морг поеду с доктором на вскрытие гречанки.

Старин решительно вскочил, но сил у него оказалось немного, и он с поплывшим взглядом плюхнулся обратно на стул.

– Не дурите! – прикрикнул на пациента Дягелев. – Вы крови достаточно потеряли. Я вам как врач велю покой соблюдать. Тем паче, что вскрытие Калисто я уже провел, – Филипп Иванович коротко отчитался. – Снова удушение, но на этот раз убийца сперва оглушил жертву, и душил он ее не руками, а удавкой с зажимом. Убирать тело он тоже не стал. Видимо, спешил и опасался привлечь лишним шумом внимание соседей.

При этих словах доктора в голове Руднева тревожно мелькнула какая-то мысль, но так неявственно и мимолетно, то он не успел ее ухватить.

– Старин! – грохнул теряющий терпение Анатолий Витальевич. – Я с вами дискутировать не намерен. Осмелитесь меня не послушать, я вас под арест посажу. Забирайте его, Савушкин! И Кодак его донесите.

– Я сам! – взвился Старин, но под суровым взглядом надворного советника присмирел.

– Я сказал, Савушкин донесет! – рыкнул Терентьев. – Чай он у нас не совсем балбес безрукий, не разобьет ваше сокровище.

Савелий Галактионович подхватил одной рукой пресловутый Кодак, а другой фотографа под локоть и, сочтя за лучшее воспринять последние слова начальства за комплимент, ретиво отправился исполнять приказание.

В квартиру поднялся городовой, дежуривший в ней до появления Терентьева и выставленный надворным советником на время проведения допроса. Он прошел к Рыбинскому, туда же вернулась приглашенная Дягелевым сиделка.

– Мне нужно заехать в контору, – заявил Анатолий Витальевич, обращаясь к Рудневу и Белецкому. – Аркадий Францевич моего отчета ожидает. Буду просить его все силы полиции на поиски журналиста бросить. Вы со мной, господа?.. – Руднев кивнул. – Тогда едемте…

– Анатолий Витальевич, подождите, – остановил надворного советника Дягелев. – Могу я вам пару слов сказать? Приватно.

Руднев с Белецким откланялись и ушли дожидаться Терентьева на улицу.

Анатолий Витальевич уселся на тот стул, на котором до того перевязывали Старина, и хмуро уставился на доктора, предугадывая, о чем предстоит разговор.

– Слушаю тебя, Филипп Иванович.

Наедине сыщик и патологоанатом переходили на «ты».

Дягелев нервно прошелся по гостиной туда-обратно и остановился пред Терентьевым, сцепив за спиной руки.

– Что ты, Анатолий Витальевич, с Рыбинским думаешь делать? – спросил он отрывисто.

– А что тут думать? Он признался в разглашении сведений, составляющих служебную тайну, о сохранении коей давал подписку. То есть признался в должностном преступлении, которое к тому же может иметь прямое отношение к смертоубийству нескольких человек, а, возможно, и спровоцировало их.

– То есть он снова на каторгу пойдет?

– Это суд решать будет. Мое дело – дознание.

– Но коли будет суд, он пойдет на каторгу? – настойчиво повторил вопрос Дягелев.

– Пойдет. Сам знаешь, Филипп Иванович.

Доктор снова прошелся по комнате, после пододвинул второй стул и сел напротив друга.

– Не выживет он там, Анатолий Витальевич, – Терентьев ничего не ответил, и Дягелев жарко продолжил. – Его же не к политическим теперь отправят. А уголовники ему и анархическую юность припомнят, и службу при сыскном. Да и без этого, с ногой со своей он долго не протянет.

– К чему ты мне все это говоришь, Филипп Иванович? – сыщик в упор смотрел на доктора.

Дягелев пристальный взгляд выдержал и с расстановкой произнес:

– Не давай делу ход, Анатолий Витальевич. То, что документы Евдоким Лаврентьевич крал, узнать после пожара никак невозможно. А гада этого, журналиста, ты все едино теперь поймаешь.

– Филипп Иванович, твой Рыбинский закон преступил и уже не первый раз. Ежели ему все с рук сойдет, где гарантия, что он еще каких дел не наворотит?

– Я тебе гарантию дам! И обещаю, что за грехи свои Рыбинский в полной мере расплатится. У меня университетский друг в Преображенской больнице17 работает. Он устроит туда Евдокима Лаврентьевича санитаром. Это не каторга, но, поверь, немногим лучше.

– Отчего же ты думаешь, Филипп Иванович, что Рыбинский оттуда не сбежит?

– Я с него честное слово возьму.

– Видится мне, что цена его честного слова невелика, – покачал головой Терентьев. – Слабовольный он и обиженным себя мнит. Ты вот, Филипп Иванович, за него заступаешься. Жалеешь. И более того, сам Рыбинский считает, что жалости заслуживает. А с чего вдруг? С того, что каторгу прошел и увечье получил? Так ведь каторгу ему назначили не за прокламацию в кармане, а за то, что с бомбистами якшался. И нога у него не в бою ранена и не лиходеем поломана. Ты вот что-то не вспоминаешь, что не только Георгия18 с Балкан привез, но до сих пор шрапнель под лопаткой носишь… Невеста у Рыбинского погибла? Так и это он сам допустил!..

– Не судите, да не судимы будете, – тихо проговорил Дягелев.

Теперь уж надворный советник вскочил и заметался по гостиной.

– Хорошо, – заговорил он, останавливаясь перед доктором. – Допустим, прав ты, Филипп Иванович, в своем христианском милосердии. Но меня-то ты на что толкаешь? Признания Рыбинского в официальном протоколе зафиксированы. И коли я бумаги в топку отправлю, то сам преступником стану.

– Зачем в топку, Анатолий Витальевич? Под сукно положи. Где тебе сейчас Рыбинским заниматься, когда ты такого душегуба ловишь? А там, глядишь, уж и забудется все.

– Забудется, говоришь?

– Забудется, Анатолий Витальевич!

– А ничего, что протокол этот Савушкин писал? Чему я мальца-то научу?

– Человечности! Этому, Анатолий Витальевич, немногие научить могут!

Терентьев снова сел и долго молчал.

– Вот недаром тебя Руднев змеем изобразил, Филипп Иванович! Ведь как есть, змей лукавый!.. Я тебе ничего обещать не стану, но и то верно, что недосуг мне сейчас валандаться с грехами господина Рыбинского. Пускай до поры до времени за убогими ходит, а там решим… И не благодари, потому как разговора между нами никакого не было!

И взбаламученный сыщик, не прощаясь, ушел.

Всю дорогу до дома Старин без умолку молотил языком, мешая Савелию Галактионовичу сосредоточится на главном. Савушкин деликатно поддакивал и языком цокал, но при этом всячески старался отвлечься от бесконечных рассказов фотографа о его невероятном жизненном опыте, в котором тот умудрялся выискивать основания для самых фантастических версий происшедших за последние дни в Москве преступлений «Живописца», как назвал для себя злодея Савелий Галактионович.

Младший делопроизводитель уже не сомневался, что убийцей является пресловутый журналист. Савушкин был большим поклонником Уильяма Гамильтона и его «Бесед о философии и литературе», где черным по белому было написано: «Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem» (лат. Не следует множить сущности без необходимости)19. И младший делопроизводитель, как ему казалось, всегда стремился свято придерживаться этого принципа. Но дотошному и въедливому Савушкину все же не давал покоя вопрос, заданный Анатолием Витальевичем после их давешнего разговора, для Савелия Галактионовича незабываемого, почему «Живописец» выбирал именно те картины, которые выбирал?

По понятным причинам минувшую ночь придаваться размышлениям Савушкину было недосуг, и вот теперь он всячески пытался наверстать упущенное. Справедливости ради стоит признать, что идею ему подал все-таки Вениамин Юрьевич своей неуемной болтовней.

Из откровений Старина выходило так, что за свою жизнь он немало попутешествовал по Европе и повидал едва ли не все достопримечательности Старого Света. Савелий Галактионович припомнил, что, называя воспроизводимые «Живописцем» шедевры, Дмитрий Николаевич упоминал всякие разные Европейские музеи, и младшего помощника сыщика озарило. Вероятнее всего убивец повидал оригиналы своих чудовищных копий в галереях разных стран, посещение которых можно было отследить, запросив Европейские таможни и сверив отметки в паспорте.

Памятуя извечное назидание Анатолия Витальевича, что поймать преступника – дело нехитрое и абсолютно бессмысленное, если нет доказательств вины оного, Савелий Галактионович здраво рассудил, что коли ему удастся найти подтверждение посещения Правдолюбом тех самых мест, где хранились картины, то он внесет свой ощутимый вклад в дело обезвреживания злодея. Поэтому, после того как он препроводил Вениамина Юрьевича домой, все еще безостановочно разглагольствующего, но совершенно неспособного ни на что более, Савушкин метнулся в книжный магазин Собакина, где, как он слышал от Белецкого, продавались лучшие искусствоведческие справочники и каталоги, и на весь имеющийся у него до конца месяца остаток жалования купил толстенный справочник средневековой европейской живописи. В фолианте этом значились все самые известные полотна с указанием музеев, в которых они выставляются и сборников литографий, в которых представлены их копии для ознакомления.

Доклад начальству занял у Терентьева не более пяти минут, после которых сыскное загудело и зашевелилось, словно потревоженный улей. А далее уж и по всей Первопрестольной пошло движение, будто разбежались по гладкой водной глади круги от брошенного камня. Все явные и секретные силы московской полиции враз оказались сосредоточенными на поиске и поимке хоронившегося где-то в православном Вавилоне злоязычного журналиста Правдолюба Безжалостного.

Анатолий Витальевич, руководивший операцией, ограничивать свое участие начальственной функцией не собирался, намереваясь немедля отправляться на Хитровку в «Захаровский» кабак. Руднев с Белецким заявили, что едут с ним, и тут между друзьями возник спор.

– Нечего вам туда соваться, господа! – рокотал надворный советник. – Вы у нас по интеллектуальной части, а в крысятник уж я, старый легавый пес, полезу.

– Анатолий Витальевич, мы не на экскурсию напрашиваемся! – упрямо возразил Руднев. – Тем паче, что и нам не впервой по крысятникам лазить.

– Вы не понимаете, о чем говорите! – Терентьев хлопнул по своему столу так, что подпрыгнули папки. – «Захаровский» кабак – это не просто притон бандитский. Это территория вне закона! Для всякого сыскаря и чина полицейского место гиблое! Там ни бога, ни царя, ни его превосходительство господина обер-полицмейстера знать не знают!

– Но вас-то, Анатолий Витальевич, видать, знают? – невозмутимо пожал плечами Белецкий.

– Меня знают, – признал сыщик. – Но и мой авторитет там тоже не безграничен. Коли я туда с чужаками пожалую, оно еще неизвестно, чем дело кончится.

– Так вы нас местной публике представьте по всей форме. Глядишь, и мы своими станем, – улыбнулся Дмитрий Николаевич.

– Ничего смешного, Руднев! – вконец осерчал Анатолий Витальевич. – Оторвут вам двоим там головы и мне с вами заодно!

– Головы у нас крепко пришиты, – стоял на своем Руднев. – Вы же понимаете, Анатолий Витальевич, что нам нужно ехать. Я должен взглянуть на рисунок в кабаке вашем. Если его та же рука рисовала, что и пейзаж в Бахрушинской галере, то у нас первая реальная улика появится. А без меня вы не сможете определить, один был художник или нет.

Надворный советник еще немного поупорствовал, но в конце концов сдался.

– Ладно, господа! Едемте! Но слушать меня беспрекословно!

Всю дорогу от Гнездниковского переулка до Яузского бульвара, где друзья оставили экипаж, Терентьев наставлял своих спутников и сетовал на их внешний вид. Более всего его удручал костюм Руднева, выправленный по последней европейской моде из дорогого английского сукна.

– Ваше платье, Дмитрий Николаевич, для местной швали все едино как приглашение к мордобою! – ворчал Анатолий Витальевич.

– И что теперь? Мне к ним в исподнем явиться, что ли? – лениво отозвался Руднев, уже порядком уставший от устроенного им Терентьевым инструктажа. – Будет вам нагнетать, Анатолий Витальевич! Бандиты как бандиты, ни больше ни меньше.

Когда же пешим ходом они двинулись через площадь мимо покосившегося навеса биржи труда и слепых окон ночлежек под прицелом множества взглядов, иных затравленных, а иных лютых, Дмитрий Николаевич понял, что Терентьев ничуть не преувеличивал опасность этого забытого богом места, куда, словно в зловонную клоаку, стекались человеческие отбросы не то что со всей Москвы, но и со всей Матушки-России. Чувствуя кожей эту вязкую, сочившуюся из каждой щели и выползающую из-за каждого угла опасность, Руднев сунул руку в карман и крепко сжал рукоять своего «Смит-Вессона», положив палец на курок. Краем глаза он заметил, что и Белецкий, собранный, словно стальная пружина, держит правую руку у пояса. Только Анатолий Витальевич не тянулся к оружию, а шел своей обычной уверенной, слегка вальяжной походкой и, казалось, вовсе не смотрел по сторонам. Правда, чиновник особых поручений как-то так слегка вывернул лацкан своего пиджака, что на нем стал виден значок московского сыскного управления, от которого местная публика коробилась, как черт от ладана.

Анатолий Витальевич уверенно вел своих спутников через лабиринт грязных притонов, и чем глубже они погружались в Хитровскую преисподнюю, тем меньше попадалось прохожих и тем злее становились встречающиеся лица. Кроме того, вслед им пристроилось не менее дюжины человек, по большей части оборванцы, среди которых явственно выделялись матерые головорезы с развязными походками и наглыми ухмылками на физиономиях, демонстративно поигрывающие ножами и кистенями.

Наконец друзья подошли к двухэтажному зданию, пожалуй что даже прилично выглядящему на фоне окружающих его хибар, вдоль фасада которого красовалась расколотая с одного края вывеска «Пивная лавка К. И. Захарова. Нумера».

Несмотря на жару, окна кабака были закрыты и забраны ставнями, зато дверь была отворена нараспашку, и в ней, занимая все пространство широченными плечами, стоял детина в начищенных до зеркального блеска сапогах, в казачьих штанах с лампасами, в красной рубахе, ворот которой едва сходился на бычьей шее, в бархатном жилете и в бархатном же картузе, лихо заломленном на затылок. Детина лузгал семечки и смачно сплевывал шелуху себе под ноги.

Терентьев, а следом и его спутники, остановились в паре шагах от двери и стали ждать. Их эскорт выстроился вокруг них полукругом в предвкушении интересного зрелища. Оборванцы предусмотрительно отступили подальше, а вооруженная публика заняла места в партере, явственно демонстрируя неодолимое желание принять участие в представлении, которое готово было разыграться в любой момент.

Любитель семечек не менее минуты игнорировал подошедших и наконец, не глядя на них, спросил на очередном плевке:

– Чего надо, папаша?

– Доложи-ка Климу Ивановичу, сынок, что его Терентьев видеть желает, – спокойно ответствовал сыщик, сделав заметное ударение на слове «сынок».

Детина, по-прежнему демонстративно не замечая Руднева и Белецкого, смерил тяжелым взглядом кряжистую фигуру Анатолия Витальевича, на мгновенье остановил недобрый взгляд на завернутом лацкане, сунул в карман семечки, отлип от косяка и неспешно вразвалку направился вглубь кабака.

Зрители пододвинулись поближе, так что Руднев, к тому моменту уже заставивший себя вынуть руку из кармана, слышал за спиной напряженное сопение и перешептывание.

Спустя пару минут швейцар в бархатном картузе снова появился в дверях.

– Клим сказал, заходи, ваше благородь, – процедил он.

– Высокоблагородие, сынок, – поправил Анатолий Витальевич и шагнул к двери, Руднев с Белецким, как две тени, двинулись следом.

– Клим одного тебя звал, твое высокоблагородие, – прогудел детина, закинул в рот семечку и шагнул из двери.

– Это ты чего-то путаешь, сынок, – надвинулся на него Терентьев.

«Сынок» набычился, сплюнул шелуху, неторопливо прикусил следующую семечку и неохотно посторонился, но едва с ним поравнялся Дмитрий Николаевич, детина со всей силы пихнул его локтем. Руднев шатнулся, но моментально восстановив равновесие, развернулся и коротким сильным ударом пнул амбала под дых. Тот охнул, поперхнулся семечкой, побагровел и, согнувшись пополам, зашелся надрывным кашлем.

Анатолий Витальевич и Белецкий на возню не обернулись, будто ничего и не произошло, и, не сбавляя шага, все трое вошли во владения Клима Захарова.

Помещение кабака было просторным, но темным, с обитыми грубой, отродясь небеленой доской стенами, низким закопченным потолком и засыпанным опилками и неубранными объедками полом. По залу стояло с десяток грубых и грязных столов с пододвинутыми к ним такими же замызганными и щербатыми скамьями. Помимо света, пробивавшегося сквозь щели в ставнях, зал освещали только две керосиновые лампы, выставленные на стойке, располагавшейся у дальней стены, вдоль которой поднималась на второй этаж крутая лестница. Помещение насквозь провоняло водочным перегаром, кислой капустой, селедочным рассолом, табачным дымом и грязными, потными телами. К этому смраду примешивался тошнотворный запах гнилой воды и нечистот, который тянуло из второй приоткрытой двери, ведущей, видимо, на задний двор к нужнику.

Посетителей в этот час в «Захаровском» питейном заведении было немного.

По центру сидела шумная компания из четырех парней, по виду шпанка20. Юнцы нарочито громко разговаривали, похвалялись, травили похабные байки и ржали, что тебе кавалерийские жеребцы.

За другим столом, ближе к выходу, расположились два субъекта посолиднее, очевидно, ведущие какой-то серьезный деловой разговор. Один из этой парочки щедро подливал второму водки, а сам же больше делал вид, чем пил. Его визави от угощения не отказывался, но, видать, никак не хмелел.

По другую сторону от двери в одиночку сидел одетый в рваную замызганную голошейку мордоворот с бритой налысо башкой21. Ни на кого не обращая внимание, громила сосредоточенно загребал пятерней квашенную капусту из миски и закидывал ее в щербатую пасть, огромную, словно горнило.

На лавках вдоль стены дрыхли две пьяные бабы, не то марухи, не то просто гулящие. А в углу прямо на полу сидел безногий старик в рубище, бренчал на балалайке и козлиным пропитым голосом блажил то что-то заунывно-слезливое, то веселое и матерное.

За стойкой, навалясь на нее рыхлой десятипудовой тушей, стоял хозяин заведения и грязным заскорузлым полотенцем протирал мутноватый стакан.

Клим Захаров на вид возраста был неопределенного, ему можно было дать и сорок, и все шестьдесят. Лицо его нездорового землистого цвета напоминало поднявшееся тесто, а маленькие хитрые жестокие темные глаза – две изюмины, которое в него уронили. Черты этой оплывшей физиономии были слащаво-бабскими, и это особенно неприятно контрастировало с ее неизменным выражением злобно-угрюмой настороженности, свойственной скорее зверю, нежели человеку.

Клим облизнул тонкие малиновые губы, утер все тем же полотенцем струившийся по лицу пот и, осклабившись так, что блеснула золотая фикса, заговорил писклявым тенорком:

– Как здоровьице, господин надворный советник?

– Не жалуюсь, – отозвался Терентьев, вместе со своими спутниками подходя к стойке. – А ты, Клим, как будешь?

– Твоими молитвами, Анатолий Витальевич, – тонко захихикал трактирщик. – Ты, я смотрю, не один? Экие смешные с тобой фраера… Людям на потеху привел?

– Один вон уж вовсю потешается, – усмехнулся сыщик, кивнув на дверь, из-за которой все еще доносился кашель вперемешку со злобной матерной бранью.

– Не совестно тебе, Виталич? – запричитал Клим. – Прокопушку, дурака нашего, заобидел, да еще и похваляешься!

– Так хочешь, я ему доктора из околотка позову? – предложил Терентьев.

– Не гонорись, Виталич, – снова сверкнул фиксой Захаров. – Отвечай давай, что за грачей привел?

– Так это, Клим Иванович, сыскари иностранные, – не сморгнув соврал Анатолий Витальевич. – Они к нам в Москву для обмена опытом приехали. Один, вишь, немец, а второй… – Терентьев покосился на Руднева и поморщился. – Второй француз из самого Парижа.

Захаров зашелся визгливым смехом, и вся его туша заходила ходуном.

Появление полицейского чиновника с его спутниками и весь последующий диалог с хозяином привлекли внимание всех находящихся в кабаке, за исключением безногого старика, который продолжал себе тренькать на балалайке и голосить. Шпанка навострилась и сгрудилась ближе к стойке. Двое деловых притихли, прекратили глушить водку и, перешептываясь, сверлили незваных гостей тяжелыми взглядами. Лишак (жарг. беглый каторжник) шваркнул недоеденную пригоршню капусты обратно в миску, вынул из-за голенища сапога нож в поларшина и принялся ковырять им столешницу, исподлобья наблюдая за происходящим. Однако вмешаться в разговор никто не смел. Даже пострадавший от Руднева дурак-Прокопушка, наконец отдышавшийся и ввалившийся внутрь кабака, помалкивал, потирая кулаки и мстительно зыркая в сторону Дмитрия Николаевича.

Проявляемое публикой почтительное смирение давало Анатолию Витальевичу и его друзьям надежду на благополучный исход их рискового предприятия.

Но тут ситуация опасно пошатнулась. Одна из спящих на лавке баб, толстая и грудастая, проснулась и заинтересовалась неожиданными посетителями.

– Фимка! – пьяно гаркнула она, шлепнув свою товарку по костлявому заду. – Фимка! Глянь, дура, каки господа к нама приперлися!

Сожранная чахоткой Фимка продрала глаза и хищно гыкнула, демонстрируя беззубый рот.

Бабы слезли со скамьи и прямиком направились к стойке.

– Ой, Клим Иваныч, – хрипло прокаркала грудастая. – Это что же за гости такие?

– Закатай губу, Глашка, не про тебя клиенты, – по-отечески усмехнулся Захаров, глядя при этом на сыщика со злобной насмешкой. – Легавые это. Ентот вон наш и два заморских.

– Замо-орскии-и… – хищно протянула Фимка, подкрадываясь к гостям вплотную.

– Отвали, сука костлявая! – отпихнула ее подруга. – Я первая фаев этих заприметила, мне и выбирать! – мутный взгляд Глашки остановился на Дмитрии Николаевиче. – Слышь, Клим, а оне по-нашенски по-православному-то разумеют?

Трактирщик снова захихикал.

– Так кто ж их знает-то. Проверь…

– Эй, мусью! – подбоченилась Глашка. – Чай в Парижу-то в твоем таких красавиц, как я, нету. Тувиль-то (жарг. бумажник) не жми. Угости барышню водкой, а после и в юрцах (жарг. в кровати) покувыркаемся, коли не поскупишься. Али не понимаешь, че говорю?

– Никак фраер этот нашими девками брезгует… – проскрежетал от двери обиженный Прокопушка, и общество неприятно загудело.

Дмитрий Николаевич вынул из кармана монету и бросил Глашке:

– Опохмелись.

– Хранцуз, а как по-нашенски-то лопочет, – удивился один из шпанки.

Толстая Глашка глянула на монету и жадно стиснула ее в кулаке. Заглядывающая ей через плечо Фимка прошамкала:

– Фартовый какой! Это ж и на кикер (жарг. наркотик) хватит! Пошли, Глашка, угостишь подругу, а то ведь должок за тобой…

Но Глашка уходить не собиралась, очевидно, имея на Дмитрия Николаевича серьезные виды.

– А что енто ты, господин хороший, от девушки-то честной откупаешьси? Али впрямь брезгуешь? – надвинулась она на Руднева.

Тревожный ропот в зале усилился, и тут наконец вмешался Клим.

– А ну, курвы! Пшли отседова! – рявкнул он. – А про тебя, Глашка, я все Никифору расскажу. Он тебя, тварь блудливую, на ножи-то поставит. Проваливайте, сказал!

Бабы заворчали, выплевывая матерную брань в адрес пришлых, но поторопились убраться.

Захаров обвел зал тяжелым взглядом, и бубнящие посетители притихли.

– Ты б, Виталич, нехристей своих обхождению поучил, – ухмыльнулся Клим. – Порвут же их наши за дурное воспитание.

– Это ты, Клим, хевру (жарг. компанию) свою поучи, чтобы не пыжились, – сухо ответил Терентьев.

– Грубый ты, господин надворный советник, – поцокал языком трактирщик, – и взнервленный какой-то. На-ка вот, выпей! Эта для особых гостей.

Захаров достал из-за стойки полуштоф, налил в стакан водки и пододвинул чиновнику особых поручений.

– Не балуй, Клим, – с расстановкой произнес Терентьев. – Знаешь же, что водки твоей я пить не стану. Раньше не пил и впредь не собираюсь.

– Не зарекайся, Виталич, – философски протянул трактирщик и выплеснул водку на пол. – Ты чего, господин надворный советник, пришел-то? Зачем я тебе понадобился?

– И то верно, Клим Иванович, пора о деле поговорить, – одобрительно кивнул Терентьев. – Только здесь больно ушей много. Давай-ка в кабинет пройдем. В тот, что с черным ходом.

Толстяк удивленно приподнял брови.

– Ну, давай, – отозвался он и подал знак мальчишке-половому с огромным родимым пятном в пол-лица и бегающими вороватыми глазами. Тот с важным видом занял место за стойкой.

Похожий на гигантскую жабу, Клим неспешно направился к лестнице, а Терентьев и его спутники пристроились следом.

Пыхтя и хрипло отдуваясь, трактирщик преодолевал ступени, через каждую пару шагов поминая то Бога, то черта. На полное восхождение ему потребовалось минуты две.

– Уморишь ты меня, Виталич, – посетовал он, тяжело переводя дыхание, и толкнул ближайшую к лестнице дощатую дверь.

– Так служба у меня такая – морить брата вашего поскудного, – откликнулся сыщик, заглянул в открытую дверь и, убедившись, что за ней никого нет, подал знак друзьям проходить вперед.

– Ты, Клим, мужик длинный (жарг. умный), – проговорил Анатолий Витальевич, попридержав Захарова за рукав. – Мне ведь тебя учить не надобно, что коли в твоем вертепе моим сотоварищам шкуру попортят, так и твои телеса в цынтовке (жарг. тюрьме) порастрясут. Так ведь?.. Потому скажи своим, чтобы зекст (жарг. тихо)!

– Не пыли, господин сыскарь, – оскалился трактирщик. – Новость-то слышал про то, как у нас тут в нужнике двух духов (жарг. городовых) нашли? Добрые люди говорят, один об гитару (жарг. воровской лом) темечком стукнулся, второй дерьмом захлебнулся… В страшные времена живем, Виталич! Уважение в людях пропало! Хорошо, мы с тобой друг к другу понятие имеем.

Толстые щеки Захарова заходили вверх-вниз в беззвучном лютом смехе.

– Не зли меня, Клим, – глухо предупредил Терентьев и, толкнув трактирщика в грудь, прошел следом за друзьями.

Кабинет, в который Клим Захаров привел своих гостей, оказалось длинной, вытянутой комнатой с небольшим окном, к которому с внешней стороны примыкала лестница, ведущая в адов лабиринт Хитровских задних дворов. Почти все пространство комнаты занимал длинный кривой стол, на котором пришкварилось несколько свечных огарков и бурели пятна, о происхождении которых лучше было не задумываться.

Стены кабинета были обклеены давно выцветшими и пошедшими черной плесенью обоями в мелкий цветочный орнамент. На одной из торцевых стен во всю ее площадь красовался гористый пейзаж, выведенный углем и прорезанный лезвием.

Руднев подошел к этому рисунку и замер перед ним, сосредоточенно нахмурив брови.

Ввалившийся вслед за надворным советником Клим удивленно крякнул:

– Чавой-то, Виталич, твой деланый хранцуз на стену-то пялится? – поинтересовался он.

– Не твоего ума дело, Клим. Надо, стало быть, – отозвался Терентьев и, подойдя к Дмитрию Николаевичу, спроси: – Что скажете?

Руднев не отвечал, водя по линиям рисунка напряженным взглядом. Потом он вынул из кармана фотографию, взглянул на нее и снова на рисунок и, наконец, тихо произнес.

– Я ничего не понимаю. Это очень странно, Анатолий Витальевич…

– Руднев! – прошипел ему в ухо надворный советник. – Вы не в Лувре, черт вас побери! Определяйтесь быстрее, пока нас на ремни не порезали!

– Я не понимаю, – упрямо повторил Дмитрий Николаевич. – Я не могу с уверенностью определить руку, Анатолий Витальевич. Про камеру-обскура знаете? Похоже, для создания изображения здесь и у Бахрушина использовали нечто подобное. Возможно, одно изображение – копия другого. Точная копия, понимаете?

– Че там этот шлепок лопочет? – подобравшись и зло прищурив глаза, спросил Клим, приближаясь к Рудневу и Терентьеву до тех пор, пока его не остановил взгляд Белецкого, в коем трактирщик безошибочно прочел нешуточную угрозу.

Захаров вязко застыл и свирепо процедил.

– Страх-то не теряй, господин легавый! Ты в моем доме. Нехай твой немец липовый зелками-то своими тут не блескает… Отвечай давай, Виталич, на че вам лубок ентот сдался?

– Кто это рисовал? – спросил Руднев, опережая ответ Анатолия Витальевича.

– Че? – переспросил Захаров, опешив от дерзости малахольного хлыща, посмевшего обратиться к нему напрямую.

– Кто, спрашиваю, рисовал? Знаете? – повтори Руднев.

– Я без него знаю, – неожиданно ответил Терентьев и указал на едва приметное пресечение линий в углу рисунка. – Это подпись Петра Михайловича Шнурова, в наших картотеках значившегося как Петруха Шнурок, живописца из Гуслиц. Тамошние мастера зело даровиты в смысле фальшивых денег и документов. Так ведь, Клим?

– А чего спрашиваешь, Виталич, коли и сам признал? – повел жирными плечами Захаров. – Оно верно, что Петруха Шнурок рисовал. Он, паскуда, должен мне был, вот я и дал ему расплатиться царапней этой. Слабость, знаешь ли, имел к папаше евойному. Больно уж тот фартовый шнифер (жарг. взломщик) был. Упокой господь… А что?

– Когда Шнурок с тобой расплачивался? – спросил Терентьев.

– Так уж года два, поди, – ответствовал Клим. – Ты ж, господин надворный советник, сцыкал (жарг. поймал) его на прошлую Пасху.

Анатолий Витальевич утвердительно кивнул в ответ на вопросительный взгляд Руднева.

– Рисунок в Бахрушинской галерее в точности воспроизвели с этого, – заключил Дмитрий Николаевич. – Не срисовали, а скопировали с помощью проекции.

– Zeit, sich an den nächsten zu machen Punkt (нем. Давайте, переходить к следующему вопросу), – напряженно произнес Белецкий, не сводя глаз с Захарова. – Ich schätze, wir haben die Landschaft zu sehr genossen (нем. Мы слишком увлеклись пейзажем).

Клим хмыкнул.

– Он че, и вправду немчура? – спросил трактирщик Терентьева.

– А то! – подтвердил Анатолий Витальевич. – Стал бы я тебе врать!.. Слушай-ка, Клим, у меня в кармане портрет типчика одного лежит. Хотел бы я, чтобы ты на него взглянул. Поэтому я сейчас руку в карман опущу и картинку выну. Это я затем говорю, чтобы ты чего не подумал и лишнего не переживал.

– Все-то ты меня обидеть норовишь, господин надворный советник, – попенял трактирщик. – А я-то по своему мягкосердию даже шмонать вас не велел.

– Мягкосердие мне твое, Клим, хорошо известно. Чай, не первый год знакомы, – отозвался Анатолий Витальевич и очень медленно вынул из кармана портрет Правдолюба Безжалостного. – Знаешь его?

Захаров скользнул по рисунку быстрым приметливым взглядом и с ехидной улыбкой ответил:

– Слаб я глазами стал, Виталич, да и память уже не та.

– Неужто? – удивился Терентьев. – А я вот память имею отменную, хотя иной раз чего и не вижу. Так что и ты уж, Клим Иванович, напрягись. Я тебе подсказку могу дать. Человек этот не из блатных, но дела имеет с Михеем Черным. Ну?

– Не запряг! – окрысился Захаров. – Дайка еще раз гляну… Вроде как припоминаю, что и впрямь видал я его с Михеем.

– Здесь видал?

– А где ж еще?

– А в камору эту он заходил?

– Кабинет для серьезных гостей держим-с, а не для бакланов. Внизу он водку с Михеем жрал.

– Водку, это понятно. А что еще у них за дела?

Клим противно осклабился.

– У Михея и спрашивай, господин полицейский.

– И у него спрошу, а пока ты мне ответь. Что этот? Девками интересовался?

– Может, еще протокол трелить (жарг. требовать) станешь? А, Виталич?

Терентьев посуровел.

– Надо будет, и под протокол поговорим. За мной не заржавеет. Так что не дури, Клим! Коли спрашиваю тебя по-хорошему, так и ответь по-людски.

Улыбка трактирщика скривилась, глаза сузились, он поковырял ногтем в зубах и наконец процедил:

– По части девок фраерок этот захаживал. Но не для себя, а для грачей каких-то. Михей балаболил, что случай фартовый ему обломился. Дескать, фраер просил карточки девок для заказчиков, чтобы те выбрали, так он ему хипесниц (жарг. проститутки, которые обворовывают клиентов) и подсунул.

– Мне нужно видеть эти фотографии, – вмешался Руднев.

Клим с любопытством окинул Дмитрия Николаевича взглядом сверху вниз.

– А че это, господин надворный советник, хранцуз-то твой паленый какой-то? – поинтересовался он. – Все по-нашенски балакает. Вот пущай он по-хранцузки попросит, тогда, может, я и уважу.

– J'ai besoin regardiez cette photo. Je crois que j'ai compris (фр. Мне нужно увидеть фотографии. Я, кажется, понял), – торопливо обратился Руднев к Анатолию Витальевичу.

Захаров зло всполошился.

– А ну! Че он там гнусит?

– Так ты же сам просил, чтобы он на своем говорил, – пожал плечами Терентьев.

– Не нравится мне, с какой рожей он говорит! – прошипел Клим. – Темните вы штой-то!

– Он сказал, что ихние парижские шмары лучше наших русских, – дал вольный перевод Анатолий Витальевич. – Ты уж, Клим, не позволь посрамить честь державы! Покажи ему карточки. Нехай убедится басурманин, что и шлюхи у нас первейшие во всей Европе.

Захаров визгливо расхохотался, тряся рыхлыми телесами.

– Ладно покажу, не жалко. Тока они внизу, – сказал кабанчик и посторонился, пропуская гостей вперед к лестнице, но Анатолий Витальевич предоставил хозяину право идти первым.

– Нет уж, Клим Иванович! Я не ветошный (жарг. доверчивый), спину тебе подставлять не стану, – заявил он. – Не хочу, чтобы меня тоже в выгребной яме нашли. Шагай давай, а мы в арьергарде будем.

Внизу обстановка сделалась заметно напряженнее. Видимо, за то время, пока гости были наверху, почтенная публика успела себя подзудить. Лица сделались угрюмее, взгляды тяжелее, разговоры глуше. Однако под властным взглядом Клима Захарова дать себе волю блатная братия не смела.

Шумно переводя дух, трактирщик шуганул мальчишку-полового и вернулся за стойку, пошарил за ней и швырнул на столешницу стопку замусоленных фотокарточек.

– Пущай подавится гнида заморская, – свеликодушничал он.

Руднев разобрал пачку, вынул из нее несколько фотографий и показал друзьям. На этих снимках размалеванные девицы в одних корсажах и панталонах позировали в похабных позах на фоне той самой стены, кою украшало нетленное творение Петрухи Шнурка.

– Все, что нужно, мы узнали, – тихо сказал Дмитрий Николаевич, отодвигая карточки.

– Че? Не приглянулась ни одна? – ухмыльнулся Клим и глумливо подмигнул сыщику. – Может, ты, Виталич, какую выберешь? Уж я с Михеем для тебя сторгуюсь, в обиде не будешь.

– В другой раз, Клим, о твоем предложении потолкуем. Недосуг нынче, – ответил Анатолий Витальевич и повернулся уходить, взглядом велев своим спутникам идти первыми.

– Уж как рад был повидать тебя, господин надворный советник, – прохихикал толстяк Терентьеву вслед.

Провожаемые злобными взглядами, друзья почти дошли до выхода, но, едва они поравнялись с теми столами, где сидели бритый здоровяк и двое деловых, в дверь ввалился кособокий детина с перекошенным лицом, знакомый Рудневу по Молчановской подворотне. Кривой тоже сразу признал Дмитрия Николаевича, свирепо взревел и, отпихнув плечом все еще подпиравшего косяк обиженного Прокопушку, ринулся на давешнего врага. Тут же, как по команде, повскакивала с мест и остальная публика. Только безногий балалаечник поспешно заполз под ближайшую скамью, мальчишка-половой шмыгнул на задний двор, а хозяин заведения вальяжно развалился за стойкой с видом заинтересованного зрителя.

Последующая стычка была скорой.

Руднев нырнул под метнувшийся в его сторону кулак и пнул кривого в колено. Тот на подломившейся ноге накренился вперед, и тут же кулак Дмитрия Николаевича вмазался внезапному визитеру в челюсть с такой силой, что раздался хруст сломанной кости, и детина рухнул на пол, сбив с ног незадачливого Прокопушку. Руднев выхватил револьвер и наставил на деловых, дернувшихся в их сторону с ножами в руках.

Белецкий тем временем уложил бросившегося на него беглого, сперва оглушив его штофом, а после того, как тот от удара малость притормозил, врезал амбалу ребром ладони по шее. Гигант крякнул, осел и затих. В руке Белецкого тоже оказался револьвер, дуло которого уставилось в лоб Прокопушке, выползавшему из-под кривого детины.

Терентьеву, находившемуся от нападавших дальше остальных, и вовсе не пришлось пускать в ход кулаки. Он сразу выхватил казенный «Смит-Вессон» и пальнул под ноги первому из четырех юнцов, кинувшихся было в драку. Убедившись, что пыл у шпанки враз остыл, Анатолий Витальевич перевел оружие на трактирщика.

Клим Захаров мерзко хихикнул.

– Во дурак! Утопил щуку! И что теперь, ваше высокоблагородь, делать будешь? – поинтересовался он.

– Отзови собак, Клим! – стальным голосом приказал надворный советник. – Не наводи на грех!

Слащавая женоподобная физиономия трактирщика сделалась по-звериному лютой.

– Это ты пес легавый и шавки твои… А тутась волки… Вот они вас сейчас, паскуд, с прихвата (жарг. возьмут за горло), – проскрежетал Захаров.

– Если кто из твоих, Клим, решит пойти на складку (жарг. решится на убийство), хана тебе, мразь! – в тон бандиту ответил сыскной чиновник. – Больше предупреждать не стану! Скажи своим упырям, чтоб не трекались (жарг. не дергались, не рыпались). Дай нам уйти без крови.

– А валяй! – Клим махнул на дверь жирной рукой. – Тока я тута царь и бог, а за дверьми уж сам разбирайся, господин надворный советник. Тама я не указ. Шлепнут вас, я не при делах. Да и знай, Виталич, тому, кто мне твою башку принесет, я до гроба задарма наливать стану.

– И на том спасибо, Клим, – ответствовал Терентьев, пихая друзей к двери. – Бог даст, еще свидимся.

Не опуская оружия и держась плечом к плечу, трое друзей вышли из «Захаровского» кабака и, направились прочь из Хитровского тартара, зорко следя по сторонам за злобной навязчивой публикой, обступившей их со всех сторон и готовой в любой момент кинуться и учинить над чужаками жестокую расправу.

Только выйдя к Китай-городу, они убрали револьверы и перевели дыхание, а желание до разговора вернулось к ним лишь к тому моменту, как они дошли до оставленного на Яузском бульваре экипажа.

Терентьев вызвался отвезти Руднева и Белецкого на Пречистенку, намереваясь сам вернуться в контору.

По дороге Дмитрий Николаевич поделился с друзьями своими выводами насчет схожести рисунков в «Захаровском» кабаке и Бахрушинской галерее.

– Убийца составил целое изображение по нескольким фотографиям и перевел его на стекло, – объяснил он. – А после с помощью системы линз и ламп спроецировал на стену галереи и обвел. Поэтому картинки идентичны. А это значит, он снова обвел нас вокруг пальца, оставив без улик.

– Не убивайтесь, друг мой, – утешил Руднева Анатолий Витальевич. – Суд к заключению экспертов в вопросах схожести почерка и тому подобного, как вы знаете, относится с сомнением. Но вот ежели мы найдем фотографии и стекло с рисунком, тут уж ему не отвертеться, – и, немного помолчав, надворный советник мрачно добавил. – Да и что-то мне подсказывает, Дмитрий Николаевич, что до суда дело у нас не дойдет.

Дома Дмитрия Николаевича и Белецкого прямо в прихожей встретил Тимофей Кондратьевич, имевший вид чрезвычайно довольный и заговорщицкий.

– К вам, барин, дама пожаловала, – сообщил старик с пафосом. – Красивая, но уж больно печальная. Изъявила желание вас подождать. Я ее в малую гостиную проводил и холодной лимонной воды ей подал. Прикажете предупредить гостью о вашем приходе?

Старый дворецкий давно уж был одержим идеей женить ненаглядного барина, чтобы тот, по его словам, наконец перебесился и прекратил подставлять себя под разбойничьи ножи и пули, а еще наплодил бы детишек, коих ему – старику – уж очень хотелось успеть понянчить. Доходя до этого места в своих рассуждениях, Тимофей Кондратьевич начинал шмыгать носом и тереть глаза дрожащей морщинистой рукой, пряча непослушные стариковские слезы.

В плане выбора невесты у верного слуги была своя система, в соответствии с которой всякая дама или барышня, позирующая барину, считалась легкомысленной и недостойной, а всякая устоявшая перед искушением быть запечатленной талантливой Рудневской рукой – приличной и благородной. Мнение свое Тимофей Кондратьевич объяснить никак не мог, но жарко отстаивал в задушевных беседах с Белецким, который с некоторых пор начал активно поддерживать матримониальные идеи старика в отношении Дмитрия Николаевича, хотя и расходился с ним в принципах оценки кандидаток на роль госпожи Рудневой, будучи куда как более взыскательным.

Дмитрий же Николаевич при разговорах о женитьбе отшучивался в своей обычной иронической манере или же сбегал от докучных доброжелателей и укрывался в своей мастерской. Не то чтобы он был противником брака или вовсе не видел себя в роли супруга и отца семейства, просто и у него было об этом вопросе свое представление, заключавшееся в том, что идти под венец должно с той единственной и Богом ему предназначенной, кою он еще так пока и не встретил, несмотря на все свои многочисленные романы.

– Что за дама, Тимофей Кондратьевич? – спросил Руднев.

– Она не представилась, – продолжал крутить интригу дворецкий. – Но по всему видать, из общества. И хороша очень, хотя и в полутрауре. Похожа на иностранку. Без кольца.

– Не иначе, к вам пифия пожаловала, – высказался Белецкий и шагнул к лестнице.

Руднев удержал друга за рукав.

– Лучше я поговорю с ней наедине, – сказал он.

Белецкий нахмурился, впившись в Руднева проницательным взглядом.

– Дмитрий Николаевич, – проговорил он тоном строгого воспитателя, на который переходил, всякий раз, как бывший воспитанник, по его мнению, собирался сделать что-нибудь опрометчивое, – она свидетель по делу, а вы ее в своем доме приватно принимать намерены?

– Белецкий, она не просто свидетель! Она потрясенная горем женщина, нуждающаяся в поддержке и утешении! – возразил Руднев.

– Красивая женщина!

– Красивая.

– И загадочная!

– И загадочная.

– Дмитрий Николаевич, да вы в нее влюбились! А это недопустимо при данных обстоятельствах! Вы расследование ведете и обязаны сохранять официоз!

Руднев покачал головой.

– Ох, Белецкий-Белецкий! Во-первых, я не могу приказать своему сердцу, а, во-вторых, сам подумай! Мадмуазель Флора пренебрегла условностями и пришла ко мне в дом. Всякий официоз с моей стороны в сложившейся ситуации будет выглядеть так, будто я смею осуждать ее смелость. Как благородный человек, я не могу позволить себе подобного неуважения к даме.

Белецкий только руками всплеснул.

– Почему вы вечно находите самое неподходящее время для своих амуров?!

Дмитрий Николаевич улыбнулся, а потом сказал с неожиданной серьезностью:

– Белецкий, полчаса назад нас едва не убили, а что будет еще через час – Бог весть! Так что пока я время буду подходящее выбирать, оно у меня невзначай и закончиться может.

Когда Руднев вошел в гостиную, Флора, прямая и застылая, сидела у окна в кресле и невидящим взглядом смотрела перед собой. Прекрасное лицо пифии осунулось, темные бархатистые глаза потускнели, точеные руки безвольно лежали на коленях. На женщине было элегантное платье – современная европейская фантазия на тему древнегреческого пеплума из золотисто-бежевого муслина, расшитого богатым черным кружевом.

– Сударыня! – окликнул ее Дмитрий Николаевич, и только тогда пифия заметила его и, вздрогнув, вышла из своей скорбной задумчивости.

– Простите, что осмелилась явиться к вам без приглашения, Дмитрий Николаевич, – торопливо произнесла она, поднимаясь ему навстречу.

Дмитрий Николаевич взял тонкие руки пифии в свои и усадил женщину обратно, а сам так и остался стоять перед ней, не выпуская ее рук.

– Вы оказали мне честь своим визитом, сударыня! Надеюсь, я могу быть вам чем-то полезен? Говорите, я полностью в вашем распоряжении.

Печально изогнутые губы Флоры дрогнули в едва заметной улыбке.

– У меня никогда в жизни не было такого верного рыцаря, как вы, Дмитрий Николаевич, – мягко произнесла она. – Однако я пришла не за тем, чтобы просить вас об услуге.

– Так в чем причина вашего визита?

– Причин две, – Флора отняла руки, раскрыла лежавшую на столике шелковую, расшитую черными розами сумочку и вынула оттуда пачку фотографий. – Вот первая причина. Это фотографии, сделанные к моему интервью, про которое вы расспрашивали. Наткнулась на них случайно. Хотела сжечь. Мне теперь ненавистно все, что хоть как-то связано со всем этим кошмаром. Но вспомнила про вас и подумала, вдруг они помогут вам отыскать убийцу. Если в них нет никакой пользы, сожгите сами.

– С вашего позволения, сударыня, я сохраню их в любом случае, – попросил Руднев, быстро просмотрев несколько фотографий, на которых Флора была запечатлена в образе охваченной пророческим экстазом пифии с мистическим огненным взглядом.

– Как вам будет угодно, Дмитрий Николаевич.

– А какая вторая причина вашего визита? – Руднев отложил фотографии и снова сосредоточился на своей гостье. – Вы сказали, что их две.

– Вторая причина – воля оракула, – ответила Флора с такой обыденностью, словно речь шла о званом обеде.

– Воля оракула? – переспросил Руднев, даже не пытаясь скрыть досадливого разочарования. – И что ему на этот раз от меня понадобилось? Очередное проклятье? Мне ваш оракул видится излишне ревнивым!

Флора оставалась абсолютно серьезной.

– Нет, Дмитрий Николаевич. Не проклятье, а как раз наоборот…

– Неужто благословление?!

– Да выслушайте же меня, сударь! – Флора сердито нахмурилась, и в этом своем праведном возмущении показалась Рудневу особенно очаровательной.

– Простите, сударыня! Я весь внимание!

– Оракул отменил свое проклятье. Вернее, дополнил его так, что смысл полностью поменялся.

– Сударыня, я ничего не смыслю в предсказаниях и оракулах, – признался Дмитрий Николаевич, – поэтому мне сложно поспевать за вашей мыслью…

Пифия укоризненно взглянула на Руднева.

– Дмитрий Николаевич, то, что вы чего-то не знаете, не означает, что этого не существует. Мир – вовсе не игра вашего неуемного разума!

– Вы не первая, сударыня, кто говорит мне об этом, – улыбнулся Руднев. – Не сердитесь, ради бога! Если я даже и не верю в оракула, то полностью убежден в вашей магической силе, противостоять которой не способен…Так что там с моим отмененным проклятьем?

– Первоначально послание звучало так: «Гнев исцелится проклятьем Деметре посвященному», а сегодня оракул изрек: «Гнев исцелится. Проклятьем, Деметре посвященному, слова окажутся пустые, что смоет благодатный дождь».

– Ваш оракул еще и стихами говорит? – не сдержался Руднев.

Флора вскочила и ударила его кулаками в грудь.

– Вы несносны, сударь!

Дмитрий Николаевич перехватил ее руки и поднес к губам.

– Абсолютно несносен, сударыня! – признал он и поцеловал изящные тонкие пальцы.

Не отрывая взгляда от глаз Флоры, Руднев выпустил ее руки, но пифия не убрала их, а напротив, порывисто обвила ими шею Дмитрия Николаевича. Ее волосы, источавшие едва заметный томный восточный аромат, щекотали ему щеку непослушными вьющимися прядями. Он обнял ее в ответ, пьянея от ощущения того, как трепещет приникшее к нему гибкое упругое женское тело. Флора что-то страстно говорила ему, но в своем возбуждении слов он не разбирал, а лишь чувствовал ее дыхание, легко касавшееся его губ в паузах между поцелуями.

Дмитрий Николаевич подхватил пифию на руки и прошептал:

– Пусть ваш оракул закроет глаза и не подглядывает.

Спустя некоторое время Дмитрий Николаевич отвез Флору на Поварскую и проводил до двери, а вернувшись домой, сразу же наткнулся на Белецкого. Тот от комментариев воздержался, но весь его холодный и строгий вид красноречиво свидетельствовал о том, что он совсем не одобряет легкомысленной страсти, которой Руднев беззаботно поддался.

– Есть какие-то новости? – спросил Дмитрий Николаевич, игнорируя молчаливый демарш друга.

– Не знаю, вполне возможно, – неопределенно ответил Белецкий и протянул Рудневу конверт без подписи. – Это принесли с почтой, покуда мы с вами и с Анатолием Витальевичем по Хитровке прогуливались.

Дмитрий Николаевич сразу помрачнел.

Он вскрыл послание, прочел его несколько раз, отдал Белецкому и кинулся в свой кабинет к телефону. Последовавший за ним Белецкий услышал, как Дмитрий Николаевич просит соединить его с сыскным, после спрашивает чиновника особых поручений Терентьева и, очевидно, не застав его, велит передать Анатолию Витальевичу, чтобы тот связался с ним при ближайшей оказии, а потом настойчиво требует приставить охрану к особняку Миндовского. Судя по тональности разговора, добиться своего Руднев смог с трудом и не сразу. Когда он повесил трубку, то выглядел подавленным.

– Он замыслил очередное убийство, а я ничего не могу против этого сделать! – проговорил Дмитрий Николаевич с нескрываемым отчаянием. – Я не знаю, как его остановить! Все, что в моих силах – заставить этих болванов охранять Флору… Он снова убьет, Белецкий! Понимаешь?! Убьет из-за меня! Из-за моей тупости!

– Я понимаю только то, что ваша истерика делу не поможет!

Резкий, будто пощечина, ответ Белецкого заставил Руднева собраться. Он несколько раз глубоко вздохнул, забрал из рук друга послание убийцы, снова отпечатанное на машинке, разложил его на столе и прочел, теперь уже вслух: «Ненавистный мне Дмитрий Николаевич! Я разочарован! Вы оказались совсем не так хороши, как я думал. Вы слишком увлечены своей дражайшей персоной, чтобы быть достойным противником. Вы думаете о себе, а не обо мне! Это начинает меня злить, и потому я поднимаю ставки! Поскольку с прошлой загадкой вы не справились, попробуем с Босхом еще раз. Вы глупец, Дмитрий Николаевич, но шанс угадать у вас есть!»

– Идеи? – спросил Руднев, и теперь уже голос его звучал абсолютно спокойно.

– Тональность послания изменилась по сравнению с предыдущим, – констатировал Белецкий. – Оно злое и раздраженное. Чем-то вы его задели. И если рассудить здраво, то вариантов может быть только два. Либо его и впрямь выводит из себя то, что мы не можем его поймать, и тогда следует признать, что он хочет быть пойманным и станет яснее подсказывать. Либо, напротив, мы подобрались к нему слишком близко, и он начал паниковать.

– Согласен, – ответил Руднев. – Он нервничает и становится опаснее. Меня очень тревожит его обещание повысить ставки. Возможно, это угроза взяться за тех, кого я боюсь потерять.

– Я понимаю ваши опасения, Дмитрий Николаевич, но взгляните на это с рациональной стороны, – спокойно возразил Белецкий. – Близких людей у вас не так много. Одних можно защитить, как вы поступили с Флорой, а другие могли бы выступить в качестве живца.

– На себя намекаешь?

– А почему бы и нет?

– Это плохая идея, Белецкий! Пока мы не уверены в том, кто он, подставляться нельзя.

– Правильно ли я понимаю, Дмитрий Николаевич, вы сомневаетесь в том, что убийца – это наш пресловутый журналист? Ведь все так аккуратно вокруг него складывается!

Руднев задумался.

– Не знаю, что тебе сказать, Белецкий, – ответил он наконец. – Этот Правдолюб действительно везде замараться успел, но доказательств у нас нет. И мотив мы его не понимаем…

– Ладно, – Белецкий прервал рассуждения Дмитрия Николаевича. – Давайте дальше по письму. Он снова намекает на Босха. Я могу принести литографии…

Руднев остановил Белецкого нетерпеливым жестом.

– Я их помню, но ни одной идеи у меня нет. Я не увидел подсказок ни на месте убийства Калисто, ни в этом письме.

– Так, может, и не важно, какая именно картина? – высказал предположение Белецкий. – А что, если он специально отвлекает вас этими загадками? Чтобы вы над ними голову ломали, а не над тем, как его поймать.

– Может, конечно, и так, – с сомнением ответил Дмитрий Николаевич, – если только картина не должна указывать на жертву. Вспомни, Агнца, то есть Христа, изображал блаженный. Для «Аркадских пастухов» он убил поющую об Аркадии «Полину». Набожная Калисто стала Босховской мученицей. Если правила игры не поменялись, то и в этот раз жертва будет выбрана не случайно. Или, наоборот, картина будет подобрана под жертву.

– Но если вы пока идей не имеете, давайте, сосредоточимся на чем-то другом, – упорствовал Белецкий.

– Сосредоточимся на другом… – повторил Руднев и снова пробежал глазами письмо. – А ведь и он об этом говорит!

– Я не понимаю вас, Дмитрий Николаевич!

– Все это время мы пытались вычислить убийцу, ставя меня во главу угла, – пояснил Руднев. – Вспоминали мои грехи и моих врагов. Всю мою жизнь наизнанку вывернули, стараясь понять, кто бы мог знать то или это. А над характеристиками убийцы практически не задумались! Давай-ка теперь попробуем составить его портрет!

Руднев выложил перед собой несколько листов бумаги, взялся за карандаш, но тут затренькал телефон.

Белецкий снял трубку:

– Дом господина Руднева…

– Белецкий, я знаю, куда звоню! – рявкнул на другом конце голос надворного советника. – Дмитрий Николаевич там с вами?.. Тогда немедленно выезжайте! Наши молодцы вычисли нору Правдолюба Безжалостного. Едем брать.

Резиденция Правдолюба Безжалостного располагалась близь мрачной Божедомки в темном, застроенном унылыми деревянными домами Лазаревском переулке. Уже с шести вечера по переулку стали перемещаться странные неприметные личности, а после семи на ближайших перекрестках появились полицейские патрули.

Окрестные жители на всю эту кутерьму внимание не обращали. Квартировалась здесь в основном беднота, зачуханная жизнью и не имеющая криминальных наклонностей, а потому заботившаяся исключительно о своих сирых проблемах. Что там полиция суматошится – дело не наше, надо, стало быть!

Руднев с Белецким встретились с Терентьевым на перекрестке Александровской улицы и Бахметьевского переулка. Чиновник особых поручений строго и деловито давал указания группе агентов и инструктировал жандармского унтер-офицера. Подле топтался Савушкин, заметно волнующийся, но, очевидно, не робеющий.

Савелий Галактионович чувствовал, что за последние несколько дней с ним начала происходить какая-то необъяснимая метаморфоза. Он отчего-то стал ощущать себе увереннее и сильнее, а его душевные метания в отношении избранного поприща полностью улеглись.

Анатолий Витальевич закончил инструктаж и подошел к друзьям.

– Через пять минут начинаем, – сообщил он. – Квартал оцеплен. Вдоль улицы пятеро стрелков выставлено и еще двое со стороны черного хода. В доме всего четыре квартиры. Безжалостный в той, что на втором этаже. Соседняя пустует. С первого этажа наши люди жильцов вывели без шума. Журналист с полудня из хибары своей нос не показывает, только в окне маячил и мальчонку с первого этажа за водкой посылал. Соседи говорят, он вообще преимущественно к вечеру вырисовывается.

– А больше он мальчонке никаких поручений не давал? – поинтересовался Руднев.

– Черт его знает! Пацан глухонемой. Про водку-то кое-как поняли. А почему вы спрашиваете?

Дмитрий Николаевич отдал Терентьеву очередную записку убийцы.

– Скоро все выяснится, – прочитав, сухо сказал Анатолий Витальевич и декретировал тоном, не допускающим возражений: – Вы, господа, в дом Правдолюба не суетесь. Служивые пойдут. И в переулке не мелькаете. Савушкин проведет вас задами в дом напротив. Там, в подъезде, втроем и будете ждать. Усилите собой группу стрелков.

Друзья безропотно подчинились и вслед за младшим делопроизводителем поспешили через лабиринт задних дворов к назначенному месту.

Диспозиция у них оказалась вполне выгодная. Дверь, за которой они скрывались, рассохлась и перекосилась так, что между ней и косяком оставалась щель, дающая возможность видеть и подъезд, и окна Правдолюба.

Руднев и Белецкий расположились так, чтобы не мешать друг другу в том случае, если придется стрелять. Савушкину места у двери уже не было, и он поднялся на пролет, заняв место у окна лестничной площадки.

Дмитрий Николаевич проводил молодого человека внимательным взглядом, оценивая его степень волнения. Савушкин был на удивление собран и, кажется, даже выглядел старше и серьезнее. Руднев поймал себя на мысли, что ему очень симпатичен этот широкоплечий парень с немного грубым, словно вырубленным из дерева, но умным и открытым лицом, упрямым подбородком, высоким лбом, на который лезли жесткие непослушные русые волосы, и живыми ясными глазами василькового цвета.

Все трое замерли в ожидании, отмеряя время по гулким ударам сердца.

Наконец в переулке появилась приземистая фигура надворного советника. Он шел спокойно и неторопливо, как человек, имеющий цель, но не испытывающий надобности спешить.

Белецкий тихо свистнул, и с лестницы послышался ответный свист Савушкина.

Анатолий Витальевич поравнялся с углом дома журналиста, и тут же из подворотни выскользнули пятеро, быстро прошли вдоль стены и словно призраки растворились в темноте подъезда, в который спустя минуту вошел и Терентьев.

Секунды тянулись неимоверно долго, наращивая напряжение и обостряя восприятие. Ожидание развязки переросло в физическое ощущение сосущей болезненной пустоты под грудиной.

Прошла минута, другая, и вдруг все закончилось.

Дверь дома Правдолюба Безжалостного распахнулась, и из нее появился Терентьев.

– Отбой! – гаркнул он.

После надворный советник пересек переулок навстречу Рудневу и Белецкому, вышедшим из своего укрытия. Выражение лица у Анатолия Витальевича было странным.

– Ушел? – спросил Белецкий.

Терентьев исподлобья посмотрел на друзей, на появившегося из-за их спин Савушкина и глухо ответил:

– Ушел… В царствие небесное.

Белецкий с блокнотом в руках стоял посреди маленькой неряшливой гостиной Правдолюба Безжалостного и рисовал схему места преступления, делая на ней скрупулезные пометки и отмечая даже самые незначительные детали.

Сам хозяин убогой халупы, уже окоченелый, полулежал в видавшем виды кресле подле заляпанного и поцарапанного стола, на котором стоял початый полуштоф и недопитый стакан. На стене над столом углем было выведено: «+2».

Покойник был в одном исподнем: коротких подштанниках и несвежей мятой рубашке, воротник которой с одной стороны пропитался кровью. На правой ноге у Правдолюба была надета ярко-зеленая шелковая турецкая туфля без пятки, а ее напарница валялась под столом.

Лицо мертвеца, и при жизни малоприятное, сейчас выглядело совсем отталкивающе. Видимо, в последний миг своей жизни господин Безжалостный испытал невыразимый ужас, который так и застыл гротескной гримасой. Черты лица были искажены, будто судорогой, полуоткрытый рот скривился, расширенные глаза до половины закатились, и казалось, что убитый пытается увидеть смертельную рану у себя на темени, из которой торчала деревянная рукоять стамески.

Помимо Белецкого, в гостиной находились доктор Дягелев, Савушкин и Терентьев. Четыре человека и покойник заполняли собой комнату практически полностью.

– Что скажете? – нетерпеливо спросил патологоанатома Анатолий Витальевич.

– Ничего не скажу, пока вы не дадите мне возможность нормально работать! – возмущенно ответил тот, отпихнув Белецкого и сердито воззрившись на Савелия Галактионовича, сосредоточенно переписывающего содержимое буфета. – Здесь невозможно ни развернуться, ни дышать! Можно убрать отсюда толпу?!

– Я уже закончил, – миролюбиво заявил Белецкий и ретировался.

Савушкин же с неожиданной для него самого храбростью вступил в препирательства.

– Дмитрий Николаевич попросил сделать опись вещей, – заявил он.

– Ах, ну раз Дмитрий Николаевич просил!.. Может, тогда господин Руднев и аутопсию проведет? – вконец обозлился Дягелев.

– Савушкин, займитесь пока опросом свидетелей, – цыкнул на помощника надворный советник и, когда Савелий Галактионович вышел, напустился на ворчливого доктора. – Ты, Филипп Иванович, давай-ка пыл свой на дело направь! И нечего настроение дурное на мальчишке срывать!

У Дягелева и впрямь настроение было отвратительным, значительно хуже, чем в обычное время. Причиной тому был тот факт, что, как выяснилось, ходатайство о назначении ему второго помощника так и не продвинулось, и теперь, когда Евдоким Лаврентьевич от дела был отстранен, Филипп Иванович и вовсе оставался без ассистента.

Вызов на место нового убийства застал Дягелева в морге при Божедомском кладбище, куда тот приехал для проведения экспертизы по одному из неопознанных мертвецов, смерть которого, по мнению Божедомского патологоанатома, могла носить насильственный характер. Филипп Иванович труп осмотрел и констатировал гибель в результате несчастного случая, а после завел с пригласившим его доктором разговор о желании того перейти под начало Филиппа Ивановича. Разговор этот был уже не первым, Дягелев давно присматривался к молодому талантливому и въедливому патологоанатому, но тот все колебался, тяготея более к фундаментальной науке, нежели к практической криминалистике.

На этот раз Дягелеву все-таки удалось добиться от коллеги согласия, но отсутствие официального решения по его прошению отодвигало срок назначения ассистента, и Филипп Иванович опасался, что молодой врач снова передумает.

– Не смейте делать мне замечания, Анатолий Витальевич! – взвился несносный доктор, игнорируя дружеское «ты». – Я из-за вашей безалаберности в отношении бумаги, направленной мною вам еще месяц назад, вынужден один на все дела разрываться. Как сочту нужным, так и стану работу свою исполнять!

– Нет уж! – вспылил в ответ Анатолий Витальевич. – На месте преступления вы, Филипп Иванович, формально в моем подчинении! Я тут главный, и прошу вас гонор свой унять! Если вам так все мешают, извольте, я велю всем выйти и сам уйду, но чтобы через десять минут у меня от вас первичное заключение по убиенному было.

С этими словами багровый от ярости Терентьев вышел из комнаты, громко хлопнув за собой дверью.

– Не топчитесь тут! – рыкнул он на городового, стоящего в прихожей. – На площадку идите! Встали, как шифоньер! Не пройти мимо вас!

Городовой поспешил исполнить приказ, с трудом опередив разгоряченное начальство, которое, спускаясь, еще и шугануло заменявшего Старина агента с фотоаппаратом.

На скамейке у подъезда Терентьев застал Руднева и Белецкого. Дмитрий Николаевич внимательно рассматривал схемы гостиной и задавал вопросы.

– Может, хоть вы чем порадуете? – все еще взбудораженно поинтересовался у друзей надворный советник.

Дмитрий Николаевич не ответил, а, в свою очередь, задал вопрос, подливший масла в огонь Терентьевского гнева.

– Что Филипп Иванович о причине смерти говорит?

– Ничего не говорит! – огрызнулся надворный советник. – Господин эскулап изволят сперва осмотр провести с чувством, с толком, с расстановкой, а лишь потом осчастливить нас, недостойных, своим авторитетнейшим мнением.

– Белецкий сказал, что следов удушения нет, – упрямо продолжил тему Руднев.

– Я их тоже не увидел. На мой взгляд, журналист помер от того, что ему череп стамеской пробили до самых мозгов. Кстати, его настоящее имя Пафнутий Никодимович Зайцев, мещанин из города Севска Орловской губернии.

– Да, «Пафнутий Зайцев» звучит совсем не так претенциозно, как «Правдолюб Безжалостный», – заметил Белецкий.

– И не так угрожающе, – добавил Терентьев. – А при его ремесле грозное имя – половина успеха.

– Вы про журналистику? – спросил Белецкий.

– Нет, я про шантаж, – возразил надворный советник. – Наш Зайцев-Безжалостный на хлеб преимущественно шантажом зарабатывал, а статейки писал больше для репутации, ну или в наказание несговорчивым жертвам. Думается мне, что за это он и поплатился. Замахнулся не по росту, вот его и определили.

– То есть вы считаете, Анатолий Витальевич, что смерть Правдолюба не имеет отношения к делу с нашим живописцем? – спросил Руднев.

– Черт его знает! – Анатолий Витальевич задумчиво потер подбородок. – Возможно, что сама смерть и не имеет. Но это не исключает, что журналист действительно был нашим художественно подкованным убийцей. Ведь ничто не мешало ему еще какие-нибудь темные делишки проворачивать. Например, с тем же Михеем Черным. И если Михею что-то в их концессии не понравилось, он вполне мог господина Зайцева порешить и спутать нам все карты. А может, и вовсе шантажист этот ложной нитью в нашем расследовании был и никакого касательства к адскому вернисажу не имел.

Руднев покачал головой.

– Я так не думаю, Анатолий Витальевич. Слишком много совпадений. Правдолюб был прямо или косвенно связан со всеми жертвами. И теперь, когда мы его находим, он вдруг погибает. Вероятность того, что так случайно сложились обстоятельства, чрезвычайно мала.

– И что же вы предполагаете?

– Как вариант, журналист был подельником живописца, и тот решил оборвать ниточку, которая могла привести к нему от Правдолюба.

– То есть вы считаете, что журналиста убил живописец?

– Да. Пока такая версия кажется мне наиболее вероятной.

Терентьев некоторое время помолчал, обдумывая слова Руднева, а потом возразил:

– Дмитрий Николаевич, вы же знаете, что убийцы, одержимые какой-либо безумной идеей, никогда не меняют характера своих злодейств. Во всех предыдущих случаях убийца душил жертв, убирал покойников и воспроизводил из них сюжеты картин, дополняя композицию другими телами и декорациями. Он отступил от своего правила только при убийстве сиделки и гречанки. В первом случае жертва оказала сопротивление, а во втором он, видимо, торопился и не имел времени разжиться телами.

– А почему он, по-вашему, торопился с Калисто? – перебил Руднев.

– Если бы вы задали мне вопрос до того, как я нашел Правдолюба с пробитой головой, то сказал бы, что убийца-журналист в срочном порядке убирал свидетеля.

– Вот! Я тоже так думаю!

– Дмитрий Николаевич, но в остальном убийство Калисто полностью укладывалось в выбранную им схему, – продолжал не соглашаться Терентьев. – Он сымитировал очередной шедевр живописи. И он не проливал крови. А здесь? Способ убийства иной и никаких намеков на картину.

Руднев тыкнул пальцем в записки Белецкого.

– Вот эта двойка на стене? Что она означает? Если это просто убийство из мести, то зачем ее написали?

– Не знаю, – признался Анатолий Витальевич. – Может, это знак какой тайный. Скажем, шантажист раскопал что-то про каких-нибудь сектантов, те его грохнули и подпись свою оставили.

– А может, эта двойка не имеет отношения к убийству, – вмешался Белецкий. – Может, ее сам покойный нарисовал с какой-нибудь целью. У некоторых людей есть привычка делать пометки на стенах, чтобы на виду были.

Руднев нетерпеливо отмахнулся.

– Ваши версии вполне вероятны, но если все-таки цифра – это очередная подсказка! Что она может означать?

– Если продолжить логику, которую вы, Анатолий Витальевич, усмотрели в убийстве Калисто, – осторожно высказался Белецкий, – то можно предположить, что двойка заменяет что-то, что убийца не имел в наличии для создания композиции. Возможно, опять же из-за нехватки времени. Вероятнее всего, ему снова не хватило тел.

Терентьев с Белецким воззрились на Руднева, а тот замер, глядя перед собой туманным взглядом.

– Вы знаете такую картину, Дмитрий Николаевич? – наконец прервал затянувшееся молчание надворный советник.

– Три персонажа… Босх… – пробормотал Руднев. – Пробитая голова…

Внезапно он переменился в лице, торопливо вынул давешнюю записку и быстро пробежал глазами.

– Оцепить квартал! – крикнул он, срываясь с места и кидаясь в подъезд, друзья бросились за ним. – Это «Удаление камня глупости»! Там есть четвертый персонаж – доктор!

Не помня себя, они взбежали по лестнице.

Дмитрий Николаевич на короткое мгновенье замешкался перед дверью, Белецкий оттолкнул его и вместе с Терентьевым ринулся в квартиру журналиста. Руднев последовал за ними, отставая на пару шагов. Он не успел войти в гостиную, как из нее раздался рвущий душу рев, такой, какой издает смертельно раненный зверь, рев, полный невыразимой боли и бессильной ярости.

Дмитрий Николаевич шагнул в дверной проем, отстранив преграждавшего ему путь Белецкого.

Его взгляд скользнул по убитому журналисту в кресле, по распахнутому шкафу, в глубине которого был виден темный проход, ведущий, по всей видимости, в соседнюю квартиру, и остановился на Дягелеве.

Филипп Иванович лежал на полу, широко раскинув руки, словно желая обнять этот мир. Его седая голова была повернута в сторону двери, на лице застыло выражение сердитого недоумения, неподвижные глаза смотрели с надменной укоризной. Из груди доктора, в том самом месте, где находится сердце, торчала рукоять охотничьего ножа.

Анатолий Витальевич стоял на коленях перед телом друга, сдавлено стонал и остервенело ударял кулаком в пол.

– С ним останься, – велел Дмитрий Николаевич Белецкому и вышел на лестничную площадку.

Снизу бежали полицейские во главе с Савушкиным.

Руднев жестом остановил их.

– Нельзя туда, – глухо сказал он, садясь на ступени. – Позже… Позову…

Проводить Филиппа Ивановича в последний путь людей пришло много, так что даже не всем из них хватило места в Преображенской церкви, где проходило отпевание. Пришли и его друзья по университету, и сослуживцы военной поры, и коллеги по Лефортовскому госпиталю. Пришли слушатели фельдшерских курсов и пациенты, чьи жизни спасал он сперва под турецкими пулями, и позже в больничной операционной.

Сыскное управление шло за гробом Дягелева полным своим составом, начиная от Аркадия Францевича Кошко и заканчивая самым младшим писарем. И суровая скорбь московских сыщиков по несносному ворчливому доктору была скорбью по товарищу, погибшему в неравном бою.

Филиппа Ивановича хоронили на Семеновском кладбище рядом с теми, кого его опытная рука спасти на ратном поле не смогла. Многие только во время похорон и узнали, что был Дягелев отставным офицером, что имел Георгиевский крест, медаль «За храбрость» и медаль русско-турецкой войны за Шипкинский перевал.

Печальный это был день. Даже небо с самого утра заволокло траурной дымкой, так что жгучий зной сменился тяжелой выматывающей духотой, от которой по лицам тек пот, мешавшийся со слезами.

За те два дня, что прошли с момента гибели Дягелева, московская полиция перетрясла всю Первопрестольную, ища хоть какой-нибудь след. Агенты обошли все бандитские кабаки и притоны, опросили всех осведомителей. За любые сведения, могущие помочь делу, была обещана награда. Криминальная публика, зная, что речь идет об убийстве одного из сыскных кем-то не из блатного сообщества, проявляла с легавыми благоразумную и дальновидную солидарность и оказывала сыщикам всестороннее содействие, но и это не помогло.

Выставленное по команде Руднева оцепление квартала было запоздалым. Обследование квартиры, соседствующей с квартирой Правдолюба, тоже оказалось безрезультатным. Она была нежилой и пустующей. Между квартирами был проход, прикрытый со стороны жилища журналиста шкафом с отодвигающейся задней стенкой. В пустой квартире из окна на крышу дровяного сарая была перекинута лестница. Судя по следам на подоконнике, ей неоднократно пользовались для отступления. Позже выяснилось, что журналист снимал обе квартиры, и стало очевидно, что Правдолюб сам оборудовал этот ход, чтобы иметь возможность сбежать в случае опасности, очевидно, нередко возникающей при его гнусном ремесле.

Когда на крышку опущенного в могилу гроба полетели горсти земли, от траурной процессии отделился ссутулившийся крепкий приземистый человек и пошел в боковую аллею, где в стороне от места погребения одиноко стояли две темные поникшие фигуры.

– Схоронили Филиппа Ивановича, – тихо и с какой-то надрывной нежностью сказал Терентьев, подходя к скорбно застылым Рудневу и Белецкому. – Наталья Петровна, – Анатолий Витальевич не смог выговорить слово «вдова», – просила передать вам, господа, благодарность за ваши соболезнования и поддержку, и за то, что вы на похороны пришли. А еще сказала, что ее порадует, если вы как-нибудь потом зайдете ее навестить.

Руднев молча кивнул, не находя слов.

Терентьев тоже помолчал, а потом спросил, глядя куда-то поверх крестов:

– Дмитрий Николаевич, вы в Бога веруете?

– Верую, – отозвался Руднев.

– А вы, Белецкий?

Белецкий неопределенно пожал плечами.

– И я вот так же, – вздохнул Анатолий Витальевич. – А Филипп Иванович верил. И еще шутил, дескать, кто из нас двоих там первым окажется, тот должен для второго реляцию по полной форме составить и в небесной канцелярии заранее пропихнуть, чтобы потом уж без проволочек вдвоем в райскую ресторацию завалиться нектар пить и былое вспоминать. Небось, уж начал бумагу-то кропать…

– Анатолий Витальевич, прекратите душу рвать и себе, и нам! – одернул надворного советника Руднев. – Полно вам себя казнить! Не ваша вина!

Терентьев встрепенулся, посмотрел на Дмитрия Николаевича в упор и, четко выговаривая каждое слово, произнес:

– И не ваша!

Снова повисло тяжелое молчание.

– Вы на поминки поедете, Анатолий Витальевич? – спросил наконец Руднев.

– Нет, – мотнул головой Терентьев, – без меня обойдется. Лучше делом займусь.

– Тогда идемте, нас ждет экипаж.

Терентьев неловко замялся.

– Дмитрий Николаевич, я вам должен одну вещь сообщить. Аркадий Францевич высказал однозначное требование, чтобы я перевез вас в Звенигород на конспиративную квартиру, которую он выхлопотал у жандармских. Сроку мне было дано три дня. Обсуждению это решение не подлежит.

– А если я воспротивлюсь? – хмуро спросил Руднев.

– Дмитрий Николаевич, я дал слово, что вы уедете…

– Дали слово?!

– Да! Дал слово чести, что через три дня вас не будет в Москве. Только при этом условии меня не отстранили от дела… И слово я давал вчера…

– То есть уехать я должен завтра?!

– Да, Руднев, завтра!

– Анатолий Витальевич, да как вы так могли?!

– Мог, потому что считаю, что Аркадий Францевич прав! Дело это для вас слишком личное, вы не должны в нем долее участвовать. И риск…

– Личное?! – негодуя, перебил Дмитрий Николаевич. – Для меня, значит, личное! А для вас? – Руднев кивнул в сторону могилы Дягелева. – Для вас не личное?!

Терентьев устало вздохнул.

– Дмитрий Николаевич, голубчик! Давайте прекратим этот бессмысленный спор! – взмолился он. – В конце концов, я не вправе обсуждать решения его высокородия22. Я человек казенный! Поезжайте домой. Помозгуйте там. Картинки свои порисуйте для прояснения. Глядишь, надумаете что полезное для дела! И ради Бога, не шляйтесь нигде до отъезда! Пощадите меня! Мне Филиппа Ивановича уже с лихвой!

Руднев хотел было что-то возразить, но надворный советник выглядел таким убитым, что у Дмитрия Николаевича не хватило духу.

– Простите мою несдержанность, Анатолий Витальевич, – проговорил он. – Я все понимаю… Куда вас отвезти?

– В контору, – ответил надворный советник и раздраженно дернул тугой воротник. – Господи! И когда только кончится эта треклятая жара?!

Терентьев достал платок, стер с лица пот, а когда снова опустил руку в карман, неожиданно замер.

– Что это? – спросил он, доставая из кармана простой почтовый конверт без подписи. – Откуда оно взялось?

Руднев заглянул Анатолию Витальевичу через плечо туда, где от могилы Дягелева потихоньку расходилась траурная публика.

– Кто был рядом с вами на похоронах? – натянуто спросил он.

– Кого там только не было! Вы же видели, сколько народа пришло. Я многих и не знаю…

Дмитрий Николаевич распечатал конверт, вынул оттуда сложенную вдвое напечатанную на машинке записку: «Уверен, удаление камня глупости сделало вас сообразительнее и расторопнее! Смотрите, снова не опоздайте!».

– Он издевается! – проскрежетал зубами Терентьев. – Что вы там пытаетесь вычитать, Дмитрий Николаевич?!

Руднев и впрямь впился в записку сосредоточенным взглядом.

– Напечатано на другой машинке, – сказал он. – Предыдущие печатались у Собакина, а эта нет. Почему?

– И почему же, по-вашему? – поинтересовался Белецкий.

– Потому что мы в шаге от разгадки. И он знает, что, застав его у Собакина, мы все поймем. Он боится!

– И хочет, чтобы мы тоже боялись, – проворчал Белецкий, – поэтому угрожает очередным убийством, но не дает подсказок.

Руднев упрямо мотнул головой.

– Ни одна из его подсказок не смогла помочь нам предотвратить трагедию. И я начинаю думать, что все это время мы смотрели не на те подсказки. Едемте, господа! Времени у нас в обрез!

Савушкин притих в своем углу, словно мышь под веником, боясь шевельнуться и дыша в полвдоха.

В конторе на тот момент кроме младшего делопроизводителя оставались только трое дежурных, звеневших чайными стаканами где-то в присутствии, и Анатолий Витальевич, ссутулившийся над своим столом, где были разложены документы по делу безумного живописца. Чиновник особых поручений методично пересматривал их, раскладывал и так и сяк, время от времени что-то бормотал и делал пометки в блокноте.

Последние три дня Савелий Галактионович был при начальнике неотлучно, стараясь с полувзгляда угадывать всякое его поручение, снося вспышки беспричинного гнева и подсовывая забывшему про сон и еду начальству чай с булками из ближайшей пекарни. Он видел, как Анатолий Витальевич в лютой осатанелости допрашивал осведомителей, как иступлено орал за нерасторопность на падающих с ног от усталости городовых и как плакал над прозекторским рапортом, составленным тем самым анатомом Божедомского морга, которого Дягелев прочил себе в помощники, и которого ускоренной процедурой назначили на должность судебно-медицинского эксперта в ведомстве московского сыскного управления.

Тогда-то только Савушкин внезапно осознал, что Анатолий Витальевич, видевшийся ему до этого мифическим Самсоном или Ахиллом, на самом деле человек. Человек, который глубоко и болезненно переживает гибель друга и терзается чувством неискупимой вины за случившееся несчастье. Но, как ни странно, рухнувшая иллюзия о героической сущности надворного советника, лишь укрепила в душе Савелия Галактионовича уважение и обожание к Анатолию Витальевичу.

После похорон, вроде как немного успокоившись, Терентьев зарылся в документы и не отрывался от них уже несколько часов, снова и снова перечитывая дело с самого начала, от буквы до буквы. Савушкин понимал, что надворный советник надеется найти какую-нибудь зацепку, пропущенную ими ранее, какую-нибудь ускользнувшую от внимания сыщиков мелочь, способную навести дознание на след злодея.

Сам Савелий Галактионович все эти три дня как-то о деле и не думал, а лишь горевал из-за смерти Филиппа Ивановича и волновался за Анатолия Витальевича. Теперь же сыскной азарт к нему вернулся, и он вспомнил про купленный каталог европейских картинных галерей. Очевидно, что первоначальный его план сопоставить географию нахождения прообразов страшных шедевров с отметками в паспорте Правдолюба Безжалостного, утратил свой смысл, но шанс выявить какую-нибудь закономерность, определяющую выбор картин и тем самым дававшую намек на личность преступника, оставался.

Савушкин осторожно выдвинул ящик, вынул оттуда неподъемный талмуд и уложил его перед собой, уперев в стопку папок. Не выдержав веса справочника, бумаги сдвинулись, и книга с грохотом рухнула на стол.

Видать и впрямь позабывший о присутствии своего помощника в кабинете, Анатолий Витальевич подскочил от неожиданного звука.

– Савушкин! Вы меня заикой сделаете! – рявкнул он. – Чем вы там заняты?!.. И вообще! Какого черта вы еще в конторе?

– Простите, ваше высокоблагородие… – смущенно пробормотал Савелий Галактионович. – Тут у меня каталог… Я хочу понять, как он картины выбирает… Помните, вы говорили?..

Надворный советник сдернул очки и сердито воззрился на Савелия Галактионовича, окончательно вогнав его в робость.

– Вы когда последний раз спали, Савушкин? – неожиданно спросил Терентьев.

– Не помню, – признался молодой человек.

– Оно и видно, – проворчал надворный советник. – Ну-ка, Савелий Галактионович, отправляйтесь-ка немедля домой!

– А вы?

– Савушкин! Не испытывайте моего терпения! Я сказал вам, марш домой спать! Можете на сон грядущий фолиант свой полистать. Ваши любимые психологи утверждают, что чтение на ночь мысли структурирует значительно. Глядишь, и в вашей голове ералаш уляжется… Пошли вон!

Младший делопроизводитель подхватил каталог и послушно поплелся на выход.

– Стойте! – неожиданно резко окликнул его Анатолий Витальевич. – Пешком не ходите, на извозчике поезжайте! Вот, возьмите двугривенный.

Надворный советник протянул своему помощнику пару монет.

– Да зачем? – Савушкин удивился не столько предложению начальства, сколько его встревоженному тону. – Мне тут недалеко… Я бегом…

– Когда же я научу вас, Савушкин, не обсуждать приказы старших по чину?! – возмутился Анатолий Витальевич. – Велено вам ехать извозчиком! Что непонятно? Книга тяжелая у вас. Процедура предусматривает в таких случаях выделять бюджет на доставку.

– Вы этот бюджет из своего кармана вынули, – заметил наблюдательный Савелий Галактионович.

– И вы мне сдобу тоже, чай, не от государственных щедрот носили, – парировал Терентьев. – Берите и поезжайте на извозчике. Это приказ, Савушкин!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Савелий Галактионович щелкнул каблуками, взял двугривенный и отправился прочь из конторы, таща подмышкой громоздкий справочник.

Почти всю дорогу от Гнездниковского переулка, куда был доставлен Терентьев, до Пречистенки Руднев с Белецким ехали молча. Погруженный в свои мысли Дмитрий Николаевич с каждой минутой становился все мрачнее и напряженнее, и когда он принялся барабанить пальцами по подлокотнику, Белецкий не выдержал и заговорил.

– Что вас беспокоит, Дмитрий Николаевич?

Руднев сделал нервный неопределенный жест.

– У меня такое чувство, словно я в жмурки играю, – ответил он. – Уж и ухватил кого-то, но понять не могу, кто это.

– Ухватили?

– Да, Белецкий! И от того, что он на расстоянии вытянутой руки, меня жуть берет!

– Дмитрий Николаевич, я метафоры ваши иной раз не понимаю! Вы хотите сказать, что вычислили убийцу?

Руднев немного помолчал, а потом ответил, очевидно, тщательно подбирая формулировку.

– Белецкий, я уверен, что имею на руках все куски головоломки. Или почти все! Осталось их только правильно сложить… Успеть сложить… Успеть прежде, чем снова произойдет непоправимое!

– Вы сказали, что у вас есть «почти все» куски головоломки, – бесстрастно и деловито произнес Белецкий. – Как я могу помочь вам собрать оставшиеся?

В это время они подъехали к Рудневскому особняку.

– Белецкий, мне нужно, чтобы ты прояснил два вопроса, – задумчиво ответил Дмитрий Николаевич, выходя из коляски.

– Первый, я полагаю, вы хотите знать, на какой машинке напечатана последняя записка? – высказал предположение Белецкий.

– Нет, это ты месяц выяснять будешь. В Москве слишком много пишущих машинок. Я хочу знать другое. Во-первых, кто проживает в квартирах, соседствующих с той, где жила Агата с нянькой. А, во-вторых, узнай, покойный Правдолюб приходил интервью брать один или с ним был кто-то еще. Спроси и в театре, и в Бахрушинской галерее, и у господина Золотцева поинтересуйся. Как что выяснишь, сразу сообщай мне и скорее возвращайся.

Белецкий коротко кивнул и уж было намеривался подать знак извозчику трогать, но Руднев его остановил.

– Белецкий, – натянуто произнес он, – будь осторожен!

Выпроводив Савушкина, Анатолий Витальевич кликнул дежурного, велел принести себе чаю и отчитал того за чрезмерно шумную болтовню, мешавшую ему работать. Расторопный малый молниеносно исполнил приказание их высокоблагородия и вместе с сотоварищами ушел в дежурку, откуда до начальственных ушей разговоры долететь не могли.

Терентьев остался один на один со своими мыслями. И мысли у надворного советника были тяжелые и муторные. Впервые за почти что четверть века, которые Анатолий Витальевич служил в полиции, он испытывал неодолимое желание оставить дело и передать его кому-нибудь другому. Терентьев не смел признаться в этом ни Кошко, ни Рудневу с Белецким, да и откровенность с самим собой позволил себе только теперь. В порыве этом он видел непростительную слабость и малодушие.

– Раскисли вы, господин надворный советник, разнюнились! – сердито пробормотал Анатолий Витальевич.

Он подошел к окну, долго возился со щеколдой и, наконец, распахнув створки, жадно вдохнул все еще душный и пыльный воздух. Вечерний зной сделался вязким и влажным, предвещая к ночи грозу.

Склонности к самокопанию Терентьев не имел, но осознание внезапно утраченной воли заставило его искать причину своей апатии. Было очевидно, что он до смерти устал, что душу ему изъела гибель Дягелева, что его тяготят отсутствие подвижек в расследовании и грозящая его друзьям неотступная опасность, незримая, но очевидная. Однако, перебрав все эти причины, Анатолий Витальевич понял, что дело не в них, а в том подозрении, что зародилось в нем еще тогда, когда балбес-Савушкин излагал свою теорию о виновности Руднева, и которое окончательно укрепилось после многократного пересмотра дела, коему он посвятил последние несколько часов.

Подозрение было зыбким, неконкретным и, пожалуй что даже фантомным, но тягостным и навязчивым. Все – и логика, и интуиция многоопытного сыщика – говорило Терентьеву о том, что преступником является человек из его близкого круга, посвященный как в подробности личной жизни его друзей, так и в ход расследования. Это был кто-то, кого он точно знал, кому, вероятно, доверял, с кем, возможно, говорил по душам, чью руку пожимал. Это подозрение, а вернее, теперь уже стойкая уверенность, выбивали чиновника особых поручений из колеи. Он отчаянно стремился разоблачить убийцу, но душа страшилась неминуемого удара, который нанесет ей осознание его наивной слепоты и обманутого доверия.

Анатолий Витальевич запер окно, вернулся к своему столу, глотнул остывшего чая, надел очки и принялся перечитывать записи в блокноте. Там между строк ему уже почти виделось имя убийцы, и он был полон непреклонной решимости наконец разглядеть его.

В этот момент зазвенел телефон. Терентьев снял трубку и услышал на другом конце голос Руднева.

– Анатолий Витальевич, немедленно приезжайте. Я знаю, кто он.

Добравшись домой, Савушкин строго и непреклонно выставил из своей комнаты хозяйку, и начал изыскания в малопонятных ему дебрях средневековой живописи.

Предмет этот оказался не таким уж простым и довольно многогранным. Помимо местонахождения музея, подноготной сюжета и автора, полотна характеризовались временем написания, стилем письма, вереницей законных и незаконных владельцев, оценочной стоимостью, количеством официальных копий и прочее, прочее, прочее.

Савелий Галактионович с похвальной методичностью рассортировывал все эти параметры, но никаких пересечений или закономерностей не находил. Он почти отчаялся и был уже готов оставить свою затею, но тут обратил внимание на перечень мастерских, делавших литографии интересующих его картин. Одно название повторялось во всех пяти случаях. И название это было ему знакомо.

Головокружительным вихрем в памяти младшего делопроизводителя промелькнули подробности дела, и он понял, что знает имя убийцы.

Задохнувшись от волнения, Савушкин бросился в находившуюся на углу его улицы аптеку, где, как ему было известно, имелся телефон. Поднятый с постели старик-фармацевт, поняв, что речь идет не о больном, жизненно нуждающемся в каком-то снадобье, сперва попытался выдворить Савушкина, но после нешуточная тревога молодого человека, а пуще того его уверенная настойчивость, подкрепленная демонстрацией полицейского билета, заставили аптекаря допустить Савелия Галактионовича до телефона.

Савушкина соединили с конторой. На его требование немедленно переговорить с Анатолием Витальевичем сонный дежурный ответил, что господин надворный советник еще час назад изволили уйти.

В квартире Терентьева телефона не было. Номера Руднева Савелий Галактионович не знал. Можно было, конечно, предупредить дежурного, но Савушкин прекрасно понимал, что указаниям младшего делопроизводителя никто подчиняться не станет. Оставался единственный вариант, бежать к Анатолию Витальевичу домой, и Савелий Галактионович припустился по пустынным ночным улицам что было сил.

Терентьев проживал в доходном доме в Воротниковском переулке. Подремывающий дворник, неоднократно видавший Савушкина вместе с Терентьевым и знавший об их роде деятельности, пропустил Савелия Галактионовича без лишних вопросов.

Уже порядком выдохшийся младший делопроизводитель стал подниматься на четвертый этаж. Ламп на лестнице не было, но через высокие пролетные окна лился свет от яркого уличного фонаря, расположенного напротив подъезда.

Савушкин успел преодолеть два этажа, когда из темной ниши квартирного тамбура со спины на него метнулась стремительная тень. Прежде чем Савелий Галактионович что-либо сообразил, ему зажали рот и тугой хваткой стиснули горло.

Не то от испуга, не то от удушья в голове у Савушкина помутилось, и вся его недолгая жизнь в одно мгновенье пронеслась перед его внутренним взором.

«Не успел предупредить!» – с отчаянием подумал он.

Меж тем нападавший швырнул его в угол и вжал в стену. Хватка стальной руки, зажимавшей Савелию Галактионовичу рот, на долю секунды ослабла, и тот, воспользовавшись этим, остервенело впился в эту руку зубами.

– Verdammt noch mal! (нем. Черт возьми!) – приглушенно выругался знакомый Савушкину голос и сердито прошипел уже по-русски. – Ни звука, Савушкин!

Савелий Галактионович наконец разглядел нападавшего и, к своему невероятному удивлению и еще большему облегчению, узнал в нем Белецкого.

– Молчите! – шепотом повторил помощник консультанта, выпустил молодого человека и зажал платком прокушенную до крови руку.

– Простите, я не узнал вас… – прошептал Савелий Галактионович. – Что вы здесь делаете?.. Мне нужно сообщить господину надворному советнику…

– Тише, Савушкин! – шикнул второй голос, и из темноты появился Руднев.

– Дмитрий Николаевич! – возликовал младший делопроизводитель и взволнованно выпалил: – Я понял, кто убивал! Это Старин! Он работает в той мастерской, где литографии делались.

– Знаю, – вполголоса ответил Руднев и глухо объявил: – И сейчас Старин намеривается убить Анатолия Витальевича. Если он вас заметит, Савушкин, то, вероятно, сделает это безотлагательно.

На выполнение поручения Дмитрия Николаевича Белецкому потребовалось около трех часов. За это время он доподлинно выяснил, что журналиста всякий раз сопровождал фотограф, неприметный очкастый господин неопределенного возраста, с густой седоватой шевелюрой и с бородой и усами той же масти. Большего никто из свидетелей сказать о фотографе ничего не смог, да и в принципе о факте его существования они вспоминали лишь после подсказки Белецкого. Зато фамильяр их яснословия упростил Белецкому задачу, охотно и многословно поведав, что соседей у Агаты не было. Ему – Золотцеву – специально было велено выбрать такую квартиру, чтобы избежать любопытных глаз, которые могли бы заметить визиты пифии к убогой сестре-близнецу и раскрыть таким образом тщательно хранимый Флорой секрет.

Из дома пифии Белецкий отзвонился Рудневу с докладом, и по тону, которым Дмитрий Николаевич велел ему возвращаться, он понял, что головоломка у того наконец сложилась.

Дмитрий Николаевич ожидал Белецкого едва ли не со шляпой в руке.

– Я вызвал Анатолия Витальевича, он должен вот-вот приехать, – сказал он, кратко изложив другу свои выводы о личности преступника.

Выводы эти Белецкого ошеломили.

– Вы назвали его Анатолию Витальевичу? – встревоженно спросил Белецкий.

Руднев растерянно замер.

– Нет, – сказал Дмитрий Николаевич, и на лице его отразились самые дурные предчувствия, – я по привычке23 говорил без подробностей.

– Подождите волноваться! – поспешил успокоить друга Белецкий. – Анатолий Витальевич выйдет из дверей сыскного управления, сядет в экипаж и доедет сюда. Что может случиться с ним за это время?

В ответ на риторический вопрос Белецкого раздался телефонный звонок.

Получив сообщение от Руднева, Анатолий Витальевич волнения не испытал, а напротив, почувствовал вдруг, как болезненная гнетущая тревога с него спала, уступив место привычной профессиональной собранности.

– Я уезжаю, – предупредил он, заглянув в дежурку, и строго повелел: – Быть на телефоне безотлучно.

Терентьев вышел на улицу и оглянулся в надежде увидеть извозчика. Можно было, конечно, приказать заложить казенный экипаж, но это бы оказалось дольше.

Как и следовало ожидать, в это время переулок был пуст, так что Анатолий Витальевич решил дойти до Тверской, где жизнь не замирала до глубокой ночи. Скорым энергичным шагом он направился вдоль переулка.

Едва надворный советник миновал арку соседнего от конторы здания, как его окликнули в спину.

– Добрый вечер, Анатолий Витальевич!

Терентьев резко обернулся, почувствовав пробежавший по спине неприятный холодок.

Перед ним стоял и приветливо улыбался Вениамин Юрьевич Старин.

Анатолию Витальевичу впору было бы удивиться, но вместо этого он испытал то, что ощущает человек, столкнувшийся наконец лицом к лицу с напастью, которую ожидал, но сути которой до того момента не ведал. Напряжение от опасности смешалось в нем со спокойной уверенностью, порожденной появившейся определенностью.

Анатолий Витальевич точно знал, что перед ним стоит убийца.

Старин считал прозрение надворного советника, и улыбка медленно сошла с его лица, сменившись выражением холодной злой насмешки.

– Душный вечер, не правда ли? – спросил он. – Не иначе, гроза будет. Как вы думаете, господин надворный советник?

– Я думаю пристрелить вас, Старин, – голосом, странным даже для него самого, ответил Терентьев.

В его голове в этот момент отчетливо всплыло воспоминание о разговоре, произошедшем несколько дней назад в квартире бывшего анархиста Рыбинского.

– Вы убили Филиппа Ивановича, потому что он заговорил об английской традиции фотографировать мертвых, и потому что вы когда-то рассказали ему, что учились фотографии в Манчестере… Он однажды мне об этом обмолвился… Вы боялись, что он догадается, – произнес Терентьев без малейшего сомнения.

Рыбинский отрицательно качнул головой.

– Не совсем так. Я убил бы его в любом случае, потому что того требовали правила игры. Но вы правы, его неуместные откровения послужили дополнительным поводом.

Терентьев неторопливо вынул из кармана «Смит-Вессон» и навел на Старина. Тот поднял руки.

– Станете стрелять безоружного? – с усмешкой спросил фотограф.

– Стану, – ровно ответил чиновник особых поручений.

Он бы и впрямь дернул курок, но в этот момент Вениамин Юрьевич сделал едва различимое движение рукой, и в его ладони оказалось свинцовое гасило, которое он молниеносно метнул в голову Анатолия Витальевича. Увернуться тот не успел и, оглушенный тяжелым ударом, рухнул на мостовую.

Белецкий снял трубку, назвался и тут же закаменел лицом.

Несколько секунд он слушал, а после передал трубку Рудневу, отрывисто произнеся:

– Это он…

Дмитрий Николаевич помедлил одно мгновение, глубоко вдохнул и спокойно произнес:

– Я слушаю вас, Вениамин Юрьевич.

Естественность и будничность, с которыми прозвучала эта фраза, похоже, сбили Старина с толку. Так или иначе, он несколько секунд молчал, а потом спросил:

– Вы знаете, почему я вам звоню?

– Догадываюсь, – сохраняя невозмутимость, ответил Руднев.

Голос в трубке снова смолк, и только шелест и треск телефонной линии царапали Дмитрию Николаевичу натянутые до предела нервы.

– Терентьев у меня, – сообщил наконец Старин.

– Где?

– У него в квартире.

– Каковы ваши требования?

Стоическая выдержка собеседника начала выводить Вениамина Юрьевича из себя.

– Вы, кажется, не понимаете серьезности ситуации! – прикрикнул он на Дмитрия Николаевича.

– Так разъясните, – отчеканил Руднев, нимало не меняя ровности голоса.

Он услышал, как Старин несколько раз судорожно вздохнул, очевидно, стремясь вернуть себе самообладание, и то, как Вениамин Юрьевич после заговорил, свидетельствовало о том, что ему удалось в этом преуспеть.

– Вы должны в течение пяти минут выйти из дома и сесть в ожидающий вас у подъезда экипаж…

– Я должен быть один?

– Нет. С вами должен быть Белецкий. Он тоже причастен… Итак, вы должны сесть в экипаж. Он отвезет вас ко мне. Из вашего дома никто не должен выходить до утра. Все двери и окна под наблюдением. Приехав в Воротниковский, вы должны подняться в квартиру Терентьева. Никого, кроме вас двоих, быть не должно. И вы должны быть безоружны… Имейте в виду, что если вы попытаетесь нарушить хотя бы одно из моих условий, я немедленно убью Анатолия Витальевича… Тоже произойдет, если я заподозрю, что вы привлекли полицию… Почему вы молчите, Руднев?

– Потому что слушаю вас, Старин… Это все?

– Да!

На этом разговор прервался.

Дмитрий Николаевич повесил трубку и все тем же бесстрастным тоном коротко изложил Белецкому суть требований Старина.

– Он блефует! – высказал предположение Белецкий.

– Может, да, а может, и нет или по крайней мере не во всем, – ответил Руднев.

– Нужно предупредить полицию!

– А если они сделают какой-нибудь опрометчивый шаг? Старин знает, как определить полицейскую операцию. На такой риск идти нельзя.

Дмитрий Николаевич подошел к окну и отдернул край портьеры.

– Нас ждет экипаж… – констатировал он. – Едем, Белецкий. Оружие оставляем.

Извозчик приветствовал ночных седоков неожиданным замечанием:

– Коли позволите, вашества, то я вам так скажу… Вы для тех гостей, в которые собралися, уж больно трезвые. Может, вас куды завесть, чтобы вы градус-то с сотоварищами своими выровняли? Оне-то уж, по всему видать, давно праздновать принялися.

На последующие аккуратные расспросы Ванька поведал, что на углу Тверской улицы и Гнездниковского переулка посадил к себе двух изрядно подгулявших прилично одетых господ. Один из них пьяно балагурил заплетающимся языком и, спотыкаясь, волок на себе своего товарища, хоть и куда более крепкого на вид, но упившегося и вовсе до бесчувствия и даже что разбившего себе башку через такое свое расслабленное состояние. Тот, что был трезвее, повелел отвезти их по адресу в Воротниковском переулке и уже на месте остановил извозчика у черного входа, пошутив, что, дескать, через подъезд идти никак нельзя, поскольку сволочь-дворник обязательно наябедничает супружнице его собутыльника, нынче отсутствующей по причине отъезда в провинцию к тетке. Извозчик, ясно дело, вошел в положение и даже помог дотащить пьяницу до квартиры. А после довез благодушного балагура до расположенной на соседней улице почтовой конторы, где дозволялось пользоваться телефоном в ночное время, чтобы тот, по его словам, вызвонил друзей и пригласил продолжить празднование большим составом. Ваньке же щедрый господин дал аж цельный рубь и велел этих самых друзей в лучшем виде доставить с Пречистенки.

Таким образом в отношении Терентьева слова Старина подтверждались, и друзьям оставалось лишь надеяться, что Анатолий Витальевич был еще жив и пострадал несильно.

По пустой Москве подгоняемый Рудневым извозчик довез их до Воротниковского переулка за четверть часа.

Подходя к подъезду, друзья обратили внимание, что в окнах Терентьевской гостиной виден приглушенный свет. В двух других комнатах – в кабинете и в спальне, а также в окне кухни было темно. Анатолий Витальевич проживал один на холостяцкую ногу. Кухарка приходила к нему только днем. И у Руднева мелькнула мысль, что добрую женщину сберег Бог: живи она при надворном советнике, наверняка пополнила бы собой список умерщвленных Стариным свидетелей.

Друзья незамеченными прошли мимо спящего в своей коморке дворника и стали подниматься в квартиру Терентьева. Когда они достигли второго этажа, дверь подъезда хлопнула, и кто-то побежал вверх по лестнице. Руднев с Белецким отступили в глубину квартирного тамбура и затаились. Через минуту неизвестный был уже рядом с ними, и они разом признали в нем Савушкина.

После того, как Белецкий затолкал Савелия Галактионовича в темноту тамбура, поплатившись за это прокушенной рукой, Руднев в двух словах объяснил младшему помощнику ситуацию.

– Чего ж мы стоим?! – в отчаянии зашептал Савушкин и попытался дернуться к лестнице, но стальная рука Белецкого ухватила его за шиворот и снова швырнула в угол. – Он же убьет Анатолия Витальевича!

– Он его еще вернее убьет, если мы не станем соблюдать его условий! – осадил молодого человека Руднев. – Вы должны оставаться здесь, Савушкин, и ни в коем случае не выдавать своего присутствия!

– Но!..

– Никаких «но»! Без моего дозволения с места не сходить! – свирепо пресек препирательства Дмитрий Николаевич, и Савушкин притих.

Оставив Савелия Галактионовича томиться неизвестностью на втором этаже, Руднев и Белецкий поднялись на четвертый.

Дверь в квартиру Терентьева была слегка приоткрыта, и они вошли.

Пройдя темную прихожую, друзья оказались в гостиной, освещенной мягким теплым светом настольной лампы с охрового цвета абажуром.

Анатолий Витальевич, обмякший и не подающий признаков жизни, сидел привязанный к стоящему посреди комнаты стулу. Надворный советник был без пиджака и с оборванным рукавом рубашки на правой руке, которая бессильно свисала и была глубоко изрезана вдоль от сгиба локтя до запястья. Из вскрытых вен сочилась кровь, тонким ручейком стекала по ладони и пальцам и капала в подставленную на полу хрустальную фруктовницу на высокой ножке.

Белецкий сразу же шагнул к надворному советнику и, нащупав у того пульс, сообщил:

– Живой, но крови потерял много, и голова разбита.

Руднев тем временем стоял неподвижно и напряженно прислушивался.

Белецкий сдернул с себя галстук и перетянул Анатолию Витальевичу руку выше локтя. Кровотечение сразу унялось.

Тут раздался звук захлопнувшейся входной двери, и из темноты прихожей в гостиную вошел Старин.

– Теперь отойдите от него, Белецкий! – резко приказал Вениамин Юрьевич. – Ваша забота трогательна, но абсолютно бессмысленна. Все равно он умрет, равно как и вы.

Старин остановился в дверях гостиной и продемонстрировал зажатую в руке жестяную банку.

– Знаете, что это? – спросил он.

– Предполагаю, что гелигнит, – ответил Руднев, придвинувшись ближе к Терентьеву и Белецкому, продолжавшему, несмотря на требования Старина, хлопотать над Анатолием Витальевичем.

– Верно, – согласился фотограф, – это гремучий студень. Если банка упадет на пол, квартира взлетит на воздух.

– Ваше предупреждение понятно, – произнес Дмитрий Николаевич, – можете переходить к сути.

В глазах Старина мелькнуло с трудом сдерживаемое бешенство. Было очевидно, что железная выдержка и надменное превосходство, демонстрируемые Рудневым, ломают его сценарий.

Несколько секунд он боролся со своими эмоциями и, взяв их наконец под контроль, приказал:

– Сбросьте пиджаки, господа!

Руднев с Белецким сняли пиджаки и откинули в угол.

– Карманы! Брючины! Руднев, снимите галстук!

Друзья послушно вывернули карманы и подняли брючины, демонстрируя отсутствие скрытых ножен или кобуры. Дмитрий Николаевич стянул с шеи галстук, демонстративно смял в руке и кинул к пиджаку.

Старин удовлетворенно хмыкнул.

– Приятно иметь дело с порядочными людьми, – заявил он и, указав на Анатолия Витальевича, спросил. – Вы узнали сюжет, Дмитрий Николаевич? К сожалению, у меня не было времени обставить все на должном уровне.

– Это моя картина «Сэр Персеваль и Святой Грааль», – высказал предположение Руднев.

– Точно!.. Давно хотел спросить вас, Дмитрий Николаевич, откуда взялась эта ересь с кровью рыцаря вместо крови Христовой? Сами придумали?

– Нет, – ответил Руднев и неспешно изложил: – Жил в тринадцатом веке французский монах, Изоре из Шинона. Он был большим знатоком куртуазного эпоса и переписал на библейский лад легенды о короле Артуре. Инквизиция признала брата Изоре еретиком и сожгла на костре вместе с трудами, но кое-что дошло до наших дней. Я объединил идеи мятежного монаха о святом причастии кровью раненого доблестного рыцаря с канонической версией легенды о сэре Персевале…

– Хватит! – прервал Вениамин Юрьевич. – Не пытайтесь тянуть время, Руднев! Слушайте меня! Пора завершать наше дело, господа. Поскольку ни у кого из вас не будет возможности узнать, чем все кончится, я расскажу. Завтра в квартире надворного советника Анатолия Витальевича Терентьева будут обнаружены три трупа. Его самого найдут истекшим кровью и изображавшим персонажа картины господина Руднева. Второй труп, как вы, надеюсь, уже догадались, будет ваш, Дмитрий Николаевич. Вы повеситесь, терзаемый угрызениями совести, оставив записку, в которой расскажете, как убивали людей и создавали из тел живописные шедевры… Вот уж Савушкин порадуется своей прозорливости!.. Ну а вы, Белецкий, будете застрелены вашим другом при попытке его остановить… Это тоже будет в его записке… Как вам такая история?

– Натянуто, – поморщился Руднев. – Если у меня есть пистолет, чтобы пристрелить Белецкого, разве бы я стал вешаться? Я бы пустил себе пулю в висок.

– Согласен, – признал Старин, – тут есть определенная накладка. Но я хочу, чтобы вы умерли позорной смертью…

– И насчет записки я не уверен, – с наигранным равнодушием продолжил критиковать Руднев. – Я не стану ее писать.

– Ничего, я сам напишу, – заверил Вениамин Юрьевич. – Вы же видели, как умело я подделываю ваш почерк.

– А с чего вы вообще взяли, Старин, что мы позволим разделаться с нами по вашей задумке? Желаете нас убить, взрывайте свою адскую смесь или попробуйте нас перестрелять. Уж в петлю я точно по вашему приказу не полезу.

– Еще ка-ак полезете, – протянул Вениамин Юрьевич и кивнул в сторону буфета. – Взгляните там, на полке.

Дмитрий Николаевич послушался и обнаружил среди фарфоровых чашек несколько фотографий.

Руднев взглянул на них, и сердце у него оборвалось.

– Что это? – спросил он, нечеловеческим усилием воли сохраняя невозмутимый тон.

– Это фотографии спальни и будуара мадмуазель Флоры. Разве вы не узнали? Я сделал их, пробравшись вчера к ней в дом и выбравшись оттуда совершенно незамеченным. Покойная Калисто научила, как это сделать, а я научил еще кое-кого из Хитровских знакомых – Правдолюба Безжалостного, на тот случай, если со мной что-нибудь случится… Надеюсь, вы все поняли, Дмитрий Николаевич?.. Так что? Полезете в петлю?

Руднев еще раз пересмотрел фотографии, помолчал, бросил короткий взгляд на Белецкого, а потом заговорил тихо и с расстановкой:

– Старин, я не имею понятия, в чем причина вашей ненависти ко мне, но готов допустить, что у вас есть все основания желать моей смерти. Вот только зачем же вмешивать в наши счеты третьих лиц? Отпустите моих друзей, и выясним наши отношения один на один, как это пристало делать мужчинам.

Старин хохотнул.

– Я не намерен вступать с вами в переговоры, Руднев. Тем более что и Терентьев, и Белецкий вовсе не невинные жертвы. Их вина не многим меньше вашей!.. Эй, Белецкий, вам с вашим ростом будет проще подвесить петлю.

С этими словами Вениамин Юрьевич вынул из-за пазухи веревку и кинул в руки Белецкому.

– Не вздумайте дурить, Фридрих Карлович! Мне известно…

Договорить Вениамин Юрьевич не успел.

Приоткрытое по причине жары окно распахнулось, и через него, сорвав портьеру, в гостиную ввалился Савушкин.

– Стоять! Полиция! – проорал Савелий Галактионович.

Старин на мгновенье оторопел, и этим его замешательством не преминул воспользоваться Белецкий. Одним стремительным броском он оказался возле убийцы и стиснул его руку, держащую взрывчатку. Опомнившийся Старин разжал пальцы. Белецкий был вынужден отпустить противника, чтобы успеть поймать жестянку с гремучим студнем, не дав ему сдетонировать.

Старин тут же кинулся ко входной двери и молниеносно исчез за ней. Следом за ним бросился Руднев и увидел, что Вениамин Юрьевич побежал вверх по лестнице.

Добежав до конца пролета, Старин быстро вынул что-то из кармана и швырнул в сторону Терентьевской квартиры. Руднев инстинктивно бросился на пол. За его спиной грохнуло, и Дмитрия Николаевича обдало градом осыпавшейся известки и отбитого кирпича. Однако он успел заметить, что взрыв был не таким уж сильным, как он ожидал. Думать о судьбе тех, кто оставался в квартире с заваленным теперь входом, он себе не позволил.

Вскочив на ноги, Руднев метнулся вслед за Стариным. Убийца опережал Дмитрия Николаевича уже больше, чем на пролет.

Отталкиваясь от перил, Руднев мчался, перескакивая через ступени, а в голове его крутилась злая мысль, что дальше крыши Старину теперь не убежать.

Дмитрий Николаевич выскочил на лестничную площадку между четвертым и пятым – последним – этажом, и тут сверху раздался выстрел. Руднева ударило справа повыше ключицы и швырнуло в стену. На несколько секунд мир провалился в серое марево, а когда вновь вынырнул из него, топот ног Старина слышался еще на полпролета выше.

– Скверно… – прошептал Дмитрий Николаевич, нащупывая на рубашке горячее липкое пятно.

Он снова побежал наверх.

Шаги Старина затихли.

Руднев гулко ударил по перилам, в ответ рявкнул выстрел.

– Второй, – прошептал Дмитрий Николаевич и крикнул. – Старин, стойте!

Прозвучали еще два выстрела.

– Третий. Четвертый, – отсчитал Руднев, преодолевая очередной пролет и сдергивая на ходу жилет.

Скрипнула чердачная дверь. Дмитрий Николаевич притормозил у последнего поворота лестницы и швырнул жилет вперед себя. Старин снова выстрелил.

– Пятый.

Руднев не знал, сколько выстрелов еще оставалось. Один. Три. А может, и все семь. Но тут все решилось само собой. Он отчетливо услышал характерный щелчок. Оружие убийцы дало осечку. Щелчок повторился снова и снова. Старин глухо выругался, чердачная дверь хлопнула, а после где-то над головой Руднева заскрипели ступени.

Более не скрываясь, Дмитрий Николаевич преодолел последний лестничный пролет, проскочил на чердак и по хлипкой деревянной лестнице без перил выбрался на крышу.

В этот же момент, словно по команде высшей канцелярии, небо расколола молния, загрохотал гром и хлынул проливной дождь.

В ярком холодном свете молнии Дмитрий Николаевич увидел стоящего в десяти шагах от себя Старина. Вениамин Юрьевич поднял руку с револьвером, и тот снова дал осечку.

– Вы неаккуратно зарядили, – спокойно заметил Руднев. – Или патроны у вас неродные. Барабан заклинило.

Старин отбросил бесполезное оружие.

– Похоже, что так, – согласился он. – Но кажется, я вас достал и с неродными патронами. А мои подельники достанут и вашу Флору.

– Блефуете вы насчет Флоры, Старин, – уверенно возразил Дмитрий Николаевич. – Вы сделали фотографии еще в мае. Там в вазах сирень. Где ее сейчас взять? А раз вы врете, значит, никакого секретного хода в доме нет.

Старин рассмеялся.

– Ладно, Руднев! Вы меня подловили!

Дмитрий Николаевич сделал шаг в сторону убийцы и спросил:

– Зачем же вы, Старин, наверх побежали? Вам же отсюда никуда не деться.

Вениамин Юревич стал медленно отступать к краю крыши, пока не остановился в шаге от открытого карниза, примыкавшего к огороженной невысокой балюстрадой эркерной части. Руднев шел за ним, сохраняя дистанцию в несколько шагов.

Дождь лил как из ведра, заглушая шаги и тяжелое дыхание противников.

Старин глянул через плечо, а потом поднял лицо к небу, с явным наслаждением подставляя его под живительные струи.

– Здесь к Богу ближе, Дмитрий Николаевич, – ответил он.

– Хотите покаяться и помолиться, Старин? Что ж, у вас есть минут двадцать, прежде чем сюда нагрянет полиция.

Вениамин Юрьевич криво усмехнулся.

– Каяться не мне одному следует. Вам, Дмитрий Николаевич, за ваш грех тоже геенна огненная уготовлена.

– О каком именно из моих грехов вы говорите?

– О лжесвидетельстве, опорочившем невинного человека. Об осознанном обмане, на который пошли вы, Терентьев и Белецкий, чтобы выгородить вас, Дмитрий Николаевич, и уберечь от наказания за убийство.

Снова вспыхнула молния, и Дмитрий Николаевич разглядел на лице Старина непримиримую ненависть.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, Старин.

– Не понимаете… Еще бы! Вы погубили честь порядочного человека, опорочили его память и даже думать об этом забыли!

– Вряд ли бы я о таком забыл. Объяснитесь, Старин! Что за историю вы ставите мне в вину?

Вениамин Юрьевич резко и неприятно рассмеялся.

– Вы говорите, Дмитрий Николаевич, у нас с вами минут двадцать tête à tête? Для разговора достаточно. Только сперва рассказывать будете вы. Мне интересно, как вы меня вычислили.

– Как вы и рекомендовали в своей записке, Старин, я перестал думать о себе, то есть искать ответ в мотивах преступника, и задумался о деталях совершенных им злодейств. Они-то и вывели меня на вас. Осведомленность преступника о моей жизни, о рисунке в кабинете Филиппа Ивановича, а главное, его невероятная способность постоянно опережать следствие на один шаг, что могло быть возможным только при доступе к информации о ходе дела. Все это говорило о том, что убийцей является кто-то из сыскной команды. От этого я и стал отталкиваться, держа в голове также то, что преступника отличает знание европейской живописи, владение светом и композицией, умение обращаться с телами. Первые три шедевра – «Весна», «Снятие с креста» и «Аркадские пастухи» привели следствие к журналисту Безжалостному. Мне уже было известно, что Правдолюб убийцей не является, поскольку сам стал его жертвой, но случайная связь интервью с выбором жертв представлялась маловероятной. Тогда-то у меня и мелькнула мысль о фотографе, который мог его сопровождать. Предположение подтверждали фотографии, снятые во время интервью пифии. На нескольких из них Правдолюб оказался в кадре вместе с Флорой. Понятно, что он мог это снять и сам, но почему бы ему не иметь помощника? Естественно, что предположение о фотографе заставило меня задуматься о вашей персоне. Ваше владение композицией и светом было очевидно. Мне также было известно, что вы работаете в фотомастерской, которая выпускает литографии. У вас очень сильные руки, вы натренировали их, таская свой фотоаппарат. Вы много раз бывали в морге, многое знали обо мне и были посвящены в ход дела. Я стал анализировать события, и все очень гладко сошлось. Начал я с пожара в архиве. Белецкий ни за что бы не оставил неубранной лупу, в этом я уверен. Ее кто-то вынул из футляра и подложил, а возможно, и действительно с помощью нее поджег бумаги. Именно вам было удобнее всех сделать это, ведь вы были в архиве без свидетелей. А перед тем у вас было достаточно времени, чтобы забежать к Собакину, напечатать записку и незаметно оставить ее у дежурного… Что вы пытались сжечь, Старин? Фотографии или дела?

– Дело. Я хотел, чтобы сгорело одно дело, в котором вы могли наткнуться на мое имя, – ответил Старин.

– Так я и подумал… А потом вспомнил, что в вашем присутствии рассказывал Анатолию Витальевичу про беседу с Калисто. Вы убили ее, чтобы она не проболталась о фотографе, сопровождавшем журналиста. Так?

– Абсолютно верно, – подтвердил Старин. – Я должен был ее убить, а дурацкий эксперимент Савушкина, вернее, то, как вы там в обморок свалились, подсказало мне идею с «Распятой грешницей».

– Но пожар в архиве несколько спутал ваши планы, – продолжил Руднев. – Вас задело пулей, и вы не могли задушить жертву раненой рукой. Поэтому-то вы ее оглушили, а после воспользовались удавкой. Дягелев предположил, что убийца боялся лишнего шума. Но тогда почему он решился приколотить жертву к стене? Дело было не в шуме, вы знали, что вас никто не услышит, так как по соседству никто не живет… Тяжело, наверное, с простреленной рукой крепить тело на стену?

– Тяжело, – согласился Старин. – Рана разошлась, так что мне пришлось разыграть падение с лестницы, чтобы у Филиппа Ивановича, который наверняка бы стал осматривать мою руку, не возникло вопросов о ее состоянии.

– А зачем вы вообще пришли к Рыбинскому? – спросил Руднев.

– Да я и не собирался к нему идти, поскольку ничего не знал о его связи с Правдолюбом. Я действительно хотел обратить внимание Терентьева на совпадение картин в Бахрушинской галерее и Хитровском кабаке, чтобы пустить дознание по новому ложному следу. Все было ровно так, как я рассказывал. Я пришел в морг, там услышал про Рыбинского и примчался, чтобы узнать, что известно ему, а значит, и вам. Понял, что после его свидетельств вы точно связываете смерть Калисто с журналистом, и его поимка – вопрос времени. А когда бы вы его поймали, он бы рассказал, что его приятель-фотограф предложил встретиться с Калисто вместо него, чтобы тот-де лишнего не светился после того, как натравил на строптивую гречанку хитровских упырей.

– Думаю, – снова заговорил Руднев, – что Правдолюб рассказал бы еще и про то, что приятель-фотограф попросил у него фотографии проституток на фоне расписной стены.

– И это тоже… – пожал плечами Старин. – По пьяной лавке дело было. Правдолюб пытался фраппировать меня шлюхами, а я в ответ показал ему свою коллекцию, которую наснимал, пока в Англии учился. Этот дурак аж протрезвел, когда понял, что на фотографиях живые с мертвецами обнимаются.

– Тогда, в Англии, вы и наловчились тела убирать?

– Ну да. Аккуратные руки, грим, парики, выправляющие лица швы, чтобы покойники хорошо на фотографиях смотрелись… С Правдолюбом я, правда, возиться не стал. Дрянь был человек, не заслужил.

– О, Старин! Да вы еще и о моральном облике своих жертв рассуждаете! Как же у вас тогда на Филиппа Ивановича рука поднялась?

– Себя вините, Руднев! Я вас предупредил и дал шанс предотвратить его гибель. Могли бы вовремя догадаться и про картину, и про запасной ход из норы шантажиста. Достаточно было просто как следует проверить соседнюю квартиру… И, между прочим, я-то к Филиппу Ивановичу проявил все возможное с моей стороны сочувствие. Он и не понял, как умер. Удар ножом в сердце куда как гуманнее удушения.

– Врете вы, Старин! Вы закололи Дягелева совсем не из милосердия, а потому, что понимали, что задушить он себя безропотно не позволит, окажет сопротивление и шум поднимет. Вы его боялись. Он и без того практически разоблачил вас, когда про английские традиции вспомнил. А modus operandi ваш ему как никому другому был известен. Он бы все сразу понял, приблизься вы к нему… Кстати, Старин, а как вы усыпляли бдительность у остальных жертв?

– Да уж чего было проще! Агата и блаженный – полоумные. Они что дети были! За доброе слово и пряник всякому бы доверились. Шалава эта, что с извозчиком увязалась, тоже не большого ума была, да и по ремеслу ей к причудам клиентов не привыкать. Мужик, что лед возил – здоровый черт был, еле я его удавил, шея что у быка – так его я пьяным порешил. А певичку балаганную – в сладострастном порыве. Она до последнего от похоти стонала, как кошка мартовская.

– Старин, вы отвратительны!

– Ну уж, извините, что задел вашу душевную тонкость!.. Так что там у вас, Руднев, еще на меня есть из наблюдений и догадок?

– Осталась только история с фейерверками у церкви Симеона Столпника. Она свидетельствовала о том, что злоумышленник должен знать свойства магния и серы, и это намекало на фотографическую вспышку… Ваша очередь рассказывать, Старин.

Старин снова подставил лицо под дождь.

– С какого же момента начать? – спросил он, обращаясь к самому себе. – Сперва, пожалуй, внесу ясность по всем эпизодам, как сказал бы Анатолий Витальевич. Все началось с моего случайного знакомства с Правдолюбом, который щедро платил мне за фотографии для его репортажей и других делишек. Тогда я уже вынашивал план с картинами как достойный способ отмстить вам. Красота и чудовищность такого преступления должны были потрясти обывателей и власти настолько, что обвиненный в нем человек был бы заклеймен навеки. Но я пока не знал, как вовлечь и подставить именно вас, Дмитрий Николаевич. Идея родилась после интервью пифии. Безжалостный решил превратить историю с Флорой в скандал. Уж не знаю, думал он его публиковать или просто хотел нажиться на шантаже. Так или иначе, он подкупил служанку и выведал про сумасшедшую сестру и про оракул. Вот тогда-то все и закрутилось. Я закупился мертвецами, припрятал их в леднике. Потом похитил полоумную Агату с ее сиделкой и сложил «Весну», после обнаружения которой вы, естественно, зацепились за Флору. И совсем завязли в этом деле после того, как я подогрел ваш интерес визитной карточкой и имитацией предсказаний…

– Как вы их сымитировали? – вставил вопрос Руднев.

Старин расхохотался.

– Вы так и не раскрыли тайну пифии? Ну и я вам не скажу!.. Слушайте дальше. Интервью с театралами и галерейщиками подсказало мне место для второй картины и сюжет для третьей. При помощи череды подсказок я прогулял вас по этому вернисажу, а заодно и навел на вас достаточно косвенных подозрений. В принципе, я мог бы на этом и остановиться, просто подбросив недостающие улики, но мне понравилось играть с вами, да и свидетелей пришлось убирать.

– Старин, пока вы не сказали мне ничего такого, о чем бы я и сам не догадался, – качнул головой Руднев. – С точностью до деталей я просчитал всю цепочку ваших злодейств. Но я по-прежнему не понимаю, что толкнуло вас на такую извращенную месть. Кого я, по-вашему, погубил? О ком вы говорили? Что за дело вы сожгли?

– Дело об убийстве в вашем имении в Милюково, произошедшем полтора десятка лет назад.

Снова сверкнула молния, и раскатистый гром прокатился по окрестным крышам, но не он, а ответ Старина потряс Дмитрия Николаевича.

– При чем тут это дело? Кто вы, Старин? – воскликнул он и шагнул к Вениамину Юрьевичу, желая через тьму и дождь вглядеться в его лицо.

– Стойте, где стоите, Руднев, – остановил его Старин. – Вы не узнаете меня. Мы с братом были очень непохожи.

– С братом?

– Да!.. Мне пришлось взять девичью фамилию матери после того, как благодаря вам мое родовое имя покрылось позором. А я, между прочим, так же, как и вы, Дмитрий Николаевич, столбовой дворянин. Я Семин. Вениамин Юрьевич Семин. Брат Платона Юрьевича Семина. Погибшего в вашем имении и обвиненного в убийстве и похищении артефакта из коллекции вашего отца, так называемого Яшмового Ульгеня. Как вам хорошо известно, ни того, ни другого он не совершал. Мой брат был честным и порядочным человеком, который поплатился за свою честность, погибнув от руки разоблаченного им негодяя. Но из-за вас и из-за лжесвидетельства ваших друзей для всех он так и остался вором и убийцей.

У Руднева мелькнула мысль, что он спит и ему снится кошмар на извечную его больную тему. Дмитрий Николаевич тряхнул головой. Ему очень хотелось верить, что морок сейчас растает и он проснется. Но все осталось как было. Он стоял под проливным дождем на крыше доходного дома в Воротниковском переулке, а напротив, у самого края карниза, спиной к пустоте стоял знакомый ему незнакомец из далекого и страшного прошлого.

– Мне жаль, что так случилось с вашим братом, – тихо произнес Руднев.

– Ах, вам жаль!.. А вы знаете, каково это, когда вашего брата хоронят втайне, словно преступника, и когда ваша мать сходит с ума и угасает за два месяца на ваших руках?!

– Нет. Но я знаю, каково в семнадцать лет очнуться калекой и узнать, что вашу мать и сестру схоронили без вас.

– Ваши собственные несчастья не служат вам оправданием, Руднев!

– Мне не в чем оправдываться. Возможности спасти вашего брата у меня не было.

– Вы могли снять с него обвинение!

– Не мог. Хотя бы потому, что Платон Юрьевич не был обвинен. Он был подозреваемым, но прямых доказательств его виновности следствие не нашло. Если вы читали дело, то знаете, что убийца так и не был найден.

Очередная вспышка молнии озарила крышу.

– Но вы-то, Руднев, нашли убийцу!

– Вы правы. Нашел и убил.

– Вот именно! Убили! Без суда и следствия, которые могли бы обелить имя моего брата! Более того, вы и ваши друзья похоронили всякую надежду на его оправдание, когда Терентьев замял дело, а Белецкий дал ложные показания, чтобы вас самого не призвали к ответу за самосуд! Разве не так?

– Почти так. Убийцу вашего брата и моих родных я убил, защищая свою жизнь. Он пытался застрелить меня, когда я потребовал от него написать официальное признание. Но дальше да, Терентьев действительно скрыл истинную причину случившегося, и Белецкий на следствии солгал. Только поступи они оба иначе, брату бы вашему это все равно не помогло. Доказательств вины истинного убийцы не было, и найти их не представлялось возможным!.. Повторяю, мне жаль!

– Ни черта вам не жаль! Вы даже не попытались восстановить справедливость!

– А вы, стало быть, попытались?! Убив девять человек?

– Эти смерти на вашей совести, Руднев! Мои убийства – следствие вашего преступления! Я убивал, потому что вы тогда скрыли правду!

– Нет, Старин! Вы убивали, потому что вы убийца или, возможно, потому что вы безумец. А моя вина лишь в том, что я не смог остановить вас раньше.

– Вы не понимаете, Руднев!..

– Я не понимаю только одного, Старин: почему вы вдруг взялись мстить мне спустя пятнадцать лет после тех событий?

Старин вздрогнул, будто очнувшись от наваждения.

– Это все Правдолюб, – ответил он наконец. – Он каким-то образом раздобыл материалы тех двух дел, про убийство в Милюково и про то, второе убийство, что совершили вы, Дмитрий Николаевич, вроде как из самообороны. Имя убитого вами человека было мне знакомо. Брат рассказывал о том, что подловил его на каких-то там махинациях. И в свидетелях по первому делу этот негодяй значился. Тогда-то я и понял, как все произошло, и решил, что вы должны ответить за бесчестие моей семьи.

Гроза начала стихать. Грохотало уже где-то вдали. Вместо молний небо озаряли зарницы. Струи дождя сменились редкими крупными каплями. Стали слышны тревожные голоса, доносившиеся снизу со двора, с улицы и из окон дома. Где-то недалеко зазвенел пожарный колокол, и ему отзывались свистки сторожей и постовых.

– Вот что, Старин, – сказал Дмитрий Николаевич после долгого молчания. – Когда над вами состоится суд, я буду свидетельствовать не только со стороны обвинения, но и со стороны вашей защиты. Я расскажу все, что произошло пятнадцать лет назад. Терентьев и Белецкий подтвердят мои слова. Это не спасет вас от пожизненной каторги, но, возможно, успокоит вашу душу сознанием свершившейся справедливости.

– Нет, Руднев, – ответил Старин, – справедливость свершится иначе!

И он бросился на Дмитрия Николаевича.

Руднев отскочил в сторону и съехал по покатой крыше к балюстраде. Старин потерял равновесие, попытался удержаться на ногах, но поскользнулся, упал и начал сползать к краю карниза. Руки его судорожно искали хоть какую-нибудь неровность, чтобы ухватиться, но мокрая кровля была слишком скользкой и гладкой.

Упершись раненым плечом в балюстраду, Руднев успел поймать Вениамина Юрьевича за шиворот, когда тот уже наполовину висел над черной бездной двора. Плечо пронзила резкая боль. Дмитрий Николаевич понял, что еще немного, и он потеряет сознание.

– Подтягивайтесь, Старин! – из последних сил простонал он. – Я не удержу вас!

Но вместо того, чтобы подтянуться, Вениамин Юрьевич оттолкнулся и, вырвавшись из ослабевшей руки Руднева, с кратким хриплым воплем полетел вниз.

С минуту Руднев лежал ничком, потом осторожно подполз к краю карниза и заглянул за него. На мостовой в свете фонаря чернел силуэт распластанного тела с неестественно вывернутыми руками и ногами. Вокруг метались всполошенные тени. До Руднева доносились испуганные крики обывателей и командные окрики полицейских. Потом к дому подъехали пожарный автомобиль и карета скорой помощи.

Дмитрий Николаевич сел и привалился спиной к балюстраде. Всякие силы оставили его, и он почувствовал, что начинает проваливаться в сон. И в тот момент, когда он уже балансировал на грани яви и забытья, из тайных чертогов его памяти к нему вышли улыбающиеся мать и сестра. Матушка склонилась над ним, протянула полупрозрачную руку и нежно коснулась ею его щеки.

Руднев понимал, что грезит, что он один на крыше, а щеку ему холодит стекавшая с мокрых волос вода, но он всем сердцем желал, чтобы видение не покидало его как можно дольше.

– Матушка… – прошептал он.

– Митенька, – прошелестел почти забытый им голос. – Все будет хорошо, родной мой… Теперь уж все закончилось…

И призраки растаяли, оставив в душе Руднева свет и покой. А еще через мгновение Руднева вывел из забытья уже вполне реальный, зовущий его голос:

– Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Wo seid ihr?! Redet mit mir! (нем. Где вы? Отзовитесь же!)

– Я здесь… – прошептал Руднев, не имея сил откликнуться громче, но не сомневаясь, что теперь уж он обязательно будет найден и ему помогут.

Прошло еще несколько секунд, и на крышу выбежал Белецкий.

– Здесь!.. Живой! – крикнул он кому-то, кто поднимался за ним следом, и бросился к Дмитрию Николаевичу.

Глядя через плечо склонившегося над ним Белецкого, Руднев увидел, как в двери чердака появилась плотная приземистая фигура Терентьева. Едва державшийся на ногах чиновник особых поручений тяжело опирался о плечо Савушкина и шатался, но голос его был, как всегда, зычен:

– Мы уж охрипли орать вам, Руднев! А вы тут звездами любуетесь?!

Белецкий принялся перевязывать прострелянное плечо Дмитрия Николаевича оторванной от своей рубашки полосой.

– Все!.. Все будет хорошо, Дмитрий Николаевич, – сбивчиво проговорил он. – Теперь уж все закончилось!

– Все закончилось… – эхом повторил Руднев и потерял сознание.

Дмитрий Николаевич мелкими перебежками отступал вниз по парадной лестнице своего особняка, а настырный Белецкий шел за ним по пятам и настойчиво требовал прекратить манкировать проблему с заказом на двойной портрет по мотивам Шекспировской «Бури».

– Дмитрий Николаевич, коли вы не желаете браться за эту работу, следует объявить об этом заказчику. Тянуть время – это неприемлемое решение! – назидательно твердил Белецкий.

– А по мне, так вполне себе приемлемое! – возразил Руднев.

– Дмитрий Николаевич, еще неделю я смогу ссылаться на то, что вы больны. А что я дальше скажу?

– Скажи, что я умер!

– Это не смешно!

– Ну хорошо, Белецкий! Что ты предлагаешь?

– Нужно написать письмо с извинениями и заверениями в глубоком почтении…

– Отличная идея! Вот и напиши! Ты же секретарь!

– Дмитрий Николаевич, мои обязанности секретаря предусматривают исключительно ведение вашей деловой переписки, а личную уж извольте вести сами!

– Нет тут ничего личного, Белецкий! Да и не могу я сам написать! Доктор велел мне руку щадить.

– О! Вы, никак, стали придерживаться врачебных предписаний? Тогда соблаговолите объяснить, почему ваша рука не на перевязи?

– Потому что я иду с визитом, а щеголять повязкой ça ne se fait pas (фр. не подобает).

У Белецкого наверняка бы нашлось что сказать и про визит, и про правила хорошего тона, но тут Господь Бог послал Дмитрию Николаевичу спасение от затянувшихся нравоучений, явив свою милость в лице кабинетского регистратора Савелия Галактионовича Савушкина, три дня как переведенного из младших делопроизводителей в просто делопроизводители.

Внеочередное повышение в должности Савушкину выхлопотал Терентьев, особо отметив в своем рапорте, что проявленные его помощником сообразительность и храбрость не только способствовали разоблачению и обезвреживанию убийцы, но и спасли жизни чиновника особых поручений сыскного управления и двух гражданских лиц. Ходатайство было удовлетворено, а сверх того, Савелию Галактионовичу выдали премию в размере пяти рублей, на которые тот выправил себе новый костюм.

Сам же Савушкин героем себя не считал, а напротив, переживал из-за обнаруженной им в себе нехватки смелости. Вывод этот Савелий Галактионович сделал на том основании, что уж очень ему было страшно, когда он шел по карнизу шириной в полпяди на высоте четвертого этажа, пробираясь к окну Анатолия Витальевича от окна соседней квартиры.

Своим смущением Савушкин в порыве доверительной откровенности поделился с Белецким, и тот высказал молодому человеку мнение, что закалке душевной стойкости значительно способствует укрепление тела, и предложил обучить Савелия Галактионовича собственной системе физических упражнений, которая способствовала развитию силы и ловкости, а также оттачивала боевые навыки. Савушкин принял предложение с восторгом и благодарностью. А что до Белецкого, тот был рад получить Савелия Галактионовича в ученики, во-первых, потому что симпатизировал молодому сыщику, а во-вторых, потому что занятия с Савушкиным заменяли ему привычные тренировки с Дмитрием Николаевичем, которые пришлось отложить на то время, пока у Руднева не заживет простреленное плечо.

Времени на занятия, однако, у Савушкина на поверку оказалось немного. Сперва он дневал и ночевал в больнице, куда угодили после памятной ночи Терентьев и Руднев и откуда оба, тяготясь больничными стенами, уже на третий день сбежали долечиваться домой. После метался челноком между квартирой надворного советника и управлением, поскольку неспособный в первые дни добраться до конторы Анатолий Витальевич тем не менее желал самолично и в кратчайшие сроки по всей форме завершить дело Старина. Ну, а уж когда Терентьев вернулся к обычному для себя распорядку службы, Савелию Галактионовичу стало некогда не то что брать уроки, но и поспать-то не всегда удавалось.

Сегодня же у Савушкина выдались свободные полтора часа, поскольку Терентьев вместе с начальником сыскного управления уехал на отчет к обер-полицмейстеру и паче чаяния никаких заданий своему помощнику не оставил. Воспользовавшись редкой возможностью, Савелий Галактионович примчался на Пречистенку и был крайне разочарован, столкнувшись с Белецким и Рудневым при входе.

– Извините, я, кажется, не вовремя, – расстроено промямлил делопроизводитель. – Вы, господа, я вижу, уходить собрались…

– Нет-нет! – поспешил успокоить Савушкина Дмитрий Николаевич. – Ухожу только я, а Белецкий как раз вас дожидается!

И, прежде чем Белецкий успел что-либо возразить, Руднев проскользнул мимо просиявшего молодого человека и выскочил за дверь.

Через полчаса Дмитрий Николаевич поднимался по изысканной лестнице особняка Миндовского, а сопровождавший его господин Золотцев взахлеб рассказывал накопившиеся с их последней встречи новости, перескакивая с предмета на предмет и нимало не заботясь тем фактом, что собеседник его до этих новостей не имеет никакого интереса.

– Их яснословие очень вас ждать изволили, – заговорщически прошептал фамильяр Дмитрию Николаевичу в самое ухо и впихнул того в гостиную.

Прекрасная ворожея расположилась среди бесчисленных подушек на просторном, обитом цветастым шелком восточном диване и небрежно поигрывала алой атласной кистью, украшавшей расшитый райскими птицами полог. Одета Флора была в просторный белоснежный хитон, кокетливо поддернутый подол которого открывал изящные ножки в золотистых сандалиях. Точеные обнаженные руки женщины унизывали тяжелые золотые браслеты. Затейливую античную прическу венчала жемчужная тиара.

Несмотря на многообещающее заверение Иннокентия Федоровича, последняя дельфийская пифия встретила Руднева нарочито холодно. Она скользнула по Дмитрию Николаевичу безразличным взглядом и равнодушно произнесла:

– Я не ожидала вашего визита, господин Руднев… У вас ко мне какое-то дело?

Обескураженный таким приемом, Дмитрий Николаевич несколько растерялся.

– Я желал видеть вас, сударыня, – ответил он и хотел поцеловать Флоре руку, но та демонстративно убрала ее.

– Ваше желание исполнилось, сударь. Вы меня увидели. Не смею вас более задерживать.

Дмитрий Николаевич отступил на шаг и сдержанно спросил:

– Я имел неосторожность чем-то обидеть вас, Флора?

Женщина вскинула прекрасную голову, ее восхитительные бархатные глаза гневно вспыхнули.

– И вы еще спрашиваете?! – воскликнула она. – Вы пропали на две недели! Ни визитов, ни писем, ничего! А теперь являетесь как ни в чем не бывало!

– Я посылал вам цветы! – попытался оправдаться Руднев.

– Ах, конечно! Вы посылали цветы! Они как нельзя лучше подчеркивали ваше равнодушие!

– Сударыня, мое чувство к вам уж никак нельзя назвать «равнодушием»!

– Тогда отчего же вы не давали о себе знать все это время?!

– Я не имел возможности!

– Надо же! Не имели возможности? Что же вам препятствовало? Вернее, кто? Отвечайте, Руднев, кто она?!

Поняв, что Флора ревнует, Дмитрий Николаевич улыбнулся.

– Вы еще и смеетесь! – вконец распалилась пифия. – Я требую ответа, сударь! Она знатна? Хороша собой? Блондинка? Признавайтесь, какая она?

– Свинцовая.

Пифия замерла, а после, когда до нее дошел смысл сказанного, порывисто вскочила.

– Боже мой! – дрогнувшим голосом проговорила она. – Вы были ранены?

– Имел неосторожность.

– Но почему вы не сообщили мне?

– Я не посмел тревожить вас подобными пустяками.

– Я бы пришла!.. Я бы заботилась о вас!

– Вот уж нет! Этого бы я вам не позволил! Не желаю, чтобы вы видели меня больным!

Руднев взял взволнованную пифию за руку, усадил обратно на диван и сам сел рядом.

– Мне нужно сказать вам важную вещь, сударыня, – заговорил он, серьезно и проникновенно глядя Флоре в глаза. – Это касается вашей сестры и вашей подруги. Человек, который их убил, мертв. Земного суда он избежал, но теперь предстал перед куда более суровым судьей.

– Мертв?.. Вы его убили?

– Он сам себя убил… Но это не все, что я хотел вам рассказать. Вы должны знать, что этого человека подтолкнул к злодейству мой поступок, совершенный много лет назад. Так что в какой-то мере я несу ответственность за гибель ваших близких…

Флора приложила палец к губам Руднева.

– Нет! – вымолвила она, печально качнув головой. – Нет, Дмитрий Николаевич! Замолчите… Не берите на себя чужие грехи… Вам и своих хватает!.. И отпустите, наконец, свои тяжелые воспоминания. Прошлое нужно оставлять в прошлом, а жить нынешним и уповать на будущее… Хотите узнать свое будущее?

– Не хочу!

– Неужели у вас нет вопроса, который бы вы хотели задать оракулу?

Руднев улыбнулся.

– Есть, но, боюсь, ответа мне не получить.

Флора помолчала, потом решительно встала и потянула Дмитрия Николаевича за собой.

– Я знаю ваш вопрос. Идемте.

Пифия провела Руднева в будуар и указала на лежащую на туалетном столике Библию в потемневшем кожаном переплете и заложенную костяной закладкой.

– Вот, – сказала она. – Вот он, ответ.

Дмитрий Николаевич взял книгу в руки.

– Это и есть ваш оракул? – удивленно спросил он, перелистывая пожелтевшие страницы.

– Да, – ответила Пифия. – Задайте вопрос, Дмитрий Николаевич.

– Как это работает?

Пифия вздохнула.

– Это единственный вопрос, который вас интересует, сударь?.. Что ж… Приложите руку к странице, ту, что без перчатки.

Руднев повиновался, и через четверть минуты на странице под его ладонью проступили блеклые греческие письмена.

– Это симпатические чернила! – изумленно произнес он. – Они проявляются от тепла.

– Абсолютно верно, Дмитрий Николаевич. Видимо, один из монахов обители Осиос-Лукас, при которой состоял наш приют, писал стихи. Это были светские стихи, греховные для принявшего постриг. И он вписывал их симпатическими чернилами в Святое Писание. Калисто случайно обнаружила это, когда мы с ней из любопытства пробрались в ризницу.

Дмитрий Николаевич пролистнул страницы и обнаружил несколько заломленных с одного угла листов.

– Для получения пророчества вы открываете книгу случайным образом, не так ли? – спросил он и приложил руку к странице с заломом.

На старой бумаге проступило: «…Волей богов… Вмешается опаленная рука… Десять остальных… Ты есть всему причина… Явится в минуту горя…» Начертание букв этих надписей хоть и походило на другие тайные письмена, было заметно менее архаичным.

– Книга открывается мне на той странице, на которой угодно оракулу.

Руднев поднял на Флору удивленный взгляд.

– Сударыня, но вы же сами все понимаете про симпатические чернила! Здесь нет никакой магии! Надписи становятся видны под любой рукой!

– Надписи да, – улыбнулась последняя из рода дельфийских пифий, – но только мне открываются прорицания. Оракул – не сама книга, Дмитрий Николаевич. Оракул – тайная вселенская мудрость, вещающая через нее. Задайте вопрос, сударь! Ну же!

– Помилуйте, сударыня! Я не знаю, о чем спрашивать тайную вселенскую мудрость!

– Не смейтесь! Спросите! Неужели у вас нет вопроса, на который бы вам хотелось получить ответ высшего разума?

Дмитрий Николаевич задумался и с улыбкой спросил:

– В чем смысл жизни?

Пифия пролистнула книгу, позволив ей открыться произвольно, и возложила на страницу свою тонкую изящную руку.

Постепенно под ее рукой проступили буквы, и Дмитрий Николаевич прочел:

«…Тогда в свой срок постигнет жизни суть,

Познав любовь

И матери, и женщины, и друга…»

23.07.2021

Имеется в виду постановка МХАТ пьесы И. С. Тургенева «Месяц в деревне», где главную женскую роль в то время исполняла Ольга Леонардовна Книппер-Чехова.

Руднев намеривается нанести визит Ивану Абрамовичу Морозову, промышленнику, меценату, коллекционеру живописи, проживавшему на улице Пречистенка в доме 21, где в настоящее время расположена Российская академия художеств.

Золотцев называет год по летоисчислению, введенному древнегреческим ученым Тимеем, который предложил отсчитывать года от первых Олимпийских игр, состоявшихся в 776 г. до н. э., вернее, от первой Олимпиады, в которой было достоверно известно имя победителя. Однако Золотцев, вероятнее всего, ошибается, называя год, так как древние греки использовали лунный календарь, а в нем год короче астрономического. Месяц дельфийского календаря Хераий соответствует в современном календаре периоду октября—ноября.

Вольто (от ит. Volto) – подвид венецианской маски, которая в наибольшей степени повторяла очертания человеческого лица.

Руднев говорит о великом русском актере Павле Степановиче Мочалове, который действительно какое-то время жил в доме, находящемся на церковном участке храма Симеона Столпника.

Адам де Ла-Аль – французский поэт, композитор и драматург XIII века.

Филипп Пинель (1745—1826) – врач, один из основоположников психиатрии.

Имеется в виду Ветхозаветное чудо спасения трех праведников от гибели в пламени печи.

Имя Дмитрий имеет греческое происхождение, и его значение – «посвященный богине Деметре».

Строки из романса Полины из оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама» на слова К. Н. Батюшкова.

«Кабанами» назывались ледяные параллелепипеды, которые зимой выпиливались на реке и складировались в несколько рядов в ледниках. Заготовкой льда занимались профильные артели.

Цитата из «Одиссеи» Гомера в переводе В. А. Жуковского.

Терентьев говорит о бароне Андрее-Эбернгард-Рейнгольд Романовиче Будберге, с 1905 по 1916 г. являвшемся московским обер-полицмейстером, и об Аркадии Францевиче Кошко, с 1908 по 1915 г. возглавлявшем московскую сыскную полицию.

Дягелев говорит об Императорской военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге и о медицинском факультете Московского университета. Специальность «Государственное врачебноведение» включала в себя судебную медицину, гигиену и врачебное законоведение.

Симеон Богоприимец считается покровителем осужденных и заключенных.

Оборона Шипкинского перевала – один из ключевых эпизодов русско-турецкой войны 1877—1878 годов.

Преображенская больница – старейшая психиатрическая больница в Москве.

Терентьев говорит про орден Святого Георгия.

Профессор логики и метафизики эдинбургского университета Уильям Гамильтон в книге «Беседы о философии и литературе», опубликованной в 1852 году, впервые назвал эту латинскую максиму «Бритвой Оккама», от имени английского монаха-францисканца, философа-номиналиста Уильяма из Оккама.

Шпанка – криминальный элемент самого низкого ранга. Здесь и далее используются жаргонизмы, почерпанные в основном из монографии «Справочный указатель для чинов полиции. Фотографии профессиональных преступников по категориям, с очерком антропометрии и приложением краткого словаря воровского языка», составленной в 1903 году начальником Московской сыскной полиции Василием Ивановичем Лебедевым.

Голошейка – повседневная рубаха с круглым вырезом и боковым разрезом, была характерна в то время для старообрядческого населения и уральских рабочих. Бритая голова этого персонажа может говорить о том, что он беглый каторжник. Перед отправкой на каторгу заключенным выбривали полголовы, и потому беглые сбривали волосы полностью, чтобы отрастить их равномерно.

Аркадий Францевич Кошко, о котором говорит Терентьев, имел чин статского советника.

В начале ХХ века телефонистки имели возможность слушать разговоры абонентов и зачастую делали это от скуки или из любопытства. Поэтому люди того времени имели привычку не упоминать в телефонных разговорах то, что не было предназначено для посторонних ушей.