Вечер в доме графа Каменского проходил в той странной патетичной атмосфере, которая после Сараевского выстрела1 стала обычной для всякого московского светского мероприятия. Желая перещеголять столицу в патриотизме, что уж сложно было сделать после того, как величайшим повелением в одночасье обрусел немецкий отзвук её славного имени2, высший свет Первопрестольной ввёл среди себя моду на споры о военных кампаниях, анекдоты про Вильгельма II, критику «Сердечных» союзников3, а также на русский язык, Глинку, «Севастопольские рассказы» и обязательность мундиров да орденов во всяком приличном собрании. Великая война требовала от общества великих настроений, и пусть даже подпитывались они в последние полгода не выдающимися победами, а значимыми ошибками и потерями.

Граф Фёдор Андреевич Каменский был одним из тех, кто в первые же дни войны гордо поднял и теперь самоотверженно нёс знамя патриотизма. Он основал добровольческое общество «Русичи», видевшее своей задачей всячески способствовать скорейшей победе России в первую очередь за счёт значительных пожертвований его членов на нужды фронта и военной науки, а также за счёт бравурной риторики, рупором которой стал издаваемый обществом журнал «Жизнь за царя».

Графиня Анна Романовна Каменская поддержала благородное начинание своего супруга и, в свою очередь, учредила «Союз русских жён», в который за одну неделю вступило около сотни благородных дам и девиц самых звучных московских фамилий. «Русские жёны» собственноручно вязали душегрейки и рукавицы, резали бинты, собирали посылки на фронт с консервами, конфетами и образкам, а также писали доблестным воинам прочувствованные письма. Помимо того, каждая вторая из участниц женского союза прошла курсы сестёр милосердия при Лефортовском госпитале, и каждая третья ходила там же за ранеными.

Два раза в месяц в доме Каменских проходили званые вечера, на которые обязательно приглашались либо политики, либо военачальники, имена которых не сходили с газетных страниц или, напротив, были глубоко засекречены, но всем и каждому было доподлинно известно, что его высокопревосходительство господин такой-то первый человек в кабинетах власти и именно от него зависит, как далее будут развиваться события на театре военных действий.

На этот раз с приглашенной персоной вышла какая-то накладка. Фёдор Андреевич многозначительно намекал, что почётный гость, де, был срочно вызван к «самому», и это снимало всякие вопросы, но всё-таки несколько ломало заведенные правила. Поэтому хозяевам самим пришлось задавать тон беседам и придумывать для гостей дополнительные развлечения. Особенно усердствовала в этом энергичная Анна Романовна, так что кое-кто из гостей через некоторое время начал аккуратно избегать её навязчивой активности. В числе таковых был и Дмитрий Николаевич Руднев, представляющий для хозяйки вечера особый интерес, связанный, правда, с идеями не патриотическими, а матримониальными, имеющими прямое отношении к дочери Каменских, очаровательной девятнадцатилетней Татьяне Фёдоровне.

Крайне редко посещающий светские приемы, Дмитрий Николаевич был одним из перспективнейших московских холостяков. Помимо того, что он носил славное и благородное имя, а также имел весьма солидное состояние, Руднев был известным художником, писавшем в волнительном и модном романтическом стиле английских прерафаэлитов, а в добавок к этому слыл едва ли не личным сыщиком при самих Романовых, расследующим дела исключительно по высочайшему повелению, за что был отмечен личными благодарностями государя, чином камер-юнкера, а также орденами Анны второй степени, Святого Александра Невского и Владимира третьей степени.

Дмитрий Николаевич и впрямь занимался расследованиями, но государственной службы не нёс, сотрудничая на общественных началах с разными специальными службами, в первую очередь с московской сыскной полицией. Он действительно был отмечен августейшей милостью, но никогда не распространялся, за какие именно заслуги. Руднев вообще не любил рассказывать о сыскной стороне своей жизни, обозначая себя в обществе исключительно как художника, и такие таинственность и скромность значительно подогревали слухи о его невероятных заслугах.

Впрочем, Руднев давал и другие поводы для сплетен, занимательных преимущественно для дамских салонов. Там частенько с интересом обсуждали, кто из московских красавец в настоящее время служит художнику-романтику музой, как долго на этот раз продлится роман, и есть ли у избранницы шанс провести Дмитрия Николаевича вокруг аналоя. До венца дело никак не доходило, и потому почтенные мамаши, у которых имелись дочери на выданье, держали ухо востро, а сами барышни украдкой вздыхали по таинственному господину Рудневу.

Дмитрий Николаевич женщинам исключительно нравился. Невзирая на своё избегание светских мероприятий, Руднев обладал изысканными манерами и был крайне обаятельным и приятным кавалером. Он умел тонко пошутить и сделать галантный комплимент, был чрезвычайно эрудирован и прекрасно образован, а кроме того, имел очень привлекательную наружность.

Разменяв до половины четвертый десяток, Руднев сохранил юношескую легкость фигуры и движений, и, хотя был невысокого роста, выделялся гордой осанкой и благородной статью. Лицо его было на редкость правильным, словно точёным, и в обрамлении светлых, чуть более длинных, чем предписывала мода, волос, напоминало рыцарский образ со средневекового портрета. Более же всего дамские сердца волновали глаза Дмитрия Николаевича. Большие, серые, как раухтопаз, они обычно смотрели на мир рассеянно и туманно, но в иные моменты взгляд их делался острым и проницательным, проникающим в самую душу собеседника.

Единственный свой внешний изъян – уродливые шрамы от ожога, покрывавшие его правую руку от плеча до кончиков пальцев – Дмитрий Николаевич скрывал под перчаткой, которую носил постоянно и никогда на людях не снимал. Однако и эта его черта, по мнению женщин, придавала облику Руднева лишь дополнительный шарм и привлекательность.

На прием к Каменским Дмитрий Николаевич явился во фраке. Патриотический пафос ему претил, да и придворный мундир казался уместным лишь на императорском приёме. Единственной его уступкой возведенному в правила светского этикета отечестволюбию был Владимирский крест на шее, о чём он, правда, тоже скоро пожалел, так как это провоцировало вопросы, обсуждать которые он не имел ни малейшего желания.

Лавируя среди гостей и с опаской поглядывая в сторону хозяйки вечера, Руднев нетерпеливо смотрел на часы и с каждой минутой всё более проникался намерением уйти. Останавливало его только то, что пришёл он сюда ради встречи с другом детства, о которой тот попросил краткой, но убедительной запиской.

Товарищ всё никак не появлялся.

Наконец в зал вошёл видный господин лет тридцати пяти – сорока с умным, породистым лицом и выправкой, выдававшей в нём, несмотря на фрак, офицера. Найдя взглядом Руднева, вновь прибывший дружески махнул и поспешил к Дмитрию Николаевичу через залу, по ходу пожимая руки знакомым мужчинам и любезничая со всеми дамами поголовно.

Это был князь Павел Сергеевич Вяземский, подполковник Генштаба, вроде как служивший эполетным украшением при одной из российских дипломатических миссий в Европе, а на самом деле занимающийся куда как более серьёзными делами.

Семья Вяземских состояла в родстве с Рудневыми. Будучи ребёнком, Павел Сергеевич вместе с родителями частенько гостил в родовом имении Рудневых в Милюкове и крепко дружил с юным Дмитрием Николаевичем. Позже дороги их разошлись. Вяземского отправили в Пажеский корпус, после которого тот несколько лет служил в гвардейском полку, а затем поступил в академию Генштаба и блестяще её окончил. Руднев же остался в Москве, отучился в классической гимназии и получил в московском университете диплом с отличием по юридической специальности.

– Сколько лет, сколько зим! – радостно провозгласил Вяземский, заключая Руднева в объятья. – Это же когда мы с тобой, Дмитрий Николаевич, в последний раз виделись?

– Да уж лет пять как, – отозвался Руднев, отвечая на крепкое рукопожатие. – Ты, Павел Сергеевич, тогда, помнится, при аксельбантах был. А нынче что же? Ваше сиятельство инкогнито?

– Моему сиятельству по нынешним временам не пристало эполетами сверкать и орденами звенеть, – уклончиво отозвался князь и тихо добавил: – Спасибо, Митя, что согласился встретиться.

Павел Сергеевич взял Дмитрия Николаевича под руку и отвёл немного в сторону от основной массы гостей.

– Отчего же ты, Паша, ко мне не пришёл? – спросил Руднев. – Мы бы там приятно посидели и поговорили приватно. А здесь вон сколько глаз и ушей.

– Глаза и уши – это то, что надо! – заверил Вяземский. – Пусть видят и слышат, как я рад случайной встрече со старинным другом.

– Случайной?

– Исключительно!

– Вот значит, как? Выходит, ты, Павел Сергеевич, хотел меня увидеть не просто как старинного друга?

– Я тебя, Митя, во многих качествах видеть желал! – заверил князь, хлопнув Дмитрия Николаевича по плечу.

– Будет рисоваться! – фыркнул Руднев. – Излагай давай.

Вяземский взял с подноса подошедшего официанта два бокала с шампанским, отдал один Дмитрию Николаевичу и с искренней прочувствованностью сказал:

– Давай, Митька, за встречу выпьем!

Они выпили, и Павел Сергеевич оттеснил Руднева ещё дальше от гостей.

– Мне нужна твоя помощь, Митя, – сказал он уже ровно и деловито, но сохраняя на лице восторженную улыбку. – Дело очень странное и, боюсь, нехорошее… Ты пей, Митя, пей… И не смотри на меня так серьёзно…

– Пашка, я твоим шпионским штучкам не обучен! Лицом играть не умею! – возмутился Руднев наущению князя.

– Вижу, что не умеешь, потому и говорю – пей, – не сморгнув, ответствовал подполковник и, не меняя интонации, продолжил: – Вопрос касается государственной безопасности …

– Паша, дальше не продолжай! Я за такие дела не берусь! Тебе это отлично известно! Мои компетенции лежат в области уголовного криминала, а политика и военная разведка – это уже не моя стезя. Я в этом ничего не смыслю, и от того не занимаюсь.

– Тоже мне чистоплюй нашёлся! – рассмеялся Вяземский, звонко приложив свой бокал к бокалу Руднева. – Допивай!

Дмитрий Николаевич подчинился, и тут же у него в руке оказался новый бокал.

– По твоей конспиративной легенде мы должны напиться? – уточнил он у Павла Сергеевича.

– Зачем напиваться-то? – хмыкнул тот. – Достаточно будет и того, чтобы мы были навеселе. И пока мы этой кондиции не достигли, слушай.

– Сказано тебе, политикой я не занимаюсь!

– Ты ей, может, и не занимаешься, да только при сегодняшнем раскладе, Дмитрий Николаевич, она сама всеми занимается. Так что не вороти нос! Тем более, что твой послужной список мне отлично известен, и просто так, за здорово живешь, я бы к тебе не пошёл. Мне нужен именно ты!

– У тебя целый Генштаб, министерство иностранных дел и прочее разное, о чём я даже не слыхивал! – Дмитрий Николаевич сделал ещё одну попытку урезонить князя. – На что тебе заштатный московский сыскарь?

– На то, что ты лучший! Ты сможешь это распутать!

– Ох, Пашка! Знаю я чего твои комплементы стоят! Всегда ты так делал! Ещё в Милюкове! Напоёшь в уши, я, как дурак, поведусь на твою затею, а потом мне влетит по первое число!

Павел Сергеевич весело рассмеялся.

– Было дело! – признался он. – И неоднократно… Помнишь, как мы с тобой стащили охотничьи ружья и собрались в Америку бежать? А твой воспитатель нас поймал… Этот… Как его?.. Немец…

– Белецкий, – подсказал Дмитрий Николаевич.

– Точно!.. Он нас за эту выходку заставил пять кругов вокруг большого пруда бежать. Я в позу встал! Говорю, я князь! А он: «Простите, ваше сиятельство! Как-то я не подумал… Раз князь, вам еще два круга причитаются…» Понимал же, ирод, что я жаловаться никому не стану! Мне бы батюшка вдвое прописал: и за проделку, и за жалобу… Эх! Хорошие были времена! А, Митька?

– Хорошие, Паш! Хорошие, – поддержал Руднев и со вздохом добавил: – Рассказывай уж давай, что у тебя там за история приключилась.

– За хорошие времена! – провозгласил Вяземский, и подскочивший официант снова сменил им пустые бокалы на полные.

Покуда расторопный малый крутился подле друзей, Дмитрий Николаевич окинул взглядом зал, оценивая безопасность своей диспозиции относительно снова что-то затевавшей графини Каменской, и вдруг обратил внимание на неизвестную ему даму.

Незнакомка была, пожалуй что, красива, но не той очевидной, всем понятной миловидностью, а изысканной дерзкой привлекательностью сильных и неординарных натур. Черты её лица были немного жёсткими, подбородок и складка губ – упрямыми, взгляд удивительно ярких синих глаз – умным и волевым. Женщина двигалась легко и грациозно, улыбалась естественно, без тени жеманства.

Одета незнакомка была с той элегантной простотой, которая однозначно свидетельствует о хорошем вкусе и достатке. На ней было густо-синее шёлковое платье с тонкой серебряной вышивкой по подолу. Лаконичный крой туалета выгодно подчёркивал изящество фигуры, а глубокий изысканный оттенок как нельзя лучше подходил к пышным темным волосам с благородным каштановым отливом. Из украшений на женщине были лишь богатая жемчужная нить из крупных розоватых бусин и накинутая на точёные плечи легкая серебристая шаль.

Незнакомка, казалось, заметила взгляд Дмитрия Николаевича, обернулась в его сторону и улыбнулась. Руднев ответил ей лёгким поклоном.

– Хороша, не правда ли? – спросил Вяземский, проследив взгляд друга.

– Да, – рассеяно ответил Руднев. – Божественна!

Князь хохотнул:

– Что, Митька, уже думаешь, как бы её на портрет уговорить? Кабы я имел твой талант, изобразил бы её в образе феи Морганы или Медеи…

– Кто она? – спросил Руднев, не обращая внимание на подшучивания Вяземского.

– Ты не знаешь?! Тебе, Митя, почаще нужно в люди выбираться!.. Она по происхождению француженка. Зовут Шарлотта Атталь, вдова швейцарского фабриканта-миллионщика. Прежде чем стать супругой мэтра Атталя, прекрасная Шарлотта успела побывать баронессой Монфор-л’Амори. Старый барон годился ей в дедушки, но щедро вознаградил свою de joie (фр. отраду) завидным наследством. О более юных годах мадам ничего доподлинно не известно.

– Что же госпожа Атталь делает в Москве?

– После смерти мужа она взяла в управление его предприятия и вот теперь приехала договариваться о каких-то совместных делах с Павлом Павловичем Рябушинским4.

– Откуда ты, Паша, про неё столько знаешь? – удивился Дмитрий Николаевич.

– Служба такая, – усмехнулся подполковник. – А хочешь, Митя, я тебя ей представлю?

И, не дожидаясь ответа, Павел Сергеевич потащил Руднева через залу в сторону госпожи Атталь, которая всё это время с интересом наблюдала за друзьями и улыбалась.

– Не передать словами, как я рад вас видеть, мадам! – по-французски воскликнул Вяземский и поцеловал благосклонно протянутую руку.

– Я тоже очень рада нашей встрече, князь, – ответила вдова фабриканта глубоким мелодичным голосом.

– Позвольте представить вам моего друга, – бравурно продолжал Павел Сергеевич. – Это господин Руднев Дмитрий Николаевич. Человек исключительных достоинств и знаменитый художник!

Руднев поклонился.

– Для меня огромная честь познакомиться с вами, мадам! И не слушайте моего друга! Он слишком щедр на эпитеты в мой адрес.

Мадам Атталь протянула Дмитрию Николаевичу руку и рассмеялась.

– Я знаю о вас, господин Руднев, – произнесла она, неожиданно перейдя с французского на вполне хороший русский язык, слегка приправленный приятным мягким акцентом. – Мне очень нравится ваша живопись. Я видела ваши работы ещё в Париже. Они похожи на английский модерн, но куда более живые и чувственные… Это так по-русски…

– Благодарю вас, мадам, – Руднев перешёл на родной язык. – Я тронут столь лестной оценкой с вашей стороны! А ещё я восхищен вашим великолепным русским языком! Где вы ему так хорошо обучились?

– Мой покойный муж имел тесные деловые связи с вашей империей. Мы часто бывали в России, и к нам приезжали русские партнёры. Я воспользовалась этой возможностью, чтобы выучить язык. Он очень красив, как и русские мужчины.

– Особенно, русские князья, – ввернул Вяземский и снова исхитрился поцеловать француженке руку.

– Ах, мой милый le prince Paul (фр. князь Павел)! – рассмеялась мадам Атталь. – Вы, как это у вас правильно говорят?.. Пробка для любой бутылки…

– В каждой бочке затычка, – с улыбкой поправил Руднев.

Дмитрий Николаевич настолько был увлечён новым знакомством, что утратил бдительность и совершенно упустил из виду хозяйку вечера, которая внезапно возникла рядом с ним и взяла его под руку.

– О! Дмитрий Николаевич, наконец-то я вас нашла! – слащаво промурлыкала графиня. – Извините меня, господа! Князь! Мадам! Но я намереваюсь похитить у вас господина Руднева.

Наградив Вяземского лучезарной улыбкой, а госпожу Атталь кислой миной, Анна Романовна решительно увлекла Дмитрия Николаевича за собой.

– Дорогой мой друг, – говорила она, цепко держа пленника своей пухлой холёной ручкой. – Вы нужны нам для крайне серьёзного эксперимента.

– Почту за честь быть вам полезным, сударыня! – обреченно ответствовал Руднев. – Что же за эксперимент вы желаете осуществить?

– Мы хотим провести спиритический сеанс, – с несколько преувеличенным восторгом объявила Каменская. – Вы знали, что наша Танечка – великолепный медиум?

– Нет, графиня, я не знал, что среди многочисленных талантов Татьяны Фёдоровны есть и такой выдающийся дар…

– Да-да! Вы правильно сказали, Дмитрий Николаевич! Именно выдающийся! И мы намерены воспользоваться им, чтобы призвать дух Фридриха Барбаросса5 и спросить славного воина минувших веков, когда же закончится эта ужасная война.

– Как это интересно! – неубедительно восхитился Руднев. – Но боюсь, для подобного опыта я совершенно не подхожу! В вопросах мистицизма я абсолютно бездарен!

– Что вы! Я чувствую, какая у вас сильная аура! Вы сможете помочь нашей девочке установить контакт с духовной сущностью. И, кроме того, вы хорошо знаете немецкий и будете переводить нам послание древнего короля.

– Сударыня, Фридрих Барбаросса изъяснялся на средневерхненемецком. А я не силён в архаичных наречиях!

– Да будет вам, Дмитрий Николаевич! – Анна Романовна игриво хлопнула Руднева веером по руке. – Я уже всё решила! Вы участвуете!

Дмитрию Николаевичу ничего не оставалось, как смиренно повиноваться.

Графиня Каменская отвела его в комнату, соседствующую с большой гостиной. Там во всю шло приготовление к мистическому ритуалу: слуги опускали на окнах глухие портьеры и расставляли на круглом столе канделябры с горящими свечами, участники сеанса рассаживались, зрители перешёптывались, занимая места на почтительном расстоянии от стола.

Анна Романовна усадила Руднева рядом со взволнованной и смущённой дочерью.

– Ах, маменька! – пролепетала девица, заливаясь целомудренным румянцем. – А вдруг ничего не получится!

– Ну, что ты, дорогая! – уверенно заявила графиня, соединяя руки Татьяны Фёдоровны и Дмитрия Николаевича. – Тебе поможет господин Руднев. Чувствуешь, какая у него аура?!

Юная графиня окончательно смешалась и уже едва не плакала, так что Дмитрию Николаевичу и впрямь пришлось прийти ей на помощь.

– Не волнуйтесь, Татьяна Федоровна! В крайнем случае обещаю вам подыграть, – шепнул он девушке на ухо. – Просто несите какую-нибудь околесицу на смеси немецкого и латыни, а я якобы стану это переводить и незаметно пихать стол. Все в таком предвкушении, что разоблачение нам с вами не грозит!

Каменская-младшая прыснула смехом, а внимательно следившая за ней мать, занявшая стратегическую позицию по другую руку от дочери, победно просияла и торжественно объявила:

– Господа, мы начинаем! Прошу соблюдать тишину!.. Участники сеанса, закройте глаза, возьмитесь за руки и сосредоточьте свою гетеротетическую энергию на медиуме и её помощнике. Я чувствую, что у нас должно получиться! Сегодня грань между нашим миром и миром духов особенно тонка!

В зале воцарилась гробовая тишина так, что было слышно, как изредка шипит воск на свечах и шуршит атлас дамских платьев.

Руднев послушно закрыл глаза и ободряюще пожал холодную трепещущую девичью руку. Татьяна Федоровна тоже ответила робким пожатием и звонким, слега дрожащим голосом провозгласила:

– О, великий дух! Повелитель древней империи! Ответь на зов ныне живущих!

Ничего не происходило, а тишина сделалась практически осязаемой. Руднев почувствовал, что юная Каменская начала дрожать.

– Попробуйте по-немецки, сударыня, – произнёс он пафосно. – Я стану вам подсказывать… Großen König! Erschein vor uns und Antwort! (нем. Великий король! Предстань перед нами и ответь!)

Едва он успел договорить, как напряжённую тишину разорвал отчаянный крик, раздавшийся из большой гостиной. Руднев на мгновение замер со всё ещё закрытыми глазами, а потом, опомнившись, первым бросился в соседнюю залу.

Гости, не заинтересовавшиеся спиритическим сеансом и остававшиеся в гостиной, столпились в её центре вокруг чего-то, что, очевидно, и являлось причиной всеобщей тревоги. Истеричный женский голос звал на помощь, ему вторил мужской, требующий вызвать доктора.

Дмитрий Николаевич растолкал всполошённую толпу и, к своему ужасу, увидел, что причиной всеобщего смятения является его друг князь Вяземский.

Павел Сергеевич лежал на полу и бился в судорогах. Красивое лицо исказилось и посинело, на губах выступила кровавая пена, глаза остекленели. Тело подполковника изгибалось, руки со скрюченными пальцами скребли пол. Правая рука была окровавлена и загребала осколки разбитого бокала.

– Пашка! – воскликнул Руднев и кинулся к другу. – Врача! Быстрее врача!

Однако Дмитрий Николаевич уже наверняка знал, что врач здесь бессилен. Рудневу случалось видеть разную смерть, и он не только разумом, но каким-то почти животным чутьём понимал, что Вяземский умирает, и помочь ему уже нельзя.

Упав на колени, Дмитрий Николаевич обхватил голову друга и придерживал её, не давая биться об пол.

– Паша!.. Паша!.. Как же это?! – шептал он. – Кто тебя так?

Внезапно глаза офицера Генштаба приобрели осознанность. На короткое мгновенье сквозь невыразимую муку в них мелькнуло узнавание. Вяземский разжал оскаленные зубы, силясь что-то произнести.

– Что, Паша? Что?!

Руднев склонился к самым губам бившегося в агонии друга.

– Ве…вер…вольф… – прохрипел Павел Сергеевич.

Тело его резко скрючилось, а потом так же стремительно вытянулось в полный рост и обмякло.

Князь Павел Сергеевич Вяземский был мёртв.

Разом осознав это, Дмитрий Николаевич обмер. Он был не в силах ни шелохнуться, ни вздохнуть.

Из оцепенения его вывело легкое прикосновение.

Шарлотта Атталь положила Рудневу руку на плечо.

– Il est mort… (фр. Он умер…) – тихо и скорбно произнесла она и накинула на лицо покойного свою серебристую шаль.

С превеликим трудом Дмитрий Николаевич заставил себя разомкнуть руки и выпустить голову мёртвого друга.

– Вызовите полицию! – приказал он глухим голосом, поднимаясь на ноги. – И заприте все двери… В доме произошла смерть при подозрительных обстоятельствах…

Коллежский советник Анатолий Витальевич Терентьев, помощник начальника московской сыскной полиции, мерил шагами библиотеку в доме графа Каменского и бросал косые тревожные взгляды на застывшего в кресле Дмитрия Николаевича. Руднев выглядел профессионально собранным и хладнокровным, но Анатолий Витальевич видел и понимал, что, несмотря на демонстрируемое Дмитрием Николаевичем самообладание, в душе у того творится ад.

Терентьев знал Дмитрия Николаевича с тех ещё времён, когда тот только-только закончил гимназию. И именно Анатолий Витальевич привлёк Руднева уже после окончания университета к сотрудничеству с сыскным управлением. Вместе они расследовали много тяжких и жестоких преступлений, не раз на пару рисковали жизнью и прикрывали друг другу спины, так что на поверку были они давними и верными друзьями.

– Дмитрий Николаевич, – в который уже раз, лишь слегка меняя формулировку, спросил коллежский советник, – отчего вы так уверены, что смерть его сиятельства носит насильственный характер?

– От того, что его абсолютно точно убили! – с явственным оттенком раздражения ответил Руднев. – Это отравление, Анатолий Витальевич!

– Свидетели, присутствующие при последних минутах Вяземского, описывают симптомы, крайне схожие с эпилептическим припадком…

– Анатолий Витальевич! Павел Сергеевич – подполковник Генштаба… был им… Он не то в разведке, не то в контрразведке служил. Туда с падучей не берут!

– Ну, так, может, сердце? Вы же сами знаете, как оно бывает. Был человек и нет человека…

– Вот именно! Я отлично знаю, как выглядит сердечный приступ! И это был не он! У Вяземского были конвульсии, и пена изо рта шла…

– Так агония…

– Анатолий Витальевич! Прекратите, ради бога!.. Пашка… Павел Сергеевич умер у меня на руках!..

– В вашем случае, друг мой, это заявление достоверности показаниям, как вы понимаете, не добавляет! – хмуро отрезал коллежский советник.

Руднев хотел было что-то возразить, но осёкся. Терентьев был прав, тот факт, что Дмитрий Николаевич стал непосредственным свидетелем смерти князя, только усиливал сомнения в его точке зрения.

Дмитрий Николаевич Руднев, признанный мастер сыска, проявляющий в экстремальных ситуациях исключительную выдержку и отвагу, как это ни парадоксально, всю свою жизнь страдал некрофобией, причём в той степени, что при виде мертвеца мог запросто лишиться чувств. Он приходил на место преступления только тогда, когда оттуда убирали трупы, и никогда не присутствовал при аутопсии. Жертвы он исследовал исключительно по фотографиям и прозекторским рапортам.

– Анатолий Витальевич, давайте рассуждать по-другому, – предложил Руднев. – Ошибаюсь я или нет, мы узнаем только после аутопсии и Стаса-Отто6 который и полторы недели занять может. Если я прав… А я, чёрт возьми, прав!.. Так вот, если я прав, к тому моменту, когда мы в этом убедимся, след преступника уже простынет. Ну, а если все-таки окажется, что Вяземский своей смертью умер, то…

– То мы потратим уйму времени на бессмысленное расследование и взбаламутим высшее московское общество! И это ещё наименьшее зло! – сердито закончил Анатолий Витальевич.

– А что вы видите как наибольшее?

Анатолий Витальевич не ответил, а лишь что-то хмуро буркнул себе под нос.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Давайте с самого начала. Вы сказали, что князь просил вас о встрече?

– Да, он прислал мне записку, – подтвердил Руднев.

– Что в ней было?

– Там дословно было написано: «Стид Боннет намерен свистать наверх сэра Галахада на борту «Графа Каменского»»7. Дальше стояла сегодняшняя дата.

– Что, простите?! – опешил Терентьев.

– В детстве мы с Вяземским придумали себе прозвища, – объяснил Руднев. – Он был Стид Боннет, а я сэр Галахад… Не важно!.. Он использовал детские прозвища в записке, чтобы я понял, что у него ко мне какое-то важное дело… Важное и секретное!

– Понятно… И что это было за дело?

– Он не успел ничего мне рассказать. Только намекнул, что дело касается государственной безопасности.

– Час от часу не легче!..

– Я сказал ему, что госбезопасность – не мой профиль…

– И поэтому он не стал продолжать разговор?

– Нет, – Дмитрий Николаевич задумался. – Он тщательно ломал комедию, изображал неожиданную встречу друзей… О деле же несколько раз принимался говорить, но потом прерывался… Я теперь начинаю думать, что, возможно, он опасался чьих-то глаз.

– Хотите сказать, он опасался кого-то конкретного?

– Вполне вероятно…

– Вы что-то заметили? Имеете кого-то на примете?

– Нет. Гостей было много, я не обращал внимания.

В голосе Руднева послышалась такая горечь, что Терентьев поспешил утешить друга.

– Дмитрий Николаевич, с чего бы вам за людьми следить! Вы же не могли знать, что такое случится… Лучше на другой вопрос мне ответьте. Князь что-нибудь пил или ел?

– Шампанское пил. Мы вместе пили.

– Кто ему подавал?

– Официант. Подносил на подносе несколько бокалов. Павел Сергеевич сам брал два и один мне отдавал. Пока я был при нём, мы выпили по два бокала и взяли ещё по одному. Чтобы он пил из третьего, я не видел и не знаю, брал ли ещё, когда я ушёл с графиней духов вызывать.

– Вяземского, выходит, спиритический сеанс не заинтересовал?

– Именно так. Я оставил его в гостиной в обществе Шарлотты Атталь.

– Шарлотта Атталь, – повторил Терентьев и записал. – Вы её хорошо знаете?

– Нет. Павел Сергеевич нас как раз только познакомил.

– Значит, придётся выяснять, что за мадам такая… Ладно, вернёмся к шампанскому. Как, по-вашему, Руднев, яд мог быть добавлен в бокал и целенаправленно подсунут князю?

– Уверен, что нет! Вероятность того, что отравленное шампанское попало бы в какие-то определенные руки, была крайне низка. Но, возможно, ему уже без меня яд подали.

– Такое мне тоже кажется сомнительным! – возразил Терентьев. – Слишком открыто! Выходит, версия с отравлением в ходе приёма не очень-то убедительна…

– Да почему же вы, Анатолий Витальевич, так упорно отметаете убийство! – взорвался Руднев.

Спокойно выдержав гневный взгляд друга, коллежский советник с расстановкой ответил.

– Потому, что их светлость был подполковником Генштаба и по вашим же словам имел прямое касательство к разведке. А ещё потому, что он хотел вашей помощи в каком-то тёмном политическом деле. И, главное, потому, что он ваш друг, и вы ни за что не отступитесь и станете землю рыть в поисках убийцы.

– Я не понимаю вас, Анатолий Витальевич!

– А я вам на примере объясню! – коллежский советник тоже стал распаляться. – Тут вот на прошлой неделе провели мы облаву по Грачёвским бардакам. Совсем там девки распоясались. Каждая вторая марьяжит8. Определили аж полторы дюжины мамзелей, и тут мне звонок от его превосходительства чиновника каких-то там совсем особых поручений господина Лисякина. Излагает он мне, что есть основания подозревать появление шпионской гнили в славных рядах московских шалав, вследствие чего мне с самого верха предписано этих самых агенток незамедлительно ему – Лисякину – передать. Я, конечно, к требованию такому с полным пониманием. Кого, говорю, вам, ваше превосходительство, в казематы ваши велите препроводить? А он и отвечает: «Всех!». Я такому-то повороту изумился. Неужто все, говорю, шпионки? Лисякин давай визжать, что аж телефон вскипел: «Не вашего, – говорит, – господин коллежский советник, ума дело! Исполняйте, что велено!» Тут уж и я завёлся. Отвечаю ему: «Девок я вам, само собой, направлю. Но вам в одиночку с таким количеством… легкомысленных барышень… не сдюжить…» Грубее, понятное дело, выразился… А на следующий день получил я от Аркадия Францевича9 такой разнос, что глаза поднять не смел, будто гимназистка. Орал он на меня благим матом, а как малость остыл, поведал, что через какие-то там свои связи перехватил бумагу, адресованную куда надо, в которой доходчиво так было изложено подозрение, что коллежский советник Терентьев Анатолий Витальевич является германским агентом, и за ним должен быть установлен специальный надзор. Бумагу эту Аркадий Францевич, само собой, в ретирадное (уст. уборная, туалет) определил, но и ему по кляузе этой ответ держать пришлось.

– К чему вы мне все это рассказываете, Анатолий Витальевич?

– А к тому, дорогой мой друг, что очень мне хочется донести до вас, как говорят литераторы, общую атмосферу, в которой развивается сюжет. Атмосфера эта, мягко говоря, нездоровая. Всякое дело, даже карманную кражу на базаре, рассматривают нынче через призму шпионских происков. А тут целое убийство подполковника Генштаба!

– Анатолий Витальевич, но ведь убийство же! Шпионами пусть свои службы занимаются, но убийц наша с вами задача ловить!

Терентьев хотел что-то ответить, но тут в библиотеку заглянул младший сыскной чин и передал, что судебно-медицинский эксперт закончил с телом.

– Может, вы домой поедете, Дмитрий Николаевич? – аккуратно спросил коллежский советник. – Все материалы я вам пришлю.

– Я хочу осмотреть место преступления, – резко заявил Руднев и первым направился за младшим чиновником.

У лестницы они столкнулись с двумя санитарами, несшими носилки. Дмитрий Николаевич закусил губу и отвернулся от прикрытого простынёй скорбного груза.

Следом за покойником шёл служащий при сыскном управлении врач-патологоанатом Алвис Екабсович Петуш.

Судебно-медицинский эксперт был латышом родом из Лифляндского Валка, некогда приехавшим в Москву получать за казённый кошт медицинское образование в университете, да так и осевшим в Первопрестольной.

Личностью доктор Петуш был крайне неординарной. Несмотря на исключительно прикладной характер своей службы Алвис Екабсович тяготел к криминалистической науке и всё своё свободное время посвящал собственным исследованиям и изучению передовых методик, собираемых им со всего света.

Общаться с Петушем как с человеком было достаточно сложно. Он был замкнут и неразговорчив, и любую попытку личных отношений воспринимал с угрюмой неприязнью. Зато, когда дело шло о его служебном долге, Алвис Екабсович преображался и делался вполне открытым и даже словоохотливым. Он умел внятно объяснить и свои выводы, и свои гипотезы, а также с интересом хватался за идеи, высказываемые другими участниками дознания.

Внешность Алвис Екабсович имел малоприятную. Весь какой-то нескладный и разболтанный, с непропорционально длинными ногами и руками и с тонкими, невероятно подвижными пальцами, он напоминал жутковатое гигантское насекомое. Образ дополняла всклокоченная блёкло-рыжая шевелюра и бесцветное невыразительное лицо. В довершение к этому Петуш был ещё и сильно близорук, отчего носил очки с толстыми стёклами в грубой роговой оправе. Однако взгляд его светлых вечно прищуренных глаз был так умён и остёр, что преображал невзрачную личину и делал её если не привлекательной, то по крайней мере располагающей.

Анатолий Витальевич к Петушу особых симпатий не испытывал, но как эксперта ценил и мнение его уважал. Оба они понимали, что отношение коллежского советника к патологоанатому имеет определенную предвзятость, поскольку Алвис Екабсович заменил собой погибшего от руки преступника доктора Дягелева, близкого и задушевного друга Терентьева. Но, с другой стороны, тот факт, что именно Дягелев рекомендовал Петуша на службу в сыскное, заставил Анатолия Витальевича всё-таки принять этого странного и сложного человека.

– Алвис Екабсович, – обратился Руднев к эксперту, когда носилки с телом Вяземского скрылись за поворотом лестницы. – Ваше первичное заключение?

Петуш поправил очки и уверено ответил. Говорил он с характерным балтийским акцентом, выделяя придыханием глухие согласные.

– На первый взгляд, смерть от естественных причин. Более всего вероятен приступ эпилепсии. Возможны также скрытая болезнь сердца или закупорка лёгочных сосудов, или остро развивавшаяся патология мозга.

– А отравление?

– Возможен и такой вариант. Но однозначных внешних признаков нет.

– Вы все осколки собрали? – уточнил Дмитрий Николаевич.

– Осколки? – переспросил Петуш.

– Под рукой у князя были осколки от бокала, – пояснил Руднев.

– Нет, Дмитрий Николаевич. Никаких осколков возле труппа не было, хотя рука его и была в порезах. Там вообще не было осколков.

– Точно так, – подтвердил Терентьев. – Меня тоже озадачил тот факт, что рука окровавлена. Не успел вас об этом спросить, Дмитрий Николаевич.

Терентьев повелел позвать старшего из прислуги.

Втроём они прошли в гостиную и склонились над размазанным кровавым пятном на полу. Петуш вынул из кармана марлевую салфетку и стер кровь. На паркете были отчётливо видны царапины.

– Стало быть, кто-то поспешил убрать остатки бокала… – пробормотал Терентьев. – Плохой знак…

В залу вошёл важного вида старик с пышными старомодными бакенбардами, одетый в богато расшитую золотым галуном ливрею. Лицом он был бледен и дрожал, как осиновый лист.

– Кто повелел вымести осколки? – без предисловий спросил коллежский советник таким тоном, что слуга враз уяснил, что отпираться смысла не имеет.

– Так это ж… Ваше высокоблагородие… Я повелел… И сам же вымел…

– Зачем?

– Так непорядок же?

– Непорядок! – взревел коллежский советник. – Да ты, старый дурак, препятствие дознанию учинил!

Ливрейный шарахнулся и запричитал:

– Ваше высокоблагородие… Так я ж никогда… Я ж как лучше… Их сиятельства строги уж очень… Ну, я и подумал… Князь и посуда битая…

– Стихни! – оборвал Анатолий Витальевич. – Чтоб немедля осколки эти мне отыскал и принёс!

Слугу как ветром сдуло.

– Его могли надоумить, – упрямо проговорил Руднев в ответ на красноречивый взгляд коллежского советника.

Тот только пожал плечами.

Старик вернулся через несколько минут, неся в дрожащих руках свернутую в кулёк газету.

– Вот они, – пролепетал он, отдавая свёрток Терентьеву.

Коллежский советник заглянул в кулёк и помрачнел.

– А кровь где? – спросил он.

Слуга перекрестился.

– Тама и есть кровь, – прошептал он.

– Нету тут крови!

– Так я не знаю… – всхлипнул ливрейный. – Я смёл и в газетку завернул, чтобы не смущало… А больше я не трогал… Только вот вы повелели, так я и принёс…

Терентьев отпустил перепуганного старика и мрачно констатировал:

– Осколки подменили…

Алвис Екабсович забрал у коллежского советника свёрток и заявил:

– Беру это на экспертизу.

– К чему тут экспертиза, доктор? – проворчал Терентьев. – Очевидно же, что здесь вы яд не найдёте.

– Я не знаю, что здесь найду, – сдержано ответил Петуш. – Именно поэтому и собираюсь провести анализ. Если в доме осталась ещё какая-то посуда, которой предположительно пользовался покойный, я бы и её хотел забрать.

– Вряд ли мы её определим, доктор – сказал Анатолий Витальевич. – Но я велю выяснить.

– Есть бокал, который Вяземский в руках держал, – вмешался в разговор Руднев. – Вам это интересно доктор?

– Да.

– Тогда идёмте…

Дмитрий Николаевич провёл Терентьева и Петуша в зал, где юная графиня Каменская взывала к древнему королю.

– Вот, – сказал он, указав на своё место за столом. – Этот бокал мне Павел Сергеевич подавал.

– Вы из него пили? – спросил доктор.

От смеси профессиональной заинтересованности и профессионального же цинизма, отчётливо прозвучавшей в этом вопросе, Дмитрия Николаевича передёрнуло.

– Нет!

Алвис Екабсович порылся в карманах и вынул из них несколько флаконов. В одних на дне был порошок, в других какая-то жидкость.

– Что это? – опасливо поинтересовался коллежский советник.

– Тест, – лаконично ответил эксперт.

Остановив свой выбор на одном из флаконов, он сгреб остальные обратно в карман и, касаясь Рудневского бокала пальцами, обмотанными в салфетку, аккуратно отлил из него шампанское в выбранный флакон, после взболтал и стал ждать. Сперва ничего не происходило, потом золотистая жидкость помутнела и в ней появились сероватые хлопья.

– Что это значит? – хмуро спросил Терентьев.

Петуш ещё немного поболтал флакон, взглянул в него на просвет и всё так же бесстрастно заявил:

– Это значит, что в шампанском содержится алкалоид. Какой, не знаю. Разработанный мною тест предназначен лишь для первичного анализа. Однако количество выпавшего осадка говорит о том, что доза очень велика.

– Иными словами, шампанское отравлено? – потребовал полной ясности Анатолий Витальевич, переводя взгляд на побледневшего Руднева.

– Да и очень щедро. На лошадь бы хватило.

Дмитрий Николаевич пододвинул себе стул и сел, потому как ноги его начали вдруг неприятно дрожать.

– На подносе бокалов было семь… Нет!.. Шесть, – произнёс он, припоминая. – Значит, за исключением наших с Вяземским, ещё четыре… Чтобы отравить наверняка, яд должны были добавить во все бокалы. Их мог кто-то взять… Анатолий Витальевич, вы же гостей переписали, прежде чем отпускать? Нужно предупредить…!

– Не за чем предупреждать, – невозмутимо возразил Алвис Екабсович. – Если бы кто-нибудь глотнул этого напитка, мы бы имели ещё один труп. Уверен, что даже просто пригубив такое, уже почувствуешь себя плохо.

– Я чувствую себя плохо от одного вида этой дряни, – пробормотал Руднев и предложил. – Я не очень-то разглядывал официанта, но попробую его узнать. Велите собрать прислугу.

Терентьев распорядился, а заодно приказал перерыть мусор в поисках окровавленных осколков и изъять из буфетной все немытые бокалы и распечатанное шампанское.

Петуш тем временем принёс свой чемоданчик, перелил остаток напитка из бокала Руднева в чистую склянку и достал жестянку с перетёртым графитом. Крутя бокал перед самым носом и близоруко щурясь, он принялся легкими прикосновениями кисти наносить на хрустальную поверхность чёрную пудру.

– Вы ведь правша, Дмитрий Николаевич? – спросил он. – И бокал скорее всего в правой руке держали?..

Руднев похватал воздух, определяясь в своей привычке, и подтвердил предположение доктора.

– Значит, отпечатков ваших пальцев на бокале быть не должно, – продолжил рассуждать эксперт. – Так… Буфетчик и официант тоже были в перчатках… Бокалы протирают полотенцем, прежде чем разливать по ним напитки… Стало быть, должны остаться только отпечатки князя… Но… Но их тут больше…

– Доктор, не томите! Что вы обнаружили? – Терентьев оборвал затянувшийся монолог лифляндца.

– На бокале отпечатки двух человек. Следовательно, помимо покойного, его ещё кто-то трогал.

– Может быть, это всё-таки мои отпечатки? – предположил Руднев. – Мог же я его левой рукой перехватить или на столе подвинуть.

– Нет, не ваши. Расположение пальцев в обоих случаях такое, какое может быть только при захвате правой рукой, – безапелляционно ответил Петуш и спросил. – Анатолий Витальевич, вы сможете собрать отпечатки присутствующих в доме на момент совершения преступления.

– Только отпечатки прислуги, – покачал головой Терентьев.

– Хотя бы так, – сказал Руднев. – Если и не выявим, чьи отпечатки, ограничим список.

Алвис Екабсович к тому моменту упаковал бокал в бумажный пакет, аккуратно его надписал и заторопился уходить.

– Анатолий Витальевич, если я вам более не нужен, я хотел бы незамедлительно провести вскрытие и анализ примеси в напитке. Есть схожесть с отравлением стрихнином или атропином, но меня смущают детали. Возможно, мы имеем дело с каким-то особенным ядом, который ещё и быстро разлагается…

– Идите, доктор, – ответил Терентьев. – Отпечатки мы снимем без вас.

– И пришлите мне, пожалуйста, всё, что может иметь отношение к делу, – не унимался Петуш.

– Соберу всё, что не приколочено, – ворчливо пообещал коллежский советник.

Едва эксперт ушёл, Дмитрий Николаевич тоже сорвался с места.

– Если официант в сговоре, он может попытаться сбежать, – заволновался он.

– Если сразу не сбежал, никуда уже не сбежит, – осадил его Анатолий Витальевич. – Подождите минуту. У меня к в вам ещё один вопрос, Дмитрий Николаевич… Что вы там говорили на счёт последних слов их сиятельства? Что он сказал?

– Он сказал: «Вервольф».

– Вы уверены, что он сказал именно это?

– Я уверен, что услышал именно это, но быть уверенным, в том, что Павел Сергеевич именно это сказал, не могу. Он умирал, едва мог дышать, не то что разговаривать… А почему вы спрашиваете? Вам что-то говорит это слово?

– А вам ничего? Вы, Руднев, вообще газет не читаете?

– Мне их Белецкий пересказывает. Но я не слушаю… Так что там с вервольфом?

– Не с вервольфом, а с Вер-Вольфом. Некто Курт Адлерович Вер-Вольф, профессор философии Санкт-Петербургского университета, создал и возглавил тайную организацию немецких патриотов, проживающих в России и занимающих совсем не последние должности в разных государственных структурах. Заговорщики ставили себе целью подорвать военную мощь нашей державы изнутри, а апофеозом их деятельности должно было стать деморализующее нацию цареубийство. К счастью, благодаря высокому профессионализму Отдельного корпуса жандармов и самого его командующего, товарища министра внутренних дел генерал-майора Владимира Фёдоровича Джунковского заговор был раскрыт и уничтожен на корню. Об этой славной победе наших секретных служб уж сколько в газетах трубят.

– Мне послышалось, или в ваших словах, Анатолий Витальевич, прозвучал сарказм? – уточнил Дмитрий Николаевич, пристально взглянув на коллежского советника.

– Это, Руднев, не сарказм, – сердито хмыкнул Терентьев. – Это опыт – «сын ошибок трудных», как Александр Сергеевич писал. И подсказывает мне этот самый опыт, что чем громче музыка, тем дряннее оркестр. Я это к тому, что чёрт его знает, что там был за заговор, и так ли уж там всё победоносно, как генерал-майор отчитывается… А если убийство Вяземского к этому делу касательство имеет, так между нашими славными службами, что вроде как в едином порыве внутреннюю безопасность империи обеспечивают, начнётся такая грызня, что ликантропам тошно станет… Ладно, Дмитрий Николаевич, лирика это всё… Идёмте опознание официанта проводить, а после с графом поговорим…

Официанта Дмитрий Николаевич узнал сразу и без колебаний. Руднев имел феноменальную зрительную память, благодаря которой запоминал всякое увиденное им лицо и был способен после различить его даже под гримом. Однако толку от этого опознания было немного.

Узнанным официантом оказался молодой парень, служивший у Каменских с малолетства, поскольку был он сыном старого графского повара. Ничего особенного молодец, вроде как, не приметил, да и не помнил точно того раза, когда на подносе у него оказались роковые бокалы. По его словам, выходило, что каждый раз он брал в буфетной поднос, на который вот только при нём же «шампанскую-то» и наливали.

– Оно ж, ваши высокоблагородия, шампанскую нужнась сразу подавать, – излагал он, шмыгая носом. – Полагается так… Чтобы, стало быть, не выдыхалася… Господа-то любють, чтоб она, значит, щиплилась и в нос стреляла…

– И каждый раз ты видел, как шампанское в бокалы наливали, – настойчиво переспросил Руднев.

Официант отчаянно закивал.

– А после ты поднос из виду не выпускал? – спросил Терентьев.

– Да как же можно, ваше высокоблагородие! Я так сразу шампанскую к гостям и нёс!

В этот момент в лакейскую, где проходил допрос официанта, едва не сметя с ног растерявшегося городового, ворвался старик-повар.

– Ах, ты, сукин сын! Тараканье семя! – орал он, потрясая на сына кулаками. – Ты ж, паскудник, позор-то какой учинил! Как же я теперь господам в глаза-то смотреть стану!

Папаша подскочил к своему отпрыску и принялся отвешивать тому звонкие затрещины так, что голова у парня болталась из стороны в сторону, будто на тесёмке.

– Батя! – завопил молодчик. – Не убивай!

– Прекратить! – рявкнул Терентьев и злобно зыркнул на опомнившегося городового, кинувшегося оттаскивать разъяренного родителя от своего дитяти. – Что всё это значит? Что он натворил?

От грозного начальственного окрика повар малость вошёл в разум и запричитал.

– Ох, ваше высокоблагородие! Ведь вот какой паршивец! Мы ж с матерью-то его, гадёныша, только по божьему закону жить-то учили! А он…!

Повар снова рванул к сыну, и тот шарахнулся в угол, прикрывая руками голову от отцовского гнева.

Терентьев поднял парня за грудки и как следует встряхнул.

– А ну, рассказывай, что ты такое учудил! Отвечай! Не то папашу твоего отпустить велю.

– Ой! Не надо! Всё расскажу! Только не отпускайте его! Он меня прибьёт!

– Рассказывай!

– Бутылку я спёр, – заканючил официант, с опаской глядя на рвущегося из рук городового отца.

– Какую бутылку?

– Так эту… Шампанскую…

– Продать что ли хотел?

– Не-ет… Это я для Фроськи припрятал…

Повар снова забился в руках городового.

– Курва твоя Фроська! – заорал он. – Как и мать ейная была! Хороших девок тебе что ли не хватает!

– Тихо! – снова призвал к порядку коллежский советник и кивнул официанту. – Когда ты бутылку спёр?

– Так сегодня и спёр… Буфетчик-то отвернулся, я за полу-то и сунул… Потом поднос забрал и ушёл с бутылкой-то… Я отдам! Ей же бог, ваше высокоблагородие! Вы только тяте меня убить не позвольте!

– То есть ты взял поднос и пошёл бутылку прятать? – задал вопрос Руднев.

– Ага… Так и пошёл… В оранжерейную, значит… Там под пальмовым кустищем и спрятал… Пальма там такая, с листьями, что наши лопухи…

– А что поднос? – перебил Дмитрий Николаевич ботанические подробности.

– Так я его тама при входе на скамейке пристроил… А сам бутылку к пальме понёс. Она тама, в дальнем углу…

Руднев с Терентьевым переглянулись, и Дмитрий Николаевич продолжил выспрашивать:

– Когда дело было? В начале вечера или уж перед происшествием?

Глаза у официанта забегали.

– Не помню я! – слишком уж поспешно ответил он.

– Стало быть, это тот самый поднос был, что ты мне и покойному подносил? Так? – нажал на парня Дмитрий Николаевич.

Пройдоха совсем сник и кивнул.

– Видал в оранжерее кого? – спросил коллежский советник.

– Не-е, тама не видал… А на выходе меня старший официант заприметил… Он-то, небось, отцу и нажаловался…

– Так дело было? – обратился Анатолий Витальевич к взвинченному папаше.

– Так, ваше высокоблагородие! Макар Семёнович, старший официант, за олухом-то нашим присматривает… Позор-то какой!

Более никто из участников истории с похищенной бутылкой ничего ценного для дознания сообщить не смог, так что старшего официанта и повара Терентьев дозволил отпустить, а вороватого ловеласа приказал задержать до выяснения всех обстоятельств, чему парень был невероятно рад, так как всерьёз опасался неумеренного гнева отца.

– Выходит, у убийцы была возможность отравить бокалы, – констатировал коллежский советник.

Руднев скептически нахмурился.

– Странная какая-то история, Анатолий Витальевич. Убийца действовал обдумано. Имел при себе яд и готов был отравить несколько человек, чтобы добраться до своей жертвы. Так неужели бы он стал рассчитывать на случай?

– На первый взгляд, так, – согласился Терентьев. – Но, если рассудить, то возможны простые объяснения. Во-первых, юнец этот всё-таки может быть замешан. Нет никаких доказательств тому, что он не по чьему-то указанию весь этот цирк с бутылкой и пальмой разыграл. Оно же ведь очень хитроумно! Идеальная отговорка: стащил бутылку и прятал! Что там с подносом было – знать не знаю и ведать не ведаю! Да ещё и свидетель удачно так подвернулся!.. А есть и второй вариант. Дурень этот ни при чём, а убийца просто воспользовался удачным стечением обстоятельств, хотя и имел какой-то иной надежный план.

– Нет, Анатолий Витальевич! – возразил Руднев. – Второй ваш вариант совсем никуда не годится! Ну, подбросил убийца яд. И что дальше? Где гарантия, что именно с этого подноса Павел Сергеевич бокал бы взял?

– Значит, официант всё-таки в сговоре! И он принёс вам отравленное шампанское целенаправленно.

– Да тоже не вяжется! Слишком всё на авось! Бокалы могли разобрать, пока их несли через зал. Вяземский мог и вовсе бокал не взять. А самое главное, это ж как же всем повезло, включая меня, что никто яда, кроме Павла Сергеевича не выпил.

– Если официант замешан, он мог остальные бокалы и убрать, так что вы, возможно, единственный, кого бог отвёл. Но на остальные ваши замечания мне возразить нечего. Надеюсь, ситуация прояснится, когда мы опросим других свидетелей происшествия.

С опросом остальных свидетелей дело обстояло непросто, так как все они были людьми солидными и даже очень. Во избежание скандала, который в конечном счёте только бы повредил следствию, дипломатичный и прозорливый Анатолий Витальевич гостей всех отпустил по домам, предупредив лишь, что в ближайшее время будет вынужден явиться к ним для формального снятия показаний. Таким образом за исключением прислуги и Руднева, по горячим следам коллежский советник мог опросить лишь Каменских.

Фёдор Андреевич принял коллежского советника в своём кабинете. Граф был растерян и подавлен и даже не пытался это скрывать.

– Я надеюсь, господин коллежский советник, – дёргано проговорил он, – вы избавите графиню от ваших вопросов? Анна Романовна потрясена случившимся! Мы все потрясены! Такое несчастье!.. И у нас в доме!.. У всех на глазах!.. Вы же понимаете?

Анатолий Витальевич проявить понимание не возжелал.

– Простите, ваше сиятельство, но я всё-таки вынужден просить вас дозволить мне переговорить с её сиятельством, – произнес он холодно и официально.

Каменский истерично всплеснул руками.

– Господи! Неужели это так необходимо?! В любом случае сегодня это невозможно! Анна Романовна сейчас при Танечке. У бедной девочки случился нервный припадок… Пришлось уложить её в постель. Доктор дал ей успокоительного… Графиня не может оставить дочь в таком состоянии!

– Тогда, с вашего позволения, я задам свои вопросы её сиятельству завтра, – настойчиво произнес Терентьев. – А сейчас прошу ваше сиятельство уделить мне время.

Граф раздраженно поджала губы, бросил сердитый взгляд на молчавшего всё это время Руднева и надменно ответил.

– Да, конечно! Делайте свое дело, господин коллежский советник.

Анатолий Витальевич сдержано поклонился, сел напротив графа, так и не дождавшись приглашения, вынул блокнот и надел очки.

– Где вы находились в тот момент, когда случилось несчастье? – спросил Терентьев, глядя на собеседника поверх стёкол и слегка склонив голову набок, что придало ему вид особой заинтересованности.

– Я был в гостиной, – нервно ответил Каменский. – Всё случилось у меня на глазах.

– Расскажите, что именно произошло?

– Павел Сергеевич внезапно упал, и у него начался этот ужасный приступ.

– Приступ?

– Ну, да… Это же был эпилептический припадок?

Анатолий Витальевич вопросительной интонации, кажется, не заметил и снова спросил.

– Вы обратили внимание, кто находился рядом с его сиятельством?

– Он разговаривал с мадам Атталь… Я бы сказал, любезничал… Но вы не ответили, господин коллежский советник!

Терентьев проигнорировал и это восклицание.

– Кто знал, что князь Вяземский был к вам сегодня приглашён?

– Да он всегда желанный гость в нашем доме!.. Но всё же…?

– Кто знал, что он сегодня будет?

– Многие могли знать… Вот господин Руднев, например…

– А ещё?

– Да практически все! Князь отписался, что сможет быть, я рассказал графине, а она, я слышал, говорила об этом на воскресном сборе «Русских жён» … Да почему вы задаёте такие странные вопросы?!.. Дмитрий Николаевич, хоть вы объясните!

Руднев вопросительно взглянул на Анатолия Витальевича, и тот утвердительно кивнул.

– Должен вас расстроить, Фёдор Андреевич, – сухо сказал Руднев. – Есть основания предполагать, что смерть Павла Сергеевича имела насильственный характер.

Лицо графа вытянулось.

– Этого не может быть! – хрипло прошептал Каменский. – Я уверен, что такое невозможно!

– От чего же вы так уверены, ваше сиятельство? – резко спросил Терентьев, подавшись вперед и впившись в Фёдора Андреевича острым взглядом.

Коллежский советник, по чести сказать, и сам не ожидал того эффекта, что произвел на графа его вопрос. Каменский отшатнулся, вскочил, и взгляд его наполнился ужасом. Фёдор Андреевич несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, не в силах вымолвить ни слова, а после рухнул обратно в кресло. Выглядел граф так, что Руднев с Терентьевым не на шутку перепугались, что сейчас у них на руках окажется ещё один труп.

Дмитрий Николаевич метнулся к винному шкафу, по английской моде красовавшемуся в углу, нашёл там бутылку коньяка, налил в рюмку и подал Каменскому.

– Фёдор Андреевич, выпейте! – потребовал он и едва ли не насильно влил коньяк в потрясённого графа.

Терапия эта возымела на Каменского живительное действие.

– Простите, господа, – пробормотал он. – Это так ужасно…

Убедившись, что их сиятельство передумало отдавать богу душу, Терентьев сурово произнес тоном, не терпящим возражений.

– Мне кажется, вам, Фёдор Андреевич, есть, что нам рассказать.

Граф вздрогнул как от удара и весь сжался.

– Господа, это ужасно… – повторил он.

– Что именно? – сурово спросил коллежский советник, Каменский молчал. – Вы говорите об убийстве, ваше сиятельство?

– Нет, – едва слышно ответил Фёдор Андреевич. – Я говорю о самоубийстве…

Теперь пришла очередь онеметь Рудневу и Терентьеву.

– Объяснитесь! – выговорил наконец Анатолий Витальевич. – Вы хотите сказать, что имеете основания предполагать, что Вяземский сам себя убил?

Фёдор Андреевич трагически кивнул.

– Боюсь, так и было, господа. Надеюсь только, что Павел Сергеевич сделал это не целенаправленно…

Каменский отпер ящик своего стола и достал оттуда флакон с каким-то белым порошком.

– Что это? – спросил коллежский советник.

– Я точно не знаю, – ответил граф. – Но это было в руке у Павла Сергеевича, когда он упал. И это не похоже на лекарство… Я видел такие склянки раньше… Думаю, и вы, господин полицейский, такое видели.

Анатолий Витальевич взял флакон в руки и помрачнел. Ему действительно не раз случалось видеть такие пузырьки с характерными отметинами на донышке. Чаще всего он изымал их у всяких сомнительных личностей, у проституток и у посетителей новомодных богемных притонов.

– Это похоже на наркотик, – констатировал он, обращаясь не столько к Каменскому, сколько к Дмитрию Николаевичу.

– Да, похоже, – скорбно качнул головой граф. – Поэтому я и не поверил, что это могло принадлежать Павлу Сергеевичу… Но когда вы сказали, что смерть его была не от естественных причин… Господи! В моём доме! При моих гостях!

Каменский махнул рукой, очевидно, не в силах продолжать, а после несколько раз позвонил в стоящий на столе серебряный колокольчик. Через минуту в кабинет вошёл строгого вида слуга средних лет.

– Корней, – обратился к нему Фёдор Алексеевич. – Расскажи, голубчик, всё про склянку, что ты нашёл… Это Корней, мой камердинер, – пояснил он собеседникам.

Корней почтительно поклонился господину и чётко изложил:

– Его сиятельство Фёдор Алексеевич изволили послать за мной, чтобы я принёс им новую пару запонок, поскольку они одну свою потеряли. Я исполнил поручение, и когда воротился в залу с запонками, как раз их сиятельству князю Вяземскому худо сделалось. Я недалеко от князя был и увидел, что, когда он упал, у него из руки что-то выпало и отлетело. Я поднял, а после отдал господину графу.

Каменский подал камердинеру знак, что тот может идти.

Все трое мужчин молчали, наконец коллежский советник заявил.

– Я забираю этот флакон и приобщаю к делу как улику. Вас же, ваше сиятельство, до выяснения всех обстоятельств прошу не разглашать факт его обнаружения и слуге своему велите, пожалуйста, помалкивать.

Как только Дмитрий Николаевич и Анатолий Витальевич покинули кабинет хозяина дома, Руднев вцепился коллежскому советнику в рукав и пылко заговорил:

– Анатолий Витальевич, тут что-то не так! Я Пашку с малолетства знаю! Он хоть и всегда рисковым был, границ разумного никогда не преступал! Не мог он быть наркоманом! И рук на себя наложить не мог!

– Уймитесь, Руднев! – осадил Дмитрия Николаевича коллежский советник. – Никто пока и не утверждает, что князь от порочного пристрастия скончался. Но и отметать такой вариант, к сожалению, нельзя, что бы вы там про друга своего мне не говорили. Сами знаете, и достойнейшие к такому зелью пристрастие имеют. А среди офицеров и вовсе таких тьма. После ранений привычку получают и не могут избавиться… Всё, Дмитрий Николаевич, хватит с вас на сегодня впечатлений! Домой езжайте!

– Анатолий Витальевич, погодите! Давайте ещё раз с графским камердинером переговорим. Фёдор Алексеевич уж как-то слишком бурно отреагировал, когда вы ему про насильственную смерть сказали. Вяземский ему не брат и не сват! С чего такие аффектации?

– Нет, Руднев! – решительно возразил Анатолий Витальевич. – Во-первых, ничего нам Бригелло10 этот нового не скажет, хоть до смерти его запытай. Я таких знаю. А, во-вторых, пусть граф и впрямь повёл себя странно, гусей я дразнить не стану, покуда точных фактов на руках не имею. Может, в склянке этой снадобье от кашля или желудочное. Незачем из-за того на конфликт с их сиятельством идти, задавая лишние вопросы его челяди. Ещё, глядишь, и без этого беседы неприятные предстоят… А вы, Дмитрий Николаевич, поезжайте домой и сами в себя придите! Говорить будем, когда вы без сердца рассуждать сможете. Я же здесь ещё задержусь, покуда для нашего Аида улики и отпечатки собирают… Идите, говорят вам!

Дома, в фамильном особняке Рудневых на Пречистенке, Дмитрия Николаевича с нетерпением дожидался тот самый Белецкий, который в своё время пресёк побег из Милюкова двух незадачливых покорителей Америки. С тех времён из воспитателя он перешёл в ранг управляющего и личного секретаря Руднева, а кроме того, уж много лет был Дмитрию Николаевичу верным другом и соратником в делах, сохраняя, впрочем, за собой обязанности наставника и конфидента.

Белецкий был старше Руднева на десять лет, отличался высоким ростом и жилистой спортивной худобой. Лицо его, узкое, с резкими чёткими чертами, имело обычно чрезвычайно строгое и серьезное выражение, а зеленоватого цвета глаза смотрели остро и сосредоточенно. Он имел привычку одеваться в тёмные, чопорные, сидевшие, словно влитые, костюмы, из-под которых виднелись безупречно-белые накрахмаленные до хруста манжеты и воротник рубашки. На жестикуляцию и мимику Белецкий был скуп, а в движениях и походке напоминал дикую кошку, готовую в любой момент совершить роковой бросок. Он и впрямь был очень сильным, ловким и натренированным человеком, в совершенстве владевшим самыми разнообразными видами единоборств, а также всякого типа оружием, как холодным, так и огнестрельным.

Свои физические и боевые навыки Белецкий настойчиво и систематически прививал Рудневу, и, хотя тот не имел к ним ни склонности, ни интереса, наставник смог добиться от ученика вполне достойных результатов. Так что и Дмитрий Николаевич, несмотря на свою совсем не атлетическую комплекцию, тоже являлся умелым и искусным бойцом, а также прекрасно фехтовал и чрезвычайно метко стрелял.

Обычно Белецкий присутствовал при всяком расследовании Руднева, ассистируя ему на месте преступления и при опросе свидетелей. Однако в этот раз он был вынужден остаться дома по причине, которая была в буквальном смысле слова на лицо.

Уже две недели Белецкий не решался появиться на людях, скрывая ссадины и синяки, щедро украшавшие его аскетичную обличность. Разбитое лицо дополняло вывихнутое запястье правой руки и два сломанных ребра. Причиной его столь плачевного состояния стало царившее повсеместно во всякой прослойке московского общества рьяное и непримиримое германоненавистничество.

Белецкий был полукровкой. Отец его являлся коренным немцем, некогда приехавшим на службу в Россию, где женился на русской женщине, народил сына и сменил непривычную для русского уха германскую фамилию Bellezer на вполне себе обычную в наших палестинах – Белецкий. Отпрыска же своего достойный немец воспитал в двуязычии и уважении к обеим культурам, не отдавая предпочтения ни одной, ни второй. В результате юный Белецкий так и вырос с чётким осознанием и однозначным принятием своей двойственности, считая себя немцем в той же степени, что и русским, и проявляя черты, свойственные обеим этим нациям. В результате в немецкой среде он воспринимался русским, а в русской – немцем. Его это никогда не смущало и ни в коей мере не мешало ему жить до тех пор, покуда в июле 1914 года наравне с мобилизацией в России не начался подъём разрушительной волны антигерманских настроений.

Как это всегда бывает на всплеске нетерпимости, жертвами германофобства в первую очередь становились те, кто менее всего имел отношение к разразившейся общеевропейской катастрофе. Оголтелая толпа учиняла безжалостную расправу над учителями германской словесности, лютеранским пастырями, аптекарями и докторами, инженерами и счетоводами, поварами, портными, музыкантами, садовниками и прочим гражданским людом, имевшим несчастье носить сложные имя и фамилию, зачастую вовсе и не немецкие. Жестокие настроения подпитывались известиями из Германии и Австрии, где в такое же отчаянное положение попадали русские. Пламя национальной ненависти разгоралось с каждым днём все сильнее, а когда уже в августе того же проклятого 1914 на полях Восточной Пруссии стала проливаться кровь российских солдат и офицеров, и в России начали оплакивать первых погибших в этой мировой бойне, столь же великой, сколь и амфигурической, злоба в отношении немцев в России превратилась в норму жизни и признак хорошего тона.

Белецкому долгое время удавалось избегать враждебности в свой адрес, но однажды жребий выпал и ему. Произошло это совершенно буднично и нелепо.

Белецкий возвращался с почты, где получил присланный из Нью-Йорка каталог одной из частных галерей, с которой он вёл переговоры о продаже нескольких Рудневских работ. Держа под мышкой яркий увесистый альбом, он остановил извозчика и намеревался уже сесть в пролётку, но тут возница заприметил напечатанную крупными буквами на обложке каталога надпись на английском языке. Извозчик в лингвистические детали погружаться не стал. Он обложил Белецкого по матери, обозвал его на всю улицу немецкой сволочью и попытался ударить несостоявшегося седока кнутом. Белецкий кнут перехватил и дёрнул так, что горластый мужик слетел с облучка на мостовую.

– Храждане! Православные! – заголосил поверженный возница. – Падла эта прусская на меня напала!

К месту происшествия враз подтянулось с десяток человек, половина из которых были бабами, торговавшими на углу семечками и пирожками.

– Ах! И-ирод ока-а-янный! – надрывно завыла одна из них. – Ванюшку-у мого-о порешили! Деток наши-их си-иротами-и оста-ави-или! Уби-ию!

И солдатская вдова с ненавистью кинулась на Белецкого, а за ней и другие бабы, а вслед уж и мужики.

Не окажись среди нападавших женщин, Белецкий бы наверняка смог отбиться и убежать, но поднять руку на представительницу слабого пола из любого сословия он не мог, а потому шансов на победу или благополучное отступление у него не было никаких. Он лишь мог защищать себя и уворачиваться от ударов.

Толпа увеличивала свою численность и лютовала, готовая уж и вовсе на смертоубийство.

Чувствуя, что дело его совсем плохо, Белецкий исхитрился вынут из кармана полицейский свисток, который по настоянию Терентьева всегда имел при себе, и засвистел. Толпа стала ещё злее, но всё же через пару минут появился городовой и пресёк побоище.

Однако, когда выяснилось, что жестоко избитого господина зовут Фридрихом Карловичем, полицейский чин, не обращая внимание на русскую фамилию пострадавшего и на православный нательный крестик, выбивавшийся у того из-под разорванной и окровавленной рубашки, враз объявил его немецким провокатором и препроводил в ближайшую полицейскую часть.

Никому никаких сообщений передать Белецкому не позволили и доктора к нему не позвали, а вместо этого без всякого разбирательства запихнули в камеру к четырем мазурикам, которые были не прочь добавить немецкому шпиону, но тот, даже с вывихнутой рукой и поломанными ребрами, оказался им не по зубам.

Белецкий провёл в камере несколько часов, прежде чем обеспокоенный его исчезновением Руднев забил тревогу и с помощью Терентьева вызволил друга.

Пострадавший ни в какую не хотел подавать заявление о нападении и самоуправстве полицейских чинов, но коллежский советник настоял хотя бы на последнем, убедив Белецкого тем аргументом, что следствием безнаказанности подобного должностного попустительства станут новые ни в чём не повинные жертвы народного гнева, которым может повезти куда как меньше.

Утром следующего дня Руднев, на этот раз уже в сопровождении прервавшего своё вынужденное затворничество Белецкого, явился в контору Московского сыскного управления, расположенную в Гнездниковском переулке. Он надеялся застать там Терентьева, который всегда бывал в конторе в это время, и узнать у того самые последние новости по делу. Но Анатолия Витальевича на месте не оказалось. Кто-то из младших чинов сообщил, что коллежский советник вместе с начальником сыскной полиции вызваны куда-то совсем наверх, и когда будут, неизвестно.

Докладывающий об отсутствии Терентьева молодой человек был Рудневу незнаком. Оно и вообще в сыскном за последние два военных года появлялось много новых лиц, либо совсем ещё юных, либо наоборот – возраста солидного. Они приходили на место тех, кто сменил чиновничьи петлицы на военные погоны и ушёл месить сапогами прусские болота. Кое-кому из них уже было не суждено вернуться в суетные кабинеты сыскного управления. Их имена были вытеснены на висевшей в присутствии бронзовой табличке под крестом и пафосным заголовком: «Вечная память и слава павшим за Царя и Отечество!».

Среди этих имён было одно, что не принадлежало сотруднику сыскной полиции, но по общему решению всего управления было причислено к поминальному списку. Это было имя двадцатиоднолетнего подпоручика 4-го Стрелкового Императорского полка Дмитрия Аркадиевича Кошко, младшего из двух ушедших на фронт сыновей начальника московского сыска. Старшего сына Аркадия Францевича Господь пока хранил. Но после гибели младшего статский советник неделю не появлялся на службе, а когда явился, виски его совсем поседели и лицом он состарился на все десять лет.

Одним из подавшихся на фронт сыскных чинов был помощник Терентьева – младший сыскной надзиратель Савелий Галактионович Савушкин. Ушёл он вольноопределяющимся уже через пару месяцев после начала войны. Сын унтер-офицера, Георгиевского кавалера, оставаться вне воинской службы Савушкин видел для себя недостойным, о чём и сообщил своему обожаемому начальнику и наставнику. Тот по своему обыкновению сперва пошумел и поругался, но всё-таки решение ученика принял и даже что благословил. Однако с тех пор коллежский советник с особенной тщательностью и плохо скрываемым трепетом просматривал сводки о погибших и раненых, и при всяком подходящем случае сетовал на неразумность нынешней молодёжи, ничего не смыслящей в жизни и ищущей в ней одного лишь нелепого геройства.

Рудневу с Белецким пришлось ждать не менее получаса, прежде чем наконец появился коллежский советник, заметно взвинченный и угрюмый. Хмуро поздоровавшись и проворчав что-то на счёт ещё не до конца сошедших с лица Белецкого следов народного гнева, Анатолий Витальевич увёл друзей в свой кабинет.

– В общем так, – начал Терентьев без предисловий. – Дело о смерти Вяземского у сыскного забирают. Мне велено до конца дня передать все материалы и более не сметь даже дышать в сторону этой истории. А также меня попросили – в форме однозначного приказа – и вам, господа, передать, что ваше участие в дознании ни в коей мере не требуется и, более того, любая ваша попытка частного разбирательства закончится для вас серьёзными неприятностями.

– Кто же станет вести дознание? – спросил Руднев, предугадывая ответ.

– Отдельный корпус жандармов, – ответил Анатолий Витальевич. – Руководить расследованием поручено ротмистру Толстому Петру Кирилловичу, любимцу Джунковского.

– Не тому ли самому Толстому, что отличился при штурме Лисьего замка и аресте заговорщиков Вер-Вольфа? – припомнил давешние изыскания Белецкий.

– Именно тому, – подтвердил Терентьев. – Пётр Кириллович человек умный и энергичный, но крайне честолюбивый и в средствах неразборчивый. Таких, как он, во врагах иметь опасно, а друзьях – и того опаснее. Ротмистру Толстому чуть ли самим министром внутренних дел передана в деле Вяземского полная свобода действий. И воспользоваться ей он не преминул сразу же в том плане, что попытался потребовать от меня отправить в отпуска всех, кто вчера на место выезжал. Я его фантазию, конечно, пресёк, напомнив, что не пристало ему с его восьмым классом мне с моим шестым15 приказы-то раздавать. И он, хоть зубом и скрипел, рвение своё унял, особо что при Аркадии Францевиче… Я это всё вам, господа, рассказываю, чтобы вы серьёзность момента уловили. Не знаю, что уж там за секретность такая, но жандармские всякого, кто осмелится в их приход сунуться, в порошок изотрут.

– Ну, так мы и не станем соваться, – неожиданно бодро заявил Руднев. – А действовать будем исключительно в рамках своей зоны полномочий.

– Это вы, Дмитрий Николаевич, чего такое задумали? – всполошился Анатолий Витальевич. – Под обвинение в государственном преступлении попасть хотите и меня заодно подвести?!

– Вовсе нет! Никакого нарушения сделанного вам, Анатолий Витальевич, предписания! Вам ведь что велено? Передать дело о смерти их сиятельства князя Павла Сергеевича Вяземского. Ну, так и передавайте! А сами открывайте другое дознание – о покушении на господина Дмитрия Николаевича Руднева.

Терентьев сердито стукнул кулаком по столу.

– Дмитрий Николаевич, бросьте дурака валять! Вы же не хуже меня понимаете, что это жонглёрство словами.

– Пусть жонглёрство! Но формально придраться к вашим действиям нельзя. Вы действительно обязаны назначить разбирательство по факту обнаружения яда в моем напитке.

Руднев пододвинул к столу коллежского советника стул, взял бумагу и принялся писать.

– Вот, Анатолий Витальевич, – пояснил он. – Я прямо сейчас составлю заявление с просьбой поручить именно вам дознание по моему делу. В конце концов, персона я с именем, отчего бы статусом своим не воспользоваться и не потребовать для себя лучшего московского сыщика? Уверен, Аркадий Францевич ходатайство моё уважит, – Дмитрий Николаевич поднял глаза на скептически хмурящегося коллежского советника и добавил уже совсем иным, куда как менее оптимистическим тоном. – Анатолий Витальевич, оно ведь и правда, что мне может угрожать опасность. Белецкий верно вчера сказал: тем, кто Пашу убил, лишние свидетели не нужны. Уверены вы, что жандармским с их государственным размахом до таким мелочей дело есть? Да им и до Вяземского, как такового, никакого интереса! Не оставлю я этого дела, Анатолий Витальевич! По многим причинам не оставлю. И своя мне жизнь дорога, и убийство Павла Сергеевича покоя не даст. Пусть и не вернуть Пашку, но убийцу я его к ответу призову!

– Ох, с огнём мы играем, Руднев! – проворчал коллежский советник.

Он принял у Дмитрия Николаевича подписанную бумагу, нацепил очки, прочёл и своим размашистым почерком завизировал: «Принять. Начать разбирательство безотлагательно. КС16 Терентьев А. В.»

– У Аркадия Францевича до вашего заявления руки дойдут только послезавтра, – объяснил Анатолий Витальевич. – Сегодня он в Судебной палате допоздна будет, а завтра большое совещание у генерал-губернатора. Так что пока я, как его помощник, решения по таким заявлениям принимаю. Но может такое случится, что заключение моё окажется пересмотрено, и тогда уж не обессудьте. Аркадий Францевич человек интеллигентный и рассудительный, но иной раз и его заносит. Посадит нас троих под арест за самовольство и не поморщится.

Терентьев кликнул дежурного и передал ему Рудневское заявление, повелев немедленно направить делопроизводителю. Дежурный поручение принял и в свою очередь доложил, что коллежского советника ожидает судебно-медицинский эксперт.

Алвис Екабсович вошёл своей обычной разболтанной походкой, имея при себе помимо папки с отчётом, несколько каких-то здоровенных справочников, которые пытался удержать под мышкой, но которые там очевидно не помещались.

– Вот, – заявил лифляндец, вываливая на стол Анатолию Витальевичу всё своё библиофильское собрание и водружая сверху отчёт. – Первичное заключение у меня готово, господин коллежский советник. Уверен, господа, мне удастся вас удивить.

– Удивляйте, – милостиво дозволил Анатолий Витальевич.

– Начну с наименее интересного, – вдохновенно принялся излагать доктор. – Что касается дактилоскопии, то здесь полное фиаско. Отпечатки пальцев на бокале не совпадают ни с одним из предоставленных для сравнения.

– Стало быть, не лакеи бокал трогали, – заключил Терентьев. – С этим понятно. Дальше что?

– Дальше – содержимое флакона, – продолжил Петуш. – Тут всё без сюрпризов. В склянке обычный кикер (жарг. кокаин). Качество не аптечное, но высокое, без муки. Его же я обнаружил и вашем бокале, Дмитрий Николаевич, в дозе абсолютно избыточной для верного убийства. Можно было и вполовину меньше добавить, исход бы был однозначный. Ни на одном из бокалов следов кокаина я более не обнаружил. Окровавленных осколков, как вам известно, найдено не было, так что я не могу ничего сказать на тот счёт, был ли наркотик в бокале погибшего.

– Очевидно был, раз его им отравили… – высказался коллежский советник.

Алвис Екабсович звонко хлопнул в ладоши.

– А вот тут-то, Анатолий Витальевич, и начинаются сюрпризы! – триумфально провозгласил он.

– Хотите сказать, Павел Сергеевич не от кокаина умер? – спросил Руднев.

Хотя он совершенно не разделял научный восторг патологоанатома, с души его свалился камень.

– Именно! – доктор принялся лихорадочно перелистовать свой отчет и тыкать длинным тонким пальцем во всякие латинские термины. – Вот! Ознакомьтесь!

– Доктор, мы бы предпочли услышать выводы, а не разбираться в вашей зауми, – раздражённо заявил Терентьев. – От чего умер князь?

– Формально, от остановки сердца, – Петуш сделал нетерпеливый жест рукой, пресекая готовые сорваться с уст коллежского советника замечания. – Выслушайте, господа! Их сиятельство умерли смертью вполне естественной. Если совсем простым языком, то у него загустела кровь и образовались тромбы в сосудах. Отсюда судороги, проблемы с ритмами сердца и дыханием, стремительный отёк лёгких и, в конце концов, летальная остановка сердца. Такая смерть – совсем не редкость. Даже у молодых, вполне себе здоровых на первый взгляд людей, встречается предрасположенность к загустению крови и её повышенной свертываемости, что приводит к закупорке сосудов. Иногда негативный процесс развивается годами, а иногда – скоротечно и чаще всего заканчивается смертью.

– Подождите, доктор! – прервал избыточную лекцию Анатолий Витальевич. – Вы хотите сказать, что отравленного шампанского князь не пил?

– Не пил! Яда в желудке покойного нет.

– То есть убийства не было? – настойчиво потребовал разъяснения Руднев.

– А на этот вопрос я вам, Дмитрий Николаевич, однозначно ответить не могу, – развёл руками Алвис Екабсович.

На несколько секунд повисла пауза, которую прервал коллежский советник, спросив с нарочитой вежливостью:

– Господин доктор, соблаговолите пояснить ваше последнее высказывание. Мы, к сожалению, не поспеваем за ходом вашей мысли. И, если вас не затруднит, начните, пожалуйста, с ответа на вопрос: их сиятельство умерли от руки убийцы, или Господь его своей волей прибрал?

Петуш потёр подбородок и неторопливо ответил:

– Если мне придётся давать показания в суде, я отвечу, что смерть покойного признаков насильственности не имеет, но в рамках дознания я бы осмелился высказать иную версию… Вы помните, господа, что рука жертвы была поранена. Естественно, я тщательно осмотрел эти раны. Обычные порезы, какие и должны возникнуть в результате повреждения осколками стекла. Я даже обнаружил несколько из них. Они очевидно от разбитого бокала. Это было легко установить по фрагментам гравировки и золочения. В сущности, эта травма вполне укладывалась в общую картину смерти. Князь либо выронил бокал и после, упав, попал рукой на осколки, либо, что ещё вероятней, рука его была сведена судорогой, и он упал, не выпуская бокала, и дальше тискал осколки в руке. В общем, всё было так, как и должно было быть. Всё, кроме одного маленького едва заметного пореза. Он отличался от других тем, что вокруг него была небольшая, но явственная зона некроза. При этом порез был свежим.

– И что всё это значит? – нетерпеливо спросил Руднев.

– Я тоже задался этим вопросом, господа, – невозмутимо ответил эксперт. – Если объяснять попросту, развитие некроза или, другими словами, омертвения тканей при ранениях происходит от заражения и требует определённого времени. Моментальный некроз возникает, например, при сильных ожогах термических или химических, или от укусов ядовитых тварей. В общем, я заподозрил, что с этим повреждением что-то не так, и исследовал иссечённый вокруг него кусок плоти. Вынужден разочаровать, какого-то определенного токсина мне обнаружить не удалось, но имеющиеся в тканях остаточные следы отдельных веществ давали основания предполагать, что в рану-таки мог попасть некий яд, которой спровоцировал загустение крови, а после разложился на составляющие. Я пересмотрел всё, что смог найти о подобных методах отравлений и нашёл подходящий вариант. Вот!

Алвис Екабсович принялся зачитывать из принесённых книг. Тексты были на разных языках, в том числе, на латыни.

– Доктор! – не выдержал Анатолий Витальевич. – Вы не на кафедре! Переходите к сути!

– Как вам будет угодно, – несколько уязвленно ответил доктор. – Итак, господа, я готов предполагать, что причиной смерти князя Вяземского мог стать яд, которым в XVII веке были отравлены не менее семи представителей Шварцбургского дома, одного из древнейших аристократических семейств Германии. Родственники никак не могли разобраться с вопросом наследования и, как это часто бывало, решили проредить свои ряды. Некто герр Ютенштайн, чернокнижник и знаток ядов, сделал для самого предприимчивого Шварцбурга особое орудие в виде кольца, в который была вмонтирована отравленная игла. При рукопожатии игла наносила небольшую ранку, через которую в кровь жертвы попадал смертельный яд. По описаниям раны и симптомов отравления всё очень похоже на наш случай. Точный рецепт яда неизвестен, но есть предположения о его составе и свойствах, и они тоже вполне подходят к обнаруженным мною следам…

– Как вы сказали, доктор, было имя чернокнижника? – неожиданно перебил Петуша Белецкий.

– Ютенштайн. А что? Вам оно известно?

Белецкий кивнул.

– Это фамилия одного из членов Капитула, возглавлявшего заговор профессора Вер-Вольфа. Помните, Дмитрий Николаевич? Того, что был фармацевтом. Его звали Альберт Ютенштайн.

– А средневекового отравителя звали Клаусом, – заметил доктор и пододвинул своим собеседникам книгу.

На пожелтевших страницах среди архаичного немецкого текста был размещен портрет бородатого старика в профессорской мантии, а под ним – изображение замысловатого кольца с оскаленной волчьей мордой и готической надписью внутри: «Werwolf».

– Вот и ещё один оборотень проявился, – задумчиво проговорил Белецкий. – Возможно, Павел Сергеевич понял, как был убит, и пытался предупредить вас, Дмитрий Николаевич, об опасности.

– Очень даже вероятно, – поддержал Терентьев. – Похоже, не зря я дело о покушении открыть приказал. Выходит, там вчера у Каменских один убийца князю руку средневековым перстнем царапал, а второй – шампанское кикером приправлял. Избыточная какая-то концентрация душегубов для одной великосветской гостиной!

– С чего вы, Анатолий Витальевич, взяли, что убийц было двое? – спросил Руднев. – Впрочем, даже если их и было несколько, я уверен, что всё это одна история.

– Убийцы обычно не разнообразят свои приёмы, – возразил коллежский советник. – По крайней мере в рамках одного раута они бы точно не стали широтой навыков щеголять.

– А вот и стали бы! – не согласился Дмитрий Николаевич. – Вернее, им пришлось, поскольку способ убийства Павла Сергеевича в отношении меня был ненадёжен. При рукопожатии я не снимаю перчатку, и руку мне поцарапать сложно. Поэтому-то они и подсыпали яд в шампанское. То, что в качестве отравы выступал кокаин, также говорит в пользу моей версии. Кокаином редко травят. Вероятно, убийца имел наркотик при себе, так сказать, для личной необходимости, и воспользовался подручными средствами.

– Всё равно остаётся непонятным, каким образом они вам яд в шампанское подмешали? И почему флакон с кокаином оказался у Павла Сергеевича? – прервал рассуждения Руднева Белецкий.

– Подсыпать могли только во время спиритического сеанса, пока все рассаживались по местам, и потом, когда сидели в темноте с закрытыми глазами, – высказал предположение Дмитрий Николаевич. – А вот как склянка попала к Вяземскому, действительно, загадка.

Анатолий Витальевич оживился.

– Насчёт сеанса, вы, Дмитрий Николаевич, очень хорошо подметили! – заявил он. – Это существенно ограничивает список подозреваемых. Сможете припомнить, кто там был? Тогда, глядишь, и с флаконом прояснится.

Затем Анатолий Витальевич надел очки и пролистал отчёт Петуша.

– Я так понимаю, доктор, – сказал он, – свою гипотезу про герра Ютенштайна вы в бумаге отражать не стали?

– Нет, я лишь отметил обнаруженное мною странное повреждение и результат анализа прилегающих тканей, – ответствовал эксперт.

Он собрал свои книги и откланялся.

– Вот и хорошо! – заключил коллежский советник, когда друзья снова остались втроём. – Пусть ротмистр Толстой сам библиотеку проштудирует, если охоту имеет. А у нас, господа, фора будет на то время, пока он про чернокнижника и его тёзку не дознался. Не факт, что версия эта верная, но уж больно красиво для простого совпадения… Пробегусь-ка я по старым связям, глядишь удастся разузнать, что там на самом деле за Капитул такой из профессоров и аптекарей…

– А я попробую выяснить, каким образом история с заговором попала в газеты, и кто придумал её так приукрасить, – предложил Белецкий. – У меня есть знакомый редактор в «Голосе Москвы». Он в своё время обращался ко мне по поводу материалов об экспедициях вашего отца, Дмитрий Николаевич. Потом я ему ещё с переводами помогал… В общем, за ним долг. Напомню ему об этом, приглашу пообедать где-нибудь приватно и разговорю… Ему только дай волю позлословить о коллегах и поругать власти! А тому, кто его праведный гнев поддержит, он всю свою типографскую душу до капли изольёт.

– Ты, Белецкий, когда станешь его гнев поддерживать, смотри, прилюдно на немецкий не перейди, – усмехнулся Руднев. – Ты ж ругаешься исключительно по-немецки!

Белецкий состроил оскорблённую мину.

– Дмитрий Николаевич, я говорю на восьми языках, а ругаться умею на двенадцати! Уж как-нибудь смогу скрыть свою немецкую сущность… Не беспокойтесь!..

– Подождите-ка, Белецкий! – перебил Терентьев. – Мне тут пришло в голову, как вашу немецкую сущность для пользы дела применить можно!

Белецкий подозрительно посмотрел на коллежского советника.

– Не уверен, Анатолий Витальевич, что мне ваша идея понравится, в чём бы она ни заключалась, – решительно заявил он. – У меня и без того ещё рёбра не зажили!

Терентьев отмахнулся.

– Друг мой, предприятие абсолютно безопасное для ваших рёбер! – заверил он. – Я предлагаю вам стать участником своеобразного немецкого клуба.

– Что?! – потрясенно переспросил Белецкий. – Вы с ума сошли, Анатолий Витальевич! Немецкий клуб? В наши-то времена! Чем я вам так насолил, что вы смерти моей хотите?

– Да погодите вы, Белецкий! Это не совсем клуб… Так, приватное общество единомышленников, объединенных вокруг старой доброй контрабанды…

– Контрабанды?! – Белецкий совсем растерялся.

– Да, а что? – невозмутимо пожал плечами коллежский советник. – Почётное криминальное ремесло. Интернациональное. Вам, как человеку, говорящему на восьми языках, это должно быть близко по духу…

– Вы издеваетесь?!

Анатолий Витальевич рассмеялся.

– Так, саму малость, – признался он. – Но не сердитесь, друг мой! Сейчас я всё объясню, а вы уж решайте, принимать моё предложение или нет… Есть у меня один информатор-немец. По паспорту – Анкэль Рихтер, но уже второй год предпочитает называть себя Ануфрием Ануфриевичем Судейкиным17. Он владеет небольшой галантерейной лавкой в Китай-городе и в большом авторитете у тамошних торговцев, почему ему, собственно, и сошло с рук переименование из Рихтера в Судейкина. Популярность Ануфрий Ануфриевич заработал своими полезными связями, через которые уж сколько лет успешно организовывает для своих братьев по цеху поставки всякого необандероленного (устар. безакцизного) товара: от одеколонов и сукна до сигарет и коньяка. Причём бизнес свой господин Судейкин всегда вёл и продолжает вести без оглядки на национальный вопрос. Дела прощелыга этот, естественно, проворачивает не в одиночку. Он входит в этакий преступный синдикат, объединяющий контрабандистов и спекулянтов немецкого происхождения по всей Матушке-России. Когда начались гонения на немцев, вся эта шайка с невероятным усердием стала сотрудничать с властями, помогая выявлять германских шпионов и провокаторов. За такое гражданское самосознание им обеспечивается негласная защита, а кроме того, на их сомнительные торговые операция смотрят сквозь пальцы. Наглеть, конечно, мошенникам не позволяют, но и не совсем уж прижимают. Так вот, Белецкий! Я предлагаю вам стать одним из членов этого почтенного общества и попробовать узнать через их связи что-нибудь о заговоре Вер-Вольфа, так сказать, из первых рук. Рекомендацию, самую что ни на есть надежную, вам даст господин Судейкин, обязанный мне по гроб жизни и крайне зависящий от моего к нему хорошего отношения.

Белецкий с Рудневым переглянулись.

– Анатолий Витальевич, – заговорил Дмитрий Николаевич. – У меня два вопроса. Во-первых, зачем внедрять Белецкого в этот, как вы выразились, клуб, если его члены и без того сотрудничают с властями? Почему просто нельзя спросить о заговоре того же Рихтера-Судейкина?

– Спросить, конечно, можно, – поморщился коллежский советник. – Только откровенность бюргеров имеет свои понятные приделы. Они охотно сдают всякую мелочь, а о серьёзном предпочитают помалкивать, здраво опасаясь, как бы оглобля их самих вторым концом не приложила. Они ведь хоть и немцы, но русские, а потому точно знают, что у нас на Руси из покон века первый кнут всегда достаётся доносчику… Какой у вас второй вопрос, Дмитрий Николаевич?

– Каким образом вы предполагаете выдать Белецкого за контрабандиста?

У Терентьева азартно загорелись глаза, и он довольно потер руки.

– О! Тут мы можем презанятнейший спектакль разыграть! У Ануфрия Ануфриевича в списках партнеров значится антиквар и букинист Паисий Спиридонович Лукашин. Этот ценитель искусства ничем не брезгует – и ворованным торгует, и всякими нелегально ввезёнными редкостями. Мы его несколько раз прижать пытались, но уж больно скользкий гад! Большего, чем штраф, ничего ему навесить не получается. Сейчас у Лукашина тяжёлые времена. Из-за войны каналы поставок из Европы перекрыты, а торговать-то чем-то надо. Вот мы ему и подсунем одноплеменника и хорошего знакомого господина Судейкина – вороватого смотрителя богатой частной коллекции Фридриха Карловича Белецкого… А? Как?

Белецкий особого энтузиазма не выказал.

– Я подумаю, Анатолий Витальевич, – пообещал он. – Ваша идея очень неплоха, но я в себе не уверен. Не по нутру мне такие игры.

– Подумайте, Белецкий! Подумайте! Я не настаиваю! Но на всякий случай с Ануфрием о встрече договорюсь, – елейным голосом проговорил Анатолий Витальевич, а после спросил Руднева. – Дмитрий Николаевич, а у вас какие планы?

– У меня на повестке дня шифр и свидетель, – ответил Руднев и рассказал о произошедшем накануне вечером визите Шарлотты Атталь, о переданном ею портсигаре с таинственной запиской и обещании явиться сегодня с повторным визитом.

– Вот даже как, – задумался коллежский советник. – Я-то, сказать по чести, всерьёз ваши цифры не воспринял. Решил, что это так, детишки забавлялись или слуги что-то помечали. А выходит, тут и впрямь тайнопись какая-то. Может, Дмитрий Николаевич, этот вопрос без разбирательства ротмистру Толстому передать? У них там целый штат дешифровщиков. Пусть они головы и ломают.

– Передать всегда успеем, – возразил Руднев. – Сперва сами разобраться попробуем. Возможно, мадам Атталь скажет мне что-нибудь такое, что наведет меня на мысли.

Белецкий метнул на Руднева быстрый колючий взгляд и проворчал.

– Несомненно наведет. Я даже догадываюсь на какие…

Дмитрий Николаевич замечание друга проигнорировал, и все трое разошлись, сговорившись собраться вечером на Пречистенке для подведения итогов дня.

Дмитрий Николаевич оказался на Пречистенке первым, поскольку рассчитывал, что Шарлотта Атталь не забудет своего обещания и удостоит его новым визитом.

По дороге он заехал в книжную лавку на углу Неглинки и Кузнецкого Моста, на двери которой красовалась претенциозная вывеска: «Ираклий Семёнович Вершинин, магистр эзотерических искусств. Книги мистического и религиозного содержания в продаже и с возвратом. Консультации и лекции по спиритизму и метафизике».

Хозяин магазина, импозантный господин возрастом за шестьдесят в старомодном, но добротном сюртуке, встретил Руднева радушно и усадил пить чай с сахарными крендельками и яблочным повидлом. Знакомство Дмитрия Николаевича и Ираклия Семёновича началось в те времена, когда Руднев был студентом, а ещё до этого почтенный магистр эзотерических искусств знавал отца Дмитрия Николаевича – знаменитого исследователя алтайских земель Николая Львовича Руднева.

Как водится, поболтав сперва на темы отвлеченные, Руднев наконец перешёл-таки к вопросам, с которыми приехал к букинисту.

– Ираклий Семёнович, – начал он. – Мне нужна ваша консультация по поводу чернокнижника семнадцатого века некоего Клауса Ютенштайна. Знаете о таком?

Вершинин потеребил седую испанскую бородку, что-то пробубнил себе под нос и наконец ответил:

– Если не ошибаюсь, этот Ютенштайн прославился как изобретатель ядов. Благодаря его искусству в Германии чуть целый род курфюрстов не вымер.

– Да, именно он. А что-нибудь ещё о нём известно?

Ираклий Семёнович оставил чай и принялся рыться в своих бесчисленных томах.

– Вот! – сказал он, вручаю Дмитрию Николаевичу потрёпанный фолиант, на котором готическими буквами было написано: «Über Schlangen» (нем. «О змеях»).

– Это что, учебник герпетологии? – удивлённо спросил Руднев.

– Нет, молодой человек, – засмеялся магистр эзотерики. – Это монография кальвинистского священника Оттера Базеля, жившего в конце семнадцатого века. Он очень увлекался историей отравителей и составил своего рода энциклопедию по данному вопросу.

Ираклий Семёнович полистал книгу и нашёл раздел, посвящённый Клаусу Ютенштайну.

Выяснилось, что чернокнижник занимал весьма солидное место в обществе, являясь главой местной общины и заседателем городского суда. О его маленьком хобби, унёсшем страшно предположить сколько жизней, стало известно лишь после смерти Ютенштайна из его же собственных записок. Тщеславный колдун оставил после себя дневник содержания такого же ядовитого, как и его снадобья. В нём он зло насмехался над своими клиентами, правда, не называя имён, а ещё больше – над знахарями, ни одному из которых не удалось ни уверенно подтвердить смерть от яда Ютенштайна, ни уж тем более – определить его состав.

Хвастал чернокнижник и своей изобретательностью в плане самих способов отравления. Он утверждал, что подмешивание отравы в еду и питьё – способ ненадёжный и легко вскрываемый, а вот пропитывание ядом личных вещей, добавление оного в благовония и прочие изуверские изобретения в том же духе – это, де, новаторство и истинное искусство отравления. Особенно Ютенштайн гордился созданной им коллекцией убивающих украшений. Были там и дамские броши, помогающие во время страстных объятий устранять надоедливых мужей и любовников, и мужские перстни, делающие смертельным дружеское рукопожатие.

Рецептов своих ядов Ютенштайн в записках не раскрывал, но намекал, что секрет передал ученикам, коим оставил и свой смертоносный арсенал.

– Да-а, – протянул Руднев. – Жутковатый персонаж… А дети у него были?

– Не знаю, – ответил Вершинин. – Но могу попробовать выяснить это, просмотрев исторические хроники. В любом случае, после обнаружения исповеди папаши, отпрыскам пришлось бы скрываться.

– Вы очень меня обяжете, если найдете всё, что можно об истории рода Ютенштайнов, – заверил Дмитрий Николаевич, а после вынул из записной книжки листок с найденным накануне шифром и протянул знатоку эзотерики. – У меня к вам ещё одна просьба, Ираклий Семёнович! Взгляните, пожалуйста, на эти цифры. Может, вы, как знаток тайнописи, сможете определить, что это за шифр.

– А почему вы, Дмитрий Николаевич, думаете, что это шифр? – спросил польщённый высокой оценкой своего побочного таланта Ираклий Семёнович.

Руднев промолчал.

– Понимаю, – усмехнулся магистр. – Какое-то секретное дело, о котором мне, старому книжному червю, знать не положено.

– Так что вы думаете, Ираклий Семёнович? – Руднев не стал ни подтверждать, ни опровергать умозаключение библиофила.

– Я, молодой человек, осмелюсь предположить, что это и не шифр вовсе, а даты. Сморите, пятнадцатого года месяца мая с седьмого по четырнадцатое число и того же пятнадцатого года месяца июня с первого по десятое.

– Допустим, – проговорил Руднев, ошарашенный таким очевидным и простым объяснением. – Вполне вероятно… А что значат знаки?

– Надо полагать знак вопроса в конце означает вопрос. Тот, кто это написал, спрашивает того, кому это адресовано, согласие или подтверждение в отношении указанных временных промежутков. Ну, а крестик посередине, это знак «плюс», заменяющий объединяющий союз «и». То есть здесь спрашивается про два временных интервала одновременно.

Ираклий Семёнович смотрел на обескураженного Руднева с доброй стариковской иронией во взгляде.

– Иногда, любезнейший мой, Дмитрий Николаевич, цифры – это просто цифры, а буквы – просто буквы, – назидательно сказал он. – И незачем усложнять! В жизни и без того хватает неразрешимых загадок.

Белецкий явился домой уже ближе к вечеру. Тогда же телефонировал Терентьев и предупредил, что сможет быть через час. Дмитрия Николаевича Белецкий обнаружился в библиотеке, где тот перерывал кипы газет. Вид Руднев имел расстроенный и раздражённый.

– Что-нибудь случилось? – спросил Белецкий после того, как сообщил, что Анатолий Витальевич скоро будет, и что распоряжения насчёт ужина сделаны.

– Нет! С чего ты взял? – буркнул Руднев, не отрываясь от своего занятия.

Резкость и поспешность ответа убедили Белецкого в правильности его предположения, но он сделикатничал и донимать друга расспросами не стал. Впрочем, ситуация разъяснилась и без того, благодаря доносительству Тимофея Кондратьевича, который подкараулил Белецкого, когда тот пошёл к себе переодеваться, и во всех красках живописал давешнюю сцену в прихожей. Старик и Белецкому высказал свою точку зрения о перспективности сердитой гостьи и завел свою любимую песню о том, что барина, де, давно пора женить, и что Белецкому следует этим вопросом всерьёз озаботиться, а то ведь он – Тимофей Кондратьевич – так барчат понянькать и не успеет. Когда сетования старика дошли до будущих отпрысков ненаглядного барина, и он во всю принялся шмыгать носом и тереть глаза, Белецкий поспешно перевёл разговор на тюрбо с голландским соусом, которая, по его мнению, в прошлый раз вышла суховатой, и Тимофей Кондратьевич, заполошившись, умчался на кухню.

Отдав должное ужину, который, как и всегда в доме Руднева, оказался отменен, трое друзей собрались в гостиной и принялись делиться новостями.

Первым рассказывал Белецкий. Ему удалось встретиться со знакомым редактором, и тот после изрядной порции Анизета под большим секретом поведал ему, что источник сведений о заговоре Вер-Вольфа в «Голосе Москве» никто не знает, и, что ещё интереснее, такая же ситуация и в других газетах, про которые известно редактору.

– Как такое может быть? – удивился Терентьев. – «Голос Москвы» издание серьёзное, не «Копейка» какая-нибудь. Они репутацию берегут и тяжб о клевете опасаются, потому всякую информацию тщательно проверяют. Нам вон в сыскное, например, обращаются за подтверждениями. А тут эдакое дело! В любом случае репортёр, что статейки накропал, должен был от кого-то басню почерпать. Ну, не сочинил же он это всё, в самом деле!

– Вот тут-то и загвоздка! – продолжил рассказывать Белецкий. – Знакомый мой утверждает, что все три статьи, которые у них были опубликованы о заговоре, писали три разных человека и что со всеми с ними, а также с выпускающим редактором, что номера в печать кассировал (уст. согласовывал), произошли какие-то несчастья или странности. Один вроде как упился до чертей и угодил в Преображенскую больницу19, где находится и сейчас в состоянии абсолютно скорбном. Второй внезапно уехал куда-то в провинцию якобы к родственникам, но куда именно, неизвестно. Третий угодил под трамвай и погиб от ран. А четвертого, по слухам, арестовали.

– За что арестовали? – живо спросил Анатолий Витальевич.

– Если верить слухам, то по политической статье.

– А что в других газетах? – поинтересовался Руднев.

– Там ситуация аналогичная, – ответил Белецкий. – Будто прокляли их всех!

– Тем не менее источник должен быть, – уверено сказал Руднев. – И этот источник един для всех газет. Я сегодня ещё раз подборку перебрал – везде один набор фактов и подробности одинаковые. Если бы источников было несколько, информация бы разнилась.

– Такое возможно только в одном случае, – задумчиво проговорил коллежский советник. – Если кто-то целенаправленно заслал информацию в газеты. Получается, теперь этот кто-то подчищает следы… Действительно, ситуация странная и с душком.

– А что вам удалось узнать об этом деле, Анатолий Витальевич? – спросил Руднев.

Терентьев поёжился, будто ему стало от чего-то очень неуютно, и ответил, тщательно подбирая слова.

– Узнал я лишь то, что задавать вопросы про эту историю крайне нежелательно. И что избыточное любопытство с моей стороны на первый раз милостиво рассматривается как проявление излишнего служебного рвения, поставленное тем не менее на заметку. И что в следующий раз такого снисходительного отношения к моей глупости уже не будет…

– Ого! – протянул Белецкий. – С кем же вы, Анатолий Витальевич, разговаривали, что такую отповедь получили?

– А собеседников-то несколько получилось, – невесело усмехнулся Терентьев и принялся рассказывать. – Есть у меня в жандармском приятель. По разным там делам пересекались. Службы-то наши, как вам, господа, известно, дружбу особо не водят, но, так сказать, в частном порядке мы, конечно, друг другу в помощи не отказываем. В общем, служит при втором отделении20 некто Лаврентий Станиславович Корягин, интересы у нас с ним совпадают в плане мойщиков (жарг. железнодорожные воры). Тем же макаром, что и вы, Белецкий, пригласил я Лаврентия Станиславовича поболтать за рюмкой чая. Обсудил с ним пару вопросов по нашему профилю, и невзначай так спрашиваю, когда Корягин уже достиг нужной степени благодушия. А что, говорю, Лаврентий Станиславович, за анекдот такой о немецком заговоре газеты мусолят? Чего там у вас в заправду-то было? Визави мой как-то сразу скуксился и погрустнел, и шмыг якобы по нужде. Ну, думаю, есть Лаврентию Станиславовичу что мне рассказать. Жду его и мозгую, как дальше разговор правильно повести. Тут вваливаются в заведение два типа, вроде как совсем в стельку пьяные, и прямиком ко мне. «Виталич! – вопят. – Где ж ты, старый чёрт, пропадаешь?» Я враз недоброе почуял и к выходу. Но не тут-то было! Один из этих мнимых выпивох резво так подле мне оказался и вроде как обниматься полез. И чувствую я, что упирается мне в бок ствол. «Терентьев! На место сел!» – говорит мне пьяница совершенно трезвым голосом в самое ухо, и для убедительности второй тоже руку характерным манером в карман суёт. Я возвращаюсь на место, а про себя распинаю Лаврентия Станиславовича на так растак. Он ведь, сволочь, больше уж не появился!.. «Дружки» мои ко мне подсаживаются. Тот, что со стволом прилип, продолжает на мне висеть, а второй напротив, стало быть, расположился и руку правую под столом держит. Ну, и излагают они мне всё то, о чём я вам ранее сказал. Высказались, портвейну выпили и ушли.

– Они представились? – спросил Руднев.

– Нет, конечно! На кой ляд им было представляться, когда у них рекомендация в виде ствола? Но я уверен, что это были агенты из охранки. Я их по манерам и речи определил, потому и не дёргался. Эти не шутят! Пальнули бы…

Терентьев пробормотал какие-то ругательства, спустив пар, и вернул себе спокойствие.

– Короче горя, господа, операция моя закончилась оглушительным провалом, – резюмировал он. – Единственное, что она добавила к нашему знанию, это то, что жандармское ревностно охраняет свой секрет, и что наши с вами действия тайной для них не являются и поставлены под пристальное наблюдение. Думаю, они догадались, что я к Корягину с расспросами полезу и спектакль свой интимидирующий (устар. запугивающий) заранее подготовили… Зато! – оживился Анталии Витальевич, – я кое-что узнал о вашей француженке! Кстати, Дмитрий Николаевич, вам удалось с ней встретиться?

Знавший привычку Тимофея Кондратьевича докладывать управляющему всё, что касается личной жизни барина, Руднев покосился на подпирающего подоконник друга, пытаясь угадать, известно ли тому, чем закончился визит Шарлотты. Но, как обычно, понять что-либо по невозмутимому лицу Белецкого не представлялось возможным.

– Да, госпожа Атталь приходила, и мы поговорили, – ответил Руднев. – Но вы, Анатолий Витальевич, расскажите сперва. Что вы о ней узнали?

– О! Дама оказалась очень энергичная и предприимчивая! Она действительно, как рассказывал князь Вяземский, французская подданная. Родители неизвестны. В семнадцать лет стала супругой семидесятитрёхлетнего борона Монфор-л’Амори, а в девятнадцать – его вдовой. Поскольку брак был морганатический, титул мадам не получила, но состояние после смерти супруга ей досталось немалое. В двадцать два молодая вдова вышла замуж повторно на этот раз за швейцарского заводовладельца мэтра Атталя. На этот раз счастливое, но бездетное супружество длилось шесть лет, прежде чем мадам Атталь вновь постигло вдовство, опять же скрашенное завидным наследством.

Руднев неожиданно почувствовал, что ядовитая ирония коллежского советника в отношении Шарлотты выводит его из себя.

– Откуда же вы всё это узнали, Анатолий Витальевич? – спросил он резко, не сумев скрыть раздражения.

Терентьев метнул на Дмитрия Николаевича внимательный взгляд, переглянулся с Белецким и ответил, значительно смягчив язвительность своей речи.

– Имя мадам Атталь оказалось замешанным в уголовное дело, потому в сыскном на неё есть досье, запрошенное через французское посольство.

– Уголовное дело?!

– Да, Дмитрий Николаевич! Если позволите, я продолжу… Вступив в права наследования, мадам Атталь взяла в свои руки управление предприятиями покойного супруга и проявила в деле невероятную коммерческую хватку. До начала войны тогда был ещё год, но мадам уже принялась переводить свои заводы на военные рельсы, начав выпускать какие-то там детали для орудий и армейской техники. В начале весны 1914 она приехала в Россию для заключения контракта с Русско-Балтийским вагонным заводом, но договориться с Шидловским21 у неё не получилось. Тогда мадам из столицы приезжает к нам в Первопрестольную и тут находит общий язык с Пафнутием Евдокимовичем Никифоровым, владельцем механического завода, что в Алексеевской слободе. В это время уже было очевидно, что войны не избежать. На Русско-Балтийском вагонном заводе запускают производство армейских самолётов, и под это военное министерство объявляет конкурс на поставку на РБВЗ каких-то там деталей. В подрядчики рвались двое: наш московский Никифоров и тульский оружейник Пётр Григорьевич Тихоходов. Вот тут-то история и начинает приобретать криминальный оттенок. Тихоходов пишет жалобу на высочайшее имя, что его конкурент якобы подкупил какого-то там генерала в министерстве и требует отстранить взяткодателя от участия в конкурсе, а мздоимца примерно наказать. Начинается разбирательство, а спустя неделю после открытия дела совершается покушение на Тихоходова. Фабрикант чудом остаётся жив, но с тяжёлым ножевым ранением попадает на больничную койку. Происходит это происшествие в Москве и, ясное дело, попадает к нам в сыскное.

– Я помню это дело, – вставил Руднев. – Там за неделю злодеев поймать удалось.

– Так-то оно так, – подтвердил коллежский советник, – Но у истории этой было второе дно. Пока раненный заводовладелец на ладан дышал, его управляющий давал показания в том ключе, что дескать всё это происки их конкурента Никифорова, но как только Тихоходов очухался и заговорил, версия происшествия враз переменилась. Пётр Григорьевич заявил, что напали на него грабители и даже дал их описание. Мазуриков невероятно быстро поймали, когда они, проявив необъяснимую глупость, принесли часы и портсигар Никифорова в самый большой московский ломбард.

– Думаете, грабители купленные были, а фабриканта припугнули? – спросил Белецкий.

– Уверен! Тем более, что Тихоходов тут же из больницы отправил прошение о снятии его заявки с конкурса. И поставку деталей передали заводу Никифорова и его швейцарскому партнеру – мадам Атталь. Мы, конечно, ещё поковырялись в этой истории, но нам очень внятно дали понять, что инцидент полностью исчерпан и что мутить воду, где замешано имя иностранной подданой, по меньшей мере недальновидно. Даже премии, в кои-то веки, выдали за успешное раскрытие дела.

– И что вы наковыряли? – всё ещё натянуто спросил Руднев.

Терентьев на секунду замялся, а после отчеканил.

– Мы нашли посредника. Он утверждал, что заказчиком нападения являлся иностранец. По описания очень похож на человека из свиты госпожи Атталь. Её имя впрямую не фигурировало, потому я его и не вспомнил, когда вы, Дмитрий Николаевич, его вчера назвали.

– «Перспективная» особа… – пробормотал Белецкий, и Руднев понял, что дворецкий не преминул сфискалить (устар. донести, наябедничать).

– Мадам упоминала, что её интересы напрямую связаны с военными нуждами, – сказал Руднев. – В коммерческих вопросах эта женщина и впрямь не склонна к сантиментам. Так что я вполне допускаю, что она не стала бы деликатничать в борьбе за министерскую поставку.

– А что ещё она вам рассказала? – спросил Анатолий Витальевич. – Надеюсь, вы с ней не только коммерцию обсуждали.

– Преимущественно мы обсуждали мою живопись и антироссийский Османо-Болгарский альянс.

Белецкий изумлённо поднял брови:

– Никогда бы не подумал, что вы, Дмитрий Николаевич, способны увлечь женщину политической беседой! Уж простите, но вы в таких вопросах полный профан.

– А это не я её, а она меня увлекала, – признался Руднев и рассказал друзьям про разыскиваемый, по словам Шарлотты, документ, про загадочного Мизинца и не менее таинственных грузинского Михаила и болгарского Ивана.

– Мне это видится такой же нелепицей, как и газетная трескотня про Вер-Вольфа, – заявил коллежский советник, когда Дмитрий Николаевич окончил свой рассказ. – Такое разве что в книжках для гимназистов пишут!

– Согласен, – поддержал Руднев. – И меня даже не столько сюжет и действующие лица смущают. Я точно знаю, что Павел Сергеевич не мог ничего серьёзного разболтать.

– Так может он и не всерьёз всё это наговорил? – предположил Белецкий. – Князь отличался отменным чувством юмора, вот и решил позабавить даму. Пошутил!

– Белецкий, – покачал головой Дмитрий Николаевич. – Ты имел удовольствие разговаривать с госпожой Атталь. Скажи, она производит впечатление легкомысленной особы, которую можно развлечь побасенками?

Белецкий признал, что швейцарская предпринимательница, напротив, видится ему женщиной крайне умной и проницательной.

– Тогда остается два варианта, – резюмировал Терентьев. – Либо Вяземский действительно что-то наговорил иностранке с какой-то своей тайной целью. Либо это она наговорила вам невесть что.

– Именно так я подумал, – признался Руднев. – И когда я ей об этом сказал, она обиделась и сбежала.

Анатолий Витальевич хмыкнул и с улыбкой спросил:

– А вы не думаете, друг мой, что мадам Атталь флиртует с вами?

От этого полушутейного вопроса Дмитрий Николаевич вдруг снова почувствовал смущение и досаду.

– Мне показалось, что я не в её вкусе, – буркнул он. – Ей импонируют хваткие коммерсанты и отважные шпионы, а не художники романтической школы… А если серьёзно, то я уверен, что нам нельзя снимать со счетов рассказанную ею историю. Нужно понять, что за игру вёл Павел Сергеевич… И ещё одно, господа, я узнал кое-что новое об Ютенштайне и шифре.

И Руднев рассказал об итогах визита к чудаку-букинисту.

Предположение о датах очень взволновало коллежского советника.

– Получается, одна дата встречается дважды – в доме Каменских и в портсигаре Вяземского, – озабочено проговорил он. – С седьмого по четырнадцатое мая… Это же через две недели! А у нас на руках убитый князь, покушение на вас, Дмитрий Николаевич, покрытая мраком история заговора и ещё какой-то там Мизинец, приторговывающий тайной перепиской Турецких и Болгарских агентов. И никакого просвета! Да ещё и расследование наше на грани официальности и самоуправства… Да-а… Какие предложения, господа?

Белецкий кашлянул и с явной неохотой сказал:

– Видимо, мне придётся-таки заделаться протеже Рихтера-Судейкина. Вы договорились о встрече, Анатолий Витальевич?

Коллежский советник оживился.

– Да! Если вы готовы, друг мой, мы можем встретиться с ним завтра же… – внезапно Терентьев осёкся и произнёс уже куда как менее бодро. – Белецкий, вы уверены?.. Я, так сказать, в свете полученных нашим дознанием данных начинаю жалеть о своей идее! Мне совсем не хочется толкать вас к волку в пасть!

– Und wir reden nicht von Wolf, sondern von Werwolf. Es wird noch besser! (нем. Речь не о волке, а об оборотне. Это куда интереснее!) – попытался пошутить Белецкий, но друзья его даже не улыбнулись. – Господа, после толпы разъярённых торговок меня мало чем можно напугать! Ну, хотите, я серебряной пулей револьвер заряжу?

– У вас не будет с собой револьвера, Белецкий! – отчеканил Терентьев. – Вы будете вооружены своим безупречным немецким и, пожалуй что, пару ветхих книг с собой прихватите… Вы же не против, Дмитрий Николаевич?.. Да, Белецкий, и крест православный снимите…

– Меня там что, раздевать станут?

– Я не знаю, что с вами там будут делать! – рявкнул Терентьев. – Мы вышли за рамки обычного криминального следствия и вступили на скользкий путь, где ваш покорный слуга чувствует себя крайне неуверенно… Будь проклята эта война!.. Ясное и предсказуемое для меня уголовное дело полностью затмили шпионские страсти! Мне иной раз кажется, что нынче воруют только секретные карты, а убивают только офицеров разведки! Старый добрый криминальный сыск превратился в анахронизм!

Терентьев замолчал, но выглядел кране сердитым.

– Если вы закончили, – осторожно произнес Белецкий, – я бы хотел уточнить ещё пару моментов. Правильно ли я понимаю, что, по сути, я играю самого себя, но с жульническими наклонностями? Если так, то не всплывёт ли, что хозяин расхищаемой мною коллекции в чести у сыскной полиции?.. И второй вопрос. Каким образом мне начать задавать вопросы про Вер-Вольфа? В таких сообществах не любят излишне любопытных людей. Если я ринусь с места в карьер, меня заподозрят либо в злонамеренности, либо в глупости. И любом случае, откровенничать со мной не станут.

– Я уже продумал вашу легенду, Белецкий! – снова приободрился Терентьев. – Вы скажете, что у вас есть родственники в Вольском уезде22. Их сын отправился в Москву и пропал, а недавно всполошённые родители увидели его имя в газетах в списках заговорщиков. Вас попросили разузнать, что там с их нерадивым чадом случилось. Имена по понятной причине называть вы не хотите. Что же касается того, что хозяин коллекции с полицией дружит, так говорите, что это вам только на руку. Господину, дескать, до ценностей дела нету, зато через его занятие и у вас полезные знакомства имеются, благодаря которым вы уж который год дела свои потихоньку ведёте с полной безопасностью. А теперь вот решили масштабную операцию провернуть, потому как имеете серьёзное намерение из беспокойной России сделать ноги в Америку или Австралию… Как вам такая история?

Белецкий скептически покачал головой.

– Всё это очень поэтично, Анатолий Витальевич! А что, если легенду мою захотят проверить? Я же погорю!

– Конечно, вас станут проверять, – уверено подтвердил коллежский советник. – Сперва опросят своих, потом прикормленных в наших службах. И там, и там я вам репутацию смогу обеспечить. Не очень достоверную, но и не совсем провальную. А когда уж дальше копнут, тут, несомненно, легенда ваша рассыплется. Но на это уйдёт время – не менее двух недель. Так что до этого момента вам будет нужно миссию свою завершить.

– Мне кажется, это слишком рискованно! – вмешался Руднев. – Если смерть Вяземского имеет отношение к заговору Вер-Вольфа, Белецкий подставляется под удар профессиональных убийц. И даже если мы ошиблись, ситуация не лучше! То, что случилось с репортёрами и то, как вы, Анатолий Витальевич, нынче отобедали, даёт веское основание предполагать, что тайна заговора тщательно охраняется. Значит, если Белецкого раскроют, дело ему придётся иметь не со спекулянтами, а с секретными службами, которые, как вы сами сказали, шутить привычки не имеют.

Терентьев возражать Рудневу не стал и испытующе воззрился на Белецкого, ожидая решения от него.

– Я всё-таки рискну, – наконец сказал Белецкий и рассудительно добавил. – На фоне подсыпанного яда и приставленного пистолета, опасность моего маленького спектакля смотрится вполне умеренно…

Анатолий Витальевич кивнул и деловито перешёл к следующему вопросу:

– Дознание о покушении на вас, Дмитрий Николаевич, официально открыто. Так что завтра я смогу вернуться к Каменским и начать задавать вопросы о гостях. Прошу вас подумать, с кого мне стоит начать. И, кроме того. Помимо заговора Вер-Вольфа, благодаря мадам Атталь, у нас появилось ещё одно направление для расследования. Но пока, стоит признать, слишком уж неясное. Ухватиться не за что! Как думаете, Дмитрий Николаевич, может, француженка не всё вам рассказать успела, а? Попробуете разговорить её ещё раз?

– Если она захочет со мной говорить, – невесело усмехнулся Руднев.

Сомнения Дмитрия Николаевича развеялись в тот же вечер, когда около десяти расфуфыренный посыльный гостиницы «Националь» принёс на Пречистенку тонко пахнущий духами конверт с лаконичной запиской, написанной изящным женским почерком: «On va se rencontrer demain à midi. Viens chez moi. Sois pas en colère. Сharlie. (фр. Встретимся завтра в полдень. Приходи ко мне. Не сердись. Шарли)»

Встав по своему обыкновению в шесть утра, Белецкий направился в мастерскую Дмитрия Николаевича, нимало не сомневаясь, что тот спать не ложился, а всю ночь провёл, рисуя и думая над делом, как это всегда случалось во время серьёзных расследований.

Белецкий не ошибся.

Дмитрий Николаевич действительно находился в своём виталище. Он сидел на полу, а вокруг него были разложены листы с записями и зарисовками.

– Я принёс вам кофе, – сообщил Белецкий, пробираясь среди записок и пристраивая поднос на заваленный всякой всячиной стол.

Его всегда поражал царивший в мастерской беспорядок, который Руднев называл «творческим» и который, по словам Дмитрия Николаевича, создавал особую вдохновляющую атмосферу. Педантичного же Белецкого такой хаос в зависимости от настроения либо повергал в растерянность, либо раздражал.

Возясь с подносом, Белецкий глянул на мольберт, втихаря заглянул в альбом с набросками и очень удивился, не увидев нигде портрета Шарлотты Атталь.

– Ты что-то потерял? – поинтересовался Руднев, заметив изыскания друга.

– Скорее, я что-то не нашёл, – признался тот, но мысль развивать не стал. – Чем вы занимаетесь, Дмитрий Николаевич?

– Составляю список подозреваемых, – лаконично ответил Руднев.

Белецкий поднял несколько листов, рассмотрел и скептически хмыкнул.

– Похоже, у вас тут какая-то очень хитрая система, – заметил он.

– Ничего хитрого. Я отбираю тех, кто подходит сразу по нескольким критериям. Во-первых, местонахождение. Во-вторых, потенциально возможная связь с заговором Вер-Вольфа. В-третьих, связь с канцелярией его императорского величества или любой другой службой, имеющей отношение к государственным секретам и госбезопасности. В-четвёртых, связь с Кавказом, Турцией или Болгарией. В-пятых, любые намёки на иные известные нам факты или какие-то странности.

– Кстати о странностях! – вставил Белецкий, подавая Рудневу чашку с кофе. – Я вот тут подумал, что лишние отпечатки на вашем бокале вряд ли могут принадлежать убийце, если только он не дилетант.

– Поясни.

– Опытный убийца наверняка знает про дактилоскопию. Он бы не стал прикасаться к бокалу. Да и в принципе, зачем было его трогать? У убийцы что, руки тряслись, и он боялся просыпать яд мимо?

Иллюстрируя свои рассуждения, Белецкий взял сахарницу и щедро сыпанул из неё в чашку, которую только что передал Дмитрию Николаевичу.

Руднев скривился и отдал чашку обратно. Сладкий кофе он терпеть не мог.

– И ты туда же! Спасибо, не отравы насыпал! Сам теперь это пей!

Белецкий пожал плечами, налил Дмитрию Николаевичу другую чашку, а себе по своему вкусу доложил ещё сахара.

– С ядом в моём бокале вообще всё непонятно, – признался Руднев и стал рассуждать. – Либо шампанское уже подали отравленным, либо яд подсыпали во время сеанса, когда мы в темноте сидели, либо – уже после, когда я в гостиную выбежал. Наименее вероятен второй вариант. Убийца должен был очень быстро в полной темноте найти мой бокал и дотянуться до него через меня да так, чтобы я этого не заметил. Такое сложно представить. Проще всего было подсыпать яд, когда все кинулись прочь от стола, но тогда выходит, отравитель не знал о том, что произошло в гостиной. Вряд ли бы он предполагал, что после произошедшей трагедии я пойду допивать шампанское. Значит, мы возвращаемся к версии о том, что нам с Пашкой изначально отраву подали. Вяземского хотели убить наверняка, поэтому подстраховались. И руку поцарапали и яд подсунули, отравив все бокалы на подносе. А потом спрятали осколки, чтобы яд не обнаружился.

Примостившийся на подоконнике Белецкий скептически сдвинул брови.

– Почему же, Дмитрий Николаевич, ваш бокал не убрали? – спросил он.

– Забыли или не было возможности сделать это без свидетелей, – высказал предположения Руднев.

– Натянуто, – возразил Белецкий. – Про осколки вспомнили, про остальные бокалы – тоже. А про ваш забыли? Да и на счёт свидетелей… Уверен, что там такая суета была, что можно было не то что бокал, мебель вынести, никто бы не заметил.

– Пожалуй, – согласился Руднев.

– И потом, – продолжал Белецкий. – По вашей версии должны были действовать опытные убийцы, которые имели в своём арсенале какой-то средневековый яд, недоступный для обнаружения. И при этом они подсыпают в шампанское кокаин, отравление которым даже студент определит, да ещё и, похоже, не знают достаточной дозы. В довершение всего убийца оставляет на бокале отпечатки пальцев и теряет флакон с ядом. Фантастическая небрежность!

– Я согласен со всеми твоими замечаниями, – сказал Руднев. – Можешь предложить свою версию?

– Мне всё-таки кажется, что убийство Павла Сергеевича и яд в вашем бокале – две разные истории, – ответил Белецкий. – И, если уж выбирать из предложенных вами вариантов, я склоняюсь к тому, что кто-то, не имеющий опыта отравления и ничего не знающий про убийство Вяземского, подсыпал вам яд, когда начался переполох в гостиной. Допускаю даже, что этот человек действовал спонтанно. Такая версия объясняет все несуразности!

– Все, кроме одной, – покачал головой Руднев. – Как сказал Анатолий Витальевич, получается слишком много убийц для одной светской гостиной. Нет, Белецкий, тут всё должно к одному сводиться. Уверен, что, когда мы распутаем убийство Вяземского, с отравленным шампанским тоже всё разъяснится.

– Ладно, – сдал позиции Белецкий. – Давайте искать убийц Павла Сергеевича. Кто у вас на примете?

– Пока пятеро.

Руднев протянул Белецкому список, тот прочитал и ахнул.

– Дмитрий Николаевич, а вы не хотели бы начать с менее значимых персон? А то я за карьеру Анатолия Витальевича опасаюсь. Как бы его в отставку без прошения не отправили за такой масштаб подозрительности.

– Эти больше всех подходят, – упрямо заявил Руднев и принялся объяснять. – Первый –действительный статский советник Граббе Михаил Николаевич, чиновник особых поручений Собственной Его Императорского Величества канцелярии…

– А также брат Александра Николаевич Граббе, генерал-майора Свиты, командующего Собственным конвоем Его Величества, – счёл нужным вставить Белецкий.

– Верно! Младший брат. И не просто младший, а младший из пяти братьев!

– Вы намекаете на прозвище «Мизинец»?

– Я это допускаю.

– Дмитрий Николаевич, но я не хочу допускать, что нашего государя охраняет брат предателя! Желаете меня переубедить, добавьте аргументов в пользу ваших подозрений!

– Изволь! – Руднев подсунул Белецкому газету. – Это последняя статья про заговор Вер-Вольфа. Здесь сказано, что со стороны Канцелярии высочайшее распоряжение выявить и обезвредить Капитул курировал действительный статский советник Граббе, который до войны успешно возглавлял в Канцелярии комиссию по русско-турецкому вопросу. Кроме того, я видел, что Граббе с Вяземским пожимали друг другу руки и разговаривали, как очевидно знакомые люди.

– Вы меня не убедили, – упорствовал Белецкий. – Попробуйте с другой кандидатурой.

– Следующий – полковник Уваров Фёдор Борисович, глава Кавказского окружного интендантского управления. У них с Вяземским был конфликт. При нашей прошлой встрече Павел Сергеевич рассказывал мне про мятеж, который произошёл где-то на Кавказе. Как я понял, там предполагалось вмешательство англичан и турок, поэтому происшествие попало в зону компетенции разведки. Тогда я и услышал имя Уварова, который на тот момент руководил снабжением в должности корпусного интенданта, и, по версии Павла, продавал оружие, лошадей и провиант мятежникам. Доказать ничего не удалось, даже разбирательства толком не было из-за каких-то там покровителей Уварова. Фёдора Борисовича просто на пару лет куда-то перевели. Но сейчас он снова на поставках, причём именно Кавказского фронта. И именно на Кавказ поставлялись рысаки с конезавода одного из членов Капитула. Кроме того, как офицер кавказского корпуса Уваров, носит бурку, единственный из всех офицеров, присутствовавших вчера у Каменских.

– Это-то тут при чём? – не понял Белецкий.

– Шарлотта сказала мне, что Павел кого-то в зале назвал: «Волк в овечьей шкуре».

От Белецкого не ускользнуло, что Дмитрий Николаевич упомянул мадам Атталь по имени, но акцентировать на этом он не стал.

– Этот ваш кандидат мне куда менее симпатичен, но и здесь всё выглядит несколько надуманным.

– Третий подозреваемый, – продолжил Руднев, не обращая внимания на критику со стороны друга. – Остроградский Всеволод Александрович, старший советник Министерства иностранных дел при Азиатском департаменте…

– Остроградский-то вам чем не угодил? – изумился Белецкий. – Он один из ярых патриотов, отстаивающих идею неразрешимости и извечности русско-германского конфликта.

– Всё не так однозначно, – возразил Дмитрий Николаевич. – Это сейчас Остроградский ратоборствует против немцев, а ещё несколько лет назад он входил в число оголтелых друзей Германии, ратующих за сближение наших империй. Его первой женой была немка, причём какая-то там дальняя родственница Августы Виктории23. Когда же в Европе отчётливо запахло порохом, Остроградский быстро переобулся из немецких башмаков в русские лапти, и даже наскоро развёлся и женился второй раз, теперь уже на представительнице рода Долгоруких. Всеволод Александрович так громко и активно каялся в своих прежних заблуждениях, что его на всякий случай перевели в Азиатский департамент24 – обрати внимание, именно в Азиатский! – но он по-прежнему считается лучшим в России знатоком германского вопроса, входит во всякие там советы и имеет обширнейшие связи с немцами в России и за её пределами. Мне всё это Каменский рассказал. Он очень недолюбливает Остроградского, считая его исключительно двуличным человеком.

– Оборотень?

– Да! Есть ещё одно, что ставит его в ряд подозреваемых. Пока мы с Павлом разговаривали, Всеволод Александрович постоянно находился в поле моего зрения, я ещё подумал, что у него какое-то дело к Вяземскому, и он выжидает момента, когда можно будет с ним переговорить без свидетелей.

– Царедворец, офицер, дипломат. Неплохо! Кто там у вас дальше, Дмитрий Николаевич?

– Дальше, Белецкий, профессор. Шлау Роман Арнольдович.

Белецкий сделал протестующий жест.

– Я положительно возражаю против такого вашего подозрения! – решительно заявил он. – Роман Арнольдович – светило российской науки! Он величайший историк! Непревзойдённый эксперт в вопросах средневековой Европы. Его авторитет признан не только в России, но и далеко за её пределами. При этом Шлау патриот до мозга костей и всегда был им. И это не истерический новомодный патриотизм, а благородные убеждения человека, знающего историю и глубоко уважающего культуру и традиции других народов. Я имел удовольствие бывать на его открытых лекциях. Это великий учёный муж, сфера интересов которого несравненно выше националистических заговоров!..

– И тем не менее, Белецкий! – Дмитрий Николаевич перебил пламенную речь друга. – Шлау хорошо знаком с Вер-Вольфом, они оба состоят в Императорской академии наук и являются соавторами нескольких научных работ, посвящённых тайным обществам. Монографии Романа Арнольдовича я также видел в коллекции магистра эзотерических искусств Вершинина…

– Там и работы вашего отца имеются! – не собирался сдаваться Белецкий.

– Имеются, – подтвердил Руднев. – Но Шлау писал не об алтайских шаманах, как мой отец, а об европейских колдунах. Но главное даже не это. Роман Арнольдович находился в зале, где спиритический сеанс должен был проходить, и стоял аккурат за моим креслом до того, как духа вызывать начали. А после, когда я прибежал в гостиную, он был уже там, подле умирающего, пытался помогать и громче всех звал доктора. Самое же странное то, что, когда всё было кончено, он сразу вышел из толпы, и дальше я видел, как он отдавал какую-то записку лакею.

– И куда её понёс лакей?

– Никуда не понёс. В карман положил.

– От чего же вы про эту записку сразу Терентьеву не сказали?

– Из головы вылетело! Я это мельком видел, спустя пару минут после того, как Пашка на моих руках в корчах богу душу отдал… Вспомнил только нынче, когда стал всю картину вечера по мелким деталям в памяти собирать.

Белецкий помолчал и наконец спросил:

– А кто пятый? Титул знатный, но я этого имени не знаю.

– А этот человек так – «ни рыба, ни мясо, ни кафтан, ни ряса», как Тимофей Кондратьевич говорит, – ответил Руднев.

– Почему же он в вашем списке?

– А вот сам посуди, Белецкий… Барон Птолемей Вольфович фон Клебек. Протеже графини Каменской и её родственник, чуть ли не племянник, приехавший из Варшавы делать себе карьеру. Анна Романовна мне про него в жилетку плакалась. Великосветский бездельник, которого патронессе никак ни к какому делу пристроить не удается. Сперва он учился на философском в Санкт-Петербургском университете, и был отчислен за порочное поведение. Молодой человек оказался заядлым картёжником и завсегдатаем публичных домов. Потом он вроде как остепенился, поскольку папаша значительно сократил ему пенсион, и даже пошёл на государственную службу. Сперва в младших чинах служил в министерстве путей сообщения, потом перешёл в министерство земледелия, а далее исполнял какую-то партикулярную должность в военном министерстве. Недолго побив баклуши в ранге чиновника, юный барон решил заняться финансами, и его пристроили при управляющем совете банка, в котором имелся интерес у фон Клебека-старшего. Тут наш Птолемей Вольфович тоже не задержался и переметнулся в коммерцию, выпросив у родителя капитал для текстильного производства. Как и следовало ожидать, и на этом поприще барон себя не нашёл. Окончательно разочаровавшись в предпринимательстве, он снова попросился служить, на этот раз устремившись в придворные. Сейчас он числиться в свите великого князя Михаила Александровича… Никаких закономерностей не замечаешь?

Белецкий хмыкнул.

– Выходит, ваш барон отметился во всех тех сферах, откуда собралась высшая прослойка Капитула.

– Верно! И согласись, Белецкий, совпадение просто поразительное!.. Но, сверх того, у меня есть ещё одно соображение, на которое меня навел вопрос Анатолия Витальевича. Терентьев спросил, уверен ли я, что Вяземский перед смертью произнёс слово: «Вервольф», и я ответил, что могу быть уверенным лишь в том, что услышал. Так вот… Птолемей Вольфович, приехав в Россию, стал представляться на русско-былинный лад Веремеем Вольговичем. Теперь представь, Белецкий, как умирающий, задыхающийся человек пытается произнести это имя: «Веремей Вольгович фон Клебек». Возможно Пашка только и смог, что произнести начальные звуки: «вер», «воль», а от «фона Клебека» осталось только «ф». Вот мне и послышался: «вер..воль..ф».

Белецкий долго молчал, снова и снова перечитывая список из пяти имён, а Руднев терпеливо ждал вердикта друга.

– Дмитрий Николаевич, – наконец заговорил Белецкий. – Ваши версии крайне оригинальны, но, если честно, мне кажется, вы перемудрили. Если упростить всю ситуацию? Павел Сергеевич нёс секретную службу, это в текущем военном моменте означает, что фактически он воевал на невидимом фронте с врагами России. Я понимаю, что на поверку врагами могут оказаться и подданные его императорского величества, но не проще ли предположить, что ими являются иностранцы? Таковые на приеме тоже присутствовали. Разве не логичнее начать с них?

Дмитрий Николаевич заметно напрягся.

– На мадам Атталь намекаешь? – спросил он, глядя в сторону.

– Ну, не именно на неё… – поспешил сгладить ситуацию Белецкий. – Хотя, es ist wirklich (нем. это действительно так), её активная вовлеченность вызывает вопросы… Doch… Ich rede gerade nicht von ihr… (нем. Но… Я даже не о ней сейчас говорю…)

Дмитрий Николаевич оборвал Белецкого нетерпеливым жестом.

– Белецкий, шпионы не стали бы убивать русского офицера на светском приеме. Они действуют аккуратно и неприметно. Что касается мадам Атталь, то, как она сама нам с тобой рассказала, с Павлом её связывали отношения известного характера. Он бывал у неё с визитами. Уж если бы ей было нужно его убить, она бы без труда устроила всё так, что смерть её le prince mignon Russe (фр. милого русского князя) не вызвала бы никаких подозрений.

– Хорошо, – пошёл на прямоту Белецкий. – Допустим, вы, Дмитрий Николаевич, правы. Но тогда объясните мне, почему мадам Атталь пришла к нам после трагедии, что значили её вчерашние откровения и зачем она пригласила вас сегодня?..

– Объясню, когда повидаюсь с ней, – буркнул Руднев. – А пока я намерен обсудить свои соображения с Анатолием Витальевичем и решить, как вести дознание с такими подозреваемыми.

В контору Московского сыскного управления Руднев с Белецким входили, предвкушая непростой разговор с Анатолием Витальевичем. Они не на шутку опасались, что их дознание может закончиться, так толком и не начавшись.

Навстречу друзьям выскочил какой-то уж слишком всполошённый дежурный и, ничего не объясняя, повёл их к помощнику начальника управления, мча перед консультантом и его напарником едва не рысью. Недоумевая, чем может быть вызвана такая поспешность и таинственность, друзья прошли в кабинет Терентьева, и тут их ожидала ещё большая неожиданность. Анатолий Витальевич, ходивший на службу исключительно в цивильном, был на этот раз при мундире, отчего выглядел непривычно строго и подтянуто.

Коллежский советник так же, как и дежурный, ясности в происходящее не внёс, а лишь скупо поздоровался и сообщил, что их троих немедля желает видеть Аркадий Францевич.

Теряясь в догадках, Руднев с Белецким проследовали вслед за Терентьевым, который без доклада сразу провёл их в кабинет начальника московского уголовного сыска.

Статский советник оказался в кабинете не один. Его гость сидел, по-свойски придвинувшись к столу Аркадия Францевича, и вместе с хозяином кабинета пил чай. Между мужчинами шла непринуждённая, очевидно дружеская, беседа.

Вид посетитель имел солидный и властный, и, хотя одет он был в партикулярное платье, осанка и манера речи выдавали в нём человека со статусом, имеющего многолетнюю привычку принимать единоличные решения и приказывать.

Обычно Терентьев входил в начальничий кабинет запросто без лишних церемоний, но на этот раз коллежский советник шагнул туда чуть ли не строевым шагом и молча замер, вытянувшись по струнке. Руднев с Белецким скромно остановились за его спиной, сочтя за лучшее ограничить приветствие кратким кивком.

Кошко и его гость оборвали разговор и вперили в вошедших испытующие взгляды. Напряжённая пауза длилась не меньше минуты.

Наконец Аркадий Францевич заговорил, обращаясь к своему гостю, но не называя его ни по имени, ни по титулу, ни по чину.

– Позвольте представить. Мой помощник коллежский советник Анатолий Витальевич Терентьев. Наш заштатный консультант господин Руднев Дмитрий Николаевич, камер-юнкер. И его помощник Фридрих Карлович Белецкий.

По тонким губам незнакомца скользнула едва заметная улыбка.

– Наслышан, – сказал он ровно и на правах очевидно старшего в этом кабинете добавил. – Проходите, господа. Присаживайтесь.

Трое друзей всё так же молча расположились вокруг совещательного стола.

– Называйте меня Виктором Леонидовичем, – представился таинственный гость.

Он выждал ещё минуту, в течение которой всё так же остро всматривался в своих собеседников, а после спросил, не размениваясь на вступление:

– Что имеете сказать по поводу смерти князя Вяземского?

Терентьев откашлялся и бодро отчитался, глядя на Виктора Леонидовича честнейшими глазами.

– В соответствии с распоряжением из министерства дознание о смерти их сиятельства передано мною Отдельному корпусу жандармов, непосредственно ротмистру Толстому.

– Но ведь вы открыли параллельное дознание, – произнес Виктор Леонидович абсолютно нейтральным тоном.

– Осмелюсь поправить, – отчеканил коллежский советник. – Мною было открыто дознание в отношении с полной определенностью установленного покушения на господина Руднева.

– И вы, Анатолий Витальевич, как опытный сыщик не видите связи между двумя этими происшествиями? – по-прежнему невозмутимо поинтересовался таинственный гость.

– Господин коллежский советник был вынужден открыть новое дознание, поскольку мною было подано соответствующее заявление, – вмешался в разговор Руднев.

– Точно так, – поддержал Терентьев. – Господин Руднев подал заявление, которое было мною завизировано. Поскольку на тот момент Аркадий Францевич отсутствовал, я в рамках своих полномочий и полностью под свою ответственность открыл дознание по факту покушения.

Виктор Леонидович снова едва заметно улыбнулся, а Кошко фыркнул:

– Гимназисты! В мушкетеров никак не наиграются!

Сердился начальник московского сыска или смеялся, понять было сложно.

– Господа, ответа на свой вопрос я так и не услышал, – с расстановкой произнёс гость. – Какие ваши мысли по поводу убийства Вяземского?

Виктор Леонидович произнёс слово «убийство» как-то особенно жёстко, так что любая иная трактовка происшедшего для всех присутствующих разом была исключена.

Терентьев вопросительно взглянул на Аркадия Францевича, и тот сделал нетерпеливый жест:

– Отвечайте, Анатолий Витальевич! Вашу находчивость уже в полной мере оценили, так что теперь можете говорить открыто. Какие направления для расследования вы видите?

– Если бы дознание осталось в моих руках, – аккуратно начал коллежский советник. – Я бы в первую очередь сосредоточился на возможной связи произошедшего в доме графа Каменского с разоблачённым недавно заговором, руководимым профессором Вер-Вольфом.

– Объясните свою позицию, – приказал Виктор Леонидович.

– Перед смертью князь произнёс: «Вервольф», а до этого в разговоре с господином Рудневым намекал на какое-то дело, связанное с государственной безопасностью. Кроме того, наш судебно-медицинский эксперт предполагает, что их сиятельство был убит при помощи яда, изобретённого средневековым чернокнижником Клаусом Ютенштайном, однофамильцем и, так сказать, коллегой Альберта Ютенштайна, одного из членов Капитула, – ответил Терентьев.

– В рапорте патологоанатома нет ни слова о яде, – сухо констатировал Виктор Леонидович. – Что ещё осталось за рамками ваших отчётов?

Терентьев кратко изложил итоги разговора Белецкого с редактором газеты и сжато, но откровенно рассказал о своей неудачной попытке выудить информацию у жандармских, не называя, правда, своего информатора.

Кошко и его таинственный гость выслушали доклад Терентьева не перебивая.

– Это всё, что вам известно? – сухо спросил Виктор Леонидович.

Наступила очередь Дмитрия Николаевича рассказывать про обнаруженные цифры и туманные откровения Шарлотты Атталь.

– Более ничего выяснить нам не удалось, – завершил он свой рассказ, и Терентьев подтвердил его слова кивком.

Виктор Леонидович тут же без каких-либо комментариев задал следующий вопрос:

– У вас есть подозреваемые, господа?

Руднев протянул ему список из пяти имён с пометками о своих выводах.

Первый раз за всё время разговора лицо Виктора Леонидовича утратило бесстрастное выражение. Он удивленно поднял брови, хмыкнул и передал бумагу Аркадию Францевичу. Тот прочёл, одарил Дмитрия Николаевича тяжёлым взглядом и проворчал:

– Я всё-таки очень надеюсь дослужиться до пенсии…

В кабинете начальника московского уголовного сыска снова повисла тишина.

Виктор Леонидович встал, жестом пресекая намерение остальных тоже подняться, и принялся мерить кабинет неспешным шагом.

– Значит так, господа, – произнес он жёстко. – Дознание об отраве в шампанском с сегодняшнего дня прекращается…

– Но, Виктор Леонидович, я имею право на расследование факта покушения на мою жизнь! – возмутился Руднев.

– Имеете, Дмитрий Николаевич, – невозмутимо согласился таинственный гость и сурово добавил. – Но вы не имеете права участвовать в расследовании, где фигурируете в качестве пострадавшего. И вообще, на ваше участие в дознании должно иметься официальное дозволение начальника сыскного управления, а он его вам не даёт… Ведь не даёте, Аркадий Францевич?

– Не даю! – подтвердил Кошко.

– И тем не менее я настаиваю на своем законном желании узнать, кто и почему пытался меня убить! – не сдавался Руднев.

– Вы это несомненно узнаете, – заверил Виктор Леонидович. – Я нимало не сомневаюсь, что ротмистр Толстой прояснит эти вопросы в рамках своего расследования. Повторяю, отдельное дознание о покушении закрыто.

– В таком случае, ваше высокородие, я вынужден просить вас предоставить мне отпуск, – заявил Анатолий Витальевич, вставая и глядя на Аркадия Францевича с угрюмым упрямством.

Кошко шарахнул кулаком по столу.

– Помолчите, Анатолий Витальевич! – в сердцах рявкнул он. – И сядьте на место!

Начальник и подчинённый схлестнулись сердитыми взглядами. Спустя несколько напряжённых секунд коллежский советник опустил глаза и сел.

И тут снова заговорил Руднев.

– Виктор Леонидович! Аркадий Францевич! Я прошу понять меня, господа! Я всё равно не отступлюсь! Павел Сергеевич был моим другом!..

– И моим тоже! – резко ответил Виктор Леонидович и перекрестился. – Упокой Господь…

Он вернулся к столу и на этот раз подсел к трём друзьям.

– Господа, у меня очень мало времени, – сказал он, смягчая тон. – Поэтому прошу вас выслушать меня, более не перебивая… Открытое вами, Анатолий Витальевич, дознание по факту покушения на господина Руднева объединено с расследованием смерти князя Вяземского, и передано в ведение жандармских. Вам же поручается расследовать серию необъяснимых смертей репортёров. Есть серьезные основания подозревать массовую диверсию против цвета российской журналистики.

Виктор Леонидович передал Терентьеву список, тот просмотрел и осторожно спросил:

– Это те, кто про Вер-Вольфа писали?

– Вот вы и выясните, – ответил Виктор Леонидович, он выдержал паузу, а после снова заговорил. – Павел Сергеевич, делом Вер-Вольфа впрямую не занимался, но мне стало известно, что за неделю перед смертью он запрашивал документы по нему. В журнале выдачи остались соответствующие пометки… Я не стану вдаваться в подробности, просто скажу, что у меня есть все основания связывать гибель князя с этим проклятым делом.

– Мы можем увидеть документы, о которых вы говорите? – тут же спросил Руднев.

– Нет, Дмитрий Николаевич, не можете. Объяснений моему отказу несколько, но главное —опасения, что новое обращение к документам засветит ваше участие в деле. Это как минимум. А как максимум – станет вашим смертным приговором. Всем троим…

Виктор Леонидович выдержал паузу, добиваясь тем самым, чтобы смысл сказанного дошёл до собеседников. Увидев, что лица их посуровели, а позы сделались напряжёнными, он продолжил.

– Заговор Вер-Вольфа – это мистификация. Вопрос в том, кем и с какой целью она была устроена. Началось всё с того, что ещё до войны в отчётах жандармских появилась очередная подпольная организация, которая сперва ограничивалась социалистической и антивоенной пропагандой среди студенчества и пролетариев, а после оказалась заподозренной в связях с германской разведкой и стала интересна не только ОКЖ, но и военным. Жандармские внедрили в организацию своего агента, а наша разведка стала вынюхивать германский след. Ничего конкретного выяснить никак не удавалось, но по намёкам и подозрениям картинка вырисовывалась совсем некрасивая. Выходило так, что в историю были каким-то образом замешаны солидные министерские чиновники и коммерсанты.

– Те, что входили в Капитул? – уточнил Терентьев.

– И эти тоже, но назывались и другие имена, – ответил Виктор Леонидович. – Месяц назад агент сообщил, что организация готовит террористический акт в отношении государя, подробности выяснить ему не удалось. Тогда было решено арестовать ядро заговорщиков немедленно. С этой целью была проведена операция в Лисьем замке. На место приехало два жандармских взвода, поскольку по данным от агента, замок тщательно охранялся вооружёнными до зубов боевиками. Однако по факту в бастионе обнаружилось лишь двенадцать человек и жандармский агент.

– Но газеты писали про жертвы с двух сторон? – снова вставил вопрос Терентьев.

– Газеты много что писали, но об этом позже… В той операции был только один погибший – агент. И с его смертью тоже не всё понятно. Он не то сам застрелился, не то ему в этом помогли. Двенадцать же арестованных были подвергнуты многократным допросам, и все они отрицали существование какой бы то ни было тайной организации и в один голос утверждали, что являлись частными гостями профессора Вер-Вольфа. Профессор якобы председательствовал в историко-философском клубе, который раз в пару недель проводил в Лисьем замке что-то вроде игры в театральные шарады. Участники разыгрывали исторические заседания или судебные процессы, пересматривая их итоги в контексте различных философских учений. В университете, которому принадлежит замок, информацию о клубе и игрищах полностью подтвердили. Арестованных собирались уже отпускать, но тут в газетах стали публиковаться статьи. Жандармские кинулись выяснять источник, но, как вам уже известно, господа, со всеми журналистами что-то происходило, а кроме них в газетах никто не знал информатора. Тогда статьи показали членам Капитула, и только что всё отрицавшие люди начали каяться и признавать себя виновными в заговоре.

– А другие участники заговора, упомянутые в статьях? – спросил Руднев.

– Остальные оказались «мертвыми душами». То есть все эти люди существовали, и род их занятий соответствовал описанному, но все они умерли, причём давно. Самая поздняя смерть была три года назад.

Виктор Леонидович замолчал и стал переводить внимательный взгляд с одного слушателя на другого.

– И что же было дальше? – прервал молчание Терентьев.

– А дальше, собственно, ничего и не было. Жандармские, военные и… другие службы кинулись выяснять, что же это был за морок. И поскольку каждая из этих служб сама оказывалась под подозрением либо в некомпетентности, либо в провокации, расследование забуксовало. Погоны и петлицы – все крайне заинтересованы не раскачивать лодку. Следствие идёт ни шатко, ни валко, завязая ногами в бюрократическом болоте. Члены Капитула сидят по одиночкам: четверо в Москве и шестеро в столице. Их допрашивают, устраивают очные ставки. Они повторяют написанное в газетах и не называют никаких новых имён.

– Каким образом в эту историю оказался замешан Вяземский? – спросил Дмитрий Николаевич.

– Не знаю, – в голосе невозмутимого Виктора Леонидовича прозвучала досада и сожаление. – В последнее время он выполнял особое поручение по выявлению германских шпионов в России. Большего я сказать вам не могу. Зачем ему вдруг понадобились документы по делу Вер-Вольфа – понятия не имею.

В кабинете снова воцарилось молчание.

Наконец Терентьев деловито спросил

– Вы хотите поручить нам расследование мистического заговора?

– Да, – ответил Виктор Леонидович. – А также я надеюсь, что по ходу дела вами будет установлен убийца Павла Сергеевича и покуситель на жизнь Дмитрия Николаевича.

Терентьев переглянулся с друзьями, взглянул на начальника и задал другой вопрос, чётко выговаривая каждое слово.

– Виктор Леонидович, от чьего имени вы намерены дать нам это поручение?

Таинственный гость кивнул Кошко, тот вынул из папки бумагу и положил на совещательный стол.

– Извольте ознакомиться, – сухо произнёс он.

В бумаге значилось: «Нашим именным повелением приказываю привлечь к расследованию инцидента в Лисьем замке и других событий, имеющих к нему касательство, силы московского уголовного сыска. Руководство дознанием и ответственность за сохранность тайны оного возложить на статского советник Кошко А.Ф.». Ниже стояла дата третьего дня и подпись: «Николай».

– Предвосхищая ваши вопросы, господа, – невозмутимо заявил Виктор Леонидович ошарашенным друзьям, – Их величество своим именным повелением передал расследование в московский сыск по двум причинам. Во-первых, ваша контора совершенно чудесным образом умудрилась не замараться в этой истории, а стало быть, не имеет в ней своего интереса. А, во-вторых, государь прислушался к моей рекомендации в отношении Аркадия Францевича и изволил вспомнить кое-кого из его сыщиков и заштатных консультантов.

Кошко забрал именное повеление и убрал в папку.

– Какие у вас еще есть вопросы? – меж тем спросил таинственный рекомендатель, к чьим советам прислушивался сам государь. – Возможно, сомнения? Говорите, как есть, господа.

Руднев переглянулся с Терентьевым и Белецким и, заручившись их утвердительными кивками, сказал.

– Виктор Леонидович, мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы оправдать оказанное нам доверие. Но уверены ли вы сами, что наших сил хватит? По вашим словам, на расследование уже кинуты ресурсы несравненно большие.

– Ресурсы у вас будут, – коротко произнёс Виктор Леонидович, и Аркадий Францевич выложил на стол ещё две бумаги.

Это были открытые листы с предписаниями оказывать всяческое содействие их предъявителям. Одна бумага была подписана военным министром, вторая – министром внутренних дел.

– Возьмите и при необходимости не стесняйтесь пользоваться, – заявил Виктор Леонидович, а после добавил тоном, однозначно означающим окончание разговора. – Надеюсь, господа, этого вам достаточно.

После беседы в кабинете начальника московского уголовного сыска друзья разделились.

Терентьев остался в конторе и принялся собирать воедино разрозненные дела о пропаже и гибели журналистов, изучая документы и разговаривая с агентами.

Белецкий намеревался сперва зайти к магистру эзотерических искусств Вершинину, узнать, нет ли у того новостей о Ютенштайнах, а после вернуться домой и подготовиться к предстоящей встрече с информатором Судейкиным. Для этих целей Анатолий Витальевич выдал Белецкому многотомную «летопись» славных дел клуба контрабандистов и велел выучить наизусть.

Руднев же направился в «Националь» на встречу со швейцарской заводовладелицей. Он был преисполнен решимости добиться от Атталь всей правды о странных откровениях Вяземского, а также намеревался перехватить инициативу в той непонятной и беззастенчивой игре, что вела эта женщина. Однако, когда швейцар распахнул перед ним сверкающую стеклянную дверь, Дмитрий Николаевич почувствовал, что душу его начинает охватывать давешние трепет и замешательство.

Злясь на себя за нелепое волнение и всеми силами призывая в себе профессионального сыщика, он подошёл к стойке портье и велел сообщить госпоже Атталь о своём визите. Портье подозвал коридорного и уже начал наставлять того, когда на устланной коврами гостиничной лестнице появилась Шарлотта Атталь собственной персоной.

На ней было ярко-изумрудное бархатное платье с пышным золотистым атласным бантом на поясе. Волосы француженки украшала такая же золотистая лента, к которой на изумрудной заколке крепилось воздушное перо белой цапли. Эдакие яркие платья и перья в прическах только-только входили в моду в Европе, и московские модницы могли видеть их пока исключительно на страницах журналов, поэтому выход француженки вызвал интерес не только мужской аудитории, что было естественно при появлении несомненно красивой женщины, но и ажиотаж среди представительниц прекрасного пола. Дамы принялись рассматривать мадам Атталь с жадным любопытством и перешёптываться.

Француженку нимало не смущало такое повышенное внимание к её персоне. Казалось, что напротив, оно забавляло Шарлотту и доставляло ей нескрываемое тщеславное удовольствие. Лицо женщины светилось дерзкой весёлостью, глаза сияли игривым озорством.

Шарлотта увидела Дмитрия Николаевича, лучезарно ему улыбнулась и ускорила шаг.

– Я знала, что вы придёте, Дмитрий! – заявила она вместо приветствия с такой искренней радостью в голосе, что тому тоже вдруг стало легко и радостно.

Такой настрой никак не подходил к его планам на серьёзный разговор, но был, по крайней мере, куда как более приятен, чем обуревающее его за минуту до этого смятение.

Руднев склонился над протянутой ему почти по-дружески рукой и, пользуясь этой секундной заминкой, попытался решить, как же ему вести себя дальше, чтобы с одной стороны удержаться в рамках почти официальной беседы, а с другой – не оттолкнуть Шарлотту. Последнего он, надо признаться, опасался не только потому, что боялся лишиться ценного свидетеля, но и по причинам глубоко личным.

Будто почувствовав его колебания, мадам Атталь решительно взяла Дмитрия Николаевича под руку и потянула за собой:

– Не откажите выпить со мной кофе! – попросила она с настоятельной ноткой в голосе. – В это время я всегда пью кофе. Здесь подают восхитительные gâteaux (фр. пирожные)!

И француженка направилась в ресторан, увлекая за собой Руднева.

Важный, что твой генерал, метрдотель проводил их к столику, поинтересовался у Руднева, изволит ли барин пить кофий или прикажет подать ему чаю, а у Шарлотты – желает ли мадам попробовать какой-то там новый кондитерский изыск с мороженой рябиной и сбитыми сливками, и, получив ответы, величественно удалился.

Как только они остались наедине, Атталь снова заговорила:

– Надеюсь, вы не обиделись на меня за вчерашнее, Дмитрий? Я была… как это вы говорите?.. сама не для себя.

– Сама не своя, – поправил Руднев. – Боюсь, Шарлотта, это мне нужно просить у вас прощения за свою резкость. Поверьте, я сожалею, что мои слова могли показаться вам неучтивостью с моей стороны.

– Вы считаете себя передо мной виноватым, Дмитрий? – француженка кокетливо наклонила голову набок, и в глубине ей синих глаз блеснул лукавый огонёк. – С вашей стороны было очень неосторожно признаваться в этом! Я потребую компенсацию!

– Надеюсь, вы потребуете то, что в моих силах, – улыбнулся в ответ Дмитрий Николаевич.

– О, да! Вполне! И смею надеяться, это доставит вам удовольствие!

Шарлотта держала паузу ровно столько, чтобы Руднев успел додумать её фразу до крайне фривольной трактовки, смутится этим, придушить в себе вольнодумное подозрение и ещё больше смутиться внезапного целомудрия своей реакции. Очевидно, довольная произведенным эффектом, француженка пояснила:

– Я бы хотела, чтобы вы нарисовали мой портрет. Вы можете это сделать?

– Я и сам хотел просить вас об этом, – ответил Дмитрий Николаевич, с отчаянием понимая, что Шарлотта полностью держит разговор в своих руках, и ему никак не удается направить его в нужное русло.

Тут подскочил официант с кофе и пирожными, и едва он отошёл, Руднев перешёл в контратаку.

– Если позволите, Шарлотта, я бы хотел вернуться к нашей вчерашней беседе, – сказал он, старясь, чтобы его интонация балансировала между строгостью и доверительностью. – Вы рассказали мне весьма странную историю. И я даже не знаю, что меня в ней больше удивляет, содержание или факт того, что связанный присягой офицер якобы разболтал вам государственную тайну. Прошу вас, Шарлотта, расскажите мне правду. Мне крайне важно узнать, чем занимался Павел Сергеевич последнее время. Это может помочь мне выйти на след его убийц.

Мадам Атталь посмотрела на собеседника с насмешкой.

– Вы, русские, поражаете нас европейцев своей… как это?.. incohérence (фр. безалаберностью, несогласованностью), – произнесла она ядовито. – Если вы, Дмитрий, работаете на полицию, а le prince Paul служил в армии, почему вы спрашиваете о его делах у его любовницы? Спросите его le général (здесь фр. командира)! Он же должен знать! Или армия не доверяет полиции? Или вы не доверяете армии?

– Я не знаю, кому могу доверять, – честно ответил Руднев.

– Значит, вы и мне не доверяете?

– Видимо, всё-таки доверяю, раз пришёл к вам с вопросами.

Шарлотта помолчала, внимательно вглядываясь в своего собеседника. Потом со вздохом произнесла:

– И напрасно, Дмитрий! У меня более чем достаточно причин не дружить с русской полицией. Ваши de satrapes (фр. сатрапы) считают, что у меня носик в перьях.

– Что? – озадачено переспросил Руднев.

– Как у лисы, которая таскает кур, – объяснила француженка.

– А!.. Правильно говорить: «Рыльце в пушку».

– Пусть так! Не важно! Смысл не меняется! Для ваших властей я n'est pas fiable (фр. неблагонадёжная). И раз так, я не хочу помогать полиции!

– Так мне помогите! Я не служу в полиции.

Мадам Атталь поджала губы и прищурилась.

– Вы знаете эту грязную историю, Дмитрий? – холодно спросила она.

– Вы говорите о том, что вас подозревали в попытке устранить конкурента? Знаю.

– И что вы об этом думаете?

– Я думаю, что к убийству Вяземского это не имеет отношения.

– Но ведь вы хотите знать, была ли я виновата?

– Не хочу!

– Vous êtes un mauvais menteur! (фр. Вы плохой обманщик!) Но, как скажете!

Шарлотта сделала безразличное лицо и полностью сосредоточилась на шедевре из бисквита, крема, безе и фруктов.

– Помогите мне, Шарлотта, – повторил Руднев тихо. – Я прошу вас!

Француженка отложила серебряную вилочку на край тарелки и принялась теребить салфетку.

– Je veux pas vous mentir (фр. Я не хочу вам врать), – произнесла она, глядя в сторону.

– Alors ne le fais pas. (фр. Так и не делайте этого).

Мадам Атталь вскинула на Руднева свои сапфировые глаза.

– Хорошо! – решительно заявила она. – Я постараюсь быть искренней… Если ты, Дмитрий, просишь об этом.

От этого внезапного перехода на «ты» и недвусмысленно обозначенной уступчивости его просьбе Дмитрий Николаевич почувствовал, что снова теряет твердую почву под ногами. Ещё никогда ему не было так сложно разговаривать с женщиной. С трудом преодолев замешательство и не поддаваясь искушению тоже назвать Шарлотту на «ты», он спросил:

– Что вам на самом деле известно о делах Вяземского? И что там за история с похищенным документом?

– Похищенный документ на самом деле был… – неохотно начала рассказывать Шарлотта. – Но с этим документом всё… на другую сторону…

– Наоборот? – догадался Руднев.

– Да, именно так! Наоборот…

– В каком смысле?

– В том смысле, что не Paul рассказал мне о нём, а я ему рассказала.

Дмитрий Николаевич откинулся на спинку стула, и лицо его приняло крайне скептическое выражение.

– Хотите сказать, что вам каким-то образом стало известно про похищенный из царской канцелярии документ? – спросил он недоверчиво.

– А что вас на этот раз смущает? – с вызовом парировала француженка.

– Откуда вы могли узнать о таком казусе, Шарлотта? Это должна быть крайне засекреченная информация.

– Даже самая секретная информация иногда отрывается от языка! – фыркнула Атталь.

– И вы назовёте мне того, у кого сорвался с языка такой секрет?

– Конечно, назову! – небрежно пожала плечам Шарлотта. – У полковника Уварова. Знаете такого?

– Фёдор Борисович Уваров? Глава Кавказского окружного интендантского управления? Да, я его знаю.

Скепсис Руднева сменился напряжённой заинтересованностью, но он не подал вида.

– При каких же обстоятельствах полковник рассказал вам про документ? – ровно спросил он.

– On a un intérêt commercial commun (фр. Нас объединяет коммерческий вопрос), – объяснила заводовладелица. – Мои предприятия кое-что поставляют для нужд Кавказского фронта. Естественно, что le contrat (фр. контракт) требует определенной благодарности с моей стороны…

Цинизм, звучавший в словах женщины, неприятно резанул Рудневу слух, а предположение о характере благодарности неожиданно всколыхнуло в его душе гневно-гадливую эмоцию по отношению к пройдохе-полковнику. Руднев внезапно понял, что окажись Уваров сейчас рядом, он бы с превеликим удовольствием влепил тому оплеуху, а потом с радостью бы принял вызов и пристрелил негодяя.

Вся эта сумятица чувств в полной мере отразилась на лице Дмитрия Николаевича, и Шарлотта это не только заметила, но абсолютно правильно поняла.

– Théodore получает от меня не ту плату, о которой вы подумали, – усмехнулась она. – Rembourse féminin (фр. платить по-женски) было бы для этого coquin (фр. мерзавец)… – француженка ткнула вилочкой в кремовую шапку пирожного, – …как вы там говорите?… слишком много масла!

– Слишком жирно… – подсказал Руднев и не удержался от улыбки, причиной которой была не столько забавно искажённая фигура речи, сколько злорадство, хотя и мелочное по его же собственному пониманию, но пролившееся на душу елеем.

– Вот именно!.. Я расплачиваюсь с полковником старыми добрыми деньгами. Это устраивает нас обоих.

– Так как же он вам проболтался?

– Он не то чтобы проболтался мне. Я подслушала случайно. Théodore явился ко мне за очередным le paiement (фр. платежом). Он очень предусмотрителен, всегда сам назначает время и место и берёт только золотом. Мы пересекаемся исключительно во время приёмов, чтобы наши встречи выглядели commun (фр. обыкновенно). В тот раз он пришёл, когда у меня собралось небольшое le monde (фр. общество). Внезапно ему передали какой-то официальный пакет. Théodore прочитал и очень заволновался. Даже испугался, как мне показалось. Он попросил разрешения позвонить из моего кабинета, и я разрешила, но решила подслушать. Я опасалась, что происходит что-то, что может касаться моих интересов. Avoir de mauvaises conséquences (фр. Иметь нехорошие последствия). Вот тогда я всё и услышала.

– Что именно вы услышали?

– Théodore кричал на кого-то. Говорил, что это всё Мизинец, что только он мог стащить документ из царской канцелярии, что больше некому, и что теперь все они рискуют головой, если дело вскроется. Полковник обещался удавить Мизинца и высказывал ещё что-то о его матери… Это же такое русское ругательство, да?

– Да, очень грубое ругательство… А что он говорил про грузинского Михаила и болгарского Ивана? Вы поняли, о ком была речь?

– Нет, не поняла. Я даже подумала тогда, что речь шла не о людях. Уваров сказал, что грузинского Михаила и болгарского Ивана постараются продать в первую очередь.

– Продать? Вы не ошибаетесь?

– Не ошибаюсь! Я ещё подумала, что полковник говорит о каком-то оружии, используя грифованые названия. Вы же понимаете, что для меня крайне важны подобные вопросы. Мой le activité (фр. бизнес) напрямую связан с производством оружия. Поэтому я заволновалась, решила выяснить подробности и рассказала все le prince Paul взамен на обещание держать меня в курсе, если история действительно окажется связана с моими деловыми интересами…

Шарлотта осеклась, беззастенчивая деловитость с неё разом слетела. Женщина потупила взгляд и тихо спросила:

– Vous pensez que cette histoire tué le prince Paul? (фр. Вы думаете, что эта история и убила князя Павла?)

– Je sais pas… (фр. Я не знаю) – не стал обманывать женщину Руднев.

Это было далеко не единственное сомнение, не дающее покоя Дмитрию Николаевичу. Он по-прежнему не был уверен, что может доверять словам мадам Атталь.

– Что сказал вам Павел Сергеевич, кода вы рассказали ему про подслушанный разговор? – спросил Руднев после недолгой паузы.

– Он только посмеялся надо мной! – Шарлотта досадливо тряхнула каштановыми локонами. – Сказал, что в роли шпионки я абсолютно обворожительна, и велел мне не забивать себе голову всякой чепухой.

Мадам Атталь сердито поковыряла вилочкой пирожное, а потом вдруг оживлённо добавила:

– Но знаете, Дмитрий, я уверена, что Paul заинтересовался моим рассказом! Не знаю, как вам это объяснить, но я это почувствовала. Вы понимаете?..

Дмитрий Николаевич не ответил. Его внимание в этот момент привлёк происходящий у входа в ресторан диалог метрдотеля с каким-то человеком, стоящим так, что его не было видно из-за собеседника. Руднев заметил, что метрдотель несколько раз повернулся в их сторону, очевидно указывая неизвестному на их столик.

– Шарлотта, у вас на сегодняшнее утро запланированы встречи с кем-то ещё, кроме меня? – спросил Дмитрий Николаевич, стараясь, чтобы его вопрос прозвучал буднично.

Но француженка почувствовала неладное и замерла.

– Non! Pourquoi vous me demandez? (фр. Нет! Почему вы об этом спросили?)

– Кто-то расспрашивает о нас у метрдотеля, – объяснил Руднев.

Он быстро положил свою руку поверх руки мадам Атталь и наклонился к женщине с тем нелепым заговорщическим видом, который бывает у незадачливых ухажёров.

– Не оборачивайтесь, – сказал он шёпотом. – Говорите мне что-нибудь и улыбайтесь. Посмотрим, что будет дальше. Может, это просто ваш ревнивый поклонник!

Шутка атмосферу не разрядила, но француженка с похвальным самообладанием тут же начала подыгрывать. Кокетливо хихикая, она принялась пальцами отламывать кусочки безе и класть Дмитрию Николаевичу в рот.

– Ayez pitié, Сharlie! Je n'aime pas les sucré! (фр. Помилосердствуйте, Шарли! Я не люблю сладкое!) – взаправду взмолился тот, перехватывая её руку.

Шарлотта звонко рассмеялась.

Сцена получилась по-французски неприличная, но вполне убедительная, чем привлекла к себе любопытные взгляды. Метрдотель тоже повернулся и даже сделал шаг в сторону, очевидно, чтобы иметь лучший обзор. И тогда стоящий за ним соглядатай стал виден Рудневу.

Это был невысокий, но широкий в плечах человек, одетый дорого, и при этом вульгарно, как обычно любят рядиться антрепренёры. У незнакомца была огненного-рыжая всклокоченная шевелюра и того же цвета густая кудлатая борода. Диковинная масть и небрежность волос тут же навели Дмитрия Николаевича на мысль о парике и гриме. Присмотревшись, он узнал соглядатая.

– Шарлотта, я знаю кто за нами наблюдает. Его зовут Семён Битый. Он шнифер… То есть взломщик сейфов. Скажите, вы храните в номере деньги и драгоценности?

– Мои деньги в банке, я расплачиваюсь чеками. А все драгоценности я всегда держу под рукой, потому что никогда не знаю заранее, что захочу надеть.

– Все?! – не поверил Дмитрий Николаевич, припоминая украшения, которые видел на мадам Атталь. – Вы хотите сказать, что в вашем номере хранятся драгоценности на десятки тысяч?!

– На сотни, – надменно поправила Шарлотта, а потом наконец сообразила, что происходит. – Il allait me voler! Nous devrions appeler la police! Vite! (фр. Он собирается меня обокрасть! Нужно вызвать полицию! Скорее!)

– Не стоит торопиться, – возразил Руднев. – Иначе мы его спугнём, и он придёт в другой раз. Лучше дадим ему возможность пробраться в ваш номер. Тогда полиция возьмёт его с поличным, и он более не будет вам угрожать.

– Mais Yvette là! Ma bonne! (фр. Но там Иветт! Моя горничная!)

– О, чёрт! – пробормотал Руднев. – Вот это скверно!

Он продолжал незаметно наблюдать за шнифером и осторожно осматривал зал, выискивая в нём его сподручных.

Дмитрию Николаевичу был хорошо известен послужной список Семёна Битого. Это был дерзкий и удачливый вор, промышляющий в основном в дорогих гостиницах и особняках. Обычно он действовал не один. Самым плохим было то, что Битый со своими подручными не брезговал лить кровь случайных свидетелей и имел на своем счету четыре загубленных жизни.

Очевидных напарников взломщика в зале видно не было, но Руднев вполне допускал, что мог их не определить. Люди были тёртые и опытные.

– Шарлотта, вы должны сделать всё так, как я велю, – произнёс Дмитрий Николаевич тем своим тоном, который обычно враз отбивал у собеседника желание перечить. – Я сейчас встану и оставлю вас. Сделаю вид, что собрался уходить. Пройду за пальто в шинельную, из неё всегда есть выход на черную лестницу… На каком этаже ваши апартаменты?..

– На третьем. Suite (фр. люкс) в левом крыле.

– Хорошо… Спустя минут пять, как я выйду, вы подзовёте официанта, скажете про грабителей и велите вызывать полицию. Здесь прислуга вышколенная, лишних вопросов вам задавать не станут. Я тем временем поднимусь к вам в номер, если повезёт, опережу бандитов и отведу вашу горничную в безопасное место. Что мне ей сказать, чтобы она поняла, что я от вас, и доверилась бы мне?

– Скажите: «Porte bleue à Venise» (фр. Синяя дверь в Венеции)... А если вы не успеете, Дмитрий?!

– Я буду действовать по обстоятельствам. Главное, сделайте, как я сказал. Вызовите полицию и оставайтесь на месте! Вы меня поняли?

Шарлотта кивнула и игриво улыбнулась, сделав рукой жест, дозволяющий кавалеру уйти. Хладнокровие француженки Руднева восхищало.

Он встал, одёрнул фалды пиджака, наклонился к уху мадам Атталь и, делая вид, что нашёптывает ей какую-то чушь, ободряюще сказал: «Ne t'inquiète pas». (фр. Ничего не бойтесь.) После, не глядя по сторонам, он направился прочь из зала. Проходя мимо Семёна Битого, Руднев краем глаза заметил, что тот внимательно за ним наблюдает. Не обращая на шнифера внимания, Дмитрий Николаевич зашёл за портьеру шинельной и принялся прихорашиваться перед зеркалом.

Минуты две взломщик внимательно присматривал за Рудневым, но в конце концов ему надоело наблюдать самовлюбленного барина, который всё это время с тщеславным упоением причёсывался, поправлял галстук, одёргивал манжеты и разглаживал лацканы пиджака. Заметив, что интерес к его персоне потерян, Руднев шмыгнул в угол за вешалки, где располагался ход на чёрную лестницу. Дежурный гардеробщик с изумлением воззрился на Дмитрия Николаевича и хотел было что-то спросить, но тот приложил палец к губам и бросил прислужнику вынутый из кармана полтинник. Полученный гешефт в полной мере унял беспокойство гардеробщика, и тот демонстративно уткнулся в газету.

Выскочив на чёрную лестницу, Дмитрий Николаевич бегом кинулся на третий этаж. Он торопился как мог, так что перед дверью в коридор третьего этажа был вынужден остановиться на несколько секунд, чтобы перевести дыхание и унять бешено колотившееся сердце.

Руднев осторожно вошёл на этаж и беззвучно направился в сторону левого крыла. На этаже никого не было, однако, не успев пройти коридор до половины, Дмитрий Николаевич услышал лязг поднимающегося лифта.

Руднев вжался в ближайший дверной проём и затаил дыхание.

Из лифта вышло несколько человек. Они тоже старались не шуметь и лишь изредка шёпотом перебрасывались короткими фразами.

Дмитрий Николаевич осторожно выглянул и увидел четверых мужчин, в одном из которых узнал ряженого в рыжий парик Семёна Битого. Один из четверых остался у дверей лифта, а трое других, включая шнифера, направились в сторону апартаментов швейцарской заводовладелицы.

Руднев дождался того момента, когда дежуривший у лифта бандит повернулся в противоположную от него сторону, и одним броском оказался у того за спиной. Резким коротким ударом в шею он свалил лиходея, подхватил бесчувственное тело и осторожно опустил на пол, не произведя при этом ни единого звука. Он знал, что после такого удара бандит пробудет без сознания не менее получаса.

В хрупком невысоком Рудневе сложно было заподозрить опасного противника, но на деле Дмитрий Николаевич был невероятно силён и ловок. Годами оттачиваемое в нём Белецким мастерство рукопашного боя, в котором сочетались самые разнообразные стили от английского бокса до диковинных восточных искусств, и даже что приемы обычной дворовой драки, делали его крайне серьёзным адверсэром особенно против самоуверенной, но безыскусной силы одних лишь мускулов. Так что атака Дмитрия Николаевича против четверых – а уже по факту против троих – была предприятием хоть и рисковым, но не совсем безрассудным. Кроме того, Руднев имел многолетнюю привычку носить при себе русский Смит-Вессон, такой же, как стоял на вооружении у полиции: компактный, калибра 4,2 линии, шестизарядный, быстро перезаряжающийся.

Двигаясь абсолютно бесшумно от одного укрытия до другого, Руднев нагнал противников в нескольких шагах от дверей апартаментов мадам Атталь.

Один из двух спутников шнифера остановился посреди коридора и принялся насторожено посматривать по сторонам. Сам Семён Битый аккуратно постучал в дверь. Та открылась, раздался приглушённый женский вскрик. Двое бандитов вломились в номер и прикрыли за собой дверь, судя по звуку, не запирая.

Дмитрий Николаевич проделал тот же фортель, что и у лифта, и второй из четверых налётчиков оказался обезвреженным. Оставались двое, но в их власти была женщина, как надеялся Руднев, ещё пока живая.

Оставаясь по-прежнему беззвучным невидимкой, он слегка приоткрыл дверь в номер. Приглушенный шум и испуганное женское всхлипывание доносилось откуда-то из глубины апартаментов.

Руднев вынул револьвер и шагнул внутрь номера. Скорым беззвучным шагом он пересёк прихожую и гостиную. Шум слышался в кабинете. Тихая, но свирепая русская брань мешалась с приглушёнными женскими возгласами на французском. Налетчики требовали открыть сейф, горничная утверждала, что не знает комбинацию цифр и молила её отпустить.

Заглянуть в кабинет, оставаясь при этом незамеченным, не представлялось возможным, поэтому Дмитрий Николаевич просто вошёл туда, держа Смит-Вессон наготове.

– Всем на пол! – рявкнул он. – Пристрелю!

Дислокация противников была следующей: Семён Битый стоял у сейфа и держал за волосы до смерти перепуганную горничную, в руке его был нож в треть аршина, который он упирал пленнице в горло. Напарник Семёна, здоровенный детина с тупым, но свирепым лицом, и увесистым ломиков в руке, находился на расстоянии прыжка от нежданного гостя.

Мордоворот не растерялся и с лихим проворством кинулся на Дмитрия Николаевича. Тот, ни секунды не колеблясь, выстрелил нападающему в ногу. Здоровяк взвыл, выронил лом и, зажимая простреленную ляжку, повалился на пол. Он начал отползать прочь из кабинета, и Дмитрий Николаевич не стал ему в этом препятствовать.

– Отпусти её, – приказал Руднев, наводя револьвер на шнифера. – Отпусти, или мозги твои дурные будут со стены оттирать.

Изящный франтоватый барин выглядел так грозно и убедительно, что Семён очевидно занервничал. Он выставил Иветту перед собой словно щит и ещё плотнее прижал лезвие к горлу женщины.

– Порешу-у! – прошипел он, заглядывая Рудневу за спину, откуда очевидно ожидал появление подмоги.

– Те двое, что ты на шухере оставил, не придут, – объявил Дмитрий Николаевич. – Брось нож, говорю! И на пол!

Шнифер ещё плотнее спрятался за горничной и попробовал сместиться к стене, вдоль которой, видимо, намеревался пробраться под прикрытием заложницы к выходу. Руднев хладнокровно держал его на мушке, и едва лишь появился шанс хоть слегка задеть шнифера, Дмитрий Николаевич снова выстрелил. Пуля Семёна не зацепила, но рукав ему попортила.

– Сказано тебе дураку, на пол! – рыкнул Руднев.

Налетчик матюгнулся и пригрозил:

– Убери пушку, грач, не то бабу в раз порешу!

– Ну, порешишь, и что? Я же тебя тут же следом за ней отправлю. А проявишь благоразумие, я полиции расскажу про твое образцовое поведение. Глядишь, тебе каторга с поблажкой выйдет, а там через год уж и сбежишь. Так что не дури, Семён. Отпусти женщину.

Дмитрий Николаевич видел, что шнифер уже почти готов поддаться на его уговоры, но тут услышал за спиной какой-то едва различимый звук. Он резко обернулся и увидел, как в кабинет стремительно ворвались двое, вооружённые какими-то странными пистолетами.

Руднев инстинктивно пригнулся. Раздался хлопок такой, будто вылетела пробка из бутылки шампанского, и по волосам ему чиркнуло пулей. Дмитрий Николаевич кинулся в сторону, пытаясь укрыться за массивным столом из породистого красного дерева и выстрелил в направлении вновь появившихся, но те метались из стороны в сторону, так что он ни в кого не попал. А в следующее же мгновение сзади на него налетел ревущий от ярости шнифер и выбил Смит-Вессон у Руднева из руки.

Положение Дмитрия Николаевича сделалось аховым: в одиночку без оружия против троих, двое из которых вооружены пистолетами и один с ножом.

Семён Битый взмахнул косарём, целясь полоснуть Рудневу по горлу. Тот нырнул под занесённую руку, ударил налётчика локтем в челюсть, и когда того повело от крепкого удара, ухватил шнифера за грудки и с разворота швырнул на двух других нападавших. Первый успел увернуться, а второй оказался сбитым с ног, и вместе с Семёном эти двое забарахтались на полу.

Тот, что остался на ногах, снова навёл ствол на Дмитрия Николаевича, но раньше, чем нападавший успел нажать на курок, от двери раздался другой выстрел, отчётливый и громкий.

Уж и не зная, чего ожидать: новой угрозы или спасения, Руднев глянул на дверь. Там, держа двумя руками короткоствольный «Бульдог», стояла Шарлотта Атталь. Ствол её револьвера дымился, а лицо было таким, что Дмитрий Николаевич чаял незамедлительный второй выстрел. Так и произошло. Француженка выстрелила ещё раз, очевидно поверх голов.

Покуда она палила, Семён и опрокинутый им неизвестный поднялись на ноги. Шнифер, у которого слетел парик и наполовину отклеилась борода, тут же упал на колени и поднял руки.

– Не губите, ваше благородие! – заголосил он испуганным дурным голосом, и тут же один из неизвестных выстрелил ему в голову.

Шарлотта вскрикнула и отшатнулась. Руднев, успевший за это время поднять свой Смит-Вессон, выстрелил в убийцу, но тот снова каким-то неуловимым движением ушёл от пули.

В следующий момент двое таинственных нападавших кинулись к окну, выбили стекло и выпрыгнули.

Мадам Атталь истошно завизжала.

Дмитрий Николаевич подбежал к окну и увидел, что беглецы благополучно приземлились на натянутую на уровне первого этажа маркизу и, соскользнув с неё, тут же смешались с толпой зевак, привлечённых звуками выстрелов.

Руднев бросился к Шарлотте. Та уже не кричала, но стояла ни жива ни мертва, всё ещё сжимая в руках свой «Бульдог».

Дмитрий Николаевич попытался обнять женщину за плечи, но та отпихнула его:

– Yvette!.. Que lui est-il arrivé? (фр. Иветт! Что с ней?) – резко спросила она.

Руднев, стараясь не смотреть на труп Семёна Битого, склонился над лежавшей на полу горничной. Шарлотта тем временем деловито прятала револьвер в складках платья.

– Она жива, просто потеряла сознания, – констатировал Руднев и, подняв Иветт на руки, сухо повелел: – Давайте выйдем отсюда. Это место преступления. До прихода полиции нам не стоит здесь находиться.

Они вышли в гостиную, и Дмитрий Николаевич уложил Иветт на диван. Давешнее напряжение было готово прорваться в нём гневом.

– Почему вы не послушались меня, Шарлотта? – рявкнул он. – Я велел оставаться вам в ресторане. Вас могли убить!

Француженка подняла на него свои ярко-синие глаза. Ни страха, ни раскаяния, ни обиды в них не было. Женщина смотрела на Руднева с обескураживающим недоумением.

– Ты правда думал, что я брошу тебя, Дмитрий? – спросила она, а потом вдруг вскрикнула и тронула Дмитрия Николаевича за шею. – У тебя кровь!

Руднев, все ещё сердитый на неё, провел рукой у воротника. Пальцы его действительно оказались перепачканными в крови. Видимо, в пылу схватки он не заметил, что нож налётчика всё же слегка зацепил его. Дмитрий Николаевич чертыхнулся и зажал царапину платком.

– Дай лучше я, – проговорила француженка.

И раньше, чем он успел что-то ответить, Шарлотта обвила его шею руками и припала губами туда, где кровоточил порез.

Так их и застал Терентьев, который в этот момент вбежал в номер вместе с тремя сыскными агентами и городовым.

Инцидент в «Национале» во всех отношениях разрешился благополучно.

Французская подданная отказалась подавать жалобу и вызывать консула, более того она выразила своё восхищение оперативностью русской полиции и участливостью персонала гостиницы. Её служанка не пострадала. Перепуганную до истерики девицу принялись было отпаивать чаем, но госпожа со знанием дела налила горничной изрядную порцию киршвассера25, и та сразу пришла в себя и повеселела.

Управляющий гостиницей, взнервлённый до трясучки не столько самим происшествием, сколько возможным скандалом, а главное, последствиями оного для собственной репутации и перспектив службы, изловчился в четверть часа переселить французскую гостью в княжеские апартаменты, унять панику у постояльцев, разогнать у подъезда зевак и не пустить на порог журналистскую братию, отделавшись кратким комментарием в том ключе, что имела место попытка ограбления, но, слава богу, была придушена в зародыше. Так что никаких имён и подробностей происшествия в газеты не просочилось.

Полиция тоже сорвала банк. Нежданно-негаданно криминальную статистику улучшило обезвреживание банды Семёна Битого. Двоим налётчикам, правда, удалось сбежать, зато остальные четверо не ушли. Двух оглушенных обнаружили на этаже, еще одного с простреленной ногой выследили по кровавому следу и схватили на лестнице, ну, а предводитель по глупому стечению обстоятельств словил пулю, пущенную его же сотоварищем. Обстоятельства гибели Семёна уверенно подтвердили оба свидетеля происшествия, так что и разбирательство смерти при задержании сыскным не грозило.

Помощник московской сыскной полиции выразил мадам Атталь сожаление о том, что деятельность их управления находится пока не на той высоте, чтобы полностью исключать возможность подобных происшествий, выразил восхищение проявленным мадам мужеством и назидательно порекомендовал впредь хранить свои ценности в сейфовом расположении гостиницы, кое находится под специальной усиленной охраной и не может подвергнуться нападению злоумышленников.

Засим коллежский советник откланялся, оставив на месте происшествия дознавательную команду, и укатил, прихватив с собой Дмитрия Николаевича.

Во время разбирательства Терентьев и Руднев держались друг с другом исключительно официально, ни в коей мере не демонстрируя того факта, что они накоротке. Так что обсудить происшествие друзья смогли лишь уже в коляске.

– Дмитрий Николаевич, – начал Терентьев брюзгливо и постепенно распаляясь, – не далее, как сегодня утром нам была оказана честь и было поручено дело, на которое имеется высочайшее повеление. И спустя несколько часов вы устраиваете пальбу в «Национале», решив в одиночку захватить банду гайменников (жарг. бандитов). Какого чёрта вы в это ввязались?! Ну, узнали вы Семёна Битого! Честь вам и хвала! Так отчего же вы полицию-то сразу не позвали? На кой ляд сами в пекло полезли?! На даму впечатление хотели произвести?!

– Я и собирался вызвать полицию, – принялся оправдываться Руднев, игнорируя пассаж про даму. – Но мадам Атталь сказала, что в номере горничная. Вы же понимаете, что налётчики её бы не пощадили! Что мне оставалось делать?! Я не мог рисковать жизнью женщины!

– Это конечно! Пусть бы вас там двоих положили, но жизнью женщины вы бы никогда не рискнули! Рыцарь, ишь ты! Вам потому красотки на шею и вешаются!

– Анатолий Витальевич, это-то тут причём?

– Действительно?! – усмехнулся коллежский советник, меняя сердитый тон на ироничный. – Это ж обычное дело, когда женщина своего спасителя из благодарности лобзает и в объятиях душит. Тем более француженка. Они, говорят, вообще исключительно темпераментны.

– Между прочим, Анатолий Витальевич, практически так оно и было! Шарлотта, естественно, была потрясена! Вот и кинулась ко мне, ища поддержки…

– Шарлотта, значит?.. Ну-ну… – Терентьев уж откровенно забавлялся. – Вот научили бы вы меня, Дмитрий Николаевич, своему секрету. Какой такой подход нужен, чтобы французская миллионщица в объятия кидалась? Мне-то с моими запросами можно красотку и поскромнее, не обязательно, там, Шарлотту из Парижа при заводах. Можно, скажем, Ефросинью какую-нибудь из Костромы с доходом в тыщёнок десять. Я б тогда, глядишь, службу оставил, барином заделался, детишек бы целый выводок наплодил.

– Вот уж службу свою вы точно никогда не оставите, – буркнул Руднев.

– И то верно, – согласился Анатолий Витальевич и, перейдя на серьёзный лад, спросил. – Мне показалось, Дмитрий Николаевич, что в официальных показаниях вы не всё рассказали? Я прав?

– Правы, – ответил Руднев и в подробностях описал странное вмешательство двух незнакомцев, убивших шнифера и сбежавших.

Коллежский советник присвистнул.

– Хотите сказать, молодчики эти были сами по себе? И оружие у них было с глушителями? И боевые качества не в пример уголовным?

– Именно.

– Кто же они?

– Кто не знаю, но имею предположение о том, что они там могли делать.

– Что же?

– Я почему-то думаю, что явились они по душу Семёна Битого и его людей. Убийство шнифера было абсолютно бессмысленным. Тот уж и сам сдавался, пощады просил. Но в него выстрелили, причём так, чтобы наверняка.

– Так что, по-вашему, это война шаек?

– Нет, Анатолий Витальевич. Я о другом думаю. А что, если наш шнифер не просто так к мадам Атталь полез? Предположим, что его кто-то нанял для того, чтобы похитить у француженки что-то конкретное. Не знаю, что бы это могло быть, но, допустим, это так… Тогда за бандитами могли быть приставлены наблюдатели для подстраховки. Они должны были вмешаться в том случае, если бы что-то пошло не по плану. А может, это были не просто наблюдатели, а палачи, которые должны были убить взломщиков, когда те сделали бы своё дело. Что скажете, Анатолий Витальевич?

Коллежский советник потёр подбородок и задумчиво произнёс:

– Версия неплохая. Вопрос в том, что этот гипотетический заказчик хотел получить? Самый простой вариант, если мы имеем дело с картелем, ворующим и перепродающим ценные камни и эксклюзивные украшения. Такие даже сейчас во время войны вполне себе успешно ведут дела, просто нашли другие рынки сбыта, не в Европе, а за океаном, в Америке. Но меня смущает вооружение и подготовка боевиков. С таким я не сталкивался. Не похоже это на деловых.

– И я так думаю, – согласился Руднев. – Особенно в свете того, что мне рассказала мадам Атталь.

Он передал коллежскому советнику новую версию истории про похищенный документ и про участие в ней одного из их подозреваемых – полковника Уварова.

– Думаю, всё это может быть одной историей, – сказал Руднев, завершая свой рассказ. – Вы сами, Анатолий Витальевич, всегда говорите, что вероятность двух преступлений в одном месте и в одно время стремится к нулю. Нужно нам прояснить, что же на самом деле пытались похитить из сейфа мадам Атталь, и кто в действительности стоял за этим взломом.

Анатолий Витальевич плутовато прищурился и с деланой озабоченностью произнес:

– Ох, придётся вам, Дмитрий Николаевич, ещё раз себя для пользы дела не пожалеть и к француженке на новое свидание напроситься, – а потом добавил абсолютно серьёзно. – Только уж вы, друг мой, с ней поосторожнее. Сегодня она к вашей шеи губами припадала, а ведь может и что-нибудь стальное приставить.

За этими разговорами друзья доехали до Пречистенки, где Терентьев должен был провести предбоевой инструктаж Белецкого и отправиться с ним на встречу с Рихтером-Судейкиным.

Управляющего они застали в библиотеке. Тот перебирал старинные фолианты, придирчиво выбирая наживку для своих будущих деловых партнёров.

– У Никифора рука дрогнула? – спросил он, увидев у Дмитрия Николаевича порез на шее и замаранный кровью воротник.

Никифором звали Рудневского камердинера.

– Не-ет, Белецкий! Этот наш бравый Дмитрий Николаевич у Семёна Битого брился, – ответствовал Анатолий Витальевич и с исключительно ядовитыми комментариями рассказал о происшествии в «Национале», не акцентируя, правда, на embarras (фр. конфуз) с объятиями мадам Атталь.

Руднев, даже не пытаясь возражать, терпеливо выслушал очередную порцию упрёков и назиданий, кратко дополнил про Уварова и высказал соображения на счёт заказчика ограбления, но, поскольку время поджимало, тему с «Националем» пришлось оставить и заняться муштрой новоявленного агента под прикрытием.

Несмотря на своё хладнокровие, Белецкий всё-таки заметно нервничал. Но, по словам Анатолия Витальевича, волновался он совсем не о том, о чём следовало.

– Вы, Белецкий, похожи на актера любительского театра, который боится забыть роль, – говорил он. – А ваша задача состоит совсем не в этом!

– Я понимаю, Анатолий Витальевич, моя задача – получить сведения. И это то, что я в первую очередь должен держать в голове.

– Нет, друг мой! Это вы должны держать в голове во вторую очередь. А в первую держите, пожалуйста, собственную безопасность. Сами по себе торгаши эти – люди аккуратные, склонности к кровавым разбирательствам не имеют. Ремесло их такое, что лишнее внимание к себе им привлекать не следует, поэтому в случае опасности и подозрений они скрываются, а не нападают. Но кто там за ними стоит, я теперь и не знаю. Так что уж вы, Белецкий, увлекаться себе не позволяйте. Ваше дело маленькое: выяснить, знают ли в немецких криминальных кругах что-нибудь про липовый заговор. Только да или нет. И глубже не суйтесь! Если есть там ниточка, мы её другим способом разматывать станем. Ясно вам?

Белецкий заверил, что ему всё ясно, и продемонстрировал три отобранные книги: «Приключения Телемака» Франсуа Фенелона, изданная типографией Пармского герцога в 1818 году, «Древняя российская гидрография», напечатанная в 1773 году в Санкт-Петербурге издателем Новиковым, и жемчужина этой маленькой коллекции – «Курфюрстская Библия», датированная 1698 годом и украшенная монограммой нюрбергского книгопечатника Вольфганга Эндтера.

Дмитрий Николаевич с тревогой покрутил в руках библию, погладил сафьяновый корешок с остатками золотого тиснения и проворчал:

– Мог бы что-нибудь и поскромнее для этих жуликов выбрать…

– Не волнуйтесь, Дмитрий Николаевич, – поспешил успокоить Руднева Белецкий. – Я не собираюсь предлагать эту книгу для продажи. Я скажу, что готов её обменять на другую, для которой у меня есть заказчик.

– Обменять? – удивился Руднев. – Зачем такие сложности? И на что ты её вдруг менять собрался?

– На это.

Белецкий выложил перед друзьями ещё один старинный фолиант, которым оказалась уже известная Дмитрию Николаевичу монография Оттера Базеля «Über Schlangen».

– Белецкий, довольно интересничать! – кинулся на будущего агента коллежский советник. – Объяснитесь наконец!.. Ваши букинистические инициативы меня не интригуют, а тревожат! Мы ещё не успели из дома выйти, а вы уже тут импровизацию развели! Тоже мне Сулержицкий26 нашёлся!

– Я не успел вам рассказать, господа, – невозмутимо принялся объяснять Белецкий. – Наш магистр эзотерики кое-что нарыл об Ютенштайнах. Оказалось, что это имя ещё несколько раз всплыло в малой истории. Первый раз в связи с библиотекой некоего Арно Леджера, французского чудака вроде нашего Ираклия Семёновича, только жившего в Париже во времена Робеспьера и собравшего по свидетельствам современников уникальную коллекцию книг по алхимии и ядам. На мэтра Ленджера подали донос, в котором его обвиняли в монархизме и тайном намерении отравить членов Комитета общественного спасения27. Якобы именно для этого он и коллекционировал свои книги. Бедняга взошёл на эшафот, а его библиотека была публично сожжена. Доносчиком являлся некто Александр Ютенштайн. Вторая история произошла в середине прошлого века в Венском университете. Один из профессоров биологического факультета Максимилиан фон Эггенберг являлся обладателем уникальной библиотеки. Книги в ней были в основном по прикладной ботанике, в том числе и посвящённые растительным ядам. Однажды профессор обвинил одного из своих студентов в похищении нескольких книг. Началось разбирательство, и на следующий же день библиотека сгорела. Доказать поджёг не удалось, однако под подозрение попала служанка профессора, которая якобы состояла в любовной связи с тем самым студентом, которого обвинили в воровстве. Её звали Луиза Ютенштайн…

Белецкий сделал многозначительную паузу, и уставший от исторического экскурса Терентьев тут же нетерпеливо вставил:

– Это очень познавательно, друг мой, но нет ли информации посвежее! По этим преступлениям уже вышел срок давности, да и Париж с Веной, слава богу, не в юрисдикции московского сыскной полиции!

– Есть и кое-что посвежее, причём происходившее уже в наших палестинах. Где-то год назад коллекционерам и даже общественным библиотекам стали поступать предложения от анонима. Неизвестного интересовало несколько книг, которые он готов был выкупить по баснословной цене. Все эти книги касались средневековых отравителей и ядов. Среди них была и «Über Schlangen».

– И что в этом странного? – скептически спросил коллежский советник. – Мало ли у людей причуд? Ну, пришла кому-то в голову блажь собрать дьявольский рецептурник. И что? Вон моя кухарка всю кухню завалила поварскими записками, а готовит мне пяток блюд и то, если считать чай и хлеб с маслом.

– Странным, Анатолий Витальевич, в этой истории является то, что книги скупались не по одному экземпляру и не разные издания одного и того произведения. Выкупались все под чистую и в любом состоянии. Коллекционеры обычно так не поступают… Было и ещё кое-что настораживающее. Вершинин сказал, что поговаривали, будто несколько книг, которые владельцы не хотели продавать, были похищены или утрачены при загадочных обстоятельствах. Более того, ходили слухи, что несговорчивых букинистов припугивали, а с двумя из них даже произошли неприятности. Один подвергся нападению хулиганов, а второму подожгли квартиру. Разузнав всё это, Ираклий Семёнович не решился оставить «Змеев» у себя и просил вас, Дмитрий Николаевич, обеспечит ей надёжную защиту. Для этого он мне её и отдал…

– Ну, хорошо, – перебил Терентьев, которого явно мало интересовала судьба книги. – А Ютенштайны тут причём? Вы сказали, скупщик был анонимным.

– Ютенштайны были тут, так сказать, по другую сторону книжной обложки. Клаус Ютенштайн так или иначе упоминался во всех запрашиваемых сочинениях. Ираклий Семёнович не видел весь список целиком, но в тех книгах, про которые он знал, отравитель присутствовал точно. К самому Вершинину также обращались от имени таинственного скупщика, спрашивали про «Über Schlangen». Почувствовав неладное, наш магистр заявил, что книги у него нет, что он её, дескать, давно продал и так далее. Вероятно, ему поверили и более не беспокоили. Но он уверен, что его экземпляр «Змеев» до сих пор ищут. Оказывается, издание это уникальное. Напечатано было всего пятнадцать книг, а на сегодняшней день сохранилось лишь пять. Если цель анонима собрать все книги, он должен следить, не объявится ли где ещё один экземпляр. И лучшими информаторами в данном вопросе могут являться перекупщики, особенно нелегальные. Вот я и подумал привлечь к себе интерес господина Лукашина, но не в прямую, предложив «Über Schlangen» на продажу, а наоборот, обозначив интерес к ней со стороны моего заказчика. Если повезёт, через Лукашина мы выйдем на анонима, а там, глядишь, и с Ютенштайном прояснится.

– Мне это не нравится! – решительно заявил Дмитрий Николаевич. – Белецкий, ты даже не понимаешь, во что намерен ввязаться! Те, кто за этой историей стоит, возможно и убили Вяземского. А он был профессиональным агентом, несравненно более опытным, чем ты.

– Ничуть не сомневаюсь в этом, – согласился Белецкий и упрямо продолжил. – Их сиятельство были очень серьёзным противником, поэтому у его врагов были веские основания опасаться Павла Сергеевича, а я для них совершенно неопасен. Подумаешь, какой-то мелкий жулик, вороватый управляющий, желающий нажиться на чужом добре и спасти свою грошовую шкуру за океаном…

Спор прервал коллежский советник. Он посмотрел на часы, хлопнул рукой по столу и командным голосом произнес:

– Так, господа! Больше времени на препирательства нет. Берите свои книжки, Белецкий, но разговора о «Über Schlangen» пока не заводите. Просто продемонстрируйте товар и скажите, что готовы обсуждать условия. Начните торговаться. Если всё пойдёт гладко, дальше решим, как нам действовать.

На этом обсуждение закончилось, и через несколько минут Анатолий Витальевич с Белецким сели в пролётку и покатили по темным отсыревшим улицам в сторону Китай-города.

Терентьев велел извозчику ехать через Волхонку. По набережной было бы быстрее, но с Москвы-реки налетали злые порывы холодного промозглого ветра, которые в купе с унылым моросящим и, казалось, бесконечным дождём пронизывали до костей. Оно и без того было студёно и неуютно. От холода и мокроты́ не спасали ни поднятый верх экипажа, ни драповое пальто Терентьева, ни габардиновый тренчкот Белецкого, так что путники ёжились, чертыхались и прятали в карманы озябшие руки.

Белецкий начал было задавать Анатолию Витальевичу вопросы, касающиеся его будущих знакомцев, но коллежский советник такого разговора не поддержал, а, напротив, принялся говорить на совершенно отвлечённые темы, стараясь тем самым снизить у Белецкого внутренний накал.

– Друг мой, – сказал он, пресекая расспросы добровольного агента, – чем менее вы будете осведомлены, тем естественнее будет ваша реакция. А от естественности зависит половина вашего успеха. В остальном же, общего представления об этой шайке, которое вы почерпали из моих бумаг, с лихвой хватит для вашего задания.

За пустяшными разговорами они свернули на Моховую, пересекли Воскресенскую площадь, обогнули угол Китайгородской стены и въехали в тёмное жерло Проломных ворот.

Оставшиеся ещё со времён Толкучего рынка лавки и магазинчики, тесно жавшиеся к белокаменной стене, были в этот час уже закрыты и в сгустившихся сумерках, пронизанных дождливой моросью, выглядели гнетуще, невзрачно и уныло.

Терентьев отпустил пролётку, и дальше они пошли пешком по Старой площади. Идти, к счастью, было недолго, иначе даже при зонтах друзья бы вымокли до нитки под сыпавшимся будто со всех сторон дождём.

Где-то на середине пути между Иоанно-Богословским храмом и углом Никитской, Анатолий Витальевич нырнул под хлипкий деревянный навес и постучал в дверь, выглядящую крепче, чем всё остальное строение. На соседствующем с дверью окне красовалась витиеватая, но полустёртая от времени надпись: «Галантерейный товар. Туалетные принадлежности для дам и господ. Перчатки. Ленты. Тесьма. Нитки. Фурнитура». Поскольку окно на ночь не было забрано ставнями, напрашивался вывод, что за лавкой не иначе как обеспечивается особый пригляд со стороны полиции или каких иных защитников, так что её хозяину не было причин опасаться налёта грабителей или куражного разгула завсегдатаев окрестных злачных мест.

Друзьям пришлось подождать минуты три, прежде чем за дверью раздалось приглушённое: «Кто?».

– Свои! – грубо, не понижая голоса, ответил коллежский советник. – Открывай давай, твою прусскую мать! Мы тут уж околели!

Заскрежетали многочисленные замки и засовы, и дверь приоткрылась ровно на столько, чтобы в неё можно было пройти боком. Анатолий Витальевич плечом пихнул створку, распахивая её до половины.

– Что я тебе, кошка что ли? – недовольно буркнул он, шагнув в лавку.

Белецкий последовал за ним, и за его спиной дверь тут же снова была закрыта на все запоры.

– Никогда не мог понять, на хрена тебе, герр Анкэль, такая казематная дверь, коли ты ставни ленишься закрывать, – грубо проворчал Терентьев, отряхивая на себе мокрое пальто.

– Называйте меня, пожалуйста, Ануфрием Ануфриевичем, – нервно прокудахтал хозяин лавки.

Это был неряшливого вида человек средних лет с оплывшей фигурой, неаккуратно выбритым лицом и плешивой шевелюрой. Галантерейщик кутался в засаленный стёганный шлафрок, голые ноги торчали из стоптанных войлочных бабушей, на шею в несколько слоёв был намотан свалявшийся шарф крупной вязки. У Рихтера-Судейкина был крайне неприятный бегающий взгляд, одновременно злой и заискивающий. Такими же были и интонации его речи, в которой, как и в речи Белецкого, нельзя было уловить ни малейшего намёка на немецкий акцент.

Галантерейщик держал в руках горевшую тусклым неровным огоньком керосиновую лампу, служившую в кромешной мгле магазина единственным источником света, которого едва хватало, чтобы пройти через лавку, не натыкаясь на предметы.

– Я уже много раз объяснял вашему высокоблагородию, – бубнил Судейкин, ведя гостей в жилую половину, которая располагалась над торговой частью на втором этаже. – Злоумышленники не станут разбивать стекло, потому что его звон привлечёт внимание городового, дежурящего на углу Никитской, а вот вскрыть дверь отмычками можно, не привлекая к себе лишнего внимания.

Вслед за хозяином гости прошли в захламлённую грязную комнату, назначение которой сложно было определить: диван и клавикорды намекали на гостиную, забитая пыльной посудой горка – на столовую, письменный стол свидетельствовал в пользу кабинета, а дранная ширма из бамбука и японского шёлка и платяной шкаф с обвисшей дверцей настаивали на спальне. В помещении противно пахло грязным бельём, прогорклым постным маслом и мышами.

– Тфу, пропасть! – брезгливо скривился Терентьев. – Свинья ты, Анкэль! А ещё вас – немчуру – за аккуратность хвалят. Тут дышать-то гребостно!

– Я вынужден изображать русака! – огрызнулся галантерейщик и тут же получил от помощника начальника московской сыскной полиции увесистую затрещину.

– Поговори мне ещё, собака гамбургская! – пророкотал коллежский советник.

Надо было отдать должное Анатолию Витальевичу, роль отпетого держиморды он играл виртуозно.

Ануфрий Ануфриевич болезненно пискнул и подобострастно забормотал слова извинения, буравя при этом полицейского чиновника трусливо-мстительным взглядом.

– Фимка! – позвал он.

В комнату ввалилась расхристанная страшненькая рябая девка с нагловатым лицом и ленивым взглядом.

– Окно открой, дура! – приказал Судейкин и нарочито важным голосом спросил. – Костюм мой готов?

Девка не без труда раскрыла рассохшуюся и перекосившуюся раму, а после изобразила что-то, отдалённо похожее на книксен.

– Платье-то почти готово, – отчиталась она, звонко шмыгнув сопливым носом и утерев его рукавом. – Тока вот, ваше степенство, порты на заду стачаю, а то ж разошлися.

Терентьев загоготал.

– Никак, твое степенство седалище отожрало? – глумливо спросил он. – Можь, пора тебе в цынтовку (жарг. в тюрьму) для моциону?

Информатор скрипнул зубами, но промолчал.

Он смёл на край письменного стола кипы каких-то бумаг, освободил два стула и пододвинул их к столу. После порылся в секретере и вынул оттуда графин богемского стекла и три лафитника.

– Извольте-с, – сказал Ануфрий Ануфриевич, с приторной улыбкой указывая гостям на стулья и разливая по рюмкам прозрачную жидкость.

– Шнапс? – спросил Анатолий Витальевич, принюхиваясь.

– Ну, что вы, ваше высокоблагородие! – возмутился Рихтер-Судейкин. – Я же патриот! Это Шустовка28 из старых запасов!

– А сухой закон29 для тебя, собаки, не писан? – без особого запала поинтересовался полицейский чин, опрокидывая в себя стопку и пододвигая пустой лафитник для новой порции.

– Так оно ж исключительно в личных целях и для пользы здоровью, – захихикал галантерейщик, щедро подливая коллежскому советнику.

Судейкин поднял свою рюмку, кивнул гостям и бодро провозгласил:

– За знакомство!

Все трое выпили, и Ануфрий Ануфриевич снова потянулся к графину.

Тут впервые с момента прихода в дом к информатору заговорил Белецкий. Он прикрыл свой лафитник рукой и холодно произнёс:

– Не имею привычки к излишним возлияниям. В доме, где я служу, строгие правила.

Рихтер-Судейкин стрельнул в сторону надменного гостя недобрым взглядом и съязвил с паскудной улыбочкой:

– Такие строгие, что пить нельзя, а воровать можно?

Белецкий и бровью не повёл. Продолжая высокомерно и презрительно разглядывать хозяина лавки, он обратился к Анатолию Витальевичу:

– Вы, господин коллежский советник, уверяли, что представите меня серьёзным людям, но эта хибара со всем своим добром, включая девку-замарашку, не стоит и пятой части моего товара…

– Не гоношись, Белецкий! – добродушно цыкнул Анатолий Витальевич. – Оно ж как Иван Андреич писал? Перл, он завсегда в дерьме прячется30.

Неряшливый галантерейщик внезапно подобрался и враз сделался будто иным человеком – бывалым, хитрым и люто опасным.

– Вы бы, Фридрих Карлович, помолчали, пока не спрашивают, – сказал он глухо и размеренно. – Сперва пусть за вас их высокоблагородие выскажется.

Судейкин перевёл подозрительный взгляд на коллежского советника, а тот закинул ногу на ногу и вальяжно откинулся на спинку стула, всем своим видом давая понять, что он здесь безраздельный хозяин положения.

– Водки себе ещё налей, Анкэль, – посоветовал он информатору. – А то чегой-то ты сильно напряжённый. Эдак и подштанники на заднице треснут.

Помощник начальника московской сыскной полиции развязно захохотал над собственной грубой шуткой в то время, как лица его собеседников оставались бесстрастными. Нимало не смущаясь тем, что остроумие его не было оценено, Терентьев небрежным тоном продолжил.

– Стало быть, ты, Ануфрий Ануфриевич, к Белецкому прояви полное уважение и окажи делу его всяческую помощь. Человек он, как я тебе уже говорил, обстоятельный. Прокручивает свою малую коммерцию и меня грешного ни рублем, ни какой иной мелочью не забывает…

– Так ведь барин его с легавыми за одно! – перебил Судейкин.

– Верно баишь, – благодушно согласился Анатолий Витальевич. – Господин его – управлению нашему большой помощник, так что всякий его человек, как жена цезаря – выше всяких подозрений. И только мне известно, что цезариха наша слаба на передок.

Терентьев снова в одиночестве повеселился своей сальной остроте, а потом внезапно лицо его сделалось жестоким и страшным. Стремительным движением он выкинул вперёд руку, ухватил Белецкого сзади за шею и пригнул его к столу.

– Верно говорю, а, Фридрих Карлович? – проскрежетал он сквозь стиснутые зубы и, еще немного подержав, выпустил пленника.

Белецкий, не ожидавший такого развития событий, взаправду выглядел ошалело. Он отпрянул, дёрнул воротник, сглотнул и хрипло откликнулся:

– Ja… (нем. Да…)

Коллежский советник продолжал смотреть на Белецкого со злобным прищуром.

– В общем, наш почтенный книголюб долг передо мною имеет неоплатный, почему и не смеет отказать мне в услуге, – Терентьев перевёл взгляд на Судейкина. – Ты ведь, Анкель, тоже, надеюсь, помнишь, кому благополучием своим обязан?

Под бездушным взглядом полицейского чиновника Ануфрий Ануфриевич сжался и нервно закивал.

– Вот и хорошо, – удовлетворённо произнёс коллежский советник. – Не стоит вам, паскудам, забывать, в чьём вы кулаке.

Лицо его снова мгновенно переменилось и вновь сделалось расслабленным и благодушным.

– Чего вылупился, герр Рихтер? Наливай давай, – приказал Анатолий Витальевич и с развязной улыбкой бросил в сторону Белецкого. – И ты, Фридрих Карлович, давай с нами пей и не выпендривайся.

Немцы безропотно подчинились, и в полной тишине они втроем выпили ещё по рюмке.

– Значит так, – деловито заговорил коллежский советник. – Мне от тебя, Ануфрий Ануфриевич, нужно, чтобы ты ввёл Белецкого в ваше общество. Он там будет книжонки свои ветхие пристраивать. Мне до этого его предприятия интереса нету, а сам хочешь, так наложи на него оброк. Дело ваше! Для меня важно, чтобы он там у вас с человечком с одним сошёлся…

– С каким человечком? – живо спросил Судейкин.

– Не твоего собачьего ума дело! – рассердился Анатолий Витальевич, но тут же снова перешел на благодушный и даже что покровительственный тон. – Не мандражируй, Анкель! Разве ж Терентьев свою агентуру когда подводил? Для тебя вся эта история без последствий выйдет. И для Фридриха Карловича тоже, коли он дурить не вздумает, – коллежский советник подмигнул Белецкому и, издевательски посмеиваясь, добавил. – Честное благородное слово!

В этот момент в комнату вошла неряшливая Фимка, неся в охапку господский костюм и рубашку.

– Готово-с, – лениво промямлила она, сгружая хозяйский гардероб на заваленный всякой всячиной диван.

Терентьев поднялся, строго зыркнув на галантерейщика и своего протеже.

– Провожать не надо, – бросил он и направился к выходу.

В дверях коллежский советник зажал подвернувшуюся ему под руку Фимку и бесстыдно щипнул её за плоские груди. Девка глупо и похотливо хихикнула, но полицейский чиновник уж утратил к ней всякий интерес. Шаги его загрохотали по лестнице, нарочито громко хлопнула входная дверь, и в открытое окно послышалось зычное: «Извозчик!».

Теперь Белецкому предстояло сыграть свой спектакль.

Сознание возвращалось к Белецкому медленно и никак не хотело проясняться. Наконец он смог различить среди мутных плывших перед глазами пятен черты человеческого лица, которые постепенно становились всё чётче, а спустя ещё вечность облик склонившегося над ним человека приобрел фон в виде голой стены, крашенной в грязно-желтый цвет, и белёного потолка с нестерпимо яркой электрической лампой без плафона.

– Wo ich? (нем. Где я?) – едва смог выговорить он.

– В морге, – ответил знакомый голос с характерным прибалтийским акцентом.

Выясненное местонахождение Белецкого в этот момент нимало не удивило.

– Bin ich tot? (нем. Я умер?) – уточнил он на всякий случай, не сомневаясь в ответе.

Но собеседник опроверг высказанное им предположение.

– Нет, хотя имели на это неплохие шансы.

В поле зрения Белецкого вторглось ещё одно лицо, и тут он понял, что собеседником его является доктор Петуш, из-за плеча которого выглядывает до крайности встревоженный Анатолий Витальевич.

– Слава тебе, Господи! – крестясь произнес коллежский советник. – Никак оклемался!

Белецкий слегка повернул голову, чтобы осмотреться, но из этого ничего не вышло. В глазах у него тут же помутилось, в ушах зазвенело, желудок скрутило узлом. Желтая стена, слепящая лампа и ещё какие-то неразличимые им предметы поплыли вокруг него хороводов.

– Лежите спокойно, – строго велел доктор.

В тонких подвижных пальцах лифляндца появился шприц. Он выпростал руку Белецкого из-под грубого шерстяного одеяла, в которое тот был укатан под самый подбородок, вколол под кожу что-то жёлтое и маслянистое, пощупал пульс и снова укрыл.

– У меня для вас, Белецкий, есть плохие и хорошие новости, – заявил он абсолютно бесстрастно. – Плохие заключаются в том, что вас чем-то отравили. Возможно, опоили снотворным так, что мы вас насилу добудились, и приходить в себя вы будете ещё несколько часов, а то и сутки. Из хорошего имею сообщить, что у вас очень крепкое сердце, и что ваши поломанные рёбра полностью срослись.

К этому моменту Белецкий вспомнил, что с ним произошло в уютной немецкой гостиной и хотел было спросить, как он оказался в скорбных чертогах доктора Петуша, но тут где-то снаружи грохнула дверь и через несколько секунд в ординаторскую, в которой очнулся Белецкий, вбежал Руднев.

– Живой он! Живой! – поспешил успокоить Дмитрия Николаевича Терентьев.

Руднев шумно выдохнул.

Коллежский советник вызвонил Руднева в конторе сыскного, где тот по картотеке пытался найти убийц Семёна Битого. После тревожного сообщения Дмитрий Николаевич уже и не чаял застать друга живым, и теперь у него разом отлегло от сердца.

– Как он, доктор? – спросил Руднев, с тревогой вглядываясь в бледное спадшее лицо Белецкого.

– В мертвецкую пока рано, – констатировал эскулап.

Белецкий снова попытался шевельнуться и простонал:

– Дмитрий Николаевич, простите…

– За что? – не понял Руднев.

– Книги… Я потерял ваши книги…

– Господи, Белецкий! Да бог с ними, с книгами! Главное, что ты жив остался! Остальное всё не важно!

– Не всё… – слабо возразил Белецкий. – Есть ещё одно важное… Я узнал…

Мысли у Белецкого начали путаться, из последних сил, не позволяя себе соскользнуть в забытьё, он закончил:

– Я узнал профессора Шлау… Он появился, когда я упал… И ещё один… Не знаю, кто…

Белецкий замолчал и закрыл глаза.

– Доктор! – в один голос воскликнули Руднев и Терентьев.

Петуш снова пощупал Белецкому пульс, прислушался к дыханию.

– Спит, – объявил Алвис Екабсович. – Здоровый сон ему сейчас только на пользу.

– Я отвезу его домой! – резко заявил Руднев.

Прозвучавшие в его голосе панические нотки, выдали нарастающее в нём беспокойство иного рода, нежели тревога за жизнь друга. Убедившись, что Белецкий жив и умирать пока не собирается, Дмитрий Николаевич осознал, где находится, и теперь чувствовал себя крайне неуютно из-за жуткого для него соседства с бездыханными пациентами доктора Петуша, от которых его отделяла лишь стена.

Алвис Екабсович метнул на Руднева профессионально придирчивый взгляд, сердито сверкнул очками и резко приказал.

– Убирайтесь-ка отсюда, Дмитрий Николаевич! Мне ещё не хватало с вами возиться! И вы, Анатолий Витальевич! А Белецкого я трогать запрещаю! Он останется под моим наблюдением. К утру верну его вам живого и практически здорового.

Руднев замялся в нерешительности, но Терентьев взял его под руку и настойчиво потащил к выходу.

– Пойдёмте, Дмитрий Николаевич! Белецкий в надёжных руках, а от нас с вами тут пользы никакой, только лишняя суета.

У ворот их ожидала пустая пролётка без извозчика. Коллежский советник по-хозяйски взобрался на облучок. Руднев сел рядом с ним. Они тронулись, и Анатолий Витальевич принялся рассказывать о событиях, предшествовавших пробуждению Белецкого в следственном морге.

– Естественно, оставлять Белецкого без прикрытия я не собирался, – повествовал коллежский советник. – Но ему говорить об этом не стал, чтобы не добавлять отвлекающих факторов… Наблюдать решил под видом извозчика. Для этих целей у меня и грим, и шмот, и экипаж имеются, – и впрямь, поверх обычного костюма Терентьев был одет в стёганную поддёвку, на его голове красовался видавший виды грешневик.34 – Поскольку вся паскудная организация мне до последнего гвоздя известна, я знал, куда Судейкин поведёт Белецкого. Притулился напротив храма Козьмы и Дамиана и стал ждать.

Белецкий с Ануфрием в арку прошли, а потом, где-то через час, в переулок вышли четверо: двое Белецкого тащат, словно тюфяк, третий ведёт под руку Судейкина, у которого тоже ноги подламываются не то с перепоя, не то со страха.

Ануфрий Ануфриевич голосит насчёт того, что он, де, ни сном ни духом, и спрашивает, что ему теперь делать. Тот, что его волочит, что-то ему выговаривает тихо, так что не разобрать. До меня только и долетело: «В реку!..».

Понял я, что дело плохо. Подкатил и спрашиваю, не нужно ли куда господ довезти. Белецкого ко мне закинули и Судейкина посадили. В руки сунули рубль и говорят, что, дескать, господа в возлияниях переусердствовали, и их нужно доставить, куда будет велено.

Я тогда уже всех четверых узнал. Кроме Ануфрия, там был предводитель шайки, поляк-ювелир и торговец поддельным коньяком…

Последние трое ушли, а Судейкин велел везти его с Белецким к Москворецкому мосту, мол, оттуда они с сотоварищем своими ногами пойдут, чтобы проветриться. Я на всякий случай до выезда из переулка себя не раскрывал, а как на Ильинку выкатили, схватил гада-Рихтера за грудки и потребовал объяснений. Тот толком ничего растолковать мне не смог, сказал только, что Белецкого разоблачили как агента и траванули какой-то дрянью. Я – к Белецкому, а тот почти не дышит, и пульса я у него найти не могу.

Судейкин тем временем стрекоча задал, но мне уж не до него было: боялся, что живым Белецкого до больницы не довезу. И тут сообразил, что до судебного морга рукой подать, и вспомнил, что Алвис Екабсович обычно там полуночничает. Погнал туда. Слава богу, Петуш и впрямь на месте оказался и успел откачать!

– Вы контрабандистов своих арестовывать собираетесь? – мстительно спросил Руднев, когда Терентьев окончил свой рассказ.

– На каком основании? Они мне в лицо плюнут и скажут, что факт дружеской попойки в частном доме уголовно наказуемым деянием не является.

– Они чуть Белецкого не убили!

– А доказательства?

– Свидетельство Рихтера-Судейкина!

– Он сперва под ним подписаться должен! – осадил друга Терентьев и отчеканил. – Придите в себя, чёрт возьми! Вспомните, ради чего Белецкий жизнью рискнул! Нельзя нам сейчас горячку пороть, Дмитрий Николаевич!

Руднев с полминуты молчал, а потом заговорил уже спокойно и рассудительно.

– Нужно постараться сейчас же найти Судейкина. Белецкий в лучшем случае утром рассказать всё сможет, а ваш осведомитель даст информацию по горячим следам.

– Я к нему и еду, – ответил коллежский советник. – Понятно, что он давно дёру дал, но, может, удастся поганцу на хвост сесть. В ночи-то из Москвы не так легко сбежать. Вокзалы и заставы я предупредил, а в бандитские притоны он хода не имеет. Словим!

Дмитрий Николаевич не ответил. Он был сосредоточен на какой-то своей мысли, которую очевидно не хотел озвучивать. Анатолий Витальевич выждал, а потом спросил сам:

– О чём вы думаете?

– Вы считаете, что Белецкий прокололся? – вопросом на вопрос ответил Руднев.

– Ну очевидно, раз его убить намеревались. А у вас, Дмитрий Николаевич, другое мнение?

– Другое, – отозвался Руднев. – Посудите сами! На кой ляд вашим уголовным торгашам было убивать соглядатая? Для них это неоправданный риск! Его же можно было просто отвадить или припугнуть в крайнем случае. И откуда там взялись Шлау и некто второй, неузнанный Белецким?

– Хотите сказать, – мрачно спросил коллежский советник, – Белецкого там ждали и совсем не по вопросам букинистических спекуляций?

– Выходит так…

Друзья снова надолго замолчали. Обоих мучила одна и та же мысль.

– Кто знал о предстоящей операции? – наконец прервал затянувшееся молчание Руднев.

– Никто, – коротко ответил Терентьев. – Только я, вы и Белецкий. Ну и Судейкин, понятное дело, знал, что я ему Белецкого приведу, но ему наши с ним дела выдавать совсем не резон.

– А кто в курсе того, что Судейкин ваш осведомитель?

Даже в темноте Дмитрий Николаевич смог различить, как Терентьев переменился в лице.

– На что вы намекаете? – спросил он деревянным голосом.

– Анатолий Витальевич, вы мне сами давеча охолонуть велели… Давайте без сердца!.. Кто про Судейкина знал?

Коллежский советник приглушенно выругался сквозь стиснутые зубы, а потом ответил:

– Моих осведомителей знает только Аркадий Францевич. Надеюсь, Руднев, вы его не подозреваете?!

Дмитрий Николаевич не дал Терентьеву договорить.

– Кто такой Виктор Леонидович? Они ведь с Кошко друзья?

Анатолий Витальевич несколько раз прерывисто вздохнул, а потом заговорил тихо, но очень внятно:

– Руднев, вас совсем не туда занесло… Виктор Леонидович товарищ Аркадия Францевича по университету. Он имеет чин третьего класса и служит лично при государе. Его фамилию, если вам так интересно, вы, проведя нехитрые логические умозаключения, можете найти в адрес-календаре. Я вам её называть не стану, так как меня связывает оказанное мне Аркадием Францевичем доверие. Короче, Руднев, ваши подозрения – сущий бред. И в этом я на образах поклясться готов!

Дмитрий Николаевич выслушал речь Анатолия Витальевича не перебивая, но после настойчиво повторил.

– Белецкий не прокололся. Его ждали. А это значит, кто-то ваших немцев предупредил. И этот кто-то, получается, в курсе нашего дознания.

Терентьев явно хотел ответить резкостью, но сдержался.

– Давайте вернёмся к этому вопросу позже, – предложил он. – Мы вон уж приехали. Дальше пешком.

Друзья оставили экипаж у Проломных ворот и, пройдя через Новую площадь, оказались у галантерейной лавки Рихтера-Судейкина. Света в окнах видно не было, но, подойдя ближе, они заметили, что дверь слегка приоткрыта.

Руднев с Терентьевым, как по команде, вынули револьверы. Дмитрий Николаевич взял дверной проем на прицел, а коллежский советник беззвучно толкнул дверь и шагнул во внутрь.

– Не входите! – приказал он Дмитрию Николаевичу из темноты лавки, а после вышел и сообщил: – Судейкин мертв. Ему выстрелили в голову.

Фёдор Андреевич встретил Дмитрия Николаевича радушно. Как того требовали приличия, он поблагодарил гостя за участие, посетовал на то, что супруга и дочь до сих пор не могут прийти в себя после случившегося, а затем перешёл на откровенно доверительный тон и принялся честить ротмистра Толстого за бесцеремонность и навязчивость.

– Я никогда бы не подумал, – возмущался граф, – что наши голубые мундиры… так сказать, благородный остов государственной безопасности… ведут себя так грубо и вызывающе! Этот мальчишка Толстой!.. А ведь я знаю его отца! Достойнейший человек!.. А этот!.. Вы только представьте себе, Дмитрий Николаевич, он позволил себе трижды меня допросить и даже Анну Романовну посмел побеспокоить!.. Когда она в таком состоянии!.. А ещё он вытребовал списки гостей и намеревается досаждать приличным людям своими недопустимыми вопросами!

– Пётр Кириллович ведёт дознание, – вступился за ротмистра Руднев, хотя отлично знал, что тот и впрямь отличается бестолковой ретивостью и грубой нахрапистостью.

– О каком дознании в моём доме может идти речь?! – взвился Каменский. – Тем более, что князь, упокой Господь его душу, умер естественной смертью. Нет, конечно, я понимаю! Когда вот так внезапно обрывается жизнь молодого ещё человека, офицера, представителя высшего дворянства, необходимо полностью исключить все возможности злонамеренного деяния! Особенно сейчас, когда идёт война, и немецкие шпионы позволяют себе чёрт знает что!.. Но не в моём же доме! Здесь не бывает ни врагов России, ни убийц!.. Ах, Дмитрий Николаевич! Это абсолютно невыносимо!.. Скажите мне, как человек знающий, когда наконец это прекратится, и меня оставят в покое?!

Руднев развёл руками.

– Увольте меня от комментариев, Фёдор Андреевич! – сказал он. – Я занимаюсь криминалитетом. И там-то иной раз дознание годами длится, а тут государственное дело! Вам придётся потерпеть!

– А как же мои приёмы?! А собрания «Русичей»?!

– Думаю, вам будет лучше пока перенести их на дружескую платформу. Вот скоро намечается собрание «Союза патриотического просвещения и искусств», где Остроградский будет председательствовать. Объединитесь с Всеволодом Александровичем. Пусть включат в повестку вопросы вашего общества.

Фёдор Андреевич пошёл красными пятнами.

– Шутить изволите, любезнейший Дмитрий Николаевич?!.. Да я никогда с этими пустобрёхами в одном поле, пардон, кальсоны не спущу! Вы же, друг мой, – наш человек! Вы понимаете, что мы реальное дело делаем! Для России! Для царя! Для бога! А они что?!.. Искусство?!.. Просвещение?! Помилуйте! Чем, скажите мне, поможет фронту то, что все гимназисты поголовно вместо: «Отче наш…» станут долдонить: «О чём шумите вы, народные витии?»36?! Их союз – профанация! А Остроградский – бахвал и мошенник! Да-с! Именно так, милостивый государь! Бахвал и мошенник!

– Однако, я слышал, у него много последователей, – аккуратно подлил масла в огонь Дмитрий Николаевич.

– Ещё бы! Охотников из пустого в порожнее языком молоть всегда много найдётся! Это же не дело делать!

– Фёдор Андреевич, если так рассуждать, так реальное дело исключительно за теми, кто в окопах!

– Нет! Нет, дорогой мой Дмитрий Николаевич! Простите, но тут я с вами не соглашусь! Несомненно, наши воины! Наша армия! Солдаты и офицеры – все те, кто несут на своих плечах основную тяжесть войны – они, несомненно, основная деятельная сила России! Но не преуменьшайте и наш вклад! Тех, кто отсюда, из мирного тыла вливает свою кровь в жилы русского могущества!

– Я так вот никакой крови в эти жилы не вливаю, – пожал плечами Руднев.

Но Каменский возразил со всё возрастающим апломбом:

– Неправда, Дмитрий Николаевич! А как же ваш фонд?

– Это фонд моего покойного отца…

– Но вы им управляете, и решение о перенаправлении средств фонда с географических исследований на помощь пленным и раненным было вашим!

– Фёдор Андреевич, помилуйте! Какие нынче географические исследования! Война! Да и не велика заслуга в таком жертвовании, при моём-то состоянии и доходах с моих картин!

– Да, прекратите вы преуменьшать свой вклад! На ваши деньги освобождены из плена десятки людей и сотни имеют полноценное питание, медицинскую помощь, а, главное, надежду на скорое возращение на родину! Это не сопоставимо с пустой болтовнёй о пересмотре художественных канонов и гимназических программ!

Дмитрий Николаевич вскинул руки, признавая своё поражение в споре.

– Не мне вести с вами дискуссию, Фёдор Андреевич! – сказал он. – Однако и «Союз патриотического просвещения и искусств» имеет немало последователей. Сколько людей собираются на его собрания? Не меньше сотни?

– Ой, да бросьте вы, Дмитрий Николаевич! От силы пара десятков! Да, и то в основном студентешки, непризнанные поэты и нищие интеллигенты из жидов-выкрестов! Остроградский на этой публике надеется себе имя сделать, поскольку в министерстве иностранных дел он ноль без палочки.

Дмитрий Николаевич изобразил на лице нарочито недоумённую мину.

– Коли вы, Фёдор Андреевич, столь невысокого мнения о достоинствах Всеволода Александровича, отчего же вы его к себе приглашаете?

– Держи друзей близко к себе, а врагов еще ближе, – назидательно изрёк граф и поднял палец.

Дмитрий Николаевич изумлённо поднял брови.

– Вы, несомненно, сгущаете краски, Фёдор Андреевич! – пылко воскликнул он. – Я никогда не поверю, что ваши отношения с Остроградский так плохи, что вы считаете его врагом! Как бы ни расходились ваши мнения, вы оба патриоты, и это, если и не делает вас друзьями, примиряет вас перед лицом великой цели!

Каменский язвительно рассмеялся.

– Вы, Дмитрий Николаевич, умный человек! – произнёс он покровительственно. – Но благородство и романтизм вашей натуры делают вас в некоторых вопросах слепым! Остроградский – лицемер! Неужели вы думаете, что тот, кто много лет покланялся Германии, вот так вот вдруг в одночасье становится её рьяным ненавистником?! Всё это маскировка!

– Вы выдвигаете серьёзные обвинения, Фёдор Андреевич, – осторожно сказал Руднев. – Смена убеждений – ещё не повод считать человека предателем государственных интересов.

– Разумеется! Дело не только в смене политической позиции!..

Каменский осёкся, казалось, он жалел о вырвавшихся у него словах. Руднев сделал вид, что не заметил этого.

– Вы хотите сказать, у вас есть основания подозревать Всеволода Александровича в чём-то более существенном? – спросил он с оттенком недоверия.

– Скажем так, дорогой мой друг. У меня есть причины задуматься, – попытался увильнуть от прямого ответа Фёдор Андреевич, – Например, мне известно, что наш дипломат не полностью разорвал свои старые знакомства с некоторыми из тевтонцев. И старательно скрывает это!

– Я бы на его месте тоже не стал афишировать подобные знакомства по нынешнем временам! Да и что компрометирующего вы находите в дружбе с немцами? У нас в России их великое множество! И большинство из них верноподданные нашего государя.

Упрямое несогласие Руднева и его заступничество за Остроградского наконец задело графа за живое, и тот ударился в открытые обличения.

– Все не так просто, любезнейший Дмитрий Николаевич! – воскликнул он, а после перешёл на свистящий конспиративный шёпот. – Я видел, как он якшается со шпионом!.. Вы помните, как накануне войны из страны выслали группу Германских и Австрийских дипломатов, уличённых в шпионской деятельности? Среди них был некто барон фон Глук, у которого адъютантом служил очень запоминающийся тип: на лицо вылитый Багратион…

Дмитрий Николаевич весь превратился в слух. Он абсолютно ничего не помнил о дипломатическом скандале и понятия не имел ни о каком фон Глуке, но про человека, похожего на Багратиона, несколькими часами ранее слышал от Белецкого. Именно так тот описал незнакомца, увиденного им в доме Киршнера за мгновение до того, как потерять сознание.

– Так вот, Дмитрий Николаевич, я своими глазами видел, как Всеволод Александрович тайно встречался с этим самым «Багратионом», – продолжал рассказывать граф, всё ещё подшёптывая, будто их могли подслушать враги, – В феврале дело было… Мы отмечали именины Анны Сергеевны. Графиня наречена в честь Анны Новгородской… Нам пришлось пригласить на торжество Остроградского, поскольку присутствовал сам Сергей Дмитриевич37. Он в Первопрестольной тогда был, и оказал нам честь… Короче говоря, я заметил, как во время ужина лакей передал Всеволоду Александровичу какую-то записку. Тот заметно занервничал и без объяснений торопливо вышел. Меня такое его поведение заинтриговало. Я подозвал лакея, и тот сказал, что дипломата вызвал запиской какой-то господин, который ждёт его на улице. Я глянул в окно и увидел, что Остроградский разговаривает с адъютантом фон Глука. Тот прятал лицо в воротник, но я его узнал. А потом Остроградский что-то сунул немцу в руку, и «Багратион» сразу ушёл, а дипломат вернулся. Я потребовал от Всеволода Александровича объяснений, но он сказал, что я обознался, а когда я стал настаивать, послал меня к чёрту. Вот теперь и скажите мне, какие такие секретные дела могут быть у российского дипломата с адъютантом немецкого шпиона? И что он ему мог передать? А?!

– Может, он ему карточный долг возвращал? – предположил Руднев.

Каменский фыркнул.

– Возможно! Но зачел тогда обманывать? Как известно, маленькая ложь рождает большое недоверие! – не унимался Каменский.

Дмитрий Николаевич помолчал, а потом впился в собеседника тем своим взглядом, которым, казалось, мог читать даже самые сокровенные мысли и стремления.

– Фёдор Андреевич, если уж у нас пошёл столь откровенный разговор, – произнёс он доверительно, но так настойчиво, что Каменский неуютно поёжился. – Могли бы вы объяснить мне, почему вас настолько взволновало предположение о том, что князь Вяземский умер не своей смертью?

– Но Дмитрий Николаевич! – воскликнул граф с преувеличенной экспрессией. – Я же вам ещё тогда всё объяснил!.. Я решил, что Павла Сергеевича убило порочное пристрастье. А вы бы не ужаснулись, если, не приведи господь, такая неприятность произошла бы в вашем доме?!

Руднев абсолютно не верил объяснению Каменского, а выбранное графом в качестве определения произошедшей трагедии слово: «неприятность» окончательно укрепили его недоверие.

Дмитрий Николаевич промолчал, но взгляд его сделался острее, а выражение лица жёстче.

Фёдор Андреевич отвёл глаза и пожевал губами, словно какие-то слова рвались у него наружу, но никак не могли быть произнесены. Наконец, он решился.

– Дмитрий Николаевич, после моего пассажа на счёт маленькой лжи и большого недоверия с моей стороны было бы постыдным скрытничать… Но тут такая неловкая ситуация… Вы обещаете, что всё останется между нами?

– Я не могу такого обещать, – отрезал Руднев. – Идёт дознание. Но если ваша история не имеет к нему касательства, естественно, я сохраню наш разговор в секрете.

Каменский обречённо вздохнул и заговорил голосом, в котором слышались стыд и страдание.

– Дело в том, Дмитрий Николаевич… Дело в том… Анна Сергеевна, как вам известно, женщина очень эмоциональная, и всё принимает чрезвычайно близко к сердцу… Когда началась Великая война, и в ней стали гибнуть русские солдаты и офицеры, она буквально заболела. Врачи говорили, что это нервное… Постепенно всё вроде наладилось… А потом я узнал, что графиня стала злоупотреблять наркотиками… Сперва она принимала их под контролем доктора для того, чтобы снимать приступы беспокойства и справляться с бессонницей, а потом… Потом не смогла отвыкнуть и в конце концов пристрастилась к кокаину. Подмешивает его в рябиновую настойку или даже в шампанское… Слава богу, она понимает, что это пагубная привычка, и всячески противостоит ей, но иногда срывается…

– Тот флакон, что вы тогда отдали полиции, на самом деле принадлежал Анне Сергеевне? – вставил вопрос Руднев.

– Да…

Граф замолчал, но Дмитрий Николаевич прекращать разговор не намеревался.

– Фёдор Андреевич, я искренне сочувствую вам и графине. И я прекрасно понимаю ваше желание оградить Анну Сергеевну от сплетен и пересудов. Но я пока так и не понял, при чём тут смерть Вяземского?

Каменский совсем сник.

– Несколько месяцев назад у нас в доме произошёл трагический казус, – убитым голосом продолжил рассказывать Фёдор Андреевич. – Одна из горничных на смерть отравилась кокаином. У неё болел зуб, и графиня дала ей наркотик. Несчастная девушка, видимо, сильно превысила дозу и умерла… Дело удалось обставить как несчастный случай… Понимаю, что это ужасно, но я не мог допустить, чтобы моя жена оказалось под судом!

– Вы предположили, что Анна Сергеевна и князю дала наркотик?

– Да! Видите ли, мой камердинер не находил флакон. На самом деле он увидел, как его поднимает с пола Анна Сергеевна, и забрал у неё. Он знает о её пристрастии и присматривает за ней. Графиня сказала, что флакон выпал из руки Павла Сергеевича. Корней рассказал мне, и я велел ему, в случае если история всплывёт, сказать, что это он подобрал выпавшую из рук умирающего склянку, и не упоминать Анну Сергеевну. Когда вы объявили, что смерть Вяземского, возможно, произошла не от естественных причин, я подумал, что моя супруга снова стала невольной убийцей! Что князь мог ей пожаловаться, скажем, на головную боль, и она решила помочь ему, угостив кокаином, от которого тот и скончался… Я испугался, что теперь дознания не избежать, и всё вскроется! Поэтому счёл за лучшее превентивно рассказать вам и тому полицейскому о найденном флаконе, который, судя по всему, принадлежал князю. Конечно, это было низостью! Я компрометировал несчастную жертву! Но поймите меня! Я защищал честь семьи!

– Вы лжесвидетельствовали, – сухо возразил Руднев. – И вынудили своего камердинера совершить аналогичное преступление.

– Да-да-да! А вы бы как поступили?! – едва ли не с истерикой выкрикнул Каменский.

Он вскочил и встал у окна, повернувшись к гостю спиной. Через пару минут граф смог взять себя в руки и сказал уже рассудительно и спокойно:

– Я осознаю, что у меня нет причин гордиться своим поступком, Дмитрий Николаевич. Но в конце концов, это уже не имеет значения. Павел Сергеевич скоропостижно скончался от скрытого недуга, и кокаин тут, к счастью, совсем ни при чём.

Дмитрий Николаевич с интересом разглядывал собеседника. Уверенность и облегчение, которые отчётливо звучали в голосе Фёдора Андреевича, свидетельствовали либо о его неведении в отношении отравленного шампанского, либо о незаурядном актёрском таланте. Подумав, Руднев, счёл первый вариант более вероятным, поскольку не смог найти разумных причин, которые бы заставляли графа прикидываться неосведомлённым о попытке отравления сидящего сейчас перед ним гостя. Это в свою очередь означало, что ротмистр Толстой ведет своё дознание в лучших традициях охранки, то есть максимально скрытно, и почём зря наводит тень на плетень.

Дмитрий Николаевич счёл, что Каменского следует просветить.

– Вяземский действительно умер не от кокаина, но покушение на меня было совершено именно с помощью этого яда, – отчеканил он.

На лице графа сменился весь спектр эмоций от недоумения до ужаса.

– О чём вы говорите? – упавшим голосом спросил Фёдор Андреевич.

– О лошадиной дозе кокаина, которую обнаружили в моём бокале, что я оставил на спиритическом столе. Лишь по счастливой случайности я не успел к нему притронуться. Будь иначе, мы бы с вами сейчас не разговаривали.

– Боже мой! Я ничего об этом не знал!

– Теперь знаете. И если ротмистр Толстой станет задавать вам вопросы, вы будете к этому готовы.

Фёдор Андреевич весь сжался.

– Вы расскажете ему? – спросил он.

– Только если он напрямую спросит меня о нашем разговоре, – Руднев пожал плечами. – Но, честно говоря, я не могу предположить, как бы он о нём смог узнать.

– Спасибо вам, Дмитрий Николаевич! – Каменский подскочил к гостю, схватил его руку и затряс так, будто намеревался оторвать. – Спасибо!

Руднев с трудом высвободил руку и, дождавшись, когда поток благодарных слов иссякнет, сказал:

– Фёдор Андреевич, могу я попросить вас о встречной услуге?

– Конечно, друг мой! Конечно! Чем я могу быть вам полезен?

– Вы очень меня обяжете, если позволите мне ещё раз осмотреть ваш дом и поговорить с вашей прислугой. Видите ли… но только это между нами… я не очень высокого мнения о сыскных способностях ротмистра Толстого. А узнать, кто покушался на мою жизнь, мне по понятным причинам очень хочется. Так что я бы предпочёл провести собственное дознание. Это незаконно, но если вы не станете возражать и посвящать жандармских в этот маленький секрет…

– О чём разговор, Дмитрий Николаевич! Я и сам хочу знать, кто посмел учинить подобное злодейство в моём доме! Если нужно, можете перевернуть здесь всё вверх дном. Не стесняйтесь! Слугам я велю отвечать на любые ваши вопросы, а болвану-ротмистру, разумеется, ничего не скажу.

Руднев поблагодарил графа, пообещал чуть позже засвидетельствовать своё почтение графине и откланялся.

Пользуясь дозволением хозяина дома, он опросил тех, кто обслуживал злополучный приём. Его интересовало несколько вопросов. С кем общался Вяземский, пока Руднев помогал вызывать средневекового духа? Что происходило в спиритической зале, когда начался переполох в гостиной? Кто из гостей входил в зимний сад? Отдельно Руднев планировал переговорить с лакеем, через которого профессор Шлау передавал записку.

В результате опроса картинка сложилась следующая.

С того момента, как Вяземский был оставлен Рудневым в обществе мадам Атталь, и до момента свой смерти князь успел поручкаться со множеством гостей обоего пола, так что установить, с кем именно Павел Сергеевич успел обменяться рукопожатием, не представлялось возможным. Француженка всё это время оставалась при нём, пока не была приглашена на танец. Спустя пару минут после её ухода князю сделалось плохо.

Свидетели происшествия забили тревогу, и вскоре основная масса гостей и прислуги уже толпились в гостиной. Остальные залы какое-то время оставались без присмотра. В частности, никто из слуг не смог с уверенностью сказать, заходил ли кто-нибудь в те трагические минуты в спиритическую комнату или нет, поскольку, как они говорили, их самих там точно не было. Так же все в один голос утверждали, что со всей ответственностью выполняли требование господ и после происшествия ничего в приёмных залах не трогали и по дому не слонялись.

Что касалось зимнего сада, то он у гостей особой популярностью не пользовался, видимо, из-за душной и влажной атмосферы, в которой причёски дам теряли форму, а воротнички господ – свежесть. Тем не менее одна из горничных оказалась свидетельницей неприятной сцены, произошедшей в оранжерее ещё до прихода Вяземского.

По словам служанки там сильно ссорились двое господ из числа гостей. Она не решилась войти, и потому не видела, кто именно это был. На вопрос Руднева, откуда же она в таком случае знает, что это были именно гости, а не приглашённые для обслуживания приёма дополнительные официанты, сообразительная девица ответила, что поняла это по тому, что спор шёл на французском языке.

Горничная описала голоса спорщиков как приятные, но уж больно сердитые, не старые и не молодые. Разобрать, имелись ли в речи какие-то особенности или изъяны, девица не смогла, поскольку французские слова ей сами по себе казались странными и смешными.

Последним, с кем из прислуги говорил Дмитрий Николаевич, был простоватого вида малый с оттопыренными ушами и снулым взглядом. Это был тот самый лакей, которого Шлау отправлял с запиской. Недалёкий парень никак не мог понять, чего от него хочет барин, и был так напуган, что утратил последние остатки своего и без того ущербного разумения.

Дмитрий Николаевич бился с лакеем не менее получаса, прежде чем ему наконец удалось выяснить, что записка, о которой Руднев расспрашивал, была не единственной. Оказалось, что сперва записку передали профессору, и он сразу же написал на неё ответ, а та, которую Шлау отправил после смерти их сиятельства, была уже третьей.

Из путанного рассказа парня выходило, что Шлау и за первой запиской отправил лакея сам, сказав, что, де, у подъезда ждёт посыльный.

Во всех трёх случаях посыльный был один и тот же, но кто именно, парень толком объяснить не мог, а нёс какую-то нелепицу про человека «без личины».

– Что значит: «без личины»? – допытывался теряющий терпение Дмитрий Николаевич. – Он как-то прятал своё лицо? Под шарфом или под бородой?

– Не-е, барин… Бороды не было… Енто ж не мужик был…

– Женщина?

– Не-е…

– Мужчина, но с выбритым лицом? Как у меня?

– Не-е… Оно ж… Вы, барин, мужеского лика, а ентот нет…

– Ты меня совсем запутал! Кто это был? Мужчина или женщина?

– Не знаю… Без личины вовсе…

– Не бывает так, что без личины! Ну хорошо, нос у него был? Глаза?

– Знамо дело, были…

– Во-от… Уже лучше! И какой был нос? Картошкой? Или курносый? Или длинный, как клюв у вороны? Или, может, крючком, как у филина?

– Дык, не знаю я…

– А глаза? Цвет какой? Может, они у него узкие были, как у татарина?

– Не-е…

– Что «не»? Не узкие?

– Так говорю ж я вам, барин… Без личины…

– Ладно… А одет твой безликий во что был?

– Дык, оно не поймешь…

– В штаны или в юбку?

– В штаны… А можь, в юбку…

Помучившись ещё минут пять, Дмитрий Николаевич сдался, так ничего и не поняв про личность посыльного, и, отпустив незадачливого свидетеля, отправился ещё раз осмотреть зимний сад.

По стёклам оранжереи шуршал усилившийся дождь. Порывы ветра сбивали сонный шелест с ритма, делая его похожим на едва различимые звуки шагов коварного хищника, выслеживающего во влажных джунглях свою уже обречённую на неминуемую гибель жертву. По крайней мере именно такие ассоциации возникли в голове Дмитрия Николаевича, всегда отличавшегося пылким и неуёмным воображением.

Поддавшись впечатлению тропической фантазии, Руднев и сам невольно шёл крадучись и совершенно беззвучно. Таким манером он углубился в сад и внезапно наткнулся на юную графиню, сидевшую на скамейке с книгой в руках и полностью поглощённую чтением. Татьяна Фёдоровна была настолько увлечена, а шаги Дмитрия Николаевича были настолько неслышны, что девушка совершенно не замечала оказавшегося перед ней гостя.

Руднев остановился в растерянности, не зная как теперь обозначить своё присутствие, не напугав барышню. Не видя иных вариантов, он тихонько кашлянул. Татьяна Фёдоровна вскочила, выронив книгу, и взвизгнула так, что Дмитрий Николаевич и сам отшатнулся.

– Сударыня! Ради бога, простите! Я не ожидал застать здесь кого-либо! – принялся извиняться Руднев, поднимая книгу и усаживая перепуганную графиню обратно на скамейку.

– Что вы здесь делаете, Дмитрий Николаевич?! – пролепетала барышня.

– Я пришёл с визитом. Имел беседу с вашим отцом, потом намеревался повидать вашу мать, а по дороге заглянул сюда, – многословно, но уклончиво объяснил Дмитрий Николаевич.

Девица на неопределенность ответа внимание не обратила. Она со смущённым любопытством разглядывала гостя, а тот лихорадочно соображал, как разрешить неловкую ситуацию. Мало того, что присутствие Татьяны Фёдоровны мешало ему осмотреть сад, так ещё и само по себе положение, при котором он – неженатый мужчина – оставался наедине с незамужней барышней было по меньшей мере компрометирующим. Дмитрий Николаевич счёл за лучшее ретироваться.

– Ещё раз прошу простить меня за внезапное вторжение, Татьяна Фёдоровна! – повторил он, собираясь уходить, но юная графиня остановила его.

– Дмитрий Николаевич, пожалуйста, подождите!

– Я могу быть вам чем-то полезен, сударыня?

Девушка вспыхнула и потупила взгляд.

– Вы ведь сыщик, Дмитрий Николаевич?

– Да.

– Значит, вы умеете разгадывать загадки?

– Если они не очень сложные, – улыбнулся в ответ Руднев.

Юная графиня совсем смешалась, а потом, набравшись смелости, торопливо спросила:

– Дмитрий Николаевич, а вы можете найти потерянную вещь?

– Вы что-то потеряли, сударыня?

– Да… Только… Я…

Голос у девушки задрожал, в глазах блеснули слёзы. Руднев понял, что Каменская сейчас расплачется. Вот только этого не хватало!

– Татьяна Фёдоровна, подождите расстраиваться! – мягко сказал он, подсаживаясь к девушке. – Расскажите, что случилось, и я постараюсь вам помочь!

– Вы никому не скажете? – всхлипнув, спросила барышня.

– Если ваш секрет не касается какого-то серьёзного преступления, то никому, – пообещал Дмитрий Николаевич.

– Это касается только меня и maman… – заверила юная графиня.

Она беспокойно разглаживала на коленях юбку, не смея поднять глаза на собеседника. Руднев терпеливо ждал, давая возможность барышне собраться с духом. Наконец она решилась:

– Дмитрий Николаевич, только не думайте обо мне дурно, – сбивчиво заговорила она. – Я не воровка! Просто взяла на время, а потом бы обязательно вернула!

– Вы взяли какую-то вещь у госпожи графини? – догадался Руднев.

Девушка кивнула, и слёзы стыда градом покатились по её щекам.

– А потом вы эту вещь потеряли?

– Да, Дмитрий Николаевич! И теперь не знаю, что мне делать! Рано или поздно maman непременно заметит и всё поймет!

– Что же это за вещь?

– Это медальон, – Каменская замялась и сразу перешла к обстоятельствам происшествия. – Я взяла его во время последнего приёма. Maman была занята с гостями. Я воспользовалась этим, незаметно прошла к ней и взяла… Потом я пришла сюда чтобы… Чтобы сделать кое-что… Но тут услышала голоса двух человек… Они громко сорились …

– Это были двое мужчин из числа гостей, и они говорили по-французски? – перебил Дмитрий Николаевич.

– Да… Откуда вы знаете?

Руднев не ответил, а задал следующий вопрос:

– Вы узнали, кто это был?

– Да… Это были действительный статский советник Граббе и полковник Уваров… Вы только не подумайте, что я подслушивала! Просто они так громко разговаривали, что я услышала их из дальнего угла…

– Из того угла, где пальма растёт с большими листьями? – высказал очередное предположение Руднев.

Барышня воззрилась на него с мистическим ужасом:

– Как вы узнали?

– Там удобнее всего прятаться, – объяснил Руднев. – Что было дальше, Татьяна Федоровна?

– Я испугалась, что меня заметят. Спрятала медальон под пальму, присыпала землёй и убежала. А когда на следующий день пришла, чтобы забрать, его уже там не было.

Дмитрий Николаевич поднялся и подал руку Татьяне Федоровне.

– Нужно ещё раз поискать, – сказал он и направился в сторону пресловутого растения.

Юная графиня поспешила за ним.

Найти в кадушке потерянное украшение Руднев не надеялся, более того, он подозревал, что знает, где искать пропажу, но ему было нужно понять, что сталось с таинственной надписью.

Ни медальона, ни каких-либо надписей он не обнаружил.

– Подождите меня, – сказал Дмитрий Николаевич.

Он вернулся в лакейскую и вызвал официанта, стащившего шампанское для своей пассии. Малого только нынче утром выпустили из кутузки.

– Отдай медальон, иначе отцу твоему расскажу, что ты господское добро украл, – без обиняков заявил Руднев. – Он тебя за бутылку-то чуть не прибил, а тут уж и боюсь представить, что он с тобой сделает. Имей в виду, мешать я ему не стану.

Дмитрий Николаевич в своих предположениях не ошибся. Воришка опрометью бросился к себе и через минуту вернулся с золотым медальоном в форме сердца. Молодчик кинулся перед Рудневым на колени и, пытаясь целовать барину руки, взмолился не выдавать его. Дмитрий Николаевич шуганул пройдоху, пригрозив в другой раз не спустить, и вернулся к ожидавшей его в нервном нетерпении барышне.

Получив медальон, Татьяна Федоровна разревелась от радости.

– Вы спасли меня, Дмитрий Николаевич! Я не знаю, как вас благодарить! – сквозь слёзы воскликнула она.

Руднев придал лицу строгость и назидательно произнёс:

– Лучшей благодарностью для меня будет, если вы, сударыня, впредь воздержитесь от подобных сомнительных предприятий. И я очень советую вам, если вы что-то ещё взяли без спроса, немедленно верните.

Не иначе, как последние его слова попали в точку. Девушка покраснела до корней волос и кинулась прочь из оранжереи.

Глядя ей вслед, Дмитрий Николаевич подумал, что как-то уж слишком много неприглядных тайн открылось ему за сегодняшней день.

Руднев собрался уж было и сам покинуть зимний сад, но тут его внимание привлекла книга, оставленная юной графиней на скамье. «Гадания, предсказания, привороты. Белая магия для благопристойных дам» красовалась на обложке интригующая надпись. Автором значилась некая Ядвига Туманная.

В колдовскую инструкцию была вложена сплетённая из цветных ниток закладка. Дмитрий Николаевич открыл на отмеченной странице и прочёл самый простой и надёжный, по авторитетному мнению госпожи Туманной, рецепт приворота. Для его осуществления требовалось срезать у предмета обожания прядь волос ножницами, выдержанными в течение суток в святой воде, под трехкратное повторение «Благодатная дева радуйся» поместить трофей в медальон, лучше в форме сердца, а после напоить избранника приворотным зельем, которое имеет наибольшую силу при смешивании с шампанским.

Рудневу подумалось, что более нелепый результат дознания по делу о покушении на убийство сложно себе представить.

Прихватив книгу, он направился к Анне Федоровне.

Невзирая на то, что время уже приближалось к обеденному, графиня приняла Дмитрия Николаевича в своем будуаре, одетая в оборчатый пеньюар, но при этом идеально причесанная и утопающая в аромате сладких до приторности духов, от запаха которых у Руднева тут же разболелась голова.

Графиня со страдальчески томным видом принялась жаловаться гостю на свои непередаваемые переживания по поводу произошедшей в её доме трагедии, но Дмитрий Николаевич её перебил.

– Мадам, – крайне серьёзно заговорил он, – вам следует благодарить бога за то, что смерть князя была в тот день единственной, случившейся в этих стенах.

Анна Романовна театрально ахнула и приложила унизанную перстнями руку к груди.

– Что вы такое говорите, Дмитрий Николаевич?!

Руднев отдал графине сборник рецептов бытового колдовства, раскрытый на описании приворота.

– Как я понял, Татьяну Федоровну очень занимает этот предмет, – сказал он.

Анна Романовна натужно засмеялась.

– Но, дорогой мой друг, все девушки интересуются такими нелепицами! В этом нет ничего дурного! Разве может такое баловство кому-то навредить?

– Ещё как может! Особенно если в качестве приворотного зелья барышня станет использовать кокаин.

Лицо графини вытянулось и сделалось белее кружева на её пеньюаре.

– Я не понимаю… – пролепетала она.

– Мадам, вы отдали камердинеру вашего супруга флакон с кокаином. Откуда вы его взяли?

Сковавший графиню ужас разом сменился яростью.

– Что у вас на уме, господин ищейка! – выкрикнула она.

– У меня на уме защитить репутацию вашей дочери и вашу заодно, – отчеканил Руднев. – Так что в ваших интересах, мадам, быть со мной предельно откровенным. Признайтесь, Анна Романовна, вы отобрали флакон с наркотиком у дочери, а потом приказали скрыть осколки бокала, из которого пил Павел Сергеевич?

– Даже если и так? – прошипела графиня. – Какое это имеет значение, если князь умер не от кокаина?!

– Но, когда вы обнаружили флакон у Татьяны Федоровны сразу после гибели Вяземского, вы ещё этого не знали и испугались, что она могла совершить то же невольное преступление, что совершили вы несколько месяцев назад, нечаянно отравив горничную. Так?

Злость Анны Романовны снова превратилась в испуг.

– Откуда вы узнали…?

– Фёдор Андреевич рассказал мне о вашем пристрастии и трагедии, произошедшей с вашей служанкой. Он тоже сперва испугался, что князя мог убить ваш наркотик, и пытался выгораживать вас, но после счёл за лучше рассказать мне правду.

Графиня обессиленно откинулась в кресле и прикрыла лицо рукой.

– Если вам всё известно, Дмитрий Николаевич, вы должны понимать, насколько мне тяжело говорить на эту тему. Да, я действительно испугалась, что моя девочка могла подсыпать князю кокаин, считая, что это приворотное зелье.

– Почему же она так считала, Анна Романовна?

– Это я ей сказала. Она увидела у меня флакон, и мне пришлось соврать. Вы же понимаете, что я не могла сказать ей правду!

– Но вы могли бы сказать, что это лекарство!

– Тогда моя крошка стала бы переживать, думая, что я больна!

Дмитрий Николаевич не нашёлся что ответить.

– Храните своё зелье под семью замками, – сказал он наконец. – Ваша дочь не убивала князя, но едва не убила меня. Во время спиритического сеанса, когда выключили свет, она насыпала яд мне в бокал. Не случись беды с Вяземским, покойником бы стал я.

Покинув дом Каменских, Руднев решил пройтись пешком, благо дело, дождь поутих, очевидно набираясь в недрах свинцовых туч сил для новой атаки на отсырелый город.

Дмитрию Николаевичу, во-первых, хотелось проветриться после парфюмерных фимиамов, переполнявших будуар графини, а, во-вторых, – как следует обдумать полученные в ходе визита сведения.

Казалось бы, ему удалось узнать многое, но на деле открывшиеся факты только добавляли вопросов и без того топчущемуся на месте расследованию. Исключение составляла лишь прояснившаяся ситуация с отравленным шампанским, что, конечно, уже было немало, но в остальном история разрасталась как снежный ком, облипая с каждым оборотом новыми необъяснимыми загадками.

Единственный вывод, который мог сделать Руднев, это то, что между вычисленными им подозреваемыми и другими фрагментами дела начали просматриваться какие-то смутные и пока необъяснимые связи: Шлау и Остроградского объединяло знакомство с похожим на Багратиона немцем, который в свою очередь вместе с профессором имел отношение к криминальному союзу герра Киршнера. Уваров, по словам Атталь, связанный с похищением из царской канцелярии документа, бурно ссорился с Граббе, чиновником этой самой канцелярии. Имело ли что-то из этого отношение к туманному заговору Вер-Вольфа или к смерти Вяземского, было пока абсолютно непонятно.

Руднев ещё раз прокрутил в голове разговор с графом. Ему казалось, что он что-то упускает. В какой-то момент по ходу беседы у Дмитрия Николаевича мелькнула неуловимая мысль, очевидно важная, но как-то моментально ускользнувшая из осознания. Теперь Руднев пытался снова её нащупать, восстанавливая в памяти весь разговор едва ли не дословно, но поймать искру озарения ему никак не удавалось.

Погружённый в свои мысли Руднев дошёл до перекрёстка и задумался над дальнейшими планами. До встречи с друзьями у него оставалось ещё несколько часов. Дмитрий Николаевич выбирал между тем, чтобы вернуться домой, пообедать и как следует помозговать над делом, и тем, чтобы нанести ещё один визит, на этот раз швейцарской заводовладелице, к которой у него было немало вопросов. В интересах дознания второй шаг выглядел вроде как предпочтительнее, но Дмитрий Николаевич никак не мог на него решиться, поскольку в глубине души чувствовал, что к Шарлотте его влечёт не только сыскная необходимость, но и иная, будоражащая сердце и разум, причина, которой он до сих пор не мог подобрать название и найти объяснение.

Неизвестно, к чему бы он в конце концов склонился, но тут судьба сделала выбор за него.

Из-за поворота улицы выехал сверкающий, невзирая на слякотную погоду, Руссо-Балт небывалого густо-вишнёвого цвета. Произведя фурор на прохожих и вызвав недовольство извозчичьей братии, автомобиль остановился возле Руднева. Дверца распахнулась, из-за неё выглянула радостно возбуждённая мадам Атталь. Одета она была в строгий темно-серый костюм с прямой юбкой и приталенным жакетом. Воротник её блузки имел мужской английский крой, под него был повязан светло-лиловый, в тон скромной шляпке, галстук Пластрон.

– Quelle chance! Dmitry! Je voulais vous voir! (фр. Какая удача! Дмитрий! Я хотела вас видеть!) – воскликнула она. – Grimpe dans la auto. (фр. Забирайтесь в автомобиль.)

Руднев повиновался.

– Как вам мое авто? – не скрывая тщеславия, спросила француженка, когда Руссо-Балт тронулся, огласив улицу хриплым сигналом клаксона, от которого вздрогнула приличная публика, шарахнулись лошади и принялись браниться извозчики. – Второго такого нет. Его выкрасили в красный специально для меня.

– Ваш автомобиль великолепен, – искренне признал Руднев.

– Это подарок, – продолжила хвастаться Шарлотта, гладя рукой высветленную замшевую обивку сидения. – Michel Шидловский преподнёс его мне, когда я подписала контракт с Русско-Балтийским вагонным заводом. На самом деле, этот rustre (фр. мужлан) боялся, что я нажалуюсь на него своим покровителям в военном министерстве, и поэтому решил… как это?… намазать.

– Подмазать…

– Да! Подмазать… Ах, Дмитрий! Конечно, я не смогла устоять после такого подарка, и Michel был мною прощён!

– У вас золотое сердце, мадам! – не сдержал сарказма Дмитрий Николаевич.

Француженка рассмеялась.

– Да-да! Я понимаю, Дмитрий! Это… острость!

– Колкость…

– Колкость… Но я же женщина! Женщина не должна отказываться от подарков, если они ей нравятся. А мне очень нравятся автомобили. Дома в Швейцарии у меня есть ещё два. Я умею управлять ими и иногда сама сажусь за руль.

– Вы не перестаёте удивлять меня, Шарлотта! – поразился Руднев. – Я даже не мог себе представить, что женщина может иметь три автомобиля и уметь ими управлять! Вы несравненно прогрессивнее и активнее большинства мужчин! Я вот даже выезд не держу и довольствуюсь извозчиками.

– Я обязательно научу вас водить автомобиль! – серьёзно пообещала мадам Атталь.

– Благодарю вас, Шарлотта, как-нибудь в другой раз, – уклонился от дальнейшего обсуждения вопроса Дмитрий Николаевич и неосторожно спросил: – Вы сказали, что хотели видеть меня? У вас есть новости по делу?

В глазах женщины блеснул лукавый огонёк.

– А если я скажу, что просто хотела тебя видеть, Дмитрий, – игриво поинтересовалась она, – ты будешь разочарован?

Руднев никогда не проигрывал в подобной словесной пикировке, но тут остроумие ему изменило, и он, не находя, что ответить, с ужасом почувствовал, что краснеет.

Атталь выждала с полминуты, а потом сжалилась над не знавшим, куда деваться Дмитрием Николаевичем.

– У меня действительно есть новости, Дмитрий, – сказала она, доверительно касаясь его руки. – Я добыла очень важные бумаги. Они в «Национале». Я хочу отдать их тебе.

Руднев уже смирился с тем, что Шарлотта называет его на «ты», и радовался хотя бы тому, что разговор перешёл в деловое русло.

– То есть мы едем в «Националь»? – выдавил он, лишь бы только не отмалчиваться.

– Да! – ответила француженка. – Мы там пообедаем… Ты же не откажешься пообедать со мной?.. А после я передам тебе документы.

– Что за документы? – Дмитрий Николаевич всячески старался избегать фраз, в которых ему бы пришло выбирать между обращением «ты» или «вы», и обдумывал, как бы так невзначай перевести разговор на французский, в котором правила языкового этикета избавили бы его от подобной дилеммы.

Однако мадам Атталь продолжала щеголять отменным русским и облегчать своему спутнику жизнь не собиралась.

– О! Дмитрий! Это замечательные документы! Я забрала их у Théodore Уварова. Понимаешь, я решила помочь тебе и провести своё расследование. Поэтому вчера вечером я приехала к Théodore под предлогом коммерческого разговора, пробралась к нему в кабинет и… как это?… утянула бумаги.

– Что?! – потрясенно переспросил Руднев. – Что ты.. вы..?!.. Какое расследование?!

– Если я могу водить автомобиль, то и дознание вести могу, – пожала плечами мадам Атталь.

– Дознание?! Шарлотта, у нас в России запрещён частный сыск!

– Но ведь ты, Дмитрий, не являешься fonctionnaire (фр. чиновником), хотя и ведешь расследование!

– Да, я не состою на коронной службе, но привлекаюсь к дознанию приказом начальника сыскной полиции либо как консультант в вопросах искусств, либо как заштатный агент. Мне за это даже какое-то там жалование полагается!

Мадам Атталь отмахнулась.

– Правила придумали мужчины, потому что без правил они не могут разобраться, кто из них главный, – заявила она. – А мы, женщины, не нуждаемся в иерархии, поэтому и правил не придерживаемся.

– Шарлотта! Вот так просто взять документы, это всё равно, что украсть их! Даже полиция себе такого не может позволить ни в России, ни во Франции, ни в Швейцарии! Нигде! Если бы тебя… вас… Пойманного за таким делом привлекают к суду!

– Так отдай ему эти бумажки, когда прочтёшь, – досадливо перебила француженка и обиженно отвернулась.

Руднев осторожно пожал стиснутую в кулачок руку рассерженной женщины.

– Шарлотта, я не хочу, чтобы… ты попала в неприятности, – сказал он мягко, оставив бессмысленные попытки соблюсти официоз обращения, – тем более из желания помочь мне.

Мадам Атталь повернулась к Рудневу, взгляд ей ярко-синих глаз был холоден.

– Je n'ai jamais fait dont je n'ai pas pour moi d'utilisation (фр. Я никогда не делаю ничего, что не нужно лично мне), – ледяным тоном произнесла она. – La vie m'a appris ça (фр. Меня научила этому жизнь).

Под конец фразы голос француженки едва заметно дрогнул, и, уловив это, Руднев внезапно почувствовал, что ему нестерпимо хочется обнять Шарлотту и защитить от всякой грозящей ей опасности, и утешить во всякой горести.

Обнять мадам Атталь Дмитрий Николаевич не посмел, а лишь склонился к её руке и прикоснулся к тонким изящным пальцам губами.

– Tu m'en veux Сharlie? (фр. Ты сердишься на меня, Шарли?) – мягко спросил он и добавил с дурашливой улыбкой. – Or, vous refusez de m'a appris à conduire? (фр. Теперь ты не станешь учить меня водить автомобиль?)

Шарлотта прыснула.

– Дмитрий! Ну, как на тебя можно сердиться! Ты… как же это говорится? … бобовый Арлекин.

Руднев тоже рассмеялся.

– Шут гороховый, – поправил он и осторожно уточнил. – Значит, мир?

– Мир! – согласилась француженка. – Но теперь, в качестве извинения, тебе придётся нарисовать два моих портрета. Когда ты собираешься начать это делать?

– Завтра, – не задумываясь, ответил Руднев. – Ты сможешь прийти ко мне прямо с утра? Часам к десяти, например.

Мадам Атталь с очень серьёзным видом вынула из ридикюля записную книжку и пролистнула.

– Так… – проговорила она. – Завтра с утра я должна встретиться с банкиром… Но это можно отложить… Хорошо, что сегодняшнее заседание Совета военно-промышленников не растянули на два дня… Терпеть не могу ваших российских собраний! Прости, Дмитрий, но вы русские не умеете решать вопросы быстро! Вам бы только растечься умом по стволу…

– Мыслью по древу…

– Да как угодно! Важно, что вы слишком любите говорить ни о чём…

– Так ты сможешь завтра прийти ко мне? – перебил Руднев.

Француженка захлопнула записную книжку и ответила с великодушной улыбкой:

– Да. А как ты станешь меня рисовать, Дмитрий? Je veux savoir quel personnage je vas être. (фр. Я хочу знать, каким персонажем я буду?) Ты уже решил?

Дмитрий Николаевич растерялся.

Обычно образ для модели приходил ему в голову как-то сам собой, будто бы проступал откуда-то из глубины натуры того человека, которого он собирался писать. Чуткий к срытым в человеческой душе страстям, мечтаниям, достоинствам и слабостям, Руднев легко считывал их, соединял в поэтические образы и воплощал красками на холсте. Эти образы могли быть лиричны или воинственны, трогательны или суровы, чувственны или холодны, но всегда неизменно притягательно красивы и эмоционально насыщенны.

Увидеть же такой однозначный образ в Шарлотте ему никак не удавалось. Едва он пытался заглянуть ей в душу, как его самого затягивало в водоворот собственных чувств и переживаний, таких ярких и сильных, что он отступал, боясь потерять себя в этом стремительном потоке. А Шарлотта так и оставалась для него непостижимой, многоликой, окутанной загадочным флёром, сотканным из гордой красоты, острого ума, неукротимой воли, смелой откровенности и циничной деловитости. И, как ни странно, он вовсе не стремился разгадать эту тайну, а просто принимал её всем сердцем, находя радость в близости к ней и видя счастье в призрачной возможности стать её защитником и хранителем.

– Я совсем не знаю, как нарисовать тебя, Шарли, – признался он, глядя на женщину туманным, немного рассеянным взглядом. – Твой образ выше моего понимания. Тебе придётся выбрать самой…

Француженка встретила его взгляд и долго ничего не отвечала, потом отвела глаза и прошептала:

– Ainsi soit-il. (фр. Хорошо, пусть так).

Оставшийся путь до гостиницы прошёл в молчании.

За обедом мадам Атталь завела разговор о непродуманности планов России в области развития новых видов оружия. От заводовладелицы досталось и авиации, и флоту, и артиллерии, а пуще всего государственным чинам военного министерства, которые, по её образному выражению, «будто ленивые медведи, лижут лапы в норе» вместо того, чтобы поворотиться в сторону технического прогресса и своей волей направить казённые деньги на укрепление мощи державы и развитие российской промышленности.

Дмитрий Николаевич, далёкий от таких вопросов, поддержать тему не мог, поэтому только слушал, а при первой же возможности свернул милитаристский разговор на вопросы куда более его интересующие.

– Как себя чувствует ваша горничная после вчерашнего происшествия? – поспешил спросить он, пока Шарлотта замолчала, чтобы сделать глоток вина.

Руднев снова перешёл на сдержанное «вы», не столько в угоду хорошим манерам, сколько ради удерживания самого себя в требуемых ролью сыщика рамках.

– Ей не привыкать к передрягам, – хмыкнула француженка. – Она даже довольна! Со вчерашнего дня уже сто раз всем пересказала историю про то, как отважный и крайне привлекательный русский дворянин спас её от разбойников. Итальянская опера! Не меньше!

– Надеюсь, вы вняли совету полицейского чиновника и переложили свои драгоценности в гостиничный сейф?

– Вот ещё! Я просто велела Yvette всегда иметь при себе браунинг.

– У вашей служанки есть подписанное московской полицией разрешение на ношение оружия?

– Конечно, нет! Но от этого она стреляет не хуже.

Руднев всплеснул руками.

– Шарлотта! Можно подумать, что вы приехали с Дикого Запада, а не из мирной Швейцарии! Если станете продолжать в том же духе, вам не избежать проблем с российским законом!

– У всякого закона есть свои слабые места, – с видом знающего человека ответила француженка.

– Я не пытаюсь казаться святошей, – запротестовал Руднев, – но, поверьте, Шарлотта, не все проблемы с властями можно решить деньгами!

– Не все! – согласилась миллионщица. – Некоторые приходится решать шантажом.

Поражённый непринуждённостью тона, которым это было сказано, Руднев не донёс вилку до рта.

– C'est une blague? (фр. Вы шутите?) – спросил он.

– Pas du tout! (фр. Вовсе нет!) – с невинным видом ответила мадам Атталь.

Она наклонилась к Рудневу и заговорщицки прошептала:

– Вчера мой сейф пытались взломать вовсе не ради драгоценностей…

Дмитрий Николаевич принял правила игры. Он тоже навис над столом и таким же конспиративным шёпотом спросил:

– А ради чего же?

Шарлотта отпрянула и лицо её сделалось сердитым.

– Дмитрий, ты снова кидаешь болвана! – воскликнула она.

– Прости, что я делаю? – Руднев снова сбился на «ты» и решил больше в этом вопросе с собой не воевать.

– Ну, как это?.. Изображаешь глупца!

– А! Валяю дурака?

– Вот именно! А я говорю с тобой абсолютно серьёзно!

– Извини, Шарлотта, – скептически сказал он, – но я не могу себе представить, на что бы ещё позарились воры, когда у них на примете шкатулка с драгоценностями на сотни тысяч рублей!

– Твои воры, возможно, ни на что бы другое и не позарились. А те, кто пришёл за ними?! Или ты хочешь сказать, что не заметил разницы между пошлыми cambrioleurs (фр. налетчиками) и профессиональными mercenaires (фр. наёмниками).

Дмитрий Николаевич задумался над тем, имеет ли он право засчитать себе первую победу в партии с мадам Атталь, или француженка по-прежнему разыгрывает комбинацию по своему замыслу. Надеясь всё-таки на своё превосходство, он продолжил изображать скепсис, провоцируя тем самым собеседницу на откровенность.

– Шарлотта, здесь Россия, а не Италия! У нас, слава богу, преступления за жалование не совершают! Исключительно от чистого сердца!

Шарлотта облокотилась о стол и положила голову на сцепленные в замок руки.

– Дмитрий, почему ты просто не спросишь меня, что лежит в моём сейфе? – досадливо спросила она. – Ты же хочешь это знать! Или ты мне совсем не доверяешь?!

Руднев понял, что играет с гроссмейстером и что ему совершенно нечем ответить на вопрос о доверии, выдвинутом француженкой в качестве ферзя. Признав своё поражение, он поднял обе руки.

– Что у тебя в сейфе, Шарлотта? – смиренно спросил он.

– Я храню там грязное бельё.

Руднев попытался сообразить, какую идиому на этот раз имела в виду мадам Атталь, но та уверенно заявила:

– Я ничего не напутала, Дмитрий! Англичане называют это: «To have a skeleton in the closet». (англ. Хранить скелет в шкафу.)

– Надеюсь, что хоть не настоящий, – пробормотал Дмитрий Николаевич.

– Конечно, нет! Речь не о костях, а о бумагах. В моём сейфе хранятся досье на русских сановников и капиталистов. Люди отборные! Те, кто определяет политику России и её экономику.

– Хочешь сказать, что на этих людей у тебя собран компромат?

– Да! Разложенная по папкам la saleté (фр. грязь), которая при необходимости послужит мне защитой от твоего русского закона.

– Он не мой, – холодно возразил Руднев. – Он российский.

– Как скажешь! – передернула точёными плечами мадам Атталь. – В любом случае, для меня это l'assurance de la sécurité (фр. гарантия безопасности).

– Сомнительная какая-то гарантия, если из-за неё подсылают убийц, – покачал головой Руднев. – Откуда же ты взяла такое досье?

– Его начал собирать ещё мой супруг, а я продолжила. Любые тайны продаются и покупаются. К твоему сведению, компромат у меня имеется не только на русских. Мне приходится предпринимать меры предосторожности в каждой стране, где я имею деловой интерес. Особенно теперь, когда идёт война, и грань между политикой и коммерцией стёрлась.

– И кто же, по-твоему, настолько переживает из-за своих грязных секретов, что решился подослать головорезов?

– Мало ли… – уклончиво ответила Шарлотта. – Тебе незачем это знать, Дмитрий… Лучше пойдём, я отдам тебе бумаги Théodore.

Они прошли в номер француженки, и та показала Рудневу кожаный портфель, забитый так, что он едва застёгивался.

– Это портфель Théodore, – объяснила мадам Атталь. – Я засунула в него всё, что нашла в сейфе.

– Каким же образом ты открыла сейф? – Дмитрий Николаевич даже не попытался скрыть недоверие.

Шарлотту ни вопрос, ни тон, которым он был задан, нимало не смутили.

– Théodore глупый осёл и прячет ключ в самом очевидном месте.

– И как тебе удалось вынести все эти бумаги незаметно?

– Я выбросила портфель в окно, где дожидался мой человек. У меня в услужении есть несколько… как это по-русски… ловковцов.

– Ловкачей… Послушай, он же поднимет шум, как только заметит пропажу!

– Он нескоро её заметит. Théodore уже несколько дней… как это?.. в прогулянье.

– В загуле… Ты уже смотрела документы?

– Нет, ждала тебя, чтобы ты помог мне выбрать те, что касаются моих интересов. У Théodore ужасный почерк, а вашу кириллицу и так сложно читать.

– А если я откажусь тебе помогать?

– Тогда и я не стану помогать тебе! Вот прямо сейчас позвоню портье, и скажу, что полковник Уваров позабыл у меня портфель, и что я прошу передать его хозяину.

– Ты же выдашь себя, Шарлотта! Уваров сразу поймёт, что это ты похитила его бумаги!

– И что? Думаешь, он сдаст меня полиции? Сомневаюсь! За ним столько грехов, что он будет тих как вода, и короток как трава.

– Тише воды, ниже травы.

– Именно! Так ты станешь смотреть бумаги, Дмитрий?

– Стану, – без колебания ответил Руднев и протянул руку к портфелю, но мадам Атталь не спешила отдавать свой трофей.

– И ты поможешь найти среди них те, в которых говорится о поставках моего товара?

– Ты не оставляешь мне выбора!

– По рукам! – с довольным видом заявила француженка и наконец выпустила портфель из рук.

Ревизия бумаг заняла у Дмитрия Николаевича более часа. Здесь оказались и личная переписка полковника, и служебные отношения, и интендантские реестры. Как Руднев и обещал, он отобрал для Шарлотты всё, что касалось её коммерции и даже кое-что перевёл для неё на французский.

Его же самого заинтересовали три документа, сложенных вместе. Первым был список ничего не говорящих Рудневу фамилий, напротив которых стояли цифры, вероятно, кадастровые номера, и были указаны площади в десятинах. В этот список, свёрнутый в четверть, были вложены две записки с адресами. Написаны они были разными людьми, но точно не Уваровым, одна на вырванном из записной книжке листке, вторая на какой-то ободранной мятой бумажке.

Именно эта вторая записка и привлекла внимание Дмитрия Николаевича. Указанный на ней адрес, как ему было хорошо известно, принадлежал одной из конспиративных квартир московской полицейской агентуры. Рядом с адресом также значилось: «По чётным с 12 до 12.15». Очевидно, в записке были указаны место и время каких-то встреч.

Адрес в другой записке, также московский, был Рудневу не знаком и временных указаний не имел. Однако и там была приписка: «У входа справа».

Дмитрий Николаевич тщательно переписал все три документа и убрал их обратно в портфель. Мадам Атталь, довольная и возбуждённая, также сделала для себя какие-то выписки и вернула интересующие её бумаги на место.

– Я могу звонить портье? – невинно спросила она соучастника аферы.

– Нет, Шарлотта, я заберу портфель с собой и найду способ вернуть его Уварову так, чтобы твоё имя не фигурировало, – ответил Руднев.

Француженка удивлённо подняла брови.

– Ты что, Дмитрий, пытаешься меня защищать? – со снисходительной улыбкой спросила она. – Я в этом не нуждаюсь.

– Но в этом нуждаюсь я, – улыбнулся в ответ Руднев. – Позволь мне почувствовать себя рыцарем.

С этими словами Дмитрий Николаевич откланялся и удалился, забрав с собой интендантский портфель.

Похищенные француженкой документы Руднев решил отвезти домой, других вариантов, что делать с бумагами, ему пока на ум не приходило, а задачу по возвращению портфеля законному владельцу он, честно говоря, надеялся переложить на могучие и, главное, облечённые официальной властью плечи Анатолия Витальевича.

Однако от «Националя» он повелел извозчику свернуть не на Моховую, в сторону Пречистенки, а на Театральный проезд, и отвезти себя в Панкратьевский переулок, который значился во второй найденной им записке.

По указанному адресу оказалась небольшая книжная лавка, выходящая на ряды Сухаревского рынка. Лавчонка была из числа тех, в которых торгуют преимущественно старыми журналами, календарями, дешёвыми литографиями на сюжеты хочешь библейские, а хочешь и похабные, да грошовыми книжонками в бумажных переплётах, отпечатанными слепыми типографскими наборами.

Руднев велел извозчику дожидаться, а сам направился в лавку. Перед дверью он остановился и, памятую приписку к адресу, принялся рассматривать правую витрину. Она была незатейливой.

Интерес покупателей пытались привлечь выставленными в ряд на облупившемся подоконнике несколькими прошлогодними номерами «Вокруг света», парой переводных авантюрных романов, на обложке которых красовались роковые красавицы в окружении тропических пейзажей, сборника стихов с кислым названием: «Слёзы моей души» и молитвослова, непонятно как затесавшегося в эту компанию. К давно немытому стеклу изнутри были прилеплены несколько картинок: выцветшая литография Врубелевской «Царевны-Лебедь», черно-белая фотография охотника на львов, гордо попиравшего очередной свой трофей, раскрашенная фотография парижского кафе с легкомысленными парижанками на первом плане и две нечёткие прориси икон с изображением каких-то святых.

Прориси занимали скромное место в углу, но выделялись среди остальных выставленных на показ товаров яркостью красок, ещё не успевших выгореть на солнце или потемнеть от сырости.

Натолкнувшись взглядом на изображения святых, Руднев наконец вспомнил ту самую мысль, что кольнула его во время разговора с графом Каменским, а после ускользнула и потерялась. Он вошёл в лавку и окликнул приказчика.

– Что угодно вашему благородию? – услужливо спросил тот и, расплывшись в скабрёзной улыбке, предложил: – Могу рекомендовать лучшие в Москве фотокарточки. Имеются французские, немецкие и даже японские. Последние особенно пикантны. Японочки там…

– Церковный календарь у вас есть? – перебил Руднев.

Торговец порнографией сразу охладел к покупателю.

– Какой жалеете-с? Есть с изречениями святых отцов. А ещё – с рецептами для постных дней…

– Любой. Главное, чтобы со святцами.

Приказчик, кряхтя, сунулся за прилавок, поковырялся там и шлёпнул перед Рудневым запыленную книжицу.

– Гривенник извольте-с, – заявил он.

– Я посмотреть, – Руднев протянул руку, но ушлый приказчик отодвинул календарь и прижал его ладонью.

– А тута вам, барин, не библиотека. Желаете смотреть, покупайте.

Дмитрий Николаевич порылся в карманах и бросил на прилавок монету.

Взяв календарь, Руднев подошёл к окну, будто бы поближе к свету и неторопливо принялся его листать, внимательно вчитываясь в каждую страницу. Приказчик какое-то время наблюдал за странным барином, но вскоре это ему надоело, и он, отвернувшись от чудака-покупателя, сосредоточился над гроссбухом.

Убедившись, что на него не смотрят, Дмитрий Николаевич быстро поднял глаза на оборотные стороны прилепленных к окну прорисей. Там значилось: «Прп. Михаил Улумбийский» и «Мч. Райко-Иоанн Болгарский». Сверившись с календарём, Руднев убедился, что чествование основателя грузинского монашества приходится на седьмое мая, а святого балканского патриота – на четырнадцатое число того же месяца38.

Перелистнув несколько страниц, он нашел в святцах и небесную покровительницу Анны Романовны Каменской – Анну Новгородскую, упомянутую графом и не иначе как благословившую Дмитрия Николаевича на озарение.

Ещё немного потоптавшись в лавке, поинтересовавшись молитвословом и сборником речей Митрополита Владимира39, Руднев наконец избавил приказчика от своего нудного общества и неспешно вернулся к пролётке. Он заставил извозчика поколесить по окрестностям, убедился в отсутствии слежки и только тогда повелел вознице, вконец обозлённому нерешительностью седока, везти себя на Пречистенку.

Первые три беседы – с учителем, инженером и почтовиком – оказались до странности схожи между собой. Допрос вёл Анатолий Витальевич, Белецкий стенографировал, Рудневу же досталась роль наблюдателя.

Коллежский советник применил в отношении заговорщиков тот приём, что обычно хорошо действовал при допросах политических. Полностью игнорируя идейный подтекст, сыщик сводил преступление к банальной уголовной подоплёке, тем самым обесценивая жертвенный мотив деяний заговорщиков. Обычно, в такой ситуации у обвиняемых развязывались языки. Стремясь сохранить самоуважение, они принимались доказывать возвышенность своих помыслов, отчего пускались в откровения.

Терентьев с первых слов объявлял заговорщиков пошлыми аферистами, продавшимися за тридцать серебряников газетному магнату, который решил избавиться от конкурентов через вовлечение оных в распространение заведомо ложной информации, разжигающей общественное беспокойство и нетерпимость, а также путем преступных действий в отношении лучших репортеров из самых популярных изданий.

«Сколько вам заплатили?.. Кто был посредником, нанявшим вас для роли заговорщиков?.. Вы получили инструкции заранее, или их передали вам уже в тюрьме?.. Через кого вы поддерживаете связь с заказчиком мистификации?..» – эти и тому подобные вопросы, задаваемые полицейским чиновником презрительным, но безапелляционным тоном были призваны вывести заговорщиков из равновесия, поломав привычный им сценарий диалога с дознавателями и следователями, упиравшими на масштабный антироссийский заговор.

Приём не сработал.

Трое представителей Капитула будто заведённые повторяли историю про комплот во имя великой Германии и планируемое покушение на русского царя, а единственные имена, которые они называли, был всё тот же список из двенадцати вождей во главе с профессором Куртом Адлеровичем Вер-Вольфом. Заговорщики ни на шаг не отходили от газетной версии и не давали никаких пояснений тому, как история с заговором попала к журналистам.

Анатолий Витальевич попытался выспросить у заговорщиков про связи с шайкой контрабандистов и даты, указанные в найденной Рудневым шифровке, но те на этот счёт ничего не сказали, то ли не имея об этом представления, то ли отмалчиваясь.

В общем, разговоры вышли никчёмные и бессмысленные.

Дмитрий Николаевич внимательно наблюдал за поведением допрашиваемых и набрасывал их портреты в записной книжке. Все трое оказались на редкость серыми и невзрачными личностями, с настолько заурядной и неприметной наружностью, что Рудневу, обладавшему феноменальной способностью различать и запоминать лица, было неожиданно сложно уловить их характерные черты. Он даже был вынужден несколько раз начинать портреты заново, внезапно обнаруживая полное несоответствие своего рисунка сидящему перед ним оригиналу.

После очередной перерисовки Дмитрию Николаевичу вспомнился давешний рассказ лопоухого лакея из дома Каменских про безликого посыльного. Теперь это определение не казалось Рудневу таким уж бессмысленным.

А ещё Дмитрию Николаевичу лезли в голову совсем уж нелепые воспоминания из детства.

Как всякий мальчишка, Митенька Руднев обожал страшные сказки, лучшей рассказчицей которых была старая кухарка Прасковья Митрофановна. Маленькая сухенькая старушка сажала барчонка себе на колени и принималась нараспев вещать о чертях, домовых, кикиморах и прочей зловредной нечисти, особливо упирая на способы самозащиты от оной.

В числе прочего Прасковья Митрофановна научила малолетнего барина как наверняка определить волколака. Для этого требовалось прищуриться и смотреть на подозреваемого в териантропии субъекта через ресницы, одновременно читая про себя молитву Николаю Угоднику. Ежели все выполнить правильно, то в случае с оборотнем его человеческие черты должны были сперва сделаться нечёткими, после чего проступал волчий лик.

Митенька и тогда-то не очень верил в кухаркины сказки, а став взрослым, и вовсе проникся скептицизмом в отношении суеверий, однако невнятные образы заговорщиков и общий лейтмотив дознания настолько ладно ложились в русло полузабытой побасенки, что Дмитрий Николаевич ловил себя на абсурдном желании прикрыть глаза и обратиться за помощью к Святителю Николаю.

Закончив беседу с третьим заговорщиком, Анатолий Витальевич попросил обождать и четвертого пока не приводить.

– Что скажете? – хмуро обратился он к товарищам.

– Они повторяют один и тот же заученный текст, – констатировал Белецкий, указав на свои записи, – буквально слово в слово. А местами и вовсе цитируют газетные статьи.

– Меня удивляет не их хорошая память, – буркнул сыщик, – а то, что эти люди с таким упорством настаивают на своём смертном приговоре. Их россказней трижды на виселицу хватит! Не могут же образование люди такого не понимать.

– Может, они делают это под нажимом? – предположил Белецкий. – Например, под угрозой расправы над их близкими?

– Нет у них никого, – помотал головой Терентьев. – Это тщательно проверено. Ни семьи, ни любовниц, ни друзей у этих типов нет. Одинокие нелюдимые субъекты.

– Тогда другой вариант, – продолжил рассуждать Белецкий. – Они рассчитывают в какой-то момент от всего откреститься и знают наверняка, что никакие обвинения против них выдвинуты не будут. Доказательств не окажется, а то и покровители найдутся.

– Покровители… – с расстановкой повторил Анатолий Витальевич. – Оно, конечно, верно, что кто-то за этим дивертисментом стоять должен… Вот только, как нам заставить статистов своего хорага выдать?..

Терентьев обернулся на Руднева, который с абсолютно отрешённым видом вырисовывал в блокноте ощеренную волчью морду и, похоже, не имел ни малейшего намерения присоединяться к обсуждению.

– Дмитрий Николаевич, вы уж простите, что вырываю вас из объятий вдохновения, – раздражённо заявил сыщик. – Но, может, вы тоже высказаться соизволите? Чай не в пустую лорнировали!

Не отрываясь от своего занятия, Руднев рассеяно ответил:

– Пока мы играем по их сценарию, ничего нового от заговорщиков мы не добьёмся. Так и будем, словно вагонетка, туда-сюда по одним рельсам бегать, а они нас подталкивать.

– Очень ценное наблюдение! – съязвил коллежский советник и, не выдержав наконец безучастности Руднева, рявкнул: – Дмитрий Николаевич, да отвлекитесь вы наконец от своих виньеток! И объясните, какой вывод мы должны сделать из вашего глубокомысленного заключения.

Руднев отложил карандаш и спокойно ответил:

– Заговорщиков нужно выбить из колеи. Вы, Анатолий Витальевич, попытались это сделать, задев их эмоционально, но, если они и впрямь только актёры или более серьёзные персонажи, но тёртые, на чувствах мы их не проймём. А вот если сломать сценарий? Лицедеи собьются с роли, а режиссёры перепугаются за свой спектакль. Глядишь, так и сболтнут лишнего.

– Дмитрий Николаевич, голубчик! – взмолился сыщик. – Устал я за последние несколько дней и метафоры ваши разгадывать не готов! Вы конкретно-то что предлагаете?

– Я предлагаю ошарашить их нашей осведомлённостью.

– Какой такой осведомлённостью? – растерялся Терентьев. – Мы же ничего по сути и не знаем, кроме того, что эти, прости господи, вервольфы нам сами и скармливают! А ещё путаемся в ворохе разрозненных фактов, которые и вовсе не понятно, относятся ли к этому делу, и если относятся, то как.

– Также имею добавить, – поддержал Белецкий, – вы, Дмитрий Николаевич, давеча высказывали предположение, что, возможно, ход нашего дознания для них не секрет.

– Вот именно! – подхватил Руднев. – Они не ожидают услышать от нас ничего такого, что было бы им неизвестно. А мы возьмём и удивим их!

– Да чем, чёрт возьми! – снова начал распаляться коллежский советник. – Ведь нет у нас ничего на руках!

– На руках нет, но сочинить-то мы что угодно можем, – Дмитрий Николаевич выждал паузу, давая возможность друзьям проникнуться его идеей. – Сыграем против них их же оружием. Пустим утку. Не важно насколько правдоподобную, главное, неожиданную. Это заставит их волноваться и играть уже по нашим правилам.

Терентьев с Белецким переглянулись.

– Идея неплохая, – высказался наконец сыщик. – И что станем врать?

– Я предлагаю импровизировать, – ответил Руднев. – Начинайте допрос Ютенштайна в том же ключе, что и три предыдущих, а я в какой-то момент вмешаюсь.

Помощник начальника московкой сыскной полиции приказал привести Альберта Ютенштайна.

Фармацевт оказался таким же безвидным и непримечательным, как и трое его соратников. Семенящей походкой он прошёл в допросную, примостился на краешке табурета, сложил руки на коленях и с безразличным видом уставился в пол.

Терентьев пошелестел бумагами и презрительно взглянул на подозреваемого поверх очков, которые надевал для чтения и письма.

– Господин… Господин Альберт Бертольдович Ютенштайн, – произнес он, якобы сверяясь с записями. – Сорока двух лет… Сословия мещанского… Вероисповедания лютеранского… Не женаты… Детей не имеете… В 1907 вы получили звание провизора в Московской медико-хирургической академии… Служили в аптеке Феррейна, что на Никольской… В сентябре 1914 перебрались в Петроград… Что так вдруг?

Ютенштайн поднял бесцветные рыбьи глаза на сыщика.

– В Москве немцу стало небезопасно. Среди наших поговаривали, что в столице спокойнее, – тускло ответил он.

Анатолий Витальевич хмыкнул.

– А я ожидал, что вы заведёте песню о вступлении вами в тайный союз немецких патриотов.

– Это было позже, ваше высокоблагородие. Я присоединился к нашей организации уже в Петрограде…

– Замолчите, Ютенштайн! – оборвал аптекаря коллежский советник. – Сказки свои охранке будете рассказывать! Меня ваша фальшивая патетика не интересует, я уголовными делами занимаюсь. И, в связи с этим, имею в отношении вас серьёзные подозрения. Видится мне, господин провизор, что история ваша следующая. Работая у Феррейна, вы баловались сбытом необандероленных наркотиков. Вас схватили за руку или почти схватили, но скандал решили не раздувать, а просто пнули вас пинком под зад. Вы, ясное дело, приработок свой терять не хотели, но решили, от греха подальше, перебраться на брега Невы. А вот дальше в судьбе вашей произошёл, как пишут в бульварных романах, роковой поворот. Вас взяли за пищик (устар. горло) серьёзные люди и пригрозили сдать полиции как сбытчика похищенных с военного склада медикаментов. За такой грех в условиях военного времени можно и петлю получить. Вы, естественно, подобных перспектив испугались и попытались откупиться. Серьёзным людям гроши ваши были не нужны, но они дали вам возможность отработать, а именно, поучаствовать в дурацком спектакле в роли заговорщика. Чем уж там вас, дурака, убедили, что дело выйдет без серьёзных последствий, я не знаю, да и знать не хочу. Меня интересуют имена тех, кто вас в эту историю втянул. На их руках кровь по крайней мере пятерых журналистов. Это я вам к тому говорю, что в ваших интересах, чтобы я их поймал раньше, чем они удавят вас в камере как ненужного свидетеля.

Терентьев сцепил руки в замок и выжидательно воззрился на немца.

– Ну? – подбодрил он допрашиваемого после минутной паузы. – Что имеете сказать, господин Ютенштайн?

– Ваши предположения ошибочны… – пробормотал аптекарь, не поднимая головы. – Я никогда не торговал крадеными наркотиками.

– Некрадеными торговали? – встрял с вопросом Руднев. – Сами зелье готовили? По рецепту пращура? Вы ведь потомок Клауса Ютенштайна, так? Того, что своими ядами прославился.

– Да, – бесцветно ответил арестант. – Клаус Ютенштайн мой предок. Это разве преступление?

– Нет, – со скучающим видом заверил Анатолий Витальевич. – Родство с преступником по нашим законам преступлением не является.

– А вот изготовление яда, которым был умерщвлён человек, является соучастием в убийстве, – не унимался Дмитрий Николаевич.

Аптекарь пожал плечами.

– Я изготовлял только лекарства. Если кто-то умудрился ими отравиться, это несчастный случай.

– Значит, вы отрицаете, что изготовили яд Ютенштайна и передали убийцам? – с нажимом спросил Руднев.

Заговорщик посмотрел на него без всякого интереса и кисло произнёс:

– Хотите, я признаюсь и в этом.

Коллежский советник хлопнул ладонью по столу.

– Прекратите юродствовать! – прикрикнул он на аптекаря. – Если выяснится, что вы причастны к убийству, вам точно не избежать смертного приговора.

– Повесите меня дважды?

– Вот ещё! – злобно усмехнулся сыщик. – Много чести тратить на вас две верёвки.

– Тогда чем же вы, ваше высокоблагородие, рассчитываете меня напугать?

– Их высокоблагородие вас пугать и не думает, – заявил Руднев. – А вот я, пожалуй, смогу если не напугать вас, то уж точно расстроить.

Взгляд Ютенштайна оставался всё таким же снулым, но губы растянулись в каком неприятном подобии улыбки.

– Валяйте… – процедил он.

– Профессор Шлау нашёл вашу книгу, – небрежно заявил Дмитрий Николаевич. –Только вам её не получить, потому что профессор предал вас. Он сговорился с шайкой Киршнера. И не далее, как вчера, продал им ваше сокровище. Наш агент под прикрытием присутствовал при заключении сделки. Покупатель скорее всего барон фон Глук. Его бывший адъютант сейчас находится в Москве под чужим паспортом. Пятнадцатого мая он покинет Первопрестольную в составе группы добровольцев и переправит книгу в Германию, откуда вам её никаким образом уже не достать. А самое нелепое в этой истории то, что всё это время книга была у всех на виду. Вы ведь знаете книжную лавку в Панкратьевском переулке?

Покуда Руднев излагал, с Ютенштайном происходила метаморфоза. Поза его сделалась напряжённой, плечи поднялись, руки сжались в кулаки. Лицо аптекаря закаменело в какой-то необъяснимой болезненной гримасе, на лбу выступили капли пота. Он впился взглядом в рассказчика и, кажется, даже не мигал.

Внимательно наблюдавший за аптекарем Анатолий Витальевич встал из-за стола и на всякий случай занял позицию в шаге от заключенного.

Дмитрий Николаевич замолчал и в допросной повисла тишина, нарушаемая тяжелым дыханием заговорщика.

– Что с вами, господин Ютенштайн? – холодно, без тени сострадания спросил коллежский советник. – Вы плохо себя чувствуете? Я могу послать за доктором.

– Да… – хрипло ответил арестант. – Мне нужен доктор… И дайте, пожалуйста, воды…

Белецкий из-за спины подал Анатолию Витальевичу оловянную кружку, и в этот же момент Ютенштайн кинулся на коллежского советника. Стиснутая рука заговорщика целилась сыщику в горло.

Первым ударом Терентьев отбил занесённую над ним руку, а вторым приложил нападавшему в скулу так, что тот опрокинулся на пол и затих.

Белецкий нажал кнопку электрического звонка, вызывая охрану. Руднев подскочил к Анатолию Витальевичу.

– У него заточка, – рявкнул сыщик.

Он хотел было ринуться к поверженному заговорщику, но Дмитрий Николаевич удержал его за руку.

Тут в допросную ворвались двое охранников, а следом за ними помощник начальника тюрьмы.

– Эка вы его, ваше высокоблагородие! – уважительно изрёк один из служивых.

Фролов тем временем наклонился над неподвижно лежащим Ютенштайном.

– Что вы себе позволяете? – взревел он, обращаясь к Терентьеву. – Бить арестованных противозаконно!

– У него заточка, – повторил Анатолий Витальевич внезапно осипшим голосом.

Алексей Степанович профессионально обшарил арестанта.

– У него нет заточки, – констатировал он, сверкая глазами на сыщика, а после приказал. – Доктора сюда, срочно!

Один из охранников метнулся выполнять приказ.

– Я подам на вас рапорт, господин коллежский советник, – прошипел Фролов. – Буду требовать провести прокурорскую проверку!

– Он напал на меня!

– Вы должны были вызвать охрану!

– Пока бы я звал, он мне горло перерезал!

– Чем?! Он безоружен!

– Заключённый действительно напал на Анатолия Витальевича, – вмешался Руднев, и Белецкий поддакнул.

– С заточкой? – напористо спросил Фролов.

Друзья переглянулись.

– Мне не было видно из-за спины коллежского советника, – признался Белецкий.

Алексей Степанович вопросительно уставился на Руднева.

– Я не успел разглядеть, – ответил тот. – Но движение Ютенштайн сделал такое, будто действительно пытался резануть по горлу. Прикажите осмотреть допросную, заточка могла отлететь.

– Не учите меня, что мне делать, господин заштатный сыщик! – взвился помощник начальника тюрьмы. – Вас я тоже укажу в рапорте! Будете объяснять, что вы там видели, а что не видели!

– Может, вы тоже объясните? – проскрежетал Терентьев. – Что вы делали под дверью?

– Ожидал, знаете ли, чего-нибудь в таком духе!

– Да?! А может, хотели первым осмотреть арестанта?

Фролов побелел.

– Вы на что намекаете? – задохнувшись от гнева, едва смог выговорить он.

– А вы на что?

Неизвестно до чего бы договорились чиновники, но тут, к счастью, ситуацию разрядило появление доктора. Ещё вполне себе молодой человек, он выглядел как-то совсем неподходяще для должности тюремного врача. Невысокий, слегка полноватый, с кудрявой золотистой шевелюрой и пухлыми румяными щеками он был похож на ангела с картины Буше.

Доктор осмотрел пострадавшего и велел нести его в лазарет.

– Череп цел, – оптимистично сообщил он. – Но имеет место сотрясение мозга. Удар был сильный.

После эскулап подошёл к Терентьеву, велел показать руку, констатировал отсутствие перелома, посоветовал приложить к ушибленным костяшкам лёд и бодро удалился.

Друзья тоже решили более не задерживаться и, холодно простившись с Фроловым, направились в Гнездниковский переулок.

С полдороги товарищи ехали молча. Терентьев с посеревшим лицом гонял желваки и смотрел в сторону. Руднев с Белецким поглядывали на него с тревогой и первыми разговор не начинали. Наконец Анатолия Витальевича прорвало.

– Никогда! – с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на ор, заговорил он. – Никогда я не бил арестованных! Ни одну сволочь пальцем ни разу не тронул! На облавах и задержаниях, да! Тут не цацкался, врать не стану! Но чтоб забранного! Не было такого!

– Анатолий Витальевич, вы его не били, а пресекли попытку нападения на чиновника при исполнении! – тут же поспешил поддержать Терентьева Дмитрий Николаевич. – Правильно всё сделали! Была там эта проклятущая заточка или не было! Какая разница! А вдруг бы была! Он ведь вам в горло метил! Черканул бы, и всё!

– То-то и оно! Выходит, нечем ему черкать было!

– Не может такого быть, – рассудительно высказался Белецкий. – Ютенштайн тогда бы попытался вас ударить или задушить. А вы с Дмитрием Николаевичем оба видели, что он замах характерный делал. Не с пустой же рукой!

– Куда тогда заточка делась? – воскликнул сыщик.

Белецкий невозмутимо пожал плечами.

– Отлетела куда-то, как Дмитрий Николаевич предположил. Или… – Белецкий запнулся, но всё же решил закончить. – Или её всё-таки Фролов забрал. Он ведь против допросов был, ну, и воспользовался ситуацией, чтобы вас подставить.

Терентьев рьяно вступился за помощника начальника тюрьмы.

– Он бы так не поступил! Алексей Степанович, может, и со своими представлениями, но человек порядочный… Зря я так на него! В сердцах вышло! Уляжется всё, извинюсь… И хватит об этом, господа, давайте о деле! Вы, Дмитрий Николаевич, откуда историю свою взяли? Ведь это же от неё аптекарь взбеленился.

Руднев развёл руками.

– Уж, простите меня, Анатолий Витальевич! Честное слово, я не ожидал такого эффекта! – признался он. – Я просто свалил в одну кучу всё, что хоть как-то могло относиться к делу и добавил драматизма.

Дмитрий Николаевич вкратце изложил выяснившиеся ему в течение дня обстоятельства, объяснив, откуда в его сюжете взялись адъютант бывшего немецкого дипломата и книжная лавка. Ситуация с похищенным у интенданта портфелем коллежского советника разгневала:

– Руднев, вы в своём уме?! Во что вы ввязались! И себя, и меня под монастырь подведёте с этой вашей миллионщицей!

– Она не моя!

– Но вы же её делишки прикрывать вздумали! Совсем с ума сошли! Вы хоть понимаете, что полагается за хищение военных документов?!.. Так ротмистр Толстой вам объяснит! Или коллеги вашего покойного друга Вяземского!

– Наш риск – плата за полученные сведения! – попытался спорить Руднев.

– Да прекратите вы свою софистику! – отрезал коллежский советник. – Скажите лучше, как мы теперь портфель вернём?!

– Можно оформить случайную находку, – предложил Дмитрий Николаевич. – Интендант шум поднимать не станет, чтобы избежать разбирательств и обвинений в халатном отношении к документам.

Терентьеву предложение не понравилось.

– Если Уваров и впрямь замешан в историю, он однозначно поймёт, что бумаги побывали в руках полиции, и спрячет концы в воду. Зачем вы только помешали француженке самой дело замять?!

– Если Уваров замешан, мадам Атталь подвергла бы себя недопустимому риску! – запротестовал Дмитрий Николаевич.

Терентьев в ответ выразительно хмыкнул, а Белецкий насупил брови.

– Она ценный свидетель! – поспешил добавить Руднев.

– Смею напомнить вам, Дмитрий Николаевич, что мадам Атталь – не только свидетель, но и подозреваемая, – холодно возразил Белецкий. – Она была последней, кто разговаривал с Павлом Сергеевичем. У неё была возможность оцарапать ему руку, да и при известной ловкости она вполне могла и вам яд в бокал кинуть.

– По крайней мере к яду в моём шампанском Шарлотта точно отношения не имеет, – заверил Дмитрий Николаевич. – Мне удалось выяснить имя неудавшегося отравителя.

И Руднев рассказал друзьям семейные тайны Каменских, по глупому стечению обстоятельств, едва не стоявшие ему жизни. Терентьева эта история развеселила, и он не отказал себе в удовольствии в волю понасмешничать, а Белецкий же, напротив, сделался ещё мрачнее.

– Дмитрий Николаевич, вы слишком легкомысленны в отношении женщин и недооцениваете их потенциальную опасность, – с хмурой назидательностью заявил он. – Если очарованная вами юная графиня едва не убила вас, то чего следует ожидать от матёрой авантюристки! Я считаю, что вам следует прекратить общение с мадам Атталь. Она для вас опасна!

– Поздно, Белецкий! – рассмеялся Руднев. – Я пообещал нарисовать её портрет, и завтра она придёт ко мне на сеанс.

Тут уж и сыщик взъерепенился и принялся пенять Дмитрию Николаевичу, что негоже ему устраивать себе творческие каникулы, когда они только-только преступили к делу. Руднев не стал на это отвечать и перевёл разговор на свои находки в портфеле Уварова, а именно на записку с адресом конспиративной квартиры сыскного отделения. Коллежский советник помрачнел.

– Я не знаю, кто из агентов сейчас этой квартирой пользуется, – сказал он. – Выясню через Аркадия Францевича… Вот ведь! Выходит, кто-то из наших в этой истории замарался!

Руднев не согласился:

– Рано вы такой вывод делаете, Анатолий Витальевич. Мы пока ничего про делишки Уварова не знаем, разве что про взятки. Может, он никакого отношения к заговорщикам не имеет. И записки все эти его – совсем другая история.

– Слишком уж он часто в зону нашего внимания попадает, – покачал головой сыщик. – И потом, все эти шифры, даты, святые лики в окне задрипанной лавчонки. Нет, Дмитрий Николаевич, тут дела посерьёзнее, чем махинации с казёнными поставками.

– Однако я не заметил, чтобы Ютенштайн как-то уж особенно остро отреагировал именно на упоминание книжной лавки, – заметил Белецкий в поддержку мнения Руднева.

Но Дмитрий Николаевич сам от этой ремарки отмахнулся.

– Про лавку я в самом конце сказал. К тому моменту аптекарь уже сам не свой был. Мы могли и не заметить его реакции. Нужно нам, господа, сопоставить наши наблюдения и попытаться понять, что именно в моей байке вывело аптекаря из себя.

Предложение Руднева было единогласно поддержано, но его пришлось отложить, поскольку к тому моменту они уже подъезжали к Гнездниковскому.

Коллежский советник оставил товарищей дожидаться в своём кабинете, а сам направился с докладом к Аркадию Францевичу. Друзья хотели пойти с ним, чтобы выступить свидетелями в истории с рукоприкладством, но Терентьев наотрез отказался, заявив, что тут речь о подозрении в должностном проступке, и такой разговор до́лжно вести с начальством один на один.

Покуда коллежский советник отсутствовал, Белецкий рассказал о результатах их с Терентьевым изысканий.

О заговоре написали пять московских газет, и, по неточным данным, около пятнадцати человек – журналистов и редакторов – оказались замешанными в историю. Семь человек из этого числа были на данный момент мертвы. Двое вроде как стали жертвами лихих людей: одного зарезали при ограблении, а второго – за отказ платить проститутке отлупил сутенёр с подручными, да так, что жадный блудник скончался в больнице, не приходя в сознание. В обоих случаях убийц поймать не удалось.

Ещё трое, включая того, о ком раньше рассказывал приятель Белецкого, умерли, что называется, при невыясненных обстоятельствах, допускающих возможность насильственной причины.

Погибшего под трамваем, по словам некоторых очевидцев, толкнул под колёса какой-то таинственный злодей. Версия эта была ненадёжной, поскольку иные свидетели ничего такого не заметили, а те, что упирали на преступление, описывали убийцу в лучших традициях дешёвых криминальных рассказов: де, был душегуб одет во все чёрное, с чёрной бородой и в чёрных очках, совершил он свое безбожное дело, сатанински расхохотался и скрылся на поджидавшем его чёрном экипаже, запряженном чёрной кобылой, которой управлял, понятное дело, такой же чёрный возница.

Другой бедолага сверзился с лестницы и сломал себе шею. Особых причин подозревать в этом происшествии убийство не было, но и тут всплыли россказни про чёрного человека, которого якобы видели выбегавшим из подъезда после случившегося там несчастья.

Третий из числа таинственно погибших отравился подделочным коньяком, что тоже само по себе из рук вон выходящим инцидентом по нынешним временам не являлось. Из-за сухого закона народ, что победнее, принялся пить всякую бурду, от которой нередко и помирал. Однако осмотр квартиры покойного давал основания предполагать, что бражничал он не в одиночестве, и что его собутыльник, когда журналист начал кончаться, скрылся вместо того, чтобы позвать на помощь.

Две оставшиеся смерти ничего подозрительного в себе не имели. Один писака, много лет страдавший чахоткой и дошедший до последние стадии болезни, скончался от горлового кровотечения. Второй – пропорол ногу ржавым гвоздём и умер от столбняка.

Помимо семерых почивших ещё двое оказались в сумасшедшем доме, один с белой горячкой, а другой с внезапно проявившимся ранним слабоумием (устар. шизофрения). Ещё один был арестован охранкой из-за обнаруженного у него в доме склада запрещённой литературы. Давать какие-либо показания арестант отказывался, а недавно и вовсе объявил частичную голодовку и теперь держался на одной воде. Ещё четверо газетчиков спешно уехали из Москвы. Их места пребывания были неизвестны и всякие попытки их установления пока успехом не увенчались.

Что касалось источника информации, то во всех пяти редакциях повторяли одну и ту же историю. Дескать местная звезда скандальных репортажей внезапно объявляла, что располагает эксклюзивными сведениями о заговоре государственного масштаба с немецкими корнями. Делиться информацией, а также называть своего осведомителя, журналисты наотрез отказывались, намекая на грозящую им и их источнику опасность со стороны остававшихся на свободе злоумышленников. Журналисты требовали зарезервировать под них полосу и подавали материал в печать в последний момент. Публикацию аналогичных статей в других изданиях репортёры объясняли непредвиденной утечкой и обещали, что продолжение истории уж точно будет для их газеты исключительным, но каждый раз день в день одинаковые статьи печатались в пяти московских и шести столичных листках. После каждой публикации в редакции заявлялись жандармские, сперва всё и всех арестовывали, а через день отпускали.

Тереньтев с Белецким утратили было всякую надежду уцепить в туманном мороке хоть какую-нибудь ниточку, но тут удача им наконец улыбнулась. Произошло это в редакции «Московского фонаря».

Покуда Анатолий Витальевич в официальном формате разговаривал с главным редактором, Белецкий слонялся по помещению, присматриваясь и прислушиваясь. Внимание его привлекла одна из ремингтонисток. Барышня была сильно взволнована и тревожно косилась на Белецкого. Тот выждал момент, когда машинистка пошла к титану за кипятком, и заговорил с ней. В женщинах спокойный и интеллигентный Белецкий всегда вызывал доверие и симпатию, так произошло и на этот раз. После пары минут разговора барышня расплакалась на груди собеседника и поведала, что её жениху грозит какая-то серьёзная опасность.

Выяснилось, что суженный ремингтонистки числился в редакции заштатным журналистом. На самом же деле молодой человек писал материалы для того самого репортёра, что являлся автором пресловутых статей. Начинающий хроникёр обладал бойким слогом, но не имел пока осведомителей, столь необходимых в его ремесле. Информаторы требовали плату за свои услуги, а денег редакция заштатнику не выделяла. Вот и приходилось молодому человеку батрачить на акулу пера и терпеть тот факт, что под его текстами автором значится другой человек.

Жених машинистки оказался настоящим автором статей о заговоре, но об этом никто не знал, кроме него самого, его невесты и его эксплуататора, который спустя два дня после публикации третьей и финальной статьи сломал шею на лестнице. Незадолго перед своей гибелью старший коллега приходил к младшему с каким-то разговором, и с того времени молодой человек пребывал в состоянии, близком к помешательству, настолько он был напуган. Он не смел выходить из дома, а к себе пускал только свою невесту, да и то с опаской. Чего именно он боялся, заштатник не говорил.

Пообещав помочь разобраться в странной истории и при необходимости принять меры для защиты напуганного журналиста, Белецкий уговорил барышню отвести их с его высокоблагородием к жениху. Та немного поколебалась, но в конце концов согласилась.

Молодой человек и впрямь находился в плачевном состоянии. Небритый, нечёсаный, в мятой несвежей рубашке, лоснящихся на коленях брюках, он сидел, забившись в угол на неубранной скомканной постели, с ужасом взирал на гостей и выкрикивал упрёки в адрес невесты, хуля её за то, что она привела к нему чужаков.

Узнав, что один из пришедших является чиновником сыскной полиции, журналист стал требовать, чтобы его немедленно посадили в одиночную камеру и приставили охрану, а ещё пригласили бы священника. Коллежский советник ответил, что для помещения человека под арест необходимы основания, которые, судя по желанию исповедаться, у молодого человека имеются, и о которых он, помощник начальника московской сыскной полиции, готов прямо здесь и сейчас со всем вниманием выслушать. Но заштаник заявил, что его неправильно поняли. Охрана и камера требуются ему в целях безопасности, равно, как и священник, который тоже должен будет защищать его, но не от земных злодеев, а от потусторонних дьявольских сил.

Терентьев шепнул Белецкому, чтобы тот вызывал карету скорой помощи, а сам продолжал беседу, из которой в конце концов выяснились следующие подробности. Журналист, значившийся автором скандальных статей, задолжал своему батраку-писаке аж целых два червонца, и тот с целью шантажа оставил при себе материалы информатора по делу Вер-Вольфа, чтобы в случае несговорчивости должника предъявить их главному редактору и тем самым создать риск разоблачения информатора. Именитый репортёр сперва артачился, бранился и угрожал, а потом вдруг заявился и едва ли не на коленях стал умолять если не отдать бумаги, то хотя бы немедленно уничтожить. Молодой человек почувствовал неладное и помимо возврата долга потребовал объяснений. Две красненьких немедленно оказались перед ним на столе, но объясняться старший коллега не желал. Тогда окрылённый полученными деньгами заштатник упёрся и снова пригрозил передать бумаги главреду, а то и в жандармерию. Припёртый к стене корифей скандальной хроники заявил, что документы прокляты и что сам князь тьмы требует их уничтожения, а в случае неповиновения лукавый натравит на непокорных своих псов. Молодой человек посмеялся над безумцем и вытолкал его взашей, пообещав отдать бумаги за пять сотенных.

Старший товарищ ушёл ни с чем и спустя сутки погиб. Тогда же с молодым репортёром начали происходить странные вещи. Ему стало мерещиться, что за ним по пятам ходит оборотень. Дескать, некая странная серая безликая личность преследовала его денно и нощно, являя собой человеческий образ среди толпы людей и обращаясь не то в волка, не то в собаку, едва лишь рядом не оказывалось свидетелей. Жертва дьявольских происков заперся дома и сжёг клятые бумаги, но это не помогло. Оборотень начал дежурить у него под окном, а однажды, проснувшись, репортёр обнаружил чёртово отродье сидящим у изголовья своей постели. Вервольф в грубых выражениях потребовал с непомнящего себя от страха молодого человека всё те же бумаги, и когда тот поклялся, что уничтожил их, не поверил и перевернул всю убогую хибару журналиста вверх дном. Ничего не найдя, ликантроп ушёл, пригрозив напоследок явиться ещё и расправиться со строптивым писакой. С тех пор жених машинистки жил в постоянном ожидании неминуемой лютой гибели.

– Анатолий Витальевич договорился с кем-то из знакомых в военном ведомстве, чтобы репортёра определили под охрану в госпиталь при гауптвахте. Велел держать дело в секрете и охранять свидетеля как зеницу ока, – закончил своё повествование Белецкий.

– Журналист как-то описал заявившегося с нему человека? – спросил Руднев.

– Несчастный утверждает, что это был не человек, а оборотень, и в доказательство перечисляет целый набор черт, характерных для этого вида существ.

– Это какие же?

– Во-первых, у гостя были волосатые руки, – начал загибать пальцы Белецкий. – Во-вторых, у него торчали клыки. А, в-третьих, один глаз неизвестного был человечьим, серого цвета, а второй – волчьим – янтарным.

– Какой именно глаз был серый, а какой янтарный? – неожиданно переспросил Дмитрий Николаевич и кинулся рисовать что-то на листе писчей бумаги.

Белецкий оторвался от подоконника и с интересом принялся наблюдать за Рудневским творчеством.

Из-под умелой руки художника появлялся неприятный образ человека лет тридцати, ехидно осклабившегося и небрежно смахивающего с узкого лба завитой набриллиантиненный чуб. Рука у нарисованного была волосатой вплоть до средней фаланги пальцев, зубы кривые, с ярко выраженными клыками на верхней челюсти. Правый глаз своему персонажу Руднев оставил светлым, а левый заштриховал.

– Редкий красавец, – передёрнулся Белецкий.

– В жизни он выглядит не так пугающе, – отозвался Дмитрий Николаевич и отложил карандаш.

– Хотите сказать, что нарисовали реального человека?

– Да, Белецкий, ещё какого реального! Это пятый из моего чёрного списка – барон Птолемей Вольфович фон Клебек. Или, как он предпочитает себя называть, Веремей Вольгович.

Тут в кабинет вернулся его хозяин.

Анатолий Витальевич имел то выражение лица, какое бывает у человека, попавшего в крушение поезда или угодившего под обрушившийся дом, но случайным образом не получившего ни единой царапины.

– Аркадий Францевич не сомневается в том, что применение мною силы в отношении подследственного было оправдано соображениями моей и вашей безопасности, – заявил он в ответ на немой вопрос друзей. – Он позвонит Фролову и уладит дело… А ещё… свяжется с Мясницкой41 полицейской частью…

– Зачем? – не понял Руднев.

– Чтобы выяснить, нет ли у них для меня вакансии околоточного. Он озаботился этим вопросом после того, как я рассказал ему про портфель интенданта.

Коллежский советник замолчал и принялся с крайне сосредоточенным видом перекладывать с места на место бумаги на столе. Было очевидно, что у него есть, что ещё рассказать, но решиться на это он никак не может.

Руднев выждал уважительную паузу и надавил.

– Что сказал Аркадий Францевич на счёт агентурного адреса? Кто им пользуется?

Не отрываясь от своего бессмысленного занятия, Терентьев ответил непривычно глухим и бесцветным голосом.

– Адрес числится за Аркадием Францевичем.

Сыщик престал суетиться и посмотрел на друзей каким-то потерянным, почти затравленным взглядом.

– Он как-то объяснил ту записку? – осторожно спросил Дмитрий Николаевич.

– Нет. Сказал, что разговор окончен. А потом сразу куда-то уехал…

Терентьев снова вцепился в папки на своём столе, так будто они были для него обломком корабля, который давал надежду на спасение в пучине недобрых подозрений. Он передвинул бумаги туда-сюда, а потом в сердцах шарахнул ими по столешнице и зарычал.

– Что же это, чёрт возьми, такое происходит?! Кто-нибудь может мне объяснить?!

– Уверен, всё выяснится! – попытался успокоить коллежского советник Руднев. – Аркадий Францевич не может быть замешан! В конце концов, кто-кто, а он точно сумел бы спрятать концы в воду так, чтобы выгородить себя. А тут такое основание для подозрения – его агентурный адрес!

– Но ведь и про операцию с Белецким тоже имела место утечка! – не мог успокоиться сыщик.

– Может быть, я сам допустил ошибку и провалился, – тут же вставил Белецкий.

– Или источник утечки – Рихтер-Судейкин, – подхватил Дмитрий Николаевич.

– Почему же тогда Аркадий Францевич ничего мне не объяснил? – вопрос очевидно был не риторический, Терентьеву и впрямь требовалось, чтобы друзья своими аргументами разбили бы в дребезги мучившие его подозрения.

Анатолий Витальевич относился к главе московской сыскной полиции с глубоким уважением и никогда не допускал и тени сомнения в порядочности своего начальника. Они не были друзьями, зачастую между ними возникали разногласия и споры. Порой Кошко проявлял демонстративную строгость и жёсткость в отношении самостоятельного и даже что строптивого подчинённого, которого тем не менее сам же выдвинул в свои помощники. Терентьев в ответ иной раз артачился и вступал в препирательства, но в итоге всегда шёл на компромисс. Он безусловно прощал Аркадию Францевичу чрезмерную принципиальность и требовательность в отношении себя, а случись, принял бы и более существенное проявление главенства.

Причина такой лояльности заключалась не только в том, что коллежский советник искренне чтил Кошко как блестящего сыщика и руководителя. Анатолий Витальевич преклонялся перед мужеством и волей этого человека, которому хватило решимости взять в свои руки московский сыск в тот критический момент, когда благодаря предшественнику Кошко словосочетание «московский сыщик» сделалось именем нарицательным, обозначающим бесполезность, продажность и мздоимство. Аркадий Францевич возглавил разваливающееся управление и за год вытравил из него гниль, а честным служакам вернул самоуважение.

В тот самый момент, когда Терентьев, не способный более терпеть развращённую деградацию сыскной полиции, подал прошение об отставке, питерский варяг с рижскими корнями дал ему слово, что восстановит честь сыскного управления и попросил порвать заявление. Анатолий Витальевич поверил и остался в полиции, а Кошко сдержал своё слово. С тех пор Терентьев питал к своему начальнику глубочайшую благодарность и за то, что не потерял службу, без которой не мыслил своей жизни, и за то, что снова смог смотреть в лицо обывателям, не краснея и не пряча глаза.

Убеждённость коллежского советника если не в безупречности, то уж точно в исключительной честности Аркадия Францевича была настолько глубока и до последнего дня непоколебима, что теперь зародившееся в нём подозрение было для Анатолия Витальевича в буквальном смысле слова непереносимым.

– Почему он ничего не объяснил? – повторил сыщик упавшим голосом.

– А зачем Аркадию Францевичу что-то объяснять? Хотя адрес числится за ним, у него самого подтверждаемое свидетелями инобытие (устар. алиби), – рассудительно заявил Белецкий.

Руднев с Терентьевым уставились на него с недоумением.

– В записке значился интервал времени с полудня до четверти первого дня или с полуночи до четверти первого ночи. Днём в это время Кошко проводит совещание здесь или ездит к полицмейстеру, а ночью… Насколько я слышал, Аркадий Францевич примерный семьянин… Так что его супруга и прислуга наверняка подтвердят его присутствие дома.

Аргумент был абсолютно в духе Белецкого – логичный и беспристрастный, но Терентьева он очевидно не успокоил. Видя это, Руднев решил зайти с другой стороны.

– Анатолий Витальевич, представьте, что про засвеченного агента и про сомнительную конспиративную квартиру вы бы узнали от ротмистра Толстого. Вот заявился бы Пётр Кириллович к вам и выложил бы всё, обвинив Аркадия Францевича в преступном сговоре с неизвестными злодеями. Что бы вы ему сказали?

– Сказал бы такое, что вам, господа, говорить не буду, чтобы не оскорблять ваших ушей, – буркнул сыщик.

– Ну, это понятно, а чем бы вы своё несогласие с выводами ротмистра аргументировали?

– Тем, что нет никаких прямых доказательств вины их высокородия. Что все выводы Петра Кирилловича – не более, чем субъективная трактовка. И что Аркадий Францевич порядочнее, чем вся их «табуретная кавалерия»42 вместе взятая.

Коллежский советник заметно повеселел, и к нему вернулись его обычные уверенность и энергичность.

– Ладно, господа, – деловито произнёс он, – хватит воду в ступе толочь. Вы, Дмитрий Николаевич, помнится, предлагали подумать над тем, чем вам удалось аптекаря раздосадовать. Давайте-ка сделаем это по горячим следам, пока в памяти не затёрлось.

Руднев с Белецким подсели к столу Анатолия Витальевича, и Дмитрий Николаевич взялся за карандаш.

– Я постараюсь воспроизвести всю свою басню и буду отмечать ключевые моменты, – сказал он, – а вы, господа, поправляйте меня, если я что-то пропущу… Итак, я заявил, что Профессор Шлау нашёл книгу, – Руднев написал на одном листке Шлау, а на другом несколькими быстрыми штрихами изобразил раскрытую книгу. – Дальше я обвинил профессора в предательстве, – Дмитрий Николаевич взял ещё один лист, на котором написал: «Шлау – предатель».

– Потом вы упомянули Киршнера как покупателя книги, – подхватил Белецкий.

Руднев выложил в ряд ещё два листа: «Киршнер» и «Книга продана Киршнеру».

– Вы сказали, что она продана вчера, – уточнил Терентьев.

Дмитрий Николаевич подписал на последней записке дату.

– Вы уточнили, что свидетелем сделки был агент. Это важно, как думаете? – снова заговорил Белецкий.

Руднев пожал плечами и написал на новом листе: «Агент при сделке».

– Пусть будет… Дальше я упомянул барона фон Глука, назвав его финальным покупателем.

– Вы назвали его наиболее вероятным покупателем, – педантично поправил Белецкий.

– Это важно, – согласился Дмитрий Николаевич и на столе появился листок с надписью: «Фон Глук – покупатель», под которой красовался жирный знак вопроса.

– Вы аргументировали свою гипотезу тем, что в Москве находится адъютант барона, – продолжил Белецкий.

– Под чужим паспортом, – вставил сыщик.

Дмитрий Николаевич на секунду задумался и разнёс два факта, касающиеся адъютанта, на два разных листа, на которых нарисовал профиль Багратиона и подписал: «В Москве» и «Под чужим паспортом». На следующем листе он написал дату «15 мая», а потом на ещё одном опять изобразил Багратиона и подписал «Уезжает 15 мая с добровольцами».

– Вы сказали, что книга окажется в Германии, – подсказал Белецкий.

Руднев снова нарисовал книгу и обвёл её абрисом, в котором угадывался контур германской границы.

– И вы поддели Ютенштайна, заявив, что оттуда ему книгу не достать, – припомнил Анатолий Витальевич.

Дмитрий Николаевич снова задумался, но на этот раз новой записки делать не стал, а пририсовал к силуэту Германии мощный амбарный замок.

– И наконец, лавка в Панкратьевском переулке, – проговорил Руднев, рисуя витрину с открытками, на двух из которых угадывались святые лики.

– Про святых вы ничего не говорили, – заметил дотошный Белецкий.

– Но это не мешает Ютенштайну про них знать, – возразил Дмитрий Николаевич. – Если лавка для него имеет значение, то и прориси тоже.

Друзья разложили листы на столе в порядке, соответствующем повествованию Руднева, и принялись обмениваться своими наблюдениями. Наконец, Белецкий резюмировал:

– Ютенштайн начал терять самообладание с первых слов Дмитрия Николаевича. Значит, его задели либо упоминания книги, либо профессора Шлау, или и то, и другое. Хорошо бы переговорить с аптекарем ещё раз…

Договорить Белецкий не успел. В дверь кабинета просунулась голова дежурного, который, извинившись, вызвал Анатолия Витальевича к телефону.

– Звонят их высокородию, – пояснил он. – Я доложил, что они отсутствуют. Тогда велели позвать его помощника. Говорят, очень срочно.

Терентьев сердито буркнул и вышел вслед за дежурным.

Когда через пару минут он вернулся, на нём не было лица.

– Что случилось? – спросил Руднев, чувствуя, как сжимает виски от дурного предчувствия.

Анатолий Витальевич опустился на стул и провёл рукой по глазам, словно отгоняя наваждение.

– Они сбежали, – произнёс он не своим голосом. – Ютенштайн и остальные трое…

– Как? – выдохнул Руднев.

– Их вывел Фролов.

– Фролов?! Но почему?! Как он это объясняет?!

– Никак не объясняет, – голос сыщика опустился до хриплого шёпота. – Алексей Степанович стрелялся.

– Мёртв? – в гробовой тишине спросил Белецкий.

Коллежский советник помотал головой.

– Жив… Не смог, слава богу, грех такой учинить… Но челюсть себе разнёс. Чуть кровью не захлебнулся. В больнице он. В беспамятстве.

В Бутырском замке коллежского советника и его спутников встретили враждебно. Несмотря на предъявленные Терентьевым открытые листы, их не пустили дальше помещения, предназначенного для свиданий с заключёнными, куда к ним вышел один из старших офицеров и в резких выражениях потребовал убираться вон. Проявив чудеса дипломатичности и деликатной настойчивости, Анатолий Витальевич добился-таки разговора с тюремным врачом.

Молодой доктор вышел к ним только через четверть часа. Он утратил своё сходство с жизнерадостным румяным Купидоном и теперь выглядел подавленным и ошеломлённым.

Сперва он отвечал на вопросы скупо и односложно, но постепенно разговорился, имея, видимо, неодолимую потребность разделить хоть с кем-нибудь своё смятение. По тому, как то и дело убыстрялась его речь, по бившейся на виске жилке и по едва заметной дрожи пальцев, которую врач унимал, сцепляя руки в замок, было понятно, насколько он потрясён. Как всякий тюремный врач, этот молодой человек повидал многое, и его сложно было пронять проявлениями бесчеловечной жестокости и отчаянного безбожия, в том числе попытками самоубийства, фатальными или пресечёнными. Но необъяснимое должностное преступление и последующая за ним попытка свести счёты с жизнью интеллигентного, всеми уважаемого и до сего прискорбного происшествия безупречного помощника начальника тюрьмы доктора оглушила.

Из рассказа молодого врача вырисовывалась следующая картина.

Выставив Терентьева и его товарищей, Фролов направился в лазарет выяснить состояние пострадавшего Ютенштайна. Аптекарь к тому времени пришёл в себя, и каких-либо симптомов серьёзной травмы у него не наблюдалось, однако арестант был настолько подавлен, что даже проявлял признаки помутнения разума. Доктор указал на этот факт Алексею Степановичу и по требованию надворного советника оставил их с Ютенштайном наедине. Разговор начальника тюрьмы с арестантом длился не более пяти минут, после чего Фролов ушёл. Ничего необычного в его поведении или внешнем виде доктор при этом не заметил.

Последующие события, вплоть до вызова в залитый кровью кабинет Алексея Степановича, молодой человек знал с чужих слов.

Выходило так, что Фролов вернулся к себе и кому-то телефонировал, предположительно, сообщнику сбежавших заговорщиков, который обеспечил беглецам экипаж. После он велел собрать всех членов капитула, включая Ютенштайна, вместе с личными вещами и при верхней одежде в допросной. Спустя полчаса с дозволения помощника начальника тюрьмы во двор Бутырского замка въехал крытый экипаж с занавешенными окнами, который сопровождали три человека в жандармской форме. В него препроводили членов Капитула, и экипаж увёз арестантов в неизвестном направлении.

Вопрос о бумагах, возникший у дежурных, был закрыт Фроловым в приказной форме, что хотя и удивило охрану, возражений не вызвало по причине непререкаемого авторитета надворного советника, а также особой секретности, изначально введённой в отношении всего, что касалось четырёх заговорщиков.

Подозрение о побеге возникло лишь только после того, как в кабинете помощника начальника тюрьмы прогремел выстрел, и выбившие запертую изнутри дверь охранники обнаружили Алексея Степановича лежащим в кровавой луже с браунингом в руке.

По свидетельству доктора, ранение Фролова было несмертельным, но делать какие-либо прогнозы о перспективах и сроках выздоровления надворного советника, а также последствиях травмы, эскулап не решался. Он предполагал, что надворный советник сунул дуло браунинга в рот, но, к счастью, в последний момент перед выстрелом рука у самоубийцы дрогнула. Пуля раздробила половину челюстной кости, повредила лицевые нервы и чудом не задела сонную артерию. Ранение на неопределённый срок лишило Фролова способности говорить, что в купе с отсутствием предсмертной записки, исключало возможность узнать из первых рук причину произошедшего.

Когда первое потрясение, вызванное попыткой самоубийства помощника начальника тюрьмы, схлынуло, тюремные службы вспомнили о четырёх заговорщиках и принялись обрывать телефонную линию и слать депеши, пытаясь выяснить, кто и куда их увёз. Ни одна из запрашиваемых служб – ни судебные, ни полиция, ни жандармские, ни военные – не имели ни малейшего представления о местонахождении арестантов. Четыре члена Капитула будто растворились вместе с экипажем, кучером и тремя сопровождающими, которые оказались ряжеными. По горячим следам силами наружной полиции был установлен вероятный маршрут, которым ехали беглецы и который оборвался где-то возле Тверской заставы, из чего вытекал парадоксальный вывод, что ехали они не из Москвы, а, напротив, в центр города. Также в срочном порядке были допрошены дежурившие на станции телефонистки. Одна из них действительно подтвердила, что в обозначенное время имел место звонок из Бутырской тюрьмы, но на какой номер, девушка не помнила и подслушивать разговор из столь серьёзного и мрачного заведения не решилась.

Это было всё, что смог рассказать доктор. Впрочем, большего из существенных деталей никто и не знал.

Терентьев сделал попытку прорваться в кабинет Фролова, но ему воспрепятствовали и ясно дали понять, что, если он и его спутники немедленно не уйдут, их вышвырнут силой. Поняв, что настаивать бессмысленно, друзья покинули Бутырский тюремный замок.

Выйдя из ворот, они обнаружили отсутствие казённой коляски, на которой приехали, и которая должна был их дожидаться, зато на противоположной стороне улицы стоял крытый Даймлер. При их появлении из автомобиля вышел Аркадий Францевич Кошко и сделал знак подойти.

– Садитесь, господа, – отрывисто произнес начальник московского сыска и распахнул перед друзьями дверцу. – Живо. Вас ждут.

Те, не задавая вопросов, подчинились.

Некоторое время они ехали в полном молчании, потом Кошко спросил повелительным тоном, выказывая при этом свою осведомлённость о драматическом происшествии в Бутырке:

– Что удалось выяснить про ситуацию с побегом?

Анатолий Витальевич кратко и чётко доложил.

– Высока вероятность, что события спровоцировал проведённый вами допрос, – сухо и безжалостно Аркадий Францевич облёк в слова тяготившую друзей мысль. – У вас есть предположения, что именно подожгло фитиль?

Дмитрий Николаевич в свою очередь рассказал про вытекающий из анализа поведения Ютенштайна вывод о вовлеченности в историю профессора Шлау.

Кошко выслушал, не перебивая, и далее разговор не продолжил. Тогда, выждав уважительную паузу, Терентьев спросил:

– Куда мы едем, Аркадий Францевич?

Начальник московской сыскной полиции бросил на помощника сердитый взгляд и буркнул в усы:

– Узнаете…

Более нарушать молчание никто не решился.

Даймлер долго колесил по малым улицам и переулкам, словно выбирая самый затейливый и нелогичный путь, и наконец остановился перед аркой трёхэтажного доходного дома, зажатого между брандмауэром с одной стороны и глухой кирпичной оградой с другой.

Кошко проворно вышел из автомобиля и мягкой неслышной походкой профессионального топтуна (жарг. агент наружного наблюдения) скользнул в арку. Друзья последовали за ним.

Аркадий Францевич прошел через внутренний двор, нырнул за дровяной сарай и через дыру в заборе вывел своих спутников к чёрному ходу в какую-то низкопробную едальню. Не сбавляя шаг, он вошёл в дверь, из-за которой тянуло прогорклым постным маслом и прокисшими щами, протиснулся через узкий проход между какими-то ящиками и мешками и свернул в еле заметную нишу напротив входа на кухню. Оттуда вверх уходила темная крутая лестница, состояние ступеней которой было таким плачевным, что казалось, они того и гляди проломятся под ногой.

Гнилая лестница вела на чердак, где среди вековой пыли и голубиного помёта отчетливо просматривалась протоптанная подошвами мужских дорогих туфель тропинка. Как выяснилось, чердак этот был соединён с чердаком соседнего дома, а тот в свою очередь ещё с одним. Пройдя анфиладу из трёх чердаков, мужчины оказались у вполне себе приличной двери, которую Аркадий Францевич открыл выуженным из кармана ключом. За ней оказалась парадная лестница, по которой они спустились, но на улицу не вышли, а прошли в подвальную дверь, что соседствовала со входом в дворницкую.

Кошко вынул фонарик и, освещая себе дорогу, уверено провёл спутников через сырое, затхлое, пропахшее плесенью и кошками помещение к следующей двери, скрытой за прислонённым к стене подгнившим деревянным щитом. Дальнейший путь лежал через ещё три подвала, и наконец Кошко вывел потерявших всякую ориентацию на местности друзей на божий свет, который, впрочем, был значительно затенён с четырех сторон стенами домов.

Сыщики оказались в похожем на колодец внутреннем дворе, из которого вели две арки и четыре чёрных хода. Аркадий Францевич прошёл в ближайший, поднялся на второй этаж и отпер дверь, очевидно ведущую в одну из квартир. За ней находилась небольшая кухня, освещённая тусклым светом керосиновой лампы. Неестественный порядок и отсутствие привычных кухонных запахов свидетельствовали о том, что здесь отродясь ничего не готовили и даже не разжигали плиту.

Терентьев, уже догадавшись, куда привёл их Кошко, подошёл к простенку у окна и глянул наружу таким манером, чтобы оставаться неприметным с улицы.

– Зачем мы здесь? – спросил коллежский советник, убедившись, что они находятся в той самой конспиративной квартире, адрес которой был найден в бумагах полковника Уварова.

– Чтобы убедиться, господин коллежский советник, что ваш начальник – не предатель, – жёстко отчеканил Аркадий Францевич, пригвождая своего помощника взглядом и, дождавшись, когда тот первым отведёт глаза, добавил. – И для того, чтобы переговорить со свидетелем по нашему делу. Прошу вас, господа!

Через темный коридор все четверо прошли в ярко освещённую электрическим светом гостиную c опущенными глухими гардинами на окнах. Практически вся мебель в комнате была укрыта чехлами, только стол, диван и пара кресел стояли открытыми, а подле них на полу валялись бесформенные кипы грубой серой ткани.

В одном из кресел, скинув на подлокотник пальто, сидел средних лет господин в штатском и с нетерпеливым видом крутил в руках шляпу. Дороговизна платья и властное выражение слегка слащеватого лица выдавали в нём человека высокого чина, облечённого властью и отягощённого ответственностью.

Господин со шляпой поднялся навстречу вошедшим и протянул начальнику московской сыскной полиции руку.

– Спасибо, что поторопились, Аркадий Францевич, – произнёс он приятным бархатным голосом. – Эдак мне и литерный задерживать не придётся.

– Старался, как мог, – откликнулся Кошко, пожимая протянутую руку. – Позвольте вам представить. Помощник начальника московской сыскной полиции, коллежский советник Анатолий Витальевич Терентьев. Господа Дмитрий Николаевич Руднев и Фридрих Карлович Белецкий.

– С господином Рудневым мы слегка знакомы, – улыбнулся тот, кто не желал задерживать литерный, и обменялся с Дмитрием Николаевичем рукопожатием.

Последний даже не пытался скрыть своего удивления.

– Никак не ожидал вас здесь увидеть, ваше превосходительство, – признался Руднев и заместо Кошко закончил ритуал представления. – Действительный статский советник Михаил Николаевич Граббе, чиновник особых поручений Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Аркадий Францевич указал на диван и кресла и произнёс тоном старшего.

– Господа, присаживайтесь! У его превосходительства мало времени, а разговор обещает быть долгим.

– Для вас – Михаил Николаевич, – сказал Граббе и, когда все расселись, окончательно взял слово. – Господа, то, о чём я буду говорить, является государственной тайной. Ручательства за вас Аркадия Францевича мне вполне достаточно, так что клятв от вас не требуется, но особо подчеркнуть секретность нашего разговора я всё-таки обязан, – Терентьев, Руднев и Белецкий понимающе кивнули, а Михаил Николаевич продолжил. – Полгода назад государь дал своё высочайшее одобрение проекту по эвакуации военных заводов из Риги и Варшавы в центральные российские губернии. Думаю, вам, господа, не нужно объяснить, чем было вызвано такое решение. Мы все патриоты, и верим в мощь и успех российской армии, однако эта война может оказаться слишком тяжёлым испытанием, которое России не удастся преодолеть без потерь. Возможно, и территориальных. В этом случае нам следует быть уверенными, что вместе с землёй мы не потеряем и свою промышленность, особенно ту, которая будет ковать оружие победы или возмездия.

Как вы понимаете, планы эвакуации требовали строжайшей секретности, и поскольку у Генштаба имелись серьёзные основания подозревать активность германской разведки в отношении военного министерства и министерства внутренних дел, разработку проекта поручили специально созданной для этой цели комиссии при Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Более того, штаб-квартиру комиссии перенесли из столицы в Москву, подальше от шпионов, которыми последнее время наша Северная Пальмира нашпигована, что вальдшнеп дробью. Я имею честь возглавлять эту комиссии, и помимо меня в неё входят ещё десять человек, не считая машинисток и письмоводителей.

За три месяца нами была разработана основная канва проекта, и мы перешли к деталям: выбору земельных участков, подрядчиков, подробному расчёту бюджета. Сейчас документ почти полностью готов, и с середины лета запланировано начать строительство.

Как я уже сказал, работа наша тщательно засекречена, все документы, которые можно зашифровать, шифруются. Копии документов не делаются. Никто, кроме меня и ещё трёх человек, не имеет доступа ко всем бумагам. Каждый, в том числе и канцеляристы, работает лишь с отдельными фрагментами, на которые разбиты параграфы документа. И сделано это таким образом, чтобы ни один фрагмент сам по себе, в отрыве от остального, не содержал какого-либо целостного куска информации, имеющего самостоятельную ценность в случае утечки. Чтобы собрать фрагменты в единый полный документ, или хотя бы в какую-то его часть, нужно знать принцип, по которому фрагменты маркируются. Принцип этот

по своей сути является комбинацией двух: простого числового, в котором важно знать, как соотносятся цифры в тех или иных позициях, и так называемый «ключ» – источник комбинации цифр. Чаще всего это даты. Для каждого раздела документа они выбраны в привязке к каким-то определённым событиям, например, даты основных сражений наполеоновских войн или дни рождения членов императорской фамилии.

– Или святцы? – осторожно спросил Руднев.

Граббе метнул на Дмитрия Николаевича настороженный взгляд.

– Да, сударь, или святцы, – подтвердил он и продолжил рассказывать. – Однажды – это было перед Пасхой – я проезжал по Панкратьевскому переулку и обратил внимание, что в витрине затрапезной книжной лавки помимо прочего выставлены три фотографических портрета ближайших родственников государя, причём лишь одна из этих августейших персон пользуется в народе такой популярностью, что её фотографии вешают в домах, двое других, скажем так, фигуры теневые. Самым же парадоксальным было то, что фрагменты ранее обозначенного мною документа, пронумерованные в привязке к их светлостям, красующимся в окне лавчонки, аккурат составляли один из его параграфов. Такое невероятное совпадение меня крайне удивило, но, должен признаться, не сильно тогда взволновало. На всякий случай я проехался по Панкратьевскому ещё раз через пару дней, и увидел, что портреты августейших особ заменены фотографиями певичек из модного кафешантана. Тогда мои опасения окончательно развеялись. Но тем не менее я взял за правило проезжать этим маршрутом раз в неделю. И вот три недели назад в витрине снова появились изображения, совпадающие с номерами фрагментов, составляющих единый раздел документа.

Теперь у меня не было сомнений, что это не случайность, а значит, в рядах возглавляемой мною комиссии завёлся предатель.

Признаться, господа, я растерялся. По процедуре я, конечно, должен был доложить о своих подозрениях и отстранить от работы тех троих, кто, помимо меня, имеет доступ ко всему документу и знает шифр. Но я опасался, что в этом случае предатель затаится, и выяснить, имела ли место утечка и сколь опасны её масштабы, не удастся. Я решил действовать на свой страх и риск.

Зайдя в лавку, я узнал, что её хозяин продаёт места в своей витрине для частных объявлений, как это делают в газетах. Само собой, пройдоха догадывался, что его услугами станут пользоваться в основном для сомнительных парапегм, и потому вопросов заказчикам не задавал и распространяться о таковых тоже не намеревался. Тогда я подумал, что тоже могу оставить соответствующее послание и перехватить того, кто интересуется проектом моей комиссии.

Сделать в одиночку такое я бы не смог и поэтому пришёл за помощью к своему старому другу, Аркадию Францевичу. Вместе мы разработали план, для которого он дозволил мне пользоваться его конспиративной квартирой, той самой, в которой мы сейчас находимся, и выделил мне в помощь трёх толковых лихих ребят из заштатных агентов.

Я написал записку, в которой указал адрес и назначил время встречи, и разместил её на Панкратьевском поверх тех изображений…

Граббе замялся, и Руднев снова встрял с вопросом:

– Вы говорите о прорисях Михаила Улумбийского и Райко-Иоанна Болгарского. Не так ли?

Чиновник особых поручений впился в Дмитрия Николаевича напряженным взглядом и с нервным смешков спросил в ответ:

– Вы, господа, кажется, знаете куда больше, чем я ожидал?

– Мы практически ничего не знаем, – заверил Руднев. – Но всё-таки, Михаил Николаевич, ответьте на мой вопрос.

– Да, Дмитрий Николаевич, это были прориси двух названных вами святых… Так я продолжу… Я прикрепил записку и стал в назначенное время ожидать здесь. Меня страховали двое агентов. А третий караулил возле лавки на тот случай, если там кто-то проявит себя – либо тот, кто вывесил святых, либо тот, для кого это было сделано.

Через несколько дней рыбка клюнула. В лавку заявился некто, в ком позже по описанию я узнал полковника Уварова, главу Кавказского окружного интендантского управления. По свидетельству агента он был крайне озадачен моей запиской, снял её и забрал с собой. Однако сюда полковник не явился, зато ещё несколько раз в течение недели прохаживался мимо витрины.

Стало очевидно, что Уваров является тем, с кем состоял в сговоре изменник, засевший в моей комиссии, и теперь интендант ожидал новых посланий, но, вероятно, моё вмешательство не осталось незамеченным искариотом, и он залёг на дно.

Тогда я решил предложить Уварову новое rendez-vous (фр. встреча). Я знал, что он постоянный участник журфиксов43 у Каменских, и оставил записку, что жду окончательного решения, которое он должен написать на «Чаше Купидона».

– На чём? – озадачено переспросил Руднев, который уже предполагал, как должны были развиваться события дальше, но упомянутая «Чаша Купидона» выбивалась из его стройной гипотезы.

– На «Чаше Купидона», – повторил Граббе. – Вы же, Дмитрий Николаевич, тоже бываете у Каменских. Неужели не знаете про неё? Это кадушка с этакой лопушистой пальмой, что в дальнем углу зимнего сада стоит. На ней пишут тайные признания в любви и даже свидания назначают с её помощью. От того и название у неё такое.

Невзирая на серьёзность момента, Терентьев с Белецким не удержались от улыбок в адрес откровенно растерянного Дмитрия Николаевича.

– Первый раз об этом слышу, – буркнул он, сердито покосившись на друзей. – Что было дальше, Михаил Николаевич?

– Уваров забрал и эту записку, – продолжил свой рассказ чиновник особых поручений царской канцелярии. – В течение всего приема в доме графа я не выпускал полковника из вида, и когда он направился в зимний сад, последовал за ним. Я видел, как он написал что-то на кадушке, незаметно для него пробрался к ней и посмотрел. Это были номера фрагментов, указанные цифрами и соответствующие дням почитания Михаила Улумбийского и Райко-Иоанна Болгарского с вопросительным знаком в конце. Думаю, интендант интересовался либо ценой, либо возможностью получения обоих фрагментов. Я догнал негодяя у выхода из зимнего сада и потребовал объяснений. Он стал отнекиваться и обвинять меня в провокации. Я сказал ему, что доложу о случившемся, и ему не избежать разбирательств, но, если в нём осталась хоть капля совести, он должен назвать мне имя предателя, тем самым избавив честных людей от незаслуженных подозрений. Уваров заявил, что должен подумать и просит у меня время до окончания вечера. Я согласился, но, как вам известно, вечер закончился трагически и, воспользовавшись переполохом, Уваров скрылся.

Граббе тяжело вздохнул, вынул часы, щелкнул крышкой, взглянул и закончил.

– Сегодня я выезжаю в Петроград для доклада начальнику канцелярии. До поезда осталось три четверти часа. То есть я могу уделить вам, господа, ещё от силы пятнадцать минут.

– Что было в тот параграфе, который пытался заполучить Уваров? – спросил Руднев.

Действительный статский советник покачал головой.

– Я не могу вам этого сказать. Это государственная тайна. Поймите меня, господа, я и так рассказал вам больше, чем имел право и…

– Хорошо, – перебил Дмитрий Николаевич. – Тогда просто скажите «да» или «нет». В этом параграфе говорится о местоположении будущих заводов. Так?

Граббе переглянулся с Кошко, и тот пожал плечами, как бы говоря: «Меня не спрашивайте».

– Откуда вам это известно, Дмитрий Николаевич? – вместо ответа спросил чиновник особых поручений.

– Значит, да, – заключил Руднев и объяснил. – Я нашёл в бумагах Уварова кадастровые списки. Взгляните, Михаил Николаевич, – он протянул Граббе копию листка из интендантского портфеля. – По моему предположению, полковник намеревается провернуть спекуляционную аферу – выкупить по сдельной цене помещичьи земли, которые запланированы под заводы, а потом продать их вашей канцелярии втридорога… Так что скажете? Кадастры совпадают?

Граббе внимательно просмотрел копию интендантского списка.

– Вот ведь сволочь! – прошептал царедворец, присовокупив к высказанному пару словечек, кои не были в ходу среди придворной знати. – Совпадают!.. Я могу забрать эту бумагу?

– Разумеется, – ответил Руднев и снова спросил. – Вы рассказывали о своем расследовании князю Вяземскому?

– Нет. Только Аркадию Францевичу, ну, и теперь вам.

– А мог ли Павел Сергеевич каким-то иным образом узнать об утечке в вашей комиссии?

Граббе задумался.

– Я не знаю, в чём именно состояла служба его сиятельства, но предполагать могу. И если основываться на этих моих предположениях, возможно, князь, так сказать, охранял тайну нашего проекта от иных любопытных глаз. Если это так, он мог узнать об измене и вести своё расследование, вытягивая ниточку за другой конец.

Действительный статский советник снова взглянул на часы.

– Ещё несколько вопросов, – поспешно произнёс Руднев. – Вам что-то говорят имена профессор Шлау, барон фон Клебек и старший советник Министерства иностранных дел Остроградский?

Михаил Николаевич неопределённо повёл плечами.

– Мы знакомы, но не более. По службе никогда не пересекались. В личном плане тоже. Да! Все они были на том злополучном вечере у Каменских. Впрочем, вы это и сами знаете.

– А про заговор профессора Вер-Вольфа что можете рассказать? Вы ведь со стороны канцелярии вопрос его разоблачения курировали. Так в газете было написано.

– Это полный вздор! Я не имел к этой нелепой истории никакого отношения и сам узнал о ней лишь из прессы. Подозреваю, что весь этот заговор – не более чем газетная утка.

– Ещё вопрос, – Дмитрий Николаевич впился в чиновника царской Канцелярии пристальным взглядом. – Вы сказали, что только трое могут быть предателями, поскольку только им и вам известны принципы шифрования документа. Подумайте, Михаил Николаевич, кому-нибудь из них могло бы подойти прозвище «Мизинец»? У нас есть основания предполагать, что изменник скрывается под этой кличкой.

Граббе нахмурил лоб и зашевелил губами, видимо перебирая в памяти, всё, что могло хоть как-то навести его на мысль.

– Может, увечье? – стал подсказывать Руднев. – Или маленький рост? Или привычка носить на мизинце длинный ноготь? Или перстень?

Михаил Николаевич развёл руками.

– Единственное, что приходит мне в голову, – горько усмехнулся он. – Это то, что я младший из пяти братьев.

– Мне это тоже приходило в голову, – признался Дмитрий Николаевич. – Но пока я склонен снять с вас подозрения.

Граббе замер, очевидно не зная, оскорбиться или воспринять слова Дмитрия Николаевича за шутку, а тот, не обращая внимания на произведенный его откровенностью эффект, попросил.

– Напишите нам, пожалуйста, имена этих троих. Обещаю, что репутации честных людей мы не навредим, и, бог даст, сможем уберечь их от лишних неприятностей.

Поколебавшись несколько секунд, действительный статский советник вынул записную книжку, вечным пером написал в ней три имени, аккуратно вырвал лист и передал Рудневу. В последний момент рука его замерла.

– Вы, Дмитрий Николаевич, спрашивали меня, что я знаю про профессора Шлау. Так вот, я вспомнил. Тот, кто указан первым в списке, писал докторскую работу под руководством профессора. Аристарх Самсонович Миндинхов.

– Как?! – неожиданно воскликнул Белецкий и выдернул из руки Дмитрия Николаевича список. – Миндинхов?! Herrgott! So einfach ist das! (нем. Господи! Как всё просто!)

Белецкий достал карандаш и надписал над русской фамилией латинскую транслитерацию, исключив последнюю букву. Получилось никому из присутствующих неизвестное слово «Mindinho».

– Минь-джи´-ни-о, – прочитал Белецкий по слогам и перевёл. – На португальском это означает «мизинец».

На лице Граббе сменилась целая гамма эмоций от беспомощной растерянности до суровой решимости.

– Что ж? Значит, я доложу не только о факте утечки, но и назову имя предателя, – отчеканил он. – Комиссию, понятное дело, расформируют, а меня приладят к какой-нибудь ерунде как не оправдавшего доверия, но, по крайней мере, репутация остальных не пострадает. Спасибо, что помогли поймать сразу двух крыс. Честь имею, господа!

– Я опасаюсь, что крыс в этом деле больше, – заявил Руднев.

Поднявшийся было уйти действительный статский советник снова опустился в кресло.

– Почему вы так думаете, Дмитрий Николаевич? – напряжённо спросил он.

– Во-первых, из вашего рассказа следует, что, вероятно, в Панкратьевском ваш шифр был выставлен по крайней мере дважды, – принялся объяснять Руднев. – Где гарантия, что Мизинец имел лишь одного покупателя? А, во-вторых, вы сказали, что на «Чаше Купидона» Уваров написал цифры, соответствующие дням почитания двух святых. Так?.. То есть там было написано только это?

Дмитрий Николаевич написал в блокноте: «1.5.0.5.0.7.1.4?» и показал Граббе.

– Да, – осторожно ответил тот. – Но я всё равно не понимаю…

Руднев начертал ещё один ряд цифр и символов: «1.5.0.5.0.7.1.4 † 1.5.0.6.0.1.1.0?».

– А такой надпись вы там не видели?

– Откуда вы это взяли, Дмитрий Николаевич? – голос чиновника царской канцелярии сделался таким хриплым, что ему пришлось откашляться, чтобы прочистить горло.

– Срисовал с той же самой кадушки, но несколько часов спустя после того, как вы выясняли отношения с Уваровым. Выходит, что помимо вас и интенданта кто-то ещё из присутствующих на том вечере знал ваш шифр. И, по здравому рассуждению, таких должно быть минимум двое: тот, кто писал, и тот, кто должен был прочесть… Что скрыто за полным шифром, Михаил Николаевич?

Граббе несколько бесконечных секунд смотрел на свои до блеска начищенные туфли, потом наконец решился:

– Скажу так, если эти бумаги попадут в руки наших врагов, те без труда сорвут план эвакуации заводов. Проект нужно полностью переделывать. Текущая версия провалена… Простите, господа. Я должен торопиться. Литерному и так придётся меня ждать… Чем быстрее я доложу о случившемся, тем лучше, а такие новости нужно докладывать лично.

Чиновник императорской канцелярии поднялся и шагнул к двери. Руднев бросил взгляд на Кошко и отрицательно качнул головой.

– Постойте, Михаил Николаевич, – окликнул начальник московского сыска Граббе. – Думается мне, старина, горячку в таком деле пороть не стоит. Литерный ваш ещё немного под парами постоит. Чай, действительные статские советники задерживаются, а не опаздывают. Давайте-ка обдумаем ситуацию без сердца. Вон, как я вижу, у Дмитрия Николаевича какие-то соображения имеются.

Граббе поворотился, но на место не вернулся.

– Господа, не хочу показаться вам паникёром, но мне ситуация видится катастрофической, – сказал он сухо. – Я не имею права усугублять её, откладывая доклад. И не вижу, какие тут могут быть ещё соображения!

– Михаил Николаевич, и всё же подождите! – настойчиво попросил Руднев. – Выслушайте меня! Я не имею опыта придворной службы, но вследствие своего камер-юнкерства при дворе бывал и кое-что о тамошних порядках знаю. В частности, я нимало не сомневаюсь, что сразу после вашего доклада его высокопревосходительству Танееву44 будут не только призваны к ответу предатели, но и полностью похоронен весь проект, да так, чтобы и памяти о нём, а также о случившемся скандале, не осталось. Ваша канцелярия умеет хранить свои тайны и от полиции, и от жандармских, и даже от Генштаба! И это значит, что никого из изменников, кроме Уварова и Миндинхова, установить не удастся.

– Если проект похерят, это уже не важно! – хмуро возразил Граббе. – Не будет тех сведений, которые кто-то кому-то сможет продавать!

– Ваш проект – не единственный интерес вражеских разведок! – настойчиво продолжил увещевать Дмитрий Николаевич. – Не будет его, эти же персоны станут другие государственные тайны врагам России раскрывать! И сколько трудов потребуется, чтобы их на чистую воду вывести! А тут реальная ниточка! Вы сами первоначально намеревались мерзавцев своими силами ловить! И ведь поймали! Так давайте доведём дело до конца!

– Вы хоть понимаете, о чём меня просите! – всплеснул руками действительный статский советник. – Я за такое самоуправство должности лишусь, и пенсии мне не видать. Я обязан доложить!

– Так вы уже не доложили, когда записки в витринах развешивали! – усмехнулся молчавший всё это время Терентьев. – Что уж вам, ваше превосходительство, по волосам-то плакать, когда голова и так под топором.

Незлобивая ирония сыщика отчего-то вдруг разом успокоила чиновника царской канцелярии. Он вернулся в своё кресло, закинул ногу на ногу, снова посмотрел на часы, но уже как-то абсолютно равнодушно, и деловито спросил:

– Ну-с, господа, и какие у вас идеи?

Литерный так и не дождался действительного статского советника. Однако менее чем через полчаса Граббе покинул конспиративную квартиру, спеша приступить к исполнению своей части плана по разоблачению изменников, на разработку и согласование основной идеи которого времени потребовалось совсем немного. Зато обсуждение конкретных оперативных деталей, на котором Михаил Николаевич уже не присутствовал, доверив эту часть сыщикам, вызвало серьёзные и долгие прения.

Предложенная Рудневым операция была непростой и требовала особой аккуратности исполнения, а суть её сводилась к тому, чтобы заставить всех известных и пока неизвестных участников приступного сговора занервничать и от того проявить себя.

В практической плоскости план состоял в следующем: Граббе в полной секретности от всех самолично должен был изготовить альтернативную версию фрагмента того параграфа, что интересовал Уварова и второго неведомого шпиона, оставившего более длинную надпись на «Чаше Купидона». Фальшивый фрагмент требовалось подсунуть интенданту, зародив в нём подозрение, что первоначальный документ «липа». Сомнения в подлинности имеющихся у него бумаг должны были заставить Уварова потребовать объяснений от Мизинца, который в свою очередь тоже должен был забеспокоиться от этакой новости.

Далее план начинал опираться исключительно на гипотезы и допущения. Руднев предполагал, и его соратники согласились с ним, что вторым покупателем сведений была личность крайне серьёзная, не в пример вороватому полковнику. Вероятнее всего это был представитель разведки одного из вражеских государств. Шутить шутки с таким персонажем было бы крайне опасно, и Мизинец, имевший с ним дело, должен был это хорошо знать, а потому немедленно сообщить своему основному покупателю о произошедшем недоразумении. Оставалось только организовать за Миндинховым тотальную слежку, и проверить каждый его контакт, один из которых обязательно должен был вывести на шпиона.

Конечно, оставался вариант, что Мизинец либо слишком труслив, либо слишком глуп, либо слишком жаден и вследствие этого решит утаить от делового партнёра свою промашку, но в этом случае вражеский агент наверняка сам должен был держать его под бдительным присмотром и проявить себя, выйдя на связь с Мизинцем уже по собственной инициативе.

Граббе пообещал изготовить фальшивку к утру, если приступит к делу немедленно, и поспешил удалиться, предоставив остальным дорабатывать детали. Кошко также объявил, что должен идти, но позже желает выслушать от Терентьева все подробности.

Уже в дверях Аркадий Францевич остановился и, вполоборота глянув на своего помощника, сурово спросил:

– Вы когда извиняться собираетесь, Анатолий Витальевич?

– Это за что же? – набычился коллежский советник.

– За то, что посмели счесть меня продажной шкурой! – рявкнул начальник московского сыска.

– Я такого не говорил! – упрямо возразил Терентьев. – Я лишь просил вас дать объяснения тому факту, что записка с адресом и временем оказалась в интендантском портфеле.

– Посмели бы вы ещё такое сказать! – прошипел Кошко. – Да вам и говорить ничего не надо было, господин коллежский советник, у вас всё на лице было написано!

– Может, вы чего не так прочли, ваше высокородие! – огрызнулся Анатолий Витальевич.

Аркадий Францевич скрестил на груди руки и гневно уставился на помощника.

– Я жду ваших извинений, Терентьев!

Коллежский советник угрюмо смотрел на начальника исподлобья, а потом лицо его вдруг сделалось усталым и одновременно с тем просветлело.

– Не стану я извиняться, Аркадий Францевич, – мягко и миролюбиво сказал он. – Не за что мне. Сами бы вы, окажись в моей ситуации, неужто бы от сомнений удержались? Вы такой же старый легавый пёс, как и я, и в каждом шорохе вам тоже зверьё мерещится, особенно сейчас, когда из-за каждого угла волчьи глаза посверкивают. Будет вам обижаться! Кабы я и впрямь доверие к вам утратил, разве бы я сел к вам в авто и им бы позволил?

Терентьев кивнул в сторону друзей, которые тщательно делали вид, что не видят и не слышат происходящей стычки.

Статский советник ещё с полминуты буравил строптивого подчинённого недобрым взглядом, а потом тоже смягчился и усмехнулся:

– И то верно, Анатолий Витальевич, собаки с волками уж больно похожи и мордой, и статью. В нынешние темные времена и не сразу разберешь, где кто. Вы уж, господа, смотрите, след не спутайте!

Кошко снова поворотился уходить, но опять остановился.

– Да, забыл совсем! – сказал он уже в своей обычной деловитой манере. – Личность одного из тех супчиков, с которыми вы, Дмитрий Николаевич, в «Национале» перестреливались, предположительно удалось установить. Архивариус при окружной военной канцелярии узнал его по портрету. Этот нынче бумажный червь без одной ноги в прошлом был лихим малым – отставной младший унтер из пластунов45. Всю японскую кампанию прошёл, там же и увечье получил. В общем, по его словам, изобразили вы, Дмитрий Николаевич, аккурат его сослуживца из соседней роты. Думается мне, что и второй тоже из бывших пластунов, потому и ловок так был. Так что будьте осторожны, господа. Честь имею!

Аркадий Францевич ушёл, оставив друзей продумывать тактику предстоящей операции.

Организовать слежку за Уваровым и Миндинховым было делом хоть и непростым, но в реализации понятным и взятым Терентьевым в свои руки. Оставался открытым вопрос, каким образом подсунуть интенданту фальшивый документ. Решение предложил также Анатолий Витальевич, но оно встретило принципиальные возражения как со стороны Руднева, так и со стороны Белецкого, хотя каждый из них основывался на своих собственных соображениях, в корне противоречащих друг другу.

Терентьев высказал идею воспользоваться историей с портфелем Уварова, похищенным мадам Атталь:

– Пусть француженка, как и предлагала, сама вернёт портфель полковнику, а мы подсунем в него несколько лишних документов, в том числе и фальшивку Граббе. Он станет проверять бумаги и наткнётся на нашу наживку.

– Такая подтасовка будет очевидной, – возразил Белецкий. – Он же поймет, что документы не сами собой среди бумаг возникли. Его это насторожит!

– И хорошо, что насторожит! Вспомните, господа, что этот ракалия (устар. мерзавец) предпринял, когда записку Граббе нашёл. Он по жадности своей отнюдь не затаился и не ретировался, а сунулся в капкан.

– Ну, не сразу он туда сунулся… – продолжал возражать коллежскому советнику Белецкий. – Да и меня не то волнует, что Уваров суетиться не начнёт. Думаю, ещё как начнёт, ваша правда, Анатолий Витальевич… Меня куда больше тревожит француженка. А если бумаги найдёт она?

– Это каким же образом? – удивился Терентьев. – Она и те, что первоначально в портфеле были, не могла без помощи Дмитрия Николаевича разобрать! Да и повода по второму кругу в документах копаться у неё не будет.

– А я вот не уверен! – упирался Белецкий. – Мне вся эта история с портфелем кажется исключительно подозрительной! И сама Атталь личность тёмная. По всему выходит, что она та ещё авантюристка и, возможно, ведёт какую-то свою игру. Может, она гамбит с портфелем неспроста перед Дмитрием Николаевичем разыграла!..

– Белецкий, уймись! – оборвал друга Руднев. – Шарлотта, конечно, себе на уме и не скрывает этого. Ради своей коммерции она на многое пойти готова, в том числе и на деяния противозаконные. Но она и впрямь не могла сама с бумагами интенданта разобраться и пошла со мной на сделку, чтобы получить интересующие её сведения в обмен на те, что окажутся полезными для меня.

– То есть вы, Дмитрий Николаевич, согласны, что мы можем подсунуть в портфель нашу филькину грамоту, и француженка ничего не заметит? – воодушевился Анатолий Витальевич.

– С тем, что может и не заметить, согласен, – ответил Руднев. – Но я решительно против использования мадам Атталь в опасной игре, да ещё и вот так, исподтишка!

– Руднев, да полно! – воскликнул коллежский советник. – Вы говорите о женщине, которая вероятнее всего велела своему конкуренту нож в бок сунуть, которая похитила портфель с военными документами и которая, по собственному же признанию, хранит компромат на сильных мира сего со всей Европы.

– Какие бы грехи не числились за мадам Атталь, это не даёт нам право использовать её как слепое орудие против неизвестного, но несомненно серьёзного противника!

– Или самим стать слепым орудием in ihren zarten Händen! (нем. В её нежных ручках) – сухо вставил Белецкий.

Поняв, что против возражений сразу двоих ему не устоять, Терентьев сдался:

– Хорошо, господа! Портфель и француженку отметаем. Что предлагаете вы?

– Я бы не стал отметать вашу идею, Анатолий Витальевич, – ответил Руднев, меняя распределение голосов, так что теперь Белецкий оказался в меньшинстве. – Я лишь предлагаю её немного подправить. Мы не станем подбрасывать фальшивую бумагу в портфель Шарлотты, а попросим её вернуть похищенные документы Уварову на возмездных условиях, например, в счёт очередной взятки. Он безусловно согласится, и тогда Атталь уже за более серьезный гонорар или услугу предложит полковнику купить у неё Граббевский фальсификат. Источник документа она называть не станет, но после истории с похищенным портфелем Уваров и сомневаться не будет, что бумага попала к ней аналогичным путём. В частности, это добавит интенданту уверенности в подлинности документа.

Терентьев с Белецким смотрели на Руднева скептически. Расклад в споре снова поменялся, на этот раз не в пользу Дмитрия Николаевича.

– Ваше предложение, Руднев, значительно хуже моего! – наконец высказался коллежский советник. – Во-первых, для вашей ненаглядной Атталь оно значительно более рискованно. А, во-вторых, ей придётся объяснить, на кой чёрт нам понадобилось скармливать интенданту неизвестно откуда взятый секретный документ.

– А самое скверное в вашей идее, Дмитрий Николаевич, то, что мы будем вынуждены довериться этой женщине! – поддержал сыщика Белецкий. – Где гарантия, что она, скажем, не продаст бумагу какому-нибудь третьему лицу или ещё что-нибудь похлеще не придумает. Sie ist zu unberechenbar! (нем. Она абсолютно непредсказуема!)

– Риск для мадам Атталь будет в любом случае, но он будет осознанным, а значит, управляемым. В частности, ваши агенты, Анатолий Витальевич, смогут её подстраховывать, – принялся отстаивать свою позицию Руднев. – Объяснять ей особо ничего не придётся. Она знает, что я расследую смерть Вяземского, и сама подозревает, что Уваров может быть к ней причастен. Шарлотта не та женщина, которая станет задавать вопросы, на которые очевидно не сможет получить честных ответов. Она либо согласится помочь, либо откажется! А что касается её непредсказуемости, то тут ты, Белецкий, сгущаешь краски. Не сомневаюсь, что мадам Атталь постарается извлечь из участия в нашей затее максимум личной выгоды, но своё поручение выполнит в полной мере и согласно договорённостям. У неё принципы капера46, бесспорно, корыстные, но не лишённые понятия о чести.

– Вроде как Капитаном Чарльзом Джонсоном47 вы зачитывались, учась в гимназии! – проворчал Белецкий. – Впрочем, продолжая вашу флибустьерскую аллегорию, должен заметить, что предпочёл бы иметь дело с Эдвардом Тичем48, нежели с этой женщиной.

– Уж не знаю, что тебя, Белецкий, так напугало в мадам Аталль, – съехидничал Дмитрий Николаевич, – но спешу утешить! Иметь с ней дело тебе не придётся. Я сам переговорю с ней завтра, когда она придёт ко мне на сеанс.

Белецкий сделал каменное лицо, давая понять, что продолжать препирательства не намерен, но остаётся при своём мнение. Терентьев же ещё раз попробовал урезонить Дмитрия Николаевича.

– А если француженка откажется нам помогать, а то ещё и расскажет всё Уварову? Тогда вся наша затея псу под хвост!

– Не откажется и не расскажет! – уверено возразил Руднев. – Ей куда выгоднее получить над Уваровым власть и сделать меня своим должником. Доверьтесь мне, господа, я знаю, что делаю!

На том они и порешили.

Однако уже дома на Пречистенке терзаемый подозрениями Белецкий всё-таки не выдержал и снова вернулся к разговору.

– Дмитрий Николаевич, я прошу вас ещё раз обдумать ваши намерения. Мне кажется, вы забыли о двух объективных фактах, которые не позволяют нам делать мадам Атталь своим союзником.

– Что за факты, Белецкий?

– Француженка присутствовала в тот злополучный вечер у Каменских. Значит, она входит в число тех, кто мог оставить надпись на кадушке. В пользу этой версии может говорить и то, что краткий набор цифр ей точно был известен! Она видела его в портсигаре Павла Сергеевича.

– Как раз переданный Шарлоттой портсигар и её рассказы про украденный из царской канцелярии документ, про Мизинца и про неких Михаила Грузинского и Иоанна Болгарского говорят в пользу того, что она ничего не знает об этой истории, ну или если что-то и знает, то лишь несущественные обрывочные сведения.

– А если это блеф для отвода глаз?

– Ничего себе «для отвода глаз»! Да она нам помогла аферу вскрыть и на Мизинца выйти! Сам посуди! Если бы у неё с ним дела были, она бы его сдавать не стала.

– Мало ли какие у неё могут быть мотивы! При всём моём уважении к вашей прозорливости, Дмитрий Николаевич, мадам Атталь вполне способна и чёрта обвести вокруг пальца! Эта женщина чрезвычайно умна!

– Тут я с тобой соглашусь! – рассмеялся Руднев. – Подобных женщин я раньше не встречал!.. И всё же, Белецкий, она никак не могла быть автором второй надписи.

– Вы не можете быть в этом абсолютно уверены!

– Я в этом уверен! – возразил Руднев и жестом пресёк возражения, готовые вырваться у Белецкого. – Она в буквальном смысле слова не могла этого сделать. Физически не могла! Потому что надпись была с обратной стороны кадки – с той, что что между пальмой и стеной.

– Я ничего не понял! Объясните! – потребовал Белецкий.

– Ты представляешь себе вечернее платье женщины? Без посторонней помощи она в нём едва ли может поднять оброненную вещь, не то что, согнувшись в три погибели, ползать на карачках в узком проёме под мокрыми листьями. Это и в мужском-то костюме было сделать непросто! Поверь мне, Белецкий, ни одна из дам, в том числе мадам Аталль, не смогла бы пробраться за эту чёртову кадушку, если бы только не разделась.

Белецкий был вынужден согласиться с таким очевидным аргументом.

– Ты говорил, что есть два объективных факта, – заметил Дмитрий Николаевич. – Первый мы обсудили. Второй какой?

Белецкий замялся, а потом заговорил, не глядя в лицо собеседника, тщательно подбирая слова и сбиваясь с русского на немецкий.

– Дмитрий Николаевич… Logischer Weise… (нем. По логике вещей) Мадам Атталь ein begründeter Verdächtiger (нем. самый очевидный подозреваемый) на роль убийцы Павла Сергеевича. Если доктор Петуш nie falsch (нем. не ошибается), и князя действительно убило Todesschuss Händedruck (нем. смертельное рукопожатие), кому как не ей было проще всего сделать это eine sichere (нем. наверняка). Остальным гостям Zufälligkeit (нем. случайность) могла помешать berühre ihn an der Hand (нем. коснуться его руки). А мадам Атталь была Intimität (нем. близка) с Павлом Сергеевичем и на приеме провела много времени in der direkt Nähe (нем. в непосредственной близости)… Kurz vorher der Tragödie… (нем. Незадолго до трагедии)

Высказав жестокое подозрение, Белецкий взглянул на Руднева, ожидая увидеть на лице друга негодование или горечь, но тот выглядел отстранённым и рассеянным, только туманные глаза Дмитрия Николаевича напряжённо высматривали что-то за гранью этого мира.

– Дмитрий Николаевич, – тихо окликнул Белецкий, выводя Руднева из глубокой задумчивости.

Тот вздрогнул и тряхнул головой.

– А?.. Что ты сказал?

– С какого места вы перестали меня слушать?

– Извини! Я всё слышал… Просто… Мне показалось, ты сказал что-то очень важное…

– Я говорил вам про мадам Атталь и Павла Сергеевича.

– Да-да!.. Конечно… Послушай, Белецкий, ты, бесспорно, прав насчёт того, что Шарлотта лучше других подходит на роль убийцы. Но согласись, если рассуждать исключительно логически, то и моя кандидатура ничуть не хуже. Однако меня ты в душегубы не записываешь, потому что судишь не только головой, но и сердцем. Так вот моё сердце твёрдо убеждено, что мадам Атталь не убийца. Авантюристка, да! Хитрый и циничный делец, да! Но не убийца!

– Ваше сердце, Дмитрий Николаевич, всегда было легкомысленным и ненадёжным советчиком, – проворчал Белецкий, но более спорить не стал.

Мадам Атталь, поджав под себя босые ноги и кутаясь в бархат, устроилась на диване в кабинете Руднева и с видом гимназистки, ожидающей похвалы за примерное поведение, воззрилась на стоявшего у стола Дмитрия Николаевича.

Белецкий, пряча глаза и опасаясь смотреть в сторону француженки, развернул перед Рудневым сафьяновую папку.

– Михаил Николаевич приложил к бумагам записку, – торопливо произнёс он, очевидно прикладывая чрезвычайные усилия, чтобы скрывать возмущение беспардонностью француженки. – В ней изложено краткое резюме документа, призванное помочь преподнести его так, чтобы… чтобы известное вам лицо оказалось максимально заинтересовано… Уверен, вы разберётесь…

Не добавив более ни слова, Белецкий направился вон из кабинета.

– Не уходите, пожалуйста, месье Белецкий! – остановила его мадам Атталь.

Белецкий замер, вопросительно взглянул на Руднева, и тот утвердительно качнул головой.

– Не вижу, чем я могу быть здесь полезен, – деревянным голосом произнёс Белецкий.

– Я уже говорила вам, что считаю две головы лучше одной, а три – лучше двух, – спокойно объяснила мадам Атталь. – Я деловой человек, господин Белецкий, и не привыкла отказываться от дополнительных умных голов только потому, что кто-то кому-то… как это вы говорите?.. словно косточка в горле.

– Кость, – уточнил Руднев.

– Словно кость в горле, – послушно поправилась француженка.

Белецкий снова обменялся взглядом с Рудневым и наконец поднял глаза на Шарлотту.

– Если вы желаете, чтобы я остался, извольте одеться, мадам, – отчеканил он.

Женщина подтянула бархат на груди и накинула свободный конец покрывала на обнажённые плечи.

– Так вполне целомудренно, – заявила она. – А к обеду я обещаю надеть платье.

– Мадам остается на обед? – вопрос Белецкого был обращён к Дмитрию Николаевичу, но ответила сама Шарлотта.

– Да, на обед я останусь. А на ужин не смогу, дела. Но когда я с ними закончу, могу приехать и остаться на завтрак.

Белецкий снова рванул к двери, но тут в ситуацию вмешался Руднев, которому и эпатаж Шарлотты, и ханжество Белецкого в равной степени казались ребячеством, на которое он более не желал тратить время.

– Белецкий, я прошу тебя остаться. А тебя, Шарлотта, прошу выслушать меня.

Француженка снова приняла вид прилежной гимназистки, а Белецкий нехотя воротился и, по своему обыкновению, примостился на подоконнике. Убедившись, что, если не мир, то хотя бы порядок восстановлен, Дмитрий Николаевич обратился к мадам Атталь.

– Шарлотта, ты рассказывала мне про полковника Уварова. Говорила, что он не чист на руку, а возможно, замешан и в более серьёзных преступлениях, и что об этом было известно князю Вяземскому.

– C'est un tueur? (фр. Он убийца?) – вскинулась Шарлотта, лицо её сделалось холодным и жестоким.

– Je ne sais qui l'a tué! (фр. Я не знаю, кто убийца!) – ответил Руднев. – Но я, думаю, что мы сможем выяснить это, вскрыв аферы интенданта. И для этого мне нужна твоя помощь.

– Мне нужно украсть у него ещё какие-нибудь документы? – с деловито-серьёзным видом спросила француженка.

– Нет, наоборот…

– Подсунуть chose de pire sur? (здесь фр. компромат)

– Нет, мы не хотим его оболгать, а хотим спровоцировать.

Дмитрий Николаевич вынул из ящика стола интендантский портфель.

– Как ты думаешь, Шарлотта, Фёдор Борисович очень удивится, если ты предложишь ему выкупить похищенные бумаги?

– Он совсем не удивится, только очень разозлится и станет ругаться как… пьяный сапожок.

– Как пьяный сапожник, мадам, – подал голос Белецкий.

– Какая разница!.. В общем, купит как миленький! Только мне это зачем? Эти бумаги не столько стоят, чтобы ради них возиться. Проще подбросить ему этот хлам.

– А если ты намекнёшь ему, что не он один бросает секретные документы где попало, так что их потом неожиданно находит французская поданная? И что, если он заплатит вдвое, к его бумагам может быть приложена бумажка из другого портфеля?

Шарлотта широко распахнула глаза и всплеснула руками, так что бархат соскользнул с её плеч.

– Вчера, Дмитрий, ты пугал меня своим суровым русским законом, а сегодня предлагаешь торговать секретными документами? – воскликнула она. – Надеюсь у тебя хорошие связи в полиции и в охранке, и мне не придется… – француженка наморщила лобик, припоминая, и выпалила скороговоркой… – Мне не придётся в цинтовке на шконке (жарг. койка) париться?

Белецкий издал невнятный каркающий звук, а у Дмитрия Николаевича отвисла челюсть.

– Кто тебя научил такому русскому языку, Шарлотта?! – выговорил он, когда к нему вернулся дар речи. – Это тюремный argot! (фр. Арго – язык деклассированных групп общества)

Мадам Атталь звонко рассмеялась и внесла ясность.

– Один из моих телохранителей русский. Беглый с каторги… Но ты мне так и не ответил, Дмитрий. Ты хочешь, чтобы я продала Théodore секретный документ?

– Не настоящий. Это будет подделка, но неотличимая от оригинала.

– И что это будет за поддельный документ? – интонации мадам Атталь сделались такими, с какими она, должно быть, обсуждала заключение нового контракта. – Ты же понимаешь, Дмитрий, я должна знать свой товар, чтобы суметь продать его.

– Это выдержка из реестра земель, кои Его Императорского Величества канцелярия намерена приобрести в собственность.

Руднев протянул мадам Атталь полученную от Граббе бумагу.

Шарлотта внимательно просмотрела документ и задумалась.

– Это будет слишком подозрительно, если я предложу только портфель и эту бумагу, – сказала она наконец. – Уваров, конечно, глупец, но не вокруг дурак.

– Круглый дурак, – поправил Белецкий.

– Да!.. Он не круглый дурак и, кроме того, он трус. Мы его не спровоцируем, а спугнём… Если вы позволите, господа, я знаю, как сделать так, чтобы и у мухи нос не заострился!

Руднев с Белецким недоумённо переглянулись, а потом, одновременно сообразив, выпалили хором:

– Комар носа не подточил!

Француженка утвердительно кивнула и продолжила.

– Я устрою для Théodore настоящую ярмарку! Помимо вашего реестра предложу ему купить ещё несколько интересных бумаг.

– А где ты их возьмёшь, Шарлотта? – осторожно поинтересовался Дмитрий Николаевич.

– Ты забыл про мой сейф, Дмитрий? – мурлыкнула француженка и, потирая руки, возбуждённо добавила. – Как вы вовремя всё это задумали, господа! Сегодня вечером Théodore поедет в клуб проигрывать в карты. Что ж, я предложу ему игру поинтереснее!.. Только для этого придётся поменять все мои сегодняшние планы!.. Господин Белецкий, просите подавать обед как можно скорее. Мне ещё нужно успеть в банк.

– В какой клуб? – уточнил Руднев.

– В Разумовский, – ответила француженка. – В тот, что на Тверской. Ты бывал в нём, Дмитрий?

– Да, у меня членство в этом клубе… Но как ты, Шарли, намереваешься в него попасть? Женщинам вход туда воспрещён.

– Там даже женской прислуги нет, – вставил Белецкий.

Француженка одарила своих собеседников высокомерным взглядом и выразительно фыркнула.

– Мужчины – такие снобы! – заявила она, небрежно поправляя нескромно сползший на груди бархат. – Не беспокойтесь, господа, с этим проблем не возникнет.

– И всё же? – настаивал Дмитрий Николаевич.

Мадам Атталь снисходительно улыбнулась.

– Что является непременным атрибутом этого клуба, Дмитрий? – спросила она.

Руднев на секунду задумался и ответил.

– Сотерн52.

– Верно, – подтвердила Шарлотта. – И да будет вам известно, господа, что сотерн в Разумовский клуб поставляется исключительно с винодельни Château d’Yquem (фр. Шато д’Икем), которую я унаследовала от своего первого мужа. Так вот, по уставу клуба поставщик сотерна является его безусловным и пожизненным членом. Мужчина он при этом или женщина, не уточняется… Так что там насчёт обеда? Я голодна.

– Я уговорил Шарлотту поехать к нам на Пречистенку. Под твоей охраной ей будет там безопаснее, чем в «Национале»… Когда доедете, сообщи мне сюда и вели позвать для Шарли доктора, – торопливо наставлял Белецкого Дмитрий Николаевич.

Белецкий смотрел хмуро, но возражать взнервлённому Рудневу не смел.

– Не беспокойтесь, Дмитрий Николаевич, – ровно ответил он. – Я позабочусь о мадам Атталь.

Коротко кивнув, Белецкий подошёл к француженке и учтиво подал ей руку.

Женщина неестественно прямо сидела в кресле, обхватив себя руками словно от холода и глядя прямо перед собой тусклым взглядом. Губы Шарлотты были плотно сжаты, на лбу между изящными бровями проступила глубокая складка, прическа была помята, и из неё выбивалось несколько шелковистых каштановых прядей. На столике подле кресла лежала отколотая шляпка с вуалеткой, а рядом с ней стояла рюмка с какими-то контрабандными успокоительными каплями из личных запасов Тит Титыча, к которым француженка не притронулась.

Мадам Атталь вздрогнула, поднялась и молча проследовала за Белецким, проигнорировав предложенную руку.

Руднев проводил Шарлотту тревожным взглядом и повернулся к вошедшему в этот момент в общую залу Терентьеву.

– Как сквозь землю провалился! – мрачно ответствовал тот на немой вопрос Дмитрия Николаевича. – Видать, ход какой-то скрытый знал. Наверняка тут такие есть, хотя этот ушлый жук – Тит Титыч – и божится, что ничего такого в вашем благородном заведении нет и быть не может.

Коллежский советник говорил о профессоре Шлау, исчезнувшем неизвестно куда после трагического происшествия в читальном зале.

Когда Руднев проснулся, Шарлотты рядом с ним не было, а часы показывали начало десятого.

Досадуя на себя за непростительно долгий сон, а ещё больше на Белецкого, который против обыкновения не соизволил разбудить его спозаранку, чтобы погнать упражняться в единоборстве или фехтовании, Дмитрий Николаевич вызвал Никифора, и тот доложил, что мадама изволили подняться в семь часов и тут же уехали, что Белецкий как всегда бодрствует с пяти утра и чем-то там невероятно занят по бухгалтерским делам, и что завтрак может быть подан, как только будет угодно барину. Барину, трапезничавшему последний раз в середине прошлого дня, угодно было завтрак не откладывать, и через полчаса он уже сидел за столом вместе с мрачным и молчаливым управляющим, который толком не притронулся ни к одному блюду.

Дмитрий Николаевич искоса поглядывал на Белецкого и несколько раз попытался завести разговор, но получал лишь скупые односложные ответы. Наконец, ему надоел безмолвный демарш друга. Он отложил приборы и спросил:

– Белецкий, почему ты не ешь? Тебе нездоровится?

– Я здоров, – хмуро отозвался Белецкий, не отрывая глаз от чашки, в которой уже минут пять размешивал сахар.

– Стало быть, обиду на меня держишь? – не унимался Руднев.

Белецкий глянул на Дмитрия Николаевича исподлобья и буркнул:

– С чего бы?

– С того, что вчера вечером разговор у нас вышел занозистый. Извини, что я сорвался и дверью хлопнул. Негоже мне было так себя вести!

– Вы в своём доме, Дмитрий Николаевич, и вправе двери хоть с петель сносить, – снова отвернувшись, глухо ответил управляющий.

– Белецкий, я ведь не отстану! – упрямо заявил Руднев. – Изволь объяснить, что происходит? Не томи, говори уже!

– А что мне вам говорить, коли вы слушать не станете! – взорвался Белецкий. – Blödes Gespräch! (здесь нем. Воздух сотрясать!)

– А ты попробуй, – предложил Руднев, догадываясь уже, о чём предстоит разговор. – Я к твоим нравоучениям привычный!

Белецкий откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Что ж, извольте! Sie zwingen! (здесь нем. Сами напросились!) – резко заявил он. – Я считаю, что ваши отношения с мадам Атталь ollkommen inakzeptabel! (нем. Абсолютно недопустимы!)

– Вот как? От чего же такая резкость суждений?

– Sie werden hier blinde Begierde! (нем. Вы поддаётесь слепой страсти!) И она утянет вас в омут!

– Белецкий, а если я скажу тебе, что это не страсть, не прихоть, не увлечение? Если скажу, что люблю эту женщину? Люблю, понимаешь?!

– Ещё не легче!

– Да, Белецкий! Я люблю её! Я хочу дать ей своё имя! Хочу, чтобы она родила мне детей!

– Mein Gott! (нем. Бог мой!) Дмитрий Николаевич! Hört auf, besinnt euch! (нем. Опомнитесь! Придите в себя!)

– Почему это я должен опомниться?! Что ты видишь предосудительного в моём желании жениться на любимой женщине?!

– Ваше желание вполне благородно! Но вы не можете на ней жениться! Es ist unmöglich! (нем. Это невозможно!)

– Почему?!

– Потому что она вовсе не та благородная дама, за которую себя выдаёт!

– Белецкий, тебя беспокоит, что наш брак будем мезальянсом? За честь мою фамильную переживаешь? Так знай, мне всё равно, кто она и откуда родом! Её прошлое не имеет для меня никакого значения!

– Ваша фамильная часть, Дмитрий Николаевич, – ваше личное дело! Я не вправе судить об этом и тем более высказываться! И я говорю вам не о прошлом мадам Атталь! Ich spreche von der Gegenwart! Sie ist eine Betrügerin! (нем. Я говорю о настоящем! Она мошенница!) Авантюристка, шагающая по головам!..

– Белецкий, не смей! – оборвал друга Руднев.

– Нет уж, Дмитрий Николаевич, я скажу! Вы сами хотели от меня откровенности! Мадам Атталь использует вас! Она задурила вам голову и полностью подчинила вас своей воле! Вам изменяет не только здравый смыл, но и глаза! Она погубит вас!

– Прекрати, говорю! Поссоримся!

Белецкий вскочил из-за стола и отшвырнул салфетку.

– Letztes Wort! (нем. Последнее скажу!) Со своей жизнью, Дмитрий Николаевич, вы вольны делать всё, что вам вздумается! Но я не позволю вам ставить на кон расследование, которое изволил поручить нам сам государь, и которое, смею напомнить, вы начали после убийства вашего друга. Ich habe allen Grund zu misstrauen (нем. У меня есть все основания подозревать), что мадам Атталь может иметь в этой истории свой, отнюдь не благородный интерес. И если вы к этому слепы, я глаза закрывать не стану! И действовать буду соответствующе!

Белецкий коротко поклонился Рудневу и стремительным шагом вышел из столовой, оставив Дмитрия Николаевича в одиночестве злиться на друга за его непримиримую позицию и жестокие слова, а ещё больше на себя за неспособность найти достойный ответ и защитить Шарлотту и свои чувства к ней от безжалостных нападок.

Спустя полчаса на Пречистенку с новостями явился Анатолий Витальевич, и на этот раз их оказалось немало.

Для начала он рассказал, что помощник начальника Бутырской тюрьмы Фролов ненадолго пришёл в сознание и попросил принести ему бумагу и карандаш. Врач решил, что Алексей Степанович желает дать письменные показания о случившемся, но тот написал всего лишь три слова.

– Вот, господа, извольте видеть.

И Терентьев продемонстрировал друзьям записку, нацарапанную неровным рваным почерком: «Вервольф крещёный Терентьеву».

– Что он этим хотел сказать, не знаю, – потирая подбородок, произнёс коллежский советник. – Врачи говорят, что это и вовсе может быть проявлением помешательства. Надеюсь, они ошибаются, и позже всё выяснится. Пока одно ясно, опять у нас в деле след ликантропа.

Что касалось исчезнувших профессора и полковника, то первого обнаружить пока не удавалось, невзирая на все старания наружной полиции и сыскной агентуры, а вот интендант проявился уже к утру.

Информаторша – девица из борделя на Петровском бульваре – сообщила, что Уваров, являющийся завсегдатаем сего заведения, вломился туда среди ночи, но вкушать греховных развлечений не пожелал, а с мольбами и бранью прорвался к самой бандерше, достославной Эмилии Треф, у которой и пробыл до утра. Наблюдательная и жадная до казённых премиальных блудница тут же смекнула, что дело, видать, нечисто, и, отлучившись на пару минут, добежала с записочкой до дежурившего на углу городового. Служивый, привычный к гражданской ответственности шалав в плане доносительства, незамедлительно передал реляцию в сыскное.

Приставленные к лупанарию филёры срисовали Фёдора Борисыча после заутрени. Одетый в занюханное штатское, очевидно с чужого плеча, кое было значительно уже полковничьего, со сбритыми усами и в кудлатом театральном парике, интендант, беспрерывно озираясь, дошёл до аптеки на углу Сергиевского переулка. Там он испросил разрешения воспользоваться телефоном, кратко, но темпераментно с кем-то приговорил и поспешил обратно в заведение мадам Треф, откуда более носа не показывал. Подслушать разговор полковника не получилось, но благодаря оперативным действиям на телефонной станции удалось выяснить, что звонил ряженый интендант в ателье мужского платья Соломона Хейфеца. Филёры сунули служившему при ателье мальчишке-посыльному фотокарточки Уварова и Миндинхова, и тот признал в них постоянных клиентов. В общем, были все основания предполагать, что и впрямь, по выражению мадам Атталь, интендант заглотнул наживку, и теперь оставалось только осторожно следить за ним и его подельником и надеяться, что эта слежка позволит выйти на других покупателей канцелярских тайн.

Следующая новость касалась гимназиста Алёши Жарковского. Его брат рассказал, что последние несколько недель стал замечать за младшеньким разные странности. Алёшенька сделался замкнут и неразговорчив, иной раз пропадал где-то по полдня и отказывался говорить где. Однажды старший брат застал его ночью сжигающим в печке какие-то бумаги. Брат потребовал объяснений, но Алёша только наговорил ему грубостей. Особенно же встревожился отставной корнет, когда обнаружил выкинутую в мусор тряпку, пропитанную оружейным маслом. Заводить разговор с младшим он не решился, но на всякий случай отдал свой наган и патроны к нему на сохранение приятелю.

– Жарковский-старший всерьёз опасается, что брат мог примкнуть к какой-нибудь революционной ячейке, – рассказывал Терентьев. – Сейчас каждый второй гимназист этими глупостями увлекается. Начальник гимназии мне, конечно, на образах клялся, что, де, в его заведении этакой заразы в помине нет, но ведь почтенный человек и ошибаться может. В общем, обратился я за помощью к хорошим людям в жандармском. Глядишь, и выяснится что.

Доктор Петуш извлёк из тела гимназиста пулю, которая действительно оказалась револьверной в четыре с половиной линии. Таким образом гипотеза о третьем стрелке полностью подтвердилась. Но вопрос о личности, сделавшей роковой выстрел, оставался открытым. Никто из свидетелей таинственного стрелка не приметил. Хозяина пальто тоже не нашлось.

– Остаётся предполагать, что тот, кто позабыл пальто, проник в читальный зал, а после покинул его через какой-то тайный ход, – рассуждал коллежский советник. – Возможно, и профессор им же воспользовался. Однако надежды найти его нет никакой. Разумовский клуб, что твой Зимний Дворец, шарить там полиции не дозволят.

– Если бы удалось раздобыть план-схему дворца, я мог бы попробовать вычислить по ней скрытые помещения, – предложил Руднев и покосился на Белецкого, безмолвно и неподвижно подпиравшего подоконник. – Белецкий вчера рассказал мне, что ему показалось, будто в руках мадам Атталь был «Бульдог». Я, правда, ничего такого не видел, и считаю, что он ошибается, тем более что на платье Шарлотты не оказалось следов пороха или масла, но всё же… Вы уверены, Анатолий Витальевич, что читальный зал был хорошо обыскан? Вдруг где-нибудь под шкафом мы с вами револьвер пропустили?

Терентьев задумался и уверено ответил.

– Не может такого быть. Там три раза каждый угол проверили, в том числе и мы с вами, Дмитрий Николаевич. Если только француженка припрятала револьвер, покуда из зала на выход шла?

Белецкий сменил позу и сухо заявил.

– Я сам об этом уже думал. В клубе я глаз с мадам не спускал, но теоретически она вполне могла сунуть куда-нибудь револьвер, пока я подавал ей пальто, или незаметно выкинуть его из коляски…

От внимательного взгляда Анатолия Витальевича не ускользнули ни слишком уж хмурый вид Белецкого, ни едва сдерживаемое раздражение Руднева. Сыщик уловил напряжение ещё когда только вошёл в гостиную, но спрашивать о том, какая кошка пробежала меж его друзьями, из деликатности не стал. Теперь же он не сомневался, что кошка та была не иначе как французской породы, и потому счёл за лучшее тему с фантомным револьвером пока не развивать.

– Алвис Екабсович велел вам, господа, взглянуть на эти фотографии, – поспешно перевёл разговор коллежский советник и выложил на стол несколько фотокарточек с Ютенштайновским кольцом и фотокопию изображения артефакта в книге. – Наш эксперт обратил внимание на одну деталь. Может, она, конечно, и не существенна, но всё же.

Дмитрий Николаевич и присоединившийся к нему Белецкий, вооружившись лупой, принялись разглядывать карточки.

Найденное кольцо полностью соответствовало изображению, за исключением надписи внутри ободка. Помимо слова «Werwolf», на нём были выгравированы цифры «12» и две латинские буквы «RP».

– Что это? – задумчиво проговорил Руднев. – Аббревиатура? Инициалы?

– В контексте аптекаря я бы высказал другое предположение, – отозвался Белецкий. – Может быть, это латинское Recipe? (лат. Возьми) В рецептах это слово сокращают до двух букв «Rp». А вот что обозначают цифры, не знаю. В среднее века были разные виды тайнописи, где буквы заменялись римскими и арабскими цифрами, но я в этом не силён. Нужен специалист…

Договорить Белецкий не успел. Его прервало появлении слуги, принесшего Рудневу конверт и пояснившего, что доставлен он было только что частным посыльным с указанием немедленно передать господину Рудневу лично в руки.

Дмитрий Николаевич распечатал послание, прочёл, и по лицу его пробежала улыбка.

– Про специалиста это ты, Белецкий, верно говоришь, – рассеяно произнёс он и сунул письмо в карман. – Тебе стоит наведаться с этими фотографиями к старику Вершинину. Задачка как раз по части нашего магистра эзотерических искусств.

– А вы сами не хотели бы с Ираклием Семёновичем переговорить? – натянуто спросил Белецкий.

– Хотел бы, да не могу, – покачал головой Руднев. – Мадам Атталь сообщила, что может выделить время для очередного сеанса и приедет в течение часа.

Белецкий уж было открыл рот, собираясь сказать в ответ что-то резкое, но тут вмешался Терентьев.

– Белецкий, друг мой! Собирайтесь! – сказал он, поднявшись и подпихивая Белецкого к выходу. – Я довезу вас до вашего букиниста. Мне как раз по пути. Только поторопитесь, сделайте милость! Я спешу…

Белецкий одарил Руднева сердитым взглядом и, так ничего и не сказав, ушёл с Анатолием Витальевичем, а Дмитрий Николаевич с волнением и нетерпением стал ожидать Шарлотту.

Утренняя стычка с Белецким заставила его наконец определиться в своих чувствах и намерениях. И движимый этой определённостью, такой внезапной, волнующей и одновременно с тем пугающей, он намеревался поговорить с Шарлоттой немедленно, не откладывая объяснений ни на один день, ни на одну минуту. Он даже попробовал придумать слова, которые скажет ей, но в голову лезли какие-то нелепые банальности. С отчаянностью человека, собирающегося прыгнуть в ледяную воду, он решил, будь что будет, и просто ждал прихода Шарли, отмеряя время по гулким ударам сердца.

Наконец, окутанная лиловыми шелками и утопающая в шифоновом облаке нежно-фиалкового оттенка, мадам Атталь появилась на пороге его гостиной.

– Я думала, на этот раз ты всё-таки станешь меня рисовать, Дмитрий, – заявила она, глядя на Руднева лукаво и немного удивлённо.

– Нет, Шарли, подожди… Присядь… Я должен тебе кое-что сказать… – возбуждённо заговорил он, взял француженку за обе руки и усадил её в кресло.

Она послушно села и приняла вид девчонки-непоседы в ожидании театрального представления.

– Ты меня заинтриговал! Что же такое ты хочешь мне сказать?

– Подожди, Шарли! – взмолился он. – Прошу тебя, не сбивай меня… Я… Я сам собьюсь…

Шарлотта склонила голову на бок, и лицо её посерьёзнело.

Дмитрий Николаевич молчал, не зная, как преодолеть сковавшие его язык робость и смущение.

– Может, отложим разговор на потом? – предложила француженка, испытующе глядя ему в глаза. – Как вы, русские, говорите? Слово нельзя поймать, как птицу…

– Нет, я должен сказать это сейчас! Вернее, спросить… Шарли… – он глотнул воздуха и выпалил скороговоркой. – Шарли, ты станешь моей женой?

Она молчала, рассматривая Руднева с каким-то необъяснимым выражением во взгляде. Казалось, что она видит Дмитрия Николаевича впервые. Но он странности её взгляда не замечал. Опустившись перед Шарлоттой на одно колено, он торопливо и пылко заговорил, опасаясь, что, если сбавит темп речи или запнётся, уже не сможет найти в себе храбрости, чтобы продолжить.

– Шарли, я прошу тебя оказать мне честь и стать моей женой. Я люблю тебя, Шарли. Я хочу прожить с тобой жизнь. Хочу каждое утро просыпаться и видеть твою улыбку, слышать твой голос, твой смех. Я хочу, чтобы ты стала моей, а я твоим по всем земным и божьим законам…

Дмитрий Николаевич замолчал, чтобы перевести дыхание. Губы Шарлотты дрогнули.

– Ты что, Дмитрий, делаешь мне предложение?

– Да!

– Ты хочешь, чтобы я стала мадам Рудневой?

– Ты станешь графиней Рудневой-Салтыковой-Головкиной. Моя мать была последней в роду, поэтому с императорского разрешения после моей женитьбы я получу графское достоинство и фамилию деда. Тебя станут называть: «Ваше сиятельство»!

Она хотела что-то сказать, но он не дал ей заговорить. Накрыв руку Шарлотты своей, он продолжил, не имея уже возможности остановиться, словно ребёнок, сбегающий вниз по крутой горке и обмирающий одновременно от восторга и испуга.

– Я всё понимаю, Шарли! Нам не так просто вступить в брак. Но я решу все вопросы! Я подпишу брачный контракт, по которому твоя французская и швейцарская собственность останется при тебе. Я откажусь от права её наследования в пользу наших детей. Что касается твоих предыдущих браков и твоего католического вероисповедания, то я испрошу разрешение на венчание. Тебе лишь нужно будет принять согласие на веротерпимость и воспитание наших детей в православной вере. А если хочешь, ты тоже можешь принять православие…

– Подожди, Дмитрий! – перебила его Шарлотта. – Подожди!

Она высвободила руку, взяла его голову в свои ладони, заглянула в глаза, а после пощупала ему лоб.

– Жара у тебя нет, – констатировала она. – Значит, это такая русская шутка?

Рудневу показалось, что его окатили холодной водой. Вся кровь у него отхлынула к сердцу, едва не разорвав его, а после кинулась в голову и жарко застучала в висках.

– Я говорю серьёзно, Шарли, – хрипло прошептал он.

Француженка еще несколько секунд разглядывала его с откровенным изумлением, потом откинулась на спинку кресла и рассмеялась.

Руднев поднялся с колена и застыл, не в силах ни шевельнуться, ни вздохнуть. Его потрясение вызвало новый взрыв смеха.

– Господи, Дмитрий! Какой же ты дурак! Графский титул! Брачный контракт! Венчание! Дети! Ты правда думаешь, что всё это мне нужно?!

Никогда в жизни Дмитрий Николаевич не испытывал такого унижения и такого крушения надежд. Ему казалось, что у его ног разверзлась бездна, и весь мир с грохотом летит в преисподнюю. Но за этим адовым рокотом он продолжал слышать издевательские насмешки.

– Ты, конечно, мне нравишься, Дмитрий! С тобой не скучно! Ты отличный любовник! Но всё это не повод донимать меня такими нелепыми предложениями! Это глупо даже для анекдота!

Француженка поднялась и направилась прочь из гостиной. Уже в дверях она небрежно бросила.

– Если бы я знала, что вместо рисования ты устроишь клоунаду, не стала бы отменять визит к модистке.

В прихожей мадам Атталь столкнулась с только что вошедшим и стряхивающим зонт Белецким.

– А, господин Блондель61! – язвительно приветствовала управляющего француженка. – Вы очень вовремя! Думаю, вам стоит поскорее пройти к вашему сюзерену. Он в гостиной.

Отшатнувшись от мадам Атталь, как от змеи, Белецкий ринулся мимо неё. Он не имел склонности к болезненным фантазиям, но в этот момент ему живо представилось, что в гостиной он обнаружит хладный труп Дмитрия Николаевича с вонзённым в сердце кинжалом.

Трупом Руднев не был, но и на живого тянул с трудом. Помертвелый, с искажённым как от нестерпимой боли лицом, с мутными глазами, он по-прежнему стоял соляным столбом посреди комнаты и не замечал появления друга.

– Дмитрий Николаевич! – тихо позвал Белецкий, не решаясь на более энергичную демонстрацию своего присутствия. – Дмитрий Николаевич!

Руднев вздрогнул. Руки его сжались в кулаки.

– Не смей за мной идти… – деревянным голосом приказал он и на негнущихся ногах вышел из гостиной.

Через минуту Белецкий услышал, как хлопнула парадная дверь.

Когда день начал клониться к вечеру, а Руднев всё никак не появлялся, Белецкий не на шутку обеспокоился и отправился искать друга среди дождя и ветра, в который тот сбежал без плаща, без шляпы и без зонта. Белецкий обошел все любимые места прогулок Дмитрия Николаевича, в Большом Васильевском зашёл в храм Успения Пресвятой Богородицы, который Руднев иной раз посещал, опросил окрестных извозчиков. Но поиски оказались тщетны, и терзаемый тревогой Белецкий вернулся домой.

Он подумывал телефонировать Анатолию Витальевичу и просить помощи, но его останавливало то, что ему придётся без дозволения друга рассказать подоплёку происшедшего, которую он и сам толком не знал, но отлично понимал, что та имеет глубоко личную и крайне болезненную суть. Наконец часы пробили десять раз, и Белецкий не выдержал. Он уже крутанул ручку аппарата, но тут его чуткий слух уловил на лестнице звук знакомых шагов. Мысленно возблагодарив бога, Белецкий метнулся из кабинета.

Он не ошибся, по парадной лестнице поднимался промокший до нитки Дмитрий Николаевич. Оставляя влажные следы на ковре, Руднев наконец поравнялся с Белецким.

– Jesses! Wo waren Sie?! (нем. Господи! Где вы были?!) – воскликнул тот, не столько желая знать, где и впрямь провёл всё это время Дмитрий Николаевич, сколько просто имея потребность дать выход пережитому беспокойству.

– Гулял, – бесцветно ответил Руднев и, не останавливаясь, прошёл к себе.

Прогулка по весенней непогоде не прошла для Дмитрия Николаевича даром. На утро у него начался жар и мучительный кашель. Приглашённый к Рудневу доктор диагностировал у пациента пневмонию и откровенно высказал опасения крайней серьёзностью положения.

К ночи лихорадка усилилась. Больного начали мучить боли в груди и удушье, а ещё через несколько часов Дмитрий Николаевич стал время от времени впадать в забытьё и бредить. Вскоре горячечный бред уже лишь изредка отпускал его из сумрачной мглы, наполненной мутными и зловещими образами, вырвавшимися из потаённых глубин его памяти, в которых он их когда-то схоронил, всю жизнь не позволяя себе в полной мере переживать свои страхи и горе. И чаще других видений Дмитрия Николаевича тревожила мучительная сцена его последнего разговора с Шарлоттой.

Получивший сообщение о болезни Руднева и печальных прогнозах её исхода, Анатолий Витальевич Терентьев бывал на Пречистенке по несколько раз на дню. Белецкого, не отходившего от постели Руднева, он звать не смел, и все новости вызнавал у Тимофея Кондратьевича. Всякий раз старик-дворецкий рыдал на плече коллежского советника, причитая, пенял на себя и Бога за недосмотр и просил сыщика поставить от его имени свечку во здравие обожаемого барина. Терентьев просьбой старого слуги манкировать не смел и шёл в церковь, где земно молился с исступлённостью русского человека, верующего неосознанно, но сердечно истово.

На третий день доктор велел звать к больному священника.

Присутствующий на таинстве Белецкий с ужасом вглядывался в будто бы восковое лицо с заострившимися чертами и прислушивался к хриплому прерывистому дыханию, с трудом вырывавшемуся из приоткрытого, слегка оскаленного рта с пересохшими, посиневшими губами. Он был не в силах принять того, что вот так, неотвратимо и нелепо, он теряет сейчас по сути единственного своего близкого человека, которого привык оберегать и о котором заботился всю свою жизнь. Не находя себе прощения, Белецкий казнил себя за то, что не смог отвести беду, а то и сам же её накликал.

Исповедовавший и соборовавший Дмитрия Николаевича протоиерей церкви Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах отец Фёдор, чинный благообразный старец без малого семидесяти лет, осенил крестным знамением ставшего под благословение Белецкого, качнул седой головой и проникновенно пробасил:

– Уповай на Господа нашего Иисуса Христа, сын мой! На всё воля Божья!

В этих словах было столько мудрого смирения и столько светлой надежды, что выкованного из стали Белецкого надломило. Он заперся в своей комнате и дал волю слезам.

Белецкий, не перебивая, выслушал рассказ Руднева о признаниях мадам Атталь, и теперь оба они сидели молча и угрюмо смотрели на лежавший на столе бювар.

– Что же нам с этим делать, Дмитрий Николаевич? – спросил наконец Белецкий.

Руднев побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Через Терентьева передадим бумаги Аркадию Францевичу, а тот уж пусть решает, кому дальше: Граббе или, может, таинственному Виктору Леонидовичу, – ответил он.

– А как мы объясним, откуда у нас секретные документы? И как Анатолий Витальевич будет Кошко объяснять?

– Анатолию Витальевичу расскажем как есть. А для остальных разыграем спектакль. Якобы воры к мадам Треф залезли. Вынесли кассу, побрякушки и бювар заодно. Их, ясное дело, приставленные следить за притоном агенты тут же задержали и всё изъяли.

– Вы, Дмитрий Николаевич, сами бы в такое поверили?

– Да не важно уже! Поверят! Не поверят! Главное, что документы эти – прямое свидетельство тому, что Уваров не просто спекулянт, решивший свой маленький гешефт получить, а предатель, работающий на вражескую разведку, а то и убийца Вяземского. В общем, собирайся, Белецкий, едем к Анатолию Витальевичу.

Ехать им, однако, никуда не пришлось. Когда Белецкий телефонировал Терентьеву предупредить об их с Рудневым визите, коллежский советник заявил, что приедет сам и через час был на Пречистенке.

Анатолий Витальевич уже несколько раз приезжал проведать выздоравливающего Руднева, но о деле ни разу не заговаривал, опасаясь беспокоить неокрепшего ещё Дмитрия Николаевича.

– Вас осенила идея, Руднев, или есть новости? – с порога спросил коллежский советник.

Дмитрий Николаевич отдал Терентьеву бювар. Тот надел очки, вынул бумаги и наскоро просмотрел несколько верхних листов.

– Откуда это у вас? – осведомился он, мрачнея.

Руднев рассказал.

Настроение сыщика сделалось и вовсе хуже некуда.

– Вы рассчитываете, что я помогу скрыть источник, так? – задал вопрос сыщик, переводя тяжёлый взгляд с Дмитрия Николаевича на Белецкого и обратно.

Руднев подобрался.

– Анатолий Витальевич, вы сами говорили, что ловить шпионов – не наше дело, – уклонился он от прямого ответа. – И потом, согласитесь, Шарлотта помогла уличить Уварова в измене и отдала документы, а не стала использовать их против России.

– Вы, Руднев, не можете быть уверенным в том, что она отдала вам всё! – сурово оборвал друга помощник начальника московской сыскной полиции. – И даже если это так, она совершила преступление против нашего отечества, против нашего государя, против тех, кто кровь свою на полях сражения проливает. Она военный преступник! – заметив, что и без того бледный Дмитрий Николаевич совсем помертвел, Терентьев смягчил тон. – Друг мой, я вам не отказываю в помощи, но прежде выслушайте меня, а после решать будем.

И Анатолий Витальевич рассказал о событиях, произошедших за время болезни Руднева. Касались они исключительно полковника Уварова, по другим же направлениям за все две недели новостей не появилось.

После своего звонка в ателье почтенного Соломона Хейфеца интендант на пару дней затих, словно мышь под веником, и некуда более не выходил из своего сладострастного убежища. На третий день в дверь заведения мадам Треф постучался мальчишка-посыльный с запиской, которую перед тем за двугривенный охотно продемонстрировал дяденьке-шпику. Адресат в записке не значился, равно как и отправитель, а содержание было самое что ни на есть невинное: соблаговолите, дескать, милостивый государь явится на очередную примерку, с нетерпением ждём тогда-то и тогда-то.

Как и следовало ожидать, в назначенный для примерки день и час к ребе Соломону с небольшой разницей во времени заявились сразу два клиента: Уваров, маскарад которого дополнился криво наклеенной профессорской бородкой и очками с синими стёклами, и Миндинхов, облика своего не менявший, но заметно нервничавший. Пробыв в ателье не менее получаса, оба негодяя так же по очереди разошлись.

Прошла ещё неделя, в течение которой Мидинхов вёл жизнь исключительно прозаическую, курсируя между домом и службой, а Уваров безвылазно хоронился в борделе. На восьмой день интенданта снова пригласили на примерку. На этот раз полковник с чиновником канцелярии ЕИВ не пересекался – последний посетил ателье за день до того. Интересен был тот факт, что Мизинец не имел при себе ни портфеля, ни бювара, но от намётанного взгляда следившего за ним филёра не ускользнуло, что Аристарх Самсонович был отчего-то не по погоде одет в застёгнутую на все пуговицы крылатку, которую при выходе из ателье нёс уже перекинутой через руку. Эдакая странность наводила на мысль, что под плащом продажный чиновник что-то принёс, что было им оставлено на сохранение у мастера Хейфеца. Последующий визит Уварова это предположение полностью подтверждал, поскольку, зайдя к портному с пустыми руками, тот вышел со свёртком на вроде того, что забрал пошитые для него брюки. Однако было очевидным, что скрывающемуся от всего и вся интенданту было совсем не до новых штанов.

А вот дальше события стали развиваться совершенно неожиданно.

Утром следующего дня, после того, как Уваров вторично посетил ателье и вернулся под крыло мадам Треф с «обновкой», в ближайшую полицейскую часть прибежала бдительная жрица любви и рассказала, что, де, между мадам и её постояльцем произошёл невероятный скандал. Гость орал будто бесноватый, мешая французскую речь с отборным русским матом, а мадам достойно ему отвечала. Под конец она пригрозила вызвать полицию для установления в её благородном доме порядка, и полковник ретировался. Его бегство было паническим. Переодевшись в женское платье и прихватив с собой какой-то узел, бравый офицер зайцем пробежал до конца бульвара, где взял извозчика и не менее двух часов колесил по городу, покуда не высадился у закрытой еще пока лодочной станции на Сокольническом пруду.

Сидевшие на хвосте у интенданта агенты с интересом наблюдали, как юркнувшая в лодочный сарай долговязая некультяпистая мадама с кавалеристской походкой преобразилась в знакомого им уже профессора в тёмных очках и с бутафорской бородой.

Лжепрофессор также поймал извозчика и долго гонял Ваньку по златоглавой из конца в конец. На этот раз финалом ни дать ни взять экскурсионного тура оказался гостевой дом при Николаевском вокзале. Заведение это иначе как «клоповником» назвать было сложно, и останавливалась в нём публика либо по бедности своей абсолютно невзыскательная, либо лихая.

Уваров отсиделся в снятой им клетушке до темноты, а потом вышел и шмыгнул к вокзальным кассам, где им был приобретен билет в зелёный вагон63 до Варшавы. После беглый интендант снова укрылся в гостевом доме и больше оттуда своими ногами уже не вышел.

К вечеру следующего дня хозяин номеров заявился к постояльцу, обещавшем съехать ещё поутру, но планы очевидно поменявшему, а заплатить за второй день постоя не удосужившемуся, и обнаружил нерадивого гостя с перерезанным горлом. Тело полковника со следами пыток было привязано к стулу, и, хотя по заключению судебно-медицинского эксперта убиенного должны были мучить всю ночь, прежде чем перерезали горло, никто из постояльцев и прислуги естественно ничего не слышал и не видел.

Тут же были задержаны и допрошены Миндинхов, мадам Треф и почтенный Соломон Хейфец. Допрос оных хоть внёс в общую картину некоторые детали, до конца её не прояснил.

Владелец ателье сразу же выразил полную готовность рассказать всё, что знает, а при необходимости, и то, что не знает, но что будет угодно услышать господам полициантам. Ведь вашему благородию… Ах, простите старого еврея, вашему высокоблагородию!… само собой лучше знать, кто и в каких грехах замешан, и разве ж может он – простой портняжка Соломон – высказываться в контру мнению уважаемых господ из полиции! Так что он, конечно, подпишется под любым протоколом, да еще и совсем забесплатно сошьёт замечательные костюмы для их высокоблагородия и его сыновей… Таки нет сыновей? У такого достойного господина? И дочерей тоже нет? И жены? И шо бы ему, Соломону, так же везло!

Посетовав на своё семейное счастье, портной наконец поведал тайну двух своих клиентов, имён которых он, разумеется не знает, но мерки помнит и имеет-таки сказать их высокоблагородию, что господа эти делают грамматические ошибки64, если господин полицейский чиновник понимает, что старый Соломон имеет в виду. Нет! Конечно, Соломон Хейфец вовсе не устраивает в своём ателье дом свидания для мужеложцев, но если клиенты просят немножечко не замечать их tête-à-tête в примерочной и за эту слепоту и глухоту чуть-чуть помогают собирать приданное для пяти дочерей Соломона… дай Бог здоровья любимым козочкам и их матери!.. то разве может это считаться большим грехом?!

В противовес садомисткой истории владельца ателье, хозяйка публичного дома отрекомендовала интенданта как «неуёмного кобеля», пользовавшего всех её девочек, а платившего едва ль за половину, что прощала она ему, дура, по своей бабской слабости к неоспоримой красоте и горячности бравого полковника.

По словам бандерши Фёдор Борисович заявился к ней с просьбой укрыть от разъярённых кредиторов и обещался щедро расплатиться за оказанную ею помощь сразу, как получит деньги с одного небольшого, но верного предприятия. Госпожа Эмилия назначила нескромную цену своему гостеприимству и взяла со своего ветренного друга расписку. Третьего дня Уваров куда-то отлучался, а вернувшись, спрятал в спальне своей благодетельницы какие-то бумаги. Наутро он хотел их забрать, но не нашёл и устроил невообразимый скандал. Он бессовестно обвинил почтенную владелицу борделя в воровстве, угрожал ей то полицией, то собственноручной расправой и требовал немедленно вернуть клятые бумаги. Когда же мадам Треф сама пригрозила ему городовым, этот мерзавец сбежал, прихватив одно из её платьев и ни копейки не заплатив ни за постой, ни за еду, ни за прочее, что раздавать даром мадам уж точно не привыкла.

Аристарх Самсонович Миндинхов признавать своё знакомство с полковником Уваровым сперва наотрез отказывался, но после того, как ему показали фотографии зарезанного интенданта, а затем откачали нашатырём, запел соловьём, умоляя защитить его от такой же печальной участи.

Миндинхов поведал, что где-то год назад познакомился с Фёдором Борисовичем в заведении не совсем благопристойном, где утолял свою грешную тягу к плотским утехам и дурманящим зельям. Как-то уж так вышло, что полковник враз умудрился втереться Аристарху Самсоновичу в доверие, и тот поведал ему что вот, дескать, служишь-служишь во славу России и её государя, а дохода с того едва хватает на хлеб с маслом. Интендант чиновничьими обидами проникся и стал потихоньку так клинья подбивать, что раз родное отечество достойной оплаты своим верным сынам не обеспечивает, то и вышеупомянутые сыны хранить чрезмерную верность отчизне вовсе не обязаны, и имеют полное моральное право слегка воспользоваться своим положением для укрепления собственного благосостояния. Миндинхов сперва повозмущался, потом посмеялся, а потом невзначай поведал о сути своей службы и поинтересовался мнением нового сотоварища о возможности извлечения выгоды от знания им государственных тайн.

Уваров сориентировался быстро и нашёл на канцелярские секреты нескольких покупателей из числа предпринимателей, имеющих интерес оказаться в первых рядах, когда начнут делить подряды на работы по переносу заводов.

Так начались их с полковником тёмные делишки, которые они обстряпывали по всем правилам конспирации. Миндинхов предоставил своему торговому агенту реестр документов с условными обозначениями в формате исторических дат и стал выставлять в витрине книжной лавки условные знаки в виде соответствующих коду картинок, давая тем самым понять, копии каких документов может предложить для продажи. После они встречались в ателье Соломона, сговаривались о цене и совершали сделки.

Аристарх Самсонович уже довольно скоро понял, что полковник ведёт дела не только с купцами и фабрикантами, но и с покупателями другого рода, однако предпочитал закрывать глаза на этот неприятный факт. Больно уж щедро платил Фёдор Борисович своему партнёру, да и опасался продажный чиновник выходить из дела, понимая, что, рыпнись он, о грехах его сообщат куда следует, а в качестве доказательства приложат записочку с адресом книжной лавки, которую он, дурак, собственноручно написал и отдал коварному подельнику. И тогда ждёт его не сытая старость, а дорога дальняя да казённый дом.

Так всё шло гладко и ладно до тех пор, пока около двух недель назад ему не пришла записка из ателье с просьбой прийти на примерку. Миндинхов явился, и в лицо ему полетели обвинения в мошенничестве и нечестной игре. Взбешённый и напуганный Уваров орал, что не позволит водит себя за нос, подсовывать фальшивки и торговать документами на сторону. Он ссылался на своих покупателей и угрожал жестокой расправой с их стороны. Говорил, что люди эти серьёзные, и что за подобные выкрутасы они убьют их обоих. Аристарх Самсонович ничего не понимал, пытался оправдываться, но полковник и слышать его не желал. Он заявил, что, если Миндинхову дорога жизнь, через неделю и никак не позже тот должен передать ему копии по списку, в который входили не только новые документы, но и уже ранее переданные, в частности, кадастр земель, предназначавшихся для будущего строительства. Не на шутку перепугавшись, Миндинхов пообещал всё сделать, но встречаться ещё раз отказался, и просто оставил требуемые бумаги у Соломона, который позже сообщил, что полковник их благополучно забрал.

Более от своего подельника Аристарх Самсонович никаких известий не получал, и судьба интенданта была ему неизвестна вплоть до того момента, как он увидел жуткие фотокарточки.

На этом рассказ Анатолия Витальевича был завершён.

– Теперь вы понимаете мои опасения, Дмитрий Николаевич? – спросил Терентьев, не пытаясь щадить Руднева. – Где гарантия, что с Уваровым не разделалась ваша француженка или её молодчики?

– Зачем бы она стала его убивать и тем более пытать, если на тот момент уже похитила у него документы?! – пылко возразил тот.

– Это она вам так сказала, а что там было на самом деле, вы не знаете!

– Но она же отдала документы мне и призналась в том, кто она! Будь она убийцей, она бы не стала привлекать к себе лишнее внимание!

– Дмитрий Николаевич, эта женщина использовала вас!.. Да что вас! Нас всех!.. Она и в прошлом много раз демонстрировала примеры дьявольской хитрости и такой же беспринципности! Как ей вообще можно верить?!

Руднев покачал головой.

– Я не знаю, как, Анатолий Витальевич – признался он. – Но я верю ей!

Терентьев вскочил и заметался по гостиной.

– Хорошо, – сказал он, останавливаясь перед Рудневым. – Вы ей верите, я верить не обязан, но, с другой стороны, ваши аргументы не лишены логики. Она действительно вряд ли бы стала открываться вам, если бы на её руках была кровь интенданта. Однако доказать её невиновность можно, лишь найдя настоящего убийцу.

– Тогда поедемте на место преступления и осмотрим его ещё раз! Опросим свидетелей! – живо предложил Руднев.

– А документы вы собираетесь утаить? И информацию о французской шпионке? – поинтересовался сыщик. – Вы совершаете преступление, друг мой, и втягиваете в это меня и Белецкого!

Дмитрий Николаевич застонал.

– Господа, я молю вас! Дайте мне сутки!

– А что потом, Дмитрий Николаевич? – тихо спросил Белецкий.

– Не знаю!

Терентьев вынул из кармана часы.

– Сутки так сутки, – решительно заявил он. – Едемте, господа! Времени у нас в обрез.

Четверо мужчин расположились на пустых ящиках внутри отогнанной в неприметный тупик и пропахшей теплым острым лошадиным духом теплушки.

– Кто вы? – спросил Руднев того, кто совсем недавно держал его на прицеле.

– Я русский офицер. Служу по тому же ведомству, что и покойный князь Вяземский. Специальное подразделение Генштаба. Иными словами, разведка и контрразведка, – ответил тот.

– Своё настоящее имя вы нам, конечно, не назовёте? – уточнил Терентьев.

– Моё имя на лице написано, – усмехнулся разведчик. – Мой прадед был родным братом героя Бородина, и мне причудой крови передалось разительное сходство со славным предком. Князь Багратион к вашим услугам, господа. Для вас просто Пётр Романович.

В ответ на представление князя собеседники сдержано кивнули.

Пётр Романович закурил тонкую ароматную сигару и вперил внимательный острый взгляд в непроницаемое лицо Белецкого, который, покуда они вчетвером шли к теплушке, успел шепнуть друзьям, что вспомнил-таки, что дуэт седоусого и черноволосого случилось ему увидеть, лёжа на полу в гостиной герра Киршнера, и состоял этот дуэт из их нынешнего провожатого и профессора Шлау.

– Как я понимаю, господин Белецкий, у вас есть веские причины питать ко мне особое недоверие, – невозмутимо произнёс князь. – Поэтому прежде, чем продолжить, я хотел бы заверить вас, сударь, что у меня не было никакой возможности воспрепятствовать попытке убить вас. Тем не менее я намеревался сделать всё, что было бы в моих силах, чтобы спасти вашу жизнь, и я непременно сделал бы это, если бы к вам не пришла помощь в лице господина Терентьева.

Белецкий неопределённо пожал плечами, давая понять, что он пока не готов как-либо оценить откровения князя, но к сведению их принял.

Пётр Романович стряхнул с сигары столбик пепла и снова заговорил тоном человека, привыкшего тщательно взвешивать каждое произносимое им слово.

– Вы знаете меня, господа, совсем под другим именем. Не стану утомлять вас излишними подробностями, скажу лишь, что я десять лет живу под чужой личиной и служу отечеству, играя роль его врага.

После высылки германских дипломатов моё немецкое руководство, высоко ценя мои связи в здешнем обществе, вернуло меня в Россию в качестве куратора нескольких глубоко законспирированных агентов из числа русских предателей. В таком качестве я передавал нашей российской разведке сведения о деятельности немецкой агентуры. В частности, я узнал об уязвимости проекта эвакуации оружейных заводов с западных окраин в центральные губернии.

Было решено работу комиссии действительного статского советник Граббе оставить в качестве прикрытия, а реальный план разрабатывать силами другого ведомства. Отвлекающий манёвр полностью удался, и под строгим контролем нашей контрразведки немцы, а вслед за ними и французы устроили охоту на пустышки.

– Контроль осуществляете вы? – задал вопрос Руднев.

– Я непосредственно слежу за германским резидентом, поскольку моя задача как агента немецкой разведки – обеспечение резиденту прикрытия и организация связи. В целом же операцией руководил покойный князь Вяземский.

– Это ваш резидент убил Павла Сергеевича? – снова спросил Дмитрий Николаевич.

– … А также Уварова и того парня, что лежит среди досок? – вставил Терентьев.

– Про Вяземского не знаю, – вздохнул разведчик. – А Уваров и тот второй – его, кстати, звали Ванькой Бешеным – действительно на совести резидента, – Пётр Романович несколько секунд разглядывал тлеющий кончик сигары, потом обвёл собеседников испытующим взглядом и спросил. – Про личность резидента вы, господа, не спрашиваете потому, что уже поняли, кто он?

– Профессор Шлау, – озвучил общую догадку Руднев.

– Да, – кивнул Пётр Романович. – Абсолютно верно. Он начал сотрудничать с немецкими спецслужбами ещё до войны, но в поле нашего зрения попал лишь осенью 1914. Шлау организовал схему хищения документов, разрабатываемых комиссией Граббе. Он знал о порочных слабостях Миндинхова с тех времён, когда тот пытался написать докторскую, и нанял продажного Уварова в качестве посредника, а ваш покорный слуга пересылал липовые тайны по секретным каналам в немецкий Генштаб. Один из таких каналов поддерживается через контрабандистов герра Киршнера. Они возят туда-сюда через границу в своих чемоданах с двойным дном и вагонных простенках не только краденные украшения и необандероленные чулки, но и конверты, в которые предпочитают не заглядывать, но за доставку которых не стесняются брать по завышенному почтовому тарифу хоть со шпионов, хоть с террористов-анархистов, хоть с чёрта лысого.

Заметив, как недобро загорелись глаза у Терентьева, Пётр Романович предостерегающе поднял руку.

– Я не стану помогать вам, Анатолий Витальевич, ловить их за руку! Вы же в своём деле тоже осведомителей прикармливаете и прекрасно понимаете, что лучше иметь десяток контролируемых преступников, чем одного, но сокрытого от вашего бдительного ока. И без того вы, господа, всю нашу схему с Уваровым и Мизинцем поломали! Я, конечно, не в праве выставлять вам претензии, поскольку вы свою службу несли, но что есть, то есть! Впрочем, вернёмся к Киршнеру. Я рассказал о его помощи шпионам лишь за тем, чтобы объяснить вам, что нас с ним связывает. Шлау тоже знал, что я якшаюсь с этой братией и однажды обратился ко мне со странной просьбой. Ему зачем-то потребовались букинистические раритеты с упоминанием средневекового чернокнижника Клауса Ютенштайна, и он попросил меня свести его с Киршнером. Я просьбу уважил и доложил о причуде резидента Вяземскому.

В это время в газетах как раз разгорелся этот нелепый скандал с заговором Вер-Вольфа. Думаю, Павла Сергеевича заинтересовало то, что Ютенштайн – старый приятель главы заговорщиков – взялся вдруг искать книги, имеющие отношение не то к однофамильцу, не то к дальнему предку одного из членов мистического Капитула. Думаю, он что-то раскопал и что-то настолько скверное, что не решился довериться никому, кроме вас, Дмитрий Николаевич. При этом Вяземский опасался, что его могут убить, поэтому накануне вашей с ним встречи он попросил меня в случае, если с ним что-то случится, передать вам послание от него и назвал в качестве пароля имена пирата и паладина.

Я намеревался выполнить эту просьбу незамедлительно, как только узнал о гибели Павла Сергеевича, но никак не мог улучить возможность пересечься с вами без свидетелей. К тому же ваша активность, господа, вынудила меня неусыпно следить за Шлау, Уваровым и Атталь. Теперь же я выполняю возложенную на меня миссию.

Разведчик втянул сигарный дым, выдохнул его кольцом и, чётко выговаривая каждое слово, произнёс:

– Павел Сергеевич, велел передать вам дословно: «Граф Монте-Кристо. Восьмая глава». Вам что-то это говорит?

Руднев растеряно пожал плечами.

– Честно говоря, пока нет, – признался он. – Но, возможно, если я перечитаю эту главу, то догадаюсь. А ещё нам очень поможет, если вы, Пётр Романович, согласитесь прояснить для нас несколько моментов. Расскажите, что произошло с Уваровым? Где сейчас Шлау? Кто такой Ванька Бешеный, которого мы нашли с простреленной головой? Почему Киршнер и компания пытались убить Белецкого, и что там делали вы со Шлау? Кто и зачем стреляет серебряными пулями? Что вас связывает с Остроградским?

Багратион удивлённо поднял брови.

– Я ожидал от вас вопросов, Дмитрий Николаевич, но некоторые из них ставят меня в тупик, – заявил он и неторопливо прикурил новую сигару. – Для начала, я понятия не имею, о каких таких серебряных пулях вы говорите. Объясните, сделайте милость! Так сказать, сведения в обмен на сведения.

Руднев в общих чертах рассказал о происшествиях в «Национале» и Разумовском клубе, а также о печальной судьбе Рихтера-Судейкина.

Пётр Романович выслушал и задумался.

– Смею предположить, что это какая-то частная история, – сказал он наконец. – Любая коронная служба, решись она изобразить тайных мстителей, на такие изыски, как серебряные пули, средств бы пожалела. Прижимиста нынче государственная казна, сами знаете. Так что, господа, мой вам совет: ищите одержимого при деньгах или одержимых… – закончив на этом разговор о серебряных пулях, разведчик перешёл к другому вопросу. – Вы спрашивали про Остроградского. А позвольте полюбопытствовать, Дмитрий Николаевич, почему вас интересует именно он? Как служащему при германском посольстве мне случалось пересекаться со многими чиновниками российского министерства иностранных дел.

– Вы встречались с Остроградским уже после того, как немецких дипломатов выдворили из России, и при этой встрече он вам что-то передавал, – объяснил Руднев, не вдаваясь в подробности.

Разведчик усмехнулся:

– Случайные нелепости – главная опасность для шпиона!.. Вы правы, такая встреча имела место быть, но история тут совсем анекдотическая. Как вам, наверное, известно, Всеволод Александрович был женат на германской подданной, а когда неизбежность войны стала очевидной для всех, счёл за лучшее разорвать столь непатриотичные брачные узы. Оскорблённая бывшая супруга затаила на Остроградского обиду и не преминула воспользоваться первой же возможностью достойно отомстить. Когда было объявлено о том, что Всеволод Александрович намеревается жениться вторично, на этот раз на вдове Долгорукой, немка заявила, что у неё имеется на бывшего супруга отменный компромат – какие-то там фривольные письма, писанные господином Остроградским к её подруге, тоже верноподданной Вильгельма II. Мстительная фрау пообещала передать эпистолы нынешней невесте, если Всеволод Александрович не заплатит ей за них кругленькую сумму. Более того, разгневанная фурия потребовала отдать деньги в течение двенадцати часов. Остроградский понимал, что, попади свидетельства его адюльтера, да ещё и с немкой, в нежные ручки мадам Долгорукой, скандала не избежать, потому каким-то невероятным образом деньги в назначенный срок изыскал и предложил перевести их на банковский счёт своей бывшей. Та из стервозности не согласилась и заявила, что примет исключительно наличные или аккредитив, которые должно в назначенное время передать её посыльному. Посыльным оказался я, поскольку фрау является любимой кузиной моего германского шефа. В назначенный мстительницей день и час Всеволод Александрович сопровождал приехавшего в Первопрестольную Сазонова и отлучиться от министра никак не мог, поэтому-то встреча и произошла, можно сказать, прилюдно. Я вызвал Остроградского с приёма, он отдал мне чек, а я назвал ему пароль к банковской ячейке, где хранились свидетельства его неосторожной связи. Больше с Всеволодом Александровичем иметь дел мне не приходилось.

Дмитрий Николаевич слушал повествование о незадачливом дипломате с рассеянным видом и опомнился от своих дум, лишь когда Багратион вернулся к рассказу о Шлау.

– … Ванька Бешеный стал при Шлау кем-то вроде порученца для всякого рода сомнительных дел и заодно телохранителем. Сопровождал его едва ли не везде. Но я так и не понял, зачем профессор приблизил к себе этого кровожадного упыря, – вещал разведчик, попыхивая сигарой.

– Извините, Пётр Романович, – перебил Руднев и закашлялся так, что с трудом смог досказать. – Я, кажется, прослушал. Когда, вы говорите, Шлау телохранителем обзавёлся?

Заметив, что приступы кашля стали одолевать Дмитрия Николаевича всё чаще, Багратион затушил сигару.

– Полгода назад, – ответил он. – Этот Ванька презанятнейший тип. Свой кусок хлеба он долгое время зарабатывал на кулачных боях и слыл непобедимым, хотя выдающимися физическими данными, как вы сами видели, не обладал. Он умудрялся одерживать верх и над нашими колбасниками65, и над выписанными из Англии боксёрами. При этом он отличался невероятной жестокостью, за что и кличку получил «Бешеный». Если бой не успевали остановить, Ванька непременно убивал своего противника. Поговаривали, что эта его безумная ярость и помогала ему побеждать. Дескать, другие бойцы пасовали перед его лютостью настолько, что теряли силы к сопротивлению. Такая репутация в конце концов сработала против него. Его перестали допускать до боёв, и Бешеный прибился к одной из Лефортовских банд. Там его каким-то образом и нашёл Шлау.

– Полгода назад, как я понимаю, профессор свою игру с Уваровым начал, – заметил Терентьев. – Может, Шлау подозревал, что Уваров способен на мухлёж, и нанял Бешеного присматривать за подельником?

– Может, оно и так, – согласился разведчик. – По крайней мере, Шлау действительно Уварову не доверял. Он велел Ваньке встречать полковника на выходе из Соломоновского ателье и сразу забирать бумаги. Однако Уварову хватило глупости однажды все-таки похитить фрагмент документа. Естественно, это немедленно выяснилось. Шлау потребовал от полковника объяснений, тот свалил всё на Мизинца и пообещал разобраться. Профессор, конечно же, не поверил и заподозрил, что Фёдор Борисович мог начать продавать русские секреты кому-то ещё. Пока Уваров был на том злополучном журфиксе, где умер Павел Сергеевич, я должен был обшарить его дом, чтобы найти похищенный фрагмент и любые зацепки, которые подсказали бы имя альтернативного клиента Уварова. Зацепок я не нашёл, но добросовестно снял копию с прикарманенных полковником бумаг.

– И послали к Шлау гонца с запиской? – высказал предложение Руднев.

– Да, мы так условились. Шлау хотел знать новости немедленно, чтобы тут же и прижать мошенника.

– А кто передавал вашу записку? – снова спросил Дмитрий Николаевич.

– Ванька Бешеный.

– А потом через него же профессор передал ещё две записки?

– Да, Дмитрий Николаевич. Так оно и было. В первой записке Шлау велел готовить канал для его немедленного конспиративного бегства из Москвы, а во второй – отменил этот приказ, но дал распоряжение установить за вами слежку.

– Бегство? Слежка за мной? Вы знаете, с чем всё это было связано?

– Я знаю не всё, но могу предполагать. Профессор увидел, что во время приёма Уваров оставил в зимнем саду надпись с номером похищенного им документа. Очевидно, что послание предназначалось для кого-то из гостей. Роман Арнольдович намеревался проследить, и стал свидетелем сцены между полковником и действительным статским советником Граббе. Он понял, что операция провалена, и его личная безопасность висит на волоске. Амбиции не позволяли Шлау просто так проиграть, и он решил сделать последний ход ва-банк. Профессор заменил надпись Уварова на другую, в которой упоминались ключевые главы документа. Обнаружив её, русские должны были понять, что план эвакуации заводов в руках врага, и были бы вынуждены начать всё с начала, а это значит, с высокой степенью вероятности уже не успеть спасти заводы.

– Господи, за что же этот Шлау так отечество своё ненавидит?! – не сдержался Терентьев.

– Этого не знаю, – покачал головой Багратион. – Могу лишь сказать, что Шлау по натуре крайне злопамятлив и мстителен. Поэтому-то он решил рискнуть и повременить с бегством. Хотел найти перекупившего Уварова конкурента и расквитаться с ним за свой провал. Профессор подозревал, что в этом деле ему можете помочь вы, Дмитрий Николаевич. Он видел вас с Вяземским, о котором знал, что тот контрразведчик, понял, что вы старые товарищи и предположил, что князь мог привлечь вас к истории с Уваровым, которую вы после смерти друга непременно бы довели до конца. В общем, Шлау решил затаиться и понаблюдать за вами и вашими связями.

– И я подставил под удар Шарлотту… – упавшим голосом произнёс Руднев.

– Сперва под удар попал господин Белецкий, – бесстрастно возразил Пётр Романович. – Как я уже говорил, Шлау на кой-то чёрт искал старые книги про Ютенштайна и связался в этом вопросе с Киршнером и его шайкой, пообещав им неприлично щедро заплатить за негласную помощь в поиске монографий, а также за сведения о тех, кто ещё разыскивает эти книжки. За такую мзду жулики старались на совесть и, когда к ним должен был прийти новый поставщик фолиантов – вы, Фридрих Карлович, – они предупредили Шлау. Профессор захотел взглянуть на новичка и в сопровождении Ваньки Бешеного и вашего покорного слуги явился к Киршнеру в тот же вечер, что и господин Белецкий. Ходить к контрабандистам без надёжной охраны профессор опасался. Едва вы, Фридрих Карлович, вошли в гостиную, Шлау узнал в вас напарника господина Руднева и ещё больше заинтересовался вашим визитом. Мы слышали весь разговор, что происходил в гостиной, и он очень обеспокоил профессора. Потом ещё пришёл молодой поляк и что-то нашептал ему. После этого Шлау решил вас убить. Точной причины этого его решения я не знаю. Но только он выложил три сотни и пообещал Киршнеру ещё столько же, если с вами будет покончено немедленно. Однако Киршнер не желал убийства в своём доме, поэтому вам просто подсыпали верную дозу снотворного и велели Судейкину сбросить вас в реку, чтобы всё выглядело как случайное утопление.

– Эка же профессор удивился, когда встретил меня в клубе Разумовского, – хмыкнул Белецкий.

– Вероятно, – согласился разведчик. – Но мне о том не ведомо, поскольку после событий в клубе Шлау я не видел. Думаю, профессор тогда окончательно убедился, что Уваров под колпаком, а это означало не только провал операции, но и его личное разоблачение как резидента. Проваленные же резиденты не нужны своим шефам. В лучшем случае их бросают на произвол судьбы, а в худшем уничтожают. Единственное, что могло ему помочь вернуть расположение германской разведки – это в срочном порядке добыть для неё какие-нибудь ценные сведения. Например, раскрыть вражеского агента и его игру. Это был бы хороший козырь.

– И таким козырем теперь является Шарлотта, – тихо закончил мысль Руднев.

– Да, – без всякой эмоции подтвердил разведчик. – Не сомневаюсь, что под пыткой Уваров назвал мадам Атталь как первого кандидата на роль похитителя документов, которые полковник решил напоследок стрясти с Мизинца и с которыми хотел бежать за границу, чтобы там продать тем, кто предложит лучшую цену.

Руднев, Белецкий и Терентьев переглянулись.

– Откуда вы знаете про похищенные документы? – Анатолий Витальевич задал вопрос, пришедший в голову им троим.

– И Миндинхов, и Уваров, и мадам Атталь со своими людьми находятся под наблюдением русской контрразведки, – пожал плечами Багратион. – Мне было доподлинно известно, что Мизинец передал бумаги Уварову, тот принёс их в бордель, потом туда заявились молодчики мадам Атталь, и после этого Уваров в панике бежал. Не сложно сделать вывод о судьбе бумаг.

– Если у ваших рыцарей плаща и кинжала за всеми глаз да глаз, как же вы допустили убийство полковника и Шлау с его душегубом упустили? – с холодной язвительностью поинтересовался коллежский советник.

– Ваша полиция тоже за полковником следила, – парировал Пётр Романович. – И тоже всё прохлопала. Хотя, вы правы, с нас спрос больше. Всё-таки шпионские игры в компетенцию сыскных не входят. Должен признаться вам, господа, что в ночь убийства я лично следил за этой чёртовой дырой, куда Уваров забился, и на рассвете заметил Шлау и Бешеного уже выходящими из номеров. Естественно, заподозрил неладное. Прошмыгнул мимо спящего хозяина в каморку полковника и нашёл его уже мёртвым со следами пыток.

– Вы высматривали Шлау с его подельником в окно и увидели, что они идут в сторону тупиков, – вставил Белецкий таким тоном, что нельзя было понять, спрашивает он или утверждает.

Багратион удивлённо приподнял брови, но ничего не спросил, а лишь подтвердил.

– Да. Из окна с подоконника видна тропинка к тупикам. Убийцы пошли туда. Я направился за ними следом и наткнулся на убитого Ваньку. Понял, что Шлау заметает следы и ликвидирует всех, кто способен опознать его или связать с германской агентурой. Следующим таким человеком была француженка, поэтому я немедленно поехал к «Националю», а в результате стал свидетелем вашей с ней встречи, Дмитрий Николаевич. Она ведь отдала вам похищенные документы, так?

Руднев утвердительно кивнул.

– Они у меня на Пречистенке. Заберите их, Пётр Романович.

– Пусть пока у вас побудут, – отмахнулся разведчик и закончил свой рассказ. – Наблюдая за вами, Дмитрий Николаевич, и мадам Атталь, я догадался, что она призналась вам в своём ремесле, и, чтобы вы не натворили каких-нибудь глупостей, решил немедленно с вами переговорить. Заявиться к вам я по понятным причинам не мог и уже обдумывал варианты, как выманить вас на конспиративную встречу, но тут всё сложилось само собой. Вы втроём поехали на место убийства полковника, а потом ещё и отправились на пустырь к тупикам. Лучшего места для тайной встречи и придумать было нельзя, и я поспешил воспользоваться ситуацией. Вы уж извините, Дмитрий Николаевич, что начал наше знакомство с револьвера, но Павел Сергеевич отрекомендовал мне вас так, что я опасался, как бы вы сами мне руку или ногу не прострелили раньше, чем я успею назвать пароль.

Багратион вынул новую сигару, но прикуривать не стал, а просто так сунул её в рот и принялся гонять из угла в угол.

– Собственно, я рассказал всё что мог, господа, – сказал разведчик. – Надеюсь, это поможет вам закончить дело, которое начал Вяземский и которое, вероятно, стоило ему жизни. Также надеюсь, мне не нужно объяснять вам, что нашей встречи никогда не было, и что никакого князя Багратиона вы не знаете.

– Да, разумеется! – ответил за всех Терентьев, но его перебил Руднев.

– Пётр Романович, а что будет с мадам Атталь?

Разведчик нахмурился.

– Мне не хотелось бы расстраивать вас, Дмитрий Николаевич, но боюсь, её судьба предрешена. Она засвеченный агент, заваливший своё задание. Французы ей помогать не станут. Немцы попытаются устранить, опасаясь, что она может знать лишнее об их агентуре. Русские арестуют и расстреляют как вражескую шпионку, действующую на нашей территории. Есть ещё и Шлау, который тоже скорее всего намерен её убить. Её печальный конец – вопрос времени. Сожалею!

Багратион поднялся и глянул на часы.

– Выждите четверть часа, господа, потом можете уходить, – скорее приказал, нежели попросил он, а после по-военному щёлкнул каблуками и коротко кивнул. – Честь имею, господа!

Пётр Романович спрыгнул с теплушки на хрусткую насыпь, беззвучно прошёл вдоль вагона несколько шагов, а после нырнул под него и скрылся из поля зрения.

После ухода Багратиона друзья несколько минут сидели в гробовом молчании, пытаясь уложить в головах открывшиеся им обстоятельства, и более остального их тревожила страшная участь Шарлотты, однозначно предсказанная разведчиком.

Внезапно Руднев вскочил и кинулся к двери теплушки. От слабости его мотнуло. Анатолий Витальевич решительно преградил другу дорогу.

– Куда вы собрались? – рявкнул он.

– Я не позволю ей погибнуть!

Дмитрий Николаевич попытался отстранить коллежского советника, но тот с силой толкнул его в плечо, принуждая вернуться на место.

– Сядьте! – прикрикнул Анатолий Витальевич. – Во-первых, ещё не прошло пятнадцати минут, а, во-вторых, прежде чем нестись куда-то очертя голову, извольте изложить нам свой план.

– Нет у меня плана! – признался Руднев.

– Я так и подумал, – буркнул сыщик. – А в таком-то деле его бы неплохо иметь! Возьмите себя в руки, Дмитрий Николаевич! Иначе и женщину свою не убережёте, и сами сгинете! Тут холодная голова нужна, а не удаль молодецкая!

Руднев на несколько секунд спрятал лицо в ладонях, потом убрал руки и поднял на друзей решительный взгляд. Дмитрий Николаевич имел вид человека, у которого остались силы лишь на один последний отчаянный поступок, который он намеревается совершить, не задумываясь о цене.

– Я должен её спасти! – твердо произнёс он.

– Но как вы это намерены осуществить? – Белецкий постарался, чтобы в этом вопросе не было слышно обуревавшего его сомнения.

Руднев на мгновение задумался, перебирая в голове видевшиеся ему варианты спасения Шарлотты и выбирая среди них самые верные.

– Мне нужны поддельные паспорта, – сказал он наконец. – Анатолий Витальевич, вы же можете их достать? Для неё и для меня. Мы сбежим из России через дальневосточную границу. Уедем в Шанхай, а оттуда переберёмся в Австралию или в Северо-Американские Штаты. Если бежать на восток, а не на запад, немцы с французами до неё не доберутся.

– Но до неё доберутся русские или японцы, – покачал головой Терентьев. – Руднев, вы забывает, что Шарлотта – военный преступник, действующий против интересов России. Да и французы с немцами руки длинные имеют! Пока Шарлотта сидит в «Национале» и не привлекает к себе внимания, она в относительной безопасности, но как только кинется в бега, по её следу припустится свора. Вы не сможете этому воспрепятствовать, друг мой!

– Значит, нам нужно бежать не на поезде, а по тракту, – не сдавался Руднев.

– Вас поймают на первой же почтовой станции! – возразил Белецкий.

Руднев кусал губы.

– Тогда так! – высказал он новое предложение. – Нам нужно пересечь страну по этапу. Заменить собой каких-нибудь ссыльных. Это же возможно, Анатолий Витальевич, если щедро заплатить тюремщикам? А ты, Белецкий, будешь ждать нас в Нерчинске, поможешь бежать и нанять проводников среди охотников или контрабандистов. Вместе мы по Забайкальской тайге переберёмся в Китай…

Белецкий умоляюще взглянул на Терентьева, прося остановить безумие, а помощник начальника московского сыска схватился за голову и застонал.

– Руднев, что вы несёте?! Вы хоть понимаете, о чём говорите?! Даже если отбросить то, что за подмену осуждённого без всяких хитростей на каторгу угодить можно, ваш план практически самоубийство! До Нерчинска четверть скорбных не доходит! Кого трудности пути морят, кого болезни, а иных и сама каторга на ножи ставит.

– Учитывайте ещё и то, что женщин и мужчин этапируют разными партиями, – вступил со своими аргументами Белецкий. – Вы не сможете ей помочь ни на этапе, ни в побеге!

Увещевания друзей возымели на Руднева совсем не то действие, на которое рассчитывалось. Здравость их возражений, по капле убивавшая надежду Дмитрия Николаевича, обратила его отчаяние в слепую ярость.

– Довольно, господа! – проскрежетал он. – Ваша позиция мне ясна! Не трудитесь излагать её далее! Я более не прошу вас о помощи! Достаточно и того, что вы не станете мне мешать! Спасение Шарлотты – исключительно моя задача!

Руднев снова вскочил, на этот раз угрожающе стискивая в руках свою трость, но тут же безвольно осел, взгляд его, за мгновенье до этого злобно-острый, утратил всякую сосредоточенность.

– Вот что, Дмитрий Николаевич, мне ваша задача пока видится скромнее, – сказал коллежский советник, придержав Дмитрия Николаевича за отвороты пиджака. – Дойдите-ка вы, голубчик, сами до экипажа, так чтобы нам с Белецким вас нести не пришлось. Уж простите мне, друг мой, но вид у вас неубедительный! А что касается Шарлотты, то позвольте мне заняться вопросом её спасения. Есть у меня одна идея. Рассказывать пока ничего не стану и обещать не буду, но поверьте, это единственный реальный вариант, который нам остаётся. Так что поезжайте домой и ждите, ничего не предпринимая. Мне же ещё здесь побыть придётся, чтобы убитого передать железнодорожным жандармам. Тут их территория, вот пусть они с Ванькой Бешеным и валандаются.

На следующее утро Руднев с Белецким сошли на полустанке Апрелевка Московско-Киевско-Воронежской железной дороги и сели в коляску, присланную попечителем приюта отцом Феофаном, которому накануне вечером Белецкий отправил соответствующую депешу.

Давешний ветер нагнал-таки дождь, который поливал до полуночи, а потом выдохся и перешёл в тягостную беспросветную морось, окончившуюся перед самым рассветом, но грозящую в любой момент заладить вновь. Тяжёлое белёсо-серое небо неуютно придавливало маячившую вдали деревеньку, размазанную на полгоризонта полосу леса и благодатно зеленевшее поле, по-майски изумрудно-сочное и оттого разительно яркое по сравнению с блеклой высью.

На счастье путешественников дорогу до полустанка ещё не успели разбить, так что коляска, хоть и цепляла колёсами грязевую жижу, особливо в ней не вязла и продвигалась вполне бодро.

Кучер, степенный мужик с кудлатой бородой, ни расспросами, ни байками путников не донимал. Ломая шапку и кланяясь в пояс, он равнодушно выслушал приказ отвезти путников к развалинам старой часовни. Если возницу и удивила такая странная цель поездки, виду он не подал. Да и что взять с барина, который поди уж почти два десятка лет в имении своём не появлялся, а тут, поди ж ты, примчался спозаранку без должной степенности и чемоданов.

Через три версты от станции дорога раздваивалась: один путь резко поворачивал налево, а второй – по дуге забирал вправо. Тот, что первый, вскорости переходил в живописную липовую аллею, в конце которой среди густых зарослей сирени и чубушника просматривались очертания старой усадьбы Милюково. Вторая дорога через реденькую берёзовую рощицу вела к монастырю, расположенному на высоком берегу в месте слияния Десны и Пахры.

Руднев бросил беглый взгляд в сторону усадьбы и поспешно отвёл глаза, не желая испытывать себя на прочность. И без того сердце его рвало пережитое накануне расставание, о котором он строго-настрого запретил себе думать, но всякий раз в его душе поднималась волна удушающей боли, едва лишь в мыслях Руднева возникал пустой пробел, не занятый какими-нибудь заботами или размышлениями.

Ему хватило и одного взгляда на липовую аллею, чтобы всколыхнуть тягостные воспоминания о давней трагедии и пробудить боль в искалеченной пожаром руке. По заверению докторов боль эта носила характер исключительно иллюзорный, но это нимало не мешало ей мучить Дмитрия Николаевича до зубовного скрежета.

Заметив, что Руднев болезненно морщится и трёт руку, Белецкий вынул из саквояжа альбом для эскизов и настоятельно сунул его в руки Дмитрию Николаевичу.

– Нарисуйте что-нибудь, – велел он, зная, что привычные движения были лучшим средством от мнимой боли.

Дмитрий Николаевич достал из кармана карандаш и машинально начал класть на бумагу быстрые, уверенные штрихи. Спустя минуту из-под грифеля злобно ощерилась клыкастая волчья морда.

– Белецкий, я ведь совсем забыл, – сказал Руднев, опуская карандаш. – Что там с кольцом из Разумовского клуба? Есть у Вершинина предположения о надписи?

– Так, на вскидку, Ираклий Семенович никаких идей не высказал, – ответил Белецкий. – Я оставил ему фотографии, и он обещал подумать да в книгах своих порыться. Велел зайти через несколько дней, но мне уж тогда не до того было.

Руднев снова принялся рисовать, и вскорости рядом с волчьим ликом появились портреты профессора Шлау, его подручного Ваньки Бешеного, надворного советника Фролова, гимназиста Алёши Жарковского и барона фон Клебека.

– У меня такое чувство, Белецкий, – задумчиво произнес Руднев, поправляя неточные на его взгляд линии, – что разгадка всё это время у нас перед носом маячит.

– Отчего же тогда мы её не видим? – скептически пожал плечами Белецкий.

– Не знаю… Может, смотрим не туда… А может, она природу имеет запредельную, которая в голове не укладывается, и потому разумом нашим отвергается, как заведомо невозможная.

Белецкий озадачено взглянул на друга.

– Вы, Дмитрий Николаевич, всегда отъявленным скептиком были. А теперь что же, мистиком заделались?

– Мистика не мистика, но сам посуди, в этом деле какое-то невероятное количество необъяснимых событий.

Руднев перелистнул на новый лист и начал записывать своим аккуратным убористым почерком:

«1. Заговор Вер-Вольфа – Статьи – Гибель журналистов – Оборотень, требующий отдать материалы

2. Книги Ютенштайна – Способ убийства Вяземского – Покушение на Белецкого

3. Серебряные пули – Личности стрелков – Личности жертв

4. Стрельба в клубе – Убийца стрелка – Кольцо

5. Побег Ютенштайна – Попытка самоубийства Фролова»

– Для каждого пункта из вашего списка, Дмитрий Николаевич, я легко найду самое что ни на есть прозаическое объяснение, – как это обычно бывало в ходе обсуждения дела, Белецкий взял на себя роль сурового критика, в споре с которым Руднев зачастую умудрялся выйти на какую-нибудь неожиданную и оригинальную идею. – По первому пункту я подозреваю банальное должностное преступление. Чрезмерно рьяные карьеристы с погонами решили продемонстрировать свою незаменимость и даровитость, для чего устроили грандиозную мистификацию с подкупом статистов и истреблением журналистов. Для большей драматичности они вовлекли в это дело полоумных визионеров, помешанных на истории средневекового чернокнижника, а может, случайно так совпало, что медиевисты эти оказались замешаны в мнимый заговор. Как бы то ни было, именно их смертоносные знания использовали для убийства Павла Сергеевича, который, вероятно, прознал про бессовестный обман государственного масштаба, за что и был убит… Это уже по второму пункту… Со мной и вовсе всё понятно! Мистификаторы подозревали, что Вяземский успел вам что-то рассказать, и пытались воспрепятствовать вашему дознанию… Серебряными пулями стреляют тоже какие-то оккультисты – может, и сами ютенштайновцы – чтобы заткнуть рот свидетелям и замести следы своих чёрных делишек. И в клубе они же перестрелку устроили и кольцо потеряли. Что там у вас дальше?.. Побег? А тут мы возвращаемся к первому пункту. Почувствовали мистификаторы, что мы им на хвост сели, и решили спрятать мнимых псевдозаговорщиков, чтобы не сболтнули лишнего. Такой дерзкий побег мало кто мог организовать, кроме высоких чинов из секретных служб. Они как-то вовлекли в это дело Фролова: может, посулили что или наоборот – припугнули. Тот сперва пошёл у них на поводу, а потом не выдержал угрызений совести или грозящего ему позора и попытался смыть кровью. Как видите, никакой мистики! Всё в рамках обыденности… Есть у вас ещё вопросы, без метафизики не разрешимые?

Руднев смотрел сквозь Белецкого туманным рассеянным взглядом и шевелил губами, перебирая что-то в уме.

– Что? – спросил он, выходя из задумчивости. – Есть ли у меня вопросы?.. А знаешь, Белецкий, мне кажется, если правильный вопрос задать, ответ сам собой появится, и загадка наша откроется, будто ореховая скорлупа… Как у Платона: «…Когда человека о чем-нибудь спрашивают, он сам может дать правильный ответ на любой вопрос – при условии, что вопрос задан правильно»68.

Высказаться по поводу данной сентенции или по старой привычке строгого воспитателя перевести цитату на греческий Белецкий не успел. Молчаливый кучер резко натянул вожжи, останавливая экипаж, и хрипловато прокаркал:

– Как долече прикажете, барин? Часовня рушенная тамачи будет, – он ткнул кнутом куда-то вперёд и вправо. – Можнось до монастыря доехать, а дальше вама по стёжке вдоль яра. Ижись здеся могу высадить. Тодысь вама без околичностей через березняк. Я-так разумею, здеся сподручнее вам, гыспода, сложится. На юру глину месить с треть версты, а тутась – сперва дерневище, а опосля запашкой не доле сотни саженей выйдет. Но едино, на экипажу до месту ходу нету, пешью надобедь…Так чтось велить будете?

Путники решили пройти через березняк и, приказав вознице дожидаться, покинули экипаж.

В перелеске и впрямь идти было легко. Толстый травянистый дёрн не давал ногам проваливаться и скользить, а лишь мягко пружинил под ногой да отжимал из себя буроватые лужицы, от коих вполне спасали пропитанные салом сапоги, предусмотрительно надетые путешественниками.

Кружево березняка заканчивалось резко и имело своей границей широкую борозду. Дальше шла засеянная овсом полоса, отделяющая перелесок от края обрывистого берега. Там же над речной кручей виднелись развалины часовни, более напоминавшие издали бесформенную груду ярко-красного кирпича.

Переход через поле оказался не в пример менее приятный. Вязкая жирная земля налипала на сапоги неподъёмными комьями, а стоило лишь на мгновенье остановиться, начинала засасывать, что твоя болотная трясина.

Наконец, и этот участок пути был преодолён, и Руднев с Белецким оказались у цели своего путешествия.

Обойдя развалины со всех сторон, они убедились, что единственным ходом в подвал оставался небольшой полузаваленный лаз у самой земли.

– Надо немного разобрать, – заявил Руднев и принялся оттаскивать с прохода куски кирпичной кладки, от прикосновения к которой руки и рукава сразу покрывались красновато-ржавыми пятнами.

Чистюля Белецкий, и без того удручённый состоянием своей изрядно перепачканной обуви и слегка забрызганного тренчкота, цедя заковыристые немецкие ругательства, присоединился к работе.

Через несколько минут дыра в стене была расширена настолько, что в неё можно было пролезть.

Из дыры тянуло земляной сыростью и застоялой водой. Белецкий вынул из саквояжа фонарь и осветил подземелье. Там повсюду валялись обломки обвалившихся стен и кирпичный бой. На самом дне зеркальными бликами поблёскивала вода, не сошедшая, видать, ещё с половодья.

– Дмитрий Николаевич, а что, если вы ошиблись? – с откровенным сомнением в голосе спросил он.

– Не ошибся, – упрямо возразил Руднев. – Ты обратил внимание, что кирпич, который мы перетаскивали, потемнел неравномерно? Это значит, что его недавно перед лазом навалили. И там внизу, видишь?.. Под самым спуском глыба подложена навроде ступени. Думаю, Вяземский приезжал сюда один и сделал эту приступку, чтобы иметь возможность выбраться без посторонней помощи.

– Ну, раз вы говорите… – все ещё недоверчиво произнес Белецкий. – Тогда я спущусь и проверю.

– Нет, спущусь я. Во-первых, ты не знаешь, где расположен тайник, а, во-вторых, тебе будет проще меня оттуда вытащить, нежели мне – тебя.

Дмитрий Николаевич скинул на руки брюзжащему на счёт недолеченного кашля Белецкому свою швейцарскую куртку и охотничью шляпу и ловко пробрался в лаз. Не без содрогания он ступил в холодную тёмную воду, которой было там ни много ни мало повыше щиколотки, и, освещая себе дорогу фонарём, осторожно пробрался к противоположной стене, где в нише за одним из вынимающихся кирпичей данным-давно малолетние непоседы Павлуша и Митенка прятали свои секреты.

В его детских воспоминаниях это место выглядела иначе, то ли память приукрашивала, то ли время внесло свою разрушительную лепту, так или иначе найти нужный кирпич вот так вот прямо сразу у него, вопреки ожиданиям, не получалось.

Дмитрий Николаевич повёл лучом фонаря по щербатой кладке и вдруг наткнулся на очевидную подсказку. Он улыбнулся, разглядывая нацарапанное грифелем на одном из кирпичей что-то, отдалённо напоминающее лодку с парусом и двумя человечками на борту.

– Спасибо тебе, Стид Боннет, – прошептал Руднев, вынул из-за голенища нож и осторожно принялся выковыривать из ниши крошащийся брусок.

Наконец, кирпич выпал из углубления и, опрокинувшись в воду, обдал сапоги и брюки Дмитрия Николаевича грязными холодными брызгами.

– У вас всё хорошо? – раздался снаружи встревоженный вопрос Белецкого.

– Всё в порядке! – откликнулся Руднев, запуская руку в тайник и нащупывая там завернутый в клеёнку пакет. – Я нашёл!

С помощью Белецкого Дмитрий Николаевич выбрался на божий свет и принялся изучать находку: ножом срезал перевязывающую свёрток грубую бечеву и размотал несколько слоёв клеёнки. Под ними оказалась папка, надписанная знакомым ему кривоватым, небрежным почерком: «Копия дела за №… от… снята подполковником Вяземским П.С. Год… месяц… дата… Чрезвычайно секретно».

Руднев пролистнул и убедился, что перед ними копия дела о заговоре профессора Курта Адлеровича Вер-Волфа.

Руднев с Белецким вернулись в Москву уже ближе к вечеру и тут же с вокзала направились в Гнездниковский переулок, надеясь застать там Терентьева и Кошко.

Анатолия Витальевича в конторе не оказалось, более того, никто из сыскных не мог сказать, где он и когда будет. Аркадий же Францевич был у себя, однако встретил посетителей без всякого радушия.

– Господа, порученное нам высочайшим повелением дело не только не имеет подвижек, но и разрастается в масштабах своего безобразия! – принялся выговаривать он, постепенно распаляясь. – Из всех достижений на сей день мы имеем зверское убийство интенданта, стрельбу со смертоубийствами в Разумовском клубе и «Национале», побег четырёх заговорщиков и попытку самоубийства помощника начальника Бутырской тюрьмы. По мне, так это полное фиаско, господа! Вас же, как я посмотрю, это нимало не заботит! Вы, судя по вашему виду, на природу изволили выезжать для променада! А Анатолий Витальевич и вовсе невесть где шляется, даже не соизволив держать меня в курсе своих планов!..

Начальник московской сыскной полиции имел много ещё что сказать, но Руднев воспользовался паузой, которую сделал Кошко, чтобы набрать воздуха для новой канонады упрёков, и торопливо спросил:

– Аркадий Францевич, как мне повидаться с Виктором Леонидовичем? У меня к нему очень важный вопрос.

Кошко, возмущённый тем, сколь бесцеремонно был перебит, скрестил на груди руки и желчно ответил.

– Вам следует поехать в столицу, милостивый государь, и записаться к нему на аудиенцию. Думаю, недели через две у его высокопревосходительства найдётся для вас минут пять-десять.

Руднев проигнорировал уничижительность тона статского советника.

– Он в Питере? – переспросил он. – А можно с ним как-то связаться, но только секретно?

Аркадий Францевич понял, что продолжать демонстрировать своё негодование бессмысленно, да и поутихло его возмущение под впечатлением от очевидной озабоченности Дмитрия Николаевича.

– Что вы ещё такое натворили, господа, что вам Виктор Леонидович понадобился? – строго, но уже ровно спросил он.

Руднев выложил на стол начальника московской сыскной полиции копию дела Вер-Вольфа.

– Покойный князь Вяземский оставил это для меня, на тот случай, если с ним случится непоправимое, – объяснил он, опуская подробности обретения документа.

Кошко пролистнул бумаги, тихо выругался в пышные усы и взялся за телефон. Руднев с Белецким поднялись, чтобы выйти из кабинета, но статский советник сделал им знак остаться.

Аркадий Францевич велел соединить со столицей, назвал номер и положил трубку. Через несколько минут царившее в кабинете молчание резанул настойчивый звонок.

– Здравствуйте, Мишель, это Кошко, – произнес главный московский сыщик в трубку. – Да… Понимаю, голубчик, но важность чрезвычайная… Да… Так и передайте… Через сколько? – Аркадий Францевич взглянул на часы. – Конечно… Благодарю вас, Мишель!.. Матушке от меня, голубчик, непременно кланяйтесь…

Окончив разговор, статский советник торопливо встал и взялся за шляпу.

– Идёмте, господа, быстрее, – без каких-либо объяснений повелел он.

Втроем они покинули контору через боковой ход, выведший их куда-то на задворки Тверской.

Как и после памятного происшествия в Бутырке, главный московский сыщик повёл друзей какими-то подвалами и чердаками. Шли они очень быстро. Пару раз Кошко пытался перейти на бег, но не до конца оправившийся после болезни Руднев такого темпа долго не выдерживал, так что им снова приходилось переходить на спешный шаг.

Через четверть часа они вышли в тесный переулок и оказались перед небольшим двухэтажным зданием с фасадом в четыре окна, на котором была размещена скучная, потемневшая от времени вывеска: «Страховое общество Зиновьев и К». Аркадий Францевич толкнул давно нуждающуюся в покраске дверь, и они оказались в невзрачной казенной зале, плотно заставленной письменными столами с картотеками, счётами и грудами бумаг. Вдоль стен жались забитые бесчисленными папками шкафы. Откуда-то из угла стрекотала печатная машинка. Работники страхового общества старательно корпели над документами и внимания на вошедших не обращали. Все они, как на подбор, были аккуратными подтянутыми мужчинами возраста не старше сорока пяти, за исключением одного единственного старика лет, наверное, семидесяти, но вполне ещё крепкого и отличавшегося прям-таки военной выправкой.

Пожилой страховщик, до того ковырявшийся у конторки, оторвался от своего занятия, взглянул на вошедших и просиял.

– Аркадий Францевич! Душа моя! Ох, как же рад! Давненько вы нас своим посещением не баловали! – провозгласил он неожиданно сильным басовитым голосом и дружески распахнул перед сыщиком объятья.

Кошко обнялся со стариком и тут же без объяснений заявил:

– Сергей Вениаминович, нам к аппарату надобно срочно. Телефонировать сейчас будут.

Страховщик понимающе кивнул, но с места не двинулся, его подслеповатые слегка слезящиеся глаза упёрлись в спутников Аркадия Францевича острым, будто шило, взглядом.

– Они по делу Вяземского, – дал скупое и странное пояснение Кошко, очевидно, не имея намерения представлять своих компаньонов.

Тот, кого назвали Сергеем Вениаминовичем, скорбно вздохнул, пробормотал: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего…», наскоро перекрестился и вполне себе бодрым шагом повёл посетителей вглубь конторы к ведшей на второй этаж лестнице.

Поднявшись и пройдя по узкому коридору, все четверо вошли в небольшой кабинет с добротной мебелью, множеством книг в застеклённых шкафах и карт, скрученных в рулоны и приткнутых по углам. На одной стене кабинета красовалась гравюра с изображением строительства первой корабельной верфи в Санкт-Петербурге, а на противоположной – писанный маслом портрет императорской четы.

В дальнем углу кабинета была ещё одна дверь. Сергей Вениаминович с хозяйским видом вынул из ящика стола сувальдный ключ и отпер её.

– Милости прошу! – сказал он, отворив проход в маленькую, словно кладовка, комнату без окон, в которой не было ничего, кроме висящего на стене телефонного аппарата, стула под ним и голой электрической лампочки под потолком.

Кошко в очередной раз взглянул на часы и красноречиво указал на телефон Рудневу.

– Это отдельная линия, её нельзя подслушать, – сказал он. – Можете говорить, не таясь.

Дмитрий Николаевич уже и без этих объяснений понял, что Аркадий Францевич привёл их с Белецким вовсе не в страховую контору, а в какую-то законспирированную штаб-квартиру секретных служб, нашпигованную агентами и набитую всякими шпионскими штучками, вроде прямой телефонной связи. Он кивнул и собирался уж было войти в переговорную коморку, но Сергей Вениаминович его остановил.

– Подождите-ка, молодой человек, – скомандовал он. – Как вы с таким-то кашлем говорить собираетесь?

После спешной дороги от Гнездниковского переулка Руднева и впрямь душил кашель, с которым он никак не мог справиться.

– Вот, выпейте-ка, – старик достал припрятанную где-то под столом бутылку Ожье, щедро плеснул из неё в стакан и долил до краёв водой. – Если коньяк на солодке настаивать, лучшего средства от лёгочных болезней не придумаешь, – авторитетно заявил он.

Дмитрий Николаевич вовсе не был уверен, что от коньяка, пусть и разведенного с водой, ему полегчает, но отказаться от настойчивой заботы не решился, потому с благодарным кивком глотнул предложенного снадобья и поспешил к телефону, который в этот момент надрывно задребезжал.

В трубке среди шелеста и потрескивания раздался слегка искажённый, но узнаваемый голос.

– Слушаю тебя, Аркадий Францевич…

– Виктор Леонидович, здравствуйте! Это Руднев, – представился Дмитрий Николаевич. – У меня к вам вопрос. Это касается Вяземского.

Трубка на несколько секунд замолчала, потом с брегов Невы снова послышался властный баритон.

– Добрый вечер, Дмитрий Николаевич! Что вы хотите спросить? Только коротко, у меня очень мало времени.

– Вам известно, почему Павел Сергеевич взялся просматривать дело Вер-Вольфа?

– Нет.

– Но может, у вас есть предположение? Вы говорили, что имеете основание связывать смерть Вяземского с этим странным заговором. Чем он вообще в это время занимался?

На этот раз трубка замолчала надолго, так что Рудневу даже показалось, что связь оборвалась.

– Алло!.. Виктор Леонидович! Вы меня слышите! – прокричал он.

– Слышу, – спокойно ответили на другом конце. – Я думаю.

Рудневу пришлось ждать еще с полминуты.

– Незадолго до того, как взять дело Вер-Вольфа на ознакомление, Вяземский был обеспокоен изменением графика эвакуации заводов. Несколько фабрикантов, сославшись на срочные заказы от частных лиц, тянули время. Павел Сергеевич опасался, что заминка может привести к разоблачению вражескими разведками дебюта с подставным планом операции. Это всё, что мне известно, Дмитрий Николаевич. Есть ли тут связь с Вер-Вольфом и, если есть, то какая, увы, я не знаю.

Теперь молчал Руднев.

– Алло!.. Дмитрий Николаевич, вы слушаете?

– Да-да!.. Вы могли бы прислать список заводов, которые передумали торопиться!

– Пришлю через Аркадия Францевича. Что-нибудь ещё?

– Пока это всё. Благодарю вас, Виктор Леонидович!

– До свидания, Дмитрий Николаевич! Даю отбой.

– Что, Руднев? Вы раскрыли дело? – не то с иронией, не то всерьёз спросил Кошко, забирая из рук застывшего в напряжённом размышлении Руднева телефонную трубку и вешая её на рычаг.

– Нет, но кое-что, кажется, начинает проясняться, – задумчиво ответил Дмитрий Николаевич. -Очень нужен список заводов…

– Это не тех ли заводов, что с западных окраин в центр Матушки-России перевозят? Павлуша, царствие ему небесное, ими ведь занимался, – неожиданно подал голос лже-страховщик.

Покуда Руднев говорил с Виктором Леонидовичем, старик комфортно расположился в кресле, налил себя добрую порцию Ожье и, прихлёбывая, внимательно слушал, имея при этом вид исключительно знающий и заинтересованный.

– Если так, господа, так это я вам быстро помогу! – заверил Сергей Вениаминович и дернул сонетку.

Через пару минут в комнату вошёл один из клерков и по-военному щёлкнул каблуками.

– Принесите-ка мне дело за номером… – старик на одном дыхании назвал комбинацию из дюжины цифр и букв.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

Мнимый клерк исчез и через некоторое время вернулся с толстой папкой.

Сергей Вениаминович приладил на нос пенсне, неторопливо пролистал бумаги, вынул одну и так же неспешно переписал старомодным закорючистым почерком.

– Извольте, – произнёс он, протягивая запись Дмитрию Николаевичу. – Здесь все пять заводов с именами владельцев.

Руднев поблагодарил и пожал старику сухую, словно птичья лапа, руку.

– Всегда рад помочь господам сыщикам! – откликнулся тот и дружелюбно подмигнул статскому советнику. – У нас ведь с вами, ваше высокородие, можно сказать, картельный сговор ко всеобщей пользе делу. Не так ли?.. – Сергей Вениаминович указал на значительно опустевшую бутылку коньяка. – У меня, Аркадий Францевич, ещё бутылочка Ожье найдётся. Так что вы уж захаживайте. И не только по делу, голуба вы мой!

Отступив в глубь арки под прикрытие густого сумрака, друзья замерли и прислушались.

Белецкий вопросительно взглянул на Дмитрия Николаевича. Руднев указал в ту сторону, откуда они только что пришли. Белецкий поставил на землю саквояж, который с самого утра имел при себе, и вынул из скрытой под мышкой кобуры револьвер.

Тут им стали слышны тяжёлые неровные шаги, и спустя несколько секунд в арке появился силуэт того, кому они принадлежали. Широкая мужская фигура замерла, слегка пошатываясь, а потом зигзагом двинулась по направлению к притаившимся друзьям.

– Экая тьма Египетская! Ни хрена не видать… – досадливо бубнил незнакомец, спотыкаясь на каждом шагу.

Это оказался колоритный бородатый купчина в изрядном подпитии. Одет торговый человек был в перекошенную и распахнутую сибирку, из-под которой сверкал золотыми огурцами шёлковый жилет, с трудом сходящийся на упитанном брюхе. На ногах купца красовались складчатые сапоги с «гамбургским передком», издававшие при каждом шаге звонкий скрип. Завершал образ щегольский театральный цилиндр, невесть каким образом державшийся едва ли не на затылке и совершенно нелепо сочетавшийся со всем остальным образом.

– Оп-па! – возрадовался купец, увидев перед собой двух человек. – Православные!.. Господа, а где тут проживает Ефросинья Антиповна Коровкина? – купец игриво погрозил воображаемой зазнобе пальцем. – У, Фроська, озорница!.. Онась мне адресок давеча нацарапала… Куды ж я его дел?..

Пьянчуга неожиданно скоро и ловко сунул пятерню в карман сибирки, и тут же стальная рука Белецкого мёртвой хваткой стиснула ему горло и вжала в стену, изрядно приложив спиной и затылком. В другой руке Белецкий сжимал револьвер, дуло которого упер купчине в дородный, искрящийся узорчатым шёлком живот.

– Двинешься – пристрелю, – тихо, но грозно пообещал Белецкий.

Купец послушно замер, всё ещё держа руку в кармане, придушено ухнул и скосил глаза на покатившийся по земле цилиндр. Не обращая внимания на этот его взгляд, Белецкий ощупал полу сибирки и убедился, что в кармане нет ничего подозрительного. Он уж было собрался обыскать купца всего, но тут за его спиной раздался сердитый голос Дмитрия Николаевича.

– Чёрт возьми, Анатолий Витальевич! Что значит этот ваш маскарад?

Белецкий опешил. Он внимательно всмотрелся в бородатое лицо забулдыги и только тут по глядящим на него с лукавой веселостью глазам признал помощника начальника московской сыскной полиции.

Белецкий выругался по-немецки и убрал револьвер.

– А вот как бы намял я вам бока, Анатолий Витальевич, – проворчал он.

– Тише! – шикнул Терентьев, сотрясаясь от беззвучного смеха. – Тише, господа!.. Идёмте-ка вон за то строение.

Сыщик неслышно метнулся за угол новенького дровяного сарая, стоящего в десятке шагов от них. Друзья без лишних вопросов повторили его манёвр.

– Вот, объясните мне, Дмитрий Николаевич, как вы это делаете? Меня в конторе ни одна живая душа не признала! А вы впотьмах в лицо глянули, и всё моё инкогнито насмарку! – продолжая плутовски улыбаться, спросил коллежский советник.

– Я вас ещё раньше определил, но подумал, что мне померещилось, – заявил в ответ Руднев. – Вы следили за нами, когда мы к Вершину заходили, только вы тогда не купцом, а хромым приказчиком прикидывались. Разнообразное у вас амплуа, ничего не скажешь.

– Разнообразнее, чем вы думаете! – гордо подтвердил Терентьев, снимая с себя подстёжку, имитирующий дородный купеческий живот, и отклеивая бороду. – Приказчика, значит, срисовали? А вот нищего на вокзале, мужика в Апрелевке и батюшку в Гнездниковском не приметили! Я, извольте знать, весь день за собой гримёрное депо гонял на знакомом лихаче. Аж на пять рублей накатал!

– Вы что же, сегодня всю дорогу за нами следите? – изумился Белецкий.

– Почти, – признался сыщик. – В Апрелевке на станции пришлось ждать. И ещё чуть не потерял, когда Аркадий Францевич вас чёрным ходом из конторы вывел. Пришлось даже зайти и вопросы позадавать. А в остальном, так в лучшем виде хвост вам, господа, приставил.

Терентьев снова тихо рассмеялся.

– Зачем же вы это затеяли, Анатолий Витальевич? – спросил Руднев. – И отчего нам и Кошко не сказали? Аркадий Францевич за самодеятельность вашу и скрытность с вас стружку до основания снимет!

Коллежский советник не ответил. Он предостерегающе поднял руку и прислушался.

– Тише! Сейчас всё поймёте, – шепнул он и, оставаясь в сумрачной вечерней тени, осторожно выглянул за угол сарая. Руднев с Белецким сделали то же.

Увидели они следующее. В арку вбежали двое и замерли, вглядываясь в темноту и тихо о чём-то переговариваясь. Спустя секунд пять следом за ними вошёл третий. Первые вытянулись во фрунт, и до друзей долетел злой приглушённый шёпот:

– Раззявы!.. Осмотреть!.. Где-то рядом… Живо!.. Здесь я сам…

Двое первых метнулись через арку обратно на улицу, а последний крадучись пошёл вперёд.

Когда он поравнялся с сараем, за которым прятались трое друзей, Анатолий Витальевич вдруг залихватски свистнул как-то уж очень по-разбойничьи.

Неизвестный подскочил от неожиданности, шарахнулся, не то споткнулся, не то поскользнулся и растянулся на утоптанной земляной дорожке у самых ног коллежского советника.

– Кто таков?! – нарочито грубо пророкотал Терентьев, наставляя на поверженного соглядатая выуженный из кармана фонарик. – А ну, документ покажи!.. Развелось ворья! Сейчас я тебя, каналья, мигом в кутузку определю!

Упавший человек с похвальным проворством перевернулся на спину и сел. Терентьев направил луч фонаря ему в лицо.

– Мать честная! – воскликнул помощник начальника московской сыскной полиции в притворном удивлении. – Господин ротмистр! Пётр Кириллович!

Названный Петром Кирилловичем прикрывал рукой глаза от света, нестерпимо яркого в густой уже темноте, и злобно смотрел из-под ладони на стоящего над ним коллежского советника. Надетый на нём штатский макферлан перекосился так, что из-под него стал виден рукав голубого мундира и серебряный погон. Рядом валялась слегка помятая шляпа.

– Как же вы так неосторожно, ваше высокоблагородие? – поцокал языком сыщик. – Надо под ноги-то смотреть, не то убьётесь…

– Уберите свой клятый фонарь, Терентьев, и не светите мне в глаза! – проскрежетал ротмистр.

Анатолий Витальевич опустил фонарь и протянул Петру Кирилловичу руку, намереваясь помочь тому встать на ноги, но ротмистр предложенную руку грубо отпихнул и поднялся самостоятельно.

– Я вам это припомню, господин ищейка, – прошипел он.

Помощник московской сыскной полиции сделал вид, что угрозы не услышал, и издевательски официальным тоном представил ротмистра своим спутника.

– Позвольте вам рекомендовать, господа, ротмистр Толстой Пётр Кириллович из отдельного корпуса жандармов. А это, ваше высокоблагородие, господа Руднев и Белецкий. Впрочем, вы это и без меня, Пётр Кириллович, знаете. Которой уж день их пасёте!

Толстой скрежетнул зубами, а Анатолий Витальевич продолжал глумиться.

– Что ж вы, господа жандармские, так топорно работаете? Я-то, как охламонов ваших срисовал, сперва и не подумал, что это могут быть наши славные голубые мундиры. Решил, шпанка (жарг. мелкий жулик, самый низкий уровень в криминальной иерархии) какая друзей моих выслеживает. Портмоне с часами подрезать намеревается! Присмотрелся, ан нет! «Табуретная кавалерия» с Петром Кириллычем во главе!

– Прекратите паясничать, господин коллежский советник! – процедил сквозь зубы жандармский офицер.

Анатолий Витальевич враз переменил тон.

– Объясниться извольте, господин ротмистр! – рявкнул он. – На каком основании вы организовали наружное наблюдение за этими господами? Отвечайте!

– Я не обязан перед вами отчитываться! – отчеканил Пётр Кириллович. – Вы забываетесь, господин коллежский советник! Жандармерия пока что, слава богу, не в подчинении у сыскной полиции, и проводимые операции согласовывать с вами у меня никакой надобности нет…

– Мне до ваших операций наплевать и растереть! – перебил жандармского офицера Терентьев. – Однако отчёт я с вас в данном конкретном случае спрашиваю вполне правомочно! Вам, ваше высокоблагородие, отлично известно, что эти господа оказывают добровольную помощь в серьёзных криминальных расследованиях, и слежка за ними вашим ведомством, всё едино как слежка за всяким чиновником министерства внутренних дел, не должна проводиться в секрете от их начальствующего или курирующего лица, поскольку основанием под собой может иметь либо их неблагонадёжность, либо наличие угрозы для их жизни со стороны преступников. Так что же в данном случае имеет место быть?

– Подите вы к чёрту, Терентьев! – рыкнул Толстой.

Он сделал движение уйти, но сыщик бесцеремонно удержал его за руку.

– Ещё одно слово, господин ротмистр, – заявил Терентьев ядовито. – Завтра же на стол Джунковского реляция лежат о нарушении вами процедуры, а также с подробным описанием проявленных вашими агентами нерадивости и дилетантства, – губы коллежского советника расплылись в нехорошей улыбке. – И про конфуз ваш давешний упомянуть не премину. Честь имею, выше высокоблагородие!

Пётр Кириллович рванул прочь.

– Шляпку свою не забудьте! – елейно подсказал коллежский советник.

Жандармский офицер подхватил шляпу и, запахивая на ходу полы макферлана, выскочил через арку на улицу.

– Да-а, – протянул Руднев. – Умеете вы, Анатолий Витальевич, врагов наживать! Неужто и впрямь хотите рапорт на него написать? Он ведь вам непременно свинью подложит!

– Да и леший с ним! – отмахнулся Терентьев. – Писать, конечно, не буду. Просто припугнул, чтобы под ногами вертеться перестали!.. Поняли теперь, господа, отчего я Аркадия Францевича в планы свои посвящать не стал? Так-то оно вроде наше личное дело с Толстым, а вмешайся начальство, склока меж служб пойдёт. Разбирательства! Не досуг сейчас в дрязгах этих вязнуть.

Анатолий Витальевич повёл друзей на улицу. Выйдя из арки, он призывно свистнул, и из-за угла Софийки к ним подъехала пролётка с поднятым верхом. Вместо седоков в ней были сложены средних размеров чемодан и узел с разного вида одеждой. Терентьев приказал извозчику притаранить весь это скарб, оказавшийся его гримёрным депо и костюмерной, на задки коляски.

– А зачем жандармские и впрямь за нами следили, как думаете, Анатолий Витальевич? – спросил Дмитрий Николаевич, наблюдая за нешибко старательным возницей. – Смерть Вяземского признана естественной, а моё заявление о покушении в связи с отсутствием пострадавшего под сукно положили. Закрыто дело!

Коллежский советник презрительно фыркнул.

– Толстой из тех, кто изо всякого дела должен сделать чрезвычайное, – пояснил он. – Такую историю, как смерть подполковника генштаба, он при любом раскладе в заговор государственного масштаба раздул бы! А тут, как я думаю, он в курсе, что мы что-то копаем, вот и решил поживиться от наших заслуг себе на лавровый венок.

Терентьев взобрался на облучок рядом с извозчиком, уступив друзьям пассажирские места.

– И всё-таки, Анатолий Витальевич, зря вы ротмистра так унизили. Да ещё при свидетеле, – неожиданно высказался Белецкий.

Руднев с Терентьевым поворотились к нему в полном изумлении.

– При каком свидетеле, Белецкий? – недоумённо переспросил коллежский советник.

Белецкий, удивленный непониманием друзей, переводил озадаченный взгляд с одного на другого.

– В смысле, «при каком»? – осторожно проговорил он. – Да при том, что за сараем стоял и наблюдал во всё время вашей отповеди, Анатолий Витальевич. А потом за ротмистром ушёл.

Терентьев с Рудневым переглянулись.

– Там никого не было, Белецкий, – мягко, но настойчиво сказал сыщик. – Вам померещилось.

– Das ist ein Witz, oder? (нем. Вы шутите, так ведь?) – сбился на язык своего родителя Белецкий.

Руднев с тревогой заглянул другу в лицо и тронул его за рукав.

– Белецкий, ты, верно, совсем устал?.. Надо нам было всё-таки домой заехать и пообедать.

– Was soll das zum Teufel? (нем. Да какого чёрта?) – Белецкий в раздражении стряхнул руку Дмитрия Николаевича. – Also sahen Sie nichts? Das ist unmöglich! (нем. Вы ничего не видели? Это невозможно!)

– Друг мой, там было темно, – попытался сгладить ситуацию коллежский советник, – и я фонарём светил. При таком контрасте иной раз тени всякие видятся…

– Das war nicht Schatten! (нем. Это не было тенью!) – отрезал Белецкий, скрестил руки на груди и отвернулся.

Весь остаток пути до Пречистенки он не проронил ни слова. Впрочем, поскольку обмениваться новостями, касающимися дела, при извозчике не представлялось возможным, Руднев с Терентьевым тоже преимущественно молчали, оставив разговор до приезда в Рудневский особняк.

– Располагайте моим кабинетом, Анатолий Витальевич, – гостеприимно предложил Руднев. – Вам там будет удобно переодеться, и с копией дела начнёте знакомиться, покуда мы с Белецким тоже сменим платье… А вы, Тимофей Кондратьевич, насчёт ужина поскорее распорядитесь.

Последние слова Дмитрий Николаевич адресовал семенившему следом дворецкому, который после болезни барина проникся к коллежскому советнику особым расположением и теперь в гипертрофированной услужливости пытался выяснить, не нужно ли что их высокоблагородию.

Белецкий, всё ещё мрачный и досадующий, тоже шёл вместе со всей честной компанией, имея своей целью выложить копию дела из саквояжа на стол Дмитрия Николаевича.

Вчетвером они вошли в Рудневский кабинет, да так и застыли на пороге.

Кабинете был перевёрнут вверх дном. Бюро открыто, ящики стола выдвинуты, шкафы распахнуты, а всё их содержимое вывернуто на пол. На столе раскиданы бумаги, картины со стен сорваны, ковёр сдёрнут и отброшен в угол. Старинный часы, приветствующие каждый час маршем Моцарта, и те вскрыты.

Терентьев зло выругался и кинулся к телефону. Белецкий подхватил охнувшего и начавшего оседать старика-слугу. Руднев же, выйдя из сковавшего его столбняка, бросился проверять мастерскую.

Вбежав в свою студию, он понял, что незванные гости побывали и здесь. Картины, к счастью, оказались нетронуты, но на полу валялись кисти, гратуары, мастихины, палитры, опрокинутые ящики с красками, коробки с углём и карандашами, бесчисленные альбомы и листы с эскизами. С подиума были сорваны драпировки, фоны опрокинуты и залиты скипидаром из разбитой бутыли.

Дмитрий Николаевич стоял посреди всей это разрухи, схватившись за голову и тщетно пытаясь вздохнуть.

– Царица небесная! Да как же это, барин! – прорыдал за его спиной камердинер Никифор.

Слуга, причитая и всхлипывая, кинулся было поднимать разбросанные инструменты, но тут к Рудневу вернулась способность дышать.

– Вон пошёл! Не смей ничего трогать! – в истерике выкрикнул он.

Никифор выронил собранные кисти и выскочил за дверь. Взглянув на его потерянное лицо с трясущимся подбородком и катящимися по щекам слезами, Дмитрий Николаевич опамятовался.

– Прости, Никифор! – проговорил он, выходя из мастерской и закрывая за собой дверь. – Прости!.. Но ты только туда не ходи… И скажи, чтоб никто не ходил… Я сам потом всё приберу… Сам!

Дмитрий Николаевич помчался обратно к кабинету, у дверей которого толпилась уже вся прислуга, охая и ахая наперебой.

В самом кабинете Терентьев внимательно осматривал вывернутое содержимое бюро. Двое из слуг хлопотали подле совсем сникшего в углу дивана Тимофея Кондратьевича, а Белецкий отмерял для старика сердечные капли.

– Я вызвал наружных из участка и наших, – с деловитой сдержанностью доложил коллежский советник. – Взломщики побывали также в вашей спальне, а ещё – в спальне и кабинете Белецкого.

– И в мастерской, – добавил Руднев и обессиленно опустился на стул.

Белецкий вскинулся.

– Картины пострадали? – напряжённо спросил он.

– Нет, но разгром там полный, – ответил Руднев, пытаясь собраться с мыслями. – А здесь что?

– На грабёж непохоже, – заключил помощник московской сыскной полиции.

– Шкатулка вашей матери и ордена отца целы. Ваши тоже не тронули, – поспешил вставить Белецкий.

– Запонки и часы на месте. Ценные бумаги не взяли, – дополнил Анатолий Витальевич и спросил. – Сколько у вас денег в бюро хранилось?

– Сотен пять… – неуверенно ответил Руднев. – Может, тысяча…

– Семьсот сорок рублей с мелочью, – снова вмешался Белецкий. – И у меня в ящике триста рублей на хозяйственные расходы.

– По крайней мере семьсот сорок шесть рублей здесь наличествуют, – констатировал Терентьев.

– Да чёрт с ними, с деньгами! – взорвался Руднев. – Вы мне, Анатолий Витальевич, объясните, как всё это произошло?! Средь бела дня! Слуг полон дом!

При этом возгласе обожаемого барина, Тимофей Кондратьевич завыл белугой.

– Ох, бари-ин! – стонал старик. – Это ж я, выходит, недоглядел! Лиходеев пропусти-ил! Этак же они и вас могли подстеречь и жизни лиши-ить!

Старик зашёлся рыданиями, и Белецкий отмерил ему вторую дозу успокоительного.

– Тимофей Кондратьевич, полно вам убиваться! Слава Богу, не пострадал никто, да и, поди, не взяли ничего! – попытался утешить старика Руднев, но успеха не достиг.

Тогда он приказал уложить дворецкого в постель и позвать к нему доктора, остальным же слугам велел возвращаться к своим делам.

Когда порядок в доме был восстановлен, как раз явился участковый надзиратель с двумя городовыми и трое сыскных. Полицейские честь по чести принялись фиксировать и дознавать происшествие.

Терентьев увёл друзей в гостиную, подальше от разоренных комнат. Белецкий подсуетился и приказал подать им чая и холодных закусок.

– Дмитрий Николаевич, я успел опросить нескольких ваших слуг, – сообщил коллежский советник. – Никто ничего не заметил. Видимо работали профессиональные взломщики. Прошли садом и пробрались через окно. Ваши люди подтвердили, что некоторые окна на первом этаже были открыты. Дверей в комнаты вы с Белецким не запираете, так что пройти в нужные помещения для злоумышленников труда не составило…

– Но как их не услышали?! – воскликнул Белецкий.

– Думаю, бандиты вас отследили и поняли, что вы уехали надолго. Комнаты ваши на втором этаже. Прибирают в них утром, а дальше там и не бывает никого, все внизу. Мастерская и вовсе в дальнем крыле. Работали шниферы осторожно, вот никто ничего и не услышал, – пожал плечами Терентьев. – Интереснее другое! Если это не грабители, то что они искали?

– Может, какие-то документы? – предположил Белецкий. – Например, Дмитрий Николаевич, те что… – Белецкий замялся, не желая напоминать Рудневу про недавнюю его потерю и ища возможность хотя бы не назвать имени Шарлотты, – те, что вы Виктору Леонидовичу отдали.

– Нет! – уверено возразил Руднев. – Когда бы документы искали, перевернули бы бумаги и книги, а взломщики в библиотеку даже не зашли. Тут что-то другое…

Дмитрий Николаевич уставился в пространство невидящим рассеянным взглядом.

– Мастерская… Мой кабинет… Кабинет Белецкого… – тихо бормотал он. – Бюро… Секретер в спальне… Ящики… Коробки … – наконец он заговорил внятно. – Они искали что-то небольшое, к чему мы с Белецким оба касательство имели… И наверняка это с нынешним делом связано… Знаю! – Дмитрий Николаевич аж вскочил. – Они кольцо искали! То, что убийца гимназиста в клубе Разумовского потерял!

– А почему у вас-то?! И отчего раньше не пришли? – недоверчиво спросил Терентьев, однако заметно заволновавшись.

– Раньше не приходили по той самой причине, на которую вы, Анатолий Витальевич, уже указывали! С того вечера, когда стреляли в клубе, мы с Белецким сегодня первый раз надолго из дома отлучились, – с жаром воскликнул Руднев. – А до того могли искать и не только у меня! Звоните в контору, Анатолий Витальевич! Проверьте, никто улики без вас не запрашивал.

Коллежский советник кинулся к телефону, и через пять минут выяснилось, что, хотя в журнале выдачи должных записей не оказалось, коробка с уликами по делу о стрельбе в клубе Разумовского оказалась вскрытой и неопечатанной. Кто и когда имел к ней доступ, выяснить не удалось.

– А кольцо там? – задал ключевой вопрос Руднев.

– Так его там и не было, – неожиданно заявил Терентьев. – Его Алвис Екабсович в своё Стигийское болото71 унёс для каких-то там безбожных экспериментов.

– Господа, я вот что подумал, – с тревогой вдруг заговорил Белецкий. – Тот соглядатай, которого я давеча видел, а вы нет… А что, если он всё-таки был? Ну, предположим, я лучше вас в темноте вижу или угол обзора у меня был выигрышный. Не важно! Вдруг этот тип как раз следил за нами на предмет кольца? Злоумышленники на тот момент уже убедились, что среди улик и здесь, на Пречистенке, кольца нет, и решили выяснить, кому мы его ещё могли передать…

– И увидели, как мы зашли в дом к Вершинину, на двери которого про эзотерику написано! – закончил Руднев, догадавшись к чему клонит Белецкий.

– Именно!

Коллежский советник снова сорвал трубку с телефонного аппарата.

– Я велел к дому вашего библиофила отправить наряд и проверить, всё ли у него хорошо, но деликатно, чтобы старика до кондрашки не довести, – сообщил он. – Морг тоже приказал под усиленный контроль взять, покуда я туда ни доеду.

– Мы с вами! – тут же вызвался Руднев.

Терентьев возражать не стал.

Новый день друзья встретили, входя во врата Аидова царства, и его суровый повелитель встретил их неприветливо.

– Ни днём, ни ночью от вас, господа, покоя нет! – сердито сверкая очками, заявил Петуш, и его акцент сделался ещё отчётливее. – Что на этот раз стряслось? Если никто не умер, извольте явиться утром!

– Мы опасались, что умерли вы, доктор, – устало ответил Терентьев.

– Глупая шутка! – фыркнул Алвис Екабсович.

– Нам не до шуток! – покачал головой сыщик.

Лифляндец близоруко прищурился и оценивающе оглядел каждого из полуночных посетителей.

– Ладно, проходите, – смилостивился он.

Доктор провёл сыщиков в свой кабинет, в котором витало такое зловоние, что сыщики прикрыли носы платками.

– Господи, доктор! Вы трупы под столом храните что ли? – морщась, спросил Терентьев.

При этих его словах стоявший у стола Руднев в ужасе метнулся и забился в угол между шкафом и подоконником.

– Вы снова неудачно шутите, Анатолий Витальевич, – высокомерно заметил Алвис Екабсович. – Я провожу эксперимент. Фиксирую стадии развития личинок Calliphoridae (лат. калифорида или падальная муха) в зависимости от времени. Эти наблюдения позволят определять время смерти на стадии позднего разложения. Вот, смотрите.

И патологоанатом с горделивым видом сдернул черную тряпицу со стеклянной банки, стоящей на подоконнике, у которого ютился Руднев. Смрад многократно усилился. Дмитрий Николаевич диким взглядом уставился на копошащуюся за стеклом отвратительную массу.

– Доктор! Уберите отсюда эту гадость и избавьте нас от подробностей ваших энтомологических изысканий! – прикрикнул на судебно-медицинского эксперта коллежский советник.

С оскоблённым видом непонятого гения Алвис Екабсович подхватил свою банку и вынес за дверь. Белецкий кинулся открывать окно, чтобы впустить свежий воздух.

Петуш вернулся, неся с собой три стакана.

– Уж раз вы пришли, господа, я, наверное, должен угостить вас чаем, – брюзгливо произнёс он, всем своим видом давая понять, что визит сыщиков причиняет ему исключительные неудобства, и лишь чрезвычайная воспитанность требует от него соблюдения правил гостеприимства.

Не слушая возражения гостей, не имевших ни малейшего желания что-либо вкушать в этакой атмосфере, лифляндец разлил чай из оловянного чайника и вручил всем по стакану.

Подойдя к Рудневу, который так и продолжал жаться в углу, находя эту диспозицию для себя наименее дискомфортной, Алвис Екабсович ткнул ему в грудь своим тонким и длинным пальцем.

– Вы неважно выглядите, Дмитрий Николаевич! – авторитетно заявил он. – Вам после болезни нужно больше бывать на свежем воздухе, правильно питаться и вдоволь высыпаться, а не щекотать себе нервы полуночными посещениями морга.

– Алвис Екабсович, общение с вами в любое время и в любом месте серьёзное испытания для наших нервов, – иронично, но незлобиво перебил лифляндца Анатолий Витальевич. – Если позволите, я всё-таки объясню цель нашего визита и причину беспокойства. Мы пришли забрать у вас кольцо Ютенштайна и предупредить, что есть веские основания подозревать повышенный интерес к кольцу со стороны неизвестных пока злоумышленников. Так что будьте осторожны, доктор! Я приставил охрану к моргу и постараюсь добиться охраны для вас лично…

– В этом нет необходимости! – отрезал Петуш, вынул из ящика стола револьвер, сунул в карман и без тени хвастовства констатировал. – Я попадаю в гривенник с тридцати шагов.

Терентьев крякнул и не стал развивать тему личной безопасности патологоанатома, хотя, конечно, не был уверен, что меткость в стрельбе в должной степень сможет ее гарантировать.

Доктор тем временем достал из шкафа лоток с какими-то железяками, порылся в них и выудил кольцо и отбитую верхушку в форме волчьей морды.

– Очень интересный механизм для впрыскивания яда, – бесстрастно сообщил Петуш. – Я хочу усовершенствовать его, чтобы создать портативное устройство для подкожных инъекций. Это может быть полезно, например, для военно-полевых врачей в условиях боя, когда нет возможности вколоть лекарство обычным шприцом… Да! Хочу обратить ваше внимание, господа, не знаю, важно ли это, но всё же… Это не точная копия кольца из книги, – Алвис Екабсович вынул книгу, которую уже демонстрировал сыщикам, когда высказывал свою гипотезу о причине смерти князя Вяземского. – Видите? Копия не полностью симметрична. На ней есть несколько резких выступов. Вот здесь, справа, у уха. И профиль зверя более резкий и зауженный. Возможно, это небрежность исполнения.

– А что вы думаете о надписи? – подал голос Дмитрий Николаевич.

Петуш пожал плечами.

– «RP», скорее всего, означает «Recipe», а цифры могут соответствовать номеру компонента в каком-то списке. Допускаю, что есть другие кольца с другими цифрами. На них на всех может быть записан состав одного препарата, а может быть, рецептов несколько. Если соберёте все кольца и добудете список, на который идёт отсылка, милости прошу. Я воссоздам рецепт и скажу вам, что это такое. Пока же ничем более помочь не могу.

В последней фразе патологоанатома отчётливо прозвучало требование прекратить злоупотреблять его терпением и гостеприимством.

– Спасибо, доктор! – вежливо поблагодарил коллежский советник, но с места не двинулся. – Мы сейчас уйдём и оставим вас наедине с вашими мухами. Только ещё одно. Мне необходимо сделать один звонок. Вы позволите?

Не дожидаясь дозволения, Терентьев поднял телефонную трубку и крутанул ручку.

Телефонировал он в контору, где его звонка должен был дожидаться молодой, но смышлёный сыскной агент Ларионов, отправленный Анатолием Витальевичем к магистру эзотерических искусств для деликатного прояснения обстановки.

Молодой сыщик сперва бодро отчитался о том, что охрана за магазином и квартирой букиниста установлена надёжная, но неприметная, а после поведал, что Ираклия Семёновича поздний визит сыскного чиновника нимало не потревожил, а даже что, напротив, порадовал. По словам старика гости у него случаются не часто, а московские сыщики люди в общении исключительно приятные, в чём Ираклий Семёнович убедился ещё по прошлому разу, когда к нему пару недель назад заходил другой полицейский, тоже из сыскных.

– Какой такой полицейский? – насторожился Терентьев.

– Вот и я, Анатолий Витальевич, удивился, – затараторил Лаврентьев. – Я ж ничего такого не знаю, а так бы наверняка знал. Наши бы, кто ходил, обязательно бы рассказали про этакого чудака. У него ж там и шар, как у гадалки в цирке, и астролябия настоящая, и даже чучело… этого самого… ну, ящера из зоологического сада… А! Вспомнил! Аллигатора!

– Ты, Ларионов, давай дело говори! А не про астролябии с аллигаторами рассказывай! – проявило строгость начальство.

– Так я и говорю! Закралось у меня подозрение, что кто-то это не тот к магистру приходил, и себя, значит, за нашенского выдал. Я старика спрашиваю, а что за полицейский был? Как, дескать, выглядел? Тот мне отвечает, что зрение у него уже, мол, не то, потому особливо не разглядел. Так себе человек: ни молодой, ни старый, ни худой, ни толстый, ни высокий…

– Я понял! – вконец утратил терпение коллежский советник. – Дать описание свидетель не может! А зачем приходил этот неизвестный? Это хотя бы Вершинин объяснил?

– Это объяснил! – от возможности порадовать начальство молодой сыщик возликовал. – Букинист говорит, что этот подставной… ну, то есть он-то не знал, что это подставной, а наоборот даже…

– Короче!

– Короче, ваше высокоблагородие, подставной просил дать заключение о ценности украденной книги.

– Какой ещё книги?

– Древней какой-то, латинянской. Я название записал. Но Вершинин говорит, что про книгу такую никогда не слыхивал. Он даже потом у таких же, как он, чудаков выспрашивал, да так и не узнал про неё ничего.

Терентьев снова нетерпеливо перебил словоохотливого агента:

– Диктуйте название, Ларионов!

После непродолжительной паузы, заполненной напряжённым сопением, молодой человек начал старательно диктовать по слогам. Коллежский советник сперва пытался записывать за ним латиницей, но, сбившись на невнятном произношении записал всё русскими буквами.

– Это всё? – спросил он Ларионова.

– Точно так, Анатолий Витальевич! – отрапортовал тот.

– Тогда даю отбой.

Терентьев повесил трубку и пододвинул листок с записью Белецкому.

– Что скажете? – спросил коллежский советник. – Можете перевести?

Белецкий на секунду задумался, разглядывая странную запись, а после подписал своим каллиграфическим почерком: «Vulpes castrum et lupus vestigium».

– Это значит: «Лисий замок и волчий след», – перевёл он и вопросительно посмотрел на Петуша. – Согласны, доктор?

Польщённый тем, что его и в этом случае призвали в эксперты, Алвис Екабсович приосанился и тоном профессора, поощряющего своего студента за усердие, подтвердил заключение Белецкого, а после надменно прибавил:

– Похоже, господа-сыщики, след кольца Ютенштайна ведёт вас в Лисий Замок, так что не смею задерживать.

Когда друзья покинули наконец морг и сели в казённую коляску, Терентьев сказал извиняющимся тоном:

– Вы простите, господа, но я вас довезу только до биржи72. Мне ещё в контору нужно.

– В этакое-то время? – подивился Белецкий. – Ехали бы спать, Анатолий Витальевич! Утро вечера мудренее!

– Да я бы с радостью! – вздохнул помощник начальника московского сыска. – Да только мне завтра с самого утра должно Аркадию Францевичу полный отчёт представить о ходе дознания трагедии в Разумовском клубе. Директор гимназии, где мальчик погибший учился, жалобу, вишь ты, на нерасторопность сыскной полиции подал. Дескать, такая трагедия! Погиб сын и брат героев войны – во всех отношениях положительный молодой человек, а мы рвения должного не проявляем. И ведь сразу на имя градоначальника реляцию-то подал! Он – директор этот – оказался в большой чести у супруги градоначальника, которая является патронессой какого-то там «Союза патриотического просвещения и искусств» – будь он неладен! А жалобщик наш – активный того общества участник.

– Как, вы сказали, общество называется? – встрепенулся Руднев, до этого момента то ли от усталости, то ли от глубокой задумчивости остававшийся к разговору абсолютно безучастным.

– «Союз патриотического просвещения и искусств», – повторил Анатолий Витальевич. – Молодёжь, видите ли, перековывают под реалии момента. Идейных патриотов растят! – сыщик отвернулся от собеседников и тихо, как бы про себя, горько и зло добавил. – Мало им пушечного мяса!

– И что директор ваш? – не отставал от коллежского советника Руднев. – Он у себя в гимназии тоже патриотов растит?

– Видимо! По крайней мере, учеников своих он летом в лагерь «Юных разведчиков» вывозит. Такие лагеря какой-то там английский генерал73 придумал, чтобы, значит, мальчишек в истых джентльменов воспитывать… А отчего, Дмитрий Николаевич, вас так это заинтересовало?

– Основателем «Союза патриотического просвещения и искусств» является Всеволод Александрович Остроградский, – объяснил Руднев. – Странное совпадение, не находите? Надо будет мне завтра к нему наведаться и вопросы позадавать.

– А я тоже знаю человека, имеющего отношение к «Юным разведчикам», – оживился Белецкий. – Мы с ним вместе участвовали в экспедиции вашего отца, Дмитрий Николаевич. Этот господин уже несколько лет мальчишек в лагерях походным навыкам обучает. Могу у него про гимназиста погибшего порасспросить, вдруг он его знает.

– Пока не надо, – отмёл предложение Руднев. – Ты, Белецкий, лучше по другим своим знакомствам пройдись. По боксёрам и кулачным бойцам. Разузнай всё, что про Ваньку Бешеного говорят.

– На этого типа и у нас в сыскном сведения имеются, – заметил Терентьев. – Я уж смотрел. Бандит как бандит. Малость на голову хворый, в том аспекте, что жестокостью особой отличался. Что вы, Дмитрий Николаевич, ещё про него знать хотите?

– Хочу знать, почему среди всех других душегубов Шлау выбрал именно его. Как пересеклись дорожки бывшего кулачного бойца и германского резидента, являющегося при этом университетским профессором и сотоварищем заговорщика Вер-Вольфа?

Терентьев скептически хмыкнул, но Руднев внимание на то не обратил, а заговорил о другом.

– Как вы думаете, Анатолий Витальевич, можно ли выяснить, какие заказы получали вот эти заводы за последние полгода? – Дмитрий Николаевич передал коллежскому советнику список, полученный давеча от мнимого страховщика.

Сыщик потёр подбородок.

– Боюсь, задачка непростая, – проговорил он. – Фабриканты свои коммерческие секреты хранят тщательнее, чем министерство двора свои. Предъявлять документы они обязаны только по судебному запросу, а получить такой в отношении заводов, где мощь нашей армии куётся, сами понимаете, совсем непросто. Подумаю, что можно сделать.

На том друзья и расстались, сговорившись назавтра встретиться у Анатолия Витальевича в конторе.

Белецкий в тот день тоже с самого утра отправился добывать сведения, однако ему предстояло посетить куда как более сомнительные места, нежели московское присутствие министерства иностранных дел или галерея фабриканта Мещерякова.

Расследование завело его на самую окраину Москвы в лихую и убогую Андроновку, населённую рабочей беднотой и преступным элементом всех видов и сортов. Бродяги, воры, налётчики, скупщики краденого, дезертиры, беглые каторжники и анархисты проживали по здешним притонам и полиции нимало не опасались, поскольку заходить в эти места, особливо ночью, служивые побаивались.

Облавы здесь случались редко, да и то больше для проформы, так как задержать кого-либо в Андроновских бараках или, того пуще, в лабиринте грязных кривых проулков не представлялось возможным. Стоило охранителям порядка приблизиться к Андроновке, известие о том распространялось по всему выселку со скорость пожара, и все, кому встреча с полицией была противопоказана, уходили, словно рыба сквозь дырявую сеть, и хоронились в илистой мгле жалких лачуг и зловонных задворок.

Если же день был выходным или праздничным, то блюстителям законности грозило ещё и столкновение с оголтелой пьяной толпой рабочего люда, в отношении полиции значительно менее осторожного и куда более злого. Вооружённые камнями, дрынами или просто пудовыми кулаками, упившиеся до потери разума пролетарии с бессмысленной звериной яростью кидались на полицейских и гнали их прочь или учиняли расправу.

Жестокие массовые драки в принципе были излюбленным видом развлечений у населения Андроновки. Поглазеть на это неприглядное кровавое буйство выходили и мужики, и бабы, и малолетние ребятишки. Первые зачастую не желали довольствоваться ролью зрителей и сами кидались в молотящее кулаками и матерящееся месиво. Среди женщин же одни подзуживали и улюлюкали, а другие причитали и голосили, но всё-таки не уходили, а продолжали увлечённо таращиться.

Наблюдали за мордобоем не только обыватели, но и люди, имеющие до драки и её участников, так сказать, деловой интерес. Это были устроители кулачных боёв, легальных и нелегальных, посещаемых не одним лишь сбродом, а и куда более презентабельной публикой, готовой не только смотреть, но и делать ставки. Эти дельцы выбирали самых сильных, крепких и ловких драчунов и вовлекали их в своё предприятие, соблазняя лёгкими, на первой взгляд, наградными деньгами, а особо перспективным бойцам даже приплачивали и дополнительно тренировали у кулачных инструкторов.

Несколько таких мастеров кулачного боя, имевших не самые простые отношения с законом, обитали здесь же, в Андроновке, и с кое-кем из них Белецкий был очень хорошо знаком.

Белецкий, как уже упоминалось, был отменным бойцом, имевшим исключительные навыки в том числе и в рукопашном бое. Совершенствовать своё умение он никогда не прекращал и выбирал себе наставников, исходя лишь из их мастерства, не оглядываясь на их социальный статус и общую репутацию. Иной раз Белецкий даже участвовал в тренировочных боях, оттачивая таким образом свою технику, которую не решался в полной мере испытывать на своём собственном ученике – Дмитрии Николаевиче, опасаясь, что тот, при всей значительности уровня своей подготовки, после таких занятий не соберёт костей.

Едва везший Белецкого экипаж оказался на разбитом тракте, ведущем от Рогожской заставы в пригород, возница принялся причитать о любящей жене и троих детях, а на подъезде к Андроновке и вовсе ссадил седока, заявив, что, коли барину жизнь не дорога, он может хоть к лукавому на коврижки, а он человек семейный, потому ни животом, ни Савраской, ни коляской, которой только лишь о прошлый месяц переднюю ось заменили, рисковать не желает. Белецкий, уж и заранее знавший, что ни один извозчик до места его везти не согласится, пожал плечами, сунул в руки мужику оговоренную плату, вылез из пролётки и направился к лихому выселку, игнорируя уговоры возницы одуматься и поворотиться.

Чопорный, одетый с иголочки в строгий элегантный костюм, чисто выбритый на немецкий манер Белецкий выделялся на раскисшей и залитой помоями Андроновской улице словно белая ворона в стае серого воронья. Прохожие мужики при его виде вязко останавливались и недобро смотрели на чужака, потирая кулаки или оправляя голенища латанных сапог, за которыми носили ножи. Иные заступали пришлому немцу поперёк пути, но, встретившись с ним глазами, тут же отступали, угадывая в невозмутимом, но остром взгляде зеленоватых глаз Белецкого не то чтобы отсутствие страха, но уверенную в себе и опасную для всякого проходимца силу.

Пройдя центральную улицу Андроновки до середины, Белецкий свернул в узкий тупиковый проулок и, преодолев его до конца, оказался перед покосившимся деревянным строением с грязными тусклыми окнами вдоль некрашеного фасада и двумя дверьми по обеим его концам.

На пороге одной из дверей сидело трое ребятишек в возрасте где-то от трёх до десяти лет. Двое старших, ссорясь и сквернословя, играли в ножички, а младший, укутанный в какое-то невообразимое тряпьё, жалобно канючил и тёр грязными кулачками зарёванные глаза.

При появлении немецкого барина старшие прервали своё занятие и вылупились на чужака со злым любопытством. Тот, который был самым старшим, поднялся на кривые рахитичные ноги, смачно сплюнул и, подражая развязной и грубой интонации взрослых, спросил:

– Те чё, дядя?

– Власий Демьянович дома? – спросил в ответ Белецкий.

Пацанёнок туповато захлопал глазами, и Белецкий уточнил вопрос:

– Птичник Влас дома, говорю?

– А? Дядя Влас-то? – наконец сообразил малец. – Дома… А тебе он на кой, дядя?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – назидательно ответил Белецкий и принялся колотить кулаком во вторую дверь.

Через пару минут она со скрипом приоткрылась, и из неё выглянула повязанная вылинялым платком женская голова с невзрачным лицом.

– Чаво ломишьси?! – прокаркала женщина, сопроводив вопрос парой нелитературных междометий.

– Я ко Власу. Открывай давай, – цыкнул на привратницу Белецкий, и дверь послушно отворилась.

Он оказался в тёмных, наполненных застоявшимся кислым запахом сенях, из которых в дом вело две двери.

Белецкий уверено толкнул одну из них и прошёл в средних размеров комнату с низким потолком и дощатыми стенами.

В комнате было сумеречно. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь два замызганных оконца, освещал её едва ли наполовину. Мебели было немного. В дальнем углу из-за ситцевой занавески виднелось изножье койки с соломенным тюфяком и тулупом, очевидно выполнявшим роль одеяла. В другом углу, ближе к окну, стоял стол, покрытый потёртой и в нескольких местах прожжённой клеёнкой. Подле него скамья и два табурета. Третий табурет с примощённым на нём жестяным тазом ютился в стороне, под рукомойником. Посередине комнаты стояла остывшая с ночи печка-буржуйка. У самой двери громоздился массивный походный сундук, а над ним на вбитых в стену гвоздях висели телогрейка, рабочий бушлат и ещё какая-то одежда.

В целом комната выглядела убого, но было в ней то, что выделяло эту камору из множества других таких же чепушных жилищ и наполняло особой атмосферой. В простенке между окон и на подоконниках здесь располагалось множество клеток, населённых всякими певчими и обычными птицами. Тут были щеглы, снегири, чижи, камышовки, дрозды и целое семейство жёлто-зелёных канареек. Всё это птичье царство неугомонно чирикало, свистело и щебетало.

В тот момент, когда Белецкий вошёл, хозяин комнаты возился у одной из клеток, прилаживая к ней поилку. Это был здоровенный мужик лет сорока пяти, роста не ниже Белецкого, но значительно шире в груди и плечах. У него были огромные ручищи и бычья шея, на которой крепилась массивная, абсолютно лысая башка с помятыми ушами и багровым шрамом на темени. Лицо у бугая было страшным: густые хмурые брови нависали над глубоко посаженными до странности светлыми водянистыми глазами, крупный нос был, очевидно, неоднократно поломан и напоминал лиловую ноздреватую бугристую картофелину, широкий щербатый рот прятался в густой пегой бороде, из которой торчали солома и несколько пёстрых перьев. Одет громила был в юфтевые сапоги, офицерские брюки-галифе и простую неподпоясанную крестьянскую рубаху с распахнутым воротом, так что была видна мускулистая волосатая грудь.

– Здорово живешь, Власий Демьянович! – поприветствовал хозяина Белецкий.

Тот неторопливо повернулся к гостю и растянул свою щербатую пасть в жутковатое подобие улыбки.

– Белецкий! – пророкотал Птичник Влас. – Давненько ж ты, прусская твоя кость, не захаживал! Уж поди, с Пасхи!

– Дела не пускали, – уклончиво объяснил Белецкий и вынул из кармана два бумажных кулька. – Вот, питомцам твоим гостинец принёс. Канареечное семя. И тебе тоже – чая фамильного77.

– Благодарствую! – здоровяк с довольным видом забрал гостинцы и гаркнул. – Лидка! Эй, Лидка! Самовар неси! И сушек… Гость у меня.

За стеной затопало и загромыхало, а после в дверь вкатилась давешняя баба с самоваром.

– Хость! Хость! – сердито ворчала она. – Я, можь, штопать собиралася! А тута, ишь ты, хость нарисовался! Чаи ему с сушками подавай!

Сварливая Лидка водрузила самовар на стол, принесла надколотый заварной чайник, два стакана в латунных подстаканниках и, шваркнув ко всему этому миску с сушками, удалилась, продолжая недовольно гнусить.

– Дура баба! – констатировал Влас. – И характер поганый… Но всё ж сестра. За порог не выставишь!

Он выплеснул в окно остатки спитой заварки и заварил по новой из кулька, принесённого Белецким. Закончив с приготовлением чая, Влас гостеприимно указал разглядывавшему в это время птиц Белецкому на один из двух стоящих у стола табуретов, а сам степенно уселся напротив.

Сделав два мощных глотка и сунув в рот сразу две сушки, Влас поскрёб лысую башку и в раздумьях проговорил:

– Даже и не знаю, кого против тебя, Белецкий, нынче определить… Новенький есть, Петька, но ты его уделаешь. А мне этого малого в субботу выставлять. Он так-то неплох, но агличанами порченный. Скачет, финтит, что шлюшка балетная. А как на кулак нарвётся, так удар и не держит… Ещё Макар есть, ну, тот, что в прошлый раз тебе под дых зело приложил. Только видится мне, что он для тебя недостаточно скорый. Тебе попроворнее противник нужен, чтобы ты ловчее шевелился… Ильшат бы подошёл, но так он, басурманин, третьего дня за мордобой в кутузку угодил. На фабрике кладовщик что-то там про евойного Магомета не то вякнул, ну, и рассвирепел татарин. Четверых опосля в больничку свезли. Остаётся мне самому с тобой покуражиться, – бугай криво подмигнул и осклабился. – Да ты не бойся, Белецкий! Я нонче не в форме. Спину, видать, продуло.

Влас демонстративно поиграл мускулами и мощно расправил грудь.

– Да что ж мне с тобой с хворым-то биться? – подыграл Белецкий – Уж я тебя, Влас, в другой раз отметелю, когда спину поправишь. Да и не за тем я пришёл.

– Во-он оно как, – протянул здоровяк и нахмурился. – Знаешь же ты, Белецкий, что не люблю я, когда ты ко мне с вопросами всякими престаешь. Я чакарить (жарг. доносить) не привык. Чай, не шпанка какая!

– Тот, про кого я тебя спросить хочу, умер, – поспешил успокоить собеседника Белецкий. – И чтобы ты там про него мне не рассказал, ему от того уж ни тепло, ни холодно.

– Всё равно паскудство, – упрямо проворчал поборник уголовной этики. – Пользуешься ты, Белецкий, моим к тебе расположением, но меру-то знай!

– Так я аккурат в меру, – пообещал Белецкий и спросил. – Знаешь ты что про Ваньку Бешеного?

Птичник Влас утробно ухнул и как-то всей своей тушей подобрался.

– А ты верно говоришь, что он помер ужо? – спросил он.

У Белецкого от изумления брови полезли на лоб.

– Да ты, Влас, никак его боишься?

– Бешеную собаку бояться не срамно, – покачал страшной своей башкой кулачных дел мастер. – Так помер или брешешь?

– Верно помер! Я сам его мёртвым, как тебя, видел, – заверил собеседника Белецкий и постучал себе по виску. – Голову ему прострелили.

– Тодысь ладно, – согласился Влас. – Расскажу, что знаю. Лукавый это был человек.

– В каком смысле «лукавый»?

– А в том смысле, что бесовское отродье, а не человек.

– Лютый такой? Так у вас тут все не херувимы!

– Мало, что лютый. Хотя и это тоже через край. Он ведь всякий раз дело чуть не до смертоубийства доводил. Едва его останавливали окаянного! Но не в этом дело! Он, Ванька этот, какую-то особую силу имел, да такую, что не в руках или ногах, а чёрную силу! Нечистую!

Белецкий состроил скептическую мину.

– Ну уж, ты расскажешь! Сказки всё! Не бывает в людях этакой силы. Ловок был, силён, зол, бесшабашен – вот и вся бесовщина.

– А ты, Белецкий, коли не веришь, так чего спрашиваешь! – обиделся здоровяк. – Я тебе как есть говорю, не то чтобы с чужого языка. Сам видал, как он сопротивников своих околдовывал! Его из-за этого-то и отвадили от боёв. Верно тебе говорю, Белецкий, нечестью он был! Как есть, нечестью!

Птичник Влас сплюнул и перекрестился.

– Так что же он такое делал? – уже куда более заинтересовано спросил Белецкий. – Как чары наводил?

– А чёрт его знает! – передёрнул мощными плечами бугай. – Так-то оно и непонятно было. Вроде ничего и не делал, да только второй боец вдруг всякую перед ним силу терял, будто его опоили чем. А ещё люди говорят, тут-то я уж сам на себе не испытывал, что страх в сопротивниках появлялся такой, что стыло нутро. Будто они пред зверем диким. Будто волк им на грудь бросается, а потом кишки рвёт. От многих такое слыхал. И даже от тех, кто более-то никогда и ничего не убоялся. В общем, говорю тебе, Белецкий, Ванька твой Бешеный душу чёрту, видать, продал, чтобы непобедимым сделаться. Оттого и побить его никто не мог, хоть конституция у него так себе, и техники никакой. Это я тебе со всей ответственностью заявляю. Чёрный был человек! У бесов на сковородке, стало быть, нынче корчится, али в карты с ними режется. Одно слово, нечисть!

Терентьев встретил Руднева с Белецким, прибывая в каком-то странном возбуждении. С заговорщицким видом он проводил их в свой кабинет, где по-мальчишечьи уселся на край стола и воззрился на друзей лукаво задорным взглядом.

– Я придумал, как выяснить всё про заказы военных заводов, – заявил он, самодовольно потирая руки.

– И как же? – несколько опасливо спросил Дмитрий Николаевич, обменявшись с Белецким красноречивым взглядом.

– Мы выкрадем контракты, – с победоносной улыбкой ответил помощник начальника московской сыскной полиции.

– Что?! – ахнул Руднев. – Анатолий Витальевич, вы хорошо себя чувствуете?!

– Прекрасно! – рассмеялся сыщик.

Обычно невозмутимый Белецкий всплеснул руками.

– Да вы, господа, что сегодня?! Белены что ли объелись оба?! У вас идеи безумные одна другой краше!

– А он что натворил? – Терентьев кивнул на Руднева.

– Я вам всё потом расскажу! – торопливо пообещал Дмитрий Николаевич. – Сперва объясните, что вы такое задумали?

– Всё очень просто, – довольно улыбаясь, принялся объяснять коллежский советник. – Как мне удалось выяснить, копии всех без исключения контрактов, что подписывают военные заводы, хранятся в специальном архиве при военном министерстве. Мы похитим те, что относятся к нашему списку и интересующему нас периоду.

– Похитим?! – в один голос воскликнули Руднев с Белецким, не веря своим ушам.

– Не сами, конечно, – беззаботно пояснил сыщик. – Я знаю одного малого, который сможет это для нас провернуть.

– Анатолий Витальевич, и думать не смейте! – напористо возразил Дмитрий Николаевич.

– Уже подумал! – рассмеялся Терентьев. – И даже всё организовал! Архив расположен отдельно от министерства и охраны там толком никакой. Ночью и вовсе только сторож. Для хорошего домушника – а я привлёк самого Пантелея-Хорька! – не составит труда пробраться туда и вынести бумаги, – коллежский советник глянул на часы. – К вечеру наш Хорёк будет уже Питере. Грядущей ночи и следующего дня ему хватит для подготовки. Так что через пару дней контракты будут у нас.

Дмитрий Николаевич решительно направился к двери.

– Я сейчас же пойду и всё расскажу Аркадию Францевичу! – заявил он. – Не позволю вам, Анатолий Витальевич, этакой авантюрой себя под монастырь подводить!

Терентьев вскочил и преградил ему дорогу.

– Подождите вы, друг мой! – пылко заговорил он. – Не горячитесь! Я прекрасно понимаю, на что иду!..

– Ни черта вы не понимаете!

– Понимаю! И потому не хочу ещё и Аркадия Францевича в это втягивать. Я бы и вам говорить не стал, да только боялся, что вы сами какую аферу затеете. Ведь нам и вправду иным способом до бумаг не добраться! Даже если бы с самого верху надавили, не видать нам контрактов! Их ревностно прячут от чужих глаз и не из-за военных секретов, а потому, что за ними совсем другого рода тайны прячутся. Казнокрады и взяточники, что на армейском бюджете жируют, найдут способ обезопасить свидетельства своих грязных делишек.

– Анатолий Витальевич, но ведь вы преступление организовали! – не сдавался Руднев. – Если всё вскроется, вы в лучшем случае на каторгу угодите с лишением всех прав состояния, а при худшем раскладе вам обвинение в государственной измене грозит со всеми вытекающими!

– Бог не выдаст, свинья не съест! – с показным фатализмом заявил Терентьев и уже серьёзно добавил. – Господа, дело-то у нас совсем нешуточное, и сколько там жизней под удар подведено, один Христос ведает. Не пристало нам в таком случае о цене думать! Вы, Дмитрий Николаевич, уже дважды под пулями побывали, а вы, Белецкий, чуть от яда не преставились. Теперь моя очередь головой рискнуть. Не препятствуйте! Чем быстрее мы этот змеиный узел разорвём, тем больше шансов и нам самим уцелеть!

Скрепя сердце друзья согласились.

– Теперь о своих подвигах рассказывайте, – велел коллежский советник, как ни в чём не бывало.

Руднев повторил свой рассказ про Остроградского.

История с поддельным письмом хитроумного сыщика нимало не удивила, зато вызвало бурное негодование то, что Руднев своей волей решил ограничить наказание мерзавца изгнанием из столиц.

– Да вы что, Дмитрий Николаевич! Этого подлеца охранке сдать следует! Пусть они его по-свойски определят как бомбиста-эсера! Экая мразь! Мальчишек на грех да на смерть повёл, сволота! Виселицы ему мало за это! К варнакам (жарг. беглые каторжники) посадить и шепнуть им словечко! Вспомнит тогда Алёшу Жарковского! – лютовал коллежский советник.

– Не надо его ни к варнакам, ни к жандармам! – возразил Руднев. – Иначе он ещё и мучеником окажется! Нынче всякая идея со псевдопатриотический подстёжкой оголтелыми дураками подхватывается и разносится, что чума. Не приведи Господь, ещё и последователи у «Серебряной рати» найдутся! Уж лучше пусть эта крыса в норе отсиживается, чем кто-нибудь от неё бациллу подхватит.

Терентьев ещё немного попрепирательствовал, но постепенно угомонился, пообещав устроить за Остроградским неусыпный контроль и при первой же попытке того опять учинить какую-нибудь подлость, призвать к ответу по полной строгости.

Когда же Руднев рассказал про Ютенштайна в экипаже фон Клебека, Анатолий Витальевич хотел было немедленно установить слежку и за бароном, но Дмитрий Николаевич его и здесь остановил, велев сперва выслушать Белецкого. Тот отчитался о своих изысканиях, а под конец добавил.

– У Дмитрия Николаевича есть преинтереснейшая идея, объясняющая непобедимость Ваньки Бешеного, а заодно и всё наше дело раскрывающая.

– Последнего я не утверждал, – возразил Руднев. – Но идея у меня и вправду есть, – и он принялся объяснять. – Думаю, началось всё с профессора Вер-Вольфа и его премии. Среди поданных на соискание проектов, как я предполагаю, оказалась идея своего рода психологического оружия. Её автор предложил воздействовать на врага с помощью внушения…

– Дмитрий Николаевич, вы Антония Погорельского78 перечитали?! – перебил Терентьев. – Какое ещё психологическое внушение?! Это же утопия!

– Подождите! Дослушайте до конца! Я и сам понимаю, что версия невероятная, но она практически всё расставляет по своим местам! Итак, на руках оценочной комиссии оказался проект невиданного доселе оружия, способного не убивать, но подчинять людей чужой воле, что для целей войны ничуть не менее эффективно. Не думаю, что предложенные методы воздействия на психику позволяют повергать армии в бегство, скорее, речь идет о локальном воздействии на индивидуумов и о разжигании массовой истерии толпы. То есть оружие идеальное для шпионов, провокаторов и диверсантов. Идею тут же перехватили вражеские агенты, которые, как и предупреждал Рогдай, засели в рядах оценочной комиссии. Они решили использовать технологию для прикрытия какого-то грандиозного заговора и создали с её помощью дымовую завесу в виде ложных отчётов Рогдая и сказки о мнимом заговоре. Они внушили Рогдаю и другим ложную информацию, а реальную замаскировали. Апофеозом их мистификации стала газетная утка про разоблачение заговора и штурм Лисьего Замка. Вынужденные гоняться за призраками спецслужбы потерялись…

– Дмитрий Николаевич, попридержите коней! – снова перебил друга коллежский советник. – Допустим – говорю только: «Допустим!» – что мы и впрямь столкнулись с происками германских шпионов, вооружённых невообразимыми технологиями внушения, и они устроили весь этот цирк с отчётами агента и газетными статьями. Но при чём здесь тогда Ютенштайн с его ядами и книгами? И как в эту историю затесался предатель Шлау со своим душегубом?

– Я смею предполагать, что Ютенштайн и Ванька Бешеный – одни из тех, кто, собственно, и является психологическим оружием, – ответил Руднев. – Эти двое обладают способностью к внушению! Заговорщики каким-то образом нашли их и им подобных и привлекли к делу. Невероятные способности психологического воздействия в полной мере объясняют то, как Ванька наводил оторопь на противников, как он заморочил лакея, Багратиона и хозяина номеров, став для них неприметным. А талант Ютенштайна вы, Анатолий Витальевич, испытали на себе, когда он заставил вас увидеть несуществующую заточку.

– Это зачем же ему такое понадобилось? Чтобы схлопотать от меня, так что дух вон?

– Именно! Ему было нужно, чтобы вы его крепко ударили. Ударили бы до потери сознания, с которой его непременно бы определили в тюремный лазарет. Ютенштайн не сомневался, что тюремное начальство придёт к нему лично, чтобы задать вопросы о происшедшем. Уж больно много необъяснимого и тревожного успело произойти в Бутырке с момента появления там капитульцев! Уверен, все эти странные события были делом рук Ютенштайна или его соратников. Ведь не исключено, что все четверо заговорщиков обладают даром внушения. Расчёт аптекаря был верным. Фролов пришёл к пострадавшему, и Ютенштайн внушил ему, что тот должен их отпустить, а может, даже и план побега полностью составил. Так или иначе, Алексей Степанович телефонировал сообщникам преступников, дал приказ пропустить подставную карету, выпустил заговорщиков, а потом стрелялся. Может, с него тогда морок сошёл, а может, попытку самоубийства он предпринял ещё под действием внушения Ютенштайна.

– Что же Алексей Степанович пытался сказать мне своей запиской? – спросил Терентьев.

По голосу коллежского советника было понятно, что в этот момент версия Руднева уже не казалось ему такой уж фантастичной.

– Думаю, Фролов сам толком не помнит, что с ним случилось. У него в голове сумбур, помноженный на ощущение произошедшей катастрофы. Не в силах сформулировать мысль, он написал слова, за которыми стоит что-то для него сейчас важное. Вероятно, от вас, Анатолий Витальевич, он ожидает помощи. Слово «крещёный» может быть связано с желанием получить отпущение совершённого им греха, а «Вервольф» – то, что после всего случившегося почему-то засело в его голове. Например, аптекарь назвал фамилию профессора? Мы же не знаем, какова во всём этом роль Курта Адлеровича Вер-Вольфа. Кто он? Участник заговора или жертва обстоятельств?.. А может, заговорщики величают себя оборотнями. Вон, Остроградский же говорил, что барон фон Клебек себя Вервольфом назвал. И спятивший журналист про оборотня рассказывал. Если предположить, что к нему приходил барон, всё одно к одному выходит.

В проулке между доходным домом Лопатина и храмом святых братьев-бессребреников было совсем темно. Плотные, словно сырой войлок, облака надёжно скрывали и звёзды, и луну, а свет фонаря, малахольно мерцавшего напротив арки Носовского подворья, как ни старался просочиться в расщелину шириной едва ли больше сажени, осилить непомерной для себя задачи никак не мог.

Густой застоялый мрак служил укрытием для пятерых мужчин, которые вот уж почти час то подпирали стену церкви, то топтались и охлопывали себя, выгоняя настырно заползавшую в рукава и за воротник ночную холодную сырость. Трое из них в цивильном платье преимущественно молчали, а двое в форме городовых – молодой парень лет двадцати двух и солидный дядька уже хорошо за пятьдесят – вели негромкий разговор на тему семейного счастья, с которым первому очевидно не шибко везло, а второму не то чтобы везло, но житейская мудрость позволяла смотреть на вопрос с философским оптимизмом.

– И что прикажете делать? – сетовал молодой. – Она мне говорит, у Таньки – соседки-лавочницы – каждую неделю обновка. То лента, то платок, а то серёжки с бирюзой! А ты, непутёвый, кулёк конфет разве что принесть можешь, да и то не в каждое воскресенье. Вот скажи мне, Порфирий Никодимыч, где мне на наше жалование серёжки да сапожки покупать? Я ж и так дополнительные дежурства беру, чтобы за квартиру-то отдельную платить. И ведь не хуже других живём! Не голодаем! В цирк её на Пасху водил! О прошлый выходной мороженую на бульваре ели! Что ей ещё не хватает?!

– Так оно ж, известное дело – баба, – веско отвечал Порфирий Никодимыч. – Ты, Тимоха, молод ещё, оттого и подходу к жене правильного не имеешь. Думаешь, что надобныть её во всём баловать. Чтоб она как сыр в масле, значит… Не! Тодысь баба ещё чего придумает, чего у неё нет, но ей занепременно требуется. Оттого как мыслию своейной баба бесконечную неисчислимость постичь может… Верно говорю, вашества? – один из троих гражданских, худой и высокий, утвердительно кивнул, и старший городовой продолжил поучать младшего коллегу. – И выходит, Тимоха, ты жинку свою ублажениями только ещё несчастнее делаешь, потому как она у тебя вечно ущербною и обделённую себя чувствует.

– Так чего ж делать-то нужно? – растеряно спросил слегка обалдевший от заумности речей Тимоха.

– Так надоть с нею это… Как её, едрить?.. А!.. Полярность! Во!.. Полярность нужно к бабе применять!

– Чаво применять?

– Темнота! Полярность, говорю! Ну, как у магнитного железа, знаешь? Одной стороной притягивается, а другой, наоборот, отпихивается. Так и жену! То, значит, всё ей наперекор, а то исключительно по ейному. Я вот со своей старухой до сих пор только так и справляюсь. Приду, стало быть, и говорю, всё, мать, указ по полиции вышел, что жалование нам урезают, потому как казна войною поизносилася. Давай экономь на всём! Она, конечно, повоет, поскулит. Платьишко старое из сундука вынет и залетает, мне в старые портки клинья вставит, чтоб на задницу лезли. Супец пожиже варить начнёт. А я так через неделю заявлюсь с кульком пшеничной муки, маслицем сливочным да с колбаской Краковской и порадую. Мне, скажу, за отменную службу начальство премию выдало, на, мать, пеки хлеб, будем бутеброжить, как бары. Так старуха-то моя сразу и счастливой деется. Понял?

– Так это ж обман! – возмутился Тимоха и поспешил заручиться поддержкой начальства. – Ваше высокоблагородие, разве ж можно жену обманывать, коли любишь?

– Коли любишь, нельзя, – авторитетно заявил помощник начальника московской сыскной полиции, поднимая воротник и поглубже засовывая руки в карманы. – Семейное счастье только на доверии строится и уважении взаимном…

Проповедь коллежского советника прервали донесшиеся из начала переулка звон разбитого стекла, пьяная брань, хохот, а после грянуло разливистое пение цыганского хора:

«К нам приехал! К нам приехал

Степан Михайлович дорогой!

Стёпа, Стёпа, Стёпа,

Стёпа, Стёпа, Стёпа,

Стёпа, пей до дна!

Пей до дна! Пей до дна!»

– Это у Рябушинских79 гуляют, – со знанием дела объяснил Порфирий Никодимыч. – Празднуют видать чавой-то…

– Не вовремя они взялись праздновать, – проворчал Терентьев и приказал городовым. – Идите-ка вы, братцы, к Банкирскому дому и следите, чтобы иного вашего брата там не было. Если кто для пресечения дебоша полицию кликнет, сами вызовитесь бузотёров унять, но ничего не предпринимайте. Скройтесь и, как уговорено, ждите сигнала.

Служивые козырнули и, придерживая шашки, потрусили к купеческим палатам, из окон которых теперь неслось надрывистое:

«Сколько счастья, сколько муки

Ты, любовь, несёшь с собой!»

– Лирический вечер выдался, – хмыкнул коллежский советник, зябко поёжился и добавил. – Лучше б плясовую завели!

Руднев, по настоянию Белецкого одетый в плотное шерстяное пальто и замотанный в шарф, надёжно защищавший его от осады промозглого сырого воздуха, тихо рассмеялся.

– Неужто вы, Анатолий Витальевич, романсов не любите? Признайтесь, сами, небось, их сочиняете! Такой-то знаток в сердечных делах! Даром, что всю жизнь на холостяцкую ногу!

Терентьев в ответ на шутку сперва промолчал, а потом заявил совершенно неожиданно для друзей.

– Я, к вашему сведению, господа, не холостой, а вдовый.

– Вы были женаты? – изумлённо переспросил Белецкий. – Почему вы никогда об этом не рассказывали?

– А вы никогда не спрашивали, – ответил коллежский советник.

– Так, если позволите, теперь спрашиваем. Расскажите, Анатолий Витальевич! – попросил Руднев.

– Да что тут рассказывать, – пожал плечами сыщик. – История самая обыкновенная. Был я ещё с пацанов влюблён в дочку соседа, владельца трёх скобяных лавок. Мы жили тогда в Хамовническом переулке. Отец мой служил чиновником ветеринарной службы, скотобойни и колбасные заводы инспектировал. До титулярного дорос. А однажды, мне тогда всего пятнадцать лет было, его на одном из складов телегой придавило, спину поломало, так что он до конца своих дней недвижимым оставался. Люди говорили, что его нарочно под колёса толкнули, потому как неудобным был, взяток не брал. Пока отец служил, мы, понятно, небогато жили, а как покалечился, так и совсем, хоть на паперть иди. Пенсии едва на хлеб хватало. Я тогда хотел гимназию бросить и работать пойти. Но мать запретила. Она у меня рукастая была, стала для состоятельных барынь и богатых купчих бельё женское шить по всяким там французским журналам. В общем, кое-как из нищеты выкарабкались. Я гимназию закончил и подал заявление в полицию. Матери не сказал, она бы меня прибила. Ей всё виделось, что я университет закончу и в большие чины выйду. Работала ради этого так, что пальцы артритом скрутило. Да только на университет мне бы и близко с её заработка не хватило… Надел я полицейский мундир и пошёл свататься, а отец моей избранницы мне в лицо плюнул и за дверь выставил. Я, говорит, не затем всю жизнь капиталы сколачивал, чтобы кровиночку свою за нищеброда отдать… Прилюдно скандал учинил… Меня такая обида взяла… Уж не знаю, что бы я тогда по молодости и дурости вытворил, да только пришла ко мне моя голубка тайно от своего отца и пообещала, что ни за кого, кроме меня, замуж не пойдёт, как бы её родитель ни настаивал. Уж лучше в монастырь! Дослужился я до помощника участкового пристава аж в двенадцатом классе, и снова свататься. Вот, говорю, я теперь чиновник МВД с сорока пятью рублями жалованья… Меня снова взашей. Что делать? Думаю, надо бросать службу и в частную охранную контору подаваться. Не хотелось мне этого, но деньги нужны! Сколько ещё моей суженной ждать меня и отцу перечить? Я ведь понимал, что рано или поздно он бы её всё равно насильно выдал, чтобы в девках не осталась. Написал я заявление, несу приставу, а тут мне навстречу по коридору идёт такой важный, солидный господин. Поравнялся со мной и палец мне в грудь упёр. Ты, говорит, Терентьев? Так точно, отвечаю. Ты, спрашивает, тех воров нашёл, что у купчихи Стрельновой сервиз и брошь старинную увели? Я, говорю. И Афоньку-Косолапа, что с бандою своею прохожих по ночам в Хамовниках громил, ты выследил? Точно так! А хочешь ты, добрый молодец, из наружной полиции в сыскную пойти служить? Я, говорит, её начальник, Михаил Аркадьевич Эфенбах. Слыхал, небось? Как не слыхать! Эфенбах живой легендой тогда в Москве был. В другой бы раз от такого его предложения я бы ему в ноги кинулся и сапоги бы целовал за оказанную мне, дураку, честь, но тут заколебался. У сыскарей-то жалование тоже хрен да малинка. Эфенбах метания мои заметил и спрашивает, неужто я в сыскном служить не хочу? Ну, тут я ему всё, как на духу, и выложил: про инвалида отца, про мать белошвейку с больными руками, про суженную свою, про её родителя-сквалыгу и про планы оставить коронную службу. Выслушал меня Эфенбах, а после забрал заявление и порвал. С завтрашнего дня, говорит, ко мне поступаешь. А через месяц, если покажешь себя молодцом, я тебя в университет на экстернат устрою за казённый кошт. Послужишь годок – в чине двину, а там уж и сам к твоему лавочнику пойду тебя сватать. Так всё и случилось. Через год с небольшим поженились мы с моей милою. А ещё через полгода её не стало… Тиф тогда в Москве лютовал… За три дня сгорела моя Варенька…

Анатолий Витальевич прерывисто вздохнул, отвернулся от друзей, немного помолчал и ровным бесцветным голосом закончил:

– Долго я горевал по ней. Потом как-то сгладилось. Но другой такой, чтобы под венец, уже не встретил. Были, конечно, зазнобы, но всё не то… Так, видать, бобылём век свой и проживу.

Не успел он договорить, как со стороны Китай-города послышались цоканье подков и шелест добротных колёс на дутиках.

Друзья отступили поглубже в тень и затаились.

Ладная коляска подкатила к воротам Носовского подворья, и из неё степенно вышла солидная особа духовного сана со свёртком под мышкой. Батюшка протянул извозчику плату и, благословляя, перекрестил.

– Добавить бы надо, ваше преподобие, – просительно проблеял возница.

– Не собирай себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут80… – назидательно пропел поп и ещё раз осенил извозчика крёстным знамением. – Господь с тобою, сын мой!

– Э-э… Холера! – обижено проныл лихач и непочтительно плюнул вслед удалявшемуся преподобию. – Чтоб тебе самому нутро ржа проела! Моль скуфийная!

– Он, – шепнул Терентьев и взглянул на часы. – Минут через десять пойдём.

Вскоре после того, как фальшивый поп неспешно скрылся в воротах подворья, оттуда вынырнул гружённый гроссбухами приказчик, бубнивший что-то плаксиво-сердитое. Малый, видать, получил серьёзный нагоняй от хозяина и был так взнервлён, что даже разронял свою бухгалтерию. Помянув непочтительным словом родительницу своего работодателя, приказчик собрал гроссбухи и размашистым шагом зашагал вверх по переулку.

– Ага… Зашёл к Киршнеру, – прокомментировал Анатолий Витальевич, считав условный сигнал лжеприказчика, роль которого исполнял болтливый агент Ларионов.

Спустя пять минут в Космодамианском переулке произошло малоприметное, но чёткое движение полутёмных, почти неслышных теней. Несколько человек нырнули в арку подворья, ещё несколько материализовались вдоль переулка, отрезая мазурикам пути к отходу, приди в их бедовые головы дурацкая идея сбежать.

Помощник начальника московской сыскной полиции неспешным слегка вальяжным шагом вышел из-под прикрытия стены Храма Космы и Дамиана Римских и двинулся в резиденцию короля немецких контрабандистов и барышников. Руднев с Белецким последовали за ним.

Друзья ещё поднимались по лестнице, когда со второго этажа, где располагалась квартира герра Киршнера, раздался грохот выбитой двери, женский визг и громогласный окрик: «Полиция! Не с места! Стволы и ножи на пол!»

Коллежский советник попридержал спутников.

– Дадим парням немного пошуметь и подготовить наш выход, – сказал он.

Наконец шум в квартире главы германского клуба затих, и Анатолий Витальевич в сопровождении друзей чинно вошёл в уютную немецкую гостиную.

Хозяин дома, элегантный и невозмутимый, сидел в кресле, небрежно закинув ногу на ногу, и со скучающим видом разглядывал носок своей туфли. Его супруга грациозно примостилась рядом на подлокотнике. Женщина была облачена в кружевной пеньюар, столь выразительно открывавший её пышную грудь, что топтавшиеся у дверей городовые пихали друг друга локтями и одобрительно крякали. В отличие от мужа, фрау Клара была до крайности возбуждена. Она обмахивалась батистовым платочком и не стеснялась выражать своё возмущение в таких немецких оборотах, которые не были понятны Рудневу и Терентьеву, и переводить которые Белецкий бы не решился.

В углу комнаты жалась белокурая горничная. Девушка жалобно всхлипывала и повторяла: «Ich verstehe nichts!» (нем. Я ничего не понимаю!), но взгляд её при этом жуликовато бегал по лицам полицейских, высматривая простака, который проявит слабину и, пожалев невинную жертву обстоятельств, позволит ей потихоньку улизнуть.

Полицейским было не до неё. Их внимание было сосредоточено на отце Елпидифоре. Поддельный иерей – крепкий бородатый мужик в рясе с серебряным наперстным крестом на груди – стоял на коленях посреди гостиной, а два дюжих агента заламывали ему руки, не давая подняться. Батюшка мотал патлатый башкой и свирепо материл блюстителей порядка.

– А ну, заткнись! – рявкнул на Елпидифора коллежский советник. – Мало того, что ты, богохульник, рясу нацепил и святую обитель обобрал, ещё сквернословишь под крестом!

Вор обложил сыщика особо смачным ругательством и тут же схлопотал крепкую зуботычину от третьего агента, под глазом у которого набухал яркий, как спелая слива, фингал.

– Тебе, падла, их высокоблагородие велели пасть закрыть! – пролаял агент. – Али оглох, падаль каторжная! – он поворотился к Терентьеву и обижено доложил. – Этот пёсий сын чуть глаза меня не лишил! Талмудом своим звездорезнул!

– Факт нанесения увечья сыскному агенту отразить в протоколе, – сухо бросил Терентьев и приказал. – В наручники его и уводите. И девицу прихватите.

С помощью городовых агенты скрутили рычащего, упирающегося и сплёвывавшего кровь из разбитой губы на полированный паркет клюквенника (жарг. вор, специализирующийся на кражах в церквях) и выволоки его из уютной гостиной. Вслед за варнаком один из служивых вывел и немецкую горничную. Ангелоподобная фрейлин пыталась выцарапать полицейскому глаза и, словно портовая шлюха, поносила его отборной разноречной бранью.

Коллежский советник проводил задержанных равнодушным взглядом, а после с видом полноправного хозяина положения уселся в кресло напротив четы Киршнер.

– Теперь и поговорить можно, – заявил он и вперил в хозяина дома тяжёлый и недобрый взгляд. – Ну, что? Совсем совесть потерял? Мало тебе цацек ворованных, одеколонов необандероленных и коньяка бодяжного? Святынями приторговывать взялся?

Анатолий Витальевич не просто «тыкал» главе немецкого клуба, но и подчёркивал это обращение особой презрительной интонацией.

– Я решительно не понимаю, о чём вы таком изволите говорить, господин полициант, – передёрнул плечами герр Киршнер, по-русски он говорил значительно чище доктора Петуша.

– Вот об этом, – коллежский советник снял несколько слоев бумаги и ветоши со старинной книги, украшенной серебряным окладом с каменьями. – Для кого товар?

Немец передёрнул плечами.

– Это принадлежит отцу Елпидифору. Я понятия не имею, что это такое.

– Интересно, много ли в этом доме найдётся ещё вещей, о которых ты не имеешь понятия? – задал риторический вопрос сыщик и дал знак оставшимся агентам. – Переверните тут всё и отыщите мне что-нибудь из сводок. А если вдруг ничего не окажется, подбросьте.

– Это незаконно! – возмутился герр Киршнер. – Вы учиняете произвол! Я стану жаловаться!

– Валяй! – равнодушно ответил коллежский советник, со злой улыбочкой наблюдая, как агенты бесцеремонно взламывают дверцы готического секретера и снимают со стен пейзажи Бюркеля и Ахенбаха. – Не забудьте проверить шкатулку фрау, – подсказал сыщик.

После этих его слов Клара Киршнер вскочила и кинулась на Анатолия Витальевича, словно разъярённая фурия, но дюжий городовой перехватил её, отволок в угол дивана и удерживал там за руку, с нескрываемым удовольствием любуясь соблазнительными персями, бурно вздымающимися среди кружевных оборок.

Герр Киршнер раздражённо хлопнул ладонью по столу.

– Чего вам от меня нужно, господин коллежский советник?! – досадливо спросил он. – Просто скажите! Незачем устраивать в моём доме погром!.. Да велите же вы им прекратить!

Последнее восклицание спровоцировал звон разбитого фарфора: полицейские принялись разбирать стеклянную витрину, и одна из статуэток упала и разлетелась на куски.

– Велю, когда найдём книги, – подавив ленивый зевок, отозвался помощник начальника московского сыска.

– Какие книги?! – взревел Киршнер.

Ещё одна фарфоровая фигурка упала и жалостно хрустнула под грубым сапогом.

– А вот эти… – Анатолий Витальевич неторопливо вытащил из внутреннего кармана сперва записку, а затем очки, которые, тщательно протерев, водрузил на кончик носа. – Так-с… Как они там назывались?.. Да!.. Значит: «Приключения Телемака» 1818 года, «Древняя российская гидрография» 1773-го и «Курфюрстская Библия» аж 1698-го. Я всё правильно назвал, господин Белецкий?

Белецкий, который вместе с Рудневым, всё это время молча и не без злорадства наблюдал за происходящим, утвердительно кивнул.

Киршнер взметнул вверх руки.

– Остановите же их! – воскликнул он. – Эти книги в скрытом ящике секретера. Если позволите, я достану их сам.

– Позволяю, – свеликодушничал коллежский советник.

Глава немецкого клуба метнулся к секретеру и под пристальным взглядом двух агентов, и не подумавших посторониться, сдвинул инкрустированную боковую панель. За ней оказалась вместительная ниша. Один из агентов тут же отпихнул Киршнера, от души приложив ему локтем по рёбрам, и запустил пятерню в нишу, тщательно ощупывая содержимое.

– Оружия нет, – констатировал полицейский. – Тока книги и кошель с монетами. Тяжёлый!

– Там империалы, – елейно произнес герр Киршнер. – Но сколько их, господа, я, право, не помню.

– Внесите в протокол попытку подкупа чинов полиции, – отчеканил Терентьев и взмахом руки подбодрил подчинённых. – Продолжать обыск.

– Анатолий Витальевич, мы же цивилизованные люди! – взмолился хозяин дома, торопливо роясь в скрытом ящике.

– Для тебя, Киршнер, я «ваше высокоблагородие»! – рявкнул сыщик.

– Простите, ваше высокоблагородие! – скрипнув зубами, поспешил исправиться король контрабандистов и барышников. – Вот!

Он вынул на божий свет три книги и бережно передал их в руки Белецкому.

– Я сохранил их у себя, Фридрих Карлович, хотя Паисий Спиридонович и имел на них серьёзные виды, – сообщил Киршнер и ядовито добавил. – Надеюсь, ваше драгоценное здоровье в порядке? Мы все были так обеспокоены вашим внезапным недомоганием!

– Видимо, бабушкин штрудель не в то горло пошёл, – хмыкнул в ответ Белецкий, трепетно перелистывая страницы и убеждаясь, что все три книги в целости и сохранности.

– Смею рассчитывать, что теперь инцидент исчерпан? – спросил хозяин дома, со злой нервозностью наблюдая за не прекращающимся нарочито бесцеремонным обыском.

Анатолий Витальевич удивлённо поднял брови.

– Ты что же, Киршнер, думаешь, я только ради этих книжонок в подворотне два часа мёрз?

– Ваш хабар включает в себя отца Елпидифора и украденное им из Антониево-Сийского монастыря Евангелие, – рассудительно заметил глава немецкого клуба.

– Его бы я и без тебя поймал, – отмахнулся Терентьев.

– Sie Stück Scheiße! (нем. грубая форма по смыслу близкая к «Ах, ты дрянь!») – прошипела с дивана фрау Киршнер. – Gib ihnen einfach ein Bestechungsgeld! (нем. Дай же ты им взятку!)

– Зафиксировать повторную попытку подкупа, – кивнул письмоводителю коллежский советник.

– Halt du Clara einziges Mal die Schnauze! (нем. Заткнись, Клара!) – прикрикнул на жену Киршнер и, снижая тон до деловой вежливости, спросил Анатолия Витальевича. – Чем я могу быть полезен вашему высокоблагородию?

– Пользу бы ты, Киршнер, мог принести, если бы где-нибудь в Сибири рельсы клал, – усмехнулся помощник главы московского сыска. – А покуда тебя к этому делу не приставили, отрабатывай своё паскудство доносительством.

– Что вы хотите от меня узнать? – проскрежетал король контрабандистов.

– Для начала расскажи-ка всё о заказе на книги про средневекового алхимика Клауса Ютенштайна. Кто твой клиент, и зачем ему эти книги?

– Я не спрашиваю клиентов, зачем им товар! – окрысился Киршнер. – Я спрашиваю лишь о цене, которую они готовы заплатить. И кстати, ваше высокоблагородие, в соответствии с "Уложением о наказаниях» торговля книгами преступлением не является.

– Не является, – согласился коллежский советник. – В отличии от их хищения и скупки заведомо краденного… – Терентьев, сделав широкий жест рукой, обратился к агентам. – Чего вы всё здесь-то роете, братцы? Комнат много!

– Да подождите! – всполошился Киршнер. – Я же только собрался вам всё рассказать!

– Слушаю.

Коллежский советник взглядом остановил подчинённых.

– Год назад в наших кругах прошёл слух о некоем чудаке, который за любые деньги скупает книги с упоминанием этого самого Ютенштайна. Заказчик действовал через подставных лиц, оставаясь анонимом.

– Так уж и анонимом? – не поверил Терентьев. – Ты, Киршнер, мазурик осторожный. Стрелянный воробей! Абы с кем дела не ведёшь. Выкладывай давай, что знаешь о заказчике?

– Я, конечно, навёл справки, – скромно подтвердил хозяин дома. – Оказалось, что за книжки платит казна.

– Как это? – удивился сыщик.

– А так, ваше высокоблагородие! Книги скупала библиотека Императорского Санкт-Петербургского университета. Oh, Entschuldigen Sie! (нем. О, извините!) Петроградского университета!

– Это точно?

– Абсолютно! Я лично отвозил туда товар… несколько раз… и передавал хранителю.

– А расплачивались с тобой как? – продолжал выспрашивать коллежский советник.

– Там же на месте и расплачивались, – ответил Киршнер. – Хранитель подтверждал ценность книги и отсчитывал червонцы. Я, видите ли, предпочитаю получать плату в золотых рублях…

– При передаче книг вы случайно не встречались с профессором Вер-Вольфом? – задал вопрос скромно стоявший в углу и молчавший до этого времени Руднев.

– Нет, профессора Вер-Вольфа я не знаю. Лишь в газетах читал, что он возглавил какой-то там антиправительственный заговор с немецкой подкладкой.

– Зато ты наверняка знакомы с другим профессором, – снова перехватил инициативу Анатолий Витальевич. – С Романом Арнольдовичем Шлау.

Хозяин дома покосился на Белецкого.

– Вы нас тогда не успели представить, – небрежно заметил Белецкий в ответ на этот взгляд.

– Так что у тебя за дела со Шлау? – нажал коллежский советник.

– С ним меня также связывает букинистическая тема, – уклонился от прямого ответа глава немецкого клуба.

Терентьев нахмурился.

– Не испытывай моего терпения, Киршнер! Мне и так уж опротивело с тобой разговоры разговаривать! Излагай давай во всех подробностях!

– Профессор тоже интересовался книгами про Ютенштайна, – неохотно ответил Киршнер и под суровым взглядом коллежского советника продолжил. – Он не только был готов скупать их, так сказать, на свободном рынке, но даже предлагал мне баснословные деньги за похищение всей коллекции у первоначального заказчика.

– Он знал, кто был этим первоначальным заказчиком? – вставил вопрос Руднев.

Киршнер задумался, а потом ответил неуверенно.

– Чёрт его поймёт! Когда я сказал ему про университетскую библиотеку, он не то чтобы удивился, но эти сведения были для него новостью, после которой он ещё больше стал наседать на меня со своим предложением о краже книг.

– И что ж ты не согласился? – усмехнулся Терентьев.

– Я не организовываю краж казённого имущества! – возмутился король барыг и пояснил. – За такое по нынешнем временам повесить могут.

– Предусмотрительно! – похвалил сыщик, продолжая расспросы. – Так ты продал Шлау книги?

Киршнер снова запнулся.

– Отвечай! – цыкнул на него помощник начальника московской сыскной полиции.

– Это сложный вопрос, ваше высокоблагородие, – замялся глава немецкого клуба. – Продать-то я продал, аж целых три, но…

– Но? – нетерпеливо спросил Анатолий Витальевич и красноречиво взглянул на топчущихся без дела полицейских.

– Но я продал подделки. Видите ли, когда начался этот ажиотаж с Ютенштайном, я решил заказать у одного хорошего мастера несколько копий. Книжки скупали чёсом. Я и подумал, что смогу под шумок подсунуть липу. Хранитель университетской библиотеки, конечно, слишком серьёзный эксперт, чтобы повестись на подделку, а вот Шлау не так сведущ…

– У вас ещё подделки остались? – перебил Киршнера Дмитрий Николаевич.

Хозяин дома вынул из тайника в секретере три книги.

– У меня было по две копии с трёх изданий, пояснил он, – отдавая книги Рудневу.

– Нам нужны имя и адрес мастера, который сделал их для вас, – потребовал тот.

Киршнер написал требуемое на листке бумаги и тоже передал Рудневу.

– Надеюсь, вы не станете упоминать меня, когда начнёте задавать вопросы этому талантливому человеку, – высказался он, а после неожиданно спросил у Терентьева. – Скажите, ваше высокоблагородие, вы интересуетесь профессором Шлау с перспективой его ареста?

Коллежский советник удивился такому повороту.

– А тебе что за дело? Или боишься, что он тебе за фальшивые книги счёт предъявит?

– Кабы я счётов от всяких дядей сараев (жарг. простаков, дураков) боялся, держал бы бакалейную лавку, – презрительно фыркнул король контрабандистов.

Выказанное гером Киршнером высокомерие взбесило сыскных агентов, у которых и без того чесались руки как следует прижать зарвавшегося барыгу.

– Анатолий Витальевич, дозвольте нам закончить обыск! – взмолился один из них. – А то, что этот блатокай (жарг. скупщик краденного) выделывается и кота за причиндалы тянет!

Хозяин дома заволновался.

– Ваше высокоблагородие, я готов вам помочь с поимкой Шлау, но со своей стороны рассчитываю на ваше понимание…

– Не рассчитывай! – рявкнул коллежский советник. – Хочешь, чтобы я твою шкуру от Шлау спас, выкладывай! Я же вижу, что у тебя поджилки трясутся!

– Sag es ihnen! (нем. Скажи им!) – взвизгнула фрау Киршнер.

– Halt den Mund! (нем. Заткнись!) – осадил её супруг.

Он снова сел в свое кресло и придал себе вид оскорблённого достоинства.

– Вы всё не так поняли, ваше высокоблагородие, – заявил глава немецкого клуба. – Я опасаюсь не самого Шлау, а того, что тень его делишек может испортить мою репутацию!

Анатолий Витальевич хохотнул.

– Твою репутацию? Да она у чёрта белее!

– Может быть! – с достоинством отозвался Киршнер. – Но есть то, в чём я никогда не замараюсь!

– Это в чём же? – поинтересовался Терентьев. – Только не говори мне, что на складку (жарг. на убийство) не пойдёшь! Белецкого-то кто утопить велел?

– Я говорю про измену отечеству и государю! – с пафосом ответил русский немец.

– Твою мать! – не сдержался коллежский советник. – Дожили! Уголовник мне в нос патриотизмом тычет! Ты ещё «Боже, Царя храни…» спой, может, я тогда и поверю, что ты ни сном ни духом про то, как вместе с твоей контрабандой шпионы да террористы свои шифровки переправляют.

– Их и почтой переправляют не меньше, – парировал глава немецкого клуба. – Я же Иван (жарг. авторитетный преступный главарь)! И закон уважаю!.. Так вашему вашеству есть интерес до профессора или псов своих со сворок спустите?

– Не хами мне, Киршнер! Не то я и псов спущу, и душу твою чёрную велю из тела вытрясти! – пригрозил помощник начальника московского сыска таким тоном, что даже его агенты попритихли. – Рассказывай!

На Киршнера угроза тоже подействовала, и он торопливо изложил:

– Шлау собирается вывезти что-то из Питера. Морем. Он просил организовать для него судно, которое сможет выйти в нейтральные воды и там передать на другой корабль не менее ста пятидесяти пудов груза в нескольких ящиках81. Не думаю, что столько может весить наворованное добро. Разве что он статуи из Летнего сада спёр. Скорее всего, речь идёт о какой-то машине или деталях. И если Шлау вывозит их тайком, значит, скорее всего, он шпион, продающий врагам наши технические достижения.

Несколько секунд в уютной немецкой гостиной царила гробовая тишина.

– Вы обеспечили ему судно?

– Когда ему нужен корабль?

– Откуда должны были вывозить груз?

Руднев, Белецкий и Терентьев задали вопросы все разом.

Киршнер был удовлетворён произведённым эффектом.

– Нет, я ему отказал, – ответил он величаво. – Но уверен, он сможет найти менее щепетильных торговцев. Фрахт ему был нужен на конец мая-начало июня, так что, возможно, Шлау ещё в Питере. А грузиться он собирался на Лисьем Носу. Есть там такая небольшая пристань напротив Лисьего замка. Большего я, к сожалению, не знаю. Надеюсь, и этого хватит вам, господин коллежский советник, чтобы взять Шлау за горло.

– Это точно всё? – сурово спросил Анатолий Витальевич.

– Честное благородное слово! – откликнулся король контрабандистов, подтвердив свои слова жестом, традиционным для завсегдатаев Хитровских кабаков.

Помощник начальника московского сыска кивнул своим агентам.

– В кутузку его.

– Как в кутузку?! – возмутился герр Киршнер. – Я же к вам со всей душой! Как со своим!

– Это с каких таких пор коллежский советник Терентьев твоему поганому брату своим стал? – нахмурился Анатолий Витальевич и равнодушно указал на женщину в пеньюаре. – И фрау не забудьте…

Киршнер, приглушённо бранясь, подчинился полиции, а Клара устроила бунт. Взвыв, словно банши, она с остервенением вцепилась зубами в руку державшего её городового. Служивый заорал благим матом и ухватил беснующуюся хозяйку дома за растрепавшиеся волосы. Та слегка уняла прыть, и подоспевшие на выручку своему сотоварищу городовые скрутили и увели женщину.

Коллежский советник наблюдал всю эту сцену с невозмутимым спокойствием.

– Завтра их выпустят, – со вздохом сказал он друзьям. – Предъявить мне им нечего. Краденного Киршнер в доме никогда не держит, и Елпидифор его не выдаст. Но ночку эта парочка у меня всё равно на нарах проведёт.

В этот момент в уютную немецкую гостиную вернулся один из городовых и, козырнув начальству, спросил.

– Ваше высокоблагородие, а телка-то куды девать?

– Какого телка? – опешил сыщик.

– Того, что в чулане. Выпускать что ли?

– Выпускай, – обалдело ответил Терентьев, недоумённо переглядываясь с не менее озадаченными друзьями.

Служивый шагнул за портьеру и щёлкнул замком.

Раздалось утробное рычание, и в комнату ворвался огромный немецкий дог. В три прыжка он оказался у кресла, в которое вжался помертвелый коллежский советник, и водрузил свои мощные передние лапы на плечи помощнику начальника московского сыска.

– Это Нерон! – поспешил прояснить ситуацию Белецкий. – Не бойтесь, Анатолий Витальевич, он ласковый!

Псина, по всей видимости, тоже признала Белецкого и, радостно завиляв мощным хвостом, кинулась к старому знакомому, но в порыве восторга перед тем от всей своей широкой собачьей души облизала Терентьеву лицо.

– Уберите его отсюда! – заикаясь, взмолился сыщик, в ужасе глядя на то, как гигантская собака с радостным щенячьим визгом тычется огромной брылястой башкой в руки Белецкого и Руднева.

– Анатолий Витальевич, да вы разве собак боитесь? – спросил Руднев, начесывая млеющему от удовольствия псу за ушами.

– Это не собака! Это монстр! Ему не ошейник, а седло нужно!.. Да уберите его, чёрт возьми!

Последние слова Терентьев адресовал городовому, который, будучи напуган не меньше начальства, стоял, вжавшись в стену, и не смел пошевельнуться.

Белецкий придержал Нерона за ошейник.

– Я его держу, – заверил он, но не рассчитал.

Заметив попытку коллежского советника выбраться из кресла, собака одним движением вырвалась и снова подскочила к Анатолию Витальевичу. Жарко дыша огромной распахнутой пастью, пёс в упоении принялся лизать руки перепуганному до полусмерти человеку, а после завалился перед ним на спину, задрав вверх огромные лапы.

– Просто погладьте его, Анатолий Витальевич, – посоветовал Руднев. – Вы ему нравитесь!

– А он мне – нет! – простонал Терентьев. – Сделайте что-нибудь, господа!

Белецкий снова попытался отловить Нерона за ошейник, но тот извернулся, уселся и положил свою слюнявую морду коллежскому советнику на колени.

– Живодёров нужно звать, ваше высокоблагородие, – придушено просипел городовой, мелкими шашками пробиравшийся вдоль стены к двери. – Пусть они ентого Цербера определят.

– Собака – частная собственность Киршнеров, – вступился за Нерона Дмитрий Николаевич. – Нельзя его на живодёрню без их согласия.

– Так они и не против! – от самой двери и потому уже бодро ответил служивый. – Мы как вошли давеча, Палкан-то ентот на нас и кинулся, а немцы-то и говорят, дескать, пристрелите, не жалко – все туфли в доме сожрал окаянный.

Нерон, продолжая держать голову на коленях Анатолия Витальевича, будто бы понял, о чём говорит городовой, и жалобно завыл, с истинно собачьей тоской заглядывая человеку в глаза.

– Ну, и что с тобой делать прикажешь? – растерянно спросил Терентьев, тронутый этим взглядом.

Он робко поднял руку и положил Нерону на холку. Собака забила по полу тяжёлым крепким хвостом.

– Давайте его к нам в Гнездниковский, – повелел коллежский советник. – Дерюгу ему там какую-нибудь на пол киньте, воды налейте. Что там ещё собакам полагается? Завтра хозяевам вернём или вызовем кинологов с охоцкого рынка, они пристроят. Кабель-то, видать, породистый.

Остаток ночи Руднев с Белецким провели, вчитываясь в каждую букву полученных от герра Киршнера копий, а также ещё раз вдоль и поперёк излазили монографию «Über Schlangen» Оттера Базеля, переданную им на хранение Вершининым.

В каждой из четырёх книг содержались лишь скудные библиографические справки о Клаусе Ютенштайне, разнявшиеся степенью подробности, но по своей сути ничем не примечательные. Две монографии были написаны по-немецки, две на латыни. Белецкий выискивал в текстах эрративы и опечатки, пытаясь выявить в них систему. Сопоставлял переводы. Руднев, вооружившись лупой, всматривался в виньетки и гравюры, просматривал листы Базеля на свет, пытаясь обнаружить скрытые водяные знаки.

В поиске тайного текста они даже осмелились аккуратно отделить форзац, отогнуть подвёртку и снять сафьяновую переплётную крышку. Но так ничего и не нашли. Книги молчали, не желая раскрывать сыщикам своих секретов.

Утром с красными усталыми глазами они нагрянули в дом магистра эзотерических искусств и переложили задачу по разгадыванию неведомой загадки на стариковские, но отнюдь еще не дряхлые плечи Ираклия Семёновича.

У друзей оставалась надежда выяснить что-нибудь через изготовителя подделок, но туда они собирались отправиться вместе с полицией, прекрасно понимая, что иначе получат от ворот поворот.

В конторе сыскного управления дежурный с неуместно весёлой ухмылкой сообщил им, что помощник начальника в допросном. Озадаченные шутливым настроем агента, друзья прошли в унылый коридор с камерами для задержанных. Терентьева они обнаружили в самом дальнем каземате. Вместе с коллежским советником там находился красавчик-Нерон, с присущим собакам аппетитом уплетавший с руки сыщика ливерную колбасу. На полу в камере валялась старая шинель, а рядом стояло ведро с водой.

При виде Руднева и Белецкого Терентьев несколько смутился, а пёс замотал хвостом, что пропеллером, и, рискуя получить косоглазие, попытался одновременно смотреть на вошедших и на кормящую его руку. Оставить колбасу и поприветствовать старых знакомых, как полагается, оказалось выше его собачьих сил.

– Вот, пришлось его здесь квартировать, – объяснил Анатолий Витальевич. – В кабинетах этот дурак всё опрокидывал и чуть папку с документами не подрал. Ребята для него с утречка в соседнем трактире постной кашей разжились. Сожрал в один присест, троглодит! А я подумал, что он всё ж не лошадь, чтобы на голой овсянке-то, вот колбасы ему и принёс.

Нерон тем временем доел колбасу и, радостно поскуливая, кинулся к вошедшим за полагающейся ему по случаю встречи порцией глажки. Получив свое, он вернулся к Терентьеву и блаженно развалился у ног коллежского советника, слюнявя и облизывая сыщику туфли.

Любуясь этой умильной сценой, Руднев с Белецким с трудом удерживались от улыбок.

– Отчего вы его Киршнерам не отдали? – спросил Дмитрий Николаевич. – Или их ещё не отпустили?

– Отпустили, – фыркнул коллежский советник. – Их адвокат уже даже жалобу на меня настрочил. Да только забирать пса они отказались. Говорят, дурной очень! Мебель антикварную грызёт и обои шёлковые ободрал. Сказали, что и без нас собирались его живодёру спровадить. Сволочи, правда? Хорошая ведь собака! Он, оказывается, молодой ещё совсем, года нет.

– Стало быть, кинологам Нерона отдадите? – переглядываясь с Рудневым, поинтересовался Белецкий.

– Может, отдам, а может, и нет, – буркнул Терентьев, конфузливо отводя взгляд. – Ладно, господа… Будет о пустом-то! Что там с книгами?

Друзья рассказали о своих безрезультатных изысканиях и о своих надеждах на старого библиофила.

– Возможно, – высказал предположение Руднев, – секрет Ютенштайна сокрыт в какой-то одной конкретной книге. Их потому и скупали все до единой, чтобы найти. И мы не можем ничего вычитать в своих экземплярах не из-за нехватки сообразительности, а из-за того, что в них действительно ничего нет.

Анатолий Витальевич такую версию поддержал, а Белецкий высказал альтернативное суждение.

– Скупать всё подряд могли и по другой причине, – заявил он. – Помните, надпись на кольце? А что, если в нём отсылка на книгу и страницу? Доктор Петуш, рассказывал, будто Ютенштайн хвастался в своём завещании, что все свои секреты оставил ученикам. Эти самые ученики в последствии могли зашифровать наследие чернокнижка в манускриптах с его упоминанием и раскидать по свету, чтобы только посвящённым было под силу собрать тайное знание воедино.

Друзья признали, что и такая гипотеза имеет право на существование.

– Предыстория не так важна, – практично резюмировал коллежский советник. – Кто, что и каким образом запрятал в чёртовых книжках, по сути, значения не имеет, если только это не поможет нам ухватить за хлястик ту сволочь, что всю эту дьявольщину из тьмы веков подняла и к злому делу приладила.

В погоне за призрачным хлястиком все трое в сопровождении летучей бригады нагрянули в подпольную типографию, адрес которой получили накануне от короля московских барыг и контрабандистов.

На огонёк они зашли, надо признать, очень удачно. Помимо нескольких тиражей «Записок рачительного садовода» господина И. Н. Зябликова, «Сборника православных сказок для примерных детей» князя А. А. Путятина и «Секретов женского очарования» мадам Н. О. Кошкиной-Реве, блюстители закона обнаружили в тайниках пять коробок царских акциз на водку, а также несметное количество всевозможных гербовых бланков, выделанных, что называется, в лучшем виде.

Взятый за цугундер типограф выкаблучиваться не стал и как на духу в числе прочих признаний покаялся в дружбе с гером Киршнером и его шайкой, для которой неоднократно выполнял всякого рода заказы, в том числе относящиеся к высокому искусству подделки букинистических раритетов.

Три книги с упоминанием Ютенштайна он тоже вспомнил и даже представил господину помощнику начальника московской сыскной полиции сохраненные на всякий случай гранки и гравюрные оттиски. Вцепившиеся в них, аки коршуны, Руднев с Белецким ничего нового не обнаружили. Типограф же заверил, что копии с подлинников были сняты идеально точно, и даже перечислил по памяти все дефекты и особенности, имеющиеся в исходных изданиях.

Таким образом друзья были вынуждены признать своё тотальное поражение в деле разгадывания Ютенштайновской тайны, а к вечеру аналогичное признание они услышали и из уст магистра эзотерических искусств.

Единственные две новости, которые хоть как-то внушали надежду на продвижение дела, были получены уже практически ночью.

Первая пришла на имя Терентьевской кухарки от троюродной сестры подруги её четвероюродной внучатой племянницы, проживавшей в Питере. Столичная жительница сообщала телеграммой, что отправила московской товарке банку клюквенного варения, и что гостинец прибудет в Первопрестольную завтра аккурат первым поездом. Депеша сея в действительности предназначалась коллежскому советнику и была от достославного учётного (жарг. вор-домушник) Пантелея-Хорька. Послание означало, что снаряжённый выкрасть заводские контракты рецидивист с задачей успешно справился и возвращается с добычей в Москву.

Вторая новость оказалась оформленной в ещё более неординарную форму.

Вернувшись на Пречистенку, Руднев обнаружил оставленное для него подношение от тайной поклонницы его художественного гения – так гласила надпись на приложенной открытке с пухлыми амурчиками, надушенной тяжёлыми приторными духами.

Подношение представляло собой корзину подарочного шоколада марки «Эйнем». Среди ярких и золотистых конфетных фантиков выделялась плитка шоколада с бравым названием «Гвардейский», на обёртке которой был изображен карабинер Лейб-гвардии Егерского полка в форме времён Отечественной воны 1812 года. На оборотной стороне обёртки было выведено химическим карандашом: «Ш. в стол.».

– И что всё это значит? – недоумённо спросил Белецкий.

– Думаю, это значит: «Шлау в столице», – ответил Руднев, передавая сладкоежке-Белецкому корзину. – Наслаждайся!

– Откуда ваша поклонница знает про Шлау? – Белецкий по-прежнему ничего не понимал.

– Это прислала не поклонница, а князь Пётр Романович Багратион, – объяснил Дмитрий Николаевич, указав на нарисованного гвардейца. – Потомок шефа лейб-гвардии Егерского полка.

Как только жандармские ушли, унеся арестованного Анатолия Витальевича, контора взорвалась возмущенными криками и крепкой бранью в адрес «голубых мундиров». Кошко сперва не пресекал крамольных речей, давая людям выговориться и тем снизить градус их праведного гнева, но, когда буря пошла на спад, вдруг резко свистнул и повелительным взмахом руки заставил сыскарей замолчать.

– Что разгалделись, как бабы на базаре? – рявкнул он. – А ну, разошлись и к службе! Кого увижу без дела или услышу, что лясы точите, определю в постовые! Всё ясно?! Исполнять!

Сыщики подчинились, гудение тревожных голосов постепенно смолкло, и люди вернулись к своим прерванным занятиям.

Убедившись в том, что порядок восстановлен, Аркадий Францевич втолкнул Руднева и Белецкого в кабинет своего помощника.

Нерон, к тому моменту уже прекративший сносить дверь с петель, поднялся с лежавшей у стола старой шинели и радостно кинулся навстречу вошедшим, но, не увидев среди них своего покровителя и почуяв чутким собачьим сердцем случившуюся с его человеком беду, жалостливо заскулил и с грустным видом вернулся на свою подстилку.

– Что за бумаги? Где они? – спросил Кошко без лишних предисловий.

Белецкий достал спрятанные в чемодане шнифера контракты и отдал статскому советнику, а Руднев рассказал всё как есть о предприятии Терентьева.

– Толстой, видимо, следил не только за нами, но и за Анатолием Витальевичем, – высказал он в конце свои предположения о случившемся. – Думаю, жандармские с самого начала вели Пантелея-Хорька. Позволили ему совершить взлом, привезти документы в Москву и передать Терентьеву, а дальше взяли взломщика в оборот и вытрясли из него признание.

– Такого и трясти не надо, – возразил Кошко. – Недаром имеет кличку «Хорёк»!.. Нашёл Анатолий Витальевич с кем связаться!.. Ладно! Что уж теперь… Хорошо, что документы здесь, в конторе. В квартире Терентьева уже наверняка обыск учинили.

– Вы уничтожите бумаги? – спросил Белецкий.

Вместо ответа, Аркадий Францевич поднял трубку телефона и назвал питерский номер.

– Мое почтение, Владимир Гаврилович83! – проговорил он через некоторое время. – Это Кошко… Какая обстановка в столице? Как сам?.. Ну и слава Богу!.. Слушай, Вадя, один наш подшефный вроде как к вам на гастроли ездил. Шнифер Пантелей-Хорёк… Да-да! Тот самый. Коганов… Скажи-ка мне, что там по вашим сводкам за последние пару дней из его репертуара значится… Та-ак… Ага… Да… Это всё?.. Ну, спасибо тебе, дорогой!.. Конечно, сообщу!.. Целуй от меня ручки Вере Константиновне84!.. Даю отбой.

Кошко повесил трубку и побарабанил пальцами по столу.

– Взлом министерского архива прошёл по сводкам, – сказал он терпеливо выжидающим Рудневу и Белецкому. – Значит, чтобы расстроить обвинение в похищении бумаг, их нужно не уничтожать, а вернуть на место.

– Мы готовы отвезти бумаги в Питер, – тут же вызвался Руднев. – Нам в любом случае туда попасть нужно, потому как разгадка нашего дела должна быть там – в Лисьем Замке. Но, если Толстой у нас на хвосте, нам до столицы не доехать и бумаг не сохранить.

– О ротмистре не беспокойтесь, – заверил Аркадий Францевич. – Я организую вам спецвагон. На вокзал поедете прямо отсюда. Позвоните домой, велите собрать для вас вещи, я пошлю за ними. Самим вам выходить из конторы нельзя. За её дверями мне вас от Толстого не уберечь. В Питере вас встретят и заберут документы те, кто смогут вернуть их в архив.

– Но ведь, помимо бумаг, есть ещё показания Хорька, – мрачно высказался Белецкий.

– Это тоже моя забота! – недобро усмехнулся статский советник. – В тюрьме с человеком всякое случиться может…

– Аркадий Францевич, – не своим голосом спросил Руднев, – вы убийство имеете в виду?

– Придушить эту продажную погань – искушение велико! – признался начальник московского сыска. – Но рук марать я не стану. Да и к чему он нам мёртвый? Нам тхор (устар. хорёк) этот блохастый живым нужен, чтобы смог новое признание написать, о том, как под нажимом рьяных жандармов и из личной неприязни оболгал коллежского советника Терентьева, который трижды его за решётку спроваживал. Думаю, пара сломанных костей и отбитые потроха в достаточной мере убедят Пантелея Коганова на пересмотр своих показной.

– Аркадий Францевич, но, если вскроется, что Пантелея по вашему наущению отметелили? – попытался возражать Дмитрий Николаевич. – Тогда ещё и вы под обвинения попадёте за учинённое беззаконие и пособничество в сокрытии государственного преступления!

– Руднев! Что вы тут очевидностями воздух сотрясаете?! – рассердился Аркадий Францевич. – У вас есть альтернативное предложение?.. Нет?! Тогда действуем, как я сказал! В конце концов, когда вы раскроете это дрянное дело, возложенное на меня величайшее повеление будет исполнено. А победителей, как известно, не судят!

– Если раскроем… – покачал головой Руднев.

– Так постарайтесь, чёрт возьми! – воскликнул Аркадий Францевич с преувеличенным задором, но его деланный оптимизм друзей не вдохновил, поняв это, Кошко произнёс уже без театральщины, спокойно и твердо. – Если всё сложится плохо, господа, я не позволю Анатолий Витальевичу и вам в одиночку крест нести. Я статский советник Кошко, а не Пантелей-Хорёк. Не по чести мне в кустах отсиживаться. Вместе в историю ввязались, вместе и отвечать будем. И кончим разговор на этом!

Хотя путешествие к Петрограду шло спокойно, и никто не проявлял никакого интереса к двум странноватым господам без шляп, в помятых перепачканных травой и болотной грязью костюмах, друзья всё-таки решили не искушать судьбу и покинуть вагон, не доезжая вокзала. Выбрав момент, когда поезд медленно пробирался среди ремонтных депо и путаницы запасных путей, а проводник отвлёкся на препирательство с торговцем, заставившим своими тюками весь проход, Руднев с Белецким осторожно соскочили с подножки и, стараясь не попадать никому на глаза, стали пробираться в сторону беспокойной Лиговки.

– Странное дело, – заметил Белецкий, – почему нет ни одного жандарма? Литерный был в городе уже вчера. Неужели никого не обеспокоил изрешечённый салон-вагон с трупами, раненными и двумя пропавшими пассажирами?

– В этой истории всё странно, – признал Руднев. – Тут ни в чём нельзя быть уверенным. Может, литерный вовсе не дошёл. А может, дошёл, но никто ничего не увидел. Или увидел, но скрыл…

– Предполагаете очередные происки гипнотизёров?

– Думаю, всё проще. Дело по-прежнему пытаются держать в тайне, причём и преступники, и противодействующие им службы. Но нам с тобой, Белецкий, сейчас это только на руку.

– Как сказать, – не согласился Белецкий. – Мне было бы куда спокойней, если бы наши спины прикрывали Анатолий Витальевич с Кошко или, скажем, князь Багратион со своим Генштабом.

– В нужный момент мы призовём их в помощники, – пообещал Руднев. – А сейчас нам нужно позаботиться о том, чтобы найти себе укрытие в городе, где у нас будет возможность спокойно обдумать следующие шаги.

– Хорошо бы ещё принять ванну, сменить бельё и переодеться в приличный костюм, – проворчал Белецкий, удручённо проводя рукой по небритой щеке и брезгливо дёргая воротничок несвежей рубашки.

– Да уж, – согласился Дмитрий Николаевич. – Вид у нас не авантажный. Придётся тебе, Белецкий, отправиться за покупками. В «Эсдерс и Схейфальс» тебя в таком виде не пустят, так что будем довольствоваться гардеробом с Троицкой89.

– Вы что, предлагаете разделиться? – заволновался Белецкий. – Такая идея мне не нравится!

– Мне тоже, но ещё меньше мне нравится перспектива таскаться по Петрограду, имея под мышкой портфель с похищенными секретными документами. К тому же, один потрёпанный господин выглядит менее подозрительно, чем двое. Так что ты, Белецкий, обеспечиваешь нашу экипировку, а я тем временем решаю вопрос со штаб-квартирой.

– Где мы встретимся?

Руднев назвал адрес.

– Что это за место? – спросил Белецкий.

– Редакция мерзопакостной бульварной газетенки, с редактором которой, Каллистратом Афиногеновичем Острым, меня некогда познакомил Терентьев. Если намекнуть этому типу, что мы расследуем скандальную историю о государственном заговоре, он с радостью окажет нам гостеприимство и распространяться об том не станет.

Превозмогая брезгливость и отвращение к холодной воде, Руднев кое-как отстоял у тараканов своё право на водные процедуры и помылся в чудовищной купальне господина Острого, а после переоделся в добытый для него Белецким костюм.

– Я похож на вечного студента, – проворчал Дмитрий Николаевич, скептически разглядывая себя в зеркало.

Вопреки привычному образу щеголеватого денди в элегантном костюме, сшитом по последней европейской моде, запылённое стекло являло ему образ скромного разночинца в дешёвом пиджаке поверх серой косоворотки и в брюках, заправленных в юфтевые сапоги.

– Маленькая собачка до старости щенок, – поддел друга Белецкий.

Он и сам выглядел непривычно. Вместо консервативного тёмного костюма с неизменным сюртуком на Белецком был бушлат, брюки грубой плотной ткани и рубашка в тонкую синюю полоску, застёгнутая на все пуговицы, но без галстука. На ногах его, так же как у Руднева, красовались сапоги, кои Белецкий счёл более удобной обувью для прогулок по пересечённой местности, которые предвидел.

– В таком виде мы не станем привлекать к себе внимание ни на Невском, ни на Выборгской стороне, – добавил Белецкий уже серьёзно. – Самый что ни на есть среднестатистический вид горожанина… Только прекратите одергиваться!

– Дай мне время пообвыкнуть, – буркнул Руднев и, с тяжёлым вздохом отойдя наконец от зеркала, заговорил о деле. – Нам нужно побольше узнать о подземельях Лисьего Замка. Как это сделать, не обращаясь в градостроительный комитет и не заходя в библиотеки?

– Пойдёмте на Литейный! – с готовностью предложил Белецкий. – Это букинистическая Мекка. Там множество книжных магазинов и просто лоточников, торгующих всем, от раритетных изданий до старых календарей. Карты и схемы тоже можно найти.

Так они и поступили, и после пары часов изысканий наткнулись на полувековой давности подписку журнала «Кладоискатель». Это был довольно занятный ежемесячник, издаваемый группой чудаков-энтузиастов, помешанных на городских легендах и тайнах старинных усадеб. Среди прочей напечатанной в нём дребедени в «Кладоискателе» обнаружился растянутый на три номера материал некоего инженера И. Ф. Кизилова, в котором он подробнейшим образом описывал свои исследования катакомб Лисьего Замка. Слог у инженера был нудноватый, зато схемы подземного лабиринта оказались отрисованными со всей возможной и очевидно профессиональной тщательностью.

– Если господин Кизилов не был фантазёром, – высказался Руднев, – мы с тобой, Белецкий, теперь имеем какую-никакую карту. Может быть, нам удастся с её помощью пробраться в Лисий Замок и обследовать его, оставшись незамеченными.

– Вот только мы до сих пор не понимаем, что нам там следует искать, – остудил энтузиазм друга Белецкий.

– Поймём, когда найдём, – решительно заявил Руднев. – Теперь же нам нужно на Васильевский остров.

– Зачем?

– Там базируются катера, которые патрулируют Невскую губу. Предъявим наш открытый лист от военного министра и попросим доставить нас к Лисьему Замку.

– Вы хотите добираться до Лисьего Замка по морю?! – ужаснулся Белецкий. – Есть же дорога, что на Сестрорецк ведёт. По ней мы доедем за несколько часов.

– Нет, Белецкий, так не пойдёт! Во-первых, сейчас белые ночи, и нам с тобой не хватит темного времени, чтобы скрытно пройти через дачи и найти катакомбы. А, во-вторых, если верить изысканиям инженера Кизилова, самый удобный и неприметный вход в подземелье именно со стороны залива.

– Так давайте доедем до дач, а там вплавь до замковых гротов, – не сдавался Белецкий.

– С ума сошёл?! Вода в Балтике сейчас ледяная! Да и пристрелят нас со сторожевого катера, если заметят. Брось, Белецкий! Я знаю, что ты не большой любитель морских прогулок, но выбирать нам, ей-богу, не приходится. В конце концов, от морской болезни ещё никто не умер, а вот от пули или восполнения лёгких смерть случается очень часто.

– Лучше уж пуля, – простонал Белецкий и с обречённым видом двинулся вслед за Рудневым.

Белецкому никогда не случалось испытывать головокружения от высоты, во время гимнастических занятий, ловкий и спортивный, он был способен вертеться на турнике, покуда не уставали руки, или, перекувырнувшись несколько раз через голову, вскочить, ничуть не утратив при этом равновесия. Но стоило под его ногами качнуться корабельной палубе или днищу лодки, Белецкому делалось дурно.

Однажды в Милюково двенадцатилетний Митенька Руднев со своим закадычным другом Павлушей Вяземским страстно увлеклись игрой в пиратов, и в течение двух недель несчастный воспитатель был вынужден сопровождать отчаянных флибустьеров в их набегах на камышовые и ивовые заросли. По целым дням бороздил воды тихого паркового пруда грозный пиратский фрегат «Чёрная буря», представлявший собой старенькую плоскодонку, выделенную неугомонным мальчишкам для игры. Белецкий был назначен боцманом, и едва лишь незадачливый член команды ступал на борт, его начинало нещадно мутить, так что всякое очередное плаванье он проводил с зелёным лицом, намертво вцепившись побелевшими пальцами в рассохшиеся борта. Напрасно наставник пытался отвлечь внимание воспитанников от морского сюжета и увлечь их приключениями Шервудских разбойников, Фениморовских следопытов или Давыдовских партизан. Сухопутные герои в тот год у друзей были не в чести, и мальчики продолжали свою пиратскую одиссею, не подозревая о страданиях воспитателя. Мучения Белецкого закончились лишь тогда, когда испортившаяся погода прогнала флибустьеров с воды в тепло и уют игровой комнаты, и никогда ещё Белецкий так не радовался холодному и дождливому лету.

Лисий Замок представлял собой несуразное сооружение, декоративное назначение которого сквозило во всём его облике.

Нелепая цитадель являлась эксцентричным подарком графа Панина его воспитаннику – цесаревичу Павлу Петровичу, с юных лет бредившему госпитальерами. Воспитатель находил в этом увлечении благородную тягу мальчика к идеям Просвещения, которую решил поддержать, уговорив царственную мать построить для десятилетнего наследника нечто вроде мальтийского форта Сант-Анджело. Панин сам разработал проект будущей крепости и выбрал для неё место близь грозных Кронштадтских фортов на небольшом живописном мысу, прозванном Лисьим Носом. По задумке воспитателя крепость должна была получить название Сант-Пауль, но как-то само собой за фортом закрепилось название Лисьего Замка.

На своего предтечу – форт Сант-Анджело – Лисий Замок походил лишь в своём основании, которое, впрочем, из-за несопоставимых размеров смотрелось не столько мощным, сколько незавершённым. Сложенные из гранитных глыб гладкие стены практически без окон и бойниц сходились под тупыми углами, формируя собой неправильный многогранник, форма которого, по всей видимости должна была создавать эффект перспективы, но на деле лишь озадачивала своей бессмысленностью. На этом омываемом водами залива постаменте возвышалась единственная и ещё более куцая башня, напоминающая собой шахматную ладью, но несколько более приземистую и мало сочетавшуюся с резкими формами угловатого основания. Башню венчал многометровый бронзовый шпиль, позеленевший от времени и солёных балтийских ветров. На острие шпиля, как и на Петропавловском соборе, крепился флюгер в виде ангела, но вместо креста крылатое создание обнимало витиеватую монограмму будущего Всероссийского самодержца и Великого магистра Мальтийского ордена.

Затейливый подарок воспитателя оказался не только невзрачным, но и несчастливым. Отправившись в него первый раз из Петергофа через залив, Павел чуть не утонул, сорвавшись с вантов в воду и едва не угодив под киль. Наследника чудом спасли ценой жизни одного из матросов. Впечатлительный и суеверный отрок проникся к шутейной крепости отвращением и более ни разу не решился её посетить.

Долгое время Лисий Замок переходил из рук в руки, меняя своих хозяев и предназначение. Его то использовали для забав, то для военных и навигационных нужд, но ни в одной из этих ипостасей миниатюрное подобие мальтийской цитадели долго не удерживалось, покуда в середине девятнадцатого века замок не отошёл в ведение Санкт-Петербургского Императорского университета. Сперва там организовали обсерваторию, а после Лисий Замок превратился в загородную резиденцию для выездных научных советов, камерных официальных встреч и тому подобного. Здесь же собирались всевозможные кружки и общества, особенно те, что имели историческую подноготную, поскольку непростая судьба и несколько мистический флёр этого сооружения создавали в нём исключительно благотворную атмосферу для погружения в мутную пучину времён и воскрешения духов давно почивших героев, тиранов и мудрецов.

Ютенштайн по-хозяйски уселся в кресло и закинул ногу на ногу. Барон пододвинул стул, развернув спинкой вперёд, с дурашливо развязным видом уселся на него верхом и принялся фальшиво насвистывать мотив скабрёзной песенки. Остальные выстроились за спиной аптекаря с видом суровых инквизиторов, а лучший агент «Летучего отряда» застыл в дверях подле своих бойцов.

Руднев вгляделся в лицо сидевшего перед ним в кресле человека, и снова, как когда-то в допросной камере Бутырки, черты лица Ютенштайна расплылись словно в мареве или болезненном бреду.

Дмитрий Николаевич прикрыл глаза и забормотал:

– О, всеблагий отче Николае, пастырю и учителю всех верою притекающих к твоему заступлению, и теплою молитвою тебя призывающих, скоро потщися, и избави Христово стадо от волков губящих е…

Барон в голос расхохотался. Ютенштайн сделал негодующий жест в адрес Птолемея Вольфовича.

– Ведите себя пристойно, господин барон! – презрительно обронил он. – Потребность в молитве нужно уважать! – и уже обращаясь к Рудневу, милостиво дозволил: – Продолжайте, Дмитрий Николаевич, не стесняйтесь!

Все эти несколько секунд, покуда аптекарь говорил, Руднев не сводил с заговорщика взгляд, смотря через полусомкнутые веки, изо всех сил заставляя себя не обращать внимания на бесцветный голос Ютенштайна, а сосредоточиться лишь на почти забытых словах молитвы к небесному покровителю отца. Это сосредоточение на святом слове помогло! Неуловимый лик дрогнул. На короткое мгновенье сидящий перед Дмитрием Николаевичем человек обрёл свой истинный облик, тот самый, который Руднев и ожидал увидеть.

– Добрый вечер, господин профессор, – произнёс Дмитрий Николаевич. – Признаюсь, я удивлён нашей встрече, ведь мне недавно сообщили, что вы будто бы скончались.

Вновь утративший чёткость черт глава Капитула удивлённо приподнял брови.

– Вы, Дмитрий Николаевич, первый из непосвящённых, кто догадался, – всё так же неспешно произнёс он.

– Я, по крайней мере, второй, – возразил Руднев. – Первым был надворный советник Фролов, которого вы сделали калекой, заставив выстрелить в самого себя, а перед тем – организовать ваш побег. На больничной койке он смог написать записку, где назвал вас «крещёным». Так уголовные называют того, кто поменялся личностью с другим заключённым. Вы, Курт Адлерович, говоря тюремным жаргоном, перекрестились в аптекаря Ютенштайна, но сделали это ещё до ареста, а уже в тюрьме ваши сообщники помогали вам поддерживать легенду, вплоть до подмены личных писем. Так?

– Так, – охотно подтвердил разоблачённый Вер-Вольф, черты которого теперь сделались чёткими, совпадающими с прошлогодней фотографией философского факультета – умное надменное лицо с высоким благородным лбом и холодным пристальным взглядом.

– Вы поменялись местами накануне ареста, – высказал предположение Руднев. – Потом в газетах появился его портрет, подписанный вашим именем. Портрета же мнимого Ютенштайна, как, впрочем, и этих господ, – Дмитрий Николаевич кивнул на молчаливых сподвижников Вер-Вольфа, – в прессе не напечатали… Это вы, господин барон, устроили всю эту газетную чехарду?

Фон Клебек отвесил Рудневу шутовской поклон.

– Масштабненько получилось, а, Руднев? – осклабился он.

Дмитрий Николаевич пожал плечами:

– Так себе! По мне, пошловато… Но в этом и состоял замысел, не так ли?

– Вы правы, – согласился Вер-Вольф, взмахом руки останавливая барона, готового кинуться на защиту своего предприятия. – Как гова́ривают французы, и вторит им наш литературный колос: «Pire ca va, mieux ca est!»94 Организуй мы всё тоньше и с большим вкусом, история бы померкла на фоне фронтовых сводок.

– А вам было нужно, чтобы публикации заметили, – продолжил рассуждать Руднев. – Чтобы спецслужбы кинулись разоблачать мнимый заговор и остались бы в дураках, а настоящий заговор пребывал бы в тени.

– И это тоже, – кивнул профессор. – Но была и ещё одна цель. Мы проводили эксперимент. Опробовали технологию массового воздействия на сознание обывателей.

– И как? – поинтересовался Руднев.

Курт Адлерович поморщился и бросил на фон Клебека презрительный взгляд.

– В целом всё прошло неплохо, но из-за глупой самоуверенности некоторых из нас, мы едва не провалили всё дело.

– Барону не хватило таланта внушения, чтобы как следует замести следы? – невинно спросил Руднев. – Так же, как и с Остроградским, перед которым Птолемей Вольфович имел неосторожность бравировать участием в заговоре, а после не смог отбить дипломату память?

Птолемей Вольфович зло оскалился. Обнажившиеся уродливые клыки сделали его и впрямь похожим на вурдалака.

– Сейчас ты узнаешь, сколько во мне таланта… – прорычал он, но глава Капитула осадил оскорблённого сподвижника.

– Уймитесь, Птолемей Вольфович! Дайте господину Рудневу пощеголять своей сообразительностью! Он, надо признать, демонстрирует похвальную смекалку… О чём вы ещё догадались, Дмитрий Николаевич?

– Я догадался, что вы, профессор, обладая врождённым даром внушения, собрали себе подобных уникумов для того, чтобы с их помощью осуществить некий антигосударственный заговор. Вы задумали убить царя с помощью какого-то неведомого оружия, которое, скорее всего, входит в число тех изобретений, что были заявлены на вашу премию. Вы прячете его в подвалах замка.

– Это всё? – выждав паузу, спросил Вер-Вольф.

– А разве мало? – ответил вопросом на вопрос Руднев.

– Я ожидал, что вы развлечёте нас какой-нибудь захватывающей повестью. При нашей последней встрече в Бутырке вы проявили недюжинный сочинительский талант. Должен признаться, что был буквально ошеломлён!

– Что же вас так ошеломило? – спросил Руднев.

Вер-Вольф усмехнулся.

– То, что было истиной в вашем рассказе… Видите ли, дорогой мой Дмитрий Николаевич, я могу читать людей словно книгу, и точно знаю, когда они врут, а когда говорят правду. Что до вас, так вы и вовсе – букварь. Единственным фактом, который вы тогда не выдумали, было предательство старины Шлау… Оно очень расстроило меня… А ещё больше меня раздосадовала необходимость менять хорошо продуманный план и импровизировать…

– Да уж! – усмехнулся Руднев. – Импровизация очевидно не является сильной стороной вашей организации! Фролов выжил и узнал вас в Ютенштайне. Убийство Шлау в Разумовском клубе сорвалось, да ещё кто-то, очевидно, из этих господ, оставил на месте покушения крайне нужную вам вещицу, ради которой вы перевернули мой дом, похитили улики из хранилища, заявились к старику-букинисту, да ещё и про Лисий замок и волчий след сболтнули. Грубая работа!

– Не такая уж грубая, если вы здесь, – невозмутимо возразил глава Капитула. – Я же говорю, Дмитрий Николаевич, вы букварь! Разгадать ваш ход мыслей крайне просто! Немного хлебных крошек на тропе, и вы уже бежите по следу с бесшабашным азартом спаниеля, неся в зубах то, что мне нужно. Отдайте кольцо!

– Его у меня нет, – развёл руками Руднев.

Лик Вер-Вольфа снова сделался зыбким.

– Оно у вашего товарища? – профессор перевёл потяжелевший взгляд на Белецкого.

Тут вскочил барон и вышел вперёд. Лицо его, и без того лишённое всякой привлекательности черт, сделалось вовсе неприятным: толстые влажные губы шевелились, будто шепча что-то, глаза смотрели с глумливой бесчеловечной жестокостью.

Фон Клебек приблизился к Белецкому вплотную и повёл рукой перед его лицом. Белецкий, не моргая, следил за движением волосатой длани. Потом Птолемей Вольфович звонко щёлкнул пальцами и приказал:

– Отдай!

Белецкий, двигаясь медленно и как-то механически, расстегнул верхние пуговицы на рубашке и снял с шеи шнурок, на котором весело то самое кольцо, что поранило помощника начальника московского сыска. Белецкий протянул кольцо барону. Тот взял его, прочёл надпись внутри ободка, а после приложил волосатую пятерню ко лбу Белецкого.

– Баю-бай! – пропел он и, отняв руку от головы Белецкого, снова щёлкнул пальцами.

Белецкий медленно осел на пол и остался лежать ничком.

– Вуаля! – самодовольно заявил барон и передал кольцо Вер-Вольфу.

Тот придирчиво осмотрел его и поморщился.

– Вы забыли, профессор, что спаниели имеют привычку грызть то, что попадает им в зубы, – со злорадством заметил Руднев.

Курт Адлерович усмехнулся и бросил кольцо в камин.

– Не беспокойтесь, у меня найдётся дубликат, – заверил он Дмитрия Николаевича.

Проследив глазами за взметнувшимся и осевшем облачком пепла, Руднев спросил.

– Что же вам было от меня нужно, если не кольцо?

– Мне нужен ваш талант, – охотно ответил глава Капитула.

– Мой талант?

– Да, Руднев! Ваш талант художника. Мне нравится ваш романтический стиль. Он вполне подходит.

– Подходит для чего?

– О, Дмитрий Николаевич! Вам уготована роль современного апостола Луки. Вы станете писать лики нового мессии и новых святых. Русским мужикам нужны картинки, потому как они неграмотные.

– Уж не себя ли вы возомнили мессией, профессор?

Руднев надеялся, что в голосе его слышится насмешка, хотя, по правде говоря, ему было не до смеха. От безумного заявления Вер-Вольфа по спине у него пробежал мороз, а кроме этого, его очень беспокоил Белецкий, продолжавший лежать абсолютно неподвижно. Дмитрий Николаевич надеялся, что его друг лишь прикидывается спящим, но не исключал и того, что барон впрямь усыпил его, если вовсе не убил.

– Почему же «возомнил»? – пожал плечами Курт Адлерович. – Взгляните на определение мессии не с христианской, а общефилософской точки зрения.

– Вы намереваетесь избавить человечество от глобального зла?

– Да!

– И как же вы это сделаете? Убьёте императора? Так уже пробовали до вас. Не получилось!..

Вер-Вольф повелительно махнул рукой, обрывая слова Руднева.

– Руднев, вам незачем пытаться провоцировать меня на откровенность, я сам вам всё расскажу. Как Христос не оставил в неведении Луку… Я никого не собираюсь убивать. Бог наделил меня способностью менять мир бескровными методами…

– А как же Рогдай, Вяземский, Фролов, Ютенштайн, журналисты? – перебил Дмитрий Николаевич.

– Что значит смерть нескольких людей, если это поможет остановить войну и предотвратить новые войны?.. Выслушайте, Руднев. Вам же интересно… Вы верно угадали, я с детства был наделён особым даром, который развивал и совершенствовал, но, по большому счёту, считал достойным лишь циркового балагана. Моё отношение к нему поменялось тогда, когда, объявив свою премию, я понял, что даже самые светлые умы не способны придумать ничего более оригинального, чем новое приспособление для убийства или защиты от такового. Вы читали Гегеля? В его диалектике есть принцип перехода количественных изменений в качественные. Я понял, что могу реализовать качественные изменения социума, не дожидаясь, покуда до этого дозреет наука, техника, политика, закон. Все эти достижения цивилизации не обеспечивают разумности и целесообразности поведения каждого человека, поэтому конфликты, насилие, войны – всё это неискоренимо. Я же способен исправить социальные уродства, управляя человеческой волей.

– Сколько бы у вас ни было сподвижников, наделённых даром внушения, ваших сил не хватит, чтобы залезть в голову всем и каждому! – снова перебил Руднев.

– Конечно! – согласился глава Капитула. – Но это и не нужно! В голову залезет идея! Новая религия, очень похожая на старую. С теми же идеями гуманизма, равенства пред богом и всеобщей любовью.

– У любой религии есть отступники!

– Мы сможем наставить их на путь истинный.

– Как же вы всё это планируете реализовать?

– Я уже почти реализовал! Как вы и предположили, я собрал сподвижников, подобных себе, и просто адептов новой идеи, внедрённых во все институты государственной власти и во все слои населения. В частности, барон фон Клебек активно мне в этом помог… Вы, Дмитрий Николаевич, даже представить себе не можете, сколько нас! Имя нам легион!.. Впрочем, формирование армии последователей было начальным этапом моего предприятия. Дальше следовало осуществить моё обожествление. Проще всего сыграть бога по старому, всем хорошо известному сценарию, то есть совершить несколько чудес, а главное, умереть и воскреснуть. Тут очень кстати подвернулся этот провизоришка Альберт Ютенштайн. Он подал заявку на мою премию. Какое-то там снадобье предлагал из хлебной плесени… Penicillium glaucum, если правильно помню… Якобы эта дрянь спасает от гнойных ран и холеры. Чудак!.. Он был чрезвычайно похож на меня внешне, словно брат. Бывают такие необъяснимые сходства, знаете ли… Ютенштайн был счастлив вступить в наши ряды и в меру своих скромных способностей послужить великой цели. В нужный момент он занял моё место, считая, что тем самым даёт мне возможность избежать заточения и перейти на конспиративное положение. На самом деле ему предстояло сыграть мою смерть, чтобы позже я смог воскреснуть. Не поверите, но мне его даже жаль! Забавный был человек, помешанный на своём средневековом предке. Мечтал воссоздать его снадобья и хитроумные изобретения для нужд современной медицины.

– Средневековый Ютенштайн был создателем ядов, – заметил Руднев.

– Да, эта страница в биографии пращура очень тяготила нашего аптекаря, так что он развернул бурную деятельность по восстановлению репутации Клауса Ютенштайна как талантливого фармацевта, значительно опередившего своё время. Он начал искать дальних родственников и писать историкам. Его активность нарушала мои планы. Ютенштайн должен был подменить меня и исчезнуть, так чтобы о нём никто не вспоминал. Поэтому я вмешался и предложил ему скупить и уничтожить все книги, где его предок упоминался в негативном ключе. Букинистическая охота засадила моего двойника за каталоги и библиотечные картотеки, сделав его практически невидимкой. Итак, моё воскрешение может произойти в любой момент, но бог становится богом лишь после того, как его таковым признают, желательно кто-то авторитетный. В моём случае моя божественная сущность будет объявлена государем и членами царской фамилии, а также сотней сановников и вельмож, приглашенных на ближайшие торжества в Петергоф. Там в Александрии на них на всех снизойдёт благодать и великое знание, которое по мере необходимости будет посещать их и в будущем.

– Благодать станет исходить от игрального стола цесаревича? – спросил Дмитрий Николаевич.

Вер-Вольф одобрительно улыбнулся.

– Вы продолжаете восхищать меня своей прозорливостью, господин Руднев! Именно от него!.. С благодатью опять же помогла моя премия. Один захолустный инженер придумал интересное устройство… К сожалению, бедняга помешался: сжёг все свои записи и выкинулся в окно… Вы, Дмитрий Николаевич, слышали когда-нибудь о Летучих Голландцах? Не о сказочных, а о настоящих? Моряки так называют корабли, которые обнаруживаются в открытом море без повреждений и без команды. Ни одного человека, ни одного трупа, ни следов бедствия, ни следов боя. Мистика! Недавно учёные предположили, что причина исчезновения людей кроется в звуках, издаваемых морем. Огромные водяные массы и подводные течения создают звуки столь низкие, что человеческое ухо их не различает, но на человеческую психику они влияют катастрофически и заставляют людей бросаться в море на верную гибель. Эксперименты на крысах и на пациентах психиатрической больницы подтвердили, что сверхнизкие звуковые частоты способны вызывать панику, подавлять волю и даже убить. Изобретённая упомянутым мной инженером машина, та самая, которую вы видели в подвале, представляет собой звуковое оружие, воздействующее на врага звуками низкой частоты. Принцип её работы простой. Огромная пластина опускается в море и улавливает подводную низкочастотную вибрацию. Эти колебания попадают в электрический контур и беспроводным телеграфом предаются на приемник с огромной мембраной, воспроизводящей низкий звук. Как вы уже, наверное, догадались, приёмник вмонтирован в игральный стол.

– Вы же сказали, что не собираетесь убивать царя?

– Не собираюсь! Звук не убивает. Он лишает воли и делает человека абсолютно податливым для внушения. Мы запустим машину здесь. В Александрии в нужный момент наши сподвижники с помощью ключей, – профессор кивнул на камин, куда до этого выбросил кольцо, – запустят приемник, и тогда все присутствующие в зале услышат глас Господа, в роли которого выступлю я, защищённый от звука специальным шлемом… Согласитесь, любое чудо видится банальным, если знаешь его подноготную?

– Наступает время, в которое все, находящиеся в могилах, услышат глас Сына Божьего и выйдут… – процитировал Дмитрий Николаевич.

– Вы нашли достойную параллель, – похвалил Вер-Вольф.

– Не я, – возразил Руднев, – её нашёл убитый вами агент Рогдай. Он отметил это место в евангелии, вероятно, желая оставить подсказку своим товарищам. Ваши гипнотические фокусы, профессор, всё-таки дают сбой, и ваши жертвы выходят из-под влияния, пусть и не до конца, но в достаточной мере, чтобы оказать вам сопротивление.

– Вам придется признать, Дмитрий Николаевич, что все, кто оказал мне сопротивление или сглупил и решил пойти против меня, мертвы.

– Не все!

Не успев договорить, Дмитрий Николаевич пожалел о своих словах, а главное, о том, что позволил прорваться на поверхность сознания подспудной мысли, которую он держал в голове с момента их с Белецким поимки, но старательно загонял поглубже, ведя занимательную беседу с главой Капитула.

– Вы так думаете? – размерено произнёс Курт Адлерович и, слегка подавшись вперёд, впился в Дмитрия Николаевича холодным пронизывающим взглядом.

Чопорный профессор снова превратился в невзрачного аптекаря, и его лицо приобрело до болезненности напряжённо выражение.

– О чём вы думаете, Руднев? – Дмитрию Николаевичу казалось, что требовательный голос, который он слышит, звучит у него в голове, а не принадлежит сидящему перед ним собеседнику. – О ком вы думаете?

Руднев думал о Шлау и его банде головорезов, пробивавшихся в этот момент через несметное количество запоров Лисьего замка. Каждую секунду он ожидал появления незваных гостей, которое пусть и не спасло бы их с Белецким наверняка, но точно бы внесло сумятицу, дающую возможность друзьям попытаться вырваться из роли пленников.

Дмитрий Николаевич, как уже делал давеча, прикрыл глаза и забормотал молитву, изо всех сил пытаясь таким образом вытеснить из головы повелительный голос.

– Довольно, Руднев! – резкий, словно удар хлыста, приказ парализовал Дмитрия Николаевича и сковал его язык. – Я не терплю неповиновения!

Руднев продолжал сопротивляться. Неспособный произнести ни слова, он принялся было твердить молитву в уме, но уже не мог припомнить её слов. Невероятным усилием воли он попытался найти иной предмет для сосредоточения, и память отчего-то подсунула ему пошлый стишок, которому втихаря от взрослых обучил Митеньку Руднева охочий до шалопайских проделок сорванец Павлуша Вяземский:

«Княжна Мери на балу,

Дмитрий Николаевич медленно приходил в себя, постепенно обретая способность слышать и осязать. Сначала откуда-то издалека до него стали доноситься звонкие шаги и командные окрики. Он ощутил, что лежит на чем-то очень стылом и невероятно жёстком, а потом вдруг к щеке ему прижалось что-то мокрое и холодное, окончательно приведя его в чувство.

Руднев открыл глаза и увидел над собой озабоченное лицо Белецкого, который одной рукой поддерживал его под голову, а второй прикладывал к его лицу влажный платок.

– Как вы себя чувствуете, Дмитрий Николаевич? – спросил Белецкий и бесстрастно добавил. – Извините, что пришлось вас ударить.

Руднев хотел счастливым возгласом обозначить свою радость от лицезрения друга живым и невредимым, но резкая боль не позволила ему открыть рот.

– Ты мне челюсть сломал, – простонал он сквозь стиснутые зубы.

– Ничего я вам не ломал, и челюсть ваша абсолютно цела, – заверил Белецкий. – Просто я стукнул вас в точку тзя-че, чтобы вы наверняка потеряли сознание. От спиртовой примочки боль скоро утихнет, а синяк сойдёт за неделю. Так что не переживайте!

Белецкий помог Дмитрию Николаевичу сесть, и тот наконец смог осмотреться.

Небольшое помещение, на полу которого он очнулся, было буфетной. У одной стены высился забитый посудой сервант, у другой – винный шкаф, наполненный разнообразными бутылками, и сервировочный стол, на котором стоял распечатанный штоф Шустовской водки, видимо, применённой Белецким в качестве лечебной примочки. Из-за закрытой двери слышались шаги и голоса.

– Что произошло? Где Вер-Вольф и остальные? – охая через каждое слово, спросил Дмитрий Николаевич.

– В двух словах не расскажешь, – покачал головой Белецкий. – Что касается нашего доморощенного мессии, то на его воскрешение я бы не рассчитывал. Пуля в лоб – смерть не библейская, но верная.

– Кто его застрелил?

– Шлау. Он со своими статистами появился на сцене в тот самый драматический момент, когда вы взяли меня на прицел. Хотя злой гений, управлявший вашей рукой, и был уничтожен, я счёл за лучшее на всякий случай вас нейтрализовать.

– И что случилось потом?

Ответить Белецкий не успел. Дверь в буфетную распахнулась, и в неё вошёл Виктор Леонидович собственной персоной, живой и невредимый.

– Здравствуйте, Дмитрий Николаевич! – поприветствовал он до крайности изумлённого и не менее обрадованного Руднева. – Как самочувствие?

– Вы?! – воскликнул Дмитрий Николаевич и, ойкнув, ухватился за больную челюсть. – Слава богу! Мы уж вас оплакали! Думали, этот мерзавец Рокотов убил вас!

– Мерзавец-мерзавец! Ну, чего вы бранитесь-то попусту-с, ваше высокородие?

Повергая Руднева в ещё большее ошеломление, вслед за Виктором Леонидовичем в буфетной появился лучший агент «Летучего отряда» и, скорчив обиженную физиономию, протопал к винному шкафу.

– Виктор Леонидович, он ведь в вас стрелял! – констатировал совершенно потерявшийся в происходящем Дмитрий Николаевич. – Я сам видел, как вас пулей отбросило!

– Стрелял! Да ещё как метко-то, подлец! – согласился Виктор Леонидович и, болезненно морщась, потер грудь.

– Э-э! Ваше превосходительство! – укоризненно протянул Рокотов. – И не стыдно-с вам меня подлецом-то честить! Ну, господин Руднев понятно-с, в полном конфузионе (от фр. confusion – растерянность). А вы-то почто-с на меня дифамасьон (от фр. diffamation – клевета, здесь -напраслина) возводите? Али генералам дозволительно-с заместо благодарности маленькому человеку утраже (от фр. outrage – оскорбление, обида) чинить-с…

– Полно тебе, братец! – рассмеялся Виктор Леонидович. – Не ворчи! Знаешь же, что я благодарен тебе безмерно за то, что ты жизнь спас и мне, и господам этим. Да и во всей операции роль у тебя была наипервейшая!

– Благодарность-то, ваше превосходительство, на хлеб не намажешь! – хитро прищурясь, хихикнул филёр.

– Вот шельмец! – хохотнул всесильный чиновник. – Будет тебе премия, Рокотов, и на масло, и на икорку даже!

– За это мы премного благодарствуем! – с деланым подобострастием закивал филёр. – Уж, коли вы, ваше превосходительство, ко мне с таким пониманием-с, дозвольте вон из ентово штофика глотнуть. От нервов-с. Очень уж переволновался я давеча! А мне знакомый фельдшер сказывал, что водочка от нервов первейшее лекарство будет-с, еже ли не злоупотребляя, а в этих… как их там?.. А, вспомнил!.. В гомеопатических, стало быть, дозах.

И, не дожидаясь разрешения начальства, лучший агент «Летучего отряда» отмерил себе гомеопатическую дозу в полстакана и залпом махнул, крякнув и занюхав рукавом.

Руднев, наблюдавший всю эту сцену в немом изумлении, замотал головой и взмолился:

– Господа, да объясните же наконец! Что происходит?!

– Я вам всё расскажу, – пообещал Виктор Леонидович, – только давайте пройдём куда-нибудь, где нам всем будет удобнее.

За дверью буфетной оказалась большая столовая с темной громоздкой мебелью, резными деревянными панелями на стенах и тяжёлыми бронзовыми люстрами, подвешенными к расписанному в мавританском стиле потолку. Парадная двустворчатая дверь в столовую была распахнута и вела в ту самую гостиную, где неудавшийся новый мессия излагал Рудневу свои безумные планы, а после принуждал его выстрелить в друга. Теперь там деловито перемещались люди в военной форме и в штатском, а на полу лежало несколько тел, прикрытых сорванными с окон портьерами. Увидев трупы, Дмитрий Николаевич вздрогнул и отвёл глаза, а Белецкий поспешил прикрыть двери.

Виктор Леонидович уселся во главе стола и повелительным жестом пригласил присаживаться остальных.

– Мне стоит начать с событий в литерном, – принялся рассказывать он. – Покуда мы, господа, с вами обсуждали положение дел, славный господин Рокотов, как вы помните, ушёл чаёвничать с проводником. Глаз у старого лиса намётанный, и почуял он в проводнике второе дно.

– Ага-сь! – самодовольно подтвердил филёр. – Сразу мне ентот тип фальшивым показался. А как заприметил я, что он кодысь сахарок-то мешает, ложечкой о стакан не брямкаеть, да руки после уборной с мылою моеть, так окончательно заподозрил, что никакой он не проводник, а из благородных.

– Он и мне тоже на офицера показался похожим, – припомнил Дмитрий Николаевич.

– То-то и оно-с! – важно поднял верх указательный палец Рокотов и спросил у Виктора Леонидовича: – Уж можно-с, ваше превосходительство, я сам расскажу, как там дело-то было? – получив дозволение, лучший агент «Летучего отряда» продолжил. – В общем, почуял я, что нечисто тут как-то и решил проследить. Попросился я пустить меня в лакейское купе. Дескать, прилягу на полчасика, вздремну, покеда генерал мой с господами совет держит. Умаялся, мол, на службе своей собачей, вторые сутки без сна, мочи нет. Проводник порадовался, что я от него отвязался, купе мне открыл и даже одеялу с подушкой выделил. Я вроде как улёгся, а сам шасть в проход и за титаном схоронился. Гляжу, проводник подзывает к себе охрану – те аж во фрунт перед ним тянуться – и давай их инструктировать… Я, господа, извольте-с знать, по губам читать умею… Короче говоря, понял я, что ни вам, ни их превосходительству до великой нашей столицы доехать не уготовано. Ладно, думаю! Мы тоже театру играть сподручные! Как отпустил проводник служивых, я взял да изобразил, что крадуся тайно мимо егойной каморы с револьверою в руке. Шу-умно так изобразил. Нарочно, стало быть. Проводник меня, ясно дело, заметил и хвать за пищик. «А что, мать твою, сукин ты сын, здесь делаешь?» – шипит. Я полный и безмерный испуг изображаю. В ноги ему кинулся, слёзы по щекам тру. «Пощадите! – причитаю. – Чёрт попутал! На барыш повёлся!» Ну, и излагаю ему вымыселку, что, де, нанял меня один купчина, коего жену мой генерал в известном смысле попользовал. И пообещал мне тот торговый человек аж цельную тыщу рублёв, коли я блудодея порешу. Гляжу, проводник заинтересовался повестью моей и давай меня испытывать тем, значит, способом, которым в цирковых балаганах морочилы разные барышень во сне танцевать принудивают, будто те с кавалером, али солидных господ в экстазеции склоняют петухом орать.

– Вы про гипноз говорите? – поражённо спросил Руднев.

– Знамо дело, – подтвердил филёр, – оно и есть гипнозное убеждение.

– Как же вы поняли, что проводник вас гипнотизирует? – засомневался в откровениях Рокотова Дмитрий Николаевич.

– Велика хитрость! – хмыкнул лучший агент «Летучего отряда», вынул из кармана простенькие часы на цепочке и качнул перед лицом Руднева.

– Рокотов! – рявкнул Виктор Леонидович. – Не смей!

– Да, я что, я так… – вроде как сконфуженно стал оправдываться филёр, пряча часы, однако глаза его при этом весело поблёскивали. – Я, господа-с, сам малёк в этих фокусах поднаторелый…

– Он совсем не «малёк», – предупредил друзей их превосходительство. – Рокотов искусством гипноза владеет в совершенстве.

– Так ведь исключительно для служебного дела применяем-с, – захихикал Рокотов.

Виктор Леонидович махнул на него рукой.

– Ты давай не отвлекайся, а рассказывай, раз взялся.

– Так я и сказываю-с, – вернулся к прерванному повествованию агент. – Принялся, как я ужо доложил, проводник меня взглядом мариновать, а я ему в противопоставление своё, значит, старание. Ну, и поверил он в мою фантасмагорию и в то, что умишко я имею куцый. Порадовался он этакой оказии и решил моими руками дельце кровавое обстряпать. Я, говорит, тебе ещё три тыщи заплачу, если ты не только что генерала угробишь, но и двух пассажиров, что в салон-вагоне едут. Я, понятно, сперва сомнения пьесил, а опосля, вроде как, жадность-то трусливость превозмогла, и дал я согласие всех в салоне перестрелять. Дальше-то вы, господа, и сами в полном ведении-с. Зашёл я к вам, в их превосходительство шмальнул, потом, как вы по мне в ответку-то стрелять начали, вроде как растерялся с перепугу. Проводник уяснил, что прагма сорваться может, башибузуков евойных в бой кинул и сам в ергардах пристроился, ну, а я подсуетился малек таким манером, чтобы вы, господа-с, убёгнуть смогли. По результату баталии злодеи двоих не досчиталися, а ихнему предводителю я неприметно так ляжку прострелил, шоб лишнего не рыпался…

– Подождите, Рокотов! – снова перебил Дмитрий Николаевич. – Но как же вы решились в Виктора Леонидовича стрелять?!

– А чего тут решаться-то? – пожал плечами филёр. – Я же знал, что их превосходительство панцирь под рубахою носят. Специальный, шоб от пуль сберечься. Ничего бы им в ентом панцире не сделалося.

– Угу, – проворчал Виктор Леонидович, – Совсем ничего! Разве что ребра болят так, будто мне по ним ломовой мерин копытом шарахнул.

– Оно ж, ваше превосходительство, только у покойничков ничего не болит, – хихикнул Рокотов и тут же, придав своей наглой физиономии серьёзный вид, продолжил свой рассказ. – Ну, значит, драпанули вы, господа, в окно, их превосходительство лежит мертвяк мертвяком, а проводник простреленную конечность рукой зажимает и на оставшихся охранников орёт, де, останавливайте поезд, ловите беглецов. Тут я ему рассудительно так и заявляю, что никого нам ловить не надобно-с, и что за три обещанных мне тыщи я сбёгших без лишней суеты в самом Петрограде выслежу, поскольку являюся не кем-то, а старшим шпиком. Вот дам сейчас телеграмму, что двое злыдней – не иначе как социалисты – грохнули мого генерала и скрылися. Их в столице специальные ребятки на крючок и возьмут. И труда отследить клиентов никакого не будет, потому как нету у беглецов другого пути, кроме как до ближайшей станции дотащиться. В другие стороны-то не пролезть – болота. И ещё, говорю, подумайте, как оно ладно-то сложилося, что у нас для мёртвого генерала два убедительных душегуба имеются, бегство коих вину их в полной мере подтверждает. «А точно ли генерал убит?» – спрашивает он меня и прям так вовремя, поскольку их превосходительство к тому времени уж прочухаться должны были. И верно, наклоняюся я над ними, вроде как сердце послушать, а они глазами хлопают. Замрите, шепчу, померли вы. И прикрываю его покрывалою, точь как покойничка. Проводник, ногою своей озабоченный, проверять генерала не стал и к моему предложению прислушался. В общем, доехали мы до Петрограда, и мне пришлось спектаклю с убиенным генералом во всю либретту отыгрывать, хотя их превосходительство, ясное дело, под тихую ожили и наказали мне лично вести-с вас, господа, и из виду не выпускать. Прямо с вокзала меня к начальству на доклад определили и мытарили, ясное дело, с полным усердием. А как вопросы закончилися, в кабинет шасть этакий образиновый господин: лапищи волосатые, клычья что у кобеля, а глаза и вовсе бесовые – колору несходного. Да вы, господа, знакомство-с с ним имеете – тот самый барон-с, что вас, господин Белецкий, убаюкать пыжился. Ну, значит, сей фрукт давай меня на благонадёжность испытывать тем же макаром, что и проводник, и по итогу экзаменария вывод сделал, что подлец я первостатейный, к делу их чёрному исключительно годный. Так что и от него получил я заданию идти по вашему, господа-с, следу до самых здешних казематов, где без излишнего членовредительства схватить вас и хозяевам передать. К слову скажу, довольствие он мне назначил ого-го! Не то, что казённое жалование! Ну, да мы люди маленькие, жаловаться не приучены… Короче говоря, исполнил я всё чин чинарём. Прогулял вас, господа, до самого Лисьего замку, а заодно сюды же привел и воскресшего генерала с цельной армией, с которой он и циркачам тутошним, и напавшим на них шпионам устроил что ни на есть Кузькину мать.

На этом лучший агент «Летучего отряда» закончил своё повествование, поднялся и чопорно поклонился слушателям.

Хотя из рассказа Рокотова по всему явствовало, что человек этот, проявив недюжинную смекалку и отвагу, и впрямь сберёг от верной гибели и Руднего с Белецким, и их таинственного покровителя, а также обеспечил делу положительный финал, Дмитрий Николаевич не мог преодолеть в себе по отношению к филёру антипатию на грани ненависти за поданный револьвер и те мгновения, в течение которых рука его наводила оружие на друга.

– Что же вы, Рокотов, талант свой гипнотический из ножен не вынули, когда я едва Белецкого не пристрелил? – сухо спросил он. – Могли же вы, не вызывая подозрения, сотворить со мной ступор или, наоборот, припадок нервный. Ведь выстрелил бы я!

Лучший агент «Летучего отряда» расплылся в широкой, нарочито простоватой улыбке.

– А вот ентого, ваше высокородие, никак-с произойти не могло-с, – заявил он. – Как же бы вы-с стрельнуть-то сподобилися, коли я револьверу-то вашу, как есть, разрядил-с? Нечто бы я позволил-с человеку в умственном помрачении валыной (жарг. пистолет, револьвер) шалить-с!

Руднев смутился, устыдившись своей несправедливой обиды и неблагодарности.

– Простите меня, Рокотов. И спасибо вам за всё! – сказал он, протянув филёру руку.

Агент суетливо ответил на рукопожатие, а после, попридержав руку Дмитрия Николаевича, хитро и панибратски ему подмигнул.

– Раз вы, ваше высокородие, ко мне благодарность имеете, так я испросить осмелюсь, – елейно произнёс он. – Вещички-то, что вы в литерном оставили, я прибрал и сохранил, а покуда спасением вашего имущества занимался, заприметил среди них набор отмычек. Не иначе, как аглицкая работа! Мне такие для дела уж больно бы сподобны были, да на такое расточительство с мого жалования лет десять копить. Не откажите в милости! Подарите!

– Ах, наглец! – возмущенно воскликнул Виктор Леонидович. – Мало того, что тебе совести хватает побираться, так ты, видать, в чужих вещах рыться осмелился!

Руднев поспешил прервать поток упрёков:

– Я с радостью подарю вам отмычки, Рокотов!

Виктор Леонидович насупил брови.

– Балуете вы его, Дмитрий Николаевич! Но воля ваша, – всесильный чиновник раздражённо махнул на филёра рукой. – Вон пошёл с глаз моих!

Рокотов, нимало не смущённый, а, напротив, вполне довольный, вразвалочку продефилировал в буфетную, вышел оттуда с давешним штофом в кармане, вытянулся перед Виктором Леонидовичем во фрунт и браво щёлкнул каблуками.

– Честь имею, ваше превосходительство! – звонко отчеканил он, а потом фамильярно добавил. – Если понадоблюся, Виктор Леонидыч, так я на кухне буду, харчи пошукаю.

Едва лучший агент «Летучего отряда» скрылся за дверью, их превосходительство убрал с лица суровое выражение и рассмеялся.

– Ведь какой пройдоха! Но за ловкость его и верность всё простить можно! – чиновник снова посерьёзнел. – В принципе, Рокотов всё вам рассказал. Мне остается добавить, что к тому моменту, как вы высадились на Лисьем Мысу, я со своими людьми был у стен замка. Нам было известно, что заговорщики поджидают вас, но я принял решение не вмешиваться до последнего, чтобы дать вам возможность выяснить всё это гнилое дело до конца. Появление же Шлау было для нас такой же неожиданностью, как и для вас! Оно существенно повышало степень вашего риска, но нам бы не удалось повязать его банду без лишнего шума, который наверняка бы спугнул заговорщиков. Поэтому мы позволили им действовать по своему плану и просто следили за ними. Рокотов тоже не знал про Шлау, но он обеспечивал беспрепятственный проход в замок для наших людей, так что и для шайки Шлау путь оказался открытым. В конце концов, Шлау со своими головорезами ворвался в гостиную, где вы коротали время в обществе Вер-Вольфа и его соратников, и напал на заговорщиков. Он собственноручно застрелил Вер-Вольфа, а после его люди начали отстреливать остальных. Тут уж и мы вмешались. По итогу бандиты были нами полностью обезврежены, а Шлау схвачен. Из заговорщиков уцелел лишь один – барон фон Клебек. Этот мерзавец умудрился каким-то образом сбежать. Я пустил по его следу погоню. Бог даст, поймаем.

– Шлау пришёл за оружием Вер-Вольфа? – спросил Руднев, когда Виктор Леонидович замолчал.

– Думаю, да, – ответил чиновник. – Но допросить его я ещё не успел. Предлагаю нам сделать это вместе, не откладывая.

Предложение было принято, и через пять минут под конвоем четырех военных в столовую ввели закованного в наручники предателя.

Роман Арнольдович держался исключительно спокойно и даже что с лёгким налётом высокомерия. Не дожидаясь приглашения, он опустился на стул, на котором ранее восседал лучший филёр «Летучего отряда», откинулся на спинку и закинул ногу на ногу.

– Велите вернуть мне мои папиросы, – потребовал он, глядя на Виктора Леонидовича в упор и полностью игнорируя Руднева и Белецкого.

Если всесильный чиновник и был удивлён такому обращению, то ничем этого не выказал. Он достал из кармана портсигар и через стол толкнул его пленнику.

– Курите мои, – сказал он.

Шлау, звеня наручниками, неспешно вынул папиросу и понюхал.

– Египетские, – поморщился он. – Я предпочитаю американский табак. Огня дайте.

Конвоир поднёс профессору зажжённую спичку, тот раскурил и, сделав две глубокие затяжки, снова обратился к Виктору Леонидовичу.

– Для начала мне следует назвать себя, – Роман Арнольдович выдержал паузу и с расстановкой произнёс. – Я агент Вервольф.

Виктор Леонидович прищурился, словно пытался разглядеть в лице собеседника что-то неприметное.

– Докажите, – отрывисто приказал он.

Шлау снова затянулся, медленно выдохнул струйку сизого дыма и с монотонностью часового механизма начал проговаривать последовательность чисел, абсолютно бессистемную для непосвященных.

– Убедились? – спросил он, наконец прервавшись.

– Да, – тоже как-то механически ответил чиновник.

– Тогда… – профессор поднял закованные руки и красноречиво посмотрел на собеседника.

– Снимете с него наручники и оставьте нас, – резко и, как показалось друзьям, слегка раздраженно отдал распоряжение конвоирам Виктор Леонидович.

Те исполнили приказание и скрылись за дверью.

Шлау потер запястья и наконец обратил своё внимание на ничего не понимающих в происходящем Руднева и Белецкого.

– Вы уверены, ваше превосходительство, что этим господам стоит слышать наш разговор? – спросил он Виктора Леонидовича с ироничной улыбкой.

Очевидно, этот вопрос, а главное тон, которым он был задан, неожиданно переполнил чашу терпения всесильного чиновника.

– Не зарывайтесь, Шлау, – тихо, но с явной угрозой произнёс он. – Вы зря рассчитываете, что статус двойного агента делает вас неприкасаемым. Мне плевать на ваших нанимателей и тех, – Виктор Леонидович кивнул через плечо, – и этих, – он тыкнул указательным пальцем в потолок. – Сочту нужным, и вас расстреляют здесь же и сейчас же. Ясно?

Шлау продолжал с наслаждением курить, нимало не смущаясь полученной отповедью.

– Вы слишком умный и осторожный человек, ваше превосходительство, чтобы пустить в расход шпиона моего уровня, сперва не переговорив с ним, – заявил он с нарочитой наглостью. – И потом, разве вам нужны склоки с не менее могущественными силами, чем та, которую представляете вы?

Глаза Виктора Леонидовича недобро сверкнули, а губы растянулись в холодной и злой улыбке.

– Я-то умный и осторожный, а вот среди «не менее могущественных» дураков хватает, – усмехнулся он. – Они осторожничать с вами не станут, когда узнают, что вы себя раскрыли, попавшись на банальной краже.

– Ну-у, – протянул Роман Арнольдович, – кража планировалась отнюдь не банальная. Всё-таки похитить действующий образец нового вида оружия – это не кошелёк на базаре вынуть… Виктор Леонидович, не стоит доводить ситуацию до взаимного цугцванга, давайте поговорим.

Хотя профессор и продолжал вести себя надменно и несколько вызывающе, было очевидно, что угрозы всесильного чиновника произвели на него впечатление и заставили сдать позиции.

Виктор Леонидович милостиво кивнул:

– Что ж, профессор! Давайте поговорим…

Неожиданно его перебил Руднев.

– Виктор Леонидович, позвольте мне сперва спросить! – голос Дмитрия Николаевича сделался напряжённым. – Профессор, вы убили Вяземского?

Роман Арнольдович смерил Руднева изучающим взглядом, но сразу не ответил. Он поискал глазами, куда деть докуренную папиросу, и, не найдя пепельницы, поднялся, чтобы выкинуть окурок в камин.

– Нет, господин Руднев, это сделал не я, – заявил Шлау, садясь на место. – Но вы ведь мне так просто не поверите? Особенно, – профессор перевел взгляд на Белецкого, – после инцидента с вашим товарищем. Позвольте, господа, я расскажу вам всё с самого начала, а там уж мы обсудим наши взаимные претензии и интересы.

– Рассказывайте! – более приказал, нежели дозволил Виктор Леонидович и строгим взглядом призвал друзей к молчанию.

Роман Арнольдович снова выждал паузу, а после заговорил тем тоном, которым в светских салонах имеют обыкновение рассказывать анекдоты.

– Вам известно, господа, что я уже несколько лет сотрудничаю со спецслужбами Германии. Я говорю об этом не стесняясь, поскольку делаю это не из-за корысти или трусости, а по велению сердца. Я считаю Германию эталоном государственности и порядка, до которого нашей сиволапой Матушке-России самой никогда не дотянуться с её повсеместной бездарностью и продажностью властей, необразованностью и пьянством народа, а также высокомерием и апатичностью интеллигенции. Я искренне желаю, чтобы великая и мудрая Германия взяла нашу несчастную и дремучую Русь в свои тевтонские рукавицы и вытащила бы из грязи, нищеты и беззакония. Это я вам всё говорю, господа, чтобы заранее пресечь попытки совестить или презирать меня, а также для того, чтобы вам стали ясны мотивы моих решений и поступков, о которых я расскажу вам далее. Второй факт моей биографии, о котором вы также осведомлены, и который служит ещё одной причиной того, что наши пути пересеклись в этом замке – моё многолетнее приятельство с профессором Вер-Вольфом, вылившееся в то, что я стал его сподвижником в патриотическом начинании с собирательством гениальных идей и раздачей за них премий.

– Вы не были его сподвижником, а просто воровали эти идеи и передавали Германии! – не сдержался Белецкий.

Шлау поморщился.

– С точки зрения узколобого обывателя, конечно, так, – заявил он. – Но попробуйте мыслить шире. Неужели вы думаете, что все эти изобретения и открытия впрямь могли бы послужить России? Не смешите! Ни один чиновник ни в одном из наших министерств никогда бы не взял на себя ответственность за что-то новое. Зачем бы, скажите на милость, их превосходительствам и высокоблагородиям утруждать себя инициативой? Зачем доказывать что-то высокому начальству, выпрашивать бюджет, рисковать репутацией, наконец? Проект Вер-Вольфа априори был обречён стать кладбищем идей. Я же давал возможность этим идеям получить воплощение, пусть и не в наших палестинах. В конце концов, рассуждая в таких категориях, как человечество и технический прогресс, я делал благое дело.

– Вы передавали в руки врага оружие, которым будут разрушать города и села вашей отчизны! Которым будут убивать и калечить сыновей и дочерей вашего народа! – снова не смог промолчать Белецкий, которого особенно болезненно потряс теперь уже неоспоримый факт преступного предательства, совершённого учёным, пред величиной таланта и авторитета которого он до того искренне преклонялся.

Шлау взглянул на Белецкого как-то даже сочувственно.

– Вы немец? – спросил он.

– Нет, я русский! – пылко возразил Белецкий. – Если мы говорим о верности своей родине, то я русский! Кровь тут роли не играет!

– Игра-ает, сударь! – протянул Роман Арнольдович. – Кровь! Род! Вот что определяет характер и поведение человека! Немецкая кровь дает силу и превосходство! Да-с! Не случайно на всех Европейских престолах сидят немцы или почти немцы! Наша беда, что в жилах Николашки что-то от Андрейки Кобылы95 ещё осталось, хотя и тот по летописям из прусской земли был….

– Прекратите, Шлау! – рявкнул Виктор Леонидович. – Белецкий, и вы тоже помолчите! Желаете устроить полемику, я предоставлю вам эту возможность, но позже. Сперва я желаю знать всё о ваших происках, профессор.

– Entschuldigen Sie mich! (нем. Извините!) – буркнул Белецкий.

Он порывисто встал, переместился к окну и, заняв там свою излюбленную позицию на краешке подоконника, застыл с каменным лицом и скрещенными на груди руками.

Шлау проводил Белецкого насмешливым взглядом, а после продолжил как ни в чём не бывало.

– Итак, господа, как я уже сказал, я принимал активное участие в проекте профессора Вер-Вольфа и в какой-то момент начал замечать, что простенькая и невинная идея Курта Адлеровича стала приобретать новые очертания, куда как более амбициозные и оригинальные. Я давно знал про удивительный талант своего приятеля, – Шлау сделал несколько артистичных пасов руками, – но никогда не относился к этому серьёзно, впрочем, как и он сам, но тут я понял, что Вер-Вольф нашёл своему дару опасное применение и – более того! – задумал с его помощью дорваться до власти государственного масштаба. Должен признаться, что о Курте Адлеровиче я всегда был крайне высокого мнения, и стал опасаться, что, если ему удастся реализовать свои планы, это отсрочит приход германской цивилизации в наши православные земли или значительно повысит цену этого прихода. В общем, я понял, что Вер-Вольф сделался опасен для Германии, и решил, что его следует сдать русским спецслужбам. Amicus meus, inimicus inimici mei. (лат. Мой друг, враг моего врага) Я вышел с ними на связь, не называя себя, и предложил вести двойную игру, сдав для убедительности русской контрразведке двух шпионов-австрияков. Приходится жертвовать пешками, когда бережёшь ферзя! Мне поверили и присвоили красноречивую конспиративную кличку «Вервольф». Так я стал двойным агентом, и в этом качестве разоблачил коварный немецкий заговор с университетским профессором во главе. Опасаясь, что Вер-Вольф может меня заподозрить в измене и возьмёт в оборот, я под благовидным предлогом самоустранился от официального участия в делах его премии и завёл себе телохранителя – безмозглого, но свирепого, а главное, наделённого недюжинным даром внушения головореза Ваньку Бешеного. Этот тип попал на заметку барона фон Клебека, заведующего у Вер-Вольфа, так сказать, рекрутским набором. Однако барон Ваньку забраковал, сочтя полоумным и неуправляемым. А мне удалось приручить этого зверя, хотя, как вы знаете, в последствии пришлось разделаться с ним, как с бешеным псом. Впрочем, это всё незначительные детали. Важно то, что несколько месяцев я подробно информировал русских рыцарей плаща и кинжала о действиях Вер-Вольфа, надеясь, что ни сегодня, так завтра его замысел будет пресечён. Но мои российские наниматели продолжали сохранять выжидательную позицию, и, в конце концов, мне стало казаться, что они вовсе не собираются предотвращать заговор против императора и, более того, готовы содействовать, по крайней мере, своим невмешательством, прямому или косвенному свержению Николая. Я стал подумывать о необходимости искать новых соратников против Вер-Вольфа, и тут получил от своих российских кураторов предупреждение о том, что подполковник Вяземский заинтересовался делом Вер-Вольфа, а потому может представлять опасность для моей миссии, случайно меня разоблачив. Князя Вяземского я знал как не очень смышлёного, но крайне рьяного контрразведчика, который давно уже рыл землю, безрезультатно пытаясь поймать меня на совсем другой игре, не имеющей отношения к теме нашего разговора. Я подумал, что бестолковый, но желавший выслужиться красавчик-генштабист – именно то, что нужно, для подрыва Вер-Вольфовского плана. Организую ему утечку сведений, этот дурак кинется ловить злоумышленников, и, словно кот, гоняющий мышь в буфете, наделает столько шума, что охранители российского государственного порядка, а, вернее, руководящая ими и преследующая свои цели камарилья, уже не сможет далее скрывать заговор и будет вынуждена принять меры против Курта Адлеровича с его чародеями и тайным оружием. От имени агента Вервольфа я написал Вяземскому, что располагаю данными для разоблачения государственного заговора и готов ему их передать во время приема в доме Каменских. Вяземский, естественно, клюнул на мою наживку и подтвердил встречу на журфиксе. Но поговорить мы с ним не успели. Этот пышущий здоровьем, молодой ещё мужчина внезапно умер у всех на глазах. И я ничуть не сомневался, что ему в этом помогли потворствующие заговору русские спецслужбы. Признаюсь, поворот был неожиданный и неприятный, тем более что подполковник мог подставить под удар и меня, сболтнув кому-нибудь о моём предложении. Поэтому я решил далее действовать самостоятельно, не привлекая союзников и убирая лишних свидетелей, а также… – Шлау бросил насмешливый взгляд в сторону Белецкого, – а также любопытствующих. Увы! План-максимум мне не удался – вывести акустическую машину у меня не получилось. Но главная моя цель была достигнута! Заговор и его глава уничтожены! Впрочем, наивысшее мое достижение даже не в этом!

Шлау замолчал, глядя на слушателей с видом явного превосходства и торжества, очевидно ожидая от них вопроса. Но вопроса не последовало. Вместо этого, после затянувшейся паузы, Виктор Леонидович брюзгливо проворчал.

– Не томите, профессор! Я вам не барышня, чтобы со мной интересничать!

Роман Арнольдович усмехнулся и спеси не убавил.

– Как вы думаете, ваше превосходительство, – спросил он, – что произойдёт, если завтра на стол государя императора, а ещё лучше государыни ляжет папка с документами, подтверждающими, что в высших государственных сферах знали о заговоре против их величеств и никак ему не воспрепятствовали? И такие же папки обнаружатся в редакциях, скажем, «Le Figaro» и в «The Times»?

– Произойдёт скандал, – равнодушно пожал плечами Виктор Леонидович.

Роман Арнольдович изумлённо поднял брови, а потом расхохотался.

– Браво, ваше превосходительство! Браво! Я вижу, мы друг друга поняли! А также вижу, что возможность такого скандала вы даже не допускаете!

– Естественно, – Виктор Леонидович подавил ленивый зевок.

Цепкий взгляд всесильного чиновника уловил, что на короткое мгновение в глазах шпиона появилась растерянность и неуверенность, почувствовав эту слабину, он тут же пошёл в атаку.

– Вы торговаться со мной хотите, Шлау? Так называйте свои условия! Я устал ждать, пока вы закончите ходить вокруг да около! – неожиданно резко прикрикнул он на профессора. – Только не заводите сызнова свою шарманку про великую Германию и вашу преданность ей! Будь вы таким Зигфридом96, каким пытаетесь казаться, вы бы уже давно обнародовали свой компромат, чтобы совсем некстати устроить охоту на ведьм в наших силовых министерствах и подорвать престиж России в глазах союзников. Нет, Шлау! Вы попридержали этот козырь для себя, чтобы иметь охранительную грамоту, которая не позволит нам прижать вас здесь или сдать немецким коллегам как двойного агента. Впрочем, вам всё равно не избежать праведного гнева ваших германских шефов, которых вы чрезвычайно подвели, завалив операцию по рассекречиванию планов эвакуации российских заводов. Ваш источник Миндинхов схвачен, своего струсившего посредника Уварова вы сами ликвидировали и свою французскую конкурентку мадам Атталь вы упустили. Это провал, агент Вервольф, оглушительный провал! И тот факт, что вы гонялись за каким-то там мистическим заговором и ещё более невероятным оружием, предъявить которое не можете, в глазах вашего германского руководства, естественно, не станет служить вам оправданием.

Роман Арнольдович выслушал чиновника с завидной невозмутимостью, лишь пару раз скривив губы, будто хлебнул дрянного вина.

– Полно, ваше превосходительство, – сказал он снисходительно, – мы же не мальчишки, которые в догонялки-салочки играют, и из которых один всегда проиграл, а второй выиграл. Наши игры куда сложнее, и результат их высчитывается не столь однозначно. Да, вы правы, моя схема с заводами потерпела крах, но что по итогу? А по итогу Россия свои заводы спасти уже не успеет, поскольку её планы в той степени известны противнику, что требуют пересмотра, на который у вас уже нет времени. Так что, хоть мне и не вручат Железный крест97, взыскание и порицание мне не грозят.

– Вам грозят военный трибунал и расстрел, – отчеканил Виктор Леонидович.

Шлау снова удивлённо поднял брови.

– В России? – уточнил он. – Тогда вернёмся к упомянутой выше папке…

– Нет, Роман Арнольдович, в Германии, – оборвал всесильный чиновник и улыбнулся холодной и жестокой улыбкой. – Видите ли, агент Вервольф, вместо реальных планов эвакуации вы исправно поставляли своим немецким шефам дезинформацию. И покуда германские спецслужбы хлебали пустой кисель, наши заводы оказались спасены. Кстати, этот кульбит разработал и осуществил тот самый, по вашему мнению, не очень смышлёный красавчик-генштабист. Да-да! Князь Вяземский всё это время использовал вас для прикрытия наших планов, а вы, Шлау, как глупый кот, вместо того, чтобы гонять мышей, пусть даже и в буфете, скакали за бумажкой на верёвочке.

Лицо шпиона застыло в какой-то напряжённой и необъяснимой гримасе. Он более минуты безмолвно буравил своего собеседника взглядом, в котором попеременно читались то страх, то сомнение, то ярость.

– Это неправда, – выговорил он наконец.

– Это вы абверу98 будете доказывать. А заодно попробуете убедить полковника Николаи99, что действовали непреднамеренно.

– Вы блефуете!

Виктор Леонидович развёл руками.

– Если вы мне не верите, то думаю, вас порадует тот факт, что я намерен обменять вас на дюжину русских пленных.

Роман Арнольдович долго не говорил ни слова, очевидно, обдумывая свое положение и решая, стоит ли верить словам его превосходительства. Выдержка и самообладание Шлау делали ему честь. Наконец, с видом гроссмейстера, не желавшего сдавать проигрышную партию и надеющегося переломить ещё ход игры, профессор с расстановкой произнес.

– Если вы передадите меня Германии, скандала вам не избежать.

Виктор Леонидович резко подался вперед, и лицо его перекосилось от мстительной злобы.

– А да и чёрт с ним! – проскрежетал он. – Выкупаемся в дерьме, бог даст, не потонем! А вот ты, сволочь, станешь в немецких казематах под пытками корёжиться и все свои грехи вспоминать! Особенно смерть русского офицера Павла Сергеевича Вяземского! Ведь это ты его убил, гадина?!

– Не он, – голос Руднева прозвучал тихо, но отчётливо.

Виктор Леонидович на мгновение замер, а потом с невымещенной яростью поворотился к Дмитрию Николаевичу:

– Почему вы так думаете?!

– Потому что иначе ему не было бы смысла писать шифр на «Чаше Купидона», – спокойно ответил Руднев.

Странность этих слов заставила его превосходительство вернуть себе хладнокровие, подавив вспышку гнева.

– Объяснитесь, Дмитрий Николаевич, – велел он уже ровно.

Руднев обратился к Шлау:

– Поправьте меня, профессор, если я ошибусь. На том приёме у Каменских вы стали свидетелем сцены, произошедшей между Уваровым и Граббе. Тогда вы поняли, что ваша операция с заводами провалена, а вам самому грозит разоблачение. Вы ведь не сомневались, что Уваров, которого вы перед тем поймали на хищении документа, выдаст вас, как только его прижмут. Вы решили покинуть Россию и отправили записку своему связному с приказом готовить канал для вашего бегства…

Едва Руднев упомянул записку и связного, Виктор Леонидович вскинул на него вопросительный взгляд и, получив в ответ утвердительный кивок, неопределенно хмыкнул. Дмитрий Николаевич тем временем продолжал:

– …Однако, Роман Арнольдович, совсем уж проигрывать эту партию вы не хотели и решили действовать по принципу Карибских пиратов: не можешь захватить корабль врага, сожги его. Тем более, что волей случая у вас оказалась для этого великолепная возможность в лице подполковника Вяземского, которого вы знали как незадачливого охранителя планов эвакуации. Благодаря вашей записке Павел Сергеевич должен был ожидать в ходе журфикса какого-то секретного сообщения, в качестве которого вы решили подсунуть ему критически важный фрагмент кода, однозначно свидетельствовавший об утечке секретных планов в чужие руки. От исключительно надёжного свидетеля мне известно, что вы написали своё послание на цветочной кадушке, прозванной «Чашей Купидона»…

– То, что Шлау оставил надпись, еще не значит, что он не убивал Павла Сергеевича, – сурово заявил Виктор Леонидович, перебивая Руднева.

– Возможно, – не стал спорить Дмитрий Николаевич. – Доказательство косвенное. Но есть ещё одно, что свидетельствует в пользу моей версии – вторая записка, отправленная Романом Арнольдовиче, в которой он отменяет запланированное бегство и требует установить за мной слежку. Почему его планы после смерти Вяземского так резко поменялись?

– И почему же? – спросил всесильный чиновник, переводя взгляд с Руднева на Шлау.

Тот уже снова сделался высокомерным и насмешливым.

– Пусть господин Руднев рассказывает, – произнес он саркастично. – Не хочу мешать ему щеголять своей прозорливостью.

Дмитрий Николаевич пропустил язвительный выпад мимо ушей и продолжил излагать свои умозаключения.

– Вы, профессор, передумали бежать потому, что смерть Вяземского оказалась для вас полной неожиданностью, заставившей испугаться, что вас не выпустят за кордон живым. Вы действительно заподозрили, что его убили, чтобы не дать всплыть истории с заговором, и что его убийцам может быть известно о вашей попытке наладить с ним в этом деле контакт. Вы решили, что я – то самое лицо, которому князь всё рассказал о вашей записке. Ещё до трагических событий вас обеспокоил наш с Павлом Сергеевичем разговор. Вы даже увязались за мной на спиритический сеанс, чтобы проследить. А потом вы нарочно оказались ближе других к умирающему и, вероятно, услышали или прочли по губам его последнее, обращённое ко мне слово. Вы решили, что он говорил о вас. Возможно, так оно и было! Хотя в том момент я ничего не знал об агенте Вервольфе, как, впрочем, и заговорщике Вер-Вольфе… Я верно изложил мотивы ваших поступков, профессор?

Роман Арнольдович хохотнул.

– С моей стороны глупо было бы не соглашаться с вашими выводами, коль скоро вы взялись быть моим адвокатом.

– И в мыслях этого не имею! – возразил Руднев. – Просто теперь мне стала ясна вся логика ваших поступков. Вся за исключением одного. Зачем вы скупали книги про Ютенштайна? Вы что, надеялись с их помощью заполучить утерянное знание?

– Нет, – презрительно фыркнул Роман Арнольдович, – я надеялся с их помощью заполучить знание исключительное новаторское. Вы знаете, что в рядах Вер-Вольфовского воинства был аптекарь, потомок этого самого Ютенштайна? Этот чудак был гением фармацевтики, но, как и прочим стоящим изобретениям и открытиям, его трудам здесь в России было уготовано безвестие. Я предлагал Ютенштайну перспективы в Германии, но этот фанатичный патриот не стал меня слушать. Тогда я решил заполучить его шантажом. Аптекарь крайне болезненно относился к подмоченной репутации пращура и мечтал уничтожить все до единой книги, где средневековый Ютенштайн выставлялся чернокнижником и отравителям. Собрав должное количество компромата, я планировал выставить современному Ютенштайну ультиматум: либо он служит императору Вильгельму, либо весь мир узнает о грехах его пра-пра-и так далее-прадедушки… У вас остались ещё вопросы, господин Руднев?

Дмитрий Николаевич отрицательно качнул головой.

– Зато вопросы остались у меня, – сухо заявил Виктор Леонидович, – но я задам их вам, агент Вервольф, в другом, менее уютном месте. В частности, мы ещё раз обсудим смерть Вяземского. Не хочу обидеть господина Руднева, но его аргументы в пользу вашей невиновности до конца меня не убедили.

– То есть мой обмен на дюжину пленных пока откладывается? – осклабился Шлау.

– Я ещё ничего не решил в отношении вас, Шлау, так что рано радуетесь, – парировал чиновник и с насмешливой улыбкой добавил. – А я так смотрю, военная трюма в цивилизованной Германии пугает вас больше, чем в нашей дикой России. Ох, видать, и в вопросах пыток наше отечество не на высоте!

Их превосходительство позвал конвоиров, и пленника увели.

– Господа, – обратился Виктор Леонидович к друзьям, когда они остались втроём, – я благодарен вам за вашу службу и уверен, что вас ждёт благодарность и от более высокой особы…

Руднев не дал их превосходительству договорить.

– Виктор Леонидович, а что с Анатолием Витальевичем?

– Вы бы хоть из вежливости дослушали, когда вам говорят про государеву милость! – возмутился чиновник, а после обстоятельно ответил. – В отношении коллежского советника Терентьева идёт разбирательство. Вчера уголовник Пантелей Егорович Коганов, по кличке Пантелей-Хорёк, подал на имя начальника Таганской тюрьмы челобитную, в которой каялся, что возвёл на Анатолия Витальевича напраслину и документов никаких не крал, и в Москву не привозил. Однако у прокурора есть основания подозревать, что маляву (жарг. бумагу, записку) Коганов настрочил под нажимом, ибо перед тем он подвергся жестоким побоям со стороны сокамерников и теперь находится в тюремном лазарете. Дело решится после ревизии документов во взломанном архиве. Если и впрямь ничего оттуда не пропало, то обвинения с коллежского советника будут сняты. Пока же он выпущен под домашний арест.

– Похищенные документы мы оставили в редакции газеты, – Белецкий поспешно назвал адрес.

– Их уже оттуда забрали, – отмахнулся Виктор Леонидович и, состроив строгое лицо, добавил. – Учтите, господа, более я подобные курбеты прикрывать не стану. И Терентьеву с Кошко тоже передайте!

– Спасибо вам, Виктор Леонидович! – Руднев пылко пожал всесильному чиновнику руку. – Это лучшая благодарность, на которую мы только смели надеяться!

– Понятия не имею, о чём вы таком говорите, Дмитрий Николаевич! – передёрнул плечами их превосходительство. – Ладно, господа! Пора наш пикник заканчивать. Идёмте, я велю проводить вас на катер.

– Нет! Только не катер! – запротестовал Белецкий. – Уж лучше я пешком до города дойду!

– Виктор Леонидович, может, для нас найдётся автомобиль? – спросил Руднев.

– Найтись-то найдётся, да только на нём вы два с лишком часа по тряской дороге добираться будете, а на катере с комфортом за час у Петропавловки окажетесь, – попытался урезонить друзей их превосходительство.

– И всё же нам – москвичам – посуху привычнее, – ответил Дмитрий Николаевич.

– Как знаете, – согласился чиновник.

Он кликнул одного из своих людей и дал распоряжения на счёт автомобиля. В этот момент к нему подбежал офицер в форме и доложил:

– Заряды заложены, ваше превосходительство. Можно взрывать.

– Вы замок взорвать хотите? – удивился Дмитрий Николаевич.

– Приходится это делать, – спокойно ответил Виктор Леонидович. – Вынуть машину из подземелья не получается, а оставлять такое оружие в непосредственной близости от царской резиденции я не позволю.

– Но ведь это уникальное изобретение! – воскликнул Белецкий.

Всесильный чиновник смерил друзей холодным взглядом и отчеканил:

– До свидания, господа!

В этот раз прием у Каменских особенно удался. Шампанское лилось рекой, звуки живой музыки наполняли залы, а хозяева потчевали гостей изысканным созвездием приглашённых gros bonnets (фр. важные персоны, дословно «большие шляпы»).

Возглавлял список особых персон награждённый всеми российскими орденами сенатор и член Совета Русского Собрания100 Пётр Петрович Кобылинский, известный своим ораторским мастерством и крайне правыми взглядами. Его ярко дополнял менее красноречивый, но зато куда более бравый и столь же украшенный орденами генерал от кавалерии Абрам Михайлович Драгомиров, возвращавшийся после лечения обратно на фронт и оказавшийся в Москве проездом.

Генерал в своём парадном мундире вызывал безмерный восторг у всех присутствующих на приёме дам, но сам оказывал внимание – исключительно рыцарское, стоит заметить – лишь Наталии Владимировне Вернер, супруге генерала Николая Николаевича Духонина. Наталья Владимировна, руководящая Киевским обществом сестёр милосердия, являлась институтской подругой графини Анны Романовны Каменской и была третьей из числа специально приглашённых особ. Милая и хрупкая, одетая в простое шерстяное платье с пелериной и строгий апостольник, она смотрелась сошедшем с небес ангелом, каким-то необъяснимым образом угодившим в общество затянутых в шелка и сверкающих бриллиантами светских дам.

Последней и самой оригинальной изюминкой журфикса являлся голландский журналист Луи Грондейс, который по приглашению генерала Алексея Алексеевича Брусилова, сопровождал 8-ю армию в качестве корреспондента Daily Telegraph, и, по непроверенным пока сведениям, должен был удостоиться аудиенции у самого государя императора. Слегка нелепый в своем повседневном поношенном костюме и маленьких круглых очках, очаровательный иностранец на забавном французском то рассказывал что-то заумное из области фундаментальной физики, по которой имел докторскую степень, то пытался веселить собеседников странными анекдотами, суть которых никому не была понятна, но все их вежливо выслушивали и даже смеялись.

Когда вечер был в самом разгаре, в зал вошёл ещё один припозднившийся гость. Увидев его в дверях, хозяйка дома радостно кинулась ему навстречу.

– Ах, Дмитрий Николаевич, здравствуйте! Вы даже не можете себе представить, какое удовольствие вы доставили мне своим визитом!

Руднев почтительно склонился к пухлой, унизанной перстнями и пахнувшей неимоверно приторными духами руке Анны Романовны.

– Добрый вечер, ваше сиятельство! – сдержанно поприветствовал он графиню.

– Ну, сколько просить вас, друг мой, называйте меня просто по имени! К чему все эти формальности! – Каменская взяла Руднева под руку и попыталась увлечь к тому кружку гостей, где рассказывал свои странные байки военный корреспондент, и где слышался звонкий смех юной графини Татьяны Фёдоровны.

– Пойдемте, Дмитрий Николаевич! Пойдёмте! Я хочу обрадовать Танечку. Она как раз только что спрашивала о вас.

– Простите, Анна Романовна, – Руднев решительно высвободил руку. – Я приехал по делу. Мне и моему другу необходимо переговорить с вашим супругом.

Только теперь графиня заметила, что Дмитрий Николаевич был не один. Общество ему составлял солидный седоволосый господин средних лет с николаевской бородкой и длинными, идеально заострёнными усами. На незнакомце был фрак, отменно подогнанный под его несколько полноватую фигуру, из кармана жилета виднелась золотая оправа пенсне, пристёгнутая шнурком к пуговице. На мизинце правой руки у гостя красовался массивный перстень с темным крупным сапфиром.

Спутник Дмитрия Николаевича любезно улыбнулся хозяйке дома и с легким поклоном представился, не дожидаясь, когда его отрекомендует Руднев.

– Мишель Брюси, доктор медицины, к вашим услугам, мадам, – произнес он приятным бархатным голосом с едва заметным французским акцентом.

– О-о! – хозяйка дома милостиво протянула неожиданному гостю руку, всем своим видом давая понять, что её интерес к его персоне был бы значительно выше, будь доктор медицины моложе лет так эдак на двадцать.

Тут к ним подошёл сам граф Фёдор Андреевич Каменский и принялся приветствовать Руднева столь же радушно, как и его супруга. На этот раз Дмитрий Николаевич не стал манкировать церемонией знакомства и представил своего спутника по всем правилам.

– Мог бы я просить вас, граф, уделить мне и доктору Брюси полчаса вашего драгоценного времени? – спросил он, когда краткий тур обязательных вопросов и ответов на отвлечённые и незначительные темы был завершён.

– Ах, уж эти мужчины! – проворковала графиня, снова цепко ухватив Дмитрия Николаевича. – Они вечно думают только о делах! Я настаиваю, чтобы вы отложили свой разговор на потом! Сейчас должны начаться танцы. Я уверена, что Танечка охотно переуступит вам, Дмитрий Николаевич, первую кадриль!

– Сожалею, графиня, но моё дело не терпит отлагательств, – настойчиво возразил Руднев.

Фёдор Андреевич заинтересовано крякнул и, поцеловав супругу в обе руки, нежно промурлыкал:

– Душа моя, пойдите к гостям! Мы с Дмитрием Николаевичем и месье Брюси скоро присоединимся к вам.

Далее граф гостеприимным жестом указал в сторону своего кабинета и, сменив тон на обыденный, любезно произнёс, обращаясь к Рудневу и французскому доктору:

– Прошу вас, господа!

Когда гости удобно расположились в ампирных креслах вокруг небольшого круглого столика с объёмным резным хьюмидором и массивной пепельницей, выточенной из цельного куска горного хрусталя, хозяин разлил французский коньяк по рюмкам и сам сел напротив визитёров, придав лицу выражение крайней заинтересованности.

– Я слушаю вас, господа, – произнес он, с наслаждением смакуя коньяк и предлагая гостям сигары. – Чем могу быть вам полезен?

Гости ни к сигарам, ни к своим рюмкам не притронулись. Доктор медицины с откровенным интересом рассматривал изысканную обстановку графского кабинета, а Дмитрий Николаевич, сосредоточенный на каких-то своих мыслях, рассеяно глядел, казалось, сквозь Фёдора Андреевича. Внезапно отрешённость Руднева словно ветром сдуло, и взгляд его сделался острым и ледяным.

– Скажите, граф, вы убили князя Вяземского по собственной инициативе или выполняя распоряжение профессора Вер-Вольфа? – спросил он ровно, чётко выговаривая каждое слово.

Каменский на несколько секунд застыл с рюмкой у рта. Потом Фёдор Андреевич отставил коньяк, каким-то неосознанным угловатым движением поправил запонки и резко произнёс с фальшивым смешком:

– Это дурацкая шутка, господин Руднев!

Дмитрий Николаевич молчал. Месье Брюси отвлёкся наконец от любования интерьером и перенёс свой интерес на самого хозяина кабинета, которого принялся разглядывать так изучающе, словно тот был не описанной ни в одном научном труде диковинкой.

Нацеленных на него два взгляда – один пронзительный и неподвижный, а второй заинтересованный и оценивающий – лишали Фёдора Андреевича самообладания.

– Мне видится ваша забава недопустимой! – заявил он, значительно повышая голос и намереваясь подняться, но взгляд Дмитрия Николаевича будто бы пригвоздил его к креслу.

– Так как же, Фёдор Андреевич? Вы сами решились на убийство? – всё также ровно повторил свой вопрос Руднев.

– Да что, чёрт возьми, происходит?! Как вы смеете?!

Граф наконец вскочил и указал посетителям на дверь.

– Извольте уйти! – приказал он.

Тут французский доктор тоже поднялся на ноги, перегнулся через стол, схватил кисть графа и сжал её словно в дружеском рукопожатии. Каменский вскрикнул, выдернул из крепкой хватки месье Брюси руку, поднёс её к глазам и побледнел как смерть. Доктор медицины открыл ладонь и продемонстрировал графу. Перстень на его мизинце был повернут во внутрь, и вместо ярко-синего камня, его венчала оскаленная волчья морда.

Каменский пошатнулся, попытался шагнуть, но не устоял на ногах и повалился в кресло. Он переводил взгляд расширенных от ужаса глаз с Руднева на Брюси и, наконец, сдавлено просипел:

– Помогите!.. Помогите мне!.. Я умираю!

– Заявляю вам как врач, – невозмутимо проговорил француз, тоже садясь на место, – получив такую царапину, можно прожить ещё не один десяток лет.

Губы у графа затряслись.

– Прожить? – пролепетал он. – Значит, я не умру?! В кольце не было яда?!

Одновременно с тем, как графа начал отпускать смертельный испуг, и к нему стала возвращаться способность мыслить здраво, его паника сменилась сперва удивлением, потом пониманием и наконец обратилась в тихую, но лютую злобу.

– Вы ничего не докажете! – прошипел он, с ненавистью глядя на продолжавшего хранить молчание Руднева. – Я буду всё отрицать и назову вас сумасшедшим или клеветником! А вас, доктор, я обвиню в провокации и нанесении мне ранения!

– А я и не собираюсь что-либо доказывать, – спокойно ответил Дмитрий Николаевич. – Я просто хочу знать, зачем вы убили моего друга? Почему примкнули к заговору Вер-Вольфа? И как не побоялись бога и едва не сделали убийцей собственную дочь?

Окончательно успокоившийся Фёдор Андреевич осушил рюмку, встал, подошел к двери, проверил, что за ней никого нет, вернулся в своё кресло и с вызовом спросил:

– А позвольте сперва узнать, уважаемый Дмитрий Николаевич, как вы обо всём догадались?

– Один очень умный человек посоветовал мне, с учётом способа убийства, в первую очередь задуматься над вопросом, с кем Павел Сергеевич неизбежно должен был обменяться рукопожатием? Мой советчик, правда, подозревал не вас, граф, а мадам Атталь, но ход его мысли был абсолютно верен. Множество случайностей могло помешать каждому из гостей пересечься и поздоровается с Вяземским, и только приветствие хозяина дома являлось обязательным ритуалом для гостя с княжеским титулом.

– А зачем же, скажите на милость, хозяину дома было бы нужно устраивать убийство в собственной гостиной? – с наигранным удивлением поинтересовался Фёдор Андреевич.

– Затем, чтобы отвести от себя подозрения и гарантированно иметь несколько десятков свидетелей, которые пили и ели то же, что и князь, а также могли подтвердить, что смерть выглядела естественной и скоропостижной. Кроме того, я думаю, что вы и ваши сообщники опасались действовать против Вяземского иначе как хитростью и подлостью, поэтому решили притупить его бдительность, пригласив к себе в дом на званный вечер. Убийство рукопожатием! Это почти как поцелуй Иуды!

– Иуда был предателем, купленным за тридцать серебряников. А я русский патриот, совершивший вынужденный акт насилия! Так что не сравнивайте! – гордо вскинул голову Каменский.

– Это вы-то патриот?! – брезгливо скривился Руднев. – Вы примкнули к тайной организации, намеревавшейся совершить государственный переворот, а её предводитель собирался объявить себя новым мессией!

– Плевать, что там собирался учудить этот полоумный профессор со своими циркачами! – презрительно обронил Фёдор Андреевич. – Неужели, Руднев, вы думаете, что мы бы позволили ему дорваться до власти? Вер-Вольф был лишь средством достижения нашей цели!

– О! Ещё одна великая цель! – покачал головой Дмитрий Николаевич. – За последнее время я столько о них наслушался, что оскомину набил!

– Не смейте зубоскалить, молодой человек! – взвился граф. – Вы легкомысленны и глупы, и не думаете о том, что ждёт Россию через год или два!

– И что же её, по-вашему, ждёт?

– Катастрофа, милостивый государь! Ка-та-стро-фа! – последнее слово Каменский выговорил с особым нажимом и по слогам. – Наш безвольный бесхребетный император со своей полоумный женой, сворой глупых и вороватых министров, разнузданной Думой и пьяным мужиком в главных советниках101 толкает Россию в бездну! Вы не согласны?

– Я легкомысленен и глуп…

– Кривляетесь?! Напрасно, Руднев! Вы непременно окажетесь в числе тех, кого сметёт народная ярость, если только сможет вырваться из узды. Вас повесят на первом столбе, а ваш милый особняк со всеми вашими картинами сожгут дотла и пепел развеют по ветру!

– И как же вы, граф, намереваетесь противостоять надвигающемуся апокалипсису?

– Я намереваюсь это делать не в одиночку. Слава господу, в нашем многострадальном отечестве достаточно смелых и решительных людей, способных не только предчувствовать надвигающуюся бурю, но готовых удержать Россию от разрушения!

– Так что же вы собираетесь сделать?

– Мы собираемся укрепить Россию, влив в жилы её власти новую кровь! Мы уберем с трона это посмешище и призовём на царствование его брата. Как в смутные времена, новый царь Михаил II поднимет Россию с колен и дарует нашей державе силу, славу и благоденствие!102 Мы сформируем из достойных людей новый кабинет министров, а Думу разгоним и всех этих кадетов, социал-демократов и прочую шваль перевешаем или сгноим на каторге. Мы запретим пролетарские союзы и закроем все эти гнусные еврейские газетенки, пишущие о мировой революции и интернационале. Мы заставим молодёжь вспомнить о Боге и вернём заблудшую интеллигенцию в лоно православия.

Фёдор Андреевич прервал свою пылкую речь, чтобы перевести дух и вытереть вспотевший лоб.

– Идя к своей великой цели, вы прольёте реки крови, – тихо произнёс Руднев. – Чем же вы лучше тех, от кого намереваетесь спасать отечество?

– В крови происходит убийство, но в ней же сотворяется и рождение! – патетично провозгласил Каменский. – Они убьют Россию, мы же возродим её!

– И ради этого возрождения вы подло убили офицера Генштаба, князя, цвет русской нации, о которой вы так печётесь!

– Это была вынужденная мера! Вяземский стал интересоваться заговором. Он мог всё испортить! Его убийство – необходимое зло!

– А сделать девятнадцатилетнюю девушку невольной убийцей – тоже необходимое зло?! – воскликнул Руднев, которого от цинизма и одержимости графа мороз продирал по коже. – Как вам только пришло в голову использовать свою собственную дочь в качестве слепого оружия?! Ведь это вы надоумили её на всю эту ерунду с приворотом?! Татьяна Фёдоровна никогда не проявляла ко мне излишнего интереса. Уж, по крайней мере, точно не в том масштабе, чтобы поить меня приворотным зельем.

– Это всё из-за вашей чёртовой перчатки! – с искренним упрёком ответил Каменский. – Когда я увидел, что вы секретничаете с князем, понял, что он мог посвятить вас в свое расследование, и решил, что вас тоже нужно убрать. Но перчатка на вашей правой руке могла защитить вас от царапины. Тогда Анна Сергеевна – она у меня такая умница и тоже патриотка! – придумала научить Танечку подлить вам в шампанское волшебного эликсира… Девочки так падки на всякую мистическую ерунду!.. А после бы Аннушка подсунула бы вам флакон с наркотиком в карман. Никого бы не удивило, что модный художник грешил слабостью к кокаину! Не дурно было придумано, не так ли?.. Жаль, всё пошло не совсем по плану, и нам пришлось импровизировать.

– Господи, граф! – с гримасой отвращения проговорил Дмитрий Николаевич. – Вы хоть понимаете, что вы чудовище?!

Фёдор Андреевич расхохотался.

– Вы собираетесь прочесть мне проповедь, молодой человек?

– Он нет, а я, пожалуй, попробую, – неожиданно заявил молчавший всё это время доктор Брюси.

Он вынул из жилетного кармана золотое пенсне, подвесил его на шнурке перед лицом графа и сильно крутанул. Золотая оправа стала описывать в воздухе мерцающую фигуру, похожую не то на бабочку, не то на маленького ангела.

– Вы слышите и понимаете только мой голос… – заговорил француз мягко и проникновенно. – Только мой голос и больше ничего… Вы делает глубокий вдох… Выдох… Снова вдох… И снова выдох…

Фёдор Андреевич застыл, неотрывно глядя на вращающееся пенсне, а Мишель Брюси продолжал говорить:

– Вы закрываете глаза и видите себя со стороны… Вы протягиваете руку для рукопожатия, но ваша рука – это волчья лапа с окровавленными когтями… Вы видите, как с них капает кровь… Вам становится страшно… Вы бросаетесь к зеркалу… – доктор вынул из внутреннего кармана маленькое зеркальце и поднёс к лицу Каменского. – Вы смотритесь в него и видите там клыкастую волчью морду… Откройте глаза и посмотрите на себя…

По приказу гипнотизёра граф открыл глаза, уставился на свое отражение и тут же из его горла вырвался нечеловеческий вопль, полный беспредельного ужаса. Судорожными движениями Фёдор Андреевич принялся ощупывать своё лицо, а после впился в него ногтями, будто желая содрать с себя кожу.

Доктор остановил пенсне и убрал в карман. Каменский вскочил и кинулся к зеркальной дверце шкафа, продолжая дико выть и царапать себе щёки.

– Идёмте, Дмитрий Николаевич, – позвал месье Брюси. – Постепенно он придёт в себя.

Руднев, неприятно потрясенный разыгравшейся перед ним сценой, тряхнул головой и размашистым шагом вслед за доктором вышел из кабинета.

Они прошли в гостиную, и к ним тут же поспешила слащаво улыбающаяся Анна Романовна.

– Дмитрий Николаевич, – жеманна запела она, – наконец-то вы освободились! Я уже…

– Мадам, – перебил её Руднев, – вам следует пройти к графу. Кажется, Фёдор Андреевич неважно себя чувствует.

– Я рекомендую пригласить к их сиятельству доктора, – авторитетно добавил француз.

Графиня испугано ахнула и приложила руку к груди.

– Но вы же сами доктор, месье! – растеряно пролепетала она.

– Вашему супругу нужен психиатр. Я в этом вопросе не специалист. Однако смею предполагать, что у графа деменция прекокс (от лат. dēmentia praecox – «раннее слабоумие», устар. шизофрения). Это очень серьёзно, мадам!

В тот день, войдя в контору московской сыскной полиции в Гнездниковском переулке, Руднев и Белецкий сразу почувствовали, что настроение в ней царит приподнятое. Это было необычно, поскольку после недавней смены начальника московские сыщики, как и всякие подчиненные служащие, пребывали в состоянии настороженности, напряжённо выжидая и гадая, как будет мести новая метла.

Перемены, случившиеся в сыскном, были напрямую связаны с тем делом, что имело своим финалом взрыв Лисьего Замка, сумасшествие графа Каменского, расправу над оборотнем в селе Левашово, а также обмен немецкого шпиона Шлау на дюжину русских пленных. Правда, о том, что все эти события имели между собой какую-то связь, знали всего лишь несколько человек, обязанных хранить тайну по предписанию именного повеления государя императора, крайне удовлетворённого результатами дела и выразившего свою благосклонность его участникам.

Награда за заслуги для каждого была, разумеется, своя.

Белецкий был крайне доволен своей наградой – рукописным молитвословом XVII века из букинистической коллекции Романовых – но награда Дмитрия Николаевича заставила его, а также славного Тимофея Кондратьевича, серьёзно обеспокоиться. Рудневу государь досрочно присвоил графское достоинство, которое полагалось Дмитрию Николаевичу лишь после его женитьбы, и теперь Белецкий и старый слуга опасались, что новоявленный граф утратил серьезный стимул к тому, чтобы связать себя наконец узами брака, что по их мнению являлось давно назревшей необходимостью.

С наградами Кошко и Тереньтева тоже всё вышло неоднозначно. Аркадия Францевича повысили, переведя в столицу руководить департаментом сыскной полиции всей Российской империи. Анатолию же Витальевичу была пожалована денежная премия, но ни повышения по должности, ни следующего чина, ни ордена он не получил. Терентьев, конечно, понимал, что причина столь сдержанной благодарности заключается в том, пусть тусклом, но всё-таки пятне, оставленном на его служебной репутации историей с похищенными документами, и что, по большому счёту, ему следует радоваться уже тому, что всесильному Виктору Леонидовичу, в принципе, удалось замять эту историю, но здравый смыл ничуть не мешал ему держать в душе обиду на неуместную узколобость и принципиальность сильных мира сего.

Аркадий Францевич предлагал Терентьеву ехать вместе с ним в Петроград, где Кошко обещался выхлопотать для Анатолия Витальевича достойную должность в департаменте полиции, отслужив в которой годик или два, тот сделался бы высокородием103. Но Терентьев отказался, предпочтя остаться в Москве на должности помощника начальника московской сыскной полиции. По чести сказать, он и сам не смог бы ответить, что более всего определяло это его решение: уязвлённая гордость, излишнее упрямство или душевная привязанность к древней златоглавой столице. Так или иначе Анатолий Витальевич продолжил нести службу в московском сыске, где на его веку сменился уже восьмой начальник.

Новый глава московских сыщиков Карл Петрович Маршалк сразу же проявил к своему помощнику подчеркнутое уважение и при всяком подходящем случае публично отмечал его незаменимый опыт и высокий авторитет. Однако Терентьев нимало не сомневался, что весь этот парти-плент не более как политический ход, позволяющий новому начальнику максимально безболезненно занять место легендарного и обожаемого всеми обитателями конторы в Гнездниковском Аркадия Францевича Кошко.

Желая поддержать Анатолия Витальевича в этакий непростой момент, Руднев с Белецким взяли в привычку приходить в контору едва ли не каждый день, благо дело, Карл Петрович этому никак не препятствовал, и, пожалуй что, даже приветствовал, демонстрируя своё расположение заштатному консультанту и его напарнику.

Подивившись внезапной жизнерадостности дежурного, бодро приветствовавшего вошедших в контору друзей и добродушно шутившего с только что задержанным карманником и доставившим его городовым, Руднев и Белецкий прямиком прошли в кабинет помощника начальника.

Едва они открыли дверь, как навстречу им с визгом и радостным скулёжем кинулся красавчик-Нерон, проявляя тот безмерный восторг от встречи, на который способны только собаки. Такое бурное проявление чувств со стороны любимчика Анатолия Витальевича неизменно радовало друзей, но в этот раз оказалось, что их ожидал ещё один, несравненно больший, повод для радости.

Помимо Терентьева в кабинете находился широкоплечий молодой человек лет двадцати пяти или около того с умным и открытым лицом, слегка грубоватым, будто бы вырубленным из дерева, и ясными, но немного печальными глазами василькового цвета. На молодом человеке была военная форма и погоны прапорщика с трехцветным бело-желто-чёрный кантом вольноопределяющегося, а на груди Георгиевский крест. Прапорщик поднялся, опираясь на трость, и, заметно хромая, шагнул к друзьям.

– Здравствуйте, господа! – сказал он, и его лицо озарилось радостной, по-мальчишечьи застенчивой улыбкой. – Очень рад вас видеть!

– Савушкин!

Дмитрий Николаевич и Белецкий по очереди заключили молодого человека в крепкие объятия, в которых удерживали его дольше обычного, отчего Савелий Галактионович и вовсе сконфузился.

– Вот, – смущённо улыбаясь, произнёс Савушкин, – я обратно… в сыскное…

– А что с ногой? – спросил Руднев, указывая на трость, которую под-тихую пытался пробовать на зуб неугомонный Нерон.

– Пустяки! – отмахнулся Савелий Галактионович. – Осколком задело. Доктора говорят, что повезло. Колено повреждено не сильно. Заживёт.

– Дуракам-то оно завсегда везёт! – проворчал коллежский советник, неумело пряча увлажнившиеся при виде встречи друзей глаза.

– Я заявление подал на восстановление в должности младшего сыскного надзирателя, – продолжил говорить Савушкин. – А за выслугу на фронте мне в чине повышение положено, так что меня в губернские секретари определить должны.

– Какой из тебя, Савушкин, при таком ранении сыскной надзиратель? – фыркнул Терентьев. – В писари тебя определим. Протоколы писать будешь. Опыт имеется.

– Анатолий Витальевич, да я прям сейчас и на облаву могу, и на задержание, – встрепенулся Савелий Галактионович.

– Ага! – буркнул Терентьев. – Костылём своим будешь бандитов охаживать, если только Нерон его не сожрёт… А ну, фу! Не трожь, тебе говорю!..

Нерон послушно оставил трость и переключил внимание на уже изрядно подточенную ножку стола.

– Только, Анатолий Витальевич, – замялся Савушкин, – я на службу выйти смогу не раньше понедельника.

– Эка? Сегодня ж среда! – удивился коллежский советник. – Это ж зачем тебе, Савушкин, столько дней для безделья?

Молодой прапорщик с Георгиевским крестом покраснел до корней волос.

– Я женюсь, – ответил он конфузливо. – Вы же придёте на свадьбу, господа? А вас, Анатолий Витальевич, я хотел просить моей суженной быть посажённым отцом. Сирота она.

Кабинет помощника начальника московской сыскной полиции наполнился радостными возгласами, словами поздравлений, рукопожатиями и объятиями. Пуще всех ликовал Нерон. Очумело размахивая хвостом, пёс суетился и прыгал, норовя лизнуть кого-нибудь в лицо.

Наконец первый взрыв эмоций улёгся и разговор вернулся в спокойное русло, покуда его не прервало появление одного из письмоводителей.

– Ваше высокоблагородие, – обратился он к Терентьеву. – тут вам бандероль.

На стол Анатолия Витальевича лег пакет без обратного адреса, весь покрытый штемпелями почтовых служб со всего света. Вскрыв его, коллежский советник к своему изумлению обнаружил плотно сложенную пачку иностранных газет.

– The New York Times, – прочёл Анатолий Витальевич. – Из Америки стало быть…

– И что в ней написано? – заинтересовался Савушкин.

– А чёрт её знает! Я в английском не силён. Белецкий, посмотрите, что здесь?

Белецкий пробежал глазами первую страницу.

– Дмитрий Николаевич, здесь про вас, – сказал он. – Пишут, что этой осенью в галерее Генри Клэй Фрика откроется выставка работ русского художника-модерниста Дмитрия Руднева.

Дмитрий Николаевич забрал из рук Белецкого газеты и принялся их разворачивать. Внутри стопки оказалась вложена тонкая малоформатная книжка в красной бумажной обложке, на которой значилось: «Adolphe Kégresse «Didacticiel au chauffeur» (фр. Адольф Кегресс «Самоучитель для автомобилиста»).

– Руднев, вы понимаете, что всё это значит? – спросил Анатолий Витальевич.

Дмитрий Николаевич ответил не сразу. Он рассеянно смотрел куда-то в пространство, а на губах его блуждала отрешённая улыбка.

– Руднев?

– Да, Анатолий Витальевич, понимаю. Это значит, что она держит данное мне слово, – вымолвил наконец Дмитрий Николаевич, а после обратился Белецкому. – Белецкий, я хочу, чтобы ты купил для меня автомобиль.

Брови Белецкого изумлённо поползли вверх, но ответ его прозвучал как всегда ровно и невозмутимо.

– Как вам будет угодно, Дмитрий Николаевич. Какой именно автомобиль вы желаете иметь?

– Не знаю… А какие они бывают? Разберись, пожалуйста, сам и выбери лучший… Да! И что там ещё нужно? Гараж… Механик…

– Шофёр, – подсказал Белецкий.

– Нет! Шофёр мне не нужен. Я научусь и буду управлять сам.

28 июня 1914 года в Сараево боснийский серб Гаврило Принцип убил наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Фердинанда и его морганатическую супругу Софию Хотек, что послужило формальным поводом к началу Первой мировой войны.

18 (31) августа 1914 года Николай II высочайшим повелением переименовал Санкт-Петербург в Петроград.

В 1891 году Россия и Франция заключили военный союз под названием «Сердечное согласие» (фр. Entente Cordiale – Антанта), к которому в 1907 году официально присоединилась Англия.

Павел Павлович Рябушинский – российский предприниматель, банкир, старообрядец, общественный и политический деятель.

Фридрих Барбаросса – Фридрих I Гогенштауфен, король Германии и император Священной Римской империи, правивший в XII веке и прославившийся многочисленными военными победами. Является признанным классиком военного средневекового искусства. Именно в честь него был назван план нападения Германии на СССР в 1941 году.

Метод Стаса-Отто – метод определения ядов, применяемый в криминалистике. Получил своё название в 1856г. в честь двух химиков: бельгийца Жана Серве Стаса и немца Фридриха Юлиуса Отто.

Стид Боннет – знаменитый английский пират XVII–XVIII вв., вошедший в историю как «пират-джентльмен». Сэр Галахад – один из рыцарей Круглого стола, прославившийся своей нравственной чистотой, искатель Святого Грааля.

Марьяжить (жарг.) – заманивать клиента в руки сообщников для последующего грабежа.

Аркадий Францевич Кошко с 1908г. по 1915г. возглавлял московскую сыскную полицию.

Бригелло – персонаж итальянской комедии масок, слуга-пройдоха.

Ваше высокородие – обращение к имевшему чин 5-го класса Табеля о рангах. Руднев чина не имеет, но имеет придворную должность камер-юнкера, которая на момент получения им её являлась придворным чином, соответствующим 5-му классу. Так что формально обращение «ваше высокородие» к Рудневу допустимо.

Эжен Сю – французский писатель XIX в., один из основоположников уголовно-сенсационного жанра в литературе.

Меровинги (фр. Merovingiens) – первая династия франкских королей, правившая с конца V до середины VIII века во Франкском государстве.

Гинцбурги (Günzburg) – род еврейских банкиров, предпринимателей и меценатов, за которым в Российской империи было признано баронское достоинство.

Воинское звание ротмистра приравнивалось к гражданскому чину коллежского асессора, то есть восьмому классу табеля о рангах, а чин коллежского советника относился к шестому классу.

КС – коллежский советник.

Фамилия Richter дословно переводится с немецкого как «судья».

Махмут Камиль-паша – османский генерал, командующий войсками Турции на Кавказском фронте в 1914–1916 гг. Фердинанд I – правитель Болгарии с 1887 г. по 1918 г., основатель Третьего Болгарского царства. По итогам Первой балканской войны 1912—1913 гг. Болгария получила у Турции значительную территорию, но после Второй балканской войны, иначе называемой Межсоюзнической, в 1913 г. была вынуждена вернуть часть отвоёванных ранее земель.

Преображенская больница – старейшая психиатрическая больница в Москве.

2-ое отделение Отдельного корпуса жандармов занималось в числе прочего обеспечением безопасностью на железных дорогах.

Михаил Владимирович Шидловский – генерал-майор, с 1900 г. по 1917 г. председатель Правления Акционерного общества Русско-Балтийского вагонного завода (РБВЗ), один из основоположников российского самолётостроения, в Первую мировую войну командовал эскадрой воздушных кораблей.

Вольский уезд – один из центров проживания поволжских немцев.

Августа Виктория Фредерика Луиза Феодора Дженни – супруга императора Германии Вильгельма II.

Азиатский департамент – один из департаментов Министерства иностранных дел Российской империи, который в числе прочего занимался вопросами Кавказского региона.

Киршвассер (кирш) – вишнёвая водка, изготавливаемая во Франции, Германии и Швейцарии.

Леопольд Антонович Сулержицкий – русский режиссёр, экспериментирующий с постановками спектаклей-импровизаций.

Комитет общественного спасения – один из комитетов Национального Конвента, орган верховной власти в революционной Франции.

Шустовка – сорт водки, производимый заводом одного из «водочных королей» Николая Леонтьевича Шустова.

Сухой закон – В 1914 году в начале Первой мировой войны был издан императорский указ о запрещении производства и продажи всех видов алкогольной продукции на всей территории России.

Терентьев намекает на басню Ивана Андреевича Крылова «Петух и Жемчужное зерно».

Имеется в виду Храм Космы и Дамиана Римских.

Перечисляются немецкие живописцы – Генрих Бюркель (1802–1869), Андреас Ахенбах (1815-1910), Людвиг Кнаус (1829 -1910).

Киллепич – крепкий ликер на травах, визитная карточка Дюссельдорфа.

Грешневик – войлочная шляпа цилиндрической формы, которую, в частности, обычно носили извозчики. Свое название она получила за сходство формы с традиционным пирогом из гречневой крупы.

Частный врач – врач полицейской части.

«О чем шумите вы, народные витии?» – первая строфа патриотического стихотворения-оды «Клеветникам России» А. С. Пушкина, опубликованного в 1831 году и написанного в связи с польским восстанием 1830—1831 годов.

Имеется в виду Сергей Дмитриевич Сазонов, министр иностранных дел Российской империи с 1910г. по 1916г.

Преподобный Михаил Улумбийский – сирийский подвижник, один из основателей грузинского монашества, его труды были направлены на утверждения христианства в горах верхней Карталинии и Осетии. Близ местечка Улумби им была основана обитель. Мученик Райко-Иоанн Болгарский – болгарский праведник, умерший мученической смертью от рук османов, отказавшись принять ислам.

Имеются в виду труды иерарха Православной российской церкви 1912–1917 гг.

Имеются в виду события 9 (22) января 1905 г. в Санкт-Петербурге, вошедшие в историю как «Кровавое воскресенье», и вооружённое восстание, произошедшее в Москве 9 (22)—18 (31) декабря 1905 г., ставшее кульминационным эпизодом революции 1905 г. в России.

В подконтрольную территорию Мясницкой полицейской части относился в том числе и Хитровский рынок – самая криминогенная часть Москвы того времени.

«Табуретная кавалерия» – ироничное название жандармерии, которая первоначально была сформирована из служащих Борисоглебского драгунского полка и на протяжении всей своей истории продолжала считаться кавалерийским подразделением.

Журфикс – от французского «jour fixe», дословно «фиксированный день», вошло в русскоязычный светский лексикон как «день для приёма гостей».

Танеев Александр Сергеевич – обер-гофмейстер, в 1896—1917 годах глава собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Пластуны – предтеча современного спецназа. Воинские подразделения, первоначально из казаков, задачей которых была тактическая разведка.

Каперы (нем. Kaper), корсары (фр. corsaire), приватиры (англ. privateer) – частные лица, которые с разрешения верховной власти воюющего государства использовали вооружённое судно с целью захвата торговых кораблей неприятеля или судов нейтральных держав. Одна из форм средневекового пиратства.

Капитан Чарльз Джонсон – псевдоним до сих пор неустановленного автора «Всеобщей истории грабежей и смертоубийств, учинённых самыми знаменитыми пиратами», изданной в Лондоне в 1724 году. По одной из гипотез авторство книги принадлежит Даниэлю Дефо.

Эдвард Тич по прозвищу Чёрная Борода – английский пират, действовавший в районе Карибского моря в 1713—1718 годах. Его биография в числе прочих была изложена в книге Чарльза Джонсона. Романтизированный образ Чёрной Бороды отличается чрезвычайным коварством и беспредельной жестокостью.

«Катенька» – просторечное название сторублёвой купюры в дореволюционной России, возникшее потому, что на ней был изображён портрет императрицы Екатерины II.

Ментон – город во Франции, расположенный в регионе Прованс на Средиземноморском побережье у границы с Италией.

Геридон – многоярусное блюдо для фруктов и десертов.

Сотерн – элитное французское белое десертное вино, производимое в винодельческих регионах Грав и Бордо.

Клуб Разумовского – является авторской аллюзией на Московский Английский клуб, возникший при императоре Петре I, закрытый его правнуком Павлом I и вновь восстановленный Александром Павловичем – Александром I Благословенным. Автор назвал клуб «Разумовским» по местоположению Московского Английского клуба, который с 1831 года вплоть до своего закрытия в 1917 году располагался во дворце графа Разумовского по адресу Тверская улица, дом 21. В настоящее время в этом здании находится Государственный центральный музей современной истории России, до 1998 года носивший название музея Революции.

Император Николай II родился 18 мая 1868 года.

В Английском клубе дозволялись азартные игры. Для игры в карты имелись две комнаты: Детская, где играли на маленькие ставки, и Адова, где ставки были крайне велики.

Битва при Танненберге, известная также как «самсоновская операция» или «самсоновская катастрофа» состоялась 26—30 августа 1914 года и закончилась поражением российских войск, в частности разгромом 2-ой армии под командованием генерала А. В. Самсонова.

Уваров имеет в виду генерала от кавалерии, генерал-адъютанта Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, в описываемое время наместника и главнокомандующего войсками Кавказского военного округа.

Штафирка – пренебрежительное название гражданского лица.

Владимир Александрович Сухомлинов – генерал от кавалерии, генерал-адъютант, в описываемое время военный министр Российской Империи.

Линия – мера калибра в России до 1917г. Одна линия равна 1/10 дюйма или 2,54 мм, то есть Руднев называет калибр 6,35 мм.

Блондель де Нель – французский поэт и музыкант XII века. В легендах упоминается как верный друг и оруженосец короля Ричарда Львиное Сердце.

Бад-Эмс и Лезан – известные и популярные среди русской аристократии в начале XX века лёгочные курорты. Бад-Эмс находился в Германии, а Лезан в Швейцарии.

В зависимости от класса вагоны в описываемое время имели разный цвет: I класса – синие, II класса – жёлтые, III класса – зелёные.

Иносказательный намёк на гомосексуализм, принятый в описываемое время.

Имеются в виду забойщики скота на колбасных заводах, отличающиеся чрезвычайной силой.

Владимир Михайлович Строев (1812— 1862гг.) – русский историк, писатель, журналист и переводчик, в 1846г. переведший на русский язык роман А. Дюма «Граф Монте-Кристо».

«Полицейский комиссар, выйдя в переднюю, сделал знак двум жандармам…» А. Дюма, «Граф Монте-Кристо», перевод с фр. В. М. Строева и Л. И. Олавской.

Руднев цитирует «Диалоги Платона», Тетралогия I, «Федон».

Рогдай – один из героев поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила», соперник Руслана, смелый и благородный воин.

Великий князь Михаил Александрович Романов – младший брат Николая II, российский военачальник, генерал-лейтенант, генерал-адъютан. Во время Первой мировой войны возглавлял Кавказскую туземную конную дивизию, также известную как «Дикая дивизия», сформированную из добровольцев-мусульман, уроженцев Кавказа и Закавказья, которые по российскому законодательству не подлежали призыву на воинскую службу.

Стигийское болото – одно из мест в подземном царстве Аида.

Терентьев имеет в виду биржу извозчиков на Лубянской площади.

Терентьев говорит об основателе скаутского движения Роберте Баден-Пауэлле. В России скауты первоначально назывались «Юные разведчики».

В Забайкальском селе Горный Зерентуй находилась Зерентуйская каторжная тюрьма.

Музеем прикладных знаний до 1919 года назывался Политехнический музей.

Тонато – традиционное японское холодное оружие, кинжал самурая.

«Фамильным чаем» назывались дорогие сорта чая, которые продавались с указанием фамилии производителя или поставщика.

Антоний Погорельский – псевдоним русского писателя Алексея Алексеевича Перовского (1787–1836 гг.), написавшего ряд произведений в жанре мистической фантастики, в том числе, роман «Магнетизёр».

В доме 2/1 по Космодамианскому переулку находились Банкирский дом братьев Рябушинских. Степан Михайлович Рябушинский – русский предприниматель, банкир, коллекционер, меценат. Вместе с братом Сергеем основал один из первых в России автомобильный завод, впоследствии переименованный в Завод имени Лихачёва.

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут» (Матф.6:19–20).

Один пуд равен 16,38 килограмма, то есть Киршнер говорит про вес около 2,5 тонн.

Лакрима Кристи (Lachryma Christi, ит. «Слезы Христа») – знаменитый сорт неаполитанского вина.

Кошко разговаривает с Владимиром Гавриловичем Филипповым, в 1903—1915 годах возглавлявшим Петербургскую сыскную полицию.

Вера Константиновна Филиппова – супруга Владимира Гавриловича Филиппова.

Граф Никита Иванович Панин – русский дипломат и государственный деятель времён правления Екатерины II, наставник великого князя Павла Петровича, инициатор реформ, направленных на ограничение власти императрицы. Существует мнение, что граф Панин организовал несколько неудавшихся заговоров, имевших своей целью смену монарха на российском престоле.

«Алекс», так Николай II называл свою супругу императрицу Александру Фёдоровну, урождённую принцессу Викторию Алису Елену Луизу Беатрису Гессен-Дармштадтскую.

Карл Иванович Миглиник (1879−1943 гг.) – Скульптор и литейщик, владелец бронзолитейной мастерской-студии, работавший по государственным и частным заказам. Ученик итальянского мастера художественного литья Робетти.

«Клуб Червонных валетов» – авантюрно-уголовный романов XIX века французского писателя Понсона дю Террайя из серии о похождениях Рокамболя. Имя персонажа стало нарицательным для авантюристов.

Руднев говорит о местах в Петрограде, где можно было купить одежду. Торговый дом «Эсдерс и Схейфальс» – многоэтажный фешенебельный универсальный магазин на Невском проспекте. На Троицкой улице располагалось большое количество ателье и магазинов готового платья для покупателей любого достатка.

«Излом любви» – российский фильм режиссёра Александра Уральского по роману «Любовь под маской» Оноре де Бальзака. До наших дней фильм не сохранился.

Николай Илларионович Скрыдлов – русский адмирал, в 1906–1907 годах командующий Черноморским флотом. Участник русско-турецкой войны 1877—1878 годов, кавалер ордена Святого Георгия 4-й степени.

Крейсером «Варяг», участвующий в неравном бою с японской эскадрой у Чемульпо в 1904 году, командовал Всеволод Фёдорович Руднев. «Варяг» нанёс противнику значительный урон, но, получив множество пробоин и понеся серьёзные потери среди экипажа, не мог продолжать бой. Тогда, не желая сдавать корабль врагу, Руднев приказал открыть кингстоны и затопить крейсер. Героизм русских моряков был признан даже их противниками, и японцы наградили Руднева своим орденом Восходящего солнца.

Реджинальд Фессенден – канадский и американский изобретатель, внесший огромный вклад в развитие радио. Эрнст Александерсон – швед по происхождению, изобретатель электромашинного генератора переменного тока высокой частоты.

Pire ca va, mieux ca est! (фр. Чем хуже, тем лучше!) – французская пословица, которую часто использовал Фёдор Михайлович Достоевский в своих произведениях – в романах «Униженные и оскорблённые», «Бесы», в также в «Дневнике писателя».

Андрей Кобыла (Андрей Иванович) – первый исторически достоверный предок дома Романовых, московский боярин времён Ивана Калиты и Симеона Гордого, XIV в. По одной из родословных легенд, возможно, возникшей в XVII в. на волне популярности западного происхождения знатных российских родов, Андрей Кобыла был «из Немцев».

Зигфрид – герой средневековой германской эпической поэмы «Песня о Нибелунгах», великий воин, совершивший множество подвигов.

Железный крест – немецкий военный орден, вручавшийся с 1813 по 1945 год.

Абвер – орган военной разведки и контрразведки Германской империи, Веймарской республики и нацистской Германии.

Вальтер Николаи – полковник германского Генерального штаба, руководитель немецкой военной разведки в годы Первой мировой войны.

«Русское Собрание» – одна из старейших правомонархических, православно-консервативных общественно-политических партий России, действовавшая с 1900 по 1917 год.

Каменский говорит о Григории Распутине, сибирском крестьянине, имевшем огромное влияние на царскую семью и являвшемся крайне неоднозначной личностью. Одни считали его святым, наделённым чудесным даром врачевания, другие – пьяницей, вором, мошенником и охальником. Споры о личности Григория Распутина не утихают по сей день.

Каменский говорит о родном брате Николая II Великом князе Михаиле Александровиче и о первом российском царе из рода Романовых Михаиле Фёдоровиче.

То есть получил бы чин статского советника 5-го класса «Табеля о рангах», с соответствующим уставным обращением «ваше высокородие».