За заброшенными лачугами и искусственными водоёмами, далеко в море, подобно холодной стене вокруг нашего мира, сгустился туман. Я видел, как сквозь него шёл нефтяной танкер, возвращавшийся из Залива, в то время как на гавань и неухоженные плоские крыши, над которыми, словно разбитые щиты, торчали спутниковые тарелки, оседала мелкая изморось. Я отошёл от окна, но не нашёл в комнате тепла.

— Ну, дорогой, ты же сам говорил! Панос — законченный ублюдок. — Она подошла ко мне, положила руку мне на плечо и прижалась головой к моей груди. — Простишь меня? — Её губы уже заранее предвкушали удовольствие от моего согласия.

В очередной раз я воспротивился этому ритуалу, что стоило немалых усилий.

— Я устал от того, что ты делаешь, — сказал я. — Я ухожу от тебя.

— Милый! — Её неверие на глазах сменялось яростью от перспективы лишиться привычного благословения. Мне стало интересно, не презирала ли она меня всегда, и не было ли каждое предательство, с которым я до сих пор мирился, следствием страха перед этой единственной ужасной истиной.

— Неверная... — начал я, но читать морали было выше моих сил. Я знал её с самого начала. Любая боль, которую она причиняла, была результатом моего собственного выбора. Я почувствовал отвращение и отступил от балкона. — Нам нужно расстаться, Надя.

— Меня это не устраивает. — Она взяла себя в руки. — Ты мне нужен.

— Мне больше нечего тебе дать. Я истощён.

— Я была эгоисткой. Я не подумала. — Но она почти сразу оставила этот тон, одновременно вернув себе и достоинство, и чувство реальности. Затем рассмеялась. Я лишь подтвердил её взгляд на мир. Её золотистая кожа отливала металлом, а глаза казались древними камнями.

— Я ухожу, — сказал я. — Я остановился в отеле на улице Радианс-дю-Соль. Будем на связи, ладно? Квартира мне понадобится не сразу. — У меня возник соблазн в последний раз коснуться её волос — таких же нежных и таких же жёстких, как её ласки, и столь же чёрных, как её глубочайшее отчаяние.

Я повернулся к ней спиной. Я повернулся спиной к Африке. Она прошла мимо меня и встала на балконе, намеренно снова вступив в поле моего зрения. Она ловила ладонями влагу, втирала её в волосы, размазывала маслянистую атмосферу Касабланки по лицу, рукам и плечам, смывая любые следы греха, которые, как ей казалось, всё ещё были заметны на её теле.

Лучше бы она не издавала тех ужасных, сдавленных звуков, когда я уходил.

Мой шеф встретил меня в бюро путешествий, которое было закрыто после обеда; его витринное стекло выходило на почти безлюдный бульвар Эмиля Золя, где в разгорающемся дневном свете проезжало несколько машин. Это был худой человек с усами, скроенными, как я догадывался, по грузинскому образцу, из-за чего он выглядел как карикатура на Сталина с волчьим лицом — чего сам не осознавал и пришёл бы в ужас, если бы узнал об этом. Фамилия его была Яголовский. Он родился в Риге и принадлежал к той новой породе традиционалистов, что зародилась в горбачёвский период. Мы сидели рядом в пустых креслах и смотрели на отражавшееся в окне магазина видео с пляжами Барбадоса.

— Вы уже составили свои планы? — спросил он.

— Между ней и мной всё кончено.

— И вы довольны этим? — Яголовский покровительственно-одобрительно заулыбался. — Сильный парень. Молодец!

Я уже много лет не слышал подобной похвалы.

Всё это произошло довольно давно, до того как я занял свой последний пост в Англии, и во время того затянувшегося странного периода, предшествовавшего началу Мировой войны. После работы в Афинах и перед тем, как обосноваться в Лондоне, я трудился в Касабланке. Большинство людей скажут вам, что Касабланка — это не настоящий Марокко, но она остаётся моей любимицей. Она была огромной даже в те дни, с населением около семи миллионов человек, большая часть которых жила в трущобах; в ней было мало примечательных черт, и даже её медина отдавала той дешёвой гнильцой, что присуща худшим промышленным портам. Туристический бизнес, державшийся в основном на богартовском мифе, выстроил курортные посёлки вдоль довольно мрачных и опасных пляжей, ряд лагун для купания и несколько ресторанов с названиями вроде «Вилла Таити» и, конечно же, «Кафе Америкэн», которые выглядели ещё более неприглядными в ненастье, столь часто приходившее со стороны Атлантики.

Годы дождей, последовавшие за засухой 70-х и 80-х годов, конечно, пошли Марокко на пользу, что помогло этой стране стать одной из самых богатых в Африке, но во время моего пребывания в Касабланке большинство людей беспокоились о том, как дождливая погода отразится на их туристическом бизнесе.

Если на портовый трафик и фабрики дождь не оказывал серьёзного влияния, то для жителей бесчисленных трущоб он был облегчением, поскольку рассеивал смог Касы, не уступавший лос-анджелесскому, и делал город немного здоровее. Какое-то время местным предпринимателям удавалось продавать копии лёгких плащей Burberry туристам, решившим выжать хоть каплю романтики из города, имевшего больше общего с суровой реальностью Ливерпуля, чем с фантазиями Голливуда.

Как обычно, я работал торговцем произведениями искусства, специализируясь в основном на североафриканских древностях, и обосновался под именем Эриха Фолькера, чешского эмигранта, в старом портовом квартале на улице Сур-эль-Джедид, которая становилась модной среди успешной марокканской богемы, главным образом художников и фотографов.

— Женщины — это горе, — сказал Яголовский. — Тебе ли этого не знать. — Из уважения ко мне он не стал прикуривать зажатую между пальцами сигарету. Я как раз совершал одну из попыток бросить курить. — Вам повезло, что подвернулась эта работа. — Даже в своём сочувственном настроении он напоминал мне шутливого Сталина, готового предать какого-нибудь старого товарища. — Она уведёт вас из Касабланки. А когда вернётесь, то можете не бояться — она уже найдёт себе нового покровителя. — Он откашлялся и взял папку. — Им грош цена в базарный день.

Я с благодарностью принял его слова. На том этапе я не нуждался в утешении. Я был рад уехать.

— Вам ведь нравится Марракеш?

— Как место для отдыха. Это моя цель?

— Первоначальная. Вы остановитесь в «Мамунии». Это довольно известный отель.

«Мамуния» оставалась самым знаменитым отелем Марокко на протяжении полувека и, подобно другим легендарным отелям по всему миру, никогда полностью не теряла своей романтики и не переставала слегка разочаровывать тех, кто годами грезил о том, как туда попадёт. Я предпочитал небольшие отели в медине или Эс-Саади, куда съезжались французские артисты и откуда открывался не менее великолепный вид на Высокий Атлас. Но, по крайней мере, в «Мамунии» я никогда не был с Надей.

— Это было любимое место Черчилля. — Я посмотрел сквозь отражение волн в окне и решительно взял себя в руки. — Он писал картины в их садах. И, кажется, там бывали де Голль и Рузвельт. Возможно, Сталин. Джон Фостер Даллес. И, конечно, все эти эмиры и короли с той стороны Суэца. Похоже, мне предстоит вращаться в обществе более приличного класса.

Когда я взглянул на него, Яголовский ухмылялся.

— Просто более состоятельного класса. Боюсь, никаких саудовских принцев или султанов Персидского залива не будет. — Он изложил первую часть моего задания, которая заключалась в том, чтобы установить контакт с алжирским агентом, который зарегистрируется в «Мамунии» под видом египетского бизнесмена.

Хотя официально Марокко больше не находилось в состоянии войны с Алжиром, который, судя по всему, отказался от амбиций в бывшей Испанской Сахаре и прекратил поддержку партизан Полисарио, под ковром всё ещё бурлила нешуточная политическая активность, во многом, разумеется, связанная с Ливией и недовольством Алжира тем, что у него нет выхода к Атлантическому побережью. По этой причине мы продолжали содержать один отдел в Касабланке, а другой — в Алжире.

— Полагаю, вы хотите, чтобы я выехал завтра, — сказал я.

Поднеся незажженную сигарету к своим густым усам, Яголовский хмыкнул и покачал головой.

— Сегодня вечером, — ответил он. — Со своим египетским бизнесменом вы встретитесь утром. Но, поверьте мне, это должно отвлечь вас от ваших проблем.

Самолёт на Марракеш был забит бледными туристами, летевшими дальше в Агадир, чьи пляжи были золотыми, а отели — высокими и белыми. Город, разрушенный Богом, как говорили о землетрясении, восстановленный Человеком и населённый Сатаной. Думаю, Сатана был эвфемизмом для Европы. Самым близким хотя бы к простому джинну, что я видел на этом марокканском Майами-Бич, был немецкий отпускник, крадущийся на рассвете, чтобы занять шезлонг, бросив на него полотенце. Это место целиком состояло из отелей, ресторанов и туристических лавок и представляло собой, как мне казалось, печальное видение будущего Марокко.

Моя собственная страна в те дни тоже отчаянно нуждалась в твёрдой валюте, поэтому я сочувствовал марокканской политике, хотя и сожалел о признаках стандартизации, грозившей разместить по магазину "Лора Эшли" и "Макдональдсу" во всех однообразных торговых центрах от Москвы до Мельбурна. Марракеш сохранил так много собственного характера благодаря своему расположению в одном из богатейших сельскохозяйственных районов страны, в то время как берберы не столько сопротивлялись язвам капитализма, сколько попросту игнорировали те его аспекты, в которых не нуждались.

Не в моём характере выносить суждения, но я был бы счастлив, если бы туристическая индустрия ограничилась атлантическим побережьем Северной Африки.

Путь был недолгим. К тому времени, как мы приземлились в аэропорту Менара, я ни о чём не думал, кроме Нади, и, разумеется, сдавал позиции. Пройдя от самолёта к зданию аэровокзала, я надел широкополую панаму и глубоко вдохнул расслабляющий зной, обратив лицо к небу, в котором было что-то от той тёмной, лишённого влаги пустынной синевы небес, что бывает за Высоким Атласом. Несущие службу солдаты курили и болтали, проявляя к нам лишь мимолётный интерес. Я вспомнил, что мне так нравилось в Марракеше и почему я боялся его притяжения. Из всех городов Магриба он обладал наибольшей любовью к удовольствиям, беспечностью и добродушием, которые напоминали мне Каир. Французы никогда не чувствовали себя в безопасности в Марракеше. Я думаю, что его непринуждённая уверенность проистекала из некогда господствующего положения как центра великой Берберской империи от Пиренеев до Сахары, успешно сопротивлявшейся всем потенциальным иноземным завоевателям. Пожалуй, осторожный цинизм Касабланки, выработанный на службе у десятка хозяев, был мне ближе.

Пройдя раздражающие ритуалы паспортного и таможенного контроля, где упорно не желали отличать местных жителей от призжих, я поймал такси до «Мамунии». Я болтал по-французски с водителем, который принял меня за туриста и порекомендовал кучу родственников для приобретения любых товаров или услуг, которые могли бы мне понадобиться. Я не подал виду, что знаю арабский. У меня вошло в привычку делать вид, будто я плохо владею языками. Люди склонны раскрывать гораздо больше, если думают, что вы знаете всего пару слов на их родном наречии.

Пока мы ехали по широким красным проспектам квартала Менара в новом городе, я вспомнил, как мы с Надей бродили по этим улицам, когда только сошлись. Сейчас я чувствовал больше боли, чем считал возможным. Мне стало интересно, было ли это важным заданием или же мой шеф, зная, что в моих интересах побыть вдали от Касабланки как можно дольше, сделал мне одолжение. Он, как и все ему подобные, проявлял отцовскую, а порой и нежелательную заботу о личной жизни своих сотрудников. Так уж заведено у нас в конторе, причём ещё с дореволюционных времён.

Что касается меня, то я был бы несчастлив без этой заботы. «Следуй правилам и наслаждайся любовью Отца», как говаривали священники в нашем городке. Моя мать любила эту фразу и иногда повторяла её как литанию. Правила моего собственного отца были незыблемы, но я не мог сказать, что он любил кого-то из нас.

Я вырос в тени Сталина, и хотя к тому времени, как я научился читать, он уже умер, старые привычки продолжали жить. Из-за этого мы порой медлим с принятием решений, даже сейчас. Но зачастую в этом нет ничего плохого.

Наглядным примером стало наше решение остаться в Магрибе, в то время как почти все остальные страны полностью ликвидировали свои представительства, оставив обычно по одному сотруднику при консульстве. Один мой американский приятель, который догадывался о моей работе, так же, как я догадывался о его, забавлялся этим: «Вы, русские, держите в тёплых странах столько сотрудников, сколько вообще можете себе позволить. Я не виню вас, учитывая ваш ужасный климат, но среди большинства разведок это стало просто дежурной шуткой. Ваши начальники хотят гарантировать себе несколько солнечных дней каждый год». Это напомнило мне обо всех тех инженерах, военных экспертах и техниках, которые добровольно вызвались работать, к примеру, в Ливии, и о том, каким разочарованием для некоторых коллег оказался Афганистан с его жуткими зимами.

Мы ехали по широким улицам, обсаженным высокими пальмами, в обрамлении красно-коричневых стен и кованых решёток, за которыми угадывались виллы, украшенные яркой плиткой и пастельной побелкой, с яркими вьющимися цветами и виноградными лозами, пышными кустарниками и деревьями — Новый город, который мы привыкли называть Французским городом, лежащий за стенами медины. «Мамуния» была почти такой же знаменитой достопримечательностью, как и высокий элегантный силуэт мечети Аль-Кутубия, Мечети Книготорговцев, где в окрестных лавках снова можно было приобрести изысканно напечатанные издания комментариев Ибн Рушда к Аристотелю, математические трактаты аль-Хорезми, а также бесчисленные издания Корана. Однако, в отличие от мечети, «Мамуния», расположенная сразу за высокими зубчатыми стенами медины у ворот Джедид, изменилась в угоду меняющимся временам. Мой чемодан забрал из такси человек, одетый словно для гастрольной постановки «Песни пустыни», и унёс его в вестибюль, оформленный наполовину в стиле репродукцией ар-деко, наполовину — под интерьер лос-анджелесского ресторана Dar Maghreb.

Я был немного шокирован и в то же время чувствовал, что это меня забавляет. Это место представляло собой пошлую фантазию на тему «Тысячи и одной ночи», натуральное продолжение Голливуда. Я подумал, что по мере того, как Марокко богатеет, оно во всём уподобляется Калифорнии. Возможно, в этом и заключается логика богатства? Возможно, наши представления о ценности, культуре и человеческом достоинстве старомодны? Уж конечно в современном Марракеше никто не страдал так, как это было в те времена, когда у власти стояли каиды.

Я уснул на кровати, чей полог из красного шёлка, массивные пурпурные подушки и жёлтые простыни посрамили бы своей помпезностью турецкого пашу, а утром на подносе из розового дерева, серебра и перламутра мне подали кофе и круассаны, ни в чём не уступавшие тем, что я пробовал в Париже. Я принял душ в чёрно-серебряной кабине размером едва ли не с квартиру, в которой родился, затем побрился, оделся и спустился к бассейну, чтобы явиться на встречу — с виду случайную — в тени пальм, обрамляющих гостиничный сад.

Я вспомнил, как мы с Надей останавливались в маленьком отеле на окраине медины и видели рассвет, встающий в бледной дымке розового и голубого: пальмы и эвкалипты, тёмно-зелёные на фоне красных стен города. Из какой-то закрытой лавки доносилась гулкая музыка лютни и барабана Руиша Мохамеда, в то время как в другом месте Аззахия пела о метафизической любви, вызывая в воображении образы птиц, животных и цветов, столь же яркие, как любая картина. Это была идеальная жизнь Марракеша или, по крайней мере, идеальный миг, пауза перед началом дня. Запах сладкого мятного чая сливался с ароматом пекущегося хлеба и древесного дыма. Она говорила мне, как сильно любит меня и что будет любить всегда, и я снова обладал ею, пока звуки города нарастали вокруг нас, подобно симфонии.

Возле бассейна уже собралось несколько американцев и немцев, отличавшихся друг от друга разве что оттенком средств для загара. Мой человек стоял и курил под апельсиновым деревом, по-видимому, заворожённый ярко-розовыми цветами бугенвиллеи. Он был высок и красив, напомнив мне египетского киноактёра, которого я часто видел на рекламных щитах в Касабланке. Лет тридцати пяти, с тёмными ироничными глазами, тщательно уложенными чёрными кудрявыми волосами и усами, он был одет в серый шёлковый костюм, купленный явно не по эту сторону Итальянской Ривьеры. Его имя и даже псевдоним были мне неизвестны, но у нас имелся довольно ребяческий словесный код для взаимной идентификации.

— Прекрасное утро, — сказал я.

— Как первое утро в раю. — Он улыбнулся. — Вы давно в Марракеше? — Он промурлыкал свои слова на каирский манер.

— Всего несколько часов. Я живу в Касабланке. У меня там бизнес. — ответил я по-французски.

Мы отошли от бассейна. Из-за стены отеля доносились звуки обычной городской торговли, голос муэдзина, радио, играющее хиты в стиле раи^{1}.

Я зевнул.

— Я всё ещё немного сонный. Прилетел поздно ночью. Из моей комнаты открывается великолепный вид на горы.

— К сожалению, у меня вид только на вестибюль. Вы ведёте бизнес в Марокко? Это интересно.

— Я занимаюсь антиквариатом.

— Какое совпадение, — промурлыкал он, обращаясь скорее к дереву, чем ко мне. — А я торгую хлопком. Сейчас нахожусь в Эсне, но сам из Александрии. Вы ведь бывали в Египте, полагаю?

— Довольно часто. Но сейчас я там почти ничего не покупаю.

— Экспортные ограничения на вещи такого рода сейчас крайне жёсткие. А если ограничений нет, то сразу становится ясно что вы покупаете подделку!

Мы поговорили ещё немного, затем пожали друг другу руки и условились встретиться перед обедом. Около полудня на извозчичьей пролётке мы отправились осматривать городские стены из розового песчаника, которые, помимо прочего, защищали медину от свирепых зимних песчаных бурь.

Мой спутник непрерывно курил. В конце концов я принял предложенную им сигарету «Мальборо» и с чувством огромного облегчения закурил. Мне казалось, что я отдаю свою свободу в руки старого, знакомого и не слишком сурового хозяина. Я всегда понимал главное значение слова «Ислам» — «покорность». Египтянин назвался Тауфиком аль-Булехом. Мы разговаривали на английском, из которого наш кучер знал всего несколько слов.

— Вы ведь захотите побеседовать с парнем? — Он бросил монетку в один дирхем стайке кричащих детей, бежавших за нашей повозкой. Одни бросились на землю за деньгами, другие продолжали бежать вровень с нами. Я восхитился их выносливости.

— Месье! — кричали они. — Ун дирхам! Ун дирхам!

Мне вспомнился рассказ одного английского друга о том, как во время Второй мировой войны он бегал за американскими джипами, выпрашивая жевательную резинку. Через дорогу рабочие восстанавливали стены, используя материалы и методы, не менявшиеся тысячу лет. Красная глина сливалась со старыми руинами домов и конюшен.

— В Магрибе куда чище, чем в Египте.

— Я мало что об этом знаю. — Мне показалось разумным не признаваться в своём полном неведении. — Он здесь, в Марракеше?

— Нет, нет. — Он повернул голову: наш кучер резко натянул поводья, чтобы вступить в яростный спор с человеком, чьего осла почти не было видно под огромной охапкой свежесобранной мяты. Схватившись за свою коричнево-белую полосатую джеллабу жестом столь же непристойным, сколь и непонятным, бербер ещё больше разозлил нашего извозчика и втянул в перепалку владельца другого осла. В это время пассажиры, садившиеся в стоявший неподалёку автобус (куда один мужчина как раз заталкивал двух только что купленных овец), с интересом повернулись, чтобы понаблюдать за спором вокруг первого осла, который наотрез отказывался сойти с асфальта на полосу утоптанной глины и освободить дорогу нашей пролётке. Тем временем к нам присоединился десяток удивительно красивых марракешских ребятишек, выпрашивающих ручки и деньги. Я игнорировал их, пока мы снова не тронулись, а затем швырнул им дешёвую шариковую ручку и немного мелких монет.

Аль-Булех продолжил:

— Парень родился во Франции, но его документы абсолютно подлинны. В его происхождении не может быть никаких сомнений.

— Его предки известны?

Египтянин от души расхохотался:

— О, ещё как!

— В моей сфере деятельности происхождение и подлинность имеют решающее значение, — заметил я.

Он понизил голос:

— Нет никаких сомнений в том, что наш юный друг — прямой потомок Пророка. По правде говоря, его кровь чище, чем у любого из когда-либо правивших Фатимидов.

Я скрыл своё удивление и мысленно проклял шефа за то, что тот не предупредил меня о столь фантастическом характере задания. Моё недоверие к алжирскому агенту возросло. Неужели меня втягивают в какое-то причудливое похищение? Даже в первые годы моей службы в конторе подобные авантюры уже вышли из моды.

Мы вместе отправились на площадь Джамаа-эль-Фна. Огромная центральная площадь Марракеша, как обычно, была запружена торговцами, артистами и туристами. Я сказал своему спутнику, что это место всегда напоминало мне лондонскую Портобелло-Роуд. Здесь были торговцы специями и продуктовые лотки, фрукты и овощи, кастрюли и сковородки, а также две большие ручные тележки, доверху набитые всевозможными японскими электронными часами. Современные товары соседствовали с коврами, керамикой и инструментами, которые использовались здесь ещё со времён основания города, когда Вильгельм Завоеватель только делал Лондон своей столицей.

Мы сели за столик у входа в «Кафе де Франс». Я заказал простой эспрессо, а мой алжиро-египтянин — фильтр-кофе.

— Вы знаете, куда мы отправляемся завтра? — спросил он.

— Полагаю, мне предстоит поездка на другую сторону гор. — Я указал чашкой на далёкие вершины.

— В данный момент нам нужно быть предельно осторожными. — Главным образом из-за того, что у меня самого не было сигарет, я отказался от предложенного им «Мальборо».

После обеда мы прогулялись по базару, а затем отправились посмотреть сады Мажорель — Бу Саф Саф, вход в которые находился в небольшом переулке в районе Гелиз, недалеко от ворот Дуккала. Как обычно, в ботаническом саду почти не было людей, и я сразу же оказался очарован его умиротворением. Меня всегда восхищало умение арабов создавать зоны спокойствия, маленькие уголки рая на земле, хотя конкретно этот сад был делом рук французского художника.

— В Каире сейчас ничего подобного нет. — Аль-Булех был впечатлён. — Людям приходится ездить к пирамидам, если им хочется простора. Этот город должен стать для нас предостережением.

Я возразил, сказав, что Каир — один из моих любимых городов. Учитывая его тридцатимиллионное население, он являл собой великолепный пример того, как люди самых разных религий и политических взглядов могут уживаться вместе, пусть даже эта связь и хрупка.

Это не соответствовало его собственным взглядам. Сменив тему, он спросил, не знаю ли я некоего Фолькера из Мюнхена, у которого был небольшой частный музей игрушек возле открытого рынка. Не родственник ли он мне? Я ответил, что я не немец, родился под Прагой и эмигрировал с родителями в 1950-х годах. Он принял эту ложь так же легко, как принимал любую другую мою историю. У жителей Средиземноморья и Африки есть такое свойство: они судят о вас не по достоверности, а по качеству и увлекательности ваших рассказов. Ради него я тут же выдумал историю о побеге через нейтральную полосу, о стрелявших по нам пограничниках и о гибели моей маленькой сестры.

— И всё же теперь вы снова работаете на русских? — Он внезапно вернул наш разговор в русло реальности.

Я громко рассмеялся, и он присоединился ко мне — просто ради того, чтобы разрядить обстановку, как мне показалось. Раз уж мы не требуем хотя бы поверхностной логики от наших древних мифов и легенд, то зачем требовать её от современных?

Мы остановились у мозаичного фонтана под огромными перистыми ветвями деревьев, которые покрывали Землю ещё до того, как первая рыба выползла на сушу и наполнила лёгкие воздухом.

— На нас надвигается экономический кризис. — Он выпустил дым в небо, такое синее и неподвижное, словно его нарисовал какой-нибудь нью-йоркский поп-арт художник. — До сих пор королю Хасану удавалось сдерживать левых. Но демографический взрыв, крах европейских рынков сбыта, неспокойный, только что получивший образование и по большей части нетрудоустроенный средний класс, проблемы с Ливией — скоро ситуация станет взрывоопасной, вам не кажется?

Я согласился, что его прогноз имеет под собой основания, хотя втайне верил, что Марокко сможет решить свои проблемы и сохранить стабильность, которая в настоящее время делала его одной из самых прогрессивных стран Африки.

— У левых нет лидера, способного возглавить успешный переворот. В Национальном союзе народных сил у нас никого не осталось. Да и к тому же все попытки переворотов исходили от правых. Левым нужна достойная альтернатива Хасану. Его сыновья, понятное дело, не годятся. Хасан долго не протянет. И именно в этот момент у нас появится шанс склонить страну на свою сторону.

— Вы ждёте, что мы станем сотрудничать с вами в финансировании революции? — Я едва верил своим ушам.

— Это не выльется во что-то разрушительное. Не с теми картами, что у нас на руках.

— Я думал, ваши люди перестали поддерживать Полисарио?

Партизаны бывшей Испанской Сахары были нейтрализованы в своих попытках создать независимое государство и взять под контроль фосфатные рудники, которые приносили Марокко так много твёрдой валюты.

— Вы же знаете, под каким давлением мы находились. — Он пошёл по кирпичной дорожке к группе извилистых растений, чьи яркие, колючие цветы выдавали их происхождение из глубины континента. — Мы ожидали, что Соединённые Штаты сократят свою помощь. Вместо этого они её увеличили. Одно время они были почти так же щедры к Марокко, как к Израилю. И всё же Хасану как-то удавалось сохранять доверие всех сторон. Во многом благодаря его авторитету в исламском мире. Таких, как он, осталось немного. — Как я понял, он имел в виду, что Хасан был потомком Фатимы, дочери Пророка, что многими признавалось как чистейшая из всех королевских родословных. — То, что он выжил, доказало многим исламским лидерам, даже тем, кто был прямо настроен против его политики, что он — избранник Аллаха. Ну, вы и сами знаете. Его барака^{2} никогда не была столь очевидной.

Это была европейская логика, к которой я всегда относился с подозрением, если её излагал араб, и всё же снова был вынужден согласиться с ним. Это чисто арабское слово несло в себе глубокий смысл — смесь статуса, харизмы, наглости, обаяния и удачи. В мире, где правители, даже социалистические президенты, рассматривались как представители бога, а не только государства, это имело решающее значение теперь, когда фундаменталисты набирали такую силу. Мой шеф всегда жаловался, что наши люди в Москве упорно отказываются понимать: для мусульман, даже для наших собственных, политика и религия были синонимичными.

— Проблема, — продолжал мой спутник, — никогда не заключалась в том, как свергнуть Хасана, а в том, кто придёт ему на смену.

И снова я согласился. Из чисто сентиментальных соображений я не видел никакого смысла в замене Хасана, который с 1976 года (когда он, уведя свой народ в пустыню, мирно занял Испанскую Сахару) зарекомендовал себя как блестящий политик. Его авторитет в стране и во всём мире никогда не был так высок. Марокканские войска отважно сражались бок о бок с сирийцами на Голанских высотах, и в то же время Хасан призывал евреев возвращаться в его страну, проявляя к другим конфессиям ту терпимость, которую его великие предки практиковали на протяжении всего своего долгого правления в Африке и Европе. Он демонстрировал этическую и прагматическую мудрость, по меньшей мере равную мудрости Садата, и любой намёк на наше вмешательство в его правление лишил бы нас авторитета во всём мире.

Мне стало интересно, почему мой шеф, знавший о моём восхищении Хасаном, поручил мне это задание. Хасан обладал всеми теми великими качествами, которыми мог бы обладать Сталин. Но Сталин был несостоявшимся священником, так и не сумевшим умилостивить собственных призраков или примирить своё прошлое с будущим, ради которого он отказался от своего места на небесах. Самопожертвование всегда воспринимается с большим достоинством, если доказана ценность этой жертвы.

Египтянин снова заговорил о своей навязчивой идее:

— В жилах этого мальчика течёт кровь Альмохадов, Фатимидов и Аббасидов. Демонстрируя растущую поддержку ортодоксальности, он мог бы завоевать беспрецедентное влияние во всём исламском мире, который впервые в истории мог бы стать по-настоящему единым!

— Под чьим началом? — спросил я.

Он не ответил.

Мы вернулись из садов и прошлись по торговым улицам Французского квартала. Он остановился на площади 16 Ноября перед салоном мотоциклов. Уставившись в витрину, аль-Булех с удивлением разглядывал плакат, на котором три японские женщины в закрытых купальниках рекламировали новый «Кавасаки».

— Вам не кажется, что мы изрядно отстали от жизни в нашей профессии? — сказал я. — Японцы занимаются коммерческим шпионажем, империей рынка. В этом куда больше смысла.

Он, как и следовало ожидать, выразил неодобрение:

— Смысл, конечно, есть, если у вас есть что продавать. В наши дни у Москвы очень мало того, что нужно людям. Вы полагались на экспорт идеала.

— Но сейчас это немного устарело. В наши дни мы пытаемся выйти на потребительский рынок. Мы просто давно не практиковались.

Он пренебрежительно отмахнулся:

— Если война не разрастётся, у вас всё получится, я уверен. У вас всё ещё есть низкооплачиваемая и чрезвычайно дисциплинированная рабочая сила.

Его ирония показалась мне безвкусной. Я по-прежнему с подозрением относился к арабским социалистам. Мне было комфортнее с традиционными искателями власти.

Мы вернулись в «Мамунию», и я поднялся в свой номер, договорившись встретиться с ним за ужином. Повинуясь порыву, я попытался дозвониться в Касабланку, но мне ответили, что никто не снимает трубку. Пытаясь не думать о Наде, я включил телевизор и стал смотреть фильм с Джеймсом Кэгни «Янки Дудль Денди», дублированный на французский язык с арабскими субтитрами. В конце концов я выключил телевизор и послушал новости по радио. Как обычно, Англия оправдывала перед своими союзниками по ЕС очередное проявление американской дипломатии канонерок, в то время как Израиль обвинял Сирию в вооружении палестинских партизан, недавно примкнувших к ООП. Вторжение Южной Африки в Мозамбик и пограничный спор Ливии с Тунисом, похоже, проходили без какого-либо сопротивления.

Эти привычные сводки были почти утешительными. Когда следом начались трансляции фольклорных выступлений, они заставили меня поморщиться, после чего я наткнулся на тунисскую дискуссию о меняющемся облике Франции. Жители Магриба разделяют то сложное очарование своими бывшими правителями, которое индусы испытывают к англичанам. Не все выигрывают от колониализма, и во имя западного прогресса приходится нести много потерь, но я не могу списывать всякую империалистическую экспансию как исключительно вредную. Я был воспитан в традиции, которая в некоммунистическом мире стала старомодной ещё до моего рождения, и мне до сих пор трудно не смотреть с отеческой заботой на то, что когда-то именовалось Третьим миром, тем более что там преобладает патернализм. Мы, русские, понимаем и принимаем природу власти куда охотнее, чем, к примеру, амбивалентные англичане или те, кто унаследовал и развил их особый тип империализма — американцы.

Пока я балансировал на грани сна, я не думал о том, что рассказал мне аль-Булех. История египтянина казалась фантастической выдумкой какой-нибудь далёкой разведслужбы, у которой просто не осталось реальных дел. По утверждению алжирцев, мне предстояло встретиться с молодым человеком, чьё шарифское происхождение — только по одной из линий — восходило к султанам Марракеша из династии Алавитов XVII века. Обладая столь мощным родством, утверждал египтянин, можно было бы сместить Хасана и его семью и установить в Рабате режим, более тесно связанный с социалистическим миром. Мне этот план, даже если бы происхождение парня было безупречным, казался настолько бессмысленным и напоминающим глупый османский заговор XIX века, что я едва удерживался от того, чтобы не высмеять его прямо на месте. И всё же египтянин показал себя человеком, глубоко вовлечённым и преданным этому замыслу. Без сомнения, у него были и свои, сопутствующие амбиции.

— Подождите, пока вы с ним не встретитесь, — сказал он. — Он вас покорит.

У меня был приказ. Выбора не оставалось. На следующее утро нам предстояло перевалить через Высокий Атлас и направиться в небольшой городок на краю Сахары, который был колонизирован «Клуб Мед^{3}» и посещался преимущественно французами среднего класса в возрасте под сорок. В 1928 году Уарзазат был гарнизонным городком Иностранного легиона на месте старой касбы^{4} и не раз подвергался нападениям различных банд решительных повстанцев, которые отказывались принимать европейское покровительство и не были окончательно усмирены даже к началу Второй мировой войны.

В то время трасса P31, ведущая через перевал Тизи-н-Тичка к долине Драа, после первых нескольких миль становилась довольно унылой, поднимаясь примерно на 8000 футов среди вершин, всё ещё покрытых снегом и часто столь же бесплодных, как те районы Озёрного края в Англии, где я в 1960-х годах, будучи студентом по обмену, ходил в походы. До весны, когда дикие цветы делают их яркими, это ничем не примечательные горы, усеянные полуразрушенными касбами, из которых местные вожди, контролировавшие караванные пути и тропы, совершали набеги столь же успешно, как шотландские разбойные бароны в Хайленде.

Мой спутник, очевидно знакомый с этим хребтом, вёл наш арендованный в Avis «Рено» на бешеной скорости по горным дорогам, непрерывно сигналя и временами едва избегая столкновения с грузовиком или туристическим автобусом. Радио работало на полную мощность. «Слишком устал, чтобы дойти, слишком устал, чтобы бороться за это», — подпевал аль-Булех группе Eagles. Спускаясь к Драа, мы двигались вдоль вади Имини на юго-восток через сланцевые склоны и серо-чёрные скалы, изредка оживляемые чахлой зеленью, узкой полоской возделываемой земли, небольшим стадом коз или пыльной разрушенной башней.

На протяжении двадцати лет Старый Уарзазат, столица провинции, служил съёмочной площадкой для столь многих голливудских фильмов, что сразу же заиграл в душе романтической струной. Невысокие симпатичные дома, зубчатые стены, полуразрушенная касба, пальмы и оазисы, куда кочевники приходили торговать, были знакомы каждому, кто хоть раз видел «Лоуренса Аравийского». Реальность столь полностью подтверждала фантазию, что казалось, будто это одно и то же.

Аль-Булех немного рассказал мне о своей работе с партизанами Полисарио. По его словам, ещё недавно они разбивали лагеря всего в сотне миль отсюда. Алжирцы были слишком осторожны, чтобы напрямую задействовать своих людей, поэтому офицеры связи, как и сам аль-Булех, были выходцами из дружественных арабских стран, либо недовольные берберы, а иногда и марокканские туареги, подыскивающие новые варианты для карьерного роста. Под давлением с нашей стороны, а также со стороны американцев и Лиги арабских государств, Алжир согласился прекратить даже косвенную поддержку Полисарио. Война истощала всех и приносила партизанам лишь чисто стратегические результаты. Ирония судьбы заключалась в том, что в своё время Марокко было вынуждено вкладывать в это конкретное противостояние больше людей и средств, чем французы тратили на удержание власти над всем Магрибом.

Аль-Булех устал от дороги и хотел выпить. Я предложил остановиться в местечке под названием «Зитун», что переводилось как «Оливковая роща», но он покачал головой.

— В Уарзазате теперь трудно найти приличный бар. В «Зитуне» не продают алкоголь. Знаете, какое-то время у «Клуб Мед» тут была монополия. Вы когда-нибудь пробовали купить пива в Мулай-Идрисе?

— Вряд ли это удачный пример. Это же священный город.

Он пожал плечами. Как и многие молодые арабы, он отождествлял употребление алкоголя с современностью. Он ни за что не пошёл бы в кафе, где не наливают спиртное, точно так же, как не стал бы сидеть и слушать любовные песни Умм Кай Тоум, классической египетской певицы, которой я восхищался. По его словам, он слушал только американский поп, например, Dire Straits.

— То есть, — ответил я, — вы предпочитаете слушать, как немолодые миллионеры из Сан-Луис-Обиспо завывают о своём презрении к микроволновкам и цветным телевизорам?

В его голосе звучала знакомая нотка пуританства, перекликавшаяся с мыслями знакомых мне писателей, отвергавших сюжетность, или художников, ненавидевших всё хоть сколько-нибудь фигуративное — позиция, которая в Европе лет двадцать назад казалась радикально прогрессивной, но теперь вызывала у меня лишь неловкость. Мы вступили в более консервативную фазу нашей культурной истории, и это меня утешало. Но, по крайней мере, он приоткрыл передо мной свои моральные взгляды, и я почувствовал приятное удовлетворение, словно таинственным образом получил преимущество в незнакомой игре.

Недалеко от старой касбы Глауи мы нашли приятный ресторанчик со столиками на крыше, откуда открывался вид на постоянно разрастающуюся главную улицу Уарзазата, где в лавках туристам продавали побрякушки, изделия ручной работы и пакистанские латунные поделки. В беспощадной, почти пустынной жаре немецкие автомобили лавировали, пытаясь разъехаться с ослами, велосипедами, всадниками и старыми грузовиками, чьё пёстрое убранство напоминало палатки кочевников, мимо которых мы проезжали по пути сюда. Один раз мимо промаршировал отряд подтянутых марокканских солдат. Я чуть было не принял их за десантников. Их присутствие меня удивило.

— Что, в Сахаре снова начинаются проблемы? — спросил я, потягивая «Вальгрейв».

— Кто знает? — Он вытянул свои длинные ноги и был расслаблен так же, как и полные надежд коты, что вежливо сидели вокруг нас.

— Возможно, вы? — с сарказмом заметил я. Я догадывался, что у него большие амбиции.

— О, мы всего лишь посредники. Вы же это понимаете. В лучшем случае, мальчики на побегушках. Даже вы, месье Фолькер, несмотря на ваш ранг.

Меня слегка позабавила эта демонстрация осведомлённости. У меня не было на него никаких данных, но кто-то явно показал ему моё досье.

— Я простой торговец антиквариатом, — сказал я. — Чешский эмигрант.

— Я и забыл. — Это прозвучало как искреннее извинение.

Когда он допил пиво, мы поехали к корпусам «Клуб Мед». Огромные стены в стиле касбы выглядели так, словно могли бы выдержать натиск всей племенной армии Абд аль-Крима в 1920-х годах. Если бы не какой-то особый пропуск, который предъявил аль-Булех, думаю, мы бы не смогли добраться до зоны регистрации.

Заведение было оформлено во франко-мавританском стиле — довольно неудачном сочетании двух великолепных эстетик, и нас встретила хорошенькая молодая берберка, стильно одетая в парижский повседневный наряд. Её звали Р'Кия, и она была специалистом по связям с клиентами. Её предупредили о нашем визите. Обычно, по её словам, клуб не приветствует визиты родственников. Она была очаровательна. Она была уверена, что мы понимаем, почему существуют эти правила.

Я ответил, что и сам большой сторонник правил, и она выказала подкупающую благодарность. Она провела нас мимо бассейна, где почти обнажённые женщины нежились на шезлонгах, а их мужчины играли в водный футбол или читали шпионские детективы в мягких обложках. Мы прошли через арку, поднялись по короткой лестнице и остановились перед ярко-синей дверью, в которую она постучала.

Пока мы ждали, я заметил:

— У вас тут свой собственный мир.

Мы все говорили по-французски.

— Да. Отсюда можно вообще не выходить, если не хочется. Всё предусмотрено. — Она позвала через дверь: — Месье Макен. К вам пришли ваш дядя и его друг.

Дверь открыл красивый юноша лет двадцати, одетый в шорты и серую шёлковую пляжную рубашку. Он был ниже среднего роста, но обладал телосложением бодибилдера. Он пожал нам руки, поздоровавшись с изысканным парижским акцентом. Я догадался, что французский был для него родным языком. Сразу стало понятно, почему аль-Булех был так уверен в успехе и почему наш одесский офис поверил в эту схему. Мальчик буквально излучал бараку.

Ален Макэни ничего не знал о причастности моих людей и, как я полагаю, его никто не извещал об исторической миссии, уготованной ему каким-то отделом алжирских спецслужб, состряпавшим этот руританский заговор с целью поставить во главе марокканского государства. Аль-Булех описывал мне своё видение: блистательный новый монарх, являющийся из пустыни во главе оснащённой алжирцами и Советами армии, чтобы объединить Магриб, включая Ливию, в одну мощную державу. Каким бы диким ни был этот план, в те времена всеобщих перемен многие поверили бы в него. Мифы о надежде были в дефиците. Это был далеко не самый причудливый план, изобретённый мировыми разведками, и не самый опасный. Действительно, оглядываясь назад, я вижу в нём даже некоторую невинность. Однако тогда, в совершенно ином политическом климате, я был настроен крайне скептически.

Макэни отвёл нас в бар с широким балконом, с которого открывался вид на зубчатые крепостные стены, пальмы и мелководный ручей. Когда я попытался заплатить за наши напитки, он рассмеялся и протянул официанту несколько цветных бусин из своего кармана.

— Это единственная валюта, которая у нас здесь разрешена.

Мальчик верил, что проходит собеседование на ответственную должность представителя одного из крупных международных банков, где его происхождение сослужит ему отличную службу в работе с арабскими клиентами.

Я расспросил его о родителях — они оба были парижанами во втором поколении. Его дед по отцу приехал из Ливана, а бабушка — с Синая. Во время войны они жили в Касабланке. Его дедушка и бабушка по материнской линии были палестинскими арабами, эмигрировавшими в Лион после 1947 года. У него были свидетельства о рождении, семейные фотографии, всевозможные документы от доброй половины французских и арабских ведомств, включая упоминания о его предках в различных исламских исторических текстах. Его дед по отцовской линии был сыном общего предка марокканских султанов. Это была выдающаяся семья исламских судей и учёных. Занявшись торговлей во Франции, они какое-то время были очень богаты. У меня не было сомнений в его родословной, как не удивляло и недавнее прошлое его семьи. Не каждый ведь жаждет быть принцем или выдающимся святым мужем.

— Мои родители — граждане Франции, — сказал он. — Мой отец был социалистом.

— А вы? — небрежно спросил я.

Он пожал плечами.

— Я дитя своего века. Мне нужна хорошо оплачиваемая работа, которая позволит наилучшим образом использовать мои таланты.

— Вы свободно говорите по-арабски? — спросил я на этом языке.

— Немного подзабыл, — ответил он мне. — Но практика это исправит. Верно, месье? — Он одарил меня чудесной улыбкой. Думаю, он прекрасно знал цену своим достоинствам.

Мы с египтянином переночевали в местном фондуке^{5}, напоминавшем те пансионы, что когда-то встречались во французской провинции, и обладавшем тем же ощущением засиженного мухами уюта. У каждого из нас было по железной кровати, а туалет восточного типа находился этажом ниже.

Аль-Булех был на седьмом небе от счастья, уверенный, что встреча прошла успешно.

— Разве он не идеален? — Он снял европейскую одежду и сидел на краю кровати в сине-белой александрийской галабее.

— Он определённо убедителен, и у него есть харизма. — Я аккуратно сложил свои вещи и положил их на плиточный пол. — Будем надеяться, что он успешно пройдёт медосмотр.

Он нахмурился, лёжа на подушках с книгой в руках.

— Врач? Зачем?

— О, это одно из наших правил, — сказал я. — Вы же знаете, что такое бюрократия. Москва потребует этого.

— Он не похож на человека, у которого может случиться сердечный приступ. — Затем он улыбнулся. — А, я понял. Вы беспокоитесь из-за СПИДа. Уверен, он абсолютно гетеросексуален.

Я ничего на это не ответил. И не стал говорить ему, как сильно мне понравился этот молодой человек и что я — вопреки своим привычкам — не желал, чтобы его погубила авантюра, которую я считал заранее обречённой на провал. Алжир вынес из нашего опыта неправильные уроки. Времена и методы стремительно менялись. На том этапе мы надеялись предотвратить то, что американцы называли «крупным конфликтом».

— К тому же он всегда может подтянуть свой арабский, — добавил аль-Булех.

На следующее утро мы вернулись в Марракеш. На обратном пути египтянин был необычайно дружелюбен и даже выключил радио по моей просьбе, после чего принялся расписывать великие выгоды от объединения Магриба.

— То, что Хасан сделал для Марокко, Хамед — это его настоящее имя — сделает для всей Северной Африки. Представьте себе! Единый социалистический арабский альянс по всему Средиземноморью от Атлантики до Красного моря. И какой пример для остальной Африки! Через пару поколений они могли бы создать блок, столь же могущественный, как Европа!

Была ли эта наивность представлением, разыгранным специально для меня?

Я ответил, что завидую его старомодному оптимизму. В моей собственной стране великий ленинский идеал уступал место не менее великому ленинскому прагматизму, и вошло в моду рассуждать о том, как Сталин сбился с пути, и что Ленин предвидел возможные ошибки и потому ввёл новую экономическую политику, которую, по сути, сейчас воспроизводили большинство устоявшихся социалистических государств. Иногда нет ничего хуже, чем когда тебя принимают за представителя идеала — или даже сексуальных предпочтений, — от которых ты сам уже давно отказался под грузом жизненного опыта.

В Марракеше, ожидая в аэропорту задерживающийся рейс, я попытался позвонить к себе на квартиру, но телефонист сказал, что не может установить соединение, хотя я настаивал, что слышал гудки. Я решил сделать последнюю попытку прийти к согласию с Надей и остро чувствовал, что она должна об этом знать.

Самолёт наконец прибыл из Агадира. Он был набит раскрасневшимися на солнце туристами в купленных на местном рынке соломенных шляпах, рубашках от Розы Саркисян, усыпанных стразами и позолоченными ковбойскими эмблемами, и в дешёвых кафтанах. Я нашёл место на курящей стороне салона. Марокканцы решили проблему мест для некурящих, просто разделив самолёт вдоль пополам. На полпути к Касабланке я купил у стюардессы пачку английских сигарет, но закурил только у выхода из аэропорта, ожидая машину.

Я направился прямиком в офис и представил отчёт шефу.

— Вы, кажется, не впечатлёны, — сказал он. Всё ещё шёл сильный дождь. Вода стекала по витринному стеклу, словно ртуть. — Мне немного неловко.

— Он очень приятный молодой человек. Просто скажите ему, что он должен пройти медкомиссию, прежде чем мы сможем дать окончательный ответ.

— Обычно вы не столь настойчивы. — Без лишних слов он взял сигарету Silk Cut из моей пачки. — Ну хорошо. Я передам в Одессу. А они передадут в Москву. И через месяц мы получим ответ. Вы ведь считаете этот план безумием, верно?

— А вы?

Я не ждал ответа.

Он пожал плечами.

— В остальном, вы бы сказали, что он тот, за кого себя выдаёт?

— Думаю, это другие выдают его за кого-то. Всё, чего хочет он сам — это непыльная, хорошо оплачиваемая работа. Но да, он кошерный. — Я улыбнулся, поднимая сумку. — Мне кажется, алжирцы просто пытаются вернуться в игру. Он — это всё, что у них сейчас есть.

Его это тоже позабавило.

— Очень романтично, Эрих. Прямо Большая игра, да? — Типичный представитель своего поколения, он был страстным поклонником Киплинга и Джека Лондона. — Больше похоже на заговор рубежа веков. Вы не чувствуете ностальгию? Словно персонаж Джона Бакена. Или одного из старых фильмов Александра Корды?

— Наши судьбы точно так же предопределены мифологией, как и судьбы наших предков. — Некогда меня пугала эта мысль.

— Кстати, у вашей девицы появился новый кавалер. Тунисский оптовик, торгующий сардинами. По имени Хафид. Вы будете у себя в отеле?

— На квартире. Мне нужно забрать там кое-какие вещи.

Он ничего не сказал, провожая меня взглядом. Мне доставила удовольствие прогулка под дождём до стоянки такси. Машина повезла меня вдоль набережной с её закрытыми барами и заброшенными ночными клубами, залитыми водой пляжными зонтиками и порванными красно-бело-синими полосатыми тентами, с её пьяницами в грязных европейских костюмах и унылыми шлюхами. Я был уверен, что у мальчика обнаружат отсутствие обрезания. Необрезанный мусульманин — это оксюморон. Если он плохо знает арабский, он не знает Коран, и, следовательно, у него нет никаких шансов заполучить корону этим путём. Без нашей поддержки он не представлял ни малейшей угрозы для Хасана или его сыновей, каждый из которых получил основательное исламское образование. Египтянин, очевидно, имел в этой схеме свой финансовый интерес.

Такси высадило меня у побелённых стен моего дома. Когда я набрал код на электронном замке, возникли какие-то неполадки, и я не смог войти. Вздрогнув от сырости, я прижал палец к кнопке собственного звонка, и мне ответил голос Нади.

— Это Фолькер, — сказал я. — Я вернулся из Марракеша.

После короткой паузы она нажала кнопку, впуская меня. Я поднимался по лестнице, смутно думая о том, что должен дать ей немного времени, прежде чем дойду до двери, но она уже открыла её и ждала меня. На ней была незнакомая одежда. Узкая красная юбка и золотистая блузка. Макияж превратил её в незнакомку. Она уже полностью вошла в свою новую роль.

— Я уезжаю утром, — сообщила она мне. В комнате стояло несколько упакованных коробок и чемоданов. — Возьму совсем немного.

— Пожалуй, оставь мои ключи консьержу, — сказал я.

— Конечно, — ответила она. — Ты выглядишь усталым. Поездка не пошла тебе на пользу.

— О, я, пожалуй, неплохо провёл время. Немного. — Я повернулся, собираясь уходить. — В отделе знают о твоём тунисце. Надеюсь, ты будешь осторожна. Без глупостей. Обо мне — ни слова.

Она выслушала моё предупреждение без каких-либо эмоций, а затем серьёзно поцеловала меня.

— Какое-то время, — произнесла она, — мне казалось, что я совершила чудо. Я убедила себя, будто вернула к жизни мертвеца.

Моя ответная улыбка, кажется, встревожила её.