Выбрался из гробницы — молодец. Но что ждет тебя дальше? Затерянный в песках и скрытый от людских глаз оазис и его жители? Несметные богатства? А быть может новая любовь? Все из этого или ничего? Но главное, что его ждет — это месть. Он узнает, что боги реальны, увидит как погибла его семья и сестра и поймет, что все, что с ним происходит не случайно. Боги затеяли свою игру и ему очень не хочется играть по их правилам… Приключения Вовчика продолжаются.
— … Я Нахир аль Хазред. Хорошо, что ты меня узнал. И теперь ты мой раб!
В его второй руке появилась плеть, чей конец был украшен тяжелыми металлическими шариками. Взмах, и это все богатство полетело мне в лицо.
Вскидываю руку, ловлю плеть, рывок — и этот дурак сам прыгает ко мне, навстречу моему кулаку.
Встреча прошла в теплой (я руку окутал огнем) и дружественной атмосфере. Ну да, я еще и приветливо улыбнулся, чего уж там.
Нах, который еще и хер, сделал обратный кульбит и улетел, громко матерясь, куда-то в песок.
Его бравые воины проследили за ним глазами, а потом уставились на меня, как-то неуверенно подняв на меня стволы. Автоматов, если что, а не то, что могут подумать всякие извращенцы.
А неуверенность в них проснулась, потому как магией они не владели и были обычными людьми. И хорошо понимали, что сейчас им может прийти хана, если колдунство их друга, выплевывающего песок из пасти, не окажется сильней.
— Раб не должен поднимать руку на своего хозяина, — выдал тот, вставая и чуть пошатываясь.
На его морде уже наливался ярким цветом синяк и краснел обожженный нос.
— Где ты тут раба увидел, болезный? — с обидой в голосе осведомился я и тут увидел, что у него за поясом торчит кинжал. Мой кинжал, честно украденный у мумии! — Так ты не только рабовладелец, но еще и вор⁈ Все, держите меня семеро! Отдай ножик, а то хуже будет!!!
— Все, что есть у раба, принадлежит его хозяину. И сейчас я буду тебя учить послушанию. На колени перед Нахир аль Хазретом, величайшим торговцем пустыни!
Говоря все это, он неосмотрительно приблизился, и я, по-прежнему сидя, резко цапнул его за пояс, выхватил кинжал и пробил в печень, оттолкнув от себя.
На этот раз его полет был недолгим, падение негромким, да и вообще он низко так пошел… Надеюсь, это к дождю. А то жарковато тут.
— Раб должен слушаться!!!
Этот истеричный взвизг показал, что дурак так ничему и не научился, но решил явить миру свое суперколдунство. Его руки зажглись огнем, а тело покрыл огненный щит.
— Внимай и трепещи!!!
— Ох, да тут уровень ученика, не выше, — скривился я, глядя на это безобразие. Даже с моими скудными знаниями было видно, какой он слабый. — Ладно, ты показал, как умеешь, а теперь смотри, как надо…
Я проделал то же самое, вот только, в отличие от Наха, пламя у меня было сильным, намного более плотным, а вот цвет… Это интересно. Пламя было белым, но на его концах проскальзывали рыжеватые перья. И, судя по всему, я сейчас с легкостью выдал уровень подмастерья, если не мастера.
Это насколько я стал сильней, получается? И что, мне теперь не наказывать, а благодарить Менкау надо за отличную тренировку⁈
— Господин, — отвлек меня от размышлений голос моего несостоявшегося хозяина. — Что же вы сразу не сказали, что великий маг?
Он низко склонился передо мной. Мужики — все десять — тоже на всякий случай склонились, дабы не рисковать. Ведь всем известно: маги огня всегда сначала бьют, а потом думают. Особенности стихии такие вот.
— Вода есть? — сразу расставил я приоритеты.
День набирал обороты, и солнце все сильней нагревало воздух. Хотя куда уже больше-то?
— Конечно, господин! Быстро, — цикнул он, и один из воинов подорвался, умчавшись куда-то в сторону.
Проследив за ним краем глаза, я увидел, что он внезапно нырнул в пустое место — исчез, а минуту спустя вновь возник, держа в руке бурдюк, который и вручил мне в поклоне.
Я принюхался, осторожно лизнул каплю — обычная вода, без отравы. Вроде.
Сделал большой глоток, потом еще… Ах, как же хорошо! Кажется, мои пересохшие каналы будто получили новую жизнь! Кровь побежала веселей, эфир потек плавней, а мысли стали менее кровожадными.
— Так, несите еды и рассказывайте, куда я попал, и как вы докатились до жизни такой.
Откинувшись на ствол пальмы, я благодушно смотрел на них, уже прикидывая, как и что с ними делать, если нападут. А если не нападут, то вариантов было много — от «везите меня туда, где ловит сеть», до «теперь я главный — поэтому карету мне, бухла и баб». Ну, и номер в гостинице поприличней и с индивидуальным обслуживанием.
— Ты в оазисе Ширшивана, мой господин, — главный набрался смелости и сел прямо на песок напротив меня. — Это тайный оазис, закрытый от чужих взоров. Путь к нему известен лишь моей семье. Как же ты оказался здесь?
— До цивилизации далеко? — его вопрос я проигнорировал.
— Если торопиться, то семь караванных переходов.
— То есть, семь дней? — уточнил я.
— Нет, господин. Караваны не идут круглосуточно. В основном, мы движемся в ночное время, когда жара спадает. В этой части пустыни солнце особо жаркое и перемещаться под ним могут лишь сильные маги.
— Караваны? Это типа всякие верблюды, да? И где же они? — я завертел головой, удивляясь, как мог пропустить такое.
— Под защитой иллюзии, господин, дабы не привлекать хищников, — ответил он, а после щелкнул пальцами.
И в том месте, куда бегал мужик за водой, появилось пятнадцать груженых верблюдов. На некоторых из них сидели женщины и дети.
— Рабы? — нахмурился я.
— Нет, господин, это моя семья. Мы кочевники и не сидим на одном месте. Разрешит ли великий маг разбить лагерь?
— Разрешаю, — благодушно кивнул я. — Это же вроде как ваше место, а я тут всего лишь гость. На чужое не претендую, но и свое не отдам, — с намеком посмотрел на него. Хмуриться не стал, еще помню о морщинах.
Короткая команда на непонятном мне языке, и вот уже вся толпа слезла с верблюдов и начала споро устанавливать палатки, разводить костры, греметь посудой.
Неужели я сегодня поем нормальной еды, а не опостылевших крыс? Желудок радостно воспрял и потребовал фуагра с кисло-сладким соусом, поданного с белым вином. Пришлось мысленно на него рявкнуть, и он сразу согласился на лепешку, сыр и, может, даже на супчик какой, если его тут варят.
— Так где мы, говоришь, находимся?
Завтрак показался мне пищей богов, хотя и был немудреным. Финики, вяленое мясо с пресной лепешкой, орехи, чуть подслащенная вода.
— Это тайный оазис Ширшивана, как я уже и сказал, мой господин. А движемся мы в Кара Алхет, что в двух ночных переходах отсюда.
— А этот Кара… как его там… Тоже тайный?
— Алхет, господин, — почтительно подсказал он. — Да, но не совсем. О нем многие знают, но попасть туда могут лишь жители оазиса, знающие, как миновать пустынных стражей. Сокрыт он от людских глаз, и можно хоть сотню лет кружить на этом месте, но так и не увидеть его.
— Я могу туда попасть? Ну, чисто теоретически?
— Прости, господин, но никак, — замотал он головой. — Для этого надо заключить договор с пустынными стражами. Но если ты это сделаешь, то долго не сможешь жить вдали от оазиса. Чем дальше будешь находиться от него, тем больше станешь слабеть. Только тот, в ком течет кровь древних династий фараонов, может увидеть его и войти без договора.
— Статус жениха дочери фараона тут не катит, я так понимаю?
— Увы, только прямое кровное родство. А мы — потомки тех, кто много веков назад служили истинным повелителям Египта и охраняли их заповедное место Кара Алхет.
— И какой план? Как мне попасть туда, где ловит сеть магофона? Ну, это трубка такая, по которой можно разговаривать на расстоянии…
— Мне известно, что такое магофон, господин. У меня он тоже есть, но тут, увы, не ловит. Все, что я могу предложить — это отправиться с нами в Кара Алхет. Там мы пополним припасы, соберем новый груз и двинемся обратно. Ты же, господин, подождешь нас за его пределами. Или господин может остаться здесь, о еде и воде мы позаботимся. А когда будем возвращаться, заберем господина с собой. — поймав на себе мой скептический взгляд, он покачал головой. — Мимо в любом случае не пройдем, тут всего одна дорога.
— И о ней до сих пор никто не знает? Как же по ней ходят?
— Да никак, господин. Я не знаю, как ты смог без необходимых припасов добраться сюда, но на моей памяти и памяти моих предков сюда никогда не ступала нога чужестранца. С неба его не видно — невидимый купол защищает с воздуха, а по земле… Нет сюда хоженых троп, а по нехоженым люди сами боятся ступать.
— И поэтому ты решил, что я твой раб? — с сарказмом ухмыльнулся я.
— А как же иначе? — удивился он. — За раба отвечает хозяин, он его кормит, поит, предоставляет крышу над головой. Я так спасал господина. А если бы оставил, ты бы умер.
— Хорошо спасал, плетью в лицо.
— Положено так. Господин, извините, слишком смазлив — лицо белое, чистое. И дабы не смущать наших дев, мы должны были вас изуродовать. И яйца потом отрезать. Но сделали мы бы это быстро и безболезненно! — отшатнулся он, увидев, какой злобой сверкнули мои глаза.
— Значит, мне повезло, что я оказался сильней, да? А теперь скажи мне, почему я должен тебе верить? Почему бы мне не убить тут всех вас, оставив только баб, поиграть с ними и тоже убить. А после двинуться на поиски цивилизации? Сюда же я как-то добрался? Значит, и дальше смогу пройти.
— Зачем это господину? — неожиданно успокоившись, он сделал глубокий глоток чая. — Наша смерть не принесет ни удачи, ни доблести. Все, чего можно добиться, это гнева духов пустыни, которые не любят бессмысленные смерти и слетаются на запах крови, как стервятники.
— Духи?
— А от кого мы защищаемся сильными иллюзиями, что делают нас не только невидимыми, но так же гасят любой звук? Без этого мы бы и ночи не прожили в пустыне.
И потому-то мое любопытство разгорается все сильней — откуда господин взялся и кто вообще такой… Ты же не египтянин, хотя и чисто говоришь на языке фараонов. И больше похож на европейца, скорей всего, с северной части материка.
— Я русский, — скрывать мое происхождение смысла не было. — А как попал… Ну, скажем так, перенесся сюда порталом, который после этого сразу исчез.
— Может ли господин показать место перехода?
— Нет конечно! Потому как не помню. Я тогда в шоке был и сразу кинулся бежать, не разбирая сторон. Потом жара, голову напекло. Увидел этот оазис — думал даже, мираж. Дошел, и вырубился. И очнулся, когда ты меня разбудил. Сегодня вообще какой месяц и число?
— Двадцатый день месяца Сафар, мой господин, — с достоинством ответил он.
— Так, а по-нашему это… — задумался я. — Пятнадцатое августа, что ль? Ну ни хрена себе погулял две недели по гробнице!
— Гробнице? — навострил уши Нахер.
— Не бери в голову, а то с ней расстанешься, — сурово посмотрел я на него. — Я про элитный клуб Каира говорю.
— А, вы про ту «Гробницу»… — тут же расслабился он. — И сколько мумий выпили?
— Три — это те, что я смутно помню.
— Ох! — его челюсть встретилась с землей. — Тогда неудивительно, что господин не помнит, как тут оказался. Даже одну не всякий может выдержать, а тут целых три! Я вот, например, не рискнул ее пить — говорят, она поднимает все пороки со дна души.
— Может, и так, но к делу. Что делать-то будем? Оставаться здесь и ждать не вариант. Идти с вами с неясными перспективами куда-то в другую сторону — только время терять. А мне скоро поступать, надо же подготовиться… Слушай, а от вас на большую, так сказать, землю можно дозвониться?
— Ну, чисто теоретически да, — задумался он. — Если подняться на шпиль Страж-башни, то, может, сигнал и появится. Но смысла в этом нет — координаты вы все равно не сможете передать.
— К твоему этому, как его… опять забыл… Да, не смогу. А вот сюда запросто. Или не совсем сюда, не суть. Мне главное с родными связаться, а так порешаем все.
— И как это возможно провернуть, если господин в Кара Алхет зайти не сможет, а я связан клятвой и не смогу кому-либо рассказать о его местонахождении?
— Есть один вариант… — задумчиво протянул я. — Ты что-то там говорил насчет раба — ему тоже надо заключать контракт со стражами или кто там у вас?
— Нет, зачем? Раб связан со мной магической клятвой верности, а значит, автоматически получает допуск в оазис. Но сразу говорю: если даже я господина сделаю рабом, то внутри освободить не смогу — стража все равно убьет. И уйти ты не сможешь из Кара Алхета. Рабы могут двигаться вольно только внутри него. И вы рассказать об этом месте будет так же невозможно.
— Все предусмотрели, да? — задумался я, чуя, как состряпанный на коленке план летит в трубу. — В общем, слушай приказ — сейчас отдыхаем, а вечером идем к вашему оазису. Буду решать на месте проблемы. Сюда же я как-то попал — глядишь, и там получится.
— Как прикажет господин, — поклонился он. — Я велю принести одежды и мешок для сна. В палатках спят лишь женщины и дети.
— Хорошо, — кивнул я, понимая, что новые шмотки необходимы. Мои сплошная рвань, грязная и годная лишь на тряпки. И то вряд ли. Ими даже бомжи побрезговали бы. — И еще. Скажи, почему ты называешь меня господином?
— Ты сильней меня, а значит, ты теперь главный. Закон пустыни. Выживают сильнейшие.
— Эво как. Ну, в принципе, логично. Ладно, я вижу, что у тебя уже глаза закрываются — пусть несут вещи и еду. Оголодал я, знаешь ли, есть все время хочется. Когда придет время выдвигаться — кричи громко и стучи.
— Стучи?
— Ты поймешь.
— Как будет угодно, — он резво вскочил и громко крикнул в сторону палаток.
Пара минут, и вот уже к нам подбежал мужик, что держал сверток с вещами в одной руке и сумку с продуктами в другой.
— Не будем вас беспокоить, — синхронно поклонились они и свалили.
Вот и ладненько. И что нам предлагает в качестве красоты модный бутик «У Нахира»?
Рубаха светлая, с длинными рукавами — тонкая, дышащая, очень легкая. Штаны из той же ткани. Сверху идет что-то типа безрукавки с полами до пола, широкий пояс из сложенной в несколько слоев ткани.
Прикинул — размер приблизительно мой. Никого не стесняясь, разделся. Наконец-то очистился бытовым плетением, страстно мечтая о душе. Сколько уже не мылся, даже представить не могу! А магия — это все равно не то. Но тратить драгоценную воду было бы верхом свинства, хотя и очень хотелось.
Почистился, с содроганием вспомнив один момент в гробнице, когда я выпил ту непонятную жижу, которая дала мне силы, но от которой меня потом где-то сутки полоскало всеми отверстиями сразу. Впервые за долгое время я почувствовал, что от меня не смердит. В гробнице-то чиститься было не вариант — чистота привлекала всяких гадов. Странно, но факт.
Я понюхал свою старую одежду и чуть не сблевал. И как этот караванщик смог рядом со мной сидеть? Я бы сдох от одного запаха только! Спалил ее без жалости и постарался забыть, как страшный сон.
Так, пока возился, лагерь стал затихать. День уже во всей красе, а значит, и мне пора баиньки. Несмотря на то, что вроде бы сколько-то поспал, глаза все равно закрывались. Выбрал местечко поудобней, чтобы никому не помешать, и воздвиг возле себя каменные плиты в виде палатки, закрыв вход в нее со всех сторон.
Я ж не идиот и, конечно же, им не доверяю. А то пока сплю, нацепят антимагические наручники, и вновь начнется песня про раба. Этот Нахир вроде адекватным оказался, но в жопу риски. Не буду лишний раз провоцировать человека.
Запалил светляка, достал еду — никогда б не подумал, что простые лепешки могут быть такими вкусными! Вспомнил крыс, содрогнулся. Кажется, они мне теперь в гастрономических кошмарах снится будут. А вот финики я всегда любил, еще с прошлой жизни. Только тут они были и крупней, и явно вкусней, чем продавались у нас. И голод отлично утоляли.
Вот вернусь домой, завалюсь в самый дорогой ресторан, поназаказываю себе всяких разных блюд и буду есть столько, пока не лопну. Может, так я уберу из памяти вкус моей прежней еды?
Интересно, а этот караванщик так ни разу и не спросил, как меня зовут, хотя кольцо аристократа точно видел. Ему пофиг или у них не принято расспрашивать?
Ладно, за этими расспросами можно потом и путь скоротать. А сейчас надо спать и набираться сил. Источник полный, тело вроде отдохнуло, а вот голова гудит. Все, сплю… Ведь вечер утра мудренее…
Очнулся я от того, что кто-то громко ломился ко мне снаружи.
Повел рукой, и камни послушно ушли в землю. Сон схлопнулся, как мыльный пузырь. Боги, битвы, туманное существо — да, опять этот глупый сон! — всё исчезло, осталась только ночь, звезды над головой и смутная фигура, склонившаяся надо мной.
— Господин, — голос был тихим, уважительным, с хрипотцой. — Господин, пора.
Я сел, протирая глаза. Голова гудела, во рту пересохло, но тело отдохнуло — спал я, видимо, долго.
Передо мной стоял человек. Невысокий, сухощавый, в длинном темном балахоне, с платком на голове, из-под которого торчала седая борода. Глаза — черные, живые, умные. Он смотрел на меня с опаской и любопытством одновременно.
— Ты кто? — спросил я хрипло, еще не совсем соображая, где нахожусь.
Все-таки усталость последних дней сильно отразилась на голове, память явно буксовала.
— Нахир аль Хазред, — человек склонил голову. — Хозяин каравана. Я нашел тебя у оазиса, господин. Ты спал, как мертвый. Я ждал, пока ты проснешься.
Ага, вспомнил. Оазис, пальмы, вода. Я вырубился прямо на песке, прислонившись к дереву. И этот тип меня нашел, хотел сделать рабом.
— Долго я спал?
— Весь день и часть ночи, господин. Время пришло. Мы должны идти. Мой караван готов к выходу. Если ты хочешь идти с нами — идем. Если нет — я оставлю тебе воду и еду.
Я посмотрел на него. Мага он во мне чувствовал — это было очевидно. По тому, как держался, как подбирал слова, как избегал резких движений. Боялся. Уважал. Но не лебезил. В голове щелкнуло и все стало на свои места.
— Я с тобой, — сказал я.
Нахир кивнул, будто другого ответа и не ждал.
— Тогда идем, господин. Караван ждет.
Пятнадцать верблюдов. Огромные, горбатые, они лежали на песке, жевали жвачку и смотрели на нас с философским презрением, на которое способны только верблюды.
Рядом с ними суетились люди — четверо или пятеро, в таких же балахонах, молчаливые, быстрые.
— Грузимся, — коротко бросил Нахир.
Он подвел меня к одному из верблюдов — молодому, с рыжеватой шерстью.
— Это твой, господин. Идти верхом или пешком — решай сам. Верблюд послушный.
Я посмотрел на животное. Верблюд посмотрел на меня. Я понятия не имел, как на них ездят.
— Пойду пешком, — решил я. — Привычнее.
Нахир кивнул, не удивляясь.
Через несколько минут караван тронулся. Верблюды вставали нехотя, с кряхтеньем и стонами, потом выстраивались в цепочку. Люди спокойно и без суеты заняли свои места — кто верхом, кто пешком рядом.
Я шел рядом с Нахиром, который вел головного верблюда.
— А теперь смотри, господин, — сказал он и достал из-за пазухи небольшой предмет.
Камень. Обычный с виду, серый, с красными прожилками. Но от него тянуло магией — слабой, но очень аккуратной, тонкой работы.
— Артефакт иллюзий, — пояснил Нахир, видя мой взгляд. — Старый, еще с древних времен. Он скрывает караван.
Он активировал его, и мир вокруг поплыл.
Это было странное чувство — будто воздух сгустился, стал вязким. Звуки приглушились: шаги верблюдов, их сопение, голоса людей — всё стало далеким, нереальным.
Я обернулся и увидел, что следы, которые мы оставляли на песке, исчезают сами собой, будто их заметает невидимая рука.
— Никто не увидит, не услышит, не найдет, — с гордостью сказал Нахир. — Древняя магия. Великая магия.
— Откуда он у тебя? — спросил я, мысленно облизываясь.
Многоразовый артефакт — редчайшая вещь. Вот бы узнать, как он работает.
— От отца. А отцу — от деда. А деду — от прадеда. Так и передается, господин. В нашей семье всегда были караванщики. И всегда был этот камень.
Мы шли в тишине, нарушаемой только приглушенным шорохом песка. Я смотрел на звезды и думал о доме. О магофоне, спрятанном в кольце. О том, сколько времени прошло.
— Давно ты в пустыне, господин? — спросил Нахир.
— Не знаю, — честно ответил я. — Потерял счет. Думал две недели, а кажется прошла целая вечность.
— Это бывает, — кивнул он. — Пустыня забирает время. Она здесь хозяйка.
Он помолчал, потом добавил:
— Но ты не похож на тех, кто просто заблудился. Ты пахнешь магией. Старой, сильной. И смертью.
Я покосился на него. Нахир смотрел вперед, на темные барханы.
— Там, откуда я пришел, было много смерти, — сказал я.
— Я знаю, господин. Я чую такие вещи. Ты убивал. Много. И не людей.
— Откуда знаешь?
— Я старый, господин, — усмехнулся Нахир. — Я видел много магов. Те, кто убивал людей, пахнут иначе. Злее, что ли. А ты пахнешь… чем-то древним. Чем-то, что не должно было ожить. Ты сражался с мертвыми?
— Сражался, — коротко ответил я.
— Тогда я рад, что ты идешь с нами, господин. Сильный воин всегда пригодится любому каравану.
Мы шли дальше. Верблюды мерно покачивались, луна плыла по небу, и время тянулось медленно, как патока.
— Расскажи про пустыню, — попросил я, чтобы скоротать ночь. — Что здесь водится? Чего бояться?
Нахир оживился. Видимо, он любил поговорить, а в караване с молчаливыми погонщиками это удавалось редко.
— О, господин, — начал он. — Пустыня полна чудес и ужасов. Днем она кажется пустой, только песок и солнце. Но ночью… ночью она оживает.
— Например?
— Например, гули. Ты слышал про гулей?
— Мельком.
— Это твари, которые питаются мертвечиной. Но не простой — они ищут свежие могилы, разрывают их, жрут покойников. Иногда нападают на живых, если голодны. Бегают быстро, почти невидимы в темноте. От них спасаются только огнем и сталью. Магия на них действует плохо — они к ней привыкли.
— Интересно, — сказал я. — А еще?
— Еще есть джинны и иблисы, — Нахир понизил голос. — О, это страшные твари, господин. Не те, о которых сказки рассказывают, что исполняют желания. Настоящие джинны — это духи пустыни. Древние, злые. Они могут принять любой облик — человека, зверя, песка, ветра. Могут свести с ума, завести в гиблое место, высосать жизнь. Маги с ними иногда договариваются, но это опасно. Джинны не любят людей. Мы для них — как муравьи.
Я вспомнил битву богов во сне. Джинны были из той же оперы — древние, могущественные, чуждые.
— Ты их видел? — спросил я.
— Нет, господин, и слава богам. Мой дед видел. Он рассказывал, как джинн погнался за их караваном. Трое суток гнался, принимая то облик ветра, то облик шакала, то облик человека без лица. Они отбивались молитвами и амулетами. Дошли не все.
Я кивнул, обдумывая услышанное. Пустыня была не просто пустым местом — она была живой, населенной тварями пострашнее гробничных мумий.
— А сокровища? — спросил я. — Говорят, в пустыне много спрятанных сокровищ.
— Говорят, господин, — Нахир хитро прищурился. — И это правда. Древние города засыпало песком. Целые дворцы, храмы, гробницы. Там, внизу, лежат золото, камни, амулеты, оружие. Но никто не знает точно, где копать. Пустыня ревниво хранит свои тайны.
— Еще я слышал о древних захоронениях, что устраивали в пещерах…
— О, пещеры! — Нахир оживился еще больше. — В горах на западе, говорят, есть пещеры, где спрятаны сокровища древних царей. Целые залы, полные золота. Но туда никто не ходит.
— Почему?
— Потому что пещеры охраняют стражи. Не люди, господин, не гули, даже не джинны. Что-то другое. Древнее. Те, кто пытался войти, не возвращались. Или возвращались безумными.
— Я был в одной гробнице, — сказал я негромко. — Там тоже было много стражи.
Нахир посмотрел на меня с новым уважением.
— И ты вышел, господин?
— Вышел.
— Значит, боги тебя хранят. Или ты сам себе бог.
Я усмехнулся. Бог из меня был так себе — заросший, грязный, в рваной одежде. Нет, так-то я уже приоделся, но вот когда вышел… М-да, не будем о плохом. При российском дворе, если бы я там показался в таком виде, точно бы произвел фурор. Правда, потом дворец пришлось бы проветривать, да откачивать особо впечатлительных дам. Уверен, даже запах мокрого козла рядом со мной сошел бы за изысканный аромат.
— Расскажи про войны, — попросил я. Время тянулось медленно, и мне, успевшему отвыкнуть от человеческой речи, хотелось ее больше слышать. — Здесь воевали?
— О да, господин, — Нахир махнул рукой в темноту. — Вся пустыня — одно большое поле битвы. Тысячи лет люди сражались здесь. С другими людьми, с демонами, с джиннами. Есть места, где песок до сих пор красный от крови, и никто не может даже приблизиться к ним. Где по ночам слышны крики воинов и хохот демонов.
— И кто с кем воевал?
— По-разному, господин. Древние цари воевали за воду, за земли, за власть. Потом пришли захватчики с востока, с запада. Жгли города, убивали людей. А потом — демоны. Самое страшное было, когда из гробниц полезла нечисть. Вот тогда люди объединились. Все — от магов до простых пастухов. Стояли насмерть. И отстояли.
Он замолчал, глядя на звезды.
— Мой прапрадед участвовал в той битве. Говорят, он убил троих демонов, прежде чем пал. Его имя высечено на камне в храме воинов.
— Ты гордишься им, — сказал я.
— Конечно, господин. Он сделал то, что должен. Защитил своих. Это главное.
Я снова подумал о доме. О тех, кого я должен защитить. О том, что если не вернусь скоро, может случиться что-то ужасное. Я не знал, что именно — просто чувство, липкое, тревожное, не отпускало. Моя пропажа наверняка поставила всех на уши, и я даже предположить не мог, что в гневе может сделать дядя. Про отца я вообще молчу — терпением его боги точно обделили, хотя мудрости дали с лихвой.
— А что за стражи у Кара Алхет? — спросил я. — Ты их вообще видел?
Нахир помрачнел.
— Пустынные стражи, господин. Их создали древние маги, чтобы охранять оазис. Они охраняют его снаружи, мы изнутри. Стражи не всегда были стражами. Когда-то это были люди. Лучшие воины своего времени, преданные фараону до смерти. Они поклялись охранять Кара Алхет ценой жизни. И когда пришло время умирать, они не ушли. Маги того времени — великие маги, не чета нынешним — сделали так, что воины остались. Но остались не людьми.
Нахир понизил голос, хотя вокруг никого не было, только мирно бредущие верблюды и сонные погонщики, которые замыкали караван. В центре ехали женщины и дети.
— Их тела истлели, господин. Осталась только суть. То, что делает воина воином — ярость, верность, ненависть к врагам. Это заключили в песок и камень. И теперь стражи — это пустыня. Они везде, где песок, и нигде конкретно.
— Как это понять? — спросил я.
— А вот так, господин. Они могут выйти из любого бархана. Из ветра, из тьмы. У них нет лиц, но они смотрят. У них нет голосов, но они говорят. У них нет мечей, но они убивают.
Он провел рукой по песку, словно гладил что-то живое.
— Зачастую они выглядят как люди в черных балахонах. Но под балахонами — пустота. Только песок, который пересыпается, когда они двигаются. И глаза. У них есть глаза — желтые, светящиеся, без зрачков. Эти глаза видят всё. Даже то, что у тебя в душе, господин.
— И что они делают? Просто стоят?
— Нет, господин. Они спрашивают. Каждого, кто подходит к Кара Алхет, они спрашивают. Вопрос всегда разный. У одного могут спросить про имя матери. У другого — про самый страшный грех. Третьему — про то, зачем он пришел. И если ответ не тот, если дрогнешь, если соврешь, если испугаешься слишком сильно — они забирают.
— Забирают?
— Забирают в песок, господин. Ты просто исчезаешь. И становишься частью пустыни. Говорят, те, кого забрали, иногда кричат по ночам. Ветер доносит их голоса.
Я представил себе это. Желтые глаза в темноте, пустота под балахоном, вопрос, от которого зависит жизнь. Жуть.
— А если ответить правильно?
— Тогда они пропускают, господин. Расступаются, как туман, и ты идешь дальше. Но никто не знает, какой ответ правильный. Он меняется. Стражи чувствуют ложь. Чувствуют страх. Чувствуют зло. Если ты пришел с чистым сердцем и правдой — может, пропустят. А может, и нет.
Он развел руками.
— Такая у них природа, господин. Они не злые и не добрые. Они просто стражи. Их дело — охранять. И они делают это тысячу лет.
— А пробовали с ними драться?
Нахир усмехнулся.
— Пробовали, господин. Много раз. Маги пробовали, воины, целые отряды. Никто не прошел. Против стража бесполезен меч — он разрубит пустоту. Бесполезна магия — стражи часть пустыни, а пустыня древнее любой магии. Их нельзя убить, потому что они уже мертвы. Их нельзя прогнать, потому что они везде.
— И даже ты будешь отвечать перед ними? У тебя же есть доступ, ну, типа по крови и все такое.
— Даже я, исключений нет. Все, кто входят в Кара Алхет, проходят проверку. Ошибусь, и песок поглотит меня, как и моих людей. Они связаны со мной клятвой — умру я, умрут и они.
— Тогда зачем ты таскаешь их за собой? Пусть бы спокойно жили в оазисе.
— Мы… Мы не можем надолго расставаться друг с другом. Это сложно объяснить, господин, просто поверьте. Но и без торговли нам не жить. Да и не могу я долго сидеть на одном месте. Хотя и всегда возвращаюсь обратно, пусть и не надолго.
— Тебе не кажется, что ваша служба… бессмысленна? Уже давно нет прежних династий фараонов, и о вас просто никто не знает.
— Может быть, — кивнул он. — Но мы такими созданы и изменить ничего не можем.
Мы шли дальше. Луна поднялась высоко, звезды мерцали холодным светом. Где-то вдалеке завыл шакал — тоскливо, протяжно.
— Джинны иногда воют так, — заметил Нахир. — Чтобы путников пугать.
— Пугают?
— Иногда. А иногда просто играют. Им скучно, господин. Они живут тысячи лет. Развлечений мало.
Я представил себе древнее существо, которое от скуки пугает людей в пустыне. Грустная картина.
— А ты боишься джиннов? — спросил я.
— Боюсь, господин. Кто не боится — тот глуп или мертв. Но я уважаю их. Они старше нас, сильнее. Мы для них — пыль. Но пыль тоже может быть опасна, если попадет в глаза.
Я усмехнулся. Хорошая метафора.
Караван медленно двигался вперед. Верблюды покачивались, люди молчали, только песок шуршал под ногами. Время тянулось, и я начал клевать носом.
— Отдохни, господин, — сказал Нахир. — Иди к верблюду, поспи в седле. Я разбужу, если что.
— Не упаду?
— Не упадешь. Верблюд идет ровно. Держись за луку.
Я послушался. Подошел к своему рыжему верблюду, кое-как взгромоздился на него, ухватился за что-то торчащее спереди и закрыл глаза.
Верблюд покачивал меня, как в люльке. Мысли текли лениво, сонно. Я думал о доме, о гробнице, о фараоне, о битве богов. Все смешалось в голове в один большой ком.
Сквозь дрему я слышал, как Нахир тихо переговаривается с погонщиками. О чем — не разбирал, слова сливались в монотонный гул.
Потом был провал.
— Господин, — голос Нахира выдернул меня из сна. — Господин, просыпайся. Пришли.
Я открыл глаза. Было все еще темно, но восток начинал светлеть — первые признаки рассвета.
Караван стоял. Впереди, в низине между барханами, темнела зелень. Пальмы, кусты, трава. Маленький оазис, едва заметный в предутренней мгле.
— Это Фаюм, — словно услышал мои мысли Нахир. — Маленький оазис. Здесь мы остановимся на день. До Кара Алхета — один вечерний переход. Завтра будем на месте.
Я сполз с верблюда. Ноги затекли, спина болела, но я был рад, что мы дошли.
Оазис был крошечным. Родник, несколько пальм, пара кустов — и всё. Мы едва поместились. Верблюдов уложили на песке, люди разбили шатры, кто-то уже разводил огонь.
— Отдыхай, господин, — сказал Нахир. — Завтра будет трудный день. Стражи не любят, когда их беспокоят.
Я кивнул, отошел к пальме, сел на песок, прислонившись спиной к стволу.
Завтра. Завтра я буду в закрытом оазисе. Завтра, может быть, смогу позвонить. Если, конечно, там есть сеть. Если магофон оживет. Если меня не убьют стражи.
Слишком много «если»…
Я перекусил уже привычной едой, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. На этот раз защиту ставить не стал — только окутался воздушным щитом. Не знаю, почему, я был уверен, что на меня не нападут — смысла в этом не было. Потому что завтра меня или убьют эти самые стражи, или я войду в закрытый оазис, но не на правах гостя, а на правах господина…
На этот раз я проснулся сам — бодренько так. Открыл глаза — темно, звезды сияют. Лагерь уже потихоньку шевелится.
О, вон уже и Нахир идет и явно что-то вкусное несет. Ох, ну да — шикарный стол. Мясо, финики, орехи, немного хлеба. Ресторанное меню нервно курит в сторонке.
Поел, чуть размялся, разгоняя кровь по жилам. Построил глазки неведомой девчушке, у которой были видны только глаза, все остальное было замотано в тряпки. Потом опомнился — фиг его знает, что там за «красотка» скрывается! Не зря же лицо закрыла.
Сегодня вместо чая или подслащенной воды пили кофе — крепкий, но на удивление вкусный. Бодрило так, что аж бежать захотелось.
— Сегодня мы будем на месте, господин. Ты все еще уверен в своем решении идти вместе с нами?
— Вариант такой, что вариантов нет. Предчувствие у меня дурное, Нахир, надо побыстрей с домом связаться. Иначе быть беде. Так что пойду, а там будь что будет.
— Твой выбор — твой путь, — поклонился он и отправился готовить верблюдов к очередному переходу.
На этот раз я идти пешком поленился, поэтому лихо запрыгнул на рыжего верблюда, который, кажется, и не почувствовал меня на себе, продолжая меланхолично что-то жевать.
— Хать-хать-хать! — выкрикнул Нахир, и наши корабли пустыни пришли в движение, сразу взбодрившись. И даже, кажется, пошли чуть быстрей, ощущая приближение к дому.
На этот раз я ехал сразу за Нахиром, потому как места тут опасные, могло всякое случиться. От некоторых тварей пустыни, как я понял по рассказам Нахира, никакие артефакты не спасут.
Шли мы вроде ровно, но мне почему-то казалось, что караван все время петляет, как змея по песку. То чуть вправо заберем, то влево. Я понятия не имел, как караванщики тут вообще ориентируются. Быть может, по звездам? Тут они ведь особенно яркие.
На всякий случай я тоже задрал голову к небу и попытался запомнить их расположение. Получилось, если честно, так себе. Потом плюнул, незаметно достал магофон и сделал пару снимков. Вот теперь нормально.
Так всю дорогу и щелкал, чтобы, значит, потом, если понадобится, найти дорогу. Геолокации тут, понятно, не было, но хоть такие ориентиры будут.
Остановок не делали. Ну, почти. Один раз тормознули на пару минут, чтобы оправиться, и двинулись дальше.
Свой зад я укрепил эфиром воздуха, иначе все точно бы отвалилось. И еще постоянно приходилось разгонять кровь, чтобы ничего не отекло. Сильной магией пользоваться было нельзя, всякие гады ее издалека чуют.
И ничего не предвещало беды — дорога хоженая, давно известная. Но я был бы не я, если бы все прошло гладко и обыденно.
В какой-то момент Нахир вдруг напрягся, закрутил головой, стал чаще дышать, открыв рот, будто пробуя воздух на вкус. А потом замер, подняв вверх кулак. Караван тут же остановился.
— Песчаные волки, — бросил он непонятную фразу. — К бою!!!
Все мужики, включая ничего не понимающего меня, спрыгнули с верблюдов, защелкали затворы автоматов, активировались личные артефакты.
— Что за волки? — спросил я, пока еще не понимая, что делать, но уже готовясь бить морды, хоть волкам, хоть собакам сутулым.
— Злые духи, которых тут ранее никогда не было. Слишком близко к Кара Алхету. Они боятся приближаться к нему, стража их не любит. А вот сейчас рискнули. Что-то или кто-то их приманивает, вот они и забыли об осторожности, — посмотрел он на меня.
— Эй, я вообще не при делах! — когда я понял, что он имеет в виду, моему возмущению не было предела.
— Сотни лет их уже не виделив этих краях, но стоило тебе оказаться у нас в караване, как они объявились. Выводы делай сам, господин.
— Сделаю, но потом. Как их мочить-то? Косточку бросить куда подальше или сразу огненным шаром в морду?
— Я… не знаю, — посмотрел он на меня. — Никогда прежде с ними не сталкивался. Слышал о них, но не видел.
— И что ты слышал? Давай, быстрей соображай, а то даже я уже слышу их голодный вой!
— Песчаные волки — одержимая злыми духами нежить…
— Мертвяки, что ли?
— Не совсем, господин. Это, скорей, искусственно созданные големы из мертвой плоти, которая вроде как имунна к магии. Их шкура прочней стали, а зубы способны грызть даже камень. Их скорости завидует ветер, а ярости…
— Да понял я тебя, понял. Они такие крутые неубивашки, и нам всем сейчас будет плохо. Есть какая-нибудь острая железка, на тот случай, если огонь в пасть не пройдет?
— Возьмите это оружие, — он протянул мне меч. — У меня еще один есть, но боюсь, он будет бесполезен.
— Да и ладно. Я уже один раз умирал, так что не стоит бояться смерти. Становитесь в круг, женщин и детей в центр, а мы по краям встанем — авось и сдюжим.
В черных глазах Назира плескался страх, но он тут же мотнул головой и принялся быстро раздавать приказы. Пара минут, и вот уже караван застыл, готовясь принять удар.
Направление, откуда шли на нас волки, было понятно — они неслись вперед, подбадривая себя воем, и ни о какой тактике и понятия не имели.
Я, как самый глу… в смысле, храбрый и сильный, вышел вперед, являя собой образ героический и местами даже красивый. Поза, в которой я замер, уж точно хорошо бы смотрелась на обложке какого-нибудь женского журнала — меч в руке, спина прямая, взгляд устремлен в даль… Ну чем не влажная мечта всех дам?
Стая вынырнула из марева, и я наконец увидел их вблизи.
Два метра в холке. Шерсть — серая, свалявшаяся, с проплешинами, сквозь которые виднелась темная, будто дубленая кожа. Морды — вытянутые, с челюстями, что раскрывались явно шире, чем положено природой. Глаза без зрачков, желтые, горящие даже при свете солнца. Они, увидев цель, неслись уже молча, только песок шуршал под их когтями, и это было страшнее любого воя.
— Тридцать… тридцать пять… — нервно бормотал кто-то рядом.
— Не считай, — оборвал я. — Бей.
Первый волк прыгнул, целя в парня с автоматом. Тот выстрелил — очередь вошла зверю в грудь, но даже не задержала. Волк рухнул на него, и я услышал хруст костей и крик, оборвавшийся на полуслове.
— Держать строй! — заорал я, бросаясь вперед.
Меч вошел волку в бок. Лезвие скользнуло по шкуре, как по металлу, но я вложил силу — всю, что была, и клинок пробил плоть.
Волк взвизгнул, развернулся ко мне, и я увидел его пасть вблизи — ряды желтых зубов, каждый размером с палец, и черную пустоту глотки.
Я рубанул снова, по морде. Меч рассек губу, выбил клыки, и волк отшатнулся. Но на его место уже лезли другие.
— Не отступать! — орал Нахир где-то справа. — Держать круг!
Я рубил. Бил, колол, уворачивался. Волки атаковали со всех сторон, их было слишком много, они не чувствовали боли, не боялись смерти. Убитый падал, но остальные перепрыгивали через него и снова бросались на нас.
Краем глаза я видел, как погонщик слева от меня взмахнул саблей и тут же упал — волк сбил его с ног и вцепился в горло. Кровь хлестнула фонтаном, и я понял — еще немного, и нас загрызут вот так же.
— В круг! — крикнул я. — Все в круг, спинами друг к другу!
Мы сбились плотнее, прикрывая женщин и детей, которые жались к верблюдам. Теперь нас осталось девять. Потом восемь — еще один погонщик упал, разрубленный почти пополам.
Я бил и бил. Меч в руках стал продолжением тела, я не думал, не рассчитывал удары — просто рубил, колол, отбрасывал тварей ногами. Волки рычали, визжали, но не отступали.
— Господин! — крикнул кто-то сзади.
Я обернулся — волк прорвался к центру, к женщинам. Огромный, старый, с белой мордой, он тянулся к девочке лет десяти, которая застыла от ужаса. Как она оказалась тут? Не успела убежать?
Я прыгнул. Не думая, не целясь — просто прыгнул, вложив в прыжок весь эфир, который оставался. Меч вошел волку в загривок, пробил шкуру, хребет, вышел снизу. Тварь рухнула, придавив меня тушей. Я выполз из-под нее, тяжело дыша, и увидел глаза девочки — огромные, черные, полные слез.
— Назад, — сказал я. — К верблюдам. Быстро.
Она побежала. Я поднялся и снова встал в строй.
Время потеряло смысл. Остался только свист стали, визг зверей, хриплое дыхание людей. Я перестал считать убитых волков — их было слишком много. Перестал считать убитых людей — было страшно. Просто рубил, пока могли руки.
— Нахир! — крикнул я.
— Здесь, господин!
— Много их еще?
— Не знаю!
Я видел, как он рубится — караванщик держался молодцом, его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы на мордах волков. Рядом с ним упал еще один погонщик — молодой парень, которого я запомнил по утреннему привалу. Он улыбался тогда, собирая палатку.
Сейчас он лежал с разорванным горлом и смотрел в небо пустыми глазами.
— Твари! — заорал я и бросился в самую гущу.
Я рубил направо и налево, не глядя, не слушая, просто пробивая себе дорогу через тела. Волки кусали меня, рвали одежду, царапали кожу, но эфир еще держал — не давал умереть, затягивал раны, толкал вперед.
— Господин, назад! — услышал я крик Нахира.
Но я не мог отступать. Я должен был убить их всех.
В центре стаи стоял вожак. Белый, огромный, с красными глазами, он не участвовал в битве — просто смотрел, как гибнут его подчиненные. Я рванул к нему, расталкивая волков, как кегли.
Вожак заметил меня. Повернул голову, оскалился.
— Иди сюда, — прохрипел я. — Иди к папочке. Кушать подано.
Он прыгнул.
Мы столкнулись в воздухе. Его когти полоснули по груди, мои руки вцепились в шкуру. Мы покатились по песку, рыча, кусаясь, убивая друг друга. Я всадил кинжал ему в глаз — он взвыл, попытался стряхнуть меня, но я держался. Второй глаз — еще один удар. Вожак забился, рухнул, придавив меня тушей.
Я лежал под ним и смотрел в небо. Надо мной сражались — волки добивали людей, люди добивали волков. Я не мог пошевелиться — слишком тяжелым оказался вожак.
— Нахир! — позвал я. Голос вышел хриплым, слабым.
— Господин!
Его руки ухватили меня, потащили из-под туши. Я выполз, встал на четвереньки, потом поднялся.
Волки отступали. Те, кто остался в живых, пятились, огрызаясь, но уже без прежней ярости. Вожак был мертв, и это стало переломным моментом в бою.
— Не отпускайте! — заорал я. — Добить!
Мы бросились следом. Рубили убегающих, не давая уйти. Я помню, как гнался за одним — большим, серым, с рваным ухом — и рубил, пока он не упал.
Потом тишина.
Я стоял посреди поля, усеянного телами. Волки, люди, кровь, песок — всё смешалось в одну бурую массу. Рядом со мной стоял Нахир, тяжело дыша, опираясь на саблю.
— Сколько? — спросил я.
Он оглянулся на круг, где женщины уже выли над телами.
— Четверо, господин. Четверо наших. Еще трое сильно ранены.
Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Кожа была разодрана в нескольких местах, сквозь рваную одежду виднелись раны, которые уже начинали затягиваться.
— А волков?
— Все, господин. Тридцать семь штук.
Я кивнул. Говорить не хотелось. Хотелось лечь и не вставать.
Но нельзя.
— Забираем тела, — сказал я. — И идем дальше.
Нахир посмотрел на меня с удивлением.
— Сейчас, господин? Люди еле стоят.
— Сейчас, — я мотнул головой в сторону, откуда пришли волки. — Там может быть еще. Если останемся, они придут на запах крови.
Он понял, кивнул и пошел к людям — отдавать приказы.
Я опустился на песок и закрыл глаза. Всего на минуту. Чтобы перевести дух.
Через полчаса караван снова двинулся в путь. Верблюды шли медленно, люди — еще медленнее. Четыре тела, завернутые в ткань, лежали на спинах животных, раненных тащили на волокушах. Рядом шли женщины, не плакали — выли, тихо, протяжно, как ветер в пустыне.
Я плелся в хвосте, едва передвигая ноги. Эфир почти кончился, раны болели, голова кружилась. Рядом шел Нахир — молча, глядя под ноги.
— Ты хорошо дрался, господин, — сказал он наконец.
— Ты тоже.
— Я старый. Мне не привыкать.
— А мне привыкать, — я усмехнулся. — Но, кажется, уже…
Мы шли дальше. Впереди, за барханами, ждал Кара Алхет. И стражи. И, может быть, звонок домой.
Если мы дойдем.
— Дойдем, господин, — сказал Нахир, будто прочитав мои мысли. — Обязательно дойдем. Боги видели, как мы дрались. Они помогут.
— Богам плевать, — ответил я. — Мы сами себе помощь.
Нахир ничего не сказал. Только кивнул и пошел быстрее, догоняя караван.
Я остался один в хвосте. Смотрел на следы, которые оставляли верблюды, и думал о доме. О магофоне в кольце. О том, что если я не успею, случится что-то ужасное.
Что-то уже случилось. Четверо людей простились с жизнью. Но мы шли дальше.
— Простите, ребята, — сказал я тихо. — Не уберег.
Ветер унес мои слова, смешал с песком и развеял над пустыней.
Четыре часа мы шли, едва передвигая ноги.
Четыре часа, которые растянулись в вечность. Песок, песок, песок — бесконечные барханы, которые сменяли друг друга, как кадры старого немого кино. Люди молчали. Даже женщины перестали выть — только всхлипывали иногда, глядя на тела, что покачивались на спинах верблюдов.
Я плелся последним, чувствуя, как каждая мышца молит о пощаде. Эфира почти не осталось — крохи, которых хватало только на то, чтобы не рухнуть. Раны затянулись, но под рваной одеждой ныли багровые шрамы. Грудь саднило там, где когти вожака пропахали борозды.
Нахир снова шел впереди, ведя головного верблюда. Он не жаловался, не просил остановиться — просто шел, вцепившись в поводья побелевшими пальцами. Иногда он оглядывался на меня, и в его глазах я читал благодарность. И страх. Страх перед тем, что ждет впереди.
— Скоро, господин, — повторил он в очередной раз. — Уже скоро.
Я не ответил. Просто шел.
Рассвет забрезжил неожиданно. Только что было темно, и вдруг горизонт начал светлеть, наливаясь персиковым, розовым, золотым. Звезды гасли одна за другой, и небо становилось огромным, пустым, равнодушным.
— Вон там, господин, — Нахир указал рукой вперед.
Я присмотрелся. Сначала ничего не было — только песок и марево, которое всегда встает над пустыней на рассвете. Но потом в этом мареве я увидел зелень. Размытую, нечеткую, будто нарисованную акварелью по сырому холсту.
— Кара Алхет? — спросил я, уже зная ответ.
— Он самый, господин. Закрытый оазис.
Караван прибавил шагу. Даже верблюды, кажется, почуяли воду и зелень — они зашевелили ушами, зафыркали, ускорились. Люди ожили, зашептались, задвигались быстрее.
Я тоже ускорился. Чувство приближения — странное, тревожное — сдавило грудь. Там, в этом мареве, меня ждал ответ. Или смерть.
Марево приближалось. Уже можно было разглядеть пальмы — настоящие, высокие, с раскидистыми кронами. Уже потянуло влагой — едва уловимо, но это было прекрасно после недель сухого воздуха.
— Господин, — Нахир остановился и повернулся ко мне. — Господин, дальше ты пойдешь сам.
Я не понял сначала. Потом до меня дошло.
— Стражи?
Он кивнул. Лицо его было серым, измученным, но в глазах горела решимость.
— Я проведу караван, господин. Меня примут. Но ты… Ты чужой. Они не пропустят тебя просто так.
— Так я пойду к ним с тобой.
— Нельзя, господин. Если я приведу чужака, они могут не пропустить никого. Пойми…
Он замолчал, подбирая слова. Потом посмотрел на меня — прямо, открыто, с болью.
— Я боюсь, господин. Не за себя — за них, — он кивнул на караван. — Женщины, дети. Если мы не войдем, мы погибнем в пустыне. Волки были только первыми. Будут другие.
Я смотрел на него и понимал: он прав. Чужие законы, чужой мир. Я здесь никто.
— Иди, — сказал я. — Я справлюсь.
Нахир бросил на меня взгляд — извиняющийся, виноватый, благодарный. Потом развернулся и пошел вперед, ведя караван за собой.
Я остался стоять на месте.
Они вошли в марево — верблюды, люди, тела погибших. Марево дрогнуло, приняло их, сомкнулось за последним погонщиком. И стало тихо.
Я стоял один.
Ветер дул в лицо — горячий, сухой, он трепал волосы, забивал рот песком. Я смотрел на марево, за которым скрылся караван, и ждал. Чего? Не знаю. Может, стражи. Может, смерти. Может, чуда.
Я даже не понял сначала, откуда они взялись. Просто в какой-то момент я увидел их — десять фигур, стоящих полукругом в десяти шагах от меня. Они будто выросли из пустыни, соткались из марева и утреннего света.
Пустынные стражи. И, кажется, мне они совершенно не рады.
Что ж, раз они стоят между мной и звонком домой, то тем хуже для них.
Я повел плечами, разгоняя кровь, и посмотрел на тех, кому сейчас буду бить морды. Ну, или они мне — тут как пойдет…
Я даже не понял сначала, откуда они взялись. Просто в какой-то момент я увидел их — десять фигур, стоящих полукругом в десяти шагах от меня. Они будто выросли из пустыни, соткались из марева и утреннего света.
Пустынные стражи. И, кажется, мне они совершенно не рады.
Что ж, раз они стоят между мной и звонком домой, то тем хуже для них.
Я повел плечами, разгоняя кровь, и посмотрел на тех, кому сейчас буду бить морды. Ну, или они мне — тут как пойдет…
Черные балахоны скрывали тела. Капюшоны были надвинуты низко, пряча лица. Они стояли неподвижно, и только ветер шевелил края одежд. Ни звука, ни движения, ни дыхания.
Я смотрел на них и вспоминал рассказ Нахира.
«У них нет лиц. Под балахонами — пустота. Только песок, который пересыпается, когда они двигаются. И глаза. Желтые глаза».
Я всмотрелся в темноту под капюшонами. Сначала ничего не было видно. Потом — вспыхнули.
Десять пар желтых глаз. Без зрачков, без век, без выражения. Они просто горели в темноте капюшонов, смотрели на меня, прожигали насквозь.
Я стоял, не двигаясь. Ветер дул, трепал волосы, бросал в лицо песок. Стражи тоже стояли — десять черных статуй, десять смертей, застывших в ожидании.
Сколько мы так простояли? Минуту? Час? Вечность?
Я потерял счет времени. Были только я, они и ветер. Глаза горели, не мигая, не отводя взгляда. Я смотрел в ответ, стараясь тоже не моргать, не показывать страха.
Но страх был. Холодный, липкий, он поднимался изнутри, сжимал горло, леденил пальцы. Я помнил, что говорил Нахир: стражи спрашивают. Каждого, кто подходит, они спрашивают. И если ответ не тот — забирают в песок.
Но они молчали.
Ни вопросов, ни звуков, ни движений. Просто стояли и смотрели. Ждали.
Я ждал тоже. Чего они хотят? Чтобы я заговорил первым? Чтобы попросил? Чтобы напал?
В голове проносились мысли — быстрые, обрывочные, панические. Может, слово Нахира сработало бы. Но я не знал слова. Может, нужно что-то другое — жест, поклон, жертва.
У меня ничего не было. Только я сам и пустые руки.
Желтые глаза горели. Ветер выл.
И вдруг меня накрыло.
Усталость. Злость. Отчаяние. Все, что копилось неделями, месяцами, вечностью — все выплеснулось наружу одним горячим, тяжелым комом.
Сколько можно? Сколько можно ждать, бояться, прятаться⁈ Я прошел гробницу, прошел фараона, прошел волков, прошел пустыню. Я убивал мертвых, дрался с нежитью, жрал крыс сырыми и спал на песке. Я стал тем, кем стал — хищником, зверем, машиной для выживания.
И теперь какие-то тряпичные куклы с фонариками вместо глаз будут меня пугать⁈
— Да пошли вы, — сказал я вслух.
Голос прозвучал хрипло, но твердо. Я шагнул вперед.
Стражи не шелохнулись. Только глаза вспыхнули ярче — будто удивились.
Второй шаг. Третий. Я шел прямо на них — на десять черных фигур, загораживающих путь к оазису. Шел, сжимая кулаки, готовясь к удару.
Магии не было. Оружия не было. Только голые руки и злость, которая кипела внутри.
— Я прошел через ад, — сказал я, приближаясь. — Через гробницу, через фараона, через волков. Я жрал крыс и спал в песке. Я терял людей и убивал тварей. И вы думаете, я остановлюсь перед вами?
Пятый шаг. Я уже видел балахоны вблизи — ткань, старую, выцветшую, но плотную. Под тканью — пустота. Только пересыпается песок.
— Мне надо домой, — продолжил я. — Там меня ждут. Там, если я не вернусь, случится что-то ужасное. Я не знаю что, но я чувствую. И я вернусь. Хотите вы этого или нет.
Шестой шаг. Я почти вплотную приблизился к центральному стражу. Желтые глаза смотрят в упор, горят, прожигают. Но я не отвожу взгляда.
— Я не знаю ваших правил, — сказал я. — Не знаю пароля. Не знаю, что вы хотите услышать. Но я знаю одно — я не отступлю. Не сейчас. Не после всего.
Седьмой шаг. Мы стоим лицом к лицу. Вернее, я стою лицом к капюшону, под которым — пустота и глаза.
— Убирайтесь с дороги, — велел я тихо. — Или я пойду по вам.
Тишина.
Ветер стих. Даже песок перестал шуршать. Мир замер, сжался до точки — до меня и десяти стражей, застывших в последнем противостоянии.
Я сжал кулаки. Эфир есть, сила тоже — та, что в мышцах, в костях, в злости. Та, что помогла выжить там, внизу. Та, что сделала меня хищником.
Я шагнул вперед.
Прямо на них. Готовясь ударить.
— Мы те, кто были…
— Кто есть…
— Кто будет…
В моей голове будто бомба взорвалась от их голосов, прозвучавших одновременно. Причем речь их была похожа на рык и шипение и вгрызалась в мозг подобно грубому буру.
Я почувствовал на губах солоноватый вкус — дотронулся — кровь из носа пошла. Давление, видать, сильно скакнуло.
— Ты тот, кто шел…
— Кто дошел…
— Кто пойдет дальше…
Они продолжили добивать меня умными и непонятными фразами. Я замер буквально в метре от них, сделать шаг дальше не получалось. Тело отказало мне, замерев не в самой эстетичной позе — полушаге, еще и с поднятыми руками.
А, нет — руками как раз таки могу шевелить — фак им, что ли, показать, чтоб не зазнавались?
— Прими ношу…
— Неси ношу…
— Донеси ношу…
Их голоса шелестели в моей голове, точно песок пустыни.
— Бесплатно тяжести не таскаю, — смог выдавить я из себя. — Работа грузчиков нынче дорого стоит. За каждый этаж отдельная доплата. За аккуратность — оплата вдвойне. Работаю по предоплате…
— Услышь…
— Посмотри…
— Дотронься…
— Извращенцы сразу мимо!..
Мое сознание уже поплыло, и кажется, у меня сейчас точно будет инсульт. Или инфаркт. Или все сразу и одновременно.
У того, что стоял ближе всех, появилась в руках книга. Золотая книга. Красивая такая и явно тяжелая. Интересно, сколько за нее мне отвалят всякие антиквары или музеи?
— Это книга Жизни.
— Смерти.
— Судьбы.
— Памяти.
— Забвения…
Я взмолился из последних сил:
— А можно хотя бы не хором, а то я записываю?
Если бы не парализованное тело, я бы уже рухнул. С каждым произнесенным ими словом мне становилось все хуже и хуже.
Все, кажется, подыхаю…
Но в этот момент тот, что держал книгу… Нет, он мне ее не протянул и не раскрыл ее передо мной… Вообще не угадали.
Этот обмылок размахнулся и ка-а-ак дал ей мне по роже! Я прям сразу проникся содержащимся в ней знанием, тем самым сознанием, которое я наконец потерял. Напоследок лишь успел заметить, как возле меня взметнулся ставший почему-то черным песок. И на этом, собственно, и все…
— СКЛОНИТЕСЬ ПЕРЕД ЦАРЕМ СОЛНЦА РА!!! — раздался в моих ушах рык.
Я поморгал от неожиданно ударившего в глаза яркого света и охренел от происходящего.
Стою я, значит, во дворце фараона. Красивом таком, но вообще не современном — магические факелы на стенах, витражные окна без стекол и зал с троном, нереально большой. Причем настолько, что его конец, кажется, вообще уходит в бесконечность.
На троне сидит мужик — высоченный. Выше двух метров точно. Вот только вместо человеческой головы у него на плечах башка сокола, покрытая золотом. А может, и вообще золотая — фиг поймешь.
Так, стоп — опять Ра⁈ Это куда ж меня занесло-то? На семейный праздник, что ли? И это… с чего бы я кланяюсь? И… И почему это у меня такие странные руки, черного цвета⁈ И ноги вообще не мои… И тело!!!
А-а-а-а, что за на хрен⁈ Я вообще не я. А кто я⁈ Опять переродился⁈
— Отдайте каждый каплю силы, дабы обряд Возвышения был завершен!!! — проорал все тот же непонятный голос.
Быстрый взгляд по сторонам… И только сейчас я заметил (нет, я не тормоз, просто навалилось все как-то, ага), что вокруг меня вообще не люди. Кто-то стоит с башкой козла, кто-то — кошки. Вон там крокодил пастью щелкает, а у того мужика морда ну точь-в-точь как у скарабея, если по-красивому, или таракана, если по-честному. А сам тогда я кто?
Тем временем какие-то красотки, держа в руках смутно знакомую чашу, пошли в народ. А народ, кланяясь, делал надрез на руке и капал в эту чашу каплю крови. Причем все это делалось одним и тем же ножом — антисанитария полнейшая! А я не хочу. Я брезгую!
Но кто б меня слушал. Тело, в котором я оказался, послушно порезало палец и выдавило в чашу каплю. И я как-то сразу стал слабей — коленки чуть затряслись. Смотрю, остальные так же себя хреново чувствуют. Вон телка с мордой кошки, так вообще тихо блюет в углу, стараясь, чтобы никто этого не видел.
Паноптикум из непонятных личностей оказался довольно большим, и когда эти непонятные девицы обошли всех, чаша — а в ней литра полтора, не меньше, — оказалась полностью заполнена.
Торжественно подняв ее над головой, девки потащились обратно к трону, и я могу поклясться, что они при этом еще и облизывались.
Следом за ними поперлись воины — вполне человеческого вида, не считая роста. В одной руке они держали копья, в другой — начищенные до зеркального блеска щиты. И вот на одном из этих самых щитов я и увидел свое отражение.
Нет, мать вашу, нет!!! Ну почему я? За что? Где я так нагрешил-то? Почему не баран? Почему не крокодил? Ну или хотя бы бык? Нет, я должен выглядеть как мудак с головой шакала!!! И если напрячь память, я даже знаю, как его звали — Анубис, мать его!!!
Он же типа бог — покровитель мертвых, великий маг и судья богов. А еще… Еще его любимая еда — трупы на кладбище!!! Нет, я не буду это жрать! Но… почему от одной мысли о свежевыкопанном зомби у меня слюни текут⁈ За что, сука, вот за что⁈
А этот, что на троне, тем временем поднял с него свою жопу, торжественно принял чашу и поставил ее на высокую стойку перед собой.
— Масло — сок из плодов священного дерева сикаморы, — провозгласил он, выливая в чашу что-то темное из бутылки.
— Огонь — кора священного дерева сикаморы.
В его руке появился раскаленный уголь и отправился следом за маслом. Упав внутрь, зашипел, пошел пар.
— Земля — корни из священного дерева сикаморы.
Следующим в чашу полетел порошок.
— Воздух — ветвь из священного дерева сикаморы, — с этими словами он достал из-за пояса палку и стал мешать получившуюся бурду.
И я точно видел, что палка с каждым кругом становилась все короче. Они туда что, кислоту нафигачили, что ли⁈
Так и мешал, пока палка полностью не исчезла. После этого он опять торжественно — простите, иначе и не скажешь — порезал свою руку и накапал от души туда уже своей крови.
Кровавый супчик сразу как-то забурлил, закипел, чаша сама поднялась в воздух, и в нее со всех стороны ударили лучи света.
И в тот же миг вся толпа, включая меня, разразилась довольными воплями.
— Испейте из чаши, верните былую силу!!! — Ра орал как резаный. — Сегодня, благодаря деяниям своим, первым это сделает Анубис! Иди же и начни ритуал!!!
Что? Это мне, что ли? Не хочу пить эту гадость! И вообще, кажется, я ее уже пил. Ой, что-то плохо мне сразу стало… Тошнит…
Эй, ты куда это идешь⁈ Стоять!!! Тпру! Или как там говорят собакам? Фу, нельзя! Брось! Не трогай!!!
Но увы, мне была отведена роль безмолвного наблюдателя. Поэтому мое-не мое тело бодренько так пошагало вперед, радостно разинув свою пасть и свысока поглядывая на всех присутствующих.
Подошел, поклонился, взял в руки чашу, развернулся… Ой, ща что-то будет!!!
— As-sulṭah satakūnu lī waḥdī, wal-mawtā faqaṭ sayarithūna mamlakata al-aḥyāʾ
(Власть будет только моя и лишь мертвые будут наследовать царство живых), — вдруг заорал я-он и кинул себе под ноги какой-то порошок.
Вспышка, и вот мы оказываемся уже в другом, но опять же знакомом месте. Я осторожно ставлю чашу на стойку, замираю, любуясь ей, а после… Меня возвращает в реальный мир.
Моргнул… Мир обрел свои желтые краски. Снова пустыня, опять эти фигуры со светящимися глазами… Все, как и было, кроме одного…
КАКОГО ЧЕРТА Я ПО-ПРЕЖНЕМУ ВЫГЛЯЖУ КАК, МАТЬ ЕГО, АНУБИС⁈
Где мое прекрасное белое тело? Где мои белые руки? Мои белые ноги? И где мой белый чл… Хм, ну, не знаю — экзотика может кому и понравится. А уж размер-то… Нет, пофиг, хочу все свое обратно!!!
— Эй, вы! Верните как было!!! — заорал я, громко раскрыв пасть.
От моего вопля пошла волна, и фигуры даже как-то затрепетали, а парочка из них вообще рассыпалась.
— Ты увидел…
— Осознал…
— Принял…
— Ты испил чашу силы…
— Войди и владей своим по праву…
— Прими ответственность…
Прошелестев все это, стражи просто растворились в воздухе. Нет, они были по-прежнему тут — я их каким-то образом чувствовал, но не видел.
— Трусы! — рявкнул я, щелкнув зубами.
Встряхнулся, привыкая к телу — а ниче так. И рост большой, метра два с половиной точно. Но что дальше-то?
Посмотрел в сторону марева, что скрывало оазис — оно теперь не казалось таким уж густым. Более того, можно сказать, было прозрачным. И сразу за ним стоял человек, что всматривался в то, что происходит за его пределами. Сам караван, видимо, уже пошел разгружаться, а этот остался ждать.
Я присмотрелся — Нахир, ну точно он. Меня не видит, а вот я его запросто. Интересная плюшка, которая не отменяет того факта, что надо идти туда. И одежды нормальной добыть. А то у меня на поясе какое-то полотенце повязано и больше ничего. Нет, так-то я помню, что это местный национальный костюм, но я же не они. Ну, по крайней мере, в душе.
Интересно, мое нынешнее состояние лечится или как? Я так-то согласен на все, кроме клизмы. Но если иного выхода нет, согласен и на нее.
Эх, не жил хорошо и не надо было пытаться начать. Хорошо хоть, кольца мои остались при мне, иначе был бы полный конфуз. Впрочем, они не отделимы от меня, снять их можно, лишь меня убив.
Потопал, загребая лапами песок — кстати, нормально так, не проваливаюсь. И магия моя при мне, все работает. Даже как-то быстрей вроде. Источник полон — а я уже и забыл, когда это было в последний раз.
— Г-господин Анубис! Хозяин!
При виде меня Нахир плюхнулся в песок всем телом и замер, вытянув руки вперед.
— Ты чего? — на всякий случай отодвинулся я от него. Вдруг это заразно.
— Хозяин Анубис вернулся! Теперь с нас спадет проклятье, — не поднимая головы, громко, но стараясь не плеваться, с песка проговорил он. — Пророчество сбылось!!!
— Погоди, я-то думал, тут все Ра принадлежит? — озадачился я.
— Ра превыше всех, но мы— часть твоего царства, хозяин, и оставлены тобой охранять это место.
— Моего царства? Погоди, Анубис же бог царства мертвых? А ты-то тут причем?
— Мы часть его, — пояснил он, запутав меня еще больше.
— Так, ладно. Потом разберемся. Где тут самая высокая башня? Мне позвонить надо.
— Я проведу вас, хозяин, в ваши покои. Они находятся в башне — гробнице мертвых, на самом верху.
— Прозвучало ни разу не привлекательно. И встань ты уже и прекращай кланяться!
— Как прикажете, хозяин Анубис.
— И не зови меня этим идиотским именем! Для тебя я Владимир Федорович.
— Как прикажете, хозяин Анубис Владимир Федорович, — опять поклонился он.
Ну, хорошо, хоть на землю падать не стал.
— Ты безнадежен, — махнул я рукой. — Веди.
Ну, мы и пошли.
Оазис был древним. Настолько древним, что время здесь текло иначе — медленно, тягуче, как смола. Каменные строения, вросшие в скалы, террасы, поднимающиеся уступами, лестницы, вырубленные в живой породе. Пальмы росли, но не буйно, а строго, будто посаженные чьей-то расчетливой рукой. Вода текла по каналам — темная, спокойная, она не журчала, а молчала, отражая небо.
В центре оазиса возвышалась башня.
Не пирамида, не обелиск — именно башня. Круглая, сложенная из крупных каменных блоков, она уходила высоко в небо, выше пальм, выше скал, выше всего. На ее вершине что-то блестело — может, металл, может, камень, может, просто игра света.
Дорога петляла между камней, поднималась по ступеням, обходила высохшие фонтаны и статуи с отбитыми лицами.
Я разглядывал оазис, пытаясь запомнить каждую деталь. Магии здесь было много — она сочилась из стен, из воды, из воздуха. Древняя, сильная, она гудела на грани слышимости, как трансформатор.
У подножия башни Нахир остановился.
— Дальше я не пойду, хозяин. Туда можно только тем, кто выбрал этот путь.
— Какой путь?
Он посмотрел на меня — внимательно, долго.
— Вы поймете. Там, наверху, есть площадка. Самая высокая точка оазиса. Если связь есть, то она будет только там.
— Спасибо, Нахир.
— Это вам спасибо, господин. За людей. За битву. За то, что не бросили.
Он поклонился и ушел, растворился среди камней, а я остался один у подножия башни.
Поднял голову. Вершина терялась высоко, упиралась в бледное утреннее небо. Лестница винтом уходила вверх, вдоль стены, и ступени были стерты тысячами ног, что проходили здесь до меня.
Я начал подъем.
Долго. Очень долго. Каждая ступень давалась с трудом — ноги гудели, раны ныли, эфир молчал. Но я шел. Вверх, выше, к небу, к звонку, к дому.
Где-то на середине пути я увидел свое отражение в камне — гладкая плита, отполированная временем, стояла у стены. Я остановился, всмотрелся.
На меня смотрел Анубис.
Черная голова шакала, удлиненная морда, острые уши. Глаза — желтые, как у стражей, но в них горела жизнь. Человеческое тело, но покрытое короткой черной шерстью, мощные руки, когти на пальцах.
Я поднял руку. Отражение подняло лапу. Я моргнул — отражение моргнуло желтыми глазами.
— Вот ты какой, — сказал я вслух.
Голос был моим. Человеческим. Хриплым, усталым, но моим.
Отражение не ответило. Просто смотрело — древнее, чужое, но уже родное.
Я пошел дальше.
Вершина встретила меня ветром. Сильным, холодным, он дул с севера, принося запах далекой воды. Площадка была маленькой — несколько метров камня, огороженных низким парапетом. В центре стоял алтарь — простой, без украшений, с выбитыми в камне знаками.
Я подошел к краю.
Оазис лежал внизу, как на ладони. Каналы, пальмы, крыши домов, камни, люди, похожие на муравьев. За оазисом — пустыня, бесконечная, желтая, она уходила к горизонту и сливалась с небом. Где-то там, на севере, текла река. Где-то там жили люди. Где-то там был дом.
Я достал магофон.
Холодный. Мертвый. Я нажал кнопку — ничего. Зажал — тишина.
— Ну давай, — сказал я. — Пожалуйста.
Телефон дрогнул. На экране вспыхнула искра — слабая, едва заметная. Потом еще одна. И еще.
Экран засветился. Есть связь!!!..
— Пап, привет.
Короткий полувздох-полувсхлип. Потом неверяще:
— Сын? Владимир⁈ Ты где⁈ У тебя все нормально⁈
— Все хорошо. Я жив, здоров и, думаю, мы скоро увидимся. Мне надо много тебе рассказать, но сейчас у меня есть одна проблема. Кажется, я тут стал Анубисом, богом подземного царства…
— ЧТО-О⁈..
— Пап, привет.
Короткий полувздох-полувсхлип. Потом неверяще:
— Сын? Владимир? Ты где⁈ У тебя все нормально⁈
— Все хорошо. Я жив, здоров и, думаю, скоро увидимся. Мне надо много тебе рассказать, но сейчас у меня есть одна проблема. Кажется, я тут стал Анубисом, богом подземного царства…
— ЧТО-О⁈..
— Ну да, не кричи. Черным таким, с длинными ушами и пастью, полной зубов. Острых, между прочим!
Трубка вздохнула и произнесла усталым голосом отца:
— Так, для начала — ты где?
— Понятия не имею. Где-то в пустыне, в скрытом ото всех оазисе Кара Алхет. На картах его нет, с воздуха не видно, по земле не найти — все сложно. А если найти, то местные стражи порешат. Они сильные и злые, что твой питбуль.
— И как ты туда попал?
— Не знаю. Вылез из гробницы Ра, а дальше долгая история. Так, стоп! А вы там войну с Египтом случаем не начали?
— Поставили им ультиматум: они должны найти тех, кто тебя похитил, и выдать нам. Если не найдут — разрываем все договора, отзываем посольства, а дальше они сами, одни против всех.
— В общем, искать никого не надо, фараон вообще не при делах. Хватайте Септа из рода Сахуры. Не знаю, сам он все это затеял или с главой, но он точно виноват. И род Ра тоже, тут виноваты все. Менкау точно — он последний мне заливал, как продаст америкосам или в виде трупа, или живым. Но, пап, только по возможности Менкау не убивайте — я ему обещал кол в жопу без давления и смазки. А обещания надо держать. Да и вообще, лучше, пока я не вернусь, вообще ничего им не говорить. Пусть потом охренеют от моего вида. Но проследить, чтоб не удрали, стоит.
Отец проворчал:
— Поучи еще меня дела вести. Так как к тебе добраться?
— Да не знаю, говорю же! Тут связь вообще не ловит. Мне, чтобы до тебя дозвониться, пришлось на самый верх башни лезть. Очень высокой, спешу заметить. До ближайшей цивилизации неделя пути, не меньше. Да и еще мой вид — ты просто не видишь меня сейчас. Жесть полная, а как это исправить, я не знаю.
— Так, мне надо все обдумать. Кара Алхет, говоришь? В общем, так, давай через три часа я с тобой свяжусь. Думаю, к этому времени у меня уже будет готов хоть какой-то план, и я смогу тебя забрать.
— В смысле, сможешь забрать? А ты где?
— В Египте, конечно. Но об этом потом. В общем, через три часа созвонимся. И еще, сын… Я рад, что ты выжил. Горжусь тобой.
— Я тоже рад… отец. До связи.
Ну вот, поговорил, и камень с души свалился. Теперь можно расслабить булки и посмотреть, что тут есть вообще и с чем это едят.
Кстати о еде — на трупики больше не тянет, уже отлично. А вот чего-то мясного я бы съел. Пару порций точно. Тушка-то у меня сейчас большая и потребляет много калорий.
Спускаюсь вниз, а там уже встречающая делегация. Мужиков человек пять и девушек толпа — даже и не знаю, сколько. И все они разной степени одетости. Или раздетости — так верней будет.
— Хозяин Анубис! — с единодушным воплем все падают на землю, вытянув руки вперед.
Арх!.. Бесит! Хотя, девушки так забавно попки оттопыривают… Блин, я и забыл, что этот Анубис еще тот похотливый козел! В смысле, шакал… Ну, в смысле… Ай, неважно. Что-то у меня все мысли о еде свернули не в ту сторону.
— Встаем, перестаем валяться в пыли и объясняем мне, что тут происходит. И желательно за обедом или ужином.
— Я Ар Шем, Величайший, — кланяется нарядно одетый мужик.
Чуть полноват, чуть лысоват, немного староват, но так-то вполне себе крепкий… Ну, на вид.
— Я староста оазиса и хранитель знаний. Согласно вашему последнему приказу, написанному на коре священного дерева сикаморы, когда вы явитесь в наш мир, ваши невесты в количестве не менее десяти или больше, должны вас накормить, напоить и ублажить, в той последовательности, какую вы выберете сами.
— В каком смысле невесты? — икнул я, представив фронт работ.
Хотя чего его представлять — вон, стоит, глазки строит. Я вот сам себя в зеркале сейчас боюсь, а этим, похоже, пофиг.
— В прямом. Насытившись ими, вы освободите нас.
— А, так вот в чем дело? Надо вас освободить? От кого? Вы пленники, что ли?
— В предании сказано, что вы не будете помнить такую досадную мелочь. Позвольте, я вам все расскажу…
— В процессе еды, — перебил я его.
— Как пожелаете…
Опять эти дурацкие поклоны — бесят!
— Вам надо дать разрешение на то, чтобы мы могли зайти внутрь…
— Разрешаю, — тут же махнул я рукой, понимая, что еще немного, и я займусь каннибализмом. Нет, это тело вообще не умеет терпеть!!!
Я шагнул внутрь, и башня приняла меня.
Проход был узким — пришлось даже пригнуться, поскольку в облике Анубиса я стал намного выше. Камень стен, холодный, шершавый, касался плеч, и от этого касания по коже бежали мурашки. Надо мной, где-то высоко, гудел ветер — башня дышала.
Ар Шем пошёл первым. Староста оазиса, хранитель знаний — чего тут хранить, пока непонятно. Бодренький такой, не сгорбленный годами, и глаза — молодые, цепкие, они смотрели на меня с интересом и уважением. В руках он держал светильник — не масляный, а магический, в нём горел ровный белый огонь, не коптящий, не мигающий.
— Осторожно, господин, — прошелестел он. — Ступени старые.
Ступени и правда были старыми. Стёртые, скользкие, они уходили вниз — мы спускались, а не поднимались. Башня мертвых прятала свои тайны под землей.
За мной шёл Нахир. А за Нахиром — девушки.
Я не считал, но их было много. Шесть? Восемь? Десять? А может, и больше. Они ступали бесшумно, только лёгкий шелест одежд выдавал их присутствие.
Я обернулся на секунду — тёмные глаза, смуглая кожа, длинные волосы, заплетённые в косы. Смотрели на меня с любопытством и робостью.
— Сюда, господин, — голос Ар Шема выдернул из мыслей.
Проход расширился. Стены раздались в стороны, каменный мешок превратился в коридор — высокий, с колоннами по бокам. Магический свет плясал на стенах, выхватывая барельефы — боги, звери, люди, сцены битв и пиров.
А потом мы вышли в зал.
Я остановился.
Это было… величественно. Слово пришло само, хотя я не любил пафос. Но здесь было по-другому. Высокий сводчатый потолок терялся в темноте, колонны уходили вверх, как стволы каменных деревьев. Между ними — стены, расписанные фресками. Я не разбирал деталей, но цвета сохранились — синий, золотой, красный.
В центре зала стоял стол.
Огромный, длинный, он тянулся вдоль всего помещения. И на нём…
У меня потекли слюни.
Мясо. Запечённое, с корочкой, дымящееся, лежало горами на огромных блюдах. Рядом — фрукты, каких я не видел никогда: жёлтые, красные, фиолетовые, они блестели, будто только что сорванные с ветки. Лепешки, стопками, ещё тёплые. Сыр, зелень, кувшины с чем-то, от чего пахло травами и мёдом.
Я сглотнул.
— Это… — голос сел. — Это всё нам?
— Тебе, господин, — Ар Шем улыбнулся — Ты гость, а теперь и хозяин Кара Алхета. Ты прошёл пустыню. Ты убил стражей? Нет, ты их убедил. Они подтвердили твое право и власть. Это дороже. Ешь. Отдыхай. Девушки выполнят любое твое желание.
Я посмотрел на стол. На девушек. На Нахира, который переминался с ноги на ногу. На Ар Шема с его вечным светильником.
— Садитесь все, — сказал я. — Стол большой. Одному тут не справиться.
Ар Шем поклонился. Девушки зашептались. Нахир хмыкнул — кажется, одобрительно. Остальные мужики остались стоять и подпирать стены, быстро разбежавшись по сторонам. Да и пофиг.
А я сделал шаг к столу, и запах еды ударил в голову так, что на миг закружилось всё — башня, зал, фрески, лица. Только еда. Свежая. Настоящая.
— Ну, — сказал я, усаживаясь во главе стола. — Давайте знакомиться, что ли. И по порядку: что тут вообще происходит, почему я должен вас от чего-то или кого-то освободить? И как так получилось, что вы подчиняетесь богу загробного мира? В общем, я ем, а вы говорите и тоже ешьте.
— Очень давно, более трех тысяч лет назад, в день, когда все планеты выстраивались в ряд и энергия нашего мира перемешивалась с энергиями других миров, когда магия была нашей, а не пришедшей извне, боги проводили ритуал Усиления или Возвышения. Они делились силой друг с другом, чтобы, смешав ее, опять принять обратно, став еще сильней.
Вот только сила эта принадлежала не богам, а смертным, что в храмах щедро дарили ее. Но мало этого показалось богам, и стали они брать не только силу веры, но и силу души. У живых понемногу, а у мертвых едва ли не половину.
Из-за этого многие души, ослабнув, развеивались, так и не уйдя на круг перерождения. Но богов это не беспокоило. Что им жалкие люди, копошащиеся в их тени? Их предназначение служить, а не роптать.
Но вам, господин, это не было по нраву — вы справедливый бог, что бы потом о вас ни придумали потомки. Да, историю переписали, сделав вас чуть ли не мировым злом, но на самом деле вы единственный выступили против этого — вы были справедливы и считали, что так делать нельзя. И задумали месть богам.
На великом празднике вы захватили чашу и спрятали ее в самой глубокой части гробницы бога Ра, запечатав ее часть от всех богов. И лишь простой смертный, что уже видел смерть, смог бы пройти и испить из той чаши.
— Погоди-ка. Что-то не сходится — зачем ему было оставлять чашу? Почему он не выпил из нее сам?
— Он бы не сумел — силы богов конфликтуют. Пригубив из чаши, он не смог бы сохранить ее силу. Через пару часов она бы развеялась. Поэтому ему нужны были вы — выпив и приняв силу, вы стали его проводником в наш мир, получив его наследство.
— Путано как-то. И что? Ему не отомстили?
— Все смертны и даже боги. Кто захочет ссориться с богом подземного мира? Но из верхнего пантеона он был изгнан.
— А разве бог мертвых не Озирис?
— Великий Озирис правит в глубине царства мертвых, А Анубис — его вратами, входом, можно сказать. Все, кто умер, предстают перед ним, идя дорогой смерти в свое последнее пристанище. И именно Анубис определяет, достоин ли умерший вечного покоя или вечной пытки.
— Ладно. И что было дальше. Ну, спрятал он чашу и…?
— Как я уже сказал, он сделал это, можно сказать, под носом у бога Ра, которому не было дела до своей гробницы — у него таких насчитывались сотни. И, выйдя наружу, Анубис создал оазис Кара Алхет, сокрытый от глаз смертных и бессмертных, а нас оставил охранять вход. И ждать того, кто выпьет чашу до дна и явится в наш мир в величии и славе.
— Погоди, в каком смысле — вход? То есть, я должен был выйти тут? Опять не сходится — я появился черт знает где.
— Вы не прошли через дверь, ведущую в оазис. Я чувствую на вас печать портала бога Ра. Через него вы перенеслись в Средний, то есть, наш мир. Сама же гробница — точнее, ее нижние части — находится в Дуате, божественном мире невоплощённого, в который уходят души умерших. Там ее спрятал Анубис.
— Ага. А вот это уже похоже на правду. Там еще, помню, руины какого-то города были.
— Возможно, это останки храмового комплекса Ра. Точней сказать, увы, не могу.
— Так, и чего вы теперь от меня хотите?
— Освободи нас. Мы тысячи лет ждали твоего прихода, наши души томятся в немертвых телах, мы слабеем с каждым веком и желаем наконец уйти на круг перерождения.
— Погоди… Так вы не живые, что ли⁈ Ну, в смысле, мертвые?
— Верно. Мы мертвы, но живем жизнью обычных людей — едим, спим, дышим и чувствуем. Мы можем умереть, но лишь если нас кто-то убьет. При этом душа умершего вне стен Кара Алхета развеивается, без достойного посмертия. Сами мы убить друг друга не можем.
— Как все у вас сложно, — завис я.
Мне стало жалко этих людей. Столько лет жить, ожидая… чего-то. Паршиво, как по мне.
— И что я должен для этого сделать?
— Провести ритуал единения. Ваша кровь — ключ к нашей свободе.
— Убить меня хотите? — напрягся я, окутываясь щитами.
— Это невозможно, да и бессмысленно. В этих стенах вы и мы бессмертны, господин. Каждому из нас хватит лишь одной капли вашей крови, отданной добровольно.
— И что произойдет после этого? Ну, с оазисом?
— Он исчезнет, как и все мы, — пожал он плечами. — Не сразу, лишь после того, как вы его покинете.
— Тогда немного подождем. А то оставаться одному в пустыне мне как-то неохота. Но когда соберусь уходить, все сделаю.
— Ваши слова радуют мое сердце, — поклонился он. — Мы ждали века, подождем еще немного. Если хотите, я покажу вам вашу сокровищницу. Уверен, вам понравится.
— Хочу, чего ж не хотеть. Но еще вопрос… Этот вот образ, — я показал на себя, — он навсегда на мне или как?
— После ритуала он должен исчезнуть. Вроде, — сказал он неуверенно. — Но вы сможете его призвать в любой момент. Он теперь часть вас.
— А этот… загробный мир? Я туда тоже смогу спуститься?
— Сможете, но делать этого не стоит. По крайней мере, до тех пор, пока не обретете полностью силы Анубиса. Иначе царство мертвых убьет вас.
— Не, это я так… Для общего развития спросил. Мне пока на тот свет рано. Так, у меня еще пара часов есть до связи с домом, так что пошли на экскурсию. Надеюсь, там есть на что посмотреть. Но сначала — у вас тут есть где помыться?
— Купальня в вашем полном распоряжении, — отозвался он. — Девушки, омойте своего господина!!!
Все разом вскочили — местные красотки тут же взяли меня в кольцо и повели куда-то вглубь башни. Идя за ними, я понял, что-то, что я видел снаружи — башня и башня — и то, что внутри, это разные вещи. Не может тут быть столько пространства! Не поместится. Однако факт есть факт — широкие коридоры, в которых горели магические факелы, большие залы — фиг его знает, для чего предназначенные, но выглядели они зловеще — на стенах были всякие рисунки, в основном касающиеся пыток людей.
Пара минут величественного шествия под цокот моих лап — когти реально бесили! — мы добрались до купальни. Огромной, как по мне — метров двадцать в длину и десять в ширину. Узкие борта бассейна со ступеньками и, собственно, все.
Меня усадили на край — камень оказался почему-то теплым, хотя вода была по сути ледяной. Сам не заметил, как моя набедренная повязка слетела, и меня стали мочить, натирать, мыть, гладить во всех местах, куда забирались их шаловливые ручки, обильно смоченные чем-то вроде геля для душа.
Дамы хихикали, позволяли себе всякие извращения, но я терпел — помнил же, что они не живые, и как-то от этого у меня вообще не стояло. Да и опасался, что своим размером я могу им просто все порвать, потому как самая высокая из них едва доставала мне до груди. Но было приятно, черт возьми.
Наконец со мной закончили, вытерли большим полотенцем, опять нацепили повязку — другую, но такую же, хоть и красивую, но бестолковую. И откуда ее только взяли?
Опять путешествие по коридорам — дамы совсем осмелели и поглядывали на меня так вызывающе!!! Мол, ты мужик вообще? Вон мы какие красивые, а ты еще никого не взял. Но нет — у меня эти… предубеждения, вот! С мертвыми не сплю. И с не совсем живыми тоже. И вообще, я верный. Иногда. Но сейчас так точно.
Почесал за ухом, разодрав его с непривычки когтями в кровь. Правда, рана мгновенно затянулась, но повязку и тело я испачкал. Пришлось возвращаться и опять мыться. На этот раз не удержался и пожамкал особо наглых нахалок за попки, чисто проверить. Теплые, упругие такие. Нет, я скала!!! А то, что член топорщит повязку, так это все несерьезно. Шакалы всегда славились своей любвеобильностью. Но разум сильней тела!!!
Ой, я это вслух сказал, что ли? Иначе с чего эти так подозрительно хихикают?
Так, все — где там мое золото и каменья драгоценные? Не забыть бы, что еще в пустыне сундучок такой не маленький зарыт — где искать, я помню. И пусть батя потом только скажет, что я транжира. Но много — не мало. Поэтому я, довольно скалясь, шел за девушками, уже прикидывая, куда все это буду тратить. И я, конечно же, не услышал, как кто-то далеко наверху опять засмеялся, услышав мои мысли…
— Господин, — Ар Шем уже поджидал нас. — Вы готовы увидеть то, что принадлежит вам по праву крови?
Я замер. Внутри что-то ёкнуло — не сердце, а то место, где теперь жила эта шакалья сущность. Оно отозвалось на имя древнего бога жадным, тянущим чувством. Мое золото!!! Моя прелесть!!!
— Веди, — сказал я, встряхнувшись.
Мы пошли обратно через зал, мимо колонн, к незаметной двери в углу, на которую я прежде даже не обратил внимания. Ар Шем толкнул её — камень бесшумно ушёл в стену, открывая тёмный проход.
Я шагнул внутрь.
Запах. Металла, древности, чего-то сладкого и тяжёлого. Воздух здесь был плотным, его хотелось резать ножом. Магия фонила так, что волосы на загривке встали дыбом — вернее, на том, что теперь было загривком.
Коридор вёл вниз. Долго. Очень долго. Я насчитал сотню ступеней, потом сбился. Стены были гладкими, без единой надписи или рисунка. Только камень и тьма, которую разгонял светильник Ар Шема.
— Это всё принадлежит тебе, господин, — прошелестел старик. — Ты — Анубис. Ты пришёл. Значит, сокровища ждали тебя.
— С каких пор?
— Всегда. Тысячи лет. С тех пор, как последний Анубис ушёл.
Я хотел спросить, куда ушёл, но не успел.
Коридор кончился. Мы вышли в зал.
И я забыл, как дышать.
Огромное помещение — но я не видел ни стен, ни потолка, только золото. Оно было везде. Под ногами — груды монет, в которые нога уходила по щиколотку. Вдоль стен — сундуки, раскрытые, разбитые, целые, из которых золото высыпалось наружу, текло, как вода. На стенах — панно из драгоценных камней, вделанных прямо в камень. На полу — россыпи изумрудов, рубинов, сапфиров, валяющихся как обычная галька.
Я сделал шаг. Монеты звякнули под ногой. Ещё шаг — под лодыжку попался браслет, массивный, золотой, с огромным камнем. Я наклонился, поднял. Тяжелый. Настоящий.
— Охренеть, — сказал я вслух.
Ар Шем с почтительным видом стоял у входа, не двигаясь внутрь. Его светильник освещал только малую часть этого великолепия, но и этого хватало, чтобы мозг закипел.
Я пошёл дальше. Монеты разъезжались под ногами, как гравий. Я споткнулся о какой-то кубок, едва не упал, выругался. Поднял кубок — похоже на платину, с чеканкой, тяжёлый. Бросил обратно. Звякнуло.
Сундуки. Я открыл ближайший — доверху заполнен золотыми слитками. Аккуратными, ровными, будто вчера отлитыми. Рядом — другой, с камнями. Неогранёнными, но огромными — с кулак, с два кулака. Они переливались в свете, кидали радужные зайчики.
— Это сколько же… — прошептал я.
Я попытался прикинуть. Если всё это продать… Нет, даже не продать — просто вывезти. Грузовиками. Самолётами. Целая армада самолётов. Грузовых. Военных, наверное. Впрочем, можно, наверное, все вместить и в один — у нас же вроде есть супертяжеловозы, что танки возят. Вот в него и напихать. Или в парочку. Пусть у бати об этом голова болит.
Мне стало смешно. А потом страшно.
Потому что внутри меня, где-то глубоко, зашевелилась жадность. Не моя, человеческая, а та, древняя, шакалья. Она смотрела на золото и хотела. Хотела всё. Сгрести, спрятать, никому не отдавать.
Я тряхнул головой.
— Это всё… моё?
— Твоё, господин. — Ар Шем поклонился. — Хранилось веками. Ждало хозяина.
Я побрёл дальше, разглядывая. Оружие — мечи, кинжалы, топоры — инкрустированные камнями, с золотыми рукоятями, они валялись кучами, будто их сюда просто сбросили. Доспехи — целые, разобранные, грудой. Шлемы с гребнями, нагрудники с чеканкой, поножи.
Статуэтки. Маленькие, большие, из золота, из серебра, из чёрного дерева с глазами из камней. Боги, звери, люди. Сотни, тысячи.
Вазы. Амфоры. Кувшины. Всё золотое, всё с узорами, всё древнее.
Я наткнулся на россыпь монет, присел на корточки, зачерпнул горсть. Монеты сыпались сквозь пальцы, звенели, пахли тысячелетиями.
— За это можно купить всё, — сказал я. — Страну. Континент. Несколько континентов.
— Можно, господин, — согласился Ар Шем.
— А вывезти это как?
Он пожал плечами.
— Это не моя забота, господин. Я только храню.
Я поднялся. Прошёл ещё дальше, туда, где в центре зала возвышалось что-то огромное, накрытое тканью. Дёрнул ткань — она рассыпалась в пыль.
Под ней стоял саркофаг. Золотой. Целиком. С узорами, с письменами, с фигурой человека на крышке. Рядом — ещё один. И ещё. Целая линия.
— Чьи? — спросил я хрипло.
— Тех, кто служил Анубису. Их награда — вечный покой в золоте. Тел внутри нет, только изображения.
Я обошёл саркофаги. За ними открылась стена, сплошь покрытая камнями. Не панно — просто стена, в которую камни вделаны в хаотичном порядке, как в детской поделке. Но камни были настоящие. Я провёл когтем по одному — царапины не осталось. Алмаз? Может быть.
— Господин, — голос Ар Шема донёсся издалека. — Время.
Я обернулся. Старик стоял у входа, и свет его светильника казался далёкой звездой.
— Что?
— Ты говорил, что ждешь звонка. Сеть ловит только наверху и туда еще надо взойти. Это ведь важно для вас.
Золото. Камни. Сокровища. Всё это было здесь, никуда не денется. А звонок — если не отвечу, батя может разозлиться. А моя жопа очень хорошо помнила тяжесть его ремня.
— Чёрт, — выдохнул я.
Я снова посмотрел на груды монет. На сундуки. На саркофаги. Жадность внутри взвыла — не уходи, здесь твоё, настоящее, вечное!
— Заткнись, — сказал я ей. — Успею ещё.
И побежал.
Точнее, попытался побежать. По золоту бежать оказалось сложно — ноги разъезжались, монеты летели в стороны, я чуть не рухнул лицом в груду изумрудов. Выругался, пошёл быстрее, перебирая ногами, как по болоту.
Ар Шем ждал у входа. На его лице не было удивления — только лёгкая улыбка.
— Жадность Анубиса, господин. Она сильна. Но ты справился.
— Я ещё не справился, — буркнул я, выходя в коридор. — Веди наверх. Быстро.
Мы поднимались. Ступени, повороты, снова ступени. Я потерял счёт времени, просто переставлял ноги, дышал, старался не думать о том, что осталось внизу.
— Сколько там всего? — спросил я на ходу.
— Много, господин. Очень много. Мы не считали. Это бессмысленно.
— А кому это принадлежало раньше?
— Фараонам. Богам. Царям. Всё, что попадало в руки Анубиса, оставалось здесь. Тысячи лет.
Я представил себе эту тысячу лет. Как сюда тащили золото, камни, оружие. Как складывали, грудами, без счёта, без уважения — просто складировали. И всё это теперь моё.
Голова кругом.
Мы вышли в нижний зал — тот, где был стол. Девушки все сидели за ним, тихо переговариваясь. Увидели меня, замерли.
— Потом, — бросил я, проходя мимо. — Ждите.
Вышли наружу — посмотрел наверх. Опять лезть по внешним ступеням. А они узкие и жутко неудобные. Но надо. Тяжело вздохнув, пошел. Топ да топ, шаг за шагом. Ступени не считал, но знал, что их много.
Добрался, выдохнул. Ровная площадка, с которой видно все — сам оазис, марево, его скрывающее, которое для меня теперь было абсолютно прозрачным, ну, и пустыня за ним. Резко почувствовал отвращение к песку — как же мне он за эти дни надоел!!!
Пока размышлял о вечном, магофон разразился трелью. Ага, батя звонит — точно по расписанию.
— Слушаю, — принял я звонок.
— Так, сын, говорить буду быстро и кратко. Информацию о Кара Алхете толком раздобыть не удалось. Все на уровне сказок и мифов — мол, есть где-то в пустыне такой, скрытый от людских глаз. Кто его найдет, станет сказочно богат. Я даже приблизительно не могу сказать, где он находится.
— А навестись по сигналу магофона?
— Расстояние слишком большое. Вычислить, где ты находишься, можно, если оказаться рядом. Мы попытались — глухо. Единственный вариант, который я вижу — выдвигайся в сторону ближайшего населенного пункта. Там мы тебя и встретим.
— Эм, как вариант, это, конечно, хорошо, но есть нюанс — часть легенды про Кара Алхет не врала…
— Какая именно?
— Насчет богатства. Тут, чтобы все вывести, надо как минимум транспортный самолет, самый вместительный из существующих. А если я отсюда уйду, все уничтожится. Прости, я сейчас в теле Анубиса, а это очень жадный хрен — я просто физически не смогу от всего этого отказаться.
— Даже так? Но самолет в пустыне не посадить.
— Тоже верно, — кивнул я. — Слушай, а что насчет порталов? Ну, помнишь, китайцы же к нам как-то приперлись.
— Это очень энергозатратное дело. Прямо очень сильно. Ну и есть нюанс — надо знать точные координаты места, куда его открывать. У нас есть эта технология, но сам понимаешь — мы ей практически никогда не пользовались. Овчинка не стоила выделки.
— А тут как раз таки стоит. Пап, тут реально всего до хрена. Золото-брильянты, артефакты, оружие… Всего не перечислить. Десятки тонн. И это все наше, надо лишь забрать.
— И что ты предлагаешь?
— Я попробую сам открыть портал. К нам в московское поместье.
— Невозможно! — отрезал он. — Там смесь магии воздуха и земли уровня архимага. Плюс усиливающие артефакты. Много артефактов, которые после применения превратятся в пыль. Ты просто не потянешь.
— А вот чисто теоретически, если все-таки смогу открыть и, например, ты пройдешь сюда, потом сможешь его удержать?
— Смогу. Уже созданный переход поддерживать легче, чем открывать.
— А ты в Москве через сколько сможешь оказаться? Ну, как быстро?
— Пара часов. Есть способ.
— Тогда так. Отправляйся домой и будь в нашем приемном зале. Он большой, все будем таскать туда. Ну, и людей верных прихвати. Человек сто, думаю, хватит. Можно больше. А я отсюда все же попробую. Есть мысли, как это сделать.
— Ты уверен? Это может быть опасно, сын. Твои каналы могут не выдержать нагрузки.
— Ну, по факту я сейчас в теле Анубиса, а он посильней меня будет. Так что с этим проблем не возникнет. В общем, план такой: я открываю портал, ты заходишь, поддерживаешь его, мы все забираем, я отпускаю живущих тут и бегом домой. Время возьмем с запасом — часов пять. Я поднимусь, сделаю контрольный звонок — если все в силе, открываю. К этому времени уверен, что смогу разобраться, как это сделать.
— Хорошо, сын. Не знаю почему, но мне кажется, у тебя все получится. И хоть мне эта идея не нравится, сделаем так, как ты скажешь.
— Тогда решено. Не будем тратить время, я уже домой хочу. Созвонимся через пять часов.
Сбросив звонок, я сел на крышу, свесив ноги вниз, и крепко задумался. Сказать «я открою портал» и реально открыть портал — это разные вещи. Тем более, что об этом я имел весьма смутное понятие и его работу видел всего лишь раз. Отец сказал, что в его основе лежит земля и воздух. С этим у меня проблем нет — вроде как развиты они одинаково. Но вот мой уровень — хорошо, если я уже подмастерье. А если все еще старший ученик? Тут вообще без вариантов — каналы просто сгорят. Но выход должен быть.
Боги, они ведь гуляли где хотели, появляясь и исчезая. Но я не бог, хотя тело вроде как его. И магии всякой божественной в себе вот совсем не ощущаю.
Однако та чаша, что я выпил в гробнице, была коктейлем из сил всех, кто там был… Что-то я совсем запутался и не понимаю, что несу. Надо поговорить с умным человеком, который явно знает о богах больше меня.
Спускаюсь вниз — Ар Шем стоит, ждет.
— Мне надо открыть портал домой. Как это сделать? — спрашиваю без долгих прелюдий.
— Можно принести жертву и с помощью высвободившейся силы его открыть, — тут же отвечает он.
— Нет. Резать людей ради золота не мой метод, — сразу мотаю головой. — Какие еще варианты?
— Можно использовать свою кровь, но тогда вы сильно ослабнете. Он будет стоять, пока она у вас есть в теле, то есть, очень недолго.
— Тоже мимо. Мне нужна стабильность и долговечность. Ну, на пару часов точно.
— Кхм, — задумался он. — Еще как вариант — Скипетр Аша, бога дорог.
— Уже интересней, продолжай.
— Нечего продолжать. Вливаете в него силу, представляете нужное место — и портал открыт. Но есть одно «но».
— Ненавижу этот союз, — поморщился я.
— Союз? — непонимающе моргнул староста.
— Не обращай внимания. Так что за проблема?
— Она в том, что этот скипетр есть в вашей сокровищнице, но как он выглядит, никто не знает. Это может быть простая длинная палка, ведь Аш был скромным богом. Но, возможно, это богато украшенный посох из золота — все же ему поклонялись караванщики, а они народ не бедный. Какой у него размер, какая форма — никто не знает.
— Ну, тогда приказ такой — сгоняем все население оазиса в сокровищницу и ищем любые посохи. Метод научного тыка в действии — будем проверять каждый. Лучше день потерять, зато потом за два часа все утащить.
— Как прикажете, господин Анубис. Я пошел собирать людей, — поклонившись, он степенным шагом отправился к домам, а я двинулся в сокровищницу. Чего время зря терять? К тому же меня, вон, дамы ждут — тоже припашем. Работенка не пыльная, пусть стараются.
Вы когда-нибудь бывали в секс-шопе в день приемки товара? Нет? Ну и не надо. Потому как ждет вас лишь сплошное разочарование от вида того, как девушки обращаются с нежными инструментами, иногда закатывая глаза и интимно прижимая их к себе. Еще и взгляды такие… Ну, с намеками кидали.
Вся наша компания, а потом и присоединившиеся жители, стали заходить и выносить. Заходить и выносить. Много, часто и с комментариями.
Ну да, это ж Египет, детка — то, что для русского посох — длинная палка, на которую опираются во время ходьбы, у египтянина может быть и короткий скипетр, и жезл, и орлец. Все это имело разную форму, содержание и вид.
А поскольку магов у нас было всего пять человек на всю толпу, то понять, что годное, а что нет, занимало много времени. К тому же, как пользоваться этим, никто не знал, как и какой от этого будет эффект.
После того, как я случайно активировав жезл, волной воздуха из него снес двух человек, тест-драйв перенесли на улицу. А это дополнительное расстояние — люди, выстроившись в цепочку, стали таскать все подряд.
А уже мы, маги, пускали в предметы эфир и смотрели, что получится. Так было найдено семь воздушных палок, двенадцать земляных — големы получались симпатичные, метра по три ростом, один огненный — стена племени выглядела очень опасно, и штук тридцать водных. Из них парочка была вообще бесценных, как по мне, потому как один вызывал дождь — настоящий, не магический, а другой просто заставлял бить из земли воду. Тоже настоящую, без магии. Для народа пустыни это было истинное сокровище, но теперь оно стало моим, и я еще подумаю, как им распорядиться.
А еще у всего этого был плюс — я даже не знаю, насколько огромный — эти жезлы не были одноразовыми! Ага, вот так вот. И если о них кто-нибудь когда-нибудь узнает, нас постоянно будут пытаться ограбить, потому как аналогов в мире не существовало.
И это только палки. А еще ведь есть всякая бижутерия — уверен, что тоже многоразовая. Голова от всего этого шла кругом, но пусть теперь об этом она у бати болит.
Я уже совсем устал, руки тряслись — почти четыре часа непрерывной магии, мои друзья сидели без эфира. И только у меня еще были силы тестировать эти гаджеты. Думал, все — осталось всего пять штук, и ни один из них не внушал доверия.
Уже отработанным действием направил эфир в очередной посох — жезл длиной сантиметров сорок с ярким желтым камнем на конце, как он вдруг замерцал, воздух вокруг заискрился и рядом появилась мерцающая точка.
— Оно!!! Вы нашли его! — завопил Ар Шем.
— Ага, — вытер я пот. — Но осталась одна проблема. У меня почти не осталось эфира.
— Мы поможем, чуть накопилось!
Мужики подскочили ко мне и положили на меня руки. Раз, и в меня потек эфир — не много, но хватить точно должно. Пара минут, и вот я уже вполне бодрый, с полупустым источником.
— Пусть все возвращают обратно в сокровищницу, — распорядился я. — А ты, Ар Шем, подготовь все для ритуала. Сегодня я вернусь домой, а вы отправитесь на перерождение. Срок вашего заточения закончился.
— Благодарю вас, господин, — низко поклонился он, и в его глазах мелькнули слезы. — Мы все сделаем.
Кивнув ему, я опять полез на опостылевшую башню, сделать контрольный звонок. Что ж, сегодня я буду дома и, наконец, забуду про Египет, как страшный сон. Но только после того, как вернусь сюда еще раз, чтобы отомстить. По максимуму…
— Египет вызывает Россию. Прием, — сказал я в магофон.
— Шутишь? Это хорошо, — ответил отец. — У нас все готово, что у тебя?
— В теории тоже. Нашел один артефакт, что может помочь. Правда, у меня эфира маловато, но уверен, что справлюсь. В общем, ходить вокруг да около не будем. Я открою портал в углу большого зала приемов, чтобы удобней было заходить. Ты будь наготове — теоретически я смогу его удержать, а практически фиг его знает. С этими тестами всю магию слил.
— Может, тогда перенесем? — встревожился он.
— Нет. Не хочу даже лишней минуты тут оставаться — меня от Египта уже тошнит. Так что действуем по плану. Готовность — двадцать минут плюс-минус… Погнали.
Я сбросил звонок, засунул магофон в кольцо — кстати, оно, как и родовой перстень, остались на мне, в отличие от всего остального. То есть, несмотря на то, что сменилось тело, эти атрибуты не изменились. И это здорово. Иначе даже не знаю, что я бы делал. Впрочем, их с меня можно снять, только убив. И то только родовой перстень — кольцо-хранилище уничтожается вместе с носителем.
— Господин, — Ар Шем явно поджидал меня. — Смотрите, что я нашел, — протянул он мне колечко.
— Эм-м, только пойми меня правильно… Ты, конечно, мужик видный, перспективный и все такое… Но я еще слишком молод для брака! Да и вообще, к однополым отношениям, если честно, хреново отношусь.
— Чего⁈ — испуганно отшатнулся он. Потом замахал руками. — Нет, вы не так поняли! Это кольцо — артефакт-накопитель. Оно вам восстановит эфир.
— Так чего же ты сразу то не сказал!!! — не на шутку обрадовался я.
Схватив эту прелесть, я, ничуть не сомневаясь, нацепил его на палец. И это было ошибкой. Эфир, что в нем содержался, хлынул в мой источник огромным потоком, грозя его просто порвать.
— Бежим в сокровищницу!!! — заорал я. — А то рванет! Эта гадость не хочет сниматься!!!
Ну, мы и побежали — добрались всего за три минуты! Как я себе лапы умудрился не переломать на этих узких ступеньках, вообще не знаю. Так еще и в процессе пытался стащить с себя кольцо, что буквально вросло в кожу.
Чуя, что отсчет до моего громкого и ни разу не эстетичного взрыва пошел буквально на секунды, я, добежав до заранее выбранного места, взмахнул посохом. Нет, ни хрена, он слишком маленький!
Пусть будет жезл. Сказано — сделано, взмахнул жезлом Аша, ярко, во всех подробностях представив себе наш приемный зал. И тут же почувствовал, как эфир внутри меня рванул сначала в эту палку, а потом наружу.
Желтые нити, похожие на золотой песок, соткались в большой овал метров пять в ширину и три в высоту, странно замерцали и превратились в зеркало.
Отток эфира стал намного меньше, колечко подуспокоилось и расход приблизительно сравнялся с приходом. И кстати, теперь я его мог спокойно снять. Не знаю, как так получилось, но пока, конечно, этого делать было нельзя — еще портал закроется на хрен.
Пара секунд, и вот из него буквально вылетает батя, окутанный щитами и готовый бить морды. Застывает напротив меня, испытующе всматриваясь в мой новый облик.
— Не нравлюсь? — насмешливо оскалился я. — Зато в такую пасть больше вкусняшек поместится.
— Сын?
— А ты кого хотел увидеть? Анубиса, что ли? — усмехнулся я.
— Сын!!! — он подскочил ко мне и крепко обнял.
При этом батя оказался непривычно ниже меня, и намного, что со стороны смотрелось, наверное, забавно.
— Обнимашки потом, работать надо! — бесцеремонно прервал я его невнятные бормотания.
Фиг его знает, что он там шептал, но, кажется, извинялся. Нет, так-то он у меня мужик крепкий, но, видимо, события последних месяцев его здорово подкосили.
— Ты прав.
Он неохотно отстранился, сжал в руке какой-то камушек — видимо, сигнальный — и тут же через портал полезли люди с гербами рода Романовых. Причем, насколько я успел заметить, тут были только те, кто служил нам под магической клятвой о неразглашении.
Что ж, вполне логично — только утечки информации нам не хватало.
Замерев на миг, оценивая масштаб, они тут же принялись за работу. В ход пошло все — носилки, тачки, просто руки. Жители оазиса им помогали, подтаскивая все добро ближе к порталу. Через него они проходить не могли, но зато на этой стороне их помощь была неоценима.
А батя тем временем смотрел на это все и тихо обтекал. Ну да, услышать, что твой сын в теле Анубиса стал до безобразия богат — это одно дело. А вот увидеть своими глазами…
И я его прекрасно понимаю — расскажи мне кто еще месяц назад о таком, я бы рассмеялся рассказчику в лицо и посоветовал обратиться к мозгоправу.
— Иди, — кивнул я ему. — И подбери что-нибудь эдакое для наших дам. И моих тоже не забудь. А то мы потом все это будем век разгребать. Все разговоры оставим до возвращения домой.
— Д-да, конечно… — как-то растерянно кивнул он и отправился в сторону несметных сокровищ.
А я что? Я стоял, держал жезл, мысленно прикидывая, чего я такого вкусного съем, когда окажусь дома… А еще выпью чего-нибудь крепкого и завалюсь спать на сутки, не меньше. А там уже и местью можно будет заняться. Спускать такое — да я ж лопну от злости! И надеюсь, Ар Шем прав, и как только я уйду отсюда, то вернусь в свое привычное тело.
Как думаете, сколько нам понадобилось времени, чтобы все тут обчистить? Час, два? Десять? Не угадали — почти сутки. Да-да, сам в шоке! А все почему? Да потому, что тут обнаружилась целая куча залов — открытых и закрытых так, что если бы я их не чувствовал, то фиг бы нашли. Маленькие и большие, низкие и высокие — казалось, они размножаются почкованием! Думаешь, открыл один — и все. Ан нет. Обязательно в нем обнаружится еще парочка дверей.
С нашим приемным залом я просчитался — его не хватило. Как и малой приемной, как и казны, как и личных комнат. Это был полный пиздец товарищи, простите мне мой не совсем культурный. По моим скромным прикидкам, мы вытащили золота тонн сто, а может и сто пятьдесят. Откуда его было столько — не знаю. Однако то, что наша семья теперь самая богатая в мире, сомнений не вызывало.
Индийские махараджи славящиеся своими сокровищницами, по сравнению с нами нищие родственники. Мы таскали и таскали. Перекусывали на ходу, про сон забыли…
К исходу суток я уже лежал на полу, не в силах стоять, подложив под голову пару слитков золота. Батя тоже шатался, но держался до конца, и только когда последняя монетка исчезла в портале, вытер честный трудовой пот. Ну да, он, как и все остальные, работал грузчиком, потому как таскать золото не зазорно никакому аристократу.
— Все, — обессиленно опустился он рядом со мной. — Пора домой.
— Погоди. Мне еще людей освобождать. Удержишь портал?
— Да легко, — кивнул он. — У меня полный источник.
— Ну, тогда перехватывай управление.
Тяжело кряхтя, я поднялся и увидел, как желтые лучи, бьющие из моего посоха, сменяются на почти бесцветные идущие от отца.
— Сколько продержишь?
— Час точно, — прикинул он. — Может, даже больше.
— Тогда я побежал. Думаю, быстро управлюсь.
Кивнув ему, я хрустнул костями, разгоняя кровь, и потопал на выход, громко клацая когтями по полу.
— Господин, — Ар Шем ждал наверху, опираясь на посох. Сейчас он был в белом одеянии — длинном, до пят, без единого украшения. — Все собрались.
Я посмотрел на площадь. Там, между пальмами и каменными домами, стояли все жители Кара Алхета. Я не знал, сколько их — сотня? Двести? Они стояли плотно, плечом к плечу, и все тоже были в белом. Мужчины, женщины, дети. Никто не плакал, не шептался. Просто ждали.
— Люди знают о том, что произойдет? — спросил я.
— Они знали всегда, господин. Тысячу лет они знали и верили, что этот день настанет.
Я пошёл к площади, и толпа расступалась передо мной. Белые одежды, смуглые лица, глаза — чёрные, карие, серые, но все одинаково спокойные. Я видел среди них вчерашних девушек, которые прислуживали за столом. Видел погонщиков, что дрались с волками. Видел женщин, что выли над телами убитых.
Сегодня они улыбались.
В центре площади стоял каменный стол. Высокий, грубо отесанный, древний. На нём лежал свиток — свернутый трубкой, перевязанный черной лентой. Рядом — ритуальный нож. Небольшой, с рукоятью из черного дерева и лезвием, которое не блестело, а впитывало свет.
Я подошел к столу. Ар Шем остановился за спиной.
— Ты знаешь, что делать, господин?
Я посмотрел на свиток. Древнеегипетский. Иероглифы, строки, столбцы — всё как в гробницах, где я бродил вечность назад. Но сейчас я понимал. Каждый знак, каждое слово. Они складывались в голове в предложения, предложения — в заклинание. Длинное, древнее, сильное.
— Знаю, — сказал я.
Я взял свиток. Лента распалась сама, истлела в пальцах. Я развернул папирус — хрупкий, пожелтевший, но целый. И начал читать.
Голос звучал странно — не мой, не человеческий. Тот, другой, что жил теперь в груди, в горле, в каждой кости. Он выходил наружу, наполнял площадь, заставлял воздух дрожать.
— Я, пришедший из тьмы в свет, из смерти в жизнь, из времени в вечность, говорю слова, что были сказаны до начала начал…
Иероглифы плыли перед глазами, но я не сбивался. Слова лились, как вода, как песок в часах, как тысячелетия, что прошли с тех пор, как этот свиток свернули в последний раз.
— Слушайте, жившие в тени смерти. Слушайте, хранившие покой Анубиса. Слушайте те, чья служба длилась дольше, чем жизнь рек и гор. Ваше время пришло. Цепи, что держат вас в этом мире, истлели. Узы, что привязывают к камням и воде, растворились. Я, носящий лик Шакала, говорю вам — вы свободны.
По толпе прошёл вздох. Один, общий, как порыв ветра. Я поднял голову от свитка и увидел, что лица изменились. Не черты — свет. Будто кто-то зажёг лампу внутри каждого человека, и она горела ровно, тепло.
Я положил свиток на стол и взял нож.
Лезвие было холодным, но когда я сжал рукоять, оно нагрелось, будто узнало меня. Я приставил остриё к подушечке указательного пальца левой руки. Кровь выступила сразу — алая, густая, нечеловеческая.
Первый житель шагнул вперед. Женщина, молодая, с длинной косой и спокойными глазами. Она подошла, опустилась на колени.
Я протянул руку. Кровавый палец коснулся её лба, между бровей. Оставил метку — маленькую, яркую, как третий глаз.
— Иди, — сказал я.
Она улыбнулась. Широко, счастливо, как улыбаются, когда ждали этого мгновения всю жизнь. И стала растворяться. Сначала исчезли ноги — превратились в золотую пыль, которая поднялась в воздух и закружилась над площадью. Потом тело, руки, лицо. Последней исчезла улыбка.
Пыль взлетела к небу и рассеялась.
Тишина. А потом — движение. Второй житель шагнул вперед. Мужчина, пожилой, с морщинистым лицом. Встал на колени. Я коснулся его лба.
— Иди.
Улыбка. Пыль. Свет.
Третий. Четвертый. Пятый. Я перестал считать. Они шли ко мне один за другим, опускались на колени, получали метку и уходили. В золотую пыль, в свет, в свободу.
— Иди.
— Иди.
— Иди.
Каждый раз одно слово. Каждый раз — счастливое лицо. Ни страха, ни сомнения, ни сожаления. Они ждали этого тысячу лет. И я отпускал их.
Вечный мальчик лет десяти с глазами старика подошел, глядя на меня снизу вверх. Я коснулся его лба.
— Иди.
Он улыбнулся и растаял, а я сжал зубы, чтобы не заплакать.
Потому что это было правильно. Это было хорошо. И мне было больно.
Я отпускал их. Всех. Тех, кто кормил меня, поил, с кем дрался плечом к плечу против волков. Тех, кто смеялся за столом, кто носил воду из каналов, кто смотрел на меня с надеждой.
Они уходили, а я оставался.
Девушки, что были моими служанками — или невестами, я так и не понял, — подошли вместе. Три. Пять. Восемь. Я коснулся каждой.
— Иди.
Они улыбнулись и исчезли. Последняя, самая молодая, с огромными черными глазами, шепнула перед тем, как растаять:
— Спасибо.
Я не ответил. Не мог.
Поток не кончался. Люди шли и шли, и я касался, касался, касался. Палец болел, но кровь не кончалась — текла ровно, капля за каплей, будто тело знало, что ритуал не закончен.
Солнце поднялось высоко, когда передо мной встал Нахир.
Старик был в белом, как и все. Борода расчесана, глаза сухие, лицо спокойное. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал всё — благодарность, уважение, прощание.
— Господин, — сказал он. — Ты прошёл долгий путь.
— Ты тоже, Нахир.
Он усмехнулся.
— Я только сторож у ворот. А ты… Ты тот, кто открыл их.
Я протянул руку. Он опустился на колени.
— Я рад, что встретил тебя, господин.
— Я тоже, Нахир.
Я коснулся его лба. Кровь оставила метку на морщинистой коже.
— Иди.
Он улыбнулся. Впервые за всё время, что я его знал, он улыбнулся — открыто, легко, без тени заботы. И стал золотой пылью, которая взлетела к небу и закружилась над пальмами.
Я смотрел, как он исчезает, и чувствовал, как что-то обрывается внутри.
Потом я опустил руку и перевел дыхание.
Остался один.
Ар Шем стоял в стороне, наблюдая. Он не торопился, не показывал нетерпения. Просто ждал, как ждал тысячу лет.
Я кивнул. Он подошел.
Староста оазиса, хранитель знаний. Сухой, сгорбленный, с глазами, которые видели больше, чем положено человеку. Он опустился на колени медленно, с достоинством.
Я занес руку, но он перехватил мой взгляд.
— Не спеши, господин.
Я опустил палец.
Он обвел взглядом площадь. Пустую площадь, где только что стояли сотни людей. Посмотрел на каменные дома, на пальмы, на каналы, на башню, что возвышалась над оазисом. Посмотрел на небо, на солнце, на песок под ногами.
Тысяча лет. Тысячу лет он жил здесь. Тысячу лет он помнил каждый камень, каждое дерево, каждое лицо. Он видел, как приходили и уходили те, кому он служил. Видел, как менялся мир за стенами оазиса. Видел, как люди забывали богов, а боги забывали людей.
Он всё это видел. И теперь уходил.
Ар Шем глубоко вздохнул. Я ждал, что он скажет что-то — мудрость на прощание, благословение, хоть слово. Но он промолчал. Просто кивнул, опустил голову и подставил лоб под мою руку.
Я коснулся его. Легко, почти невесомо.
— Иди.
Он улыбнулся. С хитринкой, по-стариковски, но светло. И стал золотой пылью, которая поднялась выше всех, выше пальм, выше башни, выше облаков, и растворилась в небе.
Я остался один.
Площадь была пустой. Стол, свиток, нож — всё, что осталось от тысячелетней истории. Я стоял и смотрел на пустоту, чувствуя, как ветер холодит лицо.
А потом я увидел, как стены домов начали плыть.
Сначала медленно, будто нехотя. Камни теряли форму, превращались в песок, осыпались. Пальмы съёживались, втягивались в землю. Каналы пересыхали, вода уходила в песок, не оставляя следа.
Оазис умирал.
Я смотрел, как рушатся дома, как исчезают улицы, как площадь заносит песком. Всё, что строили тысячи лет, уходило в небытие за минуты.
Я смахнул слезу. Просто смахнул, не стыдясь, не пряча. Она упала в песок и исчезла, как всё здесь.
А потом я побежал, потому как ошибся Ар Шем — не я удерживал оазис от разрушения, а люди, что в нем жили. И теперь он уходил вместе с ними.
Ноги сами понесли меня к сокровищнице. Вниз по ступеням, мимо зала со столом, вниз по коридору, туда, где ждал батя. Время уходило — я чувствовал, как оазис тает под ногами, как песок сыплется с потолка, как трескаются стены.
Я влетел в сокровищницу. Отец стоял и держал портал. Сколько прошло времени, я не знал, но по его напряженному лицу видел, что он на грани.
Я мягко перехватил управление — пока шел ритуал, я не только не ослаб, но, кажется, стал еще сильней. Будто каждый уходящий поделился со мной не только благодарностью, но и крупицей своей души, своей силой, своей надеждой. Не знаю, в кого я теперь превратился, но от прежнего Вовчика не осталось и следа. К добру это или к худу — покажет время.
— Ну что, — сказал я отцу. — Пора домой…
И, пропустив его вперед, шагнул следом, не оглядываясь назад. И последнее, что я услышал, это тихий шелест песка за моей спиной…
— Сынок!!!
На мне — настоящем, уже не Анубисе, чье тело растворилось при переходе через портал, повисла мама, заливая меня горячими слезами. Объятья, поцелуи — она не желала меня отпускать ни на секунду.
Правда, был во всем этом один нюанс — моя одежда. Я же, когда был Анубисом, был замотан в тряпку. Теперь тело стало гораздо меньше, а тряпка осталась прежних размеров. За что ей держаться? Ну, вот она и упала. Так что стоял я перед мамой, в чем она меня родила, имея из всей одежды только три колечка, одно из которых было не видно, и жезл в руке.
— Вовчик!
Стоило маме от меня все же оторваться, как на мне повисла уже Софа, прижавшись так, что у меня пошла естественная реакция. Девушки-то у меня не знаю сколько времени не было!
Ох, какой конфуз!!! А эта трется так, будто желает заняться всякими непристойностями прямо сейчас, не сходя с места. Хотя, почему будто то? Явно желает — вон как глазки-то блестят. Так-то я не против, но не люблю при всех, советами же замучают.
— Так, все объятья потом!
Спас меня батя, буквально оторвав Софу от меня. Поэтому я, не растерявшись (голова-то у меня, когда надо, очень быстро соображает), подхватил упавшую тряпку и быстро вернул ее обратно, обернувшись для надёжности два раза и зацепив на золотой зажим. Прикольная, кстати, штука — в ней удобно будет из душа выходить, ага. Ну, и еще она была достаточно плотной, чтобы не смущать дам торчащим членом. Ладно мама — это мама, с ней все понятно. Софа тоже — чего она там не видела? А вот вторая мама — это уже серьезно, и обниматься она лезет тоже серьезно. А батя ревнивый, а жопа у меня сейчас крайне беззащитна…
— Дамы, прошу прощенья. Мне надо отлучиться буквально на пару минут, — извинившись, я рванул к себе в комнату тщательно лавируя между грудами золота, которое было, казалось, везде — в комнатах, коридорах, даже на кухне. Влетел к себе — краем глаза заметил еще с десяток сундуков, рванул к шкафу, достал одежду, переоделся, заметив, что она мне неожиданно стала мала. Нет, так-то я в нее влез, но в плечах жала жутко и трещала по швам. Ладно, пока сойдет, а потом обновлю гардероб. Ванну бы принять, но это после.
Посмотрел на себя в зеркало — хорош. Взгляд стальной, мужественный, дерзкий. Плечи — ух какие! Напряг бицепс — чуть не порвал рубашку. Огонь! Тело дышало здоровьем, бодростью и адреналином.
Мысленно поставив самому себе лайк, пошел обратно — есть хотелось жутко. И спать тоже. Но не дадут. Да и пока все еще горит в памяти, лучше обсудить и прикинуть ответные меры. Я ж иначе не усну, пока не пойму, как мы будем карать всяких египетских негодяев. Да и надо еще прикинуть, что рассказывать, а что нет. О божественной чаше точно буду молчать. А остальное, думаю, можно.
Морду Анубиса спишу на проклятье оазиса. Все равно проверить это некому. Что же касается его тела… Уверен, я смогу его вызвать, если захочу. Главное, делать это надо подальше от людей — пусть будет моей тайной.
Жезл я запихнул в кольцо — еле-еле влез, — расставаться с ним я не был намерен. Было бы слишком глупо лишиться возможности быстро перенестись в любую точку мира. Да и в других руках он работать не будет — все же это игрушка бога. В моих обычных тоже, только когда я в теле Анубиса. Не знаю, откуда я это знаю, но вот как-то так.
Спустился. Народ таскал золото в подвал, который раньше использовался как большая кладовая. Ну прям очень большая. Теперь из нее выкинули весь хлам, и есть шанс, что-то, что валяется сейчас под ногами, там поместится.
Батя с золотой лихорадкой в глазах руководил процессом, кажется, успев охрипнуть от криков. Остальные были тут же — сидели и смотрели.
Я подошел, поинтересовался насчет еды. Мама вскочила и потащила меня в кабинет отца — единственное тихое место в доме. Распоряжения были отданы быстро, и вот я уже, не успев опомниться, сижу, жую, запихиваюсь такой родной и любимой пищей под умиленными взглядами женщин.
— Чего? — посмотрел я на них, когда они начали хихикать.
— Ты ешь, ешь, — пододвинула мама ко мне блюдо с копчеными куропатками. — Просто мне кажется, ты даже не замечаешь, что проглатываешь.
— У меня волчий аппетит. Да и соскучился по нормальной еде, которую видно.
— Бедненький, — проявила несвойственное ей участие Софа. — Совсем оголодал на египетских харчах. Небось, кормили всякими финиками и прочими сухофруктами? Совсем отощал.
— Да? — удивился я, посмотрев в зеркало напротив. Морда квадратная, анорексии вроде не наблюдается. — Хотя, может, ты и права — какие в крысах калории?
— Крысах? — обалдела она, а вместе с ней и мамы.
— Ну да. Я ж в гробнице две недели ими питался. Сырыми или чуть поджаренными. Эфира-то не было. Но они ниче так — особенно если сутки ничего не есть, убегая от взбесившихся мумий. Да и в темноте не сильно видно, что именно ешь. Если бы еще соль была и перчик черный, так и за деликатес могли бы сойти.
— Кошмар!!!
— Ужас!!!
— Я лично буду резать по кусочкам этих выродков, что засунули тебя туда! — мама гневно сжала кулаки.
А она может, как-никак магистр воздуха, это вам не хвост крысиный, скарабей мне в рот… Да фу — какой, на хрен, скарабей⁈ Это ж у нас в фильмах они типа жрали людей, а по факту обычный жук-навозник. И питается навозом. Не иначе, как наследие Анубиса аукнулось — этот их щелкал как семечки. Ну да, после его любимой еды в виде трупаков, я уже ничему не удивлюсь. Хорошо, что мои вкусы все же отличаются от его.
— Менкау мой, — сразу расставил я приоритеты. — Я его на кол обещал посадить. А слово аристократа, сама понимаешь, нарушать нельзя. Что делать с остальными, уже решайте сами.
— Значит, все-таки Ра отличились, — вошел к нам отец и устало опустился в свое кресло. — А теперь начни рассказ с самого начала, я должен знать все подробности.
— Не вопрос. Значит, дело было так. Выходим мы с Изабеллой — кстати, голова дырявая! — с ней все хорошо⁈
— Нормально с ней все. О ней, как и о ваших с ней отношениях, позже поговорим. Ты продолжай. Вышли вы, и?..
— А, ну да. Выходим мы из музея, а тут враги…
Рассказ мой занял полчаса, не меньше. Версия событий, конечно, была несколько урезанная, потому как все рассказывать смысла я не видел. Но основные акценты расставлены были, а виновные обозначены. Но непонятки остались.
— А где вообще Андрей и Лада? Почему я не вижу с нами моего горячо любимого брата и не менее горячо любимой невестки?
— Во Франции они, на переговорах с герцогом Савойским.
— Это с отцом Изабеллы, что ли? И чего они там переговаривают?
— Альфонсо очень зол на египтян. Причину его негативного настроя, думаю, ты сам знаешь. Очень уж неправдоподобно выглядело похищение его дочери. И совсем уж тухло ее якобы освобождение доблестным Менкау, что явился к ней во всем великолепии, убив тьму врагов. Это, как сам понимаешь, по официальной версии. При этом как именно они сумели найти Изабеллу быстрее всех, история умалчивает. Если верить невнятным объяснениям, случайно заметили и проследили. Неофициально же шепчутся, что спаситель сам и замешан в том похищении. Но доказательств пока этому не найдено.
Изабелла девушка не глупая, да и Альфонсо дураком никогда не был. Поэтому они поблагодарили и, воспользовавшись первой же возможностью, вернулись домой. А потом все дела в Египте вообще свернули. И вышли на нас. В том, что ты к этому непричастен, сомнений не было, хотя найти тебя живым никто уже не надеялся.
В общем, герцог Савойский предложил нам сотрудничество — его американцы сильно давят, а мы являемся шансом, который он упускать не хочет. Людовик дал добро, и Андрей отправился к ним с полуофициальным визитом. А ты ж его знаешь, пока всех там не дожмет, обратно не вернется.
— Это да. Что касается денег, у брата бульдожья хватка. Как никто может и практикует.
— Ну, ты-то слишком не прибедняйся, — усмехнулся отец. — Твой вклад в благосостояние рода мы уже успели оценить…
При этих словах все дружно рассмеялись.
Думаю, когда Андрюшка вернется, он просто охренеет. Деньги есть смысл зарабатывать, когда они нужны. А когда ты их даже посчитать не можешь, это превращается в простое хобби. Боюсь, я ненароком забрал у него медаль «Лучший экономист рода». Как бы не обиделся…
— Так что мы решаем по Египту?
Наконец-то наевшись, я потягивал смородиновый сок — медленно, растягивая удовольствие.
— Как у тебя с Каомой? В свете последних событий можем все отменить и нам даже слова никто не скажет.
— Не будем ничего отменять, — помотал я головой. — Она девушка хорошая, нравится мне. Да и не при делах она, верно же?
— Верно, — кивнул батя. — Фараон поклялся страшной клятвой магии и крови, что его семья не имеет к твоему похищению никакого отношения.
— Надо было и Ра заставить принести клятву.
— Нельзя. Она должна быть добровольной и идти от чистого сердца, ты же знаешь. Заставить тоже нельзя. К тому же, род Ра на тебя реально зуб точил — они этого и не отрицали. Но предъявить мы им ничего не смогли, все, так сказать, в рамках приличий для аристократов. Отвергнутый жених, ревность и все такое. За это вызывают на дуэль, а не объявляют войну родов.
— Тогда что делаем? Спускать такое нельзя.
— Вернемся в Египет. Завтра. Тайно. За ночь я все подготовлю. Наши люди уже сидят в ключевых местах и готовы к действию. О том, что ты нашелся, пока не знает никто — пусть им сюрприз будет.
— А твой поспешный отлет оттуда ни у кого не вызовет вопросов?
— Я канцлер империи, — горделиво вскинул отец голову, — у меня множество важных дел. Кто знает, по каким из них я вынужден был вылететь. Отчитываться перед египтянами я точно не должен и не буду. О том, что ты вернулся, знают лишь те, кто тебя сегодня видел. И рассказать, даже если захотят, не смогут — выход за территорию поместья пока запрещен, а вся связь с внешним миром идет толькочерез родовую СБ. Но фараона придется поставить в известность — без него мы не можем действовать.
— Но какой план-то?
— Если кратко — захватываем Менкау и Септа. Проводим быстрый допрос на месте. Ты знаешь, мы умеем выбивать информацию. Потом берем остальных и возвращаемся в Россию. Тутмос нам с этим точно поможет. А уже тут вершим скорый и справедливый суд.
— Думаешь, поможет? — с сомнением посмотрел я на него.
— У него выхода нет. Срок ультиматума истекает, персы и турки стягивают войска. Как только мы разорвем все отношения с Египтом, они ударят. Жаль, что мы так и не выяснили, что им от него надо. Да и Ра его давно бесят — избавиться от них нашими руками лучший выход. Да, начнутся крики о том, что мы делаем что хотим. Но если предоставить неопровержимые доказательства, все заткнутся. Тем более, мы это оформим не как месть рода, а целой страны.
— Хорошо, если так. Септ точно виновен, как и Менкау. Впрочем, там весь род замешан. Иначе как бы они меня переправили американцам? Кстати, тебе не кажется, что их президент не усвоил урок? Есть у него еще родня, которую можно помножить на ноль? Нет, я так-то не кровожадный, но даже у меня терпение лопнуло.
— По Мэтью работаем. Конкретно по нему. Пора его устранить, пока делов не наворотил. Слишком уж много воли себе взял. Но это не твоя головная боль. Он в Европе столько больных мозолей оттоптал, что они сами скоро его на тот свет отправят. Тот же кайзер Германии, например — у этого есть и сила, и возможности. Посмотрим. Но сидеть сложа руки тоже не будем.
Твоя же сейчас главная задача — отдохнуть, восстановить силы и готовиться к поступлению. Впрочем, глядя на тебя, уверен, что все получится. Не знаю, чем ты там питался, но корм пошел явно в коня. Вон какой вымахал.
— Крысы очень калорийны, если ты не знал. Попробуй две недели посидеть на такой еде и результат тебя сильно удивит. Но есть их надо непременно сырыми — так все полезные вещества лучше усваиваются.
— Спасибо, обойдусь, — содрогнулся он. — Но идея стоящая. Перед тем, как исполнить обещание, данное тобой Менкау, думаю посадить его на такую диету — вдруг реально сработает.
— Отлично! — я довольно потер руки. — Сам лично буду ему их приносить. И главное, никакого света. Эксперимент должен быть максимально приближенным к реальности.
— Все, с этим разобрались. А теперь главный вопрос — что у тебя с магией?
— А что с ней не так? Кажется, стал немного сильней. Но на сколько, не пойму.
— Стал немного сильней? Это теперь так называется? — криво усмехнулся отец. — Пойдем-ка, сын, прогуляемся до арены и посмотрим.
— А может, лучше потом? Вот хотя бы через месяц? — заныл я. — Спать хочу, не в форме и вообще устал. Столько всего навалилось…
— Вот это и хорошо. Когда организм на стрессе, он способен сильно удивить. И не переживай, много времени это не займет.
Эх, батя как клещ — если прицепился, то уже не отцепить. Пришлось тащиться вслед ща ним в царство боли и страдания.
Дамы, конечно же, никак не могли позволить себе пропустить такое развлечение, и отправились вместе с нами. Мамы по пути шушукались с отцом, а Софа прилипла ко мне, цепко схватив за руку, и явно не собиралась отпускать.
— Ты не представляешь, как я за тебя переживала, — жарко задышала она мне в ухо.
— Покажешь чуть позже?
— Во всех позах.
— Чего⁈ — мне сначала показалось, что я ослышался.
— Во всех подробностях, — повторила она. — Больше терять времени я не намерена, вдруг ты опять пропадешь⁈
— Мне нравится твой настрой, — чмокнул я ее в щеку. — Уже не терпится услышать эту захватывающую историю.
Итак, мы дошли, добрели, дотопали… Батя с улыбкой Люцифера сделал мне приглашающий жест — типа, идите прямо и будет вам счастье.
Я и пошел, куда ж деваться. Встал в центре, посмотрел, как арену накрывает щит, прекрасно пропускающий звуки, но не пропускающий магию.
— Начнем с уровня ученика и пойдем по возрастающей. Посмотрим, насколько ты стал сильней. Используй только базовые плетения — сейчас твоя фантазия не нужна. Проверяем просто силу ударов и гибкость твоих каналов. Но если хочешь, можешь и поэкспериментировать. Нам торопиться некуда. Начали.
Первые манекены появились из пола бесшумно. Деревянные, в человеческий рост, с начертанными на груди рунами. Вокруг каждого мерцал щит — прозрачный, слабый, цвета утренней зари. Ученик. Практически начальный уровень.
Я поднял руку. Сосредоточился. Простая магия — огонь, вода, воздух, земля. То, чему учат в первую неделю во всяких академиях. Просто база — фундамент, на котором потом строится личная сила мага.
Воздух. Самый легкий. Я рубанул ладонью, и воздушный клинок ушел в щит первого манекена. Щит лопнул, как мыльный пузырь. Манекен разлетелся щепками.
Второй. Вода. Я сжал пальцы, и сгусток воды, плотный, как камень, врезался в щит. Треск, сияние — и второй манекен исчез.
Третий. Земля. Я топнул ногой, и из пола вырвался каменный шип, пробил защиту насквозь.
Четвертый. Огонь. Пламя вырвалось из кулака, лизнуло щит, расплавило, сожгло манекен в пепел.
Я опустил руку. Легко. Даже не запыхался.
Пол снова дрогнул. Из него поднялись новые манекены — выше, массивнее, руны на них горели ярче. Щиты стали плотнее, цвета переливались от синего к зеленому. Старший ученик.
Я ударил первым — снова воздух, но теперь не клинок, а молот. Удар пришелся в щит, тот прогнулся, но устоял. Я добавил огня, смешал стихии — воздух подхватил пламя, закрутил в воронку. Щит треснул. Еще удар — и он рассыпался.
С остальными я не церемонился. Вода и земля вперемешку давали грязь — липкую, тяжелую, она давила на щиты, залепляла руны, гасила магию. Потом огонь высушивал, воздух добивал.
Третий уровень. Подмастерья. Щиты уже не просто мерцали — они жили, дышали, переливались всеми цветами. Я чувствовал их сопротивление, когда бил. Каждый удар забирал силы.
Я дышал чаще, но не останавливался. Огонь, вода, земля, воздух — я мешал их, как сумасшедший повар, и швырял в манекены один за другим. Щиты гасли, манекены падали, но новые вставали на их место.
Пот заливал глаза. Руки дрожали.
Четвертый уровень. Мастер.
Манекенов было три. Каждый в человеческий рост, но руны на них горели, как маленькие солнца. Щиты были плотными, тяжелыми, они давили на пространство, не пускали к себе.
Я ударил комбинированным — огонь и земля, лава. Она потекла к первому манекену, обтекла щит, сжала его со всех сторон. Щит трещал, я добавлял давления, воздуха, воды — всего, что было. Он лопнул, манекен рухнул.
Второй. Я ударил водой и воздухом — шторм. Он бил в щит волнами, раз за разом, покачивал, ослаблял. Земля добавила камней, огонь — пара. Щит погас.
Третий. Последний. Я выложил всё, что осталось. Руки горели, каналы ныли, эфир уходил быстрее, чем я успевал его чувствовать. Я бил всеми стихиями сразу — не смешивая, а чередуя, меняя ритм, ища слабое место в защите.
Щит треснул. Еще удар — пошел паутиной. Третий — рассыпался. Манекен взорвался щепками.
Я стоял посреди арены, тяжело дыша, и смотрел на обломки. Потом ноги подкосились.
Я рухнул на колени, потом на четвереньки. Песок обжигал ладони. Голова гудела, перед глазами плыло. Эфир еще был, но усталость взяла свое. Я перевернулся на спину. Вокруг все кружилось.
Не потому, что я был слаб. Я уничтожил то, что не должен был уничтожить. Мастерские щиты — их пробивают только маги высокого ранга. А я пробил. И даже не сдох.
Просто устал.
Устал так, как не уставал никогда. Гробница, волки, пустыня, ритуал — всё это навалилось разом, раздавило, выжало досуха.
Я лежал на песке, смотрел в потолок и чувствовал, как тело медленно восстанавливается. Капли эфира собирались в каналах, по капле, по крупице.
— Неплохо, — услышал я голос отца. Голос прозвучал хрипло, но довольно. — Очень даже неплохо.
— Дорогой, ты преуменьшаешь, — это уже был голос мамы, и он приближался. — Это великолепно! В девятнадцать лет — мастер. О таком я даже не слышала!
— Никто не слышал. А нам довелось увидеть. Отдыхай, сын, завтра мы летим в Египет. А мне надо сделать пару звонков. Сам до комнаты дойдешь?
— Я помогу, — Софа с готовностью появилась рядом со мной и, подхватив меня, буквально потащила на выход.
Она была настроена решительно, а я что… Я просто надеялся, что меня будут сейчас не сильно насиловать, а потом позволят поспать хотя бы пару часов…
Софа, сверкая глазами, упрямо волокла меня в сторону моей комнаты. Наблюдая за этим, мамы как-то странно переглянулись между собой и, кажется, что-то там сами себе и решили. По крайней мере, обе при этом выглядели чрезвычайно довольными.
А батя, не теряя времени, вновь умчался наверх, туда, где наши люди с муравьиным трудолюбием и упорством таскали добытые сокровища. Да, золото — такое дело, требует пригляда. И хотя понятно, что родовые слуги под клятвой ничего утащить не могут, все равно надо было контролировать их работу.
Тем временем мы с Софой свернули в очередной коридор, ведущий к моей комнате. Я даже не успел ничего сообразить, как она расстегнула пряжку на моих брюках. Тяжелый ремень с глухим стуком упал на пол, и я почувствовал, как её пальцы — такие маленькие, такие нетерпеливые! — начали вытаскивать рубашку из-под пояса брюк.
Всё тело ещё гудело после арены, мышцы ныли, в висках пульсировала накопившаяся за последние дни усталость, но когда её горячие ладони скользнули под хлопок и коснулись голой кожи моего живота, вся эта немощь моментально испарилась, будто её никогда и не было.
— Софа, — хрипло выдохнул я, пытаясь перехватить её запястья. — Давай я сам…
— Нет.
Она даже не посмотрела мне в глаза. Голос ее звучал тихо, но в нём была такая властность, что я замер на месте, как нашкодивший пёс.
— Стой и не двигайся!
Я послушался. Стоял, опираясь спиной о холодную стену, и смотрел, как она расстёгивает пуговицы на моей рубашке. Одну. Вторую. Третью.
Её пальцы дрожали, но она справлялась, и с каждой расстёгнутой пуговицей её дыхание становилось всё громче, всё чаще. Наконец ткань разошлась до конца, и она рывком стащила рубашку с моих плеч, бросив её куда-то в сторону.
— Ты весь в песке, — тихо сказала она, проводя ладонями по моей груди. — Весь в этой… пыли.
— Египет, — усмехнулся я, но смех тут же превратился в прерывистый вдох, потому что её пальцы нащупали сосок и легонько сжали. — Софа, что ты…
— Молчи, — с нажимом повторила она, и теперь я увидел её глаза — огромные, тёмные, в них горело что-то такое, от чего в паху мгновенно стало тесно.
Она опустилась на корточки, и у меня перехватило дыхание. Её руки принялись расшнуровывать мои тренировочные ботинки, а я лишь смотрел на её макушку, на то, как непослушный локон выбивается из причёски, и чувствовал, как всё внутри затягивается тугим узлом.
Она стащила сначала один ботинок, потом второй, и я остался стоять босиком на прохладном паркете.
Потом встала. Провела ладонями по моим бёдрам, и её пальцы нащупали пуговицу на ширинке, всё ещё держащую брюки. Она справилась с ней за секунду.
Я смотрел на её сосредоточенное лицо, на то, как она нетерпеливо кусает губу, и чувствовал, что ещё немного — и сорвусь, наброшусь на неё прямо здесь, у порога.
— Ты так долго меня мучил, — прошептала она, медленно стягивая брюки вниз. — Твои слова, эти постоянные намёки… Я ждала. Каждый день ждала.
— Софа…
— Я сказала — молчи!
Она смотрела на меня, оставшегося в одном белье, и в её взгляде было столько жадного, почти хищного интереса, что я невольно напрягся. А потом её пальцы скользнули под резинку, и я услышал, как она выдохнула:
— Наконец-то!..
Я стоял перед ней совершенно голый, и её взгляд скользил по моему телу, задерживаясь на шрамах, на мышцах, на том, что выдавало моё состояние куда красноречивее любых слов. Она не смутилась, не отвела глаза. Наоборот — шагнула ближе, взяла меня за руку и потянула за собой.
— Идём.
— Куда?
— В душ. Ты воняешь потом и пылью. Я хочу, чтобы ты пах мной.
Я не сопротивлялся. Шёл за ней по коридору, сбрасывая на ходу остатки одежды — или это она их сбрасывала, я уже не разбирал.
Зайдя в мою спальню, она включила свет, и я невольно зажмурился от ударившей по глазам яркости, но Софа уже тащила меня дальше, в ванную комнату, где всё блестело белым кафелем и хромом. Дверь душа она открыла рывком, сунула руку под струю, проверила температуру, а затем обернулась ко мне.
— Заходи. И стой.
— Ты командуешь, как генерал на плацу, — усмехнулся я, переступая через бортик.
— А ты слушаешься, как новобранец, — парировала она, заходя следом, на ходу сбрасывая свою одежду и закрывая за собой стеклянную дверь.
Вода ударила мне в плечи — тёплая, упругая, она смывала с меня напряжение, убирала въевшийся запах пустыни и чужой крови, но полностью отдаться этому ощущению и расслабиться я не успел. Потому что её руки легли мне на грудь.
Она взяла гель с полки, и её ладони, скользкие от ароматной пены, начали своё колдовство. Сначала она просто водила ими по моей груди, по плечам, по рукам, и это было почти невинно, почти нежно. Но потом её пальцы задержались на сосках, и она начала водить по ним кругами, лёгкими, едва ощутимыми, от которых по всему телу побежали мурашки.
— Софа, — предупреждающе произнёс я.
— Что? — невинно спросила она, но в голосе звенела улыбка.
Она обошла меня со спины, и я почувствовал, как её грудь прижалась к моей спине, а руки скользнули по животу вниз. Я замер, чувствуя, как её пальцы обхватывают меня, и из горла вырвался сдавленный стон.
— Тебе нравится? — прошептала она мне в ухо, и я ощутил тепло её дыхания, а затем — лёгкий укус за мочку.
— Ты сама знаешь, — выдохнул я, хватая ртом воздух.
Её рука двигалась медленно, дразняще, и каждая капля воды, стекавшая по моему телу, казалась искрой. Она сжимала, разжимала, водила большим пальцем по головке, и я чувствовал, как разум начинает застилать красной пеленой.
— Я хотела этого, — шептала она, и в её голосе слышалась такая жаркая, такая первобытная страсть, что я едва сдерживался. — Я хотела касаться тебя. Хотела чувствовать, как ты твердеешь в моей руке. Каждую ночь, Владимир. Каждую ночь я представляла, как ты возвращаешься, и я…
Она не договорила. Я резко развернулся, перехватил её за талию и прижал к мокрой кафельной стене. Она вскрикнула, но в этом крике не было испуга — только торжество. Её ноги сами обвили мою талию, и я ощутил, как её центр прижался к моему животу, мокрый, горячий, готовый.
— Добилась своего? — прорычал я, глядя в её расширенные зрачки.
— Да, — выдохнула она, и её губы растянулись в улыбке. — А теперь выноси меня отсюда.
Я даже не помнил, как мы оказались в спальне. Помню только, как вылетел из душа, не обращая внимания на лужи воды на полу, как она вскрикнула, когда холодный воздух коснулся ее разгорячённого тела, как я повалился с ней на кровать, и мы оба охнули от столкновения с мягким матрасом.
Я навис над ней, опираясь на локти, и смотрел. Она лежала на белых простынях, влажная, растрёпанная, с раскрасневшимися щеками и глазами, в которых плескалось что-то бездонное. Её грудь вздымалась часто-часто, капли воды стекали по шее, задерживались в ложбинке, и я проследил взглядом одну из них, медленно сползающую к животу.
— Я боюсь, — вдруг тихо сказала она, и в этом шёпоте не было прежней властности. Только дрожь. — Я… У меня никогда не было… Я боюсь, что…
Я прижал палец к её губам.
— Не бойся. Я буду осторожен.
— Но я хочу тебя. Так сильно, что… — она зажмурилась, и я увидел, как дрожат её ресницы. — Но я хочу этого! Всей душой. Я боюсь, но я хочу…
Я поцеловал её. Нежно, медленно, совсем не так, как требовало моё тело, которое пульсировало от напряжения. Я целовал её губы, её подбородок, её шею, спускаясь всё ниже, и она выгибалась подо мной, издавая такие звуки, от которых кровь в жилах закипала. Её пальцы запутались в моих волосах, она то притягивала меня ближе, то отталкивала, и каждый её вздох был как удар хлыста.
Когда мои губы добрались до её груди, она вскрикнула. Я взял сосок в рот, играя языком, и она застонала — громко, отчаянно, выгибаясь дугой. Её бедра начали двигаться, прижимаясь ко мне, и я чувствовал, как её влажность пропитывает мою кожу.
— Владимир… пожалуйста… — она почти плакала, и в её голосе была такая мольба, что я не мог больше ждать.
Я поднялся, нависая над ней, и встретился с ней взглядом. Её глаза были полны страха и желания в равной мере, и я видел, как она закусила губу, ожидая.
— Смотри на меня, — тихо сказал я, направляясь к её входу. — Не закрывай глаза. Смотри только на меня.
Она кивнула, и я начал входить. Медленно. Так медленно, как только мог. Я чувствовал, как её тело сопротивляется, как мышцы сжимаются от непривычного давления, и видел, как её лицо искажается смесью боли и восторга.
— Ах… — выдохнула она, и этот звук разорвал тишину спальни. — Осторожнее…
— Я с тобой, — прошептал я, останавливаясь, давая ей привыкнуть. — Дыши. Глубоко дыши.
Она послушалась, и я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как страх уступает место доверию. Я поцеловал её в лоб, в щёки, в уголки губ, и когда она сама подалась бёдрами навстречу, я продолжил.
— О боже… — простонала она, и её руки вцепились мне в спину, ногти впились в кожу. — Это… это…
— Больно? — спросил я, замирая.
— Нет. Да. Не знаю, — она всхлипнула, но в этом всхлипе слышалось не страдание, а что-то совсем другое. — Продолжай. Пожалуйста, не останавливайся.
Я вошёл до конца, и она выгнулась, издав долгий, тягучий стон. Её внутренние мышцы сжимали меня так сильно, что в глазах темнело, но я сдерживался, давая ей время. Я чувствовал, как её тело привыкает ко мне, как боль отступает, уступая место чему-то новому, острому, невероятному.
— Двигайся, — прошептала она мне в губы. — Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя.
Я начал двигаться. Медленно, плавно, каждый раз входя до конца и почти полностью выходя, и она стонала в такт моим движениям. Её стоны становились всё громче, всё откровеннее, и в какой-то момент она перестала сдерживаться.
— Да! — закричала она, и её голос разнёсся по спальне, ударился о стены и вернулся эхом. — О да! Родной! Любимый!!!
Я ускорился, и она подхватила ритм, двигаясь мне навстречу. Её бёдра бились о мои, влажные, горячие, и каждый толчок сопровождался её криком. Она не стеснялась, не прикусывала губу, чтобы сдержаться — она кричала в полный голос, и эти звуки сводили меня с ума.
— Сильнее! — выдохнула она, и я повиновался.
Я вошёл в неё резко, глубоко, и она вскрикнула, выгибаясь так, что её грудь прижалась к моей груди. Я чувствовал, как её сердце колотится где-то рядом, как её дыхание смешивается с моим, как её ногти оставляют красные полосы на моей спине.
— Ты моя, — прорычал я ей в ухо, и она застонала в ответ, громко, отчаянно.
— Твоя! — закричала она, и в этом крике было всё: и боль первого раза, и восторг открытия, и благодарность, и страсть, копившаяся неделями ожидания. — Я твоя! Вся я! Вся!
Я чувствовал, как она напрягается подо мной, как её тело начинает дрожать, и понял, что она близка. Я ускорился, входя в неё с такой силой, что кровать заскрипела, задвигалась, ударяясь о стену, и она закричала — долго, на одной ноте, и этот крик перешёл в судорожный всхлип, а потом в стон, который никак не мог закончиться.
Её тело сжалось вокруг меня, и я потерял контроль. Меня накрыло волной такой силы, что я не сдержал стона — глухого, животного, вырвавшегося из самой глубины. Я входил в неё снова и снова, пока спазмы не начали стихать, и только тогда замер, уткнувшись лицом в её влажные волосы.
Мы лежали так несколько минут — или несколько часов, я не знаю. Я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как её пальцы перестают дрожать и начинают гладить мою спину, нежно, успокаивающе.
— Больно было? — спросил я, наконец поднимая голову и заглядывая ей в глаза.
— Немного, — прошептала она, и её губы тронула слабая улыбка. — Но оно того стоило.
Я перекатился на бок, увлекая её за собой, и она прижалась ко мне, положив голову на мою грудь. Её нога переплелась с моей, её рука легла на мой живот, и я чувствовал, как тепло её тела разливается по мне, смывая остатки усталости, смывая всё, что было до этого момента.
— Ты в порядке? — спросил я, проводя рукой по её волосам.
— М-м-м… — она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. — Я больше никогда не буду прежней.
— Это плохо?
— Это прекрасно!.. — она потянулась и поцеловала меня в губы — легко, почти невесомо. — Спасибо тебе.
Я усмехнулся, обнимая её крепче.
— За что?
— За то, что вернулся. За то, что не сломал меня. За то, что… — она замолчала, прижимаясь щекой к моей груди. — Просто за всё.
Мы лежали в тишине, нарушаемой только нашим дыханием и редкими звуками ночи за окном. Я смотрел в потолок, чувствуя, как её пальцы выписывают круги на моей коже, и понимал, что ни одна победа не приносила мне такого удовлетворения. Ни один триумф не стоил и сотой доли того, что я чувствовал сейчас, когда она расслабленно лежала рядом, доверчивая, уставшая, счастливая.
— Владимир? — тихо позвала она.
— М-м-м?
— Это… это всегда так?
— Что?
Я посмотрел на неё. Она подняла голову, и в её глазах горело любопытство.
— Ну… первый раз. Это всегда так… остро?
Я улыбнулся, поглаживая её по щеке.
— Первый раз бывает разным. Но этот… — я задумался, подбирая слова. — Этот был особенным.
— Потому что ты? — она улыбнулась, и в её голосе снова появилась та самая властная нотка, смешанная с кокетством.
— Потому что ты, — поправил я, целуя её в лоб. — Потому что мы.
Она довольно зажмурилась, как котёнок, и снова уткнулась мне в грудь. Я натянул на нас одеяло, чувствуя, как прохлада спальни начинает пробираться сквозь тепло наших тел, и прижал её крепче.
— Спи, — тихо сказал я. — Всё самое главное мы уже сделали.
— Не хочу спать, — пробормотала она, но её голос уже становился сонным. — Хочу ещё…
— Успеется, — усмехнулся я, чувствуя, как моя собственная усталость, временно забытая, наконец берёт своё. — У нас впереди вся ночь. И завтрашний день. И все дни после.
— Обещаешь? — прошептала она, уже засыпая.
— Обещаю, — ответил я, закрывая глаза.
— Но ты же завтра уедешь⁈ — встрепенулась она.
— Но я же вернусь. Не будем торопиться, у нас вся жизнь впереди.
И в тишине спальни, под мерное дыхание Софии, я впервые за долгое время почувствовал, что действительно дома.
И снился мне сон — странный и очень живой. Во сне я видел Нинку и родителей, стоявших возле моего гроба. Их лица были черны от горя. Потом передо мной возникла картина смерти родителей от рук какой-то банды — магами они, увы, не стали. А затем Нинка — сильный маг воды — лично топила эту банду, одев им на головы водные пузыри и с жестокой радостью наблюдая, как они медленно задыхаются.
Потом ее завербовали египтяне — вот это поворот!!! Они, впрочем, тащили к себе всех магов воды — я все видел, будто в быстрой перемотке. В России, погрязшей в войне всех против всех, ее ничего не держало, напротив, находиться тут, где все было связано с умершими нами, ей было невыносимо. А Египет тогда казался островком относительной стабильности.
Она пошла в жрицы в Заупокойный храм Хатшепсуг, чьи служительницы принимали обет безбрачия и являлись сильными воинами. Они давали людям жизнь, наполняя колодцы, и провожали их в последний путь, готовя тела к загробному царству. Я видел ее жизнь — тяжелую, постоянно связанную со смертью. Воевать им приходилось много и часто. Ведь тот, кто контролировал воду, контролировал Египет. О ее приключениях можно было бы написать целую книгу, полную крови, страданий и предательства. Так и умерла она, получив огненное копье в голову в одном из скоротечных боев с кочевниками, которые захватывали жриц в рабство. А поклонялись жрицы Анубису — вот так вот…
Он был её братом. По матери, но какая, к чёрту, разница? Владимир. Вова, Вовчик. Для неё, для домашних — Вовка. Он был старше на год, и они сразу стали родными. Никогда не ругались, хотя, бывало, и спорили. Были лучшими друзьями. Именно он научил её плавать. Просто взял за руку, привёл в школьный бассейн, сказал: «Не боись, мелочь, я рядом». И она перестала бояться. Всего. Воды, высоты, темноты, будущего — всего, потому что он был рядом.
Он был студентом спортивного факультета. Рукопашный бой — его стихия. Тренеры прочили ему большое будущее и великолепную карьеру. Вовчик и сам в это верил, но не зазнавался. Он был крепкий, жилистый, без капли лишнего жира, с руками, которые могли и железо гнуть, и младшую сестру обнимать так осторожно, будто она хрустальная. Без вредных привычек — не курил, пил только по большим праздникам, и то умеренно, спать ложился в десять, вставал в шесть. Нина дразнила его «стариканом», а он только смеялся: «Стариканы — те, кто себя бережёт. А я ещё побоксирую».
На районе его знали и уважали. А те, кто торговал дрянью — ненавидели. Вова терпеть не мог барыг. Это началось ещё в школе, когда его одноклассника подсадили на соль, и парень за полгода сгнил заживо. Вова тогда ходил мрачный, злой, а потом просто взял за правило: если видит торгашей — гонит их. Не жалея, не разбирая, кто перед ним. Мог один пойти против троих, и всегда оставался победителем. Его кулаки помнили десятки встреч, и ни одной он не проиграл. На районе знали: улица Ленина, дом шесть — территория Вовы. Барыгам там делать нечего.
Но они не забывают. Они помнят обиды, выжидают, накапливают злобу. И выбирают момент, когда ты расслабишься. И они добились своего — отомстили.
Позже, в суде, будут говорить, что они ждали именно его. Знали про тренировки, про график, караулили. Но Нина знала правду — это была случайность. Просто они оказались там в то же время, что и он. Просто Вова не стал убегать. Он никогда не убегал.
Соседка из первого подъезда видела всё из окна. Она потом давала показания, голос дрожал, плакала. Рассказывала, как Владимир вышел, увидел этих. Она не слышала слов, но видела, как брат шагнул навстречу. Один против троих. Она кричала, но никто не вышел. Драка была быстрой — в тупике, который прекрасно просматривался с окон дома. У него была подготовка, он мог бы справиться, но один из них достал нож. Нож, который вошёл между рёбер, когда Вова уложил двоих. Он даже после этого дрался, истекая кровью. Соседка говорила: он не кричал, не звал на помощь. Он просто дрался, пока не упал.
«Скорая» приехала через двадцать минут. Врачи сказали: если бы на пятнадцать минут раньше — возможно, успели бы. Но не успели. Бывает.
Нина услышала вой сирены, выглянула в окно, и сердце предательски екнуло, ноги задрожали, будто почуяв беду…
Нет, она потом не плакала. Внутри что-то оборвалось, и в ту пустоту начало наливаться тяжёлое, чёрное, вязкое. Она не могла дышать, но продолжала дышать. Не могла думать, но мысли бились, как птицы о стекло: как же так, он же был сильнее, он же будущий чемпион, он же не пил, не курил, он же занимался, он же всё делал правильно! А они — эти твари — просто вышли из подворотни и забрали его жизнь, потому что он посмел защищать свой район от их дряни.
Похороны были серыми, холодными. Шёл мелкий дождь, перемешанный с ветром. Вова лежал в гробу. Красивый — даже мёртвый, с закрытыми глазами и неестественно сложенными руками. Мать билась в истерике, отец держал её, и у него самого тряслись губы.
Нина стояла у гроба и смотрела. Ей казалось, что сейчас он откроет глаза, улыбнётся своей дурацкой улыбкой и скажет: «Чё вы скисли? Я ж живой, это просто розыгрыш». Но он не открыл.
Суд был через четыре месяца. Барыг нашли быстро — их сдал кто-то из своих, испугался. Дело громкое, показательное. Прокурор говорил о жестокости, о том, что погиб перспективный спортсмен, гордость города и страны. Присяжные вынесли обвинительный вердикт. Двое получили по семнадцать лет строгого режима, третий — тот, с ножом, — двадцать два. Мать рыдала в зале, кричала: «Чтоб вы сгнили!»
Нина сидела рядом, смотрела на клетку, где стояли эти трое, и запоминала их лица. Чтобы никогда не забыть. Чтобы знать, кого ненавидеть.
Ей не стало легче. Ни капли. Они поедут в колонию, будут есть, спать, смотреть на небо, а Вовчик останется в земле. Его чемпионства не случится, у них не будет детей, ей больше не услышать его смеха. Два года учёбы в институте, бессонные ночи на тренировках, мечты о чемпионате мира — всё это просто стёрли в пыль в подворотне.
Москва после его смерти стала для неё чужим городом. Она училась на первом курсе МГИМО, где отец снимал для них с Вовчиком двухкомнатную квартиру, недалеко от его института. Теперь коридор встречал её его кроссовками, ванная — его зубной щёткой, кухня — его кружкой с надписью «Самый сильный». Она не могла там находиться. Не могла заставить себя выбросить его вещи, но и видеть их не могла.
Подруги звали гулять, однокурсники тащили на вечеринки, но ей всё это стало чужим. Смех, музыка, разговоры о пустяках — всё это казалось кощунством, пока Вовка лежит в земле.
Она забрала документы из университета, собрала чемодан, сунула туда его футболку, которая еще пахла им — потом и дешёвым порошком, — и уехала в Псков, домой.
Мать встретила на пороге, обняла, заплакала. Нина стояла, как столб, чувствуя, как слёзы матери пропитывают её кофту, и не могла выдавить из себя ни звука. Внутри была пустота. Не та, которая лечится временем, а та, которая зарастает чёрной, липкой коркой, не пропускающей ничего наружу.
Отец молчал, курил одну сигарету за другой, хотя бросил лет десять назад. Они обнялись втроём, и это объятие было не утешением, а просто констатацией — мы остались, мы ещё здесь.
Родители теперь изменились. Мать, всегда хлопотливая, с вечно горячими пирожками, теперь двигалась как сомнамбула, забывала выключить газ, могла смотреть в одну точку часами. Отец — высокий, сильный мужик, имевший большой бизнес — осунулся, под глазами залегли тени, и он перестал шутить, хотя раньше его прибаутками заслушивались соседи.
Они потеряли сына. И теперь смотрели на дочь, которая медленно превращалась в камень, и не знали, что делать.
— Ниночка, может, сходишь куда с девочками? — осторожно предлагала мать. — Твоя же Ленка звонила, звала в кафе.
— Нет, — отвечала Нина, не оборачиваясь.
— Может, в кино? Новый фильм…
— Не хочу.
Она замкнулась в себе, как улитка, которая втянула усики-глазки и больше не собирается их показывать. Подруги из прошлой жизни, те, с кем она бегала на дискотеки и делилась секретами, стали чужими. Они звонили, писали, пытались вытащить её в свет, но натыкались на ледяное, вежливое «нет» и в конце концов отстали. Дворовые гулянки, посиделки на лавочке, чьи-то дни рождения — всё это потеряло смысл. Смысл вообще исчез из её жизни, оставив только одну цель, сначала смутную, а потом всё более чёткую.
Она начала тренироваться. Не просто заниматься для общего развития, как делала раньше, а убивать себя физически. Отец устроил ей абонемент в старый зал на окраине, где пахло железом, потом и чужой злостью. Там не было фитнес-бикини, розовых гантелей и мальчиков в белоснежном кимоно. Нет, там были мужики, которые качали силу для каких-то своих, тёмных дел, били по грушам без перчаток и выходили на ринг, как на последний бой.
Там Нина быстро стала своей. Тренер, дядька с разбитым в хрящ носом, сначала косился, но потом, увидев, с каким остервенением она работает, только кивал: «Злость — хороший двигатель. Главное, чтобы она тебя не сожрала».
Она не боялась, что злость её сожрёт. Она сама хотела стать этой злостью. Днём изнурительные тренировки — спарринг, работа с мешками, отжимания на брусьях, бег в гору, пока мышцы не начинали отказывать. К вечеру она едва доползала до дома, но не спала — лежала, смотрела в потолок и ждала темноты.
А ночью выходила на охоту.
Город она знала хорошо — здесь прошло её детство, здесь каждая улица была знакомой. Но теперь она смотрела на него другими глазами. Видела, где скапливаются тени, где продают смерть, где ошиваются те, для кого чужое горе — всего лишь бизнес. Она не знала, как они связаны с убийцами Вовчика, да и не хотела знать. Они были частью этой системы, частью того мира, который уничтожил её брата. Мира, который он ненавидел, с которым боролся, и который в конце концов его сожрал.
Первый раз она выследила двоих у вокзала. Они стояли в подворотне, перебрасываясь короткими фразами, и ждали клиентов. Нина подошла из темноты бесшумно — она научилась двигаться, как кошка, ступать с пятки на носок, чтобы ни один камешек не хрустнул под ногой. Они заметили её слишком поздно. Первый получил коленом в пах, второй — локтем в челюсть, а потом она била, била, била, пока не услышала тот самый хруст, которого ждала, казалось, всю жизнь. Ребра, ключица, пальцы — она ломала всё, до чего могла дотянуться. Не убивала — она была не убийцей, нет. Она была болью, которая приходит по ночам. Когда они лежали на асфальте, скрючившись и захлёбываясь собственными стонами, она наклонилась к уху того, что был старше, и прошептала: «Это за всех, кого вы погубили. Передай своим — теперь я тут».
Слухи распространяются быстро. Через неделю о ночном демоне, который калечит барыг, знала уже вся городская шпана. Кто-то не верил, кто-то посмеивался, но те, кто выжил после встречи с ней, долго лечили переломы и навсегда запомнили — высокая, худая девка в капюшоне, безжалостная, как машина. Она не брала деньги, не забирала товар — ей было нужно только одно: их кости, их страх, их унижение. Она мстила за брата, и каждая сломанная конечность, каждая разбитая губа были маленькой каплей в той чаше весов, которую никогда не удастся уравновесить.
Родители не знали. Они думали, что дочь просто много тренируется, что ей так легче справляться с горем. Мать иногда замечала ссадины на её костяшках, но Нина отмахивалась: «на тренировке, мам, всё нормально». Они верили, потому что хотели верить. Потому что правда была страшнее.
А потом наступил Новый год.
Это было странное время. Люди праздновали, наряжали ёлки, готовили оливье и смотрели «Иронию судьбы», как делали это всегда. Нина сидела за столом с родителями, механически жевала салат, смотрела на президента в телевизоре и чувствовала, что ещё немного — и она задохнётся в этой квартире, в этом притворном уюте, в этих попытках сделать вид, что жизнь продолжается.
Она встала из-за стола под бой курантов.
— Я в ванну, — бросила коротко.
— Нина, праздник же! — крикнула мать вслед, но Нина уже закрыла дверь.
Ванна наполнялась горячей водой, почти кипятком. Она разделась, смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале — чужая, жесткая, с провалившимися глазами и въевшимися в кожу шрамами на костяшках. Ей было девятнадцать, но она чувствовала себя столетней старухой, которая давно всё потеряла и ничего не ждёт от будущего.
Вода сомкнулась над телом. Нина легла на дно, закрыла глаза. Мысли текли медленно, вязко, как та самая вода, которая заполняла уши, затекала в нос, щипала глаза. Она не пыталась задержать дыхание, не пыталась вынырнуть. В голове билась одна мысль, простая и окончательная: «Зачем дальше? Его нет. Их не будет. А я? А я — пустое место».
Лёгкие начали гореть, требуя воздуха. Но она лежала, глядя сквозь толщу воды на мутный свет лампы, и не сопротивлялась. Тело уже начало подёргиваться в судорогах, когда в груди что-то щёлкнуло.
Не боль. Не страх. Что-то другое, чего она не могла описать. Будто внутри, в самом центре, там, где жила чёрная пустота, вдруг зажглась крошечная искра, и от неё по позвоночнику вверх, по рукам, по ногам побежали электрические разряды. Вода вокруг неё зашевелилась. Нина почувствовала это всем телом — не как холод или тепло, а как продолжение себя. Будто вода стала её кожей, её мышцами, её волей.
Она выдохнула — под водой, и пузырьки воздуха послушно разбежались в стороны, не касаясь лица. Ей не нужно было дышать. Вернее, она поняла, что может не дышать, что вода сама даёт ей кислород, фильтрует, пропускает через себя, как через живые жабры. Она пошевелила пальцами, и вокруг них закружились маленькие водовороты. Она напрягла руку — и вода в ванной толчком поднялась на полметра, окатив стены.
Нина села. Вода стекала с неё ручьями, но не падала на пол — она застывала в воздухе, кружилась вокруг запястий, тянулась к ладоням тонкими, прозрачными нитями. Нина смотрела на это и не верила своим глазам. Потом медленно подняла руку, и вода послушно взметнулась вверх, образовав над её головой мерцающий купол.
— Что за… — прошептала она, и голос прозвучал глухо, будто из глубины колодца.
Волна магии. Та самая, о которой потом болтали в новостях, пока не сдохло электричество, которую обсуждали за праздничными столами, считая очередной выдумкой. Она пришла, когда вся страна чокалась бокалами и загадывала желания. И Нина, которая не загадывала ничего, потому что ей было плевать, получила дар. Или проклятие — она ещё не знала.
Она вышла из ванны, вытираясь на ходу, и застыла перед зеркалом. Вода в ванной колыхалась сама собой, без ветра, без колебаний, словно живое существо. Нина провела рукой по стеклу, и оно мгновенно очистилось от пара, влага стекла вниз тонкими дорожками, подчиняясь её взгляду. Она сжала кулак — и капли замерли в воздухе, превратившись в мелкую ледяную взвесь.
Маг. Она стала магом. Стихия воды выбрала её в тот самый момент, когда она решила умереть. Словно кто-то наверху — или внизу, или вообще вне этих категорий — сказал: нет, ты ещё нужна. Не для радости, не для счастья. Для другого.
Она не стала ничего говорить родителям. Не потому, что боялась или не доверяла, а потому, что это было её, слишком личным, слишком странным, чтобы облекать в слова. Да и к чему? Они и так едва держались, а тут ещё дочь, которая управляет водой. Нет, это было не для них…
Годы после волны магии стали годами разрухи. Мир менялся быстро и безжалостно. Люди, обретшие силу, делились на тех, кто использовал её для защиты, и тех, кто хотел власти. Государство трещало по швам, законы перестали работать, на смену им пришло право сильного. Войны шли не на фронтах — они шли за кусок хлеба, за бензин, за тёплый угол, за чистую воду. Вода, которая раньше текла из крана бесплатно, стала ценнее нефти.
Нина оказалась среди немногих, кто мог этой водой управлять. Она быстро поняла, что её дар — это не фокусы и не красивые игрушки. Это оружие. И она использовала его, чтобы защищать свою семью.
Отец и мать не стали магами. Обычные люди, без искры, без дара, они остались уязвимыми перед новым миром, где каждый второй считал себя вправе отнять чужое.
Нина добывала еду. Она ходила в опасные рейды за пределы города, где в руинах бывших складов и магазинов можно было найти консервы, крупы, одеяла. Использовала воду, чтобы пробивать стены, чтобы валить тех, кто нападал на неё, чтобы создавать барьеры из льда, которые не могла пробить ни одна пуля. Она стала главным добытчиком. Кормила родителей, защищала дом, патрулировала окрестности. Они гордились ею и боялись — не её, а за неё. Но другого выхода не было.
Она отсутствовала три дня. Очередная вылазка затянулась — пришлось уходить далеко, в область, где, по слухам, оставался нетронутым склад с медицинскими препаратами. Мать просила: «Будь осторожна, дочка», отец молча кивнул, и она ушла на рассвете.
Вернулась ночью. Ещё издалека поняла, что что-то не так — калитка сорвана с петель, дверь в дом выбита. Внутри была тишина. Такая же громкая, как когда-то в московской квартире после звонка матери.
Она нашла их в спальне. Отец лежал на полу, прикрыв мать своим телом. У него были сломаны руки — он пытался защищаться, но без магии против вооружённых людей у него не было шансов. У матери была пробита голова — тупым предметом, судя по ране.
Их убили не за еду, поняла Нина, оглядывая перевёрнутые шкафы, разбросанные вещи. Искали что-то. Может, её запасы, может, думали, что у семьи мага есть ценности. Убили, потому что они оказались ненужными свидетелями.
Нина не плакала. Стояла посреди разгромленной комнаты, смотрела на тела тех, кто вырастил её, кто любил, кто держался за неё, как за последнюю надежду, и чувствовала, как внутри что-то окончательно, бесповоротно умирает. Та последняя живая частица, что теплилась в ней все эти годы, погасла. Осталась только холодная, расчётливая ярость и она наконец нашла свой выход…
Она нашла убийц через три дня. Их было четверо — бродяги из соседнего района, которые промышляли разбоем и грабежами. Они уже обменяли часть награбленного и теперь сидели в заброшенном гараже, деля остатки. Нина пришла к ним ночью, с пустыми руками, без оружия. Для них оно было не нужно.
Вода — она была везде. В лужах, в трубах, в воздухе, насыщенном осенней влагой. Нина подняла её из-под земли, собрала в плотный, тяжелый купол, который сомкнулся вокруг гаража, не оставляя выхода. Бродяги заметили не сразу — сначала просто почувствовали холод, потом увидели, как стены начинают мокнуть, как вода сочится из щелей, как поднимается уровень на полу.
Они пытались бежать, но Нина стояла снаружи и держала хватку. Вода поднималась выше, смывая всё на своём пути. И сконцентрировалась пузырями вокруг головы каждого из них. Сначала она слышала их крики, их мольбы, их проклятия. Потом наступила мертвая, давящая тишина. Ей было всё равно.
Когда они захлебнулись — все четверо, по очереди, кто-то раньше, кто-то позже, отчаянно барахтаясь в мутной жиже, — Нина разжала кулак. Вода ушла обратно в землю, оставив в гараже четыре мокрых, безжизненных тела. Она даже не вошла внутрь. Просто развернулась и ушла, чувствуя, как пустота внутри становится ещё больше.
Родителей она похоронила рядом с братом, так и не ставшим ей мужем. Кладбище давно уже не охранялось, могилы зарастали бурьяном, но она нашла силы выбить в камне их имена. Стояла, смотрела на три холмика, и в голове билась одна мысль: она не смогла их уберечь. Сначала брата, потом родителей. Она, с её силой, с её магией, с её умением убивать, оказалась беспомощна, когда это было нужно.
Дом она забросила. Незачем было возвращаться в пустые стены, где каждая вещь напоминала о тех, кого больше нет. Нина стала неприкаянной, почерневшей от горя тенью, которая скиталась по городу, не находя себе места. Но мир не давал ей покоя.
В Пскове, как и везде, воцарился закон силы. Те, кто обладал магией или просто наглостью, делили власть, захватывали территории, устанавливали свои порядки. Нина ни к кому не примыкала. Она стала для всех кошмаром — безымянным, безликим, появляющимся из темноты и исчезающим с первыми лучами солнца. Если она слышала, что кто-то грабит слабых, насилует, убивает — она находила их. И наказание было страшным. Она топила их в лужах, в канавах, в тех самых водах, которые теперь слушались её безоговорочно. Её боялись. Её ненавидели. На неё охотились.
Сколько раз она вступала в смертельные схватки — и не сосчитать. Маги воздуха пытались высушить её, маги земли обрушивали на неё камни, маги огня испаряли её воду, но она выживала. Каждый раз. Потому что ей было нечего терять, а они всегда теряли что-то — страх, жадность, желание жить. Она не боялась смерти. Она ждала её, как старого знакомого, но та всё не приходила.
Её репутация росла. О ней говорили шёпотом, передавали легенды, придумывали небылицы. «Белая женщина», «речная ведьма», «псковская утопленница» — как только её не называли. Но очень немногие знали её настоящее имя.
Они пришли на закате. Три женщины в длинных тёмных одеждах, с выбритыми висками и тяжёлыми взглядами, которые, казалось, видят насквозь. Нина сидела на набережной, смотрела на мутную воду реки, и не обернулась, когда услышала шаги.
— Нина, великий маг воды, — сказала та, что шла впереди. Голос низкий, спокойный, не терпящий возражений. — Мы искали тебя.
— Нашли, — ровно ответила Нина, не двигаясь. — И что?
— Мы — жрицы Анубиса. Бога загробного мира, владыки запада, хранителя мертвых.
Нина повернула голову, взглянула на них. Ничего особенного — обычные женщины, если не считать странной символики на одежде и той силы, которая чувствовалась в каждой их позе. Маги. Сильные маги.
— Я не поклоняюсь богам, — сказала Нина.
— Боги не требуют поклонения, — ответила жрица. — Они существуют. И Анубис видел тебя. Он знает твою боль, твои потери, твою ненависть к смерти, которая забирает тех, кого ты любишь.
Нина усмехнулась — сухо, безрадостно.
— Смерть не спрашивает разрешения.
— Но иногда с ней можно договориться, — тихо сказала вторая жрица, та, что стояла справа. — Анубис — бог, чья власть простирается за гранью. В мире магии его возможности велики. Быть может, он сможет вернуть тех, кого ты потеряла.
Сердце Нины пропустило удар. Она медленно встала, повернулась к ним лицом. Впервые за долгое время внутри что-то дрогнуло — не надежда, нет, она давно разучилась надеяться. Но что-то похожее. Осторожное, хрупкое, почти болезненное.
— Вернуть? — переспросила она. — Мёртвых?
— Анубис хранит души, — сказала первая жрица. — Он провожает их в загробный мир, но он же может и попросить их вернуться. Если захочет. Если сочтет просителя достойным.
Нина смотрела на них, и в голове её проносились обрывки мыслей. Вовчик, которого убили барыги. Отец, который пытался защитить мать своими голыми руками. Мать, чья голова была пробита за то, что она не могла отдать то, чего у неё не было. Три могилы на заброшенном кладбище. Три жизни, которые оборвались, оставив её одну в этом разрушенном, обезумевшем мире.
— Чего вы хотите? — спросила она прямо.
— Ты нужна нам, — ответила жрица. — Египет — это не то место, каким было раньше. Магия изменила его, как изменила всё остальное. Анубису нужны верные слуги, которые не боятся смерти, которые умеют убивать и защищать. Ты прошла проверку болью, Нина. Ты потеряла всех, но не сломалась. Ты стала смертельным оружием. И мы предлагаем тебе применить это оружие там, где оно принесёт пользу.
— Пользу? — Нина усмехнулась. — Я никому не служу.
— Анубис не требует служения. Он предлагает сделку. Ты работаешь на него, защищаешь его храмы, его жриц, его святыни. Даешь воду живущим в пустыне. А он, если сочтет тебя достойной, выполнит твое желание. Вернёт тех, кого ты любишь.
Нина молчала. Ветер трепал её волосы, с реки тянуло сыростью — её родной стихией, которая всегда была с ней. Она смотрела на трёх женщин в тёмных одеждах и думала. О том, что здесь, в Пскове, ей больше нечего делать. Город, который она защищала, стал ей чужим. Люди, которых она спасала, боялись её. Родителей и брата не вернуть никакой магией — так она думала раньше. Но если есть хоть один шанс, хоть призрачная, ничтожная возможность…
— Если вы обманываете, — в итоге проговорила она тихо, и вода в реке за её спиной взметнулась вверх, застыв прозрачной стеной, — вы умрёте. Все трое. И я найду способ уничтожить вашего бога.
Жрицы переглянулись. Первая — видно, старшая — чуть заметно улыбнулась.
— Мы не обманываем. Ты подходишь нам, Нина. Идёшь с нами?
Она оглянулась на город. Серый, знакомый до боли, пропитанный кровью и памятью. Здесь она родилась, здесь она потеряла всё, здесь стала тем, кем стала. Но здесь ей больше не было места.
— Я согласна, — сказала Нина. — Пошли.
Вода за её спиной рухнула обратно в реку, подняв тучу брызг.
Она шагнула к жрицам, и те расступились, пропуская её вперёд. Нина не знала, что ждёт её в Египте, у бога мёртвых. Она не знала, сможет ли Анубис вернуть её родных или это просто ловкая ложь, чтобы заполучить хорошего бойца. Но у неё не было ничего, кроме этой нити — тонкой, почти невесомой, которая могла оборваться в любой момент. Или привести туда, где её ждали.
Она шла, не оборачиваясь. Псков оставался позади, укрытый ночной тьмой и речной водой, которая больше никогда не станет для неё домом. Впереди была пустота. И, возможно, что-то, что могло её заполнить.
Жрицы Анубиса шли молча, и их тени причудливо вытягивались в лунном свете, словно сами боги желали рассмотреть новую избранницу, которая потеряла всё и теперь готова была искать ответы там, где кончается жизнь и начинается иное…
Три жрицы — их звали Небет, Херит и Сат — оказались не просто проводницами, а боевыми магами, каждая со своим даром.
Небет, самая старшая из них, владела магией земли: могла заставить песок затянуть в свои глубины врага, создать мановением ока из камня нерушимые стены, чувствовала твердь под ногами так же ясно, как Нина чувствовала воду.
Херит была магом воздуха — сухая, жилистая, с вечно прищуренными глазами, она ловила ветра за сотни метров и слушала их, говорила с ними, могла задушить противника, вытянув кислород из лёгких.
Сат, самая молодая, работала с огнём, но пламя её было неярким, почти незаметным — при этом она легко могла выжечь внутренности живого существа, не оставив на коже ни следа.
Четверо магов. Четыре стихии. В любом другом месте, в любое другое время они стали бы армией. Но мир, который открылся Нине за пределами Пскова, оказался хуже, чем она могла вообразить.
Волна магии не просто изменила людей — она вытащила наружу то, что всегда сидело в глубине. Дороги превратились в поля битвы. Банды, состоящие из тех, кто получил силу, а чаще — из тех, кто не получил ничего и озверел от зависти, контролировали каждый перекрёсток, каждый мост, каждый оазис. Они брали дань едой, водой, оружием. А тех, кто не мог заплатить, брали в рабство. Люди стали товаром, что был дешевле хлеба.
— Не отставай, — бросила Небет, когда они вышли из развалин, когда-то бывших грузинской крепостью. — Здесь каждый камень помнит смерть.
Нина шла молча. Она привыкла к молчанию. За месяц пути они почти не разговаривали друг с другом — только когда нужно было решить, куда идти, где заночевать, как обойти очередную засаду. Нину это устраивало. Она не искала общения, не искала подруг, не искала понимания. Ей нужен был ответ.
Первая серьёзная схватка случилась на границе с Турцией. Их было двенадцать — вооружённые мачете и самодельными копьями, злые, голодные, готовые на всё. Они выскочили из-за бархана, когда солнце уже клонилось к закату, и Нина впервые увидела, как работают её спутницы в полную силу.
Херит подняла ветер. Не ураган, нет — тонкую, острую струю, которая смела песок прямо в лица нападающим, ослепила их.
Сат шагнула вперёд, и трое ближайших схватились за горла — воздух вокруг них стал огнём, который не горел снаружи, но выжигал лёгкие изнутри.
Небет ударила ногой о землю, и песок под ногами четвёртого послушно разверзся, затянув его по пояс.
А Нина стояла и смотрела. Она чувствовала воду. Где-то глубоко под землёй, на такой глубине, куда не достать обычному человеку, струился подземный поток. Она позвала его. Сначала робко, потом настойчивее, вкладывая в зов всю ту ярость, что копилась в ней годами.
Земля дрогнула. Трещина прошла между ней и нападавшими, и из неё ударила струя воды, грязной, солёной, но живой. Она ударила с такой силой, что сбила двоих с ног, закрутила, отбросила на десяток метров.
Бой кончился быстро. Четверо были мертвы, трое — покалечены, остальные разбежались.
Небет подошла к Нине, посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты сильнее, чем мы думали, — наконец, сказала она. — Хорошо.
Они шли дальше через Турцию, через развалины городов, которые когда-то назывались Стамбулом и Анкарой. Шли через пустыню, где вода стоила дороже золота, а ночью температура падала так, что замерзала кровь в жилах. Нина оказалась самой ценной в этой четвёрке — она могла добывать воду там, где её не было. Доставала из глубин, конденсировала из воздуха, выжимала из растений и корней. Жрицы не комментировали ее действия, но стали относиться к ней иначе — не как к новенькой, а как к равной.
На границе Египта их ждала засада. Не банда — отряд кочевников, которые подчинялись какому-то местному правителю, чувствовавшему себя фараоном в новом мире. Их было больше пятидесяти. С ними были свои маги — семеро, слабых, но хорошо умеющих прятаться за спинами.
Бой длился несколько часов. Нина впервые убивала не в одиночку, а в строю, чувствуя за спиной плечи Херит и Сат. Она подняла воду из Нила — тот был далеко, но она чувствовала его, тянулась к нему через километры песка. Вода пришла, как змея, извиваясь по руслу пересохшего канала, и ударила во фланг нападающим. Она не жалела никого. Она разучилась жалеть.
К утру отряд был уничтожен. Четверо магов стояли посреди поля, усеянного телами, и молчали. Небет смотрела на Нину с чем-то, похожим на уважение.
— Добро пожаловать в Египет, — сказала она.
Храм Анубиса оказался не тем, что Нина представляла.
Никаких пирамид, никаких золотых статуй, никаких процессий с факелами. Это был комплекс, вырубленный в скалах на северном берегу Нила, там, где когда-то была Долина царей, в северной части Саккары, закрытом городе Мемфисе. Вход — узкая расселина, которую не заметишь, если не знаешь, куда смотреть.
Внутри — лабиринт коридоров, залов, келий, выдолбленных в камне тысячу лет назад и расширенных магией. Там, где кончался свет, горели магические светильники — холодные, белые, бездымные. Там, где кончалась вода, её создавали из воздуха.
Жриц было около сотни. Все — боевые маги, все — посвятившие себя Анубису. Они не поклонялись ему в том смысле, в каком поклоняются божеству в храмах. Они служили. Служили порядку там, где порядок рухнул. Служили защитой тем, кто не мог защитить себя. Каждый день отряды жриц выходили в пустыню, к поселениям, которые держались на честном слове и молитвах. Приносили воду, еду, лекарства. Отбивали набеги кочевников, которые пленили людей для работорговцев. Иногда возвращались не все.
Посвящение состоялось на третий день после прибытия.
Нина стояла в главном зале — высоком, уходящем вверх, с потолком, который терялся в темноте. Стены покрывали фрески: Анубис с головой шакала взвешивает сердца умерших, ведёт души через зал Истины, охраняет гробницы. В центре стоял алтарь — чёрный камень, отполированный до зеркального блеска. Верховная жрица, старуха с лицом, изрезанным морщинами, как руслами пересохших рек, смотрела на Нину жёлтыми глазами.
— Ты пришла с севера, — сказала она. Голос был сухой, как песок, но в нём чувствовалась сила, от которой у Нины заныли зубы. — Ты пришла с горем в сердце и жаждой мести. Здесь тебе не дадут ни того, ни другого. Здесь ты найдёшь служение. Ты готова?
— Я готова, — сказала Нина.
Она не знала на самом деле, готова ли. Но другого пути у неё не было.
— Отныне ты не Нина. Ты — Эхласс. Это значит «Верная». Верная тем, кого защищаешь. Верная клятве. Верная даже перед лицом смерти. Ты принимаешь обет?
— Принимаю.
Обет был прост: не брать мужа, не рожать детей, не искать власти ради власти. Служить храму, защищать слабых, не отступать перед врагом.
Нина слушала и кивала. Она и так не собиралась замуж, не мечтала о детях — у неё уже была семья, и та семья лежала в земле. Власть её не интересовала. А служение… Служение давало хоть какой-то смысл.
Верховная жрица подошла к ней, коснулась лба. Пальцы были горячими, словно в них текла не кровь, а расплавленный камень.
— Да примет Анубис твою верность, — прошептала она. — Да хранит он тебя в битвах. И да найдёшь ты то, что ищешь, в своё время.
Нина — теперь Эхласс — опустилась на колени. Вокруг неё стояли жрицы, и их молчание было тяжелее любых слов. Именно в этот момент она поняла как сильно изменилась ее жизнь и что возврата к прошлому уже не будет. Она, русская православная девушка, стала жрицей бога смерти и хранителя подземных врат мира мертвых Анубиса. К добру ли это? Ответа не было. Но ей было плевать. Она хотела лишь одного — вернуть свою семью. И если для этого надо было продать душу, то путь забирают. Потому что иначе ее жизнь теряет смысл…
Двадцать лет пролетели как один долгий, кровавый день.
Эхласс воевала. Она ходила в патрули, защищала караваны, отбивала нападения. Её дар рос, креп, менялся. Она научилась чувствовать воду за десятки километров, поднимать её из глубины, где она спала тысячелетиями. Она научилась создавать туман, в котором растворялась сама, и ледяные иглы, которые пронзали врага быстрее, чем он успевал вдохнуть. Она научилась вытягивать влагу из тел — и тогда противники падали, превращаясь в мумии заживо. И это было страшной смертью, но Эхласс не знала пощады.
Она и здесь стала известной. Среди кочевников её называли «Водяная смерть», среди своих — «Верная», и это имя она носила с гордостью, которая была единственным, что осталось от её прежней жизни.
Она не искала дружбы. Жрицы, которые служили рядом, относились к ней с уважением, но близко не подходили. Эхласс не отталкивала их специально — просто внутри неё была пустота, которую нечем было заполнить. Бои, походы, возвращение в храм, короткий сон, снова бои. Так шли годы.
Она видела, как умирают сёстры. В засадах, в схватках, от болезней и ран. Хоронила их в скальных гробницах, читала заклинания, которые должна была читать жрица Анубиса, и каждый раз думала: почему не я? Почему они уходят, а я остаюсь? Но ответа не было.
В перерывах между войнами она училась. Сначала — древнеегипетский. Язык, на котором говорили жрецы тысячелетия назад, язык, на котором были написаны свитки в хранилищах. Это было тяжело — иероглифы не хотели укладываться в голове, слова казались чужими, неправильными. Но Эхласс упрямо разбирала тексты, сидя при свете магических ламп, пока глаза не начинали слезиться, а голова — раскалываться. Помогали старшие жрицы, те, кто хранил знание. Они видели её упорство, и это внушало уважение.
Через десять лет она могла читать свободно. Через пятнадцать — говорила на древнем наречии так, будто родилась в Фивах. Через двадцать — ей открыли доступ в секретную библиотеку.
Это было святилище в самой глубине храма, куда допускались только Старшие жрицы. Там, в каменных нишах, хранились папирусы, которые не видели света тысячелетиями. Знания, которые жрецы Анубиса собирали по всему миру, выкупали у магов, добывали в опасных экспедициях. Заклинания вызова душ, ритуалы перехода, карты загробного мира, описания судов Осириса, имена демонов, охраняющих врата. Всё, что касалось мира мёртвых, было здесь.
Эхласс закрывалась в хранилище днями. Она приходила после патрулей, после боёв, когда тело требовало отдыха, но она садилась за стол, разворачивала очередной свиток и читала, читала, читала, пока не падала от усталости прямо на каменный пол. Её будили младшие жрицы, уводили в келью, кормили, заставляли спать, а она просыпалась и снова шла в библиотеку.
Она искала. Искала способ вернуть тех, кого потеряла. Вову, который вышел на тренировку на час позже. Отца, который пытался защитить мать. Мать, которая звала её к столу. Три могилы на псковском кладбище. Три жизни, которые оборвались из-за случайностей, из-за чужой бессмысленной жестокости, из-за того, что она не успела, не смогла, не была рядом.
Годы поисков ничего не давали. Ритуалы, которые она находила, были либо легендами, либо требовали таких жертв, на которые она не могла пойти — десятки жизней, кровь невинных, принесение в жертву собственной магии. Эхласс отбрасывала их, не задумываясь. Она была убийцей, но не чудовищем. Не таким.
Но однажды — это случилось на двадцатый год её служения — она нашла.
Свиток лежал в самом дальнем углу, в нише, запечатанной магией, которую она взломала за три дня. Папирус был древним, хрупким, краски выцвели, иероглифы местами стёрлись. Но текст читался. Это был ритуал, который назывался «Отворение врат». Он позволял живому войти в мир мёртвых, пройти через зал Истины, найти души тех, кто ушёл, и вернуть их обратно. В обмен на что-то. На что именно, узнать не удалось — последняя строка была утеряна, стёрта временем.
Эхласс перечитывала свиток десятки раз. Она выучила его наизусть. Она проверяла каждое слово по другим источникам, сверяла символы, искала ошибки. Всё сходилось. Ритуал был реален. Но была одна деталь, которую она не могла обойти.
Чтобы войти в мир мёртвых, нужно было умереть.
Не имитировать смерть, не погрузиться в транс. Умереть. По-настоящему. Прекратить сердцебиение, отпустить душу. А потом — воскреснуть. Если, конечно, ритуал сработает.
Эхласс сидела в хранилище, сжимая в руках папирус, и смотрела в темноту. Она не боялась смерти. Она ждала её двадцать лет, с того самого дня, когда её подкинуло в ванне, не дав утонуть. Но теперь смерть становилась не концом, а началом. Дорогой туда, где её ждали.
Она готовилась долго. Три месяца. Выбирала день, когда храм будет пуст — большинство жриц уходило в дальние патрули. Готовила ритуальные предметы: чёрные свечи из чистого воска, нож из обсидиана, которым проводила по руке, привыкая к весу и холоду. Выучила слова заклинания, которые нужно было произнести на пороге смерти. Начертила на полу своей кельи круг, вписала в него имена тех, кого хотела вернуть: Владимир, Сергей, Елена. Брат, отец, мать.
Всё было готово. Оставалось только перерезать вену на левой руке — там, где кровь ближе к сердцу, — и произнести первое слово.
Она взяла нож. Лезвие — холодное, гладкое — отражало свет лампы тусклым бликом. Эхласс поднесла его к запястью, примерилась. Рука не дрожала. Двадцать лет ожидания, двадцать лет поисков, двадцать лет, в течение которых она была живым мертвецом, — всё это должно было закончиться сейчас.
Дверь распахнулась с грохотом.
— Эхласс! — голос жрицы Нефер — молодой, испуганный, незнакомый — ворвался в тишину кельи. — Эхласс, они напали! Кочевники, целая армия! Они прорвали периметр, мы не можем их сдержать! Нас просят…
Эхласс дернулась. Нож скользнул по запястью — не глубоко, но кровь выступила. Капля упала на пол, прямо в центр круга, на едва заметную руну, которую Эхласс вырезала ножом на каменном полу. Руна вспыхнула — на мгновение, тусклым красным светом, и погасла.
Эхласс не заметила. Она уже вскакивала, бросала нож на стол, хватала боевую форму, которая всегда висела у входа. Кровь сочилась из пореза, она затянула запястье бинтом на ходу.
— Сколько их? — спросила она, выходя в коридор.
— Сотни. Может, больше. У них есть маги огня, сильные. Мы потеряли южный выход.
Эхласс бежала по коридорам храма, и двадцать лет службы включились в её теле автоматически: мышцы напряжены, магия пульсирует в груди, готовая вырваться. Она выскочила на плато перед храмом — и увидела.
Армия. Настоящая армия. Сотни всадников на верблюдах и лошадях, факелы, знамёна. В небе кружили маги воздуха, сгоняя песок в тучи, чтобы ослепить защитниц. На земле маги огня выжигали всё, до чего могли дотянуться. Стены храма, укреплённые магией тысячелетия, трещали, каменные блоки плавились и текли, как воск.
Жрицы сражались. Их было меньше — не больше тридцати, остальные были в патрулях, далеко отсюда. Они держались, но сил не хватало. Эхласс увидела, как упала Херит — та, что когда-то вела её через пустыню, — пронзённая копьём, которое пробило её воздушный щит. Эхласс яростно закричала, но голос утонул в шуме битвы.
Она вихрем ворвалась в самую гущу. Вода — жрица чувствовала её глубоко под землёй, в Ниле, в воздухе, насыщенном кровью и потом, — рванулась к ней, послушная, яростная. Эхласс подняла волну, которая смела десяток всадников, превратила песок в грязь, в которой увязали лошади. Она била ледяными иглами, рубила водяными клинками, вытягивала влагу из тех, кто подходил слишком близко.
Она сражалась как одержимая. Потому что сражаться она умела лучше всего.
Но усталость двадцати лет, усталость бессонных ночей в библиотеке, усталость от поисков, которые свели её с ума, навалилась разом. Она чувствовала, как магия начинает давать сбои, как щит вокруг неё истончается, как тело становится тяжёлым, неповоротливым.
Маг огня — она не видела его, только чувствовала жар, который сгущался перед ней, — ударил, когда её щит слетел окончательно. Эхласс хотела поднять новую защиту, но не успела. Время растянулось, превратилось в резину, которая не хотела рваться.
Пламя ударило в лицо.
Боль была мгновенной и всеобъемлющей. Она не успела вскрикнуть — огонь заполнил лёгкие, сжёг голосовые связки. Мир перевернулся, рассыпался на миллион осколков, и в каждом из них она видела лицо брата, отца, матери.
Она падала. Или уже упала — она не понимала. Тела она больше не чувствовала. Только тьма, которая поднималась отовсюду, затягивала её, как когда-то вода в ванне. Но сейчас не было ни боли, ни страха. Только странное, пугающее спокойствие.
И в этой тьме — голос. Глубокий, как подземная река, древний, как сама смерть, но почему-то знакомый.
— Я сохраню твою душу, — произнес этот голос. — Жди.
Эхласс хотела спросить — кого? Зачем? Почему она должна ждать? Но слов больше не было. Тьма сомкнулась над ней, мягкая, тёплая, обещающая покой, которого она не знала двадцать лет.
Последнее, что она успела подумать, прежде чем исчезнуть навсегда: «Вова, я иду». А потом ничего. Совсем ничего.
Только тьма.
— Ты тут чужой, тебя не звали!
Орел резко спикировал с высокого дерева и, шумно взмахнув крыльями, приземлился перед высоким белобрысым парнем, что с удивлением рассматривал место, где оказался.
Обычно планы богов, где они обитают, напоминают жилища людей, а тут только скалы, деревья, да трава до пояса.
— Мда, над посадочкой надо еще работать, — встряхнулся орел, встопорщив перья, и возмущенно уставился на парня.
— Ты еще кто такой? — парень, сорвал травинку, зажевал и сплюнул горечь. Вообще ни разу невкусная.
— Я Бак, можно Бакс. Если уж совсем с уважением, то Доллар. Бак, Ба-бак, Бак-Бак, — исполнила птица замысловатый танец, высоко вскидывая лапы и распушив перья.
От этого зрелища парень громко заржал так, что на глазах слезы выступили.
— Чего смеешься? — обиженно сверкнул глазами Бак. — Это мой танец благополучия. Я бог Торговли, Ресурсов и Войны. Без меня все это существовать не может.
— Погоди-ка… Доллар? Это, кажется, такие деньги в одном из миров? — задумался он.
— Не знаю за другие миры, а тут я главный! Меня хотели, меня желали — и вот я появился, как мерило человеческих ценностей. Других нет и не надо. Так что уходи, пока, до встречи через сотню тысяч лет!..
— Не, не уйду. У меня дела в этом мире есть. Деда одного ищу — борода длинная, говорит загадками и все время заставляет тебя сделать выбор. Поесть или подраться? Рогалик или ватрушка? Чай или морс? Страшный он, как по мне, но нужен сильно. Не видал его?
— Нет. Мне такой кошмар не попадался. Как можно выбирать между вкусным и вкусным? Это ж издевательство какое-то!..
— Вот и я о том же, — вздохнул парень. — А что у тебя интересного происходит?
— У меня все интересное, — самодовольно заявил Бак, — вера в меня растет и крепнет. Расползается по миру, так что скоро он весь станет моим, потому как я тут один.
Правда, зашевелились тут некоторые, работать мешают. Но я их быстро научу доллар любить. У меня знаешь, сколько всякого есть? У-у-у! Могу санкциями задушить, могу торговлю обрушить, могу разорить, устроив обвал на бирже… Способов не счесть. Так что уходи! Я прям клювом чую, что ты мешать мне будешь.
Подобным тебе спокойно же никогда не сидится! Начнете своих сторонников вербовать, веру перехватывать, спящих богов тревожить. Вон, я уже даже вижу, как от тебя золотая нить последователя куда-то в мир тянется. К кому конкретно, понять не могу, но чую, что он мне уже враг. Значит, успел что-то сделать на вверенной мне территории.
— Ты, Бакс, орел, конечно, большой… — тот сразу приосанился, — но тупой. Я, в отличие от тебя, не ограничен ничем, и предпочитаю действовать сам, а не через третьи руки. Поэтому, если буду бить, то вот этим вот кулаком и сразу по морде. Но поверь мне, ты не захочешь, чтобы я это делал. Так-то я добрый, но бойся моего миролюбия, ибо милосердие мое беспощадно, — сверкнул он глазами, явив такую мощь, что Бакс аж на задницу плюхнулся.
— Ты из Старших богов, что ль? — икнул он. — Так бы сразу и сказал. Мы к вам со всем почтением и пониманием. Знаем, что для вас наш мир слишком мал и неинтересен, чтобы его захватывать. Так это… Ты говори тогда, чего надо — я ж всегда готов помочь, за необременительную плату…
— Что у вас тут творится в божественном плане?
Парню явно надоело стоять, и под ним появилось удобное кресло, а в руке чашка с горячим чаем.
— Ничего не творится, — тут же бойко отрапортовал Бакс. — Тихо, спокойно… Ну, почти.
— Подробности, — насторожился парень. — И не вздумай врать! Все равно проверю.
— И не собирался, — сделав вид, что обиделся, тот возмущенно защелкал клювом. — Кажется, уснувшие боги просыпаются.
— Ага, — кивнул он. — Уже интересно. С чего бы они заснули и почему просыпаются именно сейчас?
— Да кто ж их знает, — вздохнул Бак. — Но чую я движение благодати. И туман забвения над храмами не такой плотный стал. Но я тут вообще не причем — мне и одному прекрасно. Это все русские. Или египтяне.
— Ну, что русские, это понятно. Их всегда и во всех мирах в каких только грехах не обвиняли… И самое интересное, что косячит кто-то, а виноваты русские, даже если случился запор или понос у их правителей. Но о египтянах слышу впервые. Обычно, если о них и говорят, то обсуждают пирамиды там всякие или местную кухню. Но никак не в качестве источника проблем.
— Точно тебе говорю, оттуда все идет! Вот недавно совсем на меня с такой силой могильным холодом пахнуло, что, думал, все перья растеряю. Кто-то из богов подземного мира зашевелился. Я попробовал было посмотреть, так меня дыханием мертвых об землю приложило! Еле оклемался. А там, где один, там и остальные появятся, потому как у них согласия ни в чем нет. Если проснутся, война будет, помяни мое слово.
— А ты что в это время делать будешь? — с интересом посмотрел парень на орла.
— Война — это хорошо. Война — это деньги, ресурсы, земли. Буду покупать, снабжать и отжимать все интересное. А потом добью победителя и стану еще богаче. Мне тут конкуренты не нужны.
— Так когда, говоришь, это все началось?
— Аккурат когда магия в мир вернулась, так и пошло, да поехало. Я тогда только появился, глупый был, слабый. Но изменения почувствовал. Лет пятьсот назад.
— Пятьсот, значит, лет, — задумался он, что-то прикидывая в уме. — Чертовы временные потоки, пока все рассчитаешь, с ума десять раз сойдешь!
Достав ручку и блокнот прямо из воздуха, он принялся что-то в нем чиркать и считать. Пара минут, и вот парень, уже хмурясь, смотрит на результат.
— Ага. Совпадает. Как раз в это время дед пропал. Значит, он точно здесь и начал свою игру!!!
— Что за дед-то такой? — распушил Бак перья. — Почему полез на чужую территорию? Как посмел⁈
— Этому можно. Ему все можно, уж ты поверь. И раз полез, значит, так надо. Но как бы не сломать ему игру, а то накажет и очень больно. Но для начала надо понять, что конкретно тут происходит. Полетели, Бак, в Египет. Раз с него все началось, там на месте и разберемся. Ох, как же давно я не играл!!!
Парень довольно потер руки, а после, подхватив дернувшегося пернатого, закинул в открывшийся портал и шагнул за ним следом.
Тихий смешок, раздавшийся откуда-то сверху, они уже не услышали…
За ночь мы просыпались и вновь засыпали еще пару раз. Софа будто хотела взять все и сразу, а я просто наслаждался нашей близостью, до сих пор не понимая, как оно так все получилось. Это ведь София — человек, что меня всю жизнь ненавидел! А оказалось, что любил. Правильно Леночка советовала вправить ей мозги через постель — сработало же. Все-таки жизнь странная шутка, как ни крути.
Наконец в окне забрезжил утренний свет. Стрелки часов подобрались к цифре «семь». Глаза открылись, будто по команде — сработал внутренний таймер.
Отец сказал, что сегодня мы возвращаемся в Египет, а зная и помня его распорядок дня, надо уже вставать.
Осторожно, чтобы не разбудить Софу, я встал, пошлепал в душ — пять минут под тугими струями меня вполне взбодрили и я, несмотря на практически бессонную ночь, чувствовал себя просто отлично.
Написал бате — мол, встал и готов на подвиги. Сразу пришло сообщение, чтобы немедленно шел в его кабинет.
Пара минут, и вот я на месте. Он сидел за столом, под глазами мешки — явно ночью не спал, но морда хитрая и довольная.
— Собирайся, через полчаса вылет. Все разговоры на месте. Новые вещи я тебе приготовил, а то из этих ты вырос. Загляни в общую гардеробную — там все висит.
— Понял. Разрешите исполнять? — шутливо вытянулся я.
— Разрешаю, — сдержанно кивнул он.
Ну, я и пошел куда послали.
Общая гардеробная — это у нас такое место, куда складываются вроде как нужные, но не шибко востребованные вещи. Ну, типа купил что-то на распродаже, прельстившись ценой, а потом увидел, что не идет, и забросил туда, потому как выкинуть жалко. Моего там сроду ничего не было — туда в основном отправлялись многочисленные вещи мам, но вот сегодня и мне пригодилось.
Переоделся в полувоенные джогеры цвета хаки и такую же футболку. На ноги боевые мокасины — в таких же ходит наш спецназ. Еще меня поджидала кобура с «Кордом» и две запасные обоймы к нему. Ну, и кепка с возможностью опустить сетку на лицо, закрывая его.
Посмотрел на себя в зеркало — да круче меня только Эверест! И то не факт.
Заглянул в сумку — смена одежды, но уже с египетским уклоном, плюс нижнее белье и всякие мыльно-рыльные принадлежности. Нормально. Можно ехать.
Ну, или лететь, потому как нас ожидали «Шершни» — самые быстрые боевые самолеты в мире. Скорость они развивали запредельную. Достаточно сказать, что мы уже через три часа были на месте, и нас при этом не засекла ни одна система ПВО, коих в регионе было раскидано без числа.
Выйдя на пошатывающихся ногах — все-таки такие полеты точно не мое, — мы с отцом сели в неприметную машину и покатили куда-то в сторону окраин Каира.
Я-то думал, что мы обоснуемся в посольстве или во дворце фараона, но это противоречило необходимой нам секретности.
М-да, голова пока еще не вышла на прежний уровень работы, и мысли какие-то глупые в нее лезут. Но я исправлюсь, надо как можно быстрее приходить в себя.
— Докладывай…
Мы расположились в неприметном доме, имеющем всего три комнаты с окнами с видом на тупик и парочку облезлых пальм в кадушках. За грубо обтесанным столом помимо нас двоих сидело еще трое мужиков. Одного я знал — Виктор Шельма, наш лучший сыскарь, а вот двое других, скрывавших лица под тканевыми масками, явно были местными и, судя по тому, как себя держали, точно военными. Скорее всего, из спецслужб Египта.
— По предварительным данным, род Сахура не причастен к похищению Владимира Федоровича, — начал наш сыскарь. — Это полностью личная инициатива Септа. Вся эта семья — тот еще гадюшник, но этот парень выделился даже на их фоне. За спиной семьи такие дела проворачивал, что если его сдать фараону или, что еще хуже, главе рода, то десять казней египетских ему раем покажутся.
— Его дела нас не интересуют, — отрезал отец. — И никому мы его передавать не будем. Возмездие за род Романовых вершат сами Романовы. Но если будут рычать, предъявим доказательства. Впрочем, я надеюсь все провернуть без лишнего шума. Что по Менкау?
— Тут все сложней. Доподлинно известно, что виноват как он сам, так и глава рода Хидео. С наемниками, кстати, связывался его двоюродный брат Амир. В общем, главных трое. Остальные — простые исполнители, как предполагаю, нам они не интересны.
— Как действуем? Ты же понимаешь, что надо брать всех одновременно?
— Через два дня фараон устраивает прием по случаю дня рождения его дочери Далилы, рожденной от первой наложницы. Там мы их по-тихому и возьмем. Вы, Ваше Сиятельство, конечно же, приглашены на торжество и будете у всех на виду. Остальное мы сделаем сами. Что же касается княжича…
— Я тоже пойду, и не вздумай меня отговаривать, — посмотрел я на него. — Уж загримировать меня, чтобы никто не узнал, уверен, что сможете. Так-то я привык действовать в одиночку, но уверен, что смогу сработать и в команде. А нет, так хоть отход прикрою.
— Ты уверен, сын?
— Конечно. Иначе зачем же я тут? Что мне какие-то аристократы после ужасов гробницы?
— Хорошо, — кивнул он. — Мы все вам расскажем и определим ваше место. Теперь, что касается дворца…
— Мы проведем вас так, что ни один демон не заметит, — подал голос египтянин. — И так же тихо выведем. А если придется, поднимем шум, пустив погоню по ложному следу. Царь заинтересован в мире между нашими странами и жаждет наказать виновных, пусть и не своими руками. Право на месть освящено богами, кто мы такие, чтобы противиться их воле? Но перед этим царь желает поговорить с Владимиром Федоровичем.
— Это возможно, — кивнул отец. — Но я буду присутствовать. После произошедшего особого доверия меж нами нет.
— Этот момент обговаривался, и царь не возражает. Ожидайте, через четыре часа он будет тут.
Египтяне дружно, как по команде, встали, быстро поклонились и вышли за дверь.
— Так какой у нас план-то? — посмотрел я на оставшихся.
— Все просто и сложно одновременно, — вздохнул отец. — Действовать будем так…
— Ваше Величество, — синхронно поклонились мы, встречая фараона Египта.
— Сиятельные Романовы, — доброжелательно кивнул нам Тутмос, одетый как бедный горожанин.
На нем была серая, покрытая какими-то сомнительными пятнами накидка, круглая шапка, с которой свисала ткань, прикрывающая лицо от ветра и чужих взглядов.
— Давайте без чинов, — предложил он, — нам надо многое обсудить.
Расселись уже за привычным столом. Сейчас мне больше предстояло слушать, а не говорить. На все вопросы, касающиеся моего спасения, будет отвечать отец. Далеко не все нюансы стоило знать фараону.
— Прежде чем мы начнем, я хочу извиниться перед тобой, Владимир, — склонил Тутмос голову. — За то, что позволил ситуации выйти из-под контроля. Законы гостеприимства попраны, мое слово нарушено, я опозорен перед богами и людьми. И эту ношу я буду нести до конца дней своих. Поэтому я приношу тебе и твоим родителям искренние извинения. Цену за мою ошибку мы обсудим позже с канцлером или вашим императором. Сейчас же я хочу спросить лично у тебя — чем я могу сгладить все произошедшее лично перед тобой?
— Отпустите Каому в Рязань на учебу, как и договаривались, если она сама этого захочет, — ответил я. — И не разрывайте нашу помолвку. Опять же, если она этого не захочет.
— Ты желаешь оставить все договоренности в силе⁈
— Дети не отвечают за просчеты своих родителей. Као мне нравится, и я бы не хотел ее терять. А кто она по происхождению, мне все равно. Но никакого на нее давления — только ее желание.
— О, поверь мне, она очень этого желает! Ночи не спала, все плакала и проклинала меня. Кажется, ты ей сильно в душу запал. А для меня счастье дочери всегда было на первом месте.
— Прекрасно. Больше лично мне ничего не нужно. Достаточно будет отомстить тем, кто все это затеял, а там можно и выдохнуть.
— Мы сделаем это!!! — его лицо исказилось в гневе. — Но расскажи мне, как ты спасся? Где тебя держали?
— Старая гробница рода Ра, — ответил за меня отец.
— Но мы там проверяли и ничего не нашли.!
— А в ее закрытой части?
— Там такой нет! Мои маги все тщательно изучили.
— Есть, просто завязана она на кровь рода Ра, и знают о ней лишь единицы.
— Если так, то вопрос остается открытым — как Владимир выбрался?
— Он прошел ее. Всю. Все этажи, выйдя с другой стороны, очень далеко от входа.
— Невозможно!!! — отшатнулся фараон. — В глубинах гробниц живет зло. Никто из вошедших не вышел обратно. Мы не знаем, что там творится!
— Ничего особенного. Ожившие мертвяки, мумии, крысы — ими мой сын и питался. Еще там почти нет эфира, а теми крохами, что набирались, пользоваться было нельзя, потому как это привлекало тварей. Про всякие хитроумные ловушки, что мой сын сумел преодолеть, я молчу.
— Расскажите! — подался он вперед, и его глаза заблестели лютым любопытством. — Я понимаю, что это по праву ваша тайна, но все, что можно… Что вы позволите… Я хочу услышать.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Прошлое наваливалось образами — темнота, песок, кровь. Но я уже научился отделять важное от того, о чем лучше молчать.
— Я спустился в гробницу, — начал я. — Старую. Ту, о которой говорили жрецы.
— Гробница Ра? — он подался вперед.
— Да. Я знал, что внутри ловушки — Менкау просветил. Магические и простые. И я знал, что магию там тратить нельзя — гробница жрет ее быстрее, чем ты успеваешь накопить. Позже я узнал, что она еще и всяких монстров привлекает.
Отец молчал, смотрел на меня поверх кубка — я сам не заметил, как они появились на столе.
— Я укрепил тело эфиром. Сделал это еще на входе. И пошел. В полной темноте, потому что свет пришлось экономить.
— Как ты вообще шел? — спросил он.
— Сначала просто. Шаг за шагом. А потом учился слушать.
Я замолчал, вспоминая. Те первые шаги в пустоте, когда каждый звук казался смертельным. Как я полз по полу, чтобы не наступить на плиту. Как свистели дротики над головой.
— Там были механизмы, — сказал я. — Древние, но работающие. Я научился их слышать. Пол под ногами, воздух, тишина — все подсказывало, где опасно.
— И ты прошел?
— Прошел. Не сразу. Учился на ошибках.
Я не стал говорить о первой ловушке, о том, как едва не лишился головы. Не стал рассказывать, как часами стоял над плитами, выбирая путь. Это было неважно.
— Что было дальше? — спросил фараон.
— Коридоры. Залы. Тупики. Я потерял счет времени. Там, внизу, время течет иначе. Или его нет вообще.
Я провел рукой по лицу, вспоминая голод. Как он приходил тупой, животной волной, от которой сводило желудок.
— Пришлось есть то, что находил. Крыс в основном.
— Крыс? — он поморщился, а отец усмехнулся.
Ну да, теперь-то ему весело, а когда он слушал эту историю впервые, его аж корежило от отвращения и гнева.
— Сырых. Эфира не было, чтобы их поджарить. Просто ловил в темноте и жевал. Со временем перестал замечать вкус.
Он покачал головой, но ничего не сказал.
— А потом начались мумии, — продолжил я. — И другие твари. Я нашел там меч — старый, ржавый, но он держал удар. Им и отбивался.
— Ты дрался с мертвыми?
— Дрался. Много раз. Они не чувствуют боли, не боятся смерти. Приходилось рубить на куски, чтобы остановить.
Я посмотрел на свои руки. Теперь они были чистыми, без ран, без мозолей. Но память о том, как они сжимали рукоять меча, осталась.
— Я стал другим, — сказал я тихо. — Там, внизу. Сначала я просто шел, боялся каждого шороха. Потом перестал бояться. Начал слышать, чувствовать, предугадывать. Тело стало быстрее, реакция — острее. Я не заметил, как это случилось. Просто в какой-то момент понял, что темнота больше не враг. Я стал частью ее. Хищником.
— И ты вышел? — голос Тутмоса дрогнул.
— Вышел. Я не помню точно, где. Просто однажды увидел свет — настоящий, живой. И пошел на него. Оказалось, что это выход в пустыне.
— В какую пустыню? Где?
— Не знаю, — я пожал плечами. — Я был слаб, плохо соображал. Просто шел, пока не упал. Очнулся у оазиса. Там меня нашел караванщик.
— Караванщик?
— Да. Старик, Нахир. Он вел караван в северный Джириан. Подобрал меня, накормил, напоил. Я шел с ними, пока не вышел к людям. А потом уже связался с домом. Что было дальше, вы знаете. Как меня привезли в Россию, говорить не буду — все вопросы к отцу.
Я замолчал. В комнате стало тихо, только ветер шелестел за окном, да где-то далеко кричали птицы.
Тутмос смотрел на меня долго, изучающе. В его глазах смешались страх, гордость и что-то еще, чему я не мог подобрать названия.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил он наконец.
— Выжил.
— Нет.
Он поставил кубок на стол, встал, подошел к окну.
— До тебя никто не проходил древние гробницы. Никто. Маги, воины, жрецы — все гибли. А ты прошел. Ты вернулся.
Я ничего не сказал. Просто смотрел, как тени от пальм качаются на стене, и думал о том, что настоящая история была гораздо длиннее и страшнее. И о том, что некоторые детали лучше навсегда оставить в темноте.
— С твоего позволения я все это запишу. И если Федор, — он посмотрел на отца, — даст согласие, я попрошу у тебя более подробный и развернутый рассказ о том, что было в гробнице. Все мысли, сомнения, рекомендации — для нас все это важно. Быть может, тогда мы сможем повторить твой путь. И если захочешь принять в исследованиях участие, я буду только рад.
— Захочу, — кивнул я под удивленным взглядом отца. — Меня очень интересует северная часть Саккары — центральная часть некрополя города Мемфиса.
— Храм Анубиса? — удивился он. — Воистину странный выбор. Он, насколько я помню, полностью разрушен лет четыреста как.
— Тогда посмотрю на руины, — отмахнулся я. — Не сейчас, конечно же, но со временем я бы хотел его посетить.
— Это будет легко устроить. Моя страна до сих пор хранит в себе множество тайн и загадок. И мы будем безмерно рады разгадать хотя бы некоторые из них. С твоей помощью это будет легче сделать. К тому же, став официальным женихом моей дочери, ты получишь в руки многие ресурсы и сможешь сам организовать экспедицию и любые работы, которые посчитаешь нужным провести. Вплоть до полного восстановления храма.
— Хорошо. Я вас услышал, Ваше Величество. И если я вам более не нужен, то пойду посплю. К сожалению, мой организм еще до конца не восстановился, и меня все время тянет спать.
— Конечно, отдыхай. Остальные вопросы мы решим с твоим отцом.
Поклонившись, я отправился в соседнюю комнату, собираясь ударить по сну. Все эти переживания, перелеты, а еще надо учесть, что ночь с Софой я почти не спал — все это как-то разом навалилось, и глаза реально слипались.
Но сразу заснуть не получилось — в голову полезли всякие мысли о том, что было, что есть и, возможно, будет.
Как там моя Ника? Она даже не знает, что я вернулся. Уверен, когда не смогла до меня дозвониться, всех на уши поставила.
Дядя точно знает, а значит, возможно, знает и Левчик. А этот болтун мог и рассказать. Хотя, вряд ли, ведь тут дело государственной важности, и он прекрасно знает, когда надо держать язык за зубами.
Представляю, что будет, когда я явлюсь, такой весь красивый и загорелый. Воплей-то будет!!!
А еще Изабелла — эту красотку я точно отпускать не собираюсь. Как-то нормально у нас с ней все завязалось и, надеюсь, уже не развяжется.
К тому же, мы все будем поступать и, возможно, учиться в ВМВ, и даже на одном курсе, если с инициацией все получится.
А это значит, что я реально буду в шоколаде — боевой гарем в действии! Три красотки — и я, весь такой брутальный и загадочный. И там же и Пушкина еще будет — архимаг и сексуально неудовлетворенная женщина!!!
Ох, что-то перспективы меня перестают радовать. И учеба уже не кажется такой уж привлекательной. Хотя, мои дамы вроде как не ревнивые, но кто их знает…
Так, все, хватит думать о разном и загоняться. Сон свят, а об остальном подумаю потом. Лучше пусть мне приснится, как я Менкау на кол сажаю. Без вазелина…
Три дня я маялся, не зная, чем себя занять. Отец сразу уехал в посольство и безвылазно там сидел, активно руководя моими мнимыми поисками. Он слишком значимая фигура, поэтому его отсутствие могли заметить. Сутки еще ладно, но больше — уже слишком подозрительно.
К тому же, в эти дни к нему будто специально постоянно навязывались всякие послы, каждый из них с якобы неотложным, архиважным вопросом. Хотя, подозреваю, на самом деле они просто проверяли степень его злости и готовности убивать.
Я же что? А ничего. Загримировали меня знатно — волосы перекрасили, морщины нарисовали, состарив разом лет на двадцать. Кожа у меня уже была смуглая, крайне загоревшая. Так что теперь я вполне сходил за местного и мог спокойно шататься по городу, не боясь быть узнанным.
Но шататься все же приходилось с осторожностью, не влипая ни в какие конфликты. Зачем вообще шатался? Ну не мог я просто так сидеть на одном месте, изнывая от безделья. Юношеский идиотизм во всей красе, который лечится лишь временем. Слишком я сильно нервничал, слишком злился на всех этих уродов. Да и вообще, отвык уже от спокойной жизни.
Но все плохое когда-нибудь заканчивается, закончилось и время моего ожидания.
На рассвете четвертого дня за мной пришли ранее виденные египтяне и принесли форму меджая из личной охраны фараона. Переоделся, посмотрелся в зеркало — даже мама родная не узнает. Правда, пришлось вставить линзы в глаза, потому как голубоглазых охранников у них не встречалось. Магией, увы, пользоваться было нельзя — во дворце стояло столько охранных артефактов, что любая магическая личина сразу слетит, еще и тревога поднимется.
Убедившись, что мой вид не должен вызывать каких-либо вопросов, мы быстро выбрались из трущоб на своих двоих, сели в неприметную машину, которая и доставила нас во дворец.
Во время поездки я получил четкий инструктаж — где стоять, ни с кем не говорить — меджаи обычно молчат, — и следовать плану. Все было просчитано, все варианты учтены, и если все пройдет нормально, то пропажу этих сразу не заметят.
Место мне досталось, скажу я вам, отличное — в углу зала приемов, из которого было видно всех, а меня скрывала массивная колонна. За моей спиной находилась неприметная дверь, ведущая вглубь дворца. Зайдя внутрь и надавив на нужные камни, можно было попасть в закрытые проходы, ведущие далеко за его пределы. Именно через нее и планировалось уводить Ра и Септа. Ну, в смысле, это был один из вариантов. Основной план был иной.
Фараон тот еще хитрый жук — мало того, что нашими руками решает свои проблемы, так еще и героем себя выставит, свалив вину за все на тех, кто ему мешает. Заварушка-то после начнется знатная, и он, конечно же, воспользуется случаем укоротить на голову тех, кто ее слишком высоко поднял.
Стоять пришлось довольно долго — скукота. Нас расставили заранее, задолго до прибытия гостей. Один раз даже покормили — меня в отдельной комнате. Хоть у нас на рожах и были закрывающие повязки — ну, типа мы такие вот неузнаваемые, — но с ними есть трудно. Так что перекусил, чем боги — не Анубис!!! — послали. И даже покемарил часик в кресле, а там уж опять бдить и следить…
— Ты идешь со мной, — ткнул меня в золотую полосу на груди Старший меджай.
Тут надо бы пояснить: охрана и гвардия фараона делилась на три части, различаемые цветом полосы размером пять сантиметров, располагавшаяся на груди.
Бронзовые полагались внешней охране дворца и тем, кто патрулировал города наравне со стражей, серебряные — внутренней охране, ну, и золотыми отмечали особо приближенных, охраняющих жилую часть дворца и фараона во время всяких приемов.
Начальство же, в зависимости от того, кем командовало, имело по две полосы.
Вот и в мою золотую ткнул мужик с двумя серебряными полосами, на что вообще не имел право.
Нет, так-то теоретически меджаи все равны и делают одно дело. Но золотые — привилегированный класс, и всяким серебряным в них тыкать банально опасно для карьеры и здоровья. А этот с чего-то расхрабрился.
— Нет, не иду, — лениво ответил я, не обращая на него особого внимания.
— Я твой начальник, и ты будешь делать, что я скажу!!! — зарычал он.
— Вали туда, откуда пришел, серебряный. И когда появятся две золотые полосы, тогда и приходи.
— Не пойдешь сам, потащим силой!
— Угрожаешь? Да и ладно. Старший, пост номер пять. Ко мне тут обезьяна серебряная пристала и мешает исполнять свой долг. Мне самому его убить или сами разберетесь? — спросил я по внутренней связи, через наушник.
Ну да, все эти золотые и бронзовые относились друг к другу с презрением. Так что мой ответ был абсолютно в рамках допустимого. Другое дело, что вот так вот, по-наглому… Тут явно что-то не чисто.
— Буду через три минуты, — отозвалось в ухе. — Не отпускай этого урода. Я его жопу блудливому ослу в пользование отдам!!!
— В общем, мне велели передать, чтобы вы подготовили свой зад, в который вас сейчас будет драть Старший Али. Не лично сам, а с помощью своего четвероногого друга, — любезно сообщил я этому серебряному.
Морда у него, как и у меня, была закрыта, но я четко увидел дым, что пошел из его ушей.
Мои коллеги, стоявшие в других частях зала, прислушивались к нашему разговору и уже держали руки на рукоятях мечей, явно готовясь пустить их в ход, если этот от слов перейдет к действиям.
Ну, и не стоит говорить, что, кроме церемониальных клинков, которые были ни разу не бутафорскими, на нас была навешана еще куча оружия, что было скрыто под бесформенными, но красивыми балахонами. Достать его было делом одной секунды, но дабы не смущать подобным гостей, оно было спрятано.
— Я… Тебя… Да ты… меня… Голову… Мать… Выполнять!!!
Ор он поднял такой, что, казалось, даже стены затряслись. Благо, пока тут никого не было, кроме охраны, так что можно было не стесняться.
И тут появился тот, кто меня сюда и привел — главный начальник золотых меджаев, Старший Али. У него с утра и так было неважное настроение, а тут еще и этот пытается строить его людей (я тоже к ним относился, пусть и на время). От увиденного он мгновенно осатанел, подскочил к орущему и пробил в нос с такой силой, что я очень хорошо услышал хруст.
Серебряный отшатнулся, попытался что-то сказать, но получил еще двоечку в лицо и один по печени. А когда согнулся, еще и познакомился с коленом Али. Упал, задыхаясь от боли, и в довесок ему прилетело с ноги по ребрам. Три раза.
Хороший метод воспитания — уважаю.
— Унесите эту падаль, — брезгливо бросил он, вытирая белоснежным платком свой окровавленный кулак. — И пусть уберут тут, — процедил с презрением.
После Али гордо развернулся и пошел по своим делам, даже не узнав, что этому вообще было нужно. А вдруг он предатель? Вдруг он меня специально хотел увести от этой двери?
Впрочем, я напрасно сомневался в его уме. Ведь унесли избитого не какие-то слуги, а агенты мухабарата — спецслужбы Египта. А уж простые сноровисто подтерли кровь, помыли пол, и спустя всего десять минут уже ничего не напоминало о произошедшем.
Мне же пришлось стоять еще пару часов, пока, наконец, не стали прибывать первые гости.
Первыми потянулись номархи — правители провинций. Они шли степенно, в длинных белых одеждах, с золотыми ожерельями на шеях и тяжелыми жезлами в руках. Каждый старался перещеголять соседа пышностью свиты, количеством носильщиков, блеском украшений.
Я смотрел на них чуть сбоку — колонна, за которой я прятался, была максимально удобно расположена для наблюдения, и мне было видно абсолютно все.
— Номарх Абидоса с супругой и дочерьми! — объявил глашатай.
— Номарх Фив с дарами фараону!
— Номарх Гермополя со свитой!
Имена лились рекой, я почти не вслушивался. Мое внимание было приковано к другому.
Они появились почти одновременно.
Каома вошла в зал в окружении служанок, и свет десятков магических светильников отразился в ее черных волосах, упал на плечи, скользнул по тонкой ткани платья. Она была прекрасна — спокойная, гордая, с высоко поднятой головой. Но я видел то, что другие не замечали — тень в уголках губ, легкое напряжение в плечах, взгляд, который скользил по лицам, будто она кого-то искала.
Она искала меня. Она надеялась, что я тут появлюсь. Быть может, фараон ей что-то все же рассказал?
Я сжал пальцы на рукояти меча. Сказать ей, что я жив, что я вернулся, что стою здесь, всего в двух десятках шагов, я не мог. Не сейчас. Еще не время.
— Ее Высочество Каома из рода Небет, — объявил глашатай, и в его голосе прозвучало особое почтение.
А следом за ней приперся и ублюдочный Септ.
Я узнал его по походке, потому как он был довольно далеко. Легкой, скользящей, будто он не шел, а плыл над полом, подобно змее. Узкое лицо, маслянистый блеск в глазах, улыбка, которая никогда не была искренней. Он был в расшитом золотом мужском каласирисе, с тяжелым ожерельем из лазурита на груди, и двигался так, чтобы оказаться рядом с Каомой. Она прошла мимо меня, но остановилась совсем рядом.
— Дорогая Каома, — его голос долетел до меня даже сквозь шум зала. — Ты все еще думаешь о Владимире? Какая утрата. Мы все скорбим.
Она не ответила. Просто отвернулась, сделала шаг в сторону. Но Септ не отставал — скользнул следом, встал слишком близко, наклонился к ее уху.
— Если тебе нужна поддержка, я всегда рядом.
Ярость накрыла меня, как волна.
Жар поднялся от груди к горлу, пальцы вцепились в меч так, что костяшки побелели. Я хотел выйти из-за колонны, схватить эту гадюку за горло, сжать, смотреть, как его маслянистые глаза вылезают из орбит. Сделал шаг.
— Стоять, — шепнул внутренний голос. Голос того, кем я стал в гробнице. Того, кто научился ждать. Замер.
Септ не знал, что я жив. Никто из них не знал. Они подстроили мое похищение, отправили в гробницу, из которой никто не возвращался. Подчистили концы, как думали. Замолвили словечко нужным людям, заплатили нужным магам. И теперь этот гад вился вокруг Каомы, уверенный, что путь свободен.
Он ошибался.
Я отступил в тень, глубже, плотнее. Время еще не пришло. Но оно приближалось. Каждый удар сердца приближал его.
Септ тем временем не унимался. Он что-то говорил Каоме, наклоняясь все ближе, и я видел, как она сжимает веер в пальцах, как белеют суставы. Она держалась, но я знал, чего ей это стоило.
— Отойди, — сказала она наконец. Тихо, но твердо.
Септ улыбнулся, отступил на шаг, поднял руки в примирительном жесте. Но в его глазах я прочел — это не конец. Он вернется. Он всегда возвращался.
Я запомнил это.
Вельможи прибывали один за другим. Зал наполнялся шепотом, шарканьем ног, звоном золотых украшений. Слуги скользили между гостями с подносами, уставленными кубками и блюдами. Аромат ладана смешивался с запахом духов и нагретого камня.
А потом вошел батя. Глашатай набрал поглубже воздуха и заорал так, что, наверное, его голос услышал весь дворец.
— Великий Канцлер Российской империи, Его Сиятельство Романов! — объявил он, и шум в зале стих.
Он шел медленно, с достоинством человека, привыкшего к тому, что мир вращается вокруг него. Темный костюм, безупречная выправка, лицо, не выражающее ровным счетом ничего. Только глаза — живые, цепкие, холодные — они сканировали зал, лица, позы, взгляды.
Я смотрел на него и чувствовал, как что-то затягивается у меня в груди. Две недели он считал меня пропавшим без вести, возможно — мертвым. Две недели он вел переговоры, давил на фараона, требовал обыскать весь Египет. И не находил ничего, потому что меня не было в мире живых — там, где я находился, была лишь смерть. Но я вернулся. И теперь он, как и я, жаждал мести.
Отец остановился в центре зала, и к нему тут же потянулись аристократы. Номархи кланялись, вельможи рассыпались в любезностях, послы ждали очереди, чтобы засвидетельствовать почтение. Он принимал это как должное — спокойно, с легкой улыбкой, которая ничего не значила.
— Господин канцлер, какая честь видеть вас на празднике…
— Говорят, Его Величество готовит новый торговый договор…
— Мы так надеемся, что ваше пребывание в Египте будет долгим…
Отец отвечал коротко, вежливо, но я видел — он ищет кого-то взглядом. Ищет меня.
Я шагнул глубже в тень.
Гости всё прибывали. Я перестал считать — их было слишком много. Аристократы в расшитых одеждах, военачальники с золотыми нашивками на плечах, жрецы в белых льняных халатах, послы из Вавилона, Хеттского царства, Митанни. Каждый старался перекричать соседа, каждый хотел быть замеченным фараоном.
Я смотрел на эту суету и чувствовал себя чужим. Слишком чужим. Гробница отрезала меня от этого мира, оставив только главное — желание выжить любой ценой, победить, вернуться. А здесь — пустые слова, улыбки, интриги. И люди, которые считали себя вершителями судеб.
Среди них были те, кто подписал мне смертный приговор.
Септ из рода Сахура. Я следил за ним, как хищник следит за добычей. Он перемещался по залу, пожимал руки, улыбался, целовал пальцы дамам. Но я видел, как он то и дело бросает взгляды в сторону Каомы. Как приближается к ней снова и снова, будто проверяя границы дозволенного.
Она отходила. Каждый раз. Но он возвращался.
— Каома, ты сегодня прекрасна, как сама Исида…
— Оставь меня, Септ.
— Зачем такая холодность? Твой жених… — он сделал паузу, театрально вздохнул. — Погиб. Трагедия, конечно. Но жизнь продолжается.
У меня дернулась рука. Я представил, как хватаю его за шиворот, как швыряю на пол, как втаптываю его улыбочку в каменные плиты.
— Он не погиб, — сказала Каома.
Септ удивленно поднял бровь.
— Дорогая, прошло две недели. Из лап американцев никто и никогда не возвращался. Ты должна смириться.
Она посмотрела на него. В ее глазах горело что-то, от чего Септ сделал шаг назад.
— Я сказала, он не погиб. Я бы почувствовала. А теперь оставь меня и не беси еще больше. Это все твоя вина.
— Ты несправедлива!!!
— Радуйся, что в память о нашей дружбе я упросила отца не казнить тебя. Иначе твою высушенную на солнце голову уже расклевали бы стервятники.
Она развернулась и ушла, оставив его стоять с дурацкой улыбкой на лице. Улыбка держалась ровно три секунды, а потом сползла, обнажив злую, хищную гримасу.
Я запомнил и это.
Потом я увидел Менкау Ра.
Сын старика Хидео, главы рода Ра. Высокий, смуглый, с тяжелой челюстью и взглядом исподлобья. Он стоял у колонны напротив, попивал вино из золотого кубка и разговаривал с каким-то жрецом. Но я видел, как он следит за Септом, как они обмениваются быстрыми взглядами.
Эти двое. Они организовали похищение. Они наняли людей, которые затащили меня в гробницу. Они думали, что подчистили концы. Но они жестоко ошиблись.
Я вернулся и глядя на них и чувствовал, как внутри разгорается холодное, спокойное пламя. Это была не та ярость, что накрыла меня при виде Септа рядом с Каомой. Это было другое. Выверенное. Точное. То, что помогло мне выжить в темноте.
Я ждал. Я научился ждать в гробнице. Часами, днями, вечностью. И сейчас я ждал.
Скоро. Скоро я с ними поговорю. Они узнают, что их план провалился. Что гробница не убила меня. Что я вернулся и помню всё. И свое обещание, данное ему, тоже.
Они боялись этой встречи. Я знал. Они боялись ее с того самого момента, как захлопнулась каменная плита за моей спиной. Каждую ночь они просыпались в холодном поту, думая, что я стою у их постели. Нет, они, конечно, надеялись, что я сдох там, внутри. Но все же оставался шанс на то, что выжил. Поэтому они тряслись и боялись. Их страх был обоснован.
Я сделал шаг из тени, ровно настолько, чтобы видеть лучше. Маска скрывала мое лицо, форма меджая делала меня невидимым для толпы. Просто один из стражей, охраняющих проход. Никто не смотрел в мою сторону.
Но они посмотрят. Когда придет время.
Фараон еще не появился. Праздник только начинался. Гости заполнили зал, слуги сновали между ними, музыка заиграла тихо, фоном. Светильники отбрасывали теплый свет на золотые украшения, на белые одежды, на лица, полные ожидания.
Каома стояла у окна, глядя в темноту. Одна. Септ не решался приблизиться снова — после ее слов он держался на расстоянии. Но я видел, как он то и дело бросает взгляды в ее сторону.
Менкау Ра отошел от колонны, приблизился к Септу. Они обменялись несколькими фразами, слишком тихими, чтобы я мог расслышать. Но я видел, как Септ кивнул, как Менкау оглянулся на дверь, за которой должен был появиться фараон.
Они нервничали. Не из-за меня — они не знали, что я здесь. Они нервничали из-за чего-то другого. И хотя я не понимал, как эти двое смогли опять творить свои дела вместе, ничего хорошего от этого союза я не ждал. Поэтому просто следил за ними взглядом, будучи готовым резко отреагировать. Впрочем, хорошо, что они держатся вместе. Проще будет их схватить.
Время тянулось медленно. Гости прибывали и прибывали, зал гудел, как улей. Я пересчитал их всех — номархи, вельможи, жрецы, военачальники, послы. Септ и Менкау. Каома и мой отец.
Все, кто мне был нужен, были здесь.
Скоро. Скоро я выйду из тени, сниму маску и посмотрю в их лица. Они увидят того, кого пытались убить. Того, кто вернулся. И они поймут, что их час пробил.
Отец поднял кубок, произнес тост на русском, и его голос на мгновение перекрыл шум зала. Я видел, как замерли аристократы, как жрецы переглянулись, не понимая слов, но чувствуя силу.
Я улыбнулся под маской.
Скоро. Я ждал.
Все шло своим чередом.
Гости гуляли, общались, поднимали кубки за здоровье именинницы. Далила — дочь фараона от первой наложницы — сидела на возвышении рядом с отцом, смущенно улыбалась, принимала поздравления. Ей было шестнадцать, и этот день должен был стать одним из самых счастливых в ее жизни.
Я стоял у колонны, наблюдал, ждал.
По плану всё было расписано до секунды. В нужный момент сюда ворвутся люди в одежде бедуинов — мои люди, которых подготовил отец и которых лично одобрил фараон. Они начнут стрелять — хаотично, но по тем, чьи имена значились в списке. Будут вопить о перевороте, сеять панику и хаос.
В этой суматохе мы умыкнем представителей рода Ра — Менкау, его отца Хидео, брата Арслана. И Септа заодно, как ценное дополнение.
Продуманная операция. Быстрая, грязная, эффективная.
Я проверил маску, поправил меч. Сердце билось ровно. В гробнице я научился ждать. Теперь это умение пригодилось здесь, среди шелка и золота, среди улыбок и лжи.
Каома стояла в стороне от толпы, у окна. Она не пила, не ела, просто смотрела в темноту, и я видел, как напряжены ее плечи. Она не знала о плане. Никто не знал, кроме тех, кому положено.
Септ кружил подобно акуле где-то поблизости, но близко не подходил. После ее слов он держался на расстоянии, но взгляды бросал — маслянистые, липкие. Я сжимал рукоять меча и считал про себя.
Раз. Два. Три.
Где-то недалеко хлопнула дверь. Я напрягся.
Четыре. Пять. Шесть.
Топот ног. Много ног. Крики.
— За фараона!!! — заорал кто-то на входе.
И они ворвались.
Люди в темных балахонах, с закрытыми лицами, с мечами и автоматами. Мои люди. Я узнал их по красным повязкам на рукаве, по тому, как они рассыпались по залу, как начали стрелять — выверенно, точно, но с виду хаотично.
— Смерть узурпатору! — вопил главарь. — Да здравствует истинный фараон!
Зал взорвался криками. Гости метались, падали на пол, прятались за колоннами. Женщины визжали, мужчины хватались за оружие, но ничего не могли поделать — стрельба была плотной, грамотной, она прижимала людей к полу, не давала поднять головы.
Пахнуло эфиром — кто-то из моих применил магию, поставил глушащий купол, чтобы звуки не вырвались наружу.
Я шагнул из-за колонны. Пора было брать Септа и остальных.
И в этот момент с другого конца зала ворвались те, кого не было в нашем плане.
Я не понял сначала, что произошло. Просто услышал еще один взрыв — не магический, и увидел, как рухнула часть стены у южного входа. Обломки камня полетели в зал, накрывая гостей пылью и щебнем.
Из пролома высыпали люди. Такие же, в балахонах, с закрытыми лицами. Но они не стреляли выборочно. Они лупили по всем подряд!!!
Первый выстрел снес голову какому-то жрецу. Второй попал в номарха, который пытался бежать к выходу. Третий — в служанку, которая заслонила собой маленькую девочку.
— За истинного фараона! — орали они. — Смерть Тутмосу! Смерть узурпатору!
Я замер на секунду, переваривая. Это были не наши. Совсем не наши.
— Какого хрена⁈ — выдохнул я.
А потом они начали продвигаться к трону.
Там, на возвышении, сидел фараон Тутмос. Рядом с ним — Далила, именинница, застывшая с кубком в руке. С другой стороны — старшая дочь Кемсит.
Я рванул к ним, но путь преградила толпа. Гости метались, давили друг друга, падали под ноги. Кто-то схватил меня за рукав, повис, моля о защите. Я стряхнул его, как надоедливую муху.
— Назад! — заорал я, пробиваясь сквозь людское месиво. — Всем лечь!
Наши люди тоже сориентировались. Часть из них развернулась к новому противнику, открыла ответный огонь. Меджаи уже вступили в бой — стрелять они опасались, дабы не задеть гостей, поэтому вход пошла магия и сталь. Зал превратился в перекресток — пули свистели с двух сторон, рикошетили от колонн, выбивали крошку из каменных плит. Эфир так и гудел.
Я успел добежать до трона, когда первые чужие стрелки уже взяли его в прицел. Двое его охранников валялись у трона окровавленными телами
— Ложись! — заорал я, хватая фараона за плечи и швыряя на пол. Он был настолько в шоке, что забыл активировать защиту — ну как так то⁈
Пуля просвистела над головой, выбив щепку из спинки трона. Далила завизжала. Появившаяся рядом Као схватила сестру за руку, потащила вниз, за каменное ограждение.
— В укрытие! — крикнул я им. — Быстро!
А потом из прохода, который я должен был охранять, полезли люди.
Я обернулся на звук — скрежет металла, топот, рычание. Из узкого коридора, того самого, где я стоял все это время, вываливались вооруженные воины. Трое, пятеро, десять. Они не носили балахонов — просто темная одежда, грубые лица, скипетры и автоматы, светящиеся рунами в руках.
— Твою мать, — выдохнул я.
Первый выстрел пришелся в колонну справа. Второй — в пол у моих ног. Я отпрыгнул, уходя в сторону, выхватывая меч.
— Ты куда⁈ — крикнул кто-то из своих.
— Делайте свое дело! — заорал я в ответ. — Я этих уберу!
Первый нападающий был уже в двух шагах. Он поднял скипетр, целя мне в грудь, но я не дал выстрелить — шаг вперед, удар мечом плашмя по оружию. Магическая палка вылетела из рук, упала на пол. Я добил ударом в корпус — лезвие вошло в живот, вышло из спины. Он рухнул, зажимая рану руками, но я уже не смотрел.
Второй бежал справа, с мечом. Я встретил его клинком, скрестил оружие, толкнул. Он отшатнулся, я рубанул по ногам, и он упал, залив пол кровью.
Третий оказался умнее — он отступил, дал тем, у кого автоматы, возможность выстрелить. Я ушел перекатом, пули врезалась в пол там, где я только что стоял. Вскочил, метнул кинжал — он вошел идиоту в плечо, тот заорал, выронил оружие.
Ко мне уже бежали свои — двое из группы прикрытия. Они встали плечом к плечу, и мы отбили следующую волну. Мечи звенели, воздух резали выстрелы, эфир клубился в зале, смешиваясь с пылью и криками.
— Сколько их? — спросил я у ближайшего.
— Не знаю! — ответил он, отбивая удар. — Со всех сторон лезут!
Я оглянулся через плечо. Зал представлял собой хаос. Мои люди сцепились с чужими в центре, гости лежали на полу, кто-то был ранен, кто-то мертв.
Фараон с дочерьми укрылся за троном, но это была плохая защита — пули крошили камень, и я видел, как Далила прижимается к отцу, закрывая голову руками.
Что за хрень? Почему не работает, мать вашу, защита⁈ И какого черта тут так мало меджаев⁈
А вторая группа чужих все лезла и лезла. Я видел, как один из них вскинул скипетр, целясь в принцессу.
— Као! — заорал я, но она не слышала.
Я рванул туда, забыв о проходе, о своих, о плане. Просто бежал, сметая всех на пути, уворачиваясь от пуль и мечей.
— Ложись!
Я успел. Врезался в нее плечом, сбил с ног, прижал к полу. Пуля просвистела над нами, выбив кусок камня из стены.
— Сиди здесь! — крикнул я ей в лицо. — Не двигайся!
Она смотрела на меня огромными глазами, не понимая, кто я, откуда взялся. Маска скрывала мое лицо, но я видел ее — испуганную, но живую. Опять очередь — пригнулись сильней.
— А теперь вперед! — я подтолкнул ее к сестрам, и она поползла, не вставая.
Я развернулся.
Зал горел. Буквально — где-то загорелись ткани, и языки пламени лизали колонны. Дым стелился по полу, смешиваясь с пылью и эфиром. Мои люди отбивались, но чужих было больше. Намного больше.
Из прохода, который я оставил без присмотра, лезли все новые и новые фигуры. Они растекались по залу, как муравьи, и я понимал, что мы проигрываем.
— Отходим к трону! — заорал я, пробиваясь к своим. — Собираемся у трона!
Септ. Менкау. Хидео. Они были где-то в этой толпе, их должны были взять мои люди. Но сейчас было не до них. Сейчас надо было вытаскивать фараона и его дочерей, пока нас не перебили всех.
Я рубил мечом, пробивая себе дорогу. Кто-то из чужих попался под руку — я разрубил его от плеча до пояса. Другой пытался ударить кинжалом — я ушел, рубанул по руке, и кинжал упал на пол вместе с пальцами.
— В круг! — командовал кто-то из своих. — Становимся в круг!
Враги смыкали кольцо. Я видел их лица — грубые, злые, без тени сомнения. Они знали, что делали. И они делали это хорошо.
Дворец превратился в поле боя.
Крики, звон мечей, выстрелы, запах крови и эфира — всё смешалось в один бесконечный миг. Я стоял в первом ряду, сжимая меч, и понимал, что план рухнул. Что-то пошло не так. Кто-то знал. Кто-то предупредил. Или сыграл в свою игру, которая совпала с нашей.
Но думать об этом было некогда. Надо было выжить. Здесь и сейчас.
Как в гробнице. Как всегда.
Враги пошли на приступ. Я поднял меч. И тут же опустил — какого хрена я дерусь, как обычный воин? Чертовы стереотипы. Я, мать вашу, маг и смею надеяться, что не самый слабый. Сейчас вы у меня узнаете, как пахнет курица гриль! Причем на себе почувствуете ее запах.
Вон, батя уже с десяток положил и курсирует по залу с сосредоточенным лицом, уничтожая все, что движется не по плану. Спокойно так, размеренно. И раз он спокоен, значит, этих уродов уже утащили, и можно воевать, ни о чем не думая.
Остальные тоже от него не отстают, но в общем хаосе вообще непонятно, кто с кем и против кого.
Ледяная и огненная плеть в руки, взмах — и голова одного и рука другого полетели на пол. Прыжок в толпу, я закрутился волчком, образовав вокруг себя круг смерти.
Бой кипел уже который час. Или минуту. Или вечность. Я потерял счёт времени — только клинки, выстрелы, крики и магия, которая разрывала воздух разноцветными всполохами.
Нападающие теснили нас шаг за шагом.
Их было много. Очень много. Они лезли из разбитой стены, из прохода, который я бросил, из окон, из дверей — отовсюду, будто их рождала сама земля. Чёрные балахоны, закрытые лица, одинаковые, как клоны, и только глаза — живые, злые, горящие.
А нас было мало.
Я не понимал, куда делась дворцовая стража. Где магический спецназ? Где личная гвардия фараона? В зале, где проходил приём, должны были стоять десятки воинов. Но сейчас я видел только своих — человек семь, и ещё трое-четверо из охраны Тутмоса, которые сбились у трона и отбивались с отчаянной яростью обречённых.
— Где все⁈ — заорал я, рубанув очередного нападающего.
— Не знаю! — крикнул в ответ один из моих. — Может, их вырезали!
Я не стал додумывать эту мысль. Она была слишком страшной. Если ее допустить, то у фараона дела очень плохи, раз так мало было преданных ему людей.
Я бился в первых рядах, помогая себе магией. Эфир в каналах пульсировал, отзывался на каждое движение, каждый удар. Я не экономил — сейчас было не до экономии. Враги падали от моей руки, но на их место вставали новые.
Огонь. Я выбросил руку, и стена пламени отсекла группу нападающих слева. Они заверещали, забились, но не отступили — полезли через огонь, сгорая заживо, но продолжая стрелять.
— Безумцы, — выдохнул я.
Земля. Я топнул, и каменные шипы вырвались из пола, пронзили троих, которые бежали прямо на меня. Они повисли на шипах, дёргаясь в предсмертных судорогах.
Воздух. Я рубанул ладонью, и воздушный клинок снёс головы ещё двоим.
Вода. Я скрутил её в жгуты, и они хлестнули по врагам, отбрасывая их к стенам.
Я был машиной. Мельницей. Смертью, которая раз за разом обрушивалась на тех, кто осмелился встать на моём пути. Но их было слишком много.
— Берегись! — крикнул кто-то сзади.
Я ушёл в кувырок, и над головой просвистел арбалетный болт, который предназначался мне. Вскочил, рубанул — и отправил стрелка в долгий путь. Что за примитивное оружие⁈
— Сколько их ещё? — спросил я, прижимаясь к колонне, чтобы перевести дух.
— Не считал!
— А я насчитал двадцать, — сказал другой голос.
Я обернулся. Это был отец.
Он стоял в трёх шагах от меня, и вокруг него дымились тела. Много тел. Я видел следы: выжженный пол, оплавленные камни, чёрные провалы там, где только что были люди.
— Ты как? — спросил я.
— Нормально, — ответил он коротко. — Но нам пора уходить.
— Я знаю.
Он кивнул и вдруг — я даже не понял как — просто исчез. Телепортация? Иллюзия? Я не видел вспышки, не почувствовал магии. Он был — и его не стало.
Чёртов архимаг. Всегда знает, когда надо сделать ноги!
В этот момент в зал ворвались воины.
Я услышал топот, тяжёлый, размеренный, и гул магии — плотной, как стена. Из бокового прохода высыпали люди в форме дворцовой стражи. За ними — маги в синих плащах, с посохами, из которых бил чистый свет.
— Магическая охрана фараона! — заорал кто-то.
И нападающим пришлось очень плохо.
Маги не церемонились. Они били на поражение — молнии, огненные шары, каменные глыбы, которые падали на головы врагов. Стража рубила мечами, и враги, которые ещё минуту назад лезли вперёд, теперь пятились, падали, умирали.
Я видел, как главарь чужих, тот, что орал про истинного фараона, получил молнией в грудь и рухнул, дымясь.
— Отходим! — заорал кто-то из нападающих.
И они побежали. Не все — многие остались на полу, но те, кто мог, бросились к проломам, к окнам, к проходам.
Зал стал затихать.
Я смотрел, как маги охраны прочёсывают помещение, добивают раненых, вытаскивают из-под обломков выживших гостей. Фараон поднялся с колен, помог встать дочерям. Далила плакала, но была жива. Као и Кемсит держались, хотя лица были белыми как мел.
Опасности для Тутмоса больше не было.
Я перевёл дух. Пора валить, максимально незаметно, поэтому двинулся к заветной двери — той самой, которую должен был охранять. Теперь она была открыта, и никто не смотрел в мою сторону. Маги охраны занимались залом, стража собирала раненых, гости приходили в себя.
Шагнул в проход. Никто не заметил.
Я шёл быстро, но не бежал. Тайные переходы дворца я изучил ещё до приёма — каждый поворот, каждую лестницу, каждый потайной выход. Отец настоял. И правильно сделал.
Коридоры были пусты. Только мои шаги отдавались эхом от каменных стен, и где-то далеко слышались крики и топот — но это было уже не здесь.
Я свернул налево, потом направо, прошёл через комнату, заставленную амфорами, спустился по винтовой лестнице, толкнул незаметную дверь — и оказался снаружи.
Ночь встретила меня прохладой и звёздами.
Дворец стоял позади, освещённый фонарями. В некоторых окнах горел свет, слышались голоса, кто-то бегал по стенам с факелами. Но здесь, в тени сада, было тихо.
Я снял маску. Глубоко вздохнул.
Машина ждала у задних ворот.
Тёмный седан, дипломатические номера, двигатель работает на холостых. Я узнал водителя — один из наших, из родовой гвардии.
— Господин, — кивнул он, когда я открыл дверь.
— Поехали, — сказал я, падая на сиденье.
Машина рванула с места, и мы помчались в аэропорт.
Город спал. Мы летели по пустым улицам, мимо закрытых лавок, спящих домов, редких патрулей. Дипломатические номера работали как пропуск — нас никто не останавливал, никто не проверял. Только светофоры мигали жёлтым, да луна висела над головой, холодная и равнодушная.
— Как там отец? — спросил я.
— Уже на месте, господин, — ответил водитель. — Ждёт вас.
Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Тело ныло, руки дрожали, эфир в каналах пульсировал остатками. Но я был жив. И мы всё сделали.
Почти всё.
Аэропорт встретил нас огнями и суетой. Частный терминал, отдельный вход, никаких проверок. Мы проскочили внутрь, прошли по пустому коридору, поднялись по трапу.
Самолёт был наш. Большой, длинный, с затемнёнными окнами. Я вошёл в салон и остановился.
Все были на месте.
Отец сидел в кресле у иллюминатора, попивал виски из пластикового стаканчика и выглядел так, будто только что вернулся с деловой встречи, а не с поля боя.
— Здравствуй, сын, — сказал он.
— Здравствуй, — ответил я.
Я прошёл дальше в салон. Там, в хвосте, в креслах с ремнями сидели мои драгоценные гости. Септ. Менкау Ра. Арслан, брат Менкау. И старик Хидео — глава рода Ра, сгорбленный, с лицом, покрытым морщинами, но с глазами, в которых горела ненависть.
Они были живы. Связанные, с кляпами во рту, но живые. Наши люди захватили их, как и планировалось, даже в этом аду, даже когда всё пошло наперекосяк.
Я посмотрел на Септа. Глаза у него были безумные — страх, ярость, непонимание. Он не знал, кто я. Не узнал.
— Скоро узнаешь, — сказал я тихо.
— Что ты сказал? — переспросил отец.
— Ничего. Взлетаем?
— Взлетаем.
Я сел в кресло, застегнул ремни. Самолёт дрогнул, покатился по взлётной полосе, оторвался от земли.
Египет остался внизу. Огни Каира таяли за окном, превращаясь в россыпь золотых искр.
Я смотрел на них и думал о том, что наша миссия закончена. Мы сделали то, зачем пришли. Похитили тех, кто организовал моё похищение. Устроили переполох. Создали неразбериху.
И выбрались.
Я перевёл взгляд на пленников. Они сидели в хвосте, пристёгнутые, молчаливые. Скоро мы приземлимся в России. Скоро они ответят за всё.
А пока — я закрыл глаза и позволил себе расслабиться.
Самолёт летел на север, унося нас домой.
Дом… Как много в этом слове для сердца русского слилось…
Да, я теперь дома — ура, супер! И жопа моя уютно устроилась на мягкой постели. Как долетели? Да отлично. Чуть поспал, поел прямо в самолете. Отец занимался своими делами, и я к нему не лез. Как, собственно, и к пленникам. До них очередь скоро дойдет, и мне хотелось бы начать издеваться с чистой головой и в перчатках, чтобы не испачкать руки кровью.
По прилету мы с отцом отправились в поместье в одной роскошной машине, а эти в другой — вообще не роскошной, зато с максимальными удобствами, прикованные к железному полу в одних трусах. И хоть на улице и было тепло, в машине работал артефакт охлаждения, дававший стабильно пять градусов. Эдак они себе могли все отморозить, но кого это волновало? К тому же, это все им теперь точно не понадобится. Наша авиакомпания продала им билет в один конец, возвращение не предусматривалось.
Так что в общем и в целом я был доволен и, можно сказать, даже счастлив. И вот теперь лежу в постельке и готовлюсь сообщить всем о своем появлении. Нике, конечно же, первой. Као, думаю, уже все рассказали, но ей звонить пока не буду — у них там бардак и полный писец. Шутка ли — попытка свернуть фараона. Это ж государственный переворот. Там сейчас такие тряски начнутся, что ей точно не до меня будет. Но завтра обязательно позвоню.
Ну, и нашей компании надо сообщить, а то обидятся. Они-то точно не знают, и даже Левчик, раз до сих пор молчит.
Интересно, а батя сообщил дяде о золоте? И если да, не заставят ли нас поделится? Впрочем, почему сразу заставят? Мы ж семья не только по бумажкам, а по-настоящему. Так что я совсем не против пополнить казну империи в общем и самого императора в частности. Вон у него сколько дочек на выданье, и приданое надо всем. Сплошное разорение, как по мне.
— Вовчик!!!
Ко мне в комнату с радостным воплем ворвалась Софа и с разбегу прыгнула на меня, выбив остатки воздуха. И сразу принялась обниматься, целоваться и пытаться изнасиловать в разных позах.
Пришлось тормозить ее шаловливые ручки и губки, оставив все на вечер. Сейчас меня могут в любой момент дернуть, надо быть готовым к срочному выезду…
Ну вот, как накаркал. Новый магофон пиликнул сообщением, в котором батя меня в вежливой форме — вообще без мата, я в шоке! — приглашал спуститься вниз, дабы поехать во дворец. Форма одежды произвольная — главное, чтобы чистая и без дыр.
Пришлось одеваться, хотя хотелось просто валяться в трусах и ничего не делать. Ну и параллельно бить по рукам разохотившуюся Софу, что пыталась ее с меня стащить. Но справился — я ж герой, а не какой-то там Левчик. Этот бы скорей дал себя раздеть — слаб он на баб. Известный и многократно доказанный факт.
Отец уже ждал меня внизу и был при полном параде, с нацепленным суровым выражением, как и подобает второму лицу в империи.
А я не второе и поэтому могу нацепить какое хочу. И маска самовлюбленного идиота мне подходит больше всего. Тем более, по словам сестры мне даже притворяться не придется. Но это она просто завидует моей свободе выбора.
Сели в автомобиль, поехали — скучно. Папа сразу что-то начал гундеть на тему: прояви больше уважения, лишнего не говори, фильтруй базар и все такое. Я слушал его вполуха… Нет, вообще не слушал, потому как сам знаю, о чем молчать, а о чем кричать. Да и вообще лучше помалкивать. Он хоть и дядя, но все ж император. И должен мне много. Фиг его знает, как собирается расплатиться с долгами. Может решить, что проще от меня избавиться, чем открывать кошелек. И хотя я не верил в подобное, в уме держал, как возможный вариант развития событий.
Кавалькада машин — штук десять, не меньше, — мчалась по Москве, пугая и смущая своим видом водителей и обывателей. По такому случаю дороги были, конечно же, перекрыты, что не доставляло народу радости. Но раскрывать рот и негодовать никто не решался даже мысленно — гербы на машинах говорили о том, что даже в мыслях тебя найдут и обидят самым бесчеловечным образом.
Так что доехали мы быстро — высадились перед парадным входом, потому как визит полностью официальный, несмотря на простую одежду. Мою, если что. Но у героев свои поблажки и строгий дресс-код к ним не применяют.
По пути к нам присоединилась Леночка — обнимашки с папой и чмоки мне в щеку. Ну, и под руку цапнула, справедливо опасаясь, что могу сбежать. А я могу. Хотя нет. Не могу. Точней, не хочу. Мы с ней в последнее время хорошо так ладили, и, несмотря на свою душность, она все ближе подбирается к статусу любимой сестренки.
— Рада, что ты вернулся живой, — шепнула Ленка мне.
— Я тоже рад. И не с пустыми руками вернулся. Я тебе чуть позже подарок сделаю. Уверен, тебе понравится.
Ну да, пока мы прохлаждались в Египте, наши разгребли завалы золота и подобрали каждому члену семьи что-то интересное. Вот я, направляясь во дворец, и взял для сестер и Левчика подарки. Их потом слуги принесут, пока пусть полежат в машине.
— Главный для меня подарок — это живой и здоровый брат, — чуть прижалась она. — Скучала по тебе.
— Не поверишь, но я тоже. По тебе, по Левчику. Да по всем вам. Вы ж для меня самые родные.
— Прекращай говорить такие вещи, а то я разревусь. Как подумаю о том, сколько тебе выпало всякого, аж плохо становится, и в голове, кроме мести, иных мыслей нет…
Кабинет императора находился в западном крыле Зимнего дворца, и я всегда удивлялся, как здесь умудрялись сочетать официальную строгость с домашним уютом.
Тяжелые портьеры, темное дерево, огромный письменный стол, заваленный бумагами, и при этом — мягкие кресла, старые книги на полках, запах табака и чего-то еще, напоминающего детство.
Мы сидели вчетвером. Я, отец и император Владимир Николаевич — мой дядя, старший брат отца. Они были похожи — та же порода, те же скулы, тот же взгляд, который видел сквозь стены. Но в дяде было больше тяжести, больше груза, который давит на плечи того, кто держит в руках империю. Ну, и Леночка, конечно же. Ее присутствие даже не обсуждалось. Главный аналитик рода — это вам не финики с дерева собирать, скарабей мне в рот.
— Ну, рассказывайте, — сказал дядя, откидываясь в кресле, делая вид, что не в курсе.
Тем самым он проявлял уважение, давая нам возможность лично похвастаться блестяще проведенной операцией.
— Что у вас в Египте стряслось?
Отец посмотрел на меня, я кивнул. Он начал первым — спокойно, сухо, словно делая доклад на совете министров.
— Виновные схвачены и доставлены в Москву. Септ из рода Сахура, Менкау Ра, его брат Арслан и глава рода, старик Хидео. Все живы, здоровы, сидят в нашем поместье, ждут допроса.
Император поднял бровь.
— У тебя? Ты приволок египетских аристократов в нашу родовую тюрьму? Почему не в Тайную Канцелярию?
— А что мне было с ними делать? — отец усмехнулся. — Официально их пока у нас нет. Вот как все решим с ними, то, что от них останется, и переведем туда. А оставлять их там, чтобы фараон сам разбирался? Не в наших интересах.
— Это точно, — Владимир Николаевич постучал пальцем по столу. — Долг Тутмоса перед нами и так огромен, а теперь он еще и обязан нам за то, что мы сделали за него его работу и спасли его репутацию.
— Не только за это, — вставил я. — Мы предотвратили попытку государственного переворота. Если бы не мы, заговорщики могли бы успеть.
Дядя посмотрел на меня внимательно.
— Ты уверен?
— Фараон нам верит. А верит он нам, потому что мы уже доказали свою лояльность. И потому что у нас есть доказательства.
— Какие?
— Протоколы допросов самих заговорщиков. Ну, в смысле, их пока у нас нет, но уверен, что скоро появятся.
Владимир Николаевич кивнул, задумался. Потом перевел взгляд на отца.
— Федор, что скажешь?
— Скажу, что долг фараона перед Российской империей вырос еще больше. Тутмос это понимает. Он знает, что мы спасли его и его дочерей. Он знает, что мы вывели заговорщиков. И он знает, что мы не потребовали ничего взамен.
— Пока не потребовали, — поправил император.
— Пока, — согласился отец. — Но когда придет время, он вспомнит. Ну, или мы напомним.
В комнате повисла тишина. Я смотрел на братьев — таких похожих и таких разных. Отец — спокойный, выверенный, как часовой механизм. Дядя — тяжелый, немного грузный, но с острым умом, который просеивал каждое слово, каждый взгляд.
— Ладно, — сказал, наконец, Владимир Николаевич. — С этим разобрались. А теперь ты, Владимир, — он повернулся ко мне, — рассказывай. Я хочу знать всё. С самого начала.
Я вздохнул. Рассказывать эту историю было нелегко — слишком многое хотелось оставить в темноте. Но перед дядей и отцом можно было говорить почти всё.
— Меня похитили, — начал я. — Затащили в гробницу. Древнюю, магическую, которая принадлежала жрецам Ра. Я не знаю, как она называется точно, но местные называют ее Пожирающей.
— Пожирающей? — переспросил император.
— Потому что она пожирает магию. Любой эфир, который ты тратишь, уходит в стены, в камни, в воздух. Если не экономишь, остаешься без сил.
Я замолчал, собираясь с мыслями. Отец смотрел на меня спокойно, дядя — напряженно. Они ждали.
— Я укрепил тело эфиром еще на входе, — продолжил я. — И пошел. В полной темноте, потому что свет приходилось тратить по минимуму. Там были ловушки — физические и магические. Я учился их слышать. Пол под ногами, воздух, тишина — всё подсказывало, куда нельзя ступать.
— И ты прошел? — голос дяди был тихим.
— Прошел. Не сразу. Учился на ошибках. Там, внизу, я потерял счет времени. Дни, недели — я не знаю, сколько это длилось. Я ел крыс, которых ловил в темноте. Сырых, потому что эфира на огонь не хватало.
Отец поморщился, но ничего не сказал.
— Потом начались мумии, — я говорил ровно, стараясь не вдаваться в детали. — И другие твари. Я нашел старый меч, отбивался им. Дрался много раз. Со временем перестал бояться. Тело стало быстрее, реакция — острее. Я не заметил, как это случилось. Просто в какой-то момент понял, что темнота больше не враг. Я стал частью ее.
— Ты стал другим, — сказал отец.
Это был не вопрос.
— Да. Я изменился. Там, внизу, пришлось убивать, чтобы выжить. И я убивал. Много.
Я посмотрел на свои руки. Чистые, спокойные. Но память осталась.
— Потом я нашел выход, — продолжил я. — Не помню точно, где это было. Просто увидел свет и пошел на него. Оказалось, что это пустыня. Я шел, пока не упал. Очнулся у оазиса.
— У какого оазиса? — спросил император.
— Называется Ширшивана. Тайное место, куда редко кто заходит. Там меня нашли караванщики. Старик Нахир, его люди. Они подобрали меня, накормили, напоили.
— И ты пошел с ними? — отец знал ответ, но спрашивал.
— Да. Они шли в закрытый оазис Кара Алхет, я — с ними. Там я восстановил силы. А потом нашел дорогу домой.
Я замолчал. Рассказ был кратким, слишком кратким. Я опустил чашу, из которой пил эфир. Опустил портал, который привел меня в этот самый оазис. Опустил битву со стражами, ритуал освобождения, золото, которое лежало в сокровищнице горами.
Но отец знал. Он всегда знал больше, чем говорил. И кивнул мне, чтобы я продолжал.
— Как верный подданный империи, я вернулся не с пустыми руками.
— Поясни, — чуть нахмурился дядя.
— Золото, артефакты, драгоценности, оружие.
— Много? Сколько? Сундук? Или два?
— Тонны. Может, сто. А может, и больше. Понятия не имею, как наши все распихали, но когда мы с отцом уезжали в Египет, оно буквально валялось под ногами в поместье. Все комнаты были им забиты.
— Прости, я сегодня плохо спал и мне послышалось…
— Брат, тебе не послышалось, — вмешался отец. — Сын действительно притащил домой просто огромное количество золота. Сам не поверил бы, если бы лично его не таскал, целый день. И конечно же, часть его твоя — не империи, а твоя лично. А как им распорядиться, решишь сам. Но положенный налог с прибыли мы, конечно же, выплатим в казну, — усмехнулся он. — Теперь нам на все его хватит.
— На все — это на что? — дядя посмотрел на нас.
— Мало ли вариантов? Например, на достойное приданое сестрам точно хватит. Ну, и мне на свадьбу немножко останется. Посмотри, дядя, как у Леночки ушки заалели! Точно уже прикидывает, в каком ресторане будет замуж выходить.
— И ничего такого я не прикидываю! И вообще, чтобы ты знал, подобные мероприятия проходят…
— Ой, все, не включай душнилу! Я тебе деньги дам, а на что ты их потратишь, меня не интересует. Для мужчины главное — их добыть, а хозяйка пусть сама решает, как правильно их потратить.
— Из тебя получится хороший муж, — одобрительно посмотрела она на меня. — И мыслишь ты правильно.
Потом она картинно задумалась под смех наших отцов.
— Молодец, — сказал дядя, довольно улыбаясь. — Ты прошел там, где никто не проходил. Ты выжил. Ты вернулся. И ты привел с собой тех, кто ответит за свои преступления.
Он встал, подошел к окну. За стеклом темнела Москва, заснеженная, величественная.
— Фараон должен нам еще больше, — сказал он, не оборачиваясь. — Это хорошо. Это очень хорошо. Но сейчас, — он повернулся к нам, и в его глазах появилось что-то теплое, почти домашнее, — сейчас нас ждет ужин. Женщины ждут.
Я улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему.
Мы прошли в малую столовую — ту, где собирались только свои. Стол был накрыт на десять персон, горели свечи, пахло жареным мясом и свежим хлебом.
Они действительно ждали нас.
Императрица Марина Евгеньевна — мать Левчика и Тани, высокая, статная. Она сидела по правую руку от места главы, как истинная хозяйка этого дома, и смотрела на меня с такой теплотой, что у меня защипало в глазах.
— Владимир, — сказала она просто. — Как мы рады, что ты вернулся живой и здоровый!
— Здравствуйте, — ответил я, и голос дрогнул.
Алла Анатольевна — мать Лены — подошла первой, обняла, поцеловала в щеку.
— Живой, — прошептала она. — Живой, слава богу.
— Живой, — повторил я, прижимая ее к себе.
Татьяна Васильевна — мать Лизы и Кати — стояла чуть в стороне, но я видел, как дрожат ее руки. Она всегда держалась спокойнее других, но сейчас даже ее выдержка дала трещину.
— Здравствуй, Володя, — сказала она, и в голосе прозвучало то, что она не говорила вслух.
— Здравствуйте, — я подошел, поцеловал ее руку.
Они были все здесь. Женщины, которые ждали меня, молились за меня, верили, что я вернусь. И я вернулся.
Мы сели за стол. Левчик и Таня, Лена, Лиза, Катя — все были здесь. Смеялись, переговаривались, подкладывали друг другу еду. Обычный семейный ужин, каких было сотни, но этот был особенным.
— Володя, — сказала Таня, когда все немного успокоились. — Расскажи хоть что-нибудь. Мы ничего не знаем, только что ты пропал, а потом нашелся.
Я посмотрел на отца. Он чуть заметно кивнул.
— Был в Египте, — сказал я. — Немного задержался.
— Задержался? — Лена подняла бровь. — Тебя больше двух недель не было!
— Ну, там было интересно, — я усмехнулся. — Древние гробницы, пустыня, караваны. Настоящие приключения.
— Ты был в гробнице? — Левчик подался вперед, глаза загорелись. — В настоящей?
— В настоящей, — кивнул я. — Но об этом потом. Слишком долго рассказывать.
— А мумии там были? — спросила Катя, и я увидел в ее глазах тот же азарт, что и у брата.
— Были, — сказал я. — Но я их победил.
— Конечно победил, — фыркнула Лиза. — Кто бы сомневался.
Женщины смеялись, подливали вино, передавали блюда. Я смотрел на них и чувствовал, как напряжение, которое держало меня все эти недели, начинает отпускать. Здесь, за этим столом, среди своих, я мог быть просто Володей. Не меджаем, не воином, не тем, кто прошел через смерть. Просто любимым братом и племянником.
Отец поднял бокал.
— Я хочу сказать, — начал он, и за столом стало тихо. — У нас было много поводов для тревоги. Мой сын пропал, мы не знали, жив ли он, что с ним. Но он вернулся. Он выжил там, где не выжил бы никто. Он прошел через гробницу, через пустыню, через бой, и вернулся домой. Я горжусь им.
— Федор, — перебила Марина Евгеньевна, — ты, как всегда, излишне пафосен.
— Пусть, — улыбнулся отец. — Я имею право.
— Имеешь, — согласилась она. — Но давайте проще. За Владимира! За самого удачливого парня в империи!
— За Володю! — подхватили все.
Зазвенели бокалы. Я поднял свой, посмотрел на лица родных, и вдруг понял, что счастлив. По-настоящему, глубоко, несмотря на всё, что было. Потому что я здесь. Потому что они здесь. Потому что мы вместе.
— Спасибо, — сказал я. — За то, что ждали.
— А ты как думал? — усмехнулся Левчик. — Ты наш, куда ж мы денемся.
Мы пили, ели, смеялись. Говорили о пустяках и важном. И время текло медленно, тепло, как в детстве, когда никуда не надо спешить и можно просто сидеть и смотреть на тех, кто тебе дорог.
Свечи догорали, за окном темнела Москва, а мы сидели за столом, и я знал — это и есть дом. Не дворец, не золото, не титулы. А они. Эти женщины, этот брат, этот отец.
— За тебя, Володя, — сказала Татьяна Васильевна, поднимая бокал. — За самого удачливого парня империи.
— За меня, — улыбнулся я.
И мы выпили. За то, что я вернулся. За то, что всё позади. За то, что впереди — жизнь.
Оставив взрослых вести свои скучные и неинтересные разговоры, мы переместились в малую гостиную.
Я прекрасно понимал, что так просто меня теперь не отпустят, пока не замучают расспросами. И у всех был разный интерес — кого-то больше интересовала романтическая сторона моих приключений, кого-то финансовая… А были и такие — не будем показывать пальцем на Левчика, — кто желал выяснить, сколько баб я там перепортил и с кем довелось сразиться.
Пришлось все рассказывать уже по десятому кругу, иногда нагнетая атмосферу в особо трагических местах, в других же добавляя юмора. И мой рассказ хорошо зашел — особенно в части «Гробницы». Левчик тут же загорелся идеей туда попасть.
Но я сразу дал понять: это без меня — в жопу Египет с его фараонами и мумиями! Меня теперь туда и на аркане не затащишь.
Потом пришло время подарков — сестры получили от меня плюс-минус одинаковые комплекты украшений. Не в том плане, что они были похожи внешне, просто это были гарнитуры — серьги, кольца и кулоны. Все артефактное и заточенное на защиту.
А Левчику достался широкий браслет с черными алмазами, каждый из которых нес в себе атакующее или защитное плетение. Смотрелся он стильно, круто и максимально брутально.
Ох, визгу-то поднялось! Не зря же говорят, что лучшие друзья девушек — это драгоценности. Меня радостно зацеловали и заобнимали — приятно, черт возьми! Потом девчонки устроили примерку и снова вынесли вердикт, что я самый лучший брат в мире. Мол, таких, как я, больше нет и, наверное, не будет.
Да и ладно, я не против. Люблю быть единственным и неповторимым.
Закончив с восторгами, все поинтересовались моими планами, и я с немалым удивлением осознал, что до поездки в Рязань осталось всего ничего, а дел как бы еще выше крыши. Ну да, лето заканчивается и начинается учеба. Впрочем, уверен, там тоже будет весело.
Коснулись и моей магии — скрывать что-то уже смысла не было, и я признался, что перешагнул ранг подмастерья, да и как бы уже не мастер. Но сложные техники пока даются тяжело.
На это мне Леночка, как самая умная, сразу заявила: мое тело к такому не готово. Мол, мне надо срочно переходить на стадию Равновесия, а то могу и перегореть.
Черт, опять превозмогать и насиловать организм! А с другой стороны, как иначе? Только при запредельных нагрузках, буквально балансируя на грани, можно прорваться на следующую стадию. И если с магией у меня получилось все проще, то с телом придется изрядно попотеть. Впрочем, мне к подобному не привыкать, так что в будущее я смотрел с оптимизмом идиота, которому море по колено, а рыбы до хера.
В общем, хорошо так посидели, а там и домой пришла пора собираться. Нет, можно было и остаться, тем более, что Левчик прозрачно, с поигрыванием бровей намекал на дегустацию какого-то эксклюзивного вина, но жизнь все-таки дороже. Потому как если я сегодня не вернусь, Софа меня прибьет. И правильно, кстати, сделает. Менять даму на бутылку совсем не комильфо.
Поэтому мы с изрядно захмелевшим батей — и когда он только успел так нарезаться⁈ — поехали до дому, распевая в машине что-то типа: любо, братцы, любо… И еще про атамана, с которым не приходится тужить. А так как кроме этих слов, других мы оба не помнили, то на ходу придумывали новые. В общем, весело доехали.
Что было потом, описывать не буду, потому как все равно не поверите, а если и поверите, то будете завидовать. А я этого не люблю, ага. Скажу лишь, что меня насиловали до утра, а когда я заснул, кажется, еще разик трахнули во сне.
Надо ли говорить, что утром у меня было ощущение, что я попал под асфальтоукладчик, которой по мне всю ночь катался? А эта развратница спала себе спокойно, ножкой даже во сне дрыгала так эротично…
Не, надо валить, а то вдруг проснется и захочет повторить? Кошмар, до чего дожился! Уже от девушек бегать начинаю!!!
Принял душ, посмотрел на себя в зеркало — красавчик, ну прям огонь парень! Красиво напряг бицепс, квадрицепс, еще что-то — хорош со всех сторон.
Заглянул в гардеробчик — ага, все подошло идеально. Значит, мама уже позаботилась и все сменила, даже без примерки. Вот что значит любящая родительница — на глаз определила мой размерчик!
Так, у меня сегодня по плану Ника, звонок Као и Изабелле, и гуляние нашей компанией. Потому как скоро отправляться на учебу и фиг его знает, когда мы еще соберемся.
Впрочем, гулянку можно и отложить — поразмышляв, этот день я решил посвятить общению со Скуратовой. Очень уж соскучился, если честно.
О том, что я пропал в Египте, знали совсем немногие. Но дочь главы Тайной Канцелярии, конечно же, была в курсе. И раз сейчас сама ни разу не набрала, значит, ждет звонка от меня, проявляя свойственный ей такт и нежелание навязываться. Идеальная жена, как по мне.
Но сначала я связался с мамой и пригласил ее на завтрак. Она с удовольствием согласилась. Как оказалось, батя уже умотал на службу, вторая мама гоняет в саду вредителей — она там постоянно что-то выращивает и иногда даже этим самым нас угощает, так что можно посидеть вдвоем. Тем более, что мама у меня не просто так, а дама сильная, умная и очень мудрая. И совет может дать, и по голове, чтобы этот совет лучше усвоился…
Да, у меня же еще пленники непуганые сидят! Но ими я буду заниматься уже завтра. Там уже работают наши лучшие дознаватели и отдадут их мне, извлекут все мало-мальски ценное. А то после моего разговора с ними их только на кладбище можно будет отправлять.
Впрочем, на самом деле мне интересны только Септ и Менкау. С остальными пусть делают, что хотят. Нет, я жаждал мести, но хотелось чуть остыть перед тем, как приступать к ней, чтобы творить бескорыстное зло с доброй улыбкой на лице.
— Доброе утро, сынок, — мама чмокнула меня в щеку и села рядом, нахмурившись. — У тебя круги под глазами. Надо лучше высыпаться.
Я пожал плечами.
— Для этого мне придется заварить дверь в мою комнату.
— Ах вот оно что! Ну да, София девушка решительная, — усмехнулась она.
Я замялся, но все же спросил:
— А ты вообще не против? Ну, что мы с ней… В отчем, так сказать, доме.
— А что? Лучше было бы, если бы вы по гостиницам таскались? — удивилась она. — К тому же, нам давно все было понятно насчет вас двоих, так что нет, не против. Более того, даже за. Отношения с тобой пошли ей на пользу. Девочка стала мягче и, кажется, наконец стала считать нас семьей.
— Знаешь, мне Лена так и сказала: мол, ключ к спокойствию женщины спрятан у мужчины в штанах. Правда, мне кажется, она имела в виду кошелек, но не суть. Сработало же.
— А теперь куда собираешься?
— К Скуратовым поеду. Надо Нику проведать, да и вообще…
— А Каоме не звонил? Девочка, наверное, переживает.
— Ничего страшного. Ей и Изабелле вечером звякну. Все равно скоро в академии ВМВ встретимся.
— У тебя с этой француженкой, кстати, как? Серьезно?
— Наверное, — призадумался я. — Если честно, все эти события как-то притушили огонек, что был между нами. Слишком уж все быстро началось. Но уверен, что это временно. По крайней мере, я от своих слов не отказываюсь, да и девушка она красивая и умная. Отец одобрил.
— Знаю. Я читала ее досье — хороший, богатый род с большими связями. Отличный вариант для тебя. Каома, кстати, тоже. Жаль, что мы не смогли узнать, ради чего персы и турки затеяли всю эту возню.
— Думаю, у меня есть на это ответ, но пока я его придержу. Не хотелось бы выглядеть глупым.
Мама взглянула мне в глаза и с гордостью улыбнулась.
— После того, что ты сделал, сын, вряд ли кто-то сможет обвинить тебя в глупости. Признаюсь честно, даже я не ожидала подобного от тебя. И это безмерно радует мое материнское сердце… — она изящно промокнула глаза белоснежным платочком. — Мой сын — герой! Разве это не прекрасно?
— Если бы героя еще давали за поступки, не граничащие со смертью, было бы совсем замечательно. Ладно, я побежал. Если что, звоните.
— В каком смысле побежал⁈ А охрана…
— В пень ее. Не хочу. Я без нее выжил в гробнице фараона. Думаешь, в Москве не смогу? Да и не хочу таскаться по городу с кучей машин. Побуду простым обывателем — стану, так сказать, ближе к народу.
— Что ж, я тебя понимаю. Ну, беги, — слишком уж легко согласилась она.
Понятное дело, что за мной сейчас увяжется хвост, но это я уже не могу изменить. Хотя бы на глаза попадаться не будут, и то хлеб.
Конечно, стоило позвонить Нике, предупредить, но хотелось сделать сюрприз. К тому же, не думаю, что она умотала куда-то вот прямо с самого утра. По идее, ее тренировки должны были закончиться, скорее всего, сейчас отдыхает перед поступлением. А я ей в этом помогу, герой я в конце концов или нет?
— Пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную и на Тенистой улице я постою в тени, — напевал я на ходу хит прошлых лет, идеально подходящий к моменту.
Ага, я шел по городу неспешным шагом, наслаждаясь простой прогулкой и не слишком жаркой погодой. Да, представьте себе, княжич Романов может вот так вот спокойно идти, а не мчаться по дороге, пугая горожан ревом машин.
Идти к Скуратовым было часа два, не меньше. Помню, в первый раз я к ней на такси приехал, а сейчас вот вообще иду пешком. Оригинальность наше все.
Нырнул в арку между домами — темная, мрачная, но мне она почему-то показалось милой. Правда, тут же пришлось сменить репертуар, потому как прежняя песня к увиденному вообще не подходила. Как там у Труфальдино было:
— Как вам только не лень
В этот солнечный день,
В жаркий солнечный день
Играть со смертью?
Ну да, классика и рояль — темная арка, трое в ней, не стесняясь вылизывающего яйца кота, пристают к скромной на вид даме, что-то от нее требуя. И это днем — даже не ночью!!! Какие нетерпеливые нынче грабители и насильники пошли!
Пришлось идти на разборки. Нет, сначала я хотел уйти — мне геройствования хватило бы на годы вперед. Но как-то это неправильно, что ли… Утро уже вовсю началось, а я еще никому морду не набил. Так и привыкнуть можно. Есть такие традиции, которые не стоит нарушать.
— Господа и… дама. Я, конечно, извиняюсь, если помешал вашему милому диалогу, но вы не подскажете, как пройти в библиотеку?
— В Городскую или Императорскую? — проявил неожиданную осведомленность один из троицы. Прям удивил, честное слово!
— Родовую. Слышал, у Скуратова есть отличнейшая подборка законов Российской империи, часть из которых, я уверен, вы в данный момент нарушаете.
— Вали куда шел!!! — рявкнул другой, даже не посмотрев в мою сторону.
Впрочем, я и так знал, что он увидит: нахального юнца — пусть и высокого, и вроде как сильного. Но не аристократа — одежда на мне была обычная, а руку с родовым перстнем я предусмотрительно держал в кармане, чтобы не спугнуть раньше времени.
— Спасите!.. — слабо пискнула жертва, кинув на меня взгляд, полный ужаса.
— Молчи, стервь!!! — третий схватил ее за руку и собрался куда-то тащить. — А этому врежьте по морде и ноги переломайте, чтобы не мешал уважаемым людям отдыхать!
— Господа и… спасаемая мной дама. Я категорически против любого насилия (кто там смеется⁈ Я сказал против, значит, против!!!) и не приемлю его в любом виде. Но еще больше я не приемлю насилия в отношении себя. Поэтому мне придется сломать вам руки и ноги, а после сдать жандармам.
— Ты меня достал! Рыжий, подержи пока эту дуру, ща я ему покажу, где он неправ!
Видимо, самый главный из них, ну, точно самый сильный, но не самый умный, мерзко хрустнул шеей, потом пальцами, повел плечами и пошел на меня, достав из кармана нож.
И тут в голове будто что-то щелкнуло — как тогда, в том проклятом тупике! Перед тем, как холодная сталь вошла мне в спину. Те же лица. Те же ножи. Та же уверенность в толпе. Только теперь я не умру. Они — очень возможно.
Красная пелена упала на глаза. Мир стал чёрно-багровым, пульсирующим в такт сердцу. Звук сжался до глухого гула, остались только движения.
Он шагнул ко мне, поигрывая ножом, выставив лезвие вперёд. Профессионал? Нет. Уличный пёс, привыкший, что его боятся.
Я не стал уворачиваться. Просто вошёл в его пространство — резко, как пружина, разжавшаяся за долю секунды. Левая рука перехватила его запястье, пальцы впились в кость. Правая — ребром ладони, со всей силы, в локоть.
Хруст был сочным, влажным, как надлом сырой редиски. Нож звякнул о камни. Он заорал — высоко, по-бабьи, но я не дал ему упасть. Рванул согнутую руку вверх, за спину, и одновременно добавил коленом в пах. Тело сложилось, и я встретил его лицо своим кулаком. Раз. Два. Кость под скулой треснула, брызнула кровь. Он рухнул, всхлипывая, но я уже не смотрел.
Второй подскочил сзади. Я услышал его шаги — тяжёлые, неуклюжие, с топотом, как у слона. Даже не оборачиваясь, ушёл вниз, пропуская удар. Его кулак просвистел над моим затылком. Развернулся, схватил его за протянутую руку, рванул на себя и одновременно — резко, с хрустом — ударил ребром ладони в локоть с другой стороны. Ещё один слом. Сустав пошёл не туда. Он заскулил, захрипел, и я, брезгливо оттолкнув, добавил ногой в колено. Кость поддалась, он завалился набок, вжимаясь в грязные камни, и затих.
Третий пытался убежать. Я догнал его в три прыжка, схватил за шкирку, развернул к себе. Он что-то лепетал — «не надо, братан, мы не знали» — но слов я не слышал. Только красная пелена.
Удар в солнечное сплетение сложил его пополам, выбив воздух с влажным кашлем. Локтем — по спине, по позвонкам, так, чтобы запомнил. Он упал на колени. Я пнул его в бок, переворачивая на спину, и наступил на грудь. Ребра хрустнули под подошвой ботинка — один, два, три. Он захрипел, изо рта пошла розовая пена.
Вокруг — тишина. Только стоны, всхлипы и влажные хрипы переломанных тел. Первый скорчился калачиком, прижимая к животу раздробленную руку. Второй без сознания, голова в луже крови. Третий смотрел на меня мутными глазами и мелко трясся, как в ознобе.
Я стоял над ними. Дыхание ровное. Пульс — как после утренней пробежки. Кажется, я им сломал все конечности, судя по неестественно вывернутым рукам и ногам.
При этом на мне ни царапины и даже кровью умудрился не испачкаться.
Пока смотрел на поверженных грабителей, услышал цокот каблучков. Подняв голову, только и заметил мелькнувшую вдали юбку. Это спасаемая решила спастись еще и от меня, явно подумав: ну его нафиг.
И я таки ее понимаю — сам бы от себя сбежал, но увы. Создал воду, вымыл руки и разгоряченное лицо, да и потопал дальше. Об телах, оставшихся позади, позаботится охрана — я слышал краем уха их шепот. Одного меня точно не оставили. И хорошо, хоть в драку не полезли — за себя постоять и ответить я могу сам.
На этот раз я решил, что лучше идти по максимально людным местам, потому как всякие темные подворотни внезапно потеряли для меня всю прелесть. Нет, ну не дело княжичу драться как дворовый пес.
Да-да, я быстро вжился в новую роль, и у меня появились местные заскоки в голове. Еще бы по ней постоянно не били, так и вообще было бы замечательно.
Но просто так идти было скучно — я ж общительный человек, поэтому позвонил Люде. Ну, той, которая графиня, архимаг и вроде как девственница. Нет, сочетание, конечно же, убойное и маловероятное, но бывает и такое.
Она на удивление сразу взяла трубку и выразила беспокойство моим долгим отсутствием. Посетовала, что не может приехать, потому как уже находится в Рязани, в академии и знакомится с учебным планом и преподавателями.
Я порадовал ее тем, что жив и здоров во всех местах, с некоторыми из которых я ее скоро познакомлю. Она назвала меня пошляком, но от знакомства не отказалась и даже сказала, что ждет с нетерпением. Причем это самое нетерпение она так описала, что мне даже идти стало неудобно — благо, хоть штаны просторные и со стороны ничего не видно.
В общем, мы мило так пообщались, и дорога показалась короче, чем была раньше. А тут и поместье Скуратовых на горизонте появилось, а там моя Никочка живет, слезы льет и платочком из окна машет, сидя в высокой башне…
Буду спасать — я ж герой! Но сказка опять макнула меня по самую макушку в суровую реальность. И хотя сверху вроде бы никто не смеялся, легче от этого не стало…
— Никого нет дома, — охрана у ворот максимально вежливо послала меня на хрен.
Ну да, я прекрасно помню, что было в прошлый раз, поэтому сейчас родовой перстень не скрывал.
— Если изволите подождать, то мы позовем начальника охраны…
— Не надо, — отмахнулся я. — Сам найду. Или нет. Куда, говорите, отправилась Вероника Андреевна?
— Не можем знать, — вытянулись они.
— Тогда позовите того, кто может знать, — раздраженно кинул я.
Я все еще мог ей позвонить и сам все уточнить, но повторюсь — сильно хотелось сделать сюрприз.
— Ваше Сиятельство! — вытянулся передо мной лысоватый мужик. — Коробов Станислав Иванович, управляющий поместьем Его Сиятельства Скуратова Андрея Васильевича. Чем могу служить?
— Где Ника?
— Их Сиятельство отправились в торговый центр «Восход», что на…
— Я знаю, где он находится, — оборвал его я. — Найду. А что, ты вот так просто рассказываешь, где находится твоя хозяйка?
— Насчет вас были особые распоряжения, Владимир Федорович. Если вы вдруг появитесь, когда Вероники Андреевны дома не будет, сразу вам указать, где она в данный момент пребывает. И незамедлительно сообщить ей о вашем визите.
— Прекрасно все, кроме последнего. Сообщать ей обо мне не надо, я хочу сделать сюрприз своей невесте. И очень расстроюсь, если он не удастся. Мы же поняли друг друга? — чуть придвинулся я к нему.
— Не извольте беспокоиться. Буду нем как могила! — побелел он лицом.
— Вот и ладненько. Всего доброго!
Попрощавшись, я направился к недалеко стоявшей кафешке, чтобы уже оттуда вызвать такси. Топать до «Восхода» еще как минимум полтора часа по жаре мне совсем не улыбалось.
Пока пил чай со льдом, листал новости в магофоне — зарубежные, конечно же. Местные я и так знаю — слава богу, в империи все пока относительно спокойно.
Так, Египет… Ага! Пресечена попытка государственного переворота. Виновные найдены, ведется следствие. Из семьи фараона никто не пострадал. Отлично. Америка угрожает Франции новыми торговыми пошлинами, если те не снизят таможенные сборы на продукцию американских концернов. А то, что они и так ниже некуда, никого не волнует. Франция в ответ заявила решительный протест против произвола и грозит разорвать с ними все торговые соглашения. В Россию направлен председатель торговой палаты Франции граф Савойский… Опа! А уж не родственник ли это Изабеллы? Очень интересно. Кайзер Германии организует выставку оружия и приглашает на нее всех желающих. Судя по всему, желающих не находится. Хотя, некоторые комментаторы в сети предложили ему это самое оружие доставить своим ходом — мол, мы пустим ракету, а вы ее там сами ловите и устанавливайте на стенд. Думаю, шутниками уже заинтересовалась немецкая СБ. Интересно, а как она в этом мире называется? Надеюсь, не СД (Служба безопасности рейхсфюрера СС — часть национал-социалистического государственного аппарата в нацистской Германии и во время Второй мировой войны. Прим автора.)…
М-да, найти кого-то в торгово-развлекательном центре «Восток», расположившемся на площади в полтора гектара, с главным зданием, имеющим в высоту пять этажей, практически нереально. Но только в том случае, если это не сын Великого Канцлера Романова ищет дочку начальника Тайной Канцелярии Скуратова.
Моя охрана — пришлось отдать прямой приказ, — быстро подключилась к камерам наблюдения, и через три минуты я уже знал, где ходит моя красавица.
Определив направление, я бодренько рванул туда, потому как была она не одна и вообще не скучала. И, судя, по ее лицу очень даже бесилась!!!
— Гоп-стоп, мы подошли из — за угла, — положил я руку на плечо хамоватого вида паренька, который возомнил о себе, что он певец, и поэтому пел Нике песню о любви. Правда, при этом отчаянно фальшивя. Но он княжич, ему-то можно. Какой княжич? Вот так сразу я и не разобрал — герб вроде знакомый, а вот чей, не припомню.
— Чего надо? — попытался он, не оборачиваясь, стряхнуть мою руку. Не вышло.
А потом он охнул и чуть присел, потому как я надавил. Не сильно. А если бы сильно, то сломал бы. Паренек явно маг, но дальше Преодоления не поднялся. Да и эфира у него с гулькин нос. Хорошо, если хотя бы ученик, а то как бы вообще не неофит.
— Шоколада. Так что побежал и принес. Госпожа Скуратова, мое почтение, — куртуазно поклонился я и не успел заметить, как она повисла на мне, целуя куда попало, при этом забавно повизгивая от восторга. И почему-то попадала в основном в губы. Хорошая меткость и глазомер точный. Вот точно женюсь.
— Ты… Кто-о-о⁈ — завыл парень, падая на пол, потому как Ника в порыве страсти меня дернула, а моя рука была все еще у него на плече. Вот пальцы и сомкнулись на нем чуть сильней, дабы удержать равновесие. Хруста не было, но, кажется, я его ему вывихнул.
Блин, теперь еще и извиняться придется. Тут неправ, признаю.
— Вовчик!!! — наконец смогла выдохнуть Ника.
До этого у нее эмоции просто зашкалили и она не могла выдавить из себя и слова.
— Ты мне плечо сломал!!! — подвывал откуда-то снизу парень. — Ты вообще понимаешь, что теперь с тобой будет⁈
Его охрана заметно напрягла булки, но пока не вмешивалась. Охрана Скуратовой тоже напряглась, но поменьше. Меня-то они хорошо знали. Все же Романов, не какой-то там… А кто он вообще? Тот как раз перешел к сути:
— Да ты знаешь, кто мой отец⁈
— Извини, не знаю. Спроси у своей мамы. Она-то точно знает. Наверное. Но утверждать не буду.
— Это Василий Головин, — пояснила Ника, с презрением глядя на парнишку. — Младший сын князя Головина, начальника Архивного приказа.
— Оу, сын хранителя истории, значит, — впечатлился я. — Ну извини, чуть погорячился. Я-то думал, ты к моей девушке и без пяти минут невесте пристаешь, вот и лишканул. Но плечо не сломал, так, вывихнул. До свадьбы заживет — до моей, так точно.
— Романов!!! — паренек оказался то ли глупым, то ли в себя слишком поверил. — Я вызываю тебя на дуэль!!!
— Ты совсем дурачок? — с жалостью посмотрел я на него. — Какая, к чертям, дуэль, когда ты на ногах едва стоишь? Да и вообще, бить слабых плохо, так что гуляй… Вася.
— Через полчаса, тут, на местной арене. И если откажешься, я назову тебя трусом. Все слышали⁈ —заорал он. — Я Василий Кириллович Головин, вызываю Романова на дуэль!!!
— Ой, дура-ак, — сделала рука-лицо Ника. — Такой молодой, мог бы жить себе и жить.
— Принимаю, — вздохнул я. — До смерти.
— Как… до смерти? — икнул он, быстро растеряв спесь. — До первой крови же! Или пока один из нас не сможет продолжать дуэль!..
— Ну так ты ж сам условия не проговорил, а я, как вызываемая сторона, выбираю магию и кулаки, без ограничений. Ну, и до смерти конечно, потому как по-другому не умею. А сдерживать себя в бою — прямая дорога на тот свет. Но у тебя еще есть шанс все исправить. Вот так же громко проори на весь торговый центр, что извиняешься передо мной, зла не желаешь и вообще считаешь меня самым крутым парнем на дерев… в империи, в смысле.
— Никогда!
В его руке появился лекарский артефакт и, кажется, вместе с болью у него пропали и остатки мозгов. Ну кто в империи еще не знает, что я не только красавчик, но еще и маг? Причем не самый слабый для своего возраста. Хотя, конечно, он не мог знать, что я стал еще сильней с момента моего официального награждения.
Кстати, он не входил в круг приближенных к нашей семьи — ну, то есть, хоть Головины и князья, но род у них слабый и ничем не примечательный. Поэтому я его и не знал, тогда как он был обязан меня знать. Но правильно воспользоватьсясвоим знанием не сумел. Не судьба, значит.
— До смерти так до смерти! — пафосно заявил он. — И победитель забирает главный приз — Веронику Андреевну! Уверен, после моей блистательной победы она поймет, что я лучше такого ничтожества как ты!
— Остановись, — поморщился я. — Во-первых, Ника не приз. Во-вторых, я не ничтожество. А в-третьих, ты сейчас уже наговорил на максимально болезненную смерть. Теперь примирение невозможно, и просто оторванной головой ты не отделаешься. Вали уже на арену и молись, чтобы за эти полчаса я остыл и убил тебя безболезненно.
— Мы еще посмотрим, кто из нас сегодня сдохет!!!
Гордо задрав нос, Вася Головин пошел куда-то в сторону, явно зная маршрут.
— Убьешь?
Моя красавица прижалась ко мне, и мы пошли следом за этим… Васей.
— Не знаю. Посмотрим. С одной стороны, жалко дурака, а с другой — оставлю в живых, свои же не поймут, могут подумать, что я слабый, род Романовых слабый… А там и до бунтов недалеко. Политика, мать ее, во всей красе. Но что мы все об этих глупостях. Расскажи мне лучше, как ты тут жила и чего тебе с утра дома не сидится? Я пришел, такой весь радостный, а тебя дома нет — непорядок!
— Тиран. Мы еще не женаты, а ты уже хочешь запереть меня в четырех стенах!
— Так иначе же никак! Вон, оставил всего на ничего, так сразу вороны слетелись, на чужое позарившись.
— Вот и не надо было оставлять. А то бросил, уехал в теплые края, на курорт практически. На экскурсии там небось ходил, да заморским девкам юбки задирал. А я тут одна, всеми брошенная, покинутая, — почти натурально пустила она слезу.
— Ох, все, виноват, каюсь и все такое. Обещаю, что постараюсь больше не пропадать. И если бы можно было, то уже бы объявил о нашей помолвке. Но ты ж понимаешь, сначала должны быть всякие принцессы, да герцогини. А уж потом, увы…
— Про принцессу знаю, а что за герцогиня такая? — нахмурилась Ника.
— Это мне батя нашел, — тут же отмазался я.
И даже не соврал, потому как Изабелла реально рассматривалась отцом, как моя потенциальная жена. Правда, таких вот рассматриваемых насчитывалось человек двадцать, но это уже нюансы.
— Но девчуля вроде адекватная и в морду дать легко может. Думаю, вы с ней найдете общий язык.
— А с Каомой что? Я немного наслышана о твоих приключениях…
— С ней я пока не разговаривал, но если захочет, все останется в силе. Ее вины ни в чем нет. Поступим в академию, там видно будет.
— Уже жду не дождусь! Надо будет сразу нам квартирку снять. Большую.
— Эй, а как же личное пространство? — не слишком искренне возмутился я. Отказываться от такого идиотов нет, но сдаваться без боя неинтересно. — К тому же, на это нужны какие-то там баллы, которых у нас не будет.
— Заработаем. — легкомысленно отмахнулась она. — Чтобы мы, и не смогли!.. Сам-то в это веришь?
— Я очень люблю твой оптимизм, — чмокнул я ее в щеку.
— Только его? — улыбнулась она.
— Про остальное я сообщу тебе позже и наедине. К тому же, мы, кажется, уже пришли.
— Ловлю на слове, потому как у меня нервный срыв на почве воздержания!
— Будем лечить, — решительно ответил я, пытаясь прикинуть — сразу бежать в нумера после дуэли или все же сначала пообедать.
Так-то Софа, конечно, из меня все соки ночью выжала, но я ж маг, а у нас регенерация ого-го какая!
— Ваше Сиятельство, — подскочил к нам крупный мужик с изрядным брюшком и лысиной. — Позвольте представиться, директор торгового центра и распорядитель арены Глушков Александр Александрович.
— Простолюдин? — с интересом посмотрела на него Ника.
И это было понятно — арена-то магическая.
— Дворянин. Личное дворянство под покровительством графа Шереметьева. Маг уровня мастер, к вашим услугам, — поклонился он.
Ага, значит, простолюдин, открывший в себе дар — редкий случай. А если еще и дети унаследуют его дар, так дворянство может и наследуемым стать. А если проявит себя на войне, так и баронство дадут. Империя подобное очень даже поощряет — приток свежей крови в наше аристократическое болото приветствуется.
— Слушаем тебя, Александр Александрович, — кивнул я.
— Ваше Сиятельство, вы, как вызванная сторона, имеете право назначить условия дуэли…
— До смерти, — сразу же ответил я. — Оскорбление слишком серьезное, чтобы обойтись просто кровью.
— Понимаю, — чуть поклонился распорядитель. — Тогда кто изволит быть вашим секундантом?
— Я буду, — вышла вперед Ника.
Ну да, это позволяется, хоть и не поощряется. У магии нет деления на пол и возраст. И мелкая пигалица вполне может забить матерого воина. Но существуют как бы негласные правила, когда у мужчины секундантом может быть лишь мужчина. Но так как в данный момент я был один, можно и ее взять. Тем более, что она благородных кровей и правила знает едва ли не лучше меня, хоть и является бастардом.
Тот сделал пометку в магофоне, откланялся и пошел к Головину.
Вася стоял на противоположном конце арены, был бледен, но храбрился, как мог. С ним повторили ту же процедуру — секундант у него был, потому как гулял он с кем-то из друзей.
Потом распорядитель сделал знак, и Ника пошла обговаривать условия дуэли. Хотя там и так все было понятно — пользуйся чем хочешь, кроме защитных артефактов, раз ограничений по магии и силе нет.
И пока она болтала, чуть презрительно кривя губы, я все думал — убивать этого дурака или нет. Если честно, то не хотелось. Мое преимущество перед ним было слишком явным, и эта победа мое резюме точно не украсит, даже может подпортить. Мол, завалил слабака и радуется. С другой стороны, он все сделал сам, и тут как бы вариантов нет.
— Все, я договорилась, — подошла Ника. — Можешь бить, не сдерживаясь. Но если получится, оставь ему жизнь.
— Думаю, так и сделаю. Вот только ты мне скажи — он вообще кто? А то как-то быстро все завертелось.
— Ох, ну там длинная история, — чуть покраснела она.
— А если кратко?
— Если кратко, он предлагал мне встречаться и стать его содержанкой.
— Че-е-его⁈ — мое лицо стало наливаться кровью.
— Ну, это было в то время, когда я была простолюдинкой. Он жил недалеко от нас с мамой, увидел меня, ну, и стал делать всякие предложения. Сначала намеками, а потом и открытым текстом. Нет, не угрожал — ты не подумай, но был очень настойчив.
— Та-а-ак, желания оставить его в живых резко поубавилось.
— Да ладно тебе. С его точки зрения он тогда мне чуть ли не одолжение делал. Всякой пейзанке должно быть лестно, когда на нее обращает внимание такой красавчик. И деньгами поможет, и ребенка, если тот родится, не оставит. А может даже и признать. Ты ж не маленький, сам понимаешь, как устроен наш мир.
— А ты что? Согласилась?
— Ты дурак, что ли⁈ — вспыхнула она. — Конечно, нет! Мне слабаки не нравятся. А этого я и безо всякой магии побить могла. К тому же, секс у меня только по любви и никак иначе.
— А тут он как оказался? Тебя искал?
— Случайно. Я с Настей Темирязьевой договорилась тут встретиться, а она позвонила и предупредила, что задержится. Ну, я и пошла бродить, вдруг где чего бесплатно дают. Я так-то девушка экономная, а мне много чего надо. Вот и нарвалась на этого… Он-то знал, что у меня статус сменился, вот и подошел уже с более конкретным предложением. Первой женой звал, даже несмотря на то, что я бастард. Ты как раз подошел в тот момент, когда я придумала, как его покрасивей послать.
— Значит, все-таки реальный конкурент, который вряд ли успокоится и достойно примет отказ. Придется убить, дабы не страдал и не мучился, — страдальчески вздохнул я.
— Ты такой у меня гуманный, — погладила Ника меня по щеке. — И всегда хочешь помочь людям. За это и ценю. Но прошу, не будь с ним слишком жестоким.
— Хорошо. Сделаю все быстро и максимально нежно.
Чмокнув ее в губки — мы почти помолвлены, нам можно, — я ступил на арену и пошел в центр, где уже стоял этот смертник вместе с Глушковым.
Распорядитель объяснил все за правила — точней, за их отсутствие, проверил нас на наличие артефактов, после чего сбежал, перед этим разведя нас по разные стороны.
— Бой!!! — разнесся его голос над ареной, вспыхнула защита, и я пошел вперед, окутавшись слабым щитом воздуха.
Сделаю все быстро, а потом потащу Нику в ближайшую гостиницу. Кажется, у меня стресс, и я знаю отличнейший способ его снять…
Я стоял на арене «Востока» и чувствовал себя идиотом…
Нет, вот серьезно. Торговый центр, приятный день, вокруг толпы зевак с чипсами и газировкой, а я тут должен изображать гладиатора ради какого-то недоразумения в человеческом обличье!
Васька Головин топтался напротив, на расстоянии тридцати метров. Пытался смотреть на меня свысока, но получалось плохо — во-первых, потому что я выше его на голову, а во-вторых, потому что он трясся, как осиновый лист. Трясся от злости, я это видел. Но трясся — факт.
— Ну что, Головин, — сказал я лениво, даже руки в карманы джинсов засунул. — Еще не передумал? Можешь сбежать сейчас. Я даже смеяться не буду.
Он скривился. Я видел, как его лицо пошло красными пятнами — сначала шея, потом щеки, потом лоб. Глаза сузились, губы задрожали. Еще секунда — и он лопнет, как перегретый чайник.
— Ты пожалеешь, Романов, — выдавил он, и голос сорвался на противный петушиный фальцет. Он прокашлялся, попытался взять себя в руки, заговорил ниже: — Ты еще узнаешь, кто такой Василий Головин.
Я чуть не засмеялся вслух.
— Я знаю, кто ты, Вася. Ты сын хранителя архива. Твой отец хранит пыльные бумажки, а ты учился в Академии два года, пока тебя не выгнали за неуспеваемость. Или за что там тебя выгнали? За то, что ты поджег лабораторию, пытаясь сделать огненный шар? Или просто за то, что ты слабак?
Он побелел. Потом снова покраснел. Румянец был такой яркий, что я всерьез испугался — не хватит ли бедолагу удар. Если на дуэли он от инсульта помрет, это будет совсем не смешно.
— Замолчи! — закричал Головин. — Откуда ты вообще это знаешь⁈ И ты ничего не знаешь, как на самом деле! Я сам отказался от Академии, потому что она недостойна такого мага, как я! И вообще, меня уже восстановили!!! Но я еще подумаю, возвращаться мне в нее или нет!!!
— А я и не знал — так, предположил просто, — кивнул я. — К тому же, уверен, что все великие маги обычно бросают учебу после первого курса. Это же классика жанра. Император тоже, помнишь, бросил? А Великий Канцлер? А генерал Храмов? Все бросили, ага, и сразу стали великими.
Зрители на ярусах заржали. Кто-то даже захлопал. Я краем глаза заметил в первом ряду знакомое лицо — Серега Куницын, мой бывший одноклассник, показывал мне большой палец вверх. Откуда он-то тут взялся? Я едва заметно кивнул.
Головина это добило. Он сделал шаг вперед, сжал кулаки, и — о чудо! — начал творить плетение.
Ну, «начал творить» — громко сказано. Он принялся водить руками в воздухе, выписывать какие-то знаки, бормотать себе под нос. Пальцы у него дрожали, магические линии получались кривыми и рваными, как будто первокурсник на контрольной пытается изобразить схему «Огненной метели», которую видел раз в жизни в учебнике. Кстати, то, что он использует костыли в виде пассов руками при создании магии, тоже говорит не в его пользу. Слабак, в общем.
— Огненный шар! — выкрикнул он наконец, и из его ладоней вылетело что-то.
Ага, все же не метель, но я бы на это и не рассчитывал.
Я говорю «что-то», потому что шаром это можно было назвать лишь с большой натяжкой. Это был сгусток, размером с мой кулак, кривой — с одной стороны сплюснутый, а с другой вытянутый, как перезревшая груша. Он летел в мою сторону со скоростью, которую я оценил бы как «едва-едва». Примерно так летают мухи в ноябре — медленно, уныло и безнадежно. Еще и по непонятной траектории. Хотя такой, наверное, было бы сложно отбить, если бы он не летел настолько медленно.
Я даже уворачиваться не стал. Просто щелкнул пальцами.
Мой щелчок создал воздушную волну, которая просто развеяла этот жалкий сгусток в облачко искр. Красиво так, фейерверком. Я специально сделал с искрами — пусть зрителям будет хоть что-то интересное.
— Серьезно? — спросил я, изображая искреннее изумление. — Вася, это все? Ты меня на дуэль вызвал с таким уровнем? Я думал, ты меня хоть немного развлечешь. А ты…
Но он не дослушал. Он рванул вперед. Решил дать мне по морде, так сказать, кулаком? Вот это было неожиданно.
Хотя, почему же неожиданно? У него магия хреново работает, вот он и решил, что разберется со мной кулаками. Бедный, бедный Вася. Если бы он знал, что меня с пяти лет тренировали лучшие бойцы империи… Дядя-император лично проверял мой прогресс каждое воскресенье. А мама, между прочим, чемпионка по рукопашному бою среди аристократов три раза подряд. И это я не говорю про прошлую жизнь, где все мои приятные воспоминания были связаны именно с рингом.
Головин замахнулся. Широко, размашисто, как в плохом кино. Я качнулся влево — сантиметров на десять, не больше. Его кулак прошел в сантиметре от моего уха. Он потерял равновесие, сделал два нелепых шага вперед, развернулся на месте и чуть не упал, но в последний момент удержался.
Он выглядел как пьяный фламинго, который пытается танцевать вальс.
— Осторожнее, — посоветовал я. — Расшибешься — мамочка расстроится. И папочка. Хотя, папочка, наверное, расстроится больше. Ему же придется потом оправдываться перед друзьями, почему у него такой никчемный сын.
— Заткнись! Заткнись! ЗАТКНИСЬ!!! — заорал Головин, и его голос отразился от стен арены.
Несколько зрителей на верхнем ярусе испуганно ойкнули. Кто-то засмеялся.
Он отскочил подальше, напрягся и снова начал колдовать. Теперь что-то другое — я узнал плетение. Воздушный диск. Тоже стандартная техника первого-второго курса. Он выписал в воздухе нужную фигуру, вложил в нее магию… и получилась струя спертого воздуха, которая долетела до меня уже полностью развеянной. Просто легкий ветерок, который шевельнул мои волосы на затылке.
— Вася, — сказал я устало. — Ну прекрати уже. Ты себя позоришь. Я серьезно. Ты просто тратишь моё время.
Он не ответил. Снова кинулся на меня с кулаками.
На этот раз я решил не уклоняться. Я перехватил его руку на лету — просто взял за запястье, как берут капризного ребенка за руку, чтобы увести из магазина игрушек. Он дернулся, попытался вырваться, но куда там. У меня хватка железная, мне сам отец говорил, что я могу гирю сплющить пальцами, если захочу.
— Пусти! — заверещал Головин, и в этом вопле было что-то до того жалкое, что мне на секунду стало неловко. — Ты не имеешь права! Я княжич!
— Так и я княжич — какое совпадение!!! — напомнил, радостно улыбнувшись, я. — Ты не забыл, Вася? Племянник императора. Сын Великого Канцлера. Внук княгини Зотовой. Двоюродный брат наследника престола. Мне все можно. Я могу даже сейчас сделать вот так.
Я сжал его запястье чуть сильнее, так, чтобы кости хрустнули. Не сломал, нет. Просто так, напомнил.
Головин взвыл. По-настоящему, по-бабьи, с подвыванием.
— Отпусти! Ты сломал мне руку! Ты заплатишь! Отец…
— Отец твой хранит пыльные книги, — перебил я, отпуская его. — Он даже заклинание боевое не в состоянии прочитать без очков. Что он мне сделает? Пожалуется императору? А императору, между прочим, я — племянник. И он меня любит. А ты кто? Чей-то сын из архива. Тысяча таких, как ты.
Ну да, я подло давил авторитетом в надежде, что он одумается, поймет, что шансов у него нет, извинится как следует, заплатит виру — и мы разойдемся. Убивать его мне все же не хотелось.
Он отшатнулся, потирая запястье. Глаза у него были мокрые — не то от боли, не то от обиды. Мне стало его почти жалко. Почти.
— Ты думаешь, раз ты Романов, то тебе все можно? — спросил он срывающимся голосом. — Думаешь, ты неприкасаемый?
— Нет, — ответил я честно. — Я знаю, что я сильнее тебя. И что ты полез в драку, будучи слабаком. И теперь не знаешь, как выкрутиться, потому что твоя гордость не дает тебе сдаться, а твои силы не дают тебе победить. Признай хотя бы это, Вася. Признай, извинись, и я уйду. Дуэль будет закончена. Никто не умер.
Он молчал. Стоял, опустив голову, тяжело дышал. Потом поднял глаза.
И я увидел там то, чего не ожидал.
Бешенство. Чистое, дикое, неразумное бешенство.
— Я убью тебя, — сказал он тихо. Так тихо, что я едва расслышал.
— Что?
— Я убью тебя, Романов, — повторил он громче. — Ты слышишь? Я убью тебя. Ты думаешь, что ты крутой? Думаешь, что магией владеешь? А я нашел такое заклинание, которое ты даже не представляешь. Меня за него из Академии и выгнали, потому что оно запретное. Но я выучил. Я выучил его, Романов. И сейчас ты его увидишь.
Я нахмурился. Запретное заклинание? Это уже интереснее. Хотя, судя по тому, что он показывал до этого, его «запретное заклинание» вряд ли окажется чем-то серьезным. Но все равно — лучше перестраховаться.
— Вася, остановись, — сказал я серьезно. — Если ты применишь запретную магию на дуэли, то это уже не дуэль, а преступление. Тебя схоронят так глубоко, что твой папа-хранитель не найдет.
— Мне плевать! — заорал он, и в этом крике была такая отчаянная, такая детская злость, что я на секунду увидел в нем не противника, а просто испуганного мальчишку, который заигрался и теперь не знает, как слезть с дерева. — Мне все равно! Ты унизил меня перед всеми! Ты… ты…
Он начал плести заклинание. И тут я напрягся по-настоящему.
Потому что, несмотря на всю его бездарность, это плетение было… странным. Оно было сложным. Слишком сложным для такого, как Головин. Я видел, как он путается в знаках, как пальцы его выписывают не те линии, как магия вокруг него пульсирует неровно, опасными всплесками. Это было все равно что наблюдать за ребенком, который пытается управлять грузовиком. Он не справлялся. Но энергии вокруг него накапливалось все больше.
Синие искры заплясали между его ладонями. Воздух запах озоном — резко, неприятно. У Головина загорелся край рукава, но он не заметил. Он шептал, бормотал, срывался и начинал заново. Глаза его были безумными.
— Плеть Гневного Ветра, — узнал я, и мне стало не по себе. Он же огневик — куда в магию воздуха-то полез⁈
Это действительно было запретное заклинание. Не то чтобы особо сильное — для мага моего уровня оно не представляло опасности. Но для обычного человека, для мага-ученика… Оно убивало. Мгновенно. Электрический разряд, усиленный акустической волной — сердце останавливалось, даже если ты был в броне. От него не было защиты, оно проникало через любой щит, воздействуя сразу на внутренние органы. Применять его на дуэли считалось бесчестным, даже если она идет на смерть.
Но он собирался применить его на дуэли. На глазах у сотен людей. То есть, он реально решил меня убить, даже если после этого мало того, что будет опозорен, так еще и за нарушение правил сядет, и надолго?
— Вася, ты охренел? — спросил я, и в голосе моем прорезался металл. — Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Я убью тебя! — закричал он в ответ. — Ты слышишь, Романов? УБЬЮ! У нас дуэль до смерти, и мне за это ничего не будет!!!
Сгусток белого света пульсировал между его ладонями. Он рос, становился ярче, горячее. Я чувствовал жар даже на расстоянии. Головин уже не контролировал его — он просто держал этот сгусток, как гранату без чеки, и смотрел на меня с таким выражением, будто уже праздновал победу.
— Сдурел? — я повысил голос, чтобы перекричать треск магии. — Ты убьешь не только меня! Ты и себя убьешь — твое тело не выдержит нагрузки! У тебя стабилизации нет, ты сейчас рванёшь!
— А мне все равно! — заорал он, и в его глазах блеснули слезы. — Ты меня унизил! Ты… Ты отнял у меня все!
Я хотел ответить что-то вроде: «я у тебя ничего не отнимал, ты сам дурак», но не успел. Потому что Головин вдруг замер. И выдал:
— И твоя Скуратова тоже умрет! Я убью ее после тебя! Она шлюха, Романов, и все об этом знают! Просто ты последний, кто это поймет!
Я замер.
Мир вокруг стал другим. Цвета потускнели, звуки стали далекими. Я слышал только собственное дыхание и биение сердца — ровное, спокойное. Удивительно спокойное для человека, который только что услышал то, что услышал я.
Ника. Он сказал подобную гадость про Нику.
— Повтори, — попросил я.
Голос мой звучал странно — будто чужой. Пустой.
Головин, видимо, не понял, на что наступает. Или понял, но остановиться уже не мог. Его понесло.
— Повторю! — закричал он, и сгусток в его руках замерцал еще ярче. — Она шлюха! Все мужики ее знают! А ты — рогоносец, Романов! Рогатый племянничек императора! Ох, под сколькими она успела побывать, ты бы только знал! Драли ее жестко, часто и с удовольствием.
Он хотел сказать что-то еще, но я уже не слушал. Потому что внутри меня что-то щелкнуло. Не так, как в фильмах — не «сорвало крышу», не «потемнело в глазах». Нет. Все стало наоборот слишком ясным. Слишком четким. Я видел каждую складку на его рубашке, каждую капельку пота на лбу, каждую искру, пляшущую между его пальцев. Я слышал, как бьется его сердце — часто-часто, как у загнанного кролика. Я чувствовал его магию — слабую, дерганую, нестабильную.
И я понял, что хочу, чтобы это сердце остановилось.
Не из мести. Не из злости. А просто потому что этот человек сказал про Нику то, чего не имел права говорить. Опорочить девушку просто из жалкой мести? Это слишком низко. И теперь он должен был за это заплатить. Не штрафом, не извинениями. Жизнью.
Я сделал вдох. Выдох. И двинулся.
Головин наконец стабилизировал сгусток и метнул его в меня. Криво, неточно, не глядя — он целился мне в грудь, а попал бы в левое плечо, если бы я стоял на месте.
Но меня там уже не было.
Я использовал ускорение — простейшее заклинание, доступное любому неофиту. Мир вокруг смазался в разноцветные полосы. Сгусток прошел мимо, прожёг воздух там, где я только что был, и врезался в защитный купол арены. Вспышка. Грохот. Крики зрителей.
А я уже был рядом с Головиным.
Он не успел даже испугаться. Я увидел его глаза — широко открытые, еще не понимающие, что происходит. В них было удивление. Чистое, детское удивление. И страх, который только начинал зарождаться где-то глубоко внутри, но еще не успел добраться до сознания.
— Ты проиграл, — сказал я, глядя в его расширенные зрачки.
— Пощади… — прохрипел он.
— Ты угрожал Нике.
— Я не… Я пошутил…
— Ты не шутил. Ты хотел её. И ты хотел меня уничтожить. Но у тебя ничего не вышло.
Он всхлипнул. Из глаз покатились слёзы, нос распух, губы тряслись. Он выглядел жалко — как нашкодивший щенок, который понял, что его сейчас накажут.
— Ты думаешь, что можешь угрожать мне? — сказал я. — Моей девушке? Говорить, что хочешь, не думая о последствиях?
— Я… Я больше не буду…
— Будешь. Такие, как ты, не меняются.
— Ты…
Я не дал ему закончить. Протянул руки. Взял его голову. Широко, двумя ладонями — пальцы легли на виски, большие пальцы — на затылок. Кожа его была горячей и влажной от пота. Я чувствовал, как под моими пальцами бьется пульс — быстро, панически.
Он стоял, замерев — в его глазах страх смешивался с лютой ненавистью. В них было многое — все, кроме раскаянья. А значит, передо мной сейчас не слабый аристократ, а враг. И верхом глупости было бы оставить его за спиной.
Я мог бы сделать что-то другое. Отключить его магию. Вырубить ударом. Сломать руки, чтобы больше никогда не мог колдовать. Тысяча вариантов. Милосердных. Снисходительных.
Но я вспомнил, что он сказал про Нику. И мое сердце стало ледяным.
Я повернул.
Хруст получился негромким. Что-то щелкнуло — как ветка под ногой в осеннем лесу. Тело Головина обмякло мгновенно — мышцы расслабились, голова свесилась под неестественным углом, глаза закатились, оставив только белки.
Он упал. Сначала на колени, потом вперед, лицом в пол. Лежал, раскинув руки, как будто заснул в неудобной позе.
Я смотрел на него несколько секунд. Смотрел на его спину, на его руки, на его ноги в дорогих туфлях, которые он, наверное, купил совсем недавно. Думал о том, что несколько минут назад этот человек был жив. Дышал. Злился. Боялся. А теперь — это просто мясо.
Странно, но я не чувствовал ничего. Ни радости, ни угрызений совести, ни сожаления. Просто усталость. Легкую, приятную усталость, как после хорошей тренировки. Потому что это и была тренировка — слишком легкая, слишком скучная.
Я опустил руки. Потом поднес их к лицу — посмотреть, нет ли на них крови. Крови не было. Ни капли. Только пот и какая-то пыль с его волос. Я брезгливо отряхнул ладони друг о друга, потом о джинсы — так, на всякий случай.
На арене стало тихо.
Толпа молчала. Даже распорядитель, видавший виды, замер с открытым ртом. Я стоял над телом Головина, смотрел на него сверху вниз и не чувствовал ничего.
Ни злости. Ни радости. Ни сожаления.
Брезгливость — да. Потому что убивать слабого — это не по-людски. Но он сам вызвал. Он сам угрожал. Он сам перешёл черту.
Я брезгливо отряхнул руки — будто прикоснулся к чему-то грязному — и повернулся к выходу.
Купол рассеялся, пропуская меня. Толпа расступилась, кто-то аплодировал, кто-то орал что-то невнятное. Я не смотрел на них. Я смотрел только на Нику, которая стояла у выхода и сжимала в руках сумочку.
— Всё хорошо, — сказал я, подходя к ней.
— Ты его…
— Он сам выбрал.
Она не стала спорить. Потому что все слышала. Просто взяла меня за руку и повела к выходу.
А за спиной осталась арена, запах эфира и тело княжича, который так и не понял, что его трагедия была не в смерти, а в том, как он прожил свою жизнь.
Я не оборачивался, потому что он прошлое, у которого никогда не будет будущего…
— Пойдем, — слегка потянула меня Ника. — Я накормлю тебя вкусным обедом и познакомлю со своей подругой, Настей Темирязьевой. Она нас уже ждет.
— Честно говоря, я бы хотел побыть с тобой, а не с твоей подругой…
Мы шли в сторону какого-то ресторана, где подавали, по словам Ники, самые вкусные блюда из морепродуктов. Откровенно говоря, я их не очень жаловал, но если ей нравится, то почему бы и попробовать.
Ника бросила на меня умоляющий взгляд.
— Это ненадолго. Мы просто заранее договорились встретиться. Не переживай, она не навязчива. Уверена, что Настя понравится тебе.
— Ладно, потерплю еще немного. Но не сильно. Так то я очень нетерпеливый.
— За это тебя и ценю. А как сильно, покажу чуть позже, — обрадованно чмокнула она меня в щеку. — А ты вообще не переживаешь? Ну, из-за Головина…
— Неа. Ты же слышала какие он гадости о тебе говорил. Я бы и за меньшее его на встречу с богами отправил. Мерзкий тип. Был. Даже думать о нем не хочу. Его отец должен быть мне благодарен, что я избавил его от позора. Потому что если бы он выжил, им бы занялись другие люди. Одно дело оскорблять на дуэли друг друга, чего не скажешь сгоряча. Но другое — угрожать родным и близким и говорить о них гадости. Подобное не прощается и смывается лишь кровью.
— Как скажешь, — покладисто кивнула она. — Мужчина сам решает, как защитить честь своей женщины. Ты, кстати, сильно изменился. Мне кажется или ты стал еще больше?
— Ага, — дуэль уже вылетела у меня из головы и настроение пошло вверх. — Раскачался на египетских харчах. Питание там отменное, правда, часто практикуют сыроедение.
— Сыр в смысле любят? — непонимающе заморгала она.
— Нет, сырое мясо.
— Фу, — сморщилась девушка.
— Не морщись, а то морщины появятся. Мне об этом очень авторитетно сказали. И ничего не «фу» — нормально, если сильно есть хочешь. Правда, если бы еще специи добавить, то вообще было бы круто. Но пробовать не советую, не всякий желудок выдержит. Это я тебе ответственно заявляю.
— И что? Такая замечательная еда, что прямо везде вырос? — лукаво улыбнулась она.
— А вот это ты скоро сама проверишь. И вообще, не провоцируй меня, а то до твоей подруги не дойдем! Я вон уже мысленно прикидываю, где тут есть укромные места.
— Ага, да как же! Она девушка решительная и если захочет, везде найдет. Но ты прав — делу час, потехе время.
— Может, наоборот?
— Мне часа на потеху мало, так что не выдумывай. Сейчас я с ней все дела порешаю и дальше как минимум до вечера ты мой. Ночь не обещаю — отец в последнее время лютует, поэтому ночевать надо дома. Это он перед моим отъездом нервничает. Ну да ничего, уверена, в академии нам уже никто не помешает.
В общем, так шутя и мило общаясь, мы шли на встречу с той, с которой мне, в общем-то, встречаться не хотелось. Но я пока сознательно делал вид, что мне имя подруги Ники ни о чем не говорит. А Ника, лишь недавно вошедшая в аристократическое общество, не могла знать, что Настю Темирязьеву я как раз таки знал очень хорошо. Почему? Да потому что именно она была той самой девушкой, с которой расстался бывший владелец этого тела за неделю до его убийства.
Там вообще была довольно сложная и запутанная история, но если кратко, то Настя была почти точной копией моего брата — душнилой с биржевыми сводками в голове. Нет, когда мы только начали встречаться, все это казалось милым, но быстро надоело. Она считала меня слишком ветреным, а я ее чересчур зажатой.
Абсолютно безалаберный человек, могущий просто забыть о свидании, перепутать место встречи или вообще не прийти, забыв предупредить, потому как у нее там обвал чего-то там или наоборот, аномальный рост. И жизненно необходимо вот прямо сейчас вложить, положить, вывести, закупить и прочее…
О том, что мы расстались, она вспомнила только через четыре дня, после того, как у нее выдалась свободная минутка, и она решила внезапно мне позвонить и спросить, почему я не звоню. А когда я напомнил ей о расставании, отреагировала спокойно, извинилась абсолютно равнодушным тоном и, уверен, что забыла обо мне сразу, как положила трубку.
И тут был бы конец истории, если бы ее папа вдруг не возжелал породниться с папой Юрки Долгорукого, с которым давно дружил. И вот все оказалось совсем плохо. Настя к увлечениям Юрки относилась с глубочайшим презрением, игры терпеть не могла, да и вообще все, что связано с сетью, кроме торговли. В ответ этот ненавидел ее высокомерие, постоянный расчет во всем и пренебрежительное отношение к игре «Магия и Сталь», где он был главой сильного клана и постоянно в его составе кого-то там нагибал.
Крайним в его случае остался я, потому как если бы не расстался с Настей, ее бы не сватали ему. Добавляло ему печали еще и то, что Настя была на год старше, училась в Первом Магическом и имела ранг ученика. То есть, врезать могла сильно и больно. Все сложно, в общем.
И мы и шли сейчас на встречу с этой вот девушкой, и я понятия не имел, как Ника вообще смогла ее вытащить из дома. Кстати, то, что она задержалась, было как раз таки нормально, а вот то, что вообще вылезла на свет божий — уже нет. Потому как раньше, чтобы с ней куда-то сходить, надо было договариваться чуть ли не за неделю. И то, выкраивала она минимум времени между закрытием одной биржи и открытием другой.
Я, признаюсь, долго это терпел, потому как при всех своих недостатках Настя была девушкой очень красивой. Но с лица воду не пить, и как итог — мы ходим по разным улицам и не узнаем друг друга при встрече.
Ее, сидящую за столиком, мы увидели издалека, так же как и какого-то парня, стоявшего рядом с ней и что-то ей быстро говорящего.
Для себя я сразу сделал пометку, что не буду вмешиваться — вот совсем. Спасать парней в мои задачи не входит, так что раз сам нарвался, сам пусть и отдувается. Потому как, несмотря на все свои недостатки — исключительно с моей точки зрения, — спортом Настя не пренебрегала и могла с легкостью сломать нос любому, кто ее раздражал.
— Привет Настюха, — помахала ей Ника.
— Настя, — кивнул я.
— Владимир, — равнодушный кивок в ответ.
— Вы знакомы? — удивление в голосе Ники трудно было не заметить.
— Эй, мы тут вообще-то разговариваем! — вознегодовал незнакомец.
— Мы раньше встречались, — это Настя. — Были парой.
— Но недолго, — сухо уточнил я.
— Не знала, — подала реплику Ника.
— Мы! Тут! Разговариваем! — вклинился парень.
— Мы не афишировали, — Настя.
— Расстались без претензий, — я.
— Меня никто не слышит⁈ Я тут с девушкой разговариваю!!! — парень.
— Надоел…
Настя встала и пробила ему в нос, а когда тот упал, добавила с ноги по ребрам. И сразу его завывающую тушку утащила ее охрана.
— Это кто? — Ника проводила парня задумчивым взглядом.
— Не знаю. — пожала плечами Настя. — Имени не запомнила. Как и то, что он говорил. Ты же не спрашиваешь, как зовут назойливого комара или муху?
— Похож на аристократа, но это не точно. Иначе бы разглядел графский герб у тебя на пальце.
После этого мы чинно и благородно уселись за столик.
Ника листала меню с видом человека, который всё равно закажет то же, что и в прошлый раз. Настя вертела головой, рассматривала гирлянды, натянутые между металлическими столбами. Лампочки горели теплым желтым светом, будто хотели убедить нас, что мы не в торговом центре, а где-то в Португалии. Не сработало, но было мило.
Подошёл официант. Парень с красным лицом — то ли загорел, то ли на кухне жарко.
— Надумали?
— Тар-тар из лосося, — сказала Ника, не глядя. — И креветки на гриле.
— А вы? — спросил он у Насти.
— Унаги с огурцом, — тихо ответила Настя. — И чай.
— Вам горячий? — уточнил официант.
— Холодный, конечно.
— Вовчик? — повернулась ко мне Ника.
— Гребешки. Жареные. И дорадо, поджаренный до румяной корочки. Только без овощей.
— С овощами, — возразила Ника.
— Без, — сказал я.
— Пусть будут с овощами отдельно, — сказала Ника официанту.
Тот кивнул и ушёл.
Ресторан гудел. За соседним столиком мужик в рубашке поло ел мидии и громко чавкал.
Под потолком — то есть, под открытым небом — кружили иллюзорные чайки. Одна села на спинку стула, посмотрела на нас и улетела доставать других посетителей, а я подумал — могут они гадить иллюзиями или нет?
Первым принесли тар-тар. Круглое кольцо из кусочков лосося, в середине желток и каперсы. Ника размешала, намазала на тост.
— Бери, — подвинула она тарелку к Насте.
— Не хочу.
— Бери, говорю.
Настя взяла маленькую ложку, отправила в рот. Прожевала и ничего не сказала.
Я тоже попробовал. Нормально. Рыба свежая, маслянистая. Но тар-тар — это такое блюдо, которое ешь и думаешь: «А почему бы не съесть просто рыбу ножом и вилкой?»
Потом принесли креветки. Три штуки. Длинные, с хвостами, на шпажках. Настя отломила одну, обмакнула в соус — розовый, сладковатый, похож на детский йогурт с краской.
— Вкусно, — сказала она. Первое слово за последние полчаса.
— Да? — обрадовалась Ника. — А я говорила.
Мне креветки не дали. Я смотрел, как они их жуют, и ждал своих гребешков.
Гребешки пришли на доске. Четыре штуки, обжаренные до корочки, с долькой лимона и зеленью. Я брызнул лимоном, взял вилку. Первый гребешок прожевал медленно. Сладкий, плотный, с запахом сковородки. Хорошо. Второй — тоже хорошо. Третий я отдал Насте, потому что она смотрела на них голодными глазами.
— Спасибо, — сказала она.
— Угу.
Четвертый съел сам.
Дорадо принесли целиком. Рыба лежала на спине, пузом кверху, с подпалинами. Я опять взял нож и вилку, но на этот раз справился быстрее. Мясо отделялось легко. Я положил себе кусок, посолил.
— Соли мало, — заметила Ника.
— Нормально.
— Ты всегда недосаливаешь.
— А ты пересаливаешь.
Ника засмеялась. Тихим таким смехом, будто не хотела, но вырвалось.
Потом принесли её унаги. Ролл с угрем, залитый сладким соусом. Она съела три куска, четвертый подвинула ко мне.
— На, попробуй.
Я попробовал. Слишком сладко, угорь почти не чувствуется.
— Ну как? — спросила она.
— Нормально, — сказал я.
Потому что врать не умею, но и обижать не хотел.
Она поняла. Забрала ролл обратно и доела молча.
В конце официант спросил про десерт. Ника хотела пирожное «Картошка», но его не было. Взяла чизкейк. Настя отказалась. Я заказал эспрессо.
Чизкейк оказался нормальным — не сухим, не мокрым. Ника съела половину, отодвинула.
— Попробуешь? — предложила она Насте.
— Не хочу.
— Ты вообще ничего не ешь.
— Я ела. Ролл и креветку.
— Креветку одну. Это не считается.
Я допил принесенный эспрессо, посмотрел на небо. Облака стояли белые, толстые, как вата. Где-то за «Востоком» ехал трамвай, и было слышно, как он звенит. Этот звук мгновенно смешался с разговором девушек — набив животы, они перешли к оживлённой беседе.
Слух я моментально выключил, потому как слушать, о чем они говорят, было абсолютно неинтересно. Ника, если захочет, сама потом расскажет.
И их это вполне устроило — сами общались, а я ел, мысленно прикидывая, есть ли тут гостиничный комплекс — а наверняка есть, — где мы можем зависнуть на пару-тройку часов…
— Вовчик, некультурно молчать, когда к тебе обращаются, — толкнула меня локтем Ника, заставив обратить внимание на сидящих.
— Чего? — сфокусировал я взгляд.
— Я спросила о том, что ты думаешь о платежеспособности Египта, — терпеливо повторила вопрос Настя. — У них, насколько я знаю, сейчас очень напряженные отношения не только с нами, но и с соседями. Стоит ли вкладываться в акции их компаний? Слухи ходят противоречивые и непонятные. А ты там был и много чего видел и слышал. Информация из первых рук бесценна.
— Ничего не думаю, потому что не знаю, — буркнул я. — Но могу сказать одно: наши с ними отношения не сегодня-завтра восстановятся, потому как больше нет причины конфликта. И более того, возможно, мы им поможем решить их проблемы. Последнее не точно, но шанс на это большой.
— Ага, — удовлетворенно кивнула она. — На этом можно хорошо сыграть. Спасибо.
— Кушайте не обляпайтесь.
— Ты как всегда, за словом в карман не лезешь.
— После того, как ты в нем побывала, там ничего не найти.
— Все еще злишься на меня? — Настя хитро прищурилась.
— С чего бы? — удивился я. — Это вроде было мое решение расстаться. Так что нет, не злюсь. К тому же, у меня сейчас есть прекрасная девушка, с которой мне хорошо. Чего и тебе желаю.
— Тебе повезло, в отличие от меня. Твой друг полный идиот.
— Боюсь, он считает точно так же, но в отношении тебя. Как по мне, вы идеальная пара.
— Издеваешься?
— Нет конечно. Юрка мне как брат, и я, конечно, желаю ему счастья. Даже с тобой. Кстати, а хочешь я тебя познакомлю с моим настоящим братом? — вдруг осенила меня гениальная идея.
— С Андреем? — в ее глазах мелькнул интерес. — Мы с ним виделись пару раз на приемах и как бы конкуренты…
— А если все сложится и вы объединитесь, представляешь, какие дела сможете проворачивать? — включил демона-соблазнителя я.
— Хочу! — закивала она с несвойственной ей горячностью. — Уверена, отец будет не против. Романовы лучше Долгоруких, это факт. Странно, что мне самой эта идея в голову не пришла. А ты явно поумнел с нашей последней встречи.
— Увы, того же сказать о тебе не могу. Но помочь — помогу. Только через пару дней, не раньше. Он сейчас во Франции, скоро вернется. До отъезда в академию точно успею.
— Ах да, ты же в Рязань едешь? Я так-то думала, что в Первый Магический будешь поступать.
— Гражданский вуз для слабаков, — гордо выпятил я грудь, вспомнив методички вербовщиков. — Только армия сделает из нытика настоящего воина!
— Тогда тебе точно надо туда.
Что ж, подкол засчитан: один-ноль в ее пользу. Ничего. Посмотрим, как она запоет, когда я ее с братом познакомлю. У этого романтики еще меньше, чем в ней, а вот наплевательского отношения ко всем намного больше. Уверен, ей понравится. Или нет. Но этого, увы, я не увижу. Но мне расскажут, и тогда я буду долго и громко смеяться.
— Вот и договорились. А теперь, если вы всё решили, мы, наверное, пойдем. У нас на сегодня еще много дел запланировано.
Ника кивнула, я достал магофон, чтобы расплатиться. Настя встала и отодвинула стул так, что он скрипнул по плитке. Официант принёс счёт. Я глянул на цифры и подумал: «Могло быть хуже». Но вслух ничего не сказал.
Мы все вместе вышли с террасы в общий коридор торгового центра, и сразу стало гораздо прохладней. Здесь вовсю работали кондиционеры.
Ника пошла вперёд, Настя следом за ней. Я чуть отстал, пристроился сзади и смотрел на их спины. И почему-то вспомнил вкус гребешка. Третьего, который отдал Насте. Наверное, потому что он был лучшим. Или, возможно, потому что я его почти не пробовал.
Распрощавшись с Настей, мы с Никой направились в сторону торговых рядов — для маскировки. А по факту, как раз за ними находился гостиничный комплекс — небольшой, но вполне уютный.
Внутри был кинозал, в котором постоянно крутили максимально длинные и тупые фильмы. Но основное его предназначение заключалось в том, что из него можно было незаметно для охраны удрать в номера, а потом так же незаметно вернуться. Репутация наше все, так и зачем давать лишний повод для пересудов, хоть все и так все знают.
Так что, купив билеты и взяв электронный ключ от номера с автоматическим продлением, мы, делая вид, что не замечаем взглядов охраны — внутрь они не пошли, оставшись снаружи, — мы вошли в кинозал. И стоило только начаться фильму, как сразу выскользнули через одну из многочисленных дверей.
Найти нужный номер оказалось делом одной минуты, дверь открылась еще быстрей, и вот мы уже одни.
И кажется, сейчас будет жарко…
Ключ-карта щёлкнула. Загорелся зелёный огонёк. Дверь открылась, и я пропустил Нику вперёд, потому что так меня воспитали, хотя внутри уже всё горело.
Она вошла быстро, сбросила туфлю прямо на пороге — просто нетерпеливо дрыгнула ногой, и туфля отлетела к тумбочке. Вторая — туда же.
Я захлопнул дверь, и звук закрывшегося замка показался мне выстрелом. Стартовым.
— Ну наконец-то, — сказала она, не оборачиваясь.
Голос у неё был низкий и чуть хриплый. Такой бывает, когда человек очень долго молчал, потому что вокруг были чужие. А теперь можно не молчать.
Я бросил ключ-карту на пол. Просто уронил.
— Иди сюда, — сказала Ника и повернулась ко мне лицом.
Она стояла у кровати. Огромной, белоснежной, застеленной с гостиничной строгостью — простыня выглажена, покрывало сложено уголком. Но мы сейчас всё равно его собьём.
Я подошёл. Всего два шага. На втором она сама прыгнула вперёд, обхватила меня за шею. Пальцы у были неё холодные — просто ледяные. А губы горячие. Сухие сначала, а потом мокрые, потому что я её поцеловал.
— Ника, — зарычал от нетерпения я.
— Тише, — прошептала она, проводя пальцами по моей щеке. — Я скучала. Ты хоть представляешь, как я скучала?
Я молчал, глядя в её глаза — чёрные в этом свете, бездонные, с крошечными золотистыми искрами у зрачков. Её дыхание касалось моих губ, пахло мятой и чем-то сладким.
— Думаешь, я не знаю, что ты в Египте развлекался? — продолжила она, и её голос стал ниже, с хрипотцой. — Думаешь, я не чувствую? Ты пахнешь чужой кожей, Владимир. Чужими духами.
— Ничего не было, — ответил я почти честно. Изабелла не в счет — она, считай, уже наша.
— А могло быть. — она наклонилась ближе, и её грудь коснулась моей через тонкую ткань. — Но теперь ты здесь. И я хочу, чтобы ты забыл всех, кто был до меня. Хотя бы на этот день.
Она не ждала ответа. Её губы накрыли мои — требовательно, жадно, с прикусом. Я почувствовал вкус её помады, сладковато-восковой, и ответил на поцелуй, притягивая её за талию ближе. Она застонала — тихо, в горло, и этот звук ударил куда-то в низ живота.
— Соскучилась, говоришь? — прошептал я, отрываясь от её губ и спускаясь к шее.
— Безумно, — выдохнула она, запрокидывая голову и подставляя мне шею. — Каждую ночь. Каждую чёртову ночь я просыпалась и чувствовала пустоту рядом.
Я целовал её шею, вдыхая запах её кожи, чувствуя, как бьётся пульс под губами. Её пальцы запутались в моих волосах, она то притягивала меня ближе, то отталкивала, и каждый её вздох был как пощёчина — горячий, резкий.
— Раздень меня, — потребовала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы я мог видеть её лицо. — Не руками. Зубами.
— Ты с ума сошла? — усмехнулся я, но послушался.
Тонкая бретелька её топа поддалась легко. Я стянул ткань зубами с одного плеча, потом с другого, и топ упал, открывая её грудь — небольшую, упругую, с твёрдыми сосками, которые уже ждали моих прикосновений. Я взял один в рот, и она закричала — негромко, сдавленно, но в этом крике было столько напряжения, что у меня потемнело в глазах.
— Да… вот так… — простонала она, выгибаясь. — Не останавливайся, пожалуйста.
Я не останавливался. Я водил языком вокруг соска, посасывал, покусывал, и её бёдра начали двигаться, прижимаясь к моим, трущиеся через ткань. Она была мокрой — я чувствовал это даже сквозь джинсы.
— Владимир, — выдохнула она, и в её голосе появилась та самая нотка, от которой всё внутри сжималось в тугой узел. — Я сейчас сама тебя раздену, если ты…
— Не торопись, — ответил я, переключаясь на второй сосок. — Мы никуда не спешим.
— Я спешу! — почти закричала она, дёргая меня за волосы. — Я столько времени ждала! Хватит!
Она сползла с моих колен, встала на пол и принялась расстёгивать мои джинсы с такой яростной решимостью, что я невольно улыбнулся. Её пальцы дрожали, пуговица поддалась не сразу, и она выругалась — коротко, звонко, как это умела только она.
— Да помоги же ты! — воскликнула она, и я послушался.
Джинсы полетели в сторону, следом — моя рубашка, которую она просто стянула с меня, не заморачиваясь расстёгиванием. Я остался в одних боксерах, и её взгляд скользнул по моему телу, задерживаясь на каждом шраме, на каждом напряжённом мускуле.
— Ты стал ещё больше, — прошептала она, проводя ладонью по моей груди. — И эти шрамы… Новые?
— Египет, — коротко ответил я.
— Потом расскажешь. — она проворно стянула с себя юбку, оставшись в одних трусиках — тонких, почти прозрачных. — А сейчас займись мной!
Я подхватил её на руки, и она вскрикнула от неожиданности, обвивая ногами мою талию. Я отнёс её на кровать, уронил на прохладные простыни и навис сверху, разглядывая её в лунном свете.
Она была точно такой, какой я ее помнил: прекрасной — растрёпанная, раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами и глазами, полными такого откровенного желания, что у меня перехватило дыхание.
— Ты такая красивая, — прошептал я, нежно проводя пальцем по её ключице.
— Знаю, — выдохнула она, усмехаясь дрожащими губами. — А теперь докажи, что ты меня хотел так же сильно, как я тебя.
Я спустил с неё трусики, медленно, дразняще, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Её живот, её бёдра, внутренняя сторона колен — везде, где мои губы касались её, она вздрагивала и стонала. Когда я добрался до самого центра, она уже не стонала — кричала во весь голос.
— Нет! Не надо! — выкрикнула она, хватая меня за волосы, но её бёдра сами поднялись навстречу, и я понял, что «не надо» на самом деле означает «делай».
Я провёл языком по её влажной складке, и Ника закричала так громко, что, наверное, было слышно в соседней комнате. Её пальцы вцепились в простыни, она выгибалась, задыхалась, и каждое моё движение сопровождалось её хриплыми, рваными выдохами.
— Боже… Владимир… я сейчас… — простонала она, и её тело напряглось, замерло на секунду, а потом её накрыло.
Она кричала долго — на одной высокой ноте, переходящей во всхлип, потом в стон, потом снова в крик. Её ноги дрожали, бёдра сжимали мою голову, и я чувствовал, как её внутренние мышцы пульсируют в такт оргазму.
Когда она затихла, я поднялся и посмотрел на неё. Она лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, и по её щеке текла слеза — не грусти, просто от переизбытка ощущений.
— Ты как? — спросил я, касаясь её лица.
— Жива, — прошептала она, открывая глаза. — Едва. Но жива. А теперь твоя очередь.
Она перевернула меня на спину одним ловким движением и нависла сверху. Её руки скользнули по моему животу, спустились ниже, и когда она обхватила меня, я зарычал — глухо, не сдерживаясь.
— Ты такой твёрдый, — прошептала она, проводя большим пальцем по головке. — Для меня. Только для меня.
— Ника, — предупредил я, потому что чувствовал: ещё немного — и я бы кончил прямо в её руку.
— Знаю, знаю… — она улыбнулась и, приподнявшись, насадилась на меня.
Мы застонали одновременно. Она — от того, как глубоко я вошёл, я — от того, как тесно и горячо её тело обхватило меня. Она замерла на секунду, привыкая, и я видел, как её лицо искажается смесью боли и удовольствия.
— Двигайся, — попросил я, сжимая её бёдра.
Она начала двигаться. Сначала медленно, плавно, и каждый её толчок сопровождался тихим, сдавленным стоном. Потом быстрее, жёстче, и её стоны перешли в крики — отчаянные, хриплые, почти животные.
— Да! Вот так! Сильнее! — кричала она, насаживаясь на меня снова и снова.
Я не выдержал. Перехватил инициативу, перевернул её на спину и вошёл в неё с такой силой, что кровать ударилась о стену.
Она хрипло закричала, запрокидывая голову, и её ногти впились в спинку кровати, кажется, оставляя на ней глубокие царапины.
— Ты моя! — прорычал я ей в ухо.
— Твоя! Вся твоя! — выкрикнула она в ответ, и в этот момент её тело сжалось вокруг меня в очередном оргазме.
Я почувствовал, как её мышцы пульсируют, сжимают меня, и это стало последней каплей. Меня накрыло волной такой силы, что я не сдержал стона — низкого, горлового, вырвавшегося из самой глубины. Я кончал в неё, чувствуя, как её тело отвечает мне, как она дрожит подо мной, и мы вместе падаем в эту бездну.
Долгое время в комнате не было ничего, кроме тяжёлого дыхания и стука сердец. Я лежал на ней, боясь раздавить, и чувствовал, как её пальцы гладят мою спину, нежно, успокаивающе.
— Тяжелый, — прошептала она.
— Слезть, что ли?
— Не надо. Пусть.
Но я уже перекатился на бок, увлекая её за собой. Она прижалась ко мне, положив голову на мою грудь, и я накрыл нас одеялом.
— Я люблю тебя, — вдруг сказала она, и в её голосе не было прежней бравады. Только тихая, почти испуганная нежность.
— Я знаю, — ответил я, целуя её в макушку.
— А ты? — подняла она голову, вопросительно заглядывая мне в глаза.
Я помолчал секунду, глядя в её уставшие, счастливые глаза, и сказал:
— И я тебя люблю. Как дурак. Как в последний раз.
Она улыбнулась — светло, по-детски, и снова уткнулась мне в грудь.
— Не в последний, — пробормотала она. — Ещё много раз. Обещаю.
— Обещаю, — повторил я.
Минуту мы лежали молча. Только дыхание. Её — частое, моё — тоже. Потом она нехотя пошевелилась.
— Сколько времени?
Я потянулся за магофоном. Он валялся на полу, экраном вниз.
— Прошло сорок минут.
— Всего? — удивилась она. — А мне показалось, часа три.
— Это потому что хорошо.
— Или потому что с тобой время останавливается.
— Философ ты мой, — хмыкнув, сказал я.
Она толкнула меня в плечо. Слабо. Я опять перекатился на спину, Ника пристроила голову у меня на груди. Ее волосы щекотали подбородок.
— В джакузи хочешь? — внезапно спросила она.
— А оно здесь есть?
— Я специально этот номер заказала. С джакузи. Вон там, за перегородкой.
Я приподнял голову. Точно, за полупрозрачной стеклянной стенкой виднелась белая чаша. Большая. На двоих.
— Хочу, — сказал я. — Но сначала надо отдышаться.
— Давай отдышимся вместе.
Она сползла с меня, села на кровати. Простыня обнажила её плечи, грудь. Она не прикрывалась. Не из вызова — просто привыкла, что передо мной можно.
— Никогда не думала, — сказала она задумчиво, — что буду так сильно хотеть человека всего через месяц отношений.
— А я думал, — ответил я.
— Почему?
— Потому что узнал тебя.
Она улыбнулась. У неё была улыбка с ямочками на щеках, которые появлялись, только когда она улыбалась по-настоящему.
— Иди включай джакузи, — сказала она. — А я пока найду полотенца.
Я встал, прошёл к ванной. Джакузи оказалось угловым, белым, с блестящими форсунками. Я покрутил краны, нашёл кнопку включения. Вода пошла тёплая, потом горячая. Звук наполнил комнату — урчание, шипение.
— Ты как любишь? — крикнул я через плечо.
— Давай погорячее, — ответила Ника из комнаты.
Я добавил.
Она пришла через минуту. С двумя пушистыми белыми полотенцами и халатами из шкафа. Положила всё на стул рядом.
— Ты первый или я?
— Вместе, — сказал я.
— Грязно, Вов.
— С этим всё в порядке.
— Горячо! — она шагнула в воду первой, охнула.
— Ты же просила.
— Я передумала.
Я залез следом. Вода обожгла, но через секунду стало хорошо. Мы разместились друг напротив друга. Ноги переплелись под водой. Я откинулся на бортик, закрыл глаза.
— Я сейчас засну, — сказал я.
— Не смей. У нас три часа.
— Два двадцать.
— Тем более.
Пузырьки щекотали спину. Я открыл глаза. Ника смотрела на меня. Серьёзно так, без улыбки.
— Чего? — спросил я.
— Скучала.
— Ты уже говорила.
— А я повторю. Скучала, скучала, скучала.
Она протянула руку, дотронулась до моего лица. Провела пальцем по губам, по скуле, по брови. Я поймал её руку, поцеловал кончики пальцев.
— Мы успеем? — спросил я.
— Успеем что?
— Ещё раз. И не один раз.
Она усмехнулась. Хитро, по-кошачьи.
— Ты про что, Вовчик?
— Ты знаешь про что.
Она выпрямилась, села так, что вода стала ей по грудь. Пузырьки закипели вокруг сильнее — я нажал кнопку.
— Я думала, ты устал, — хихикнула она.
— А я думал, ты знаешь меня лучше.
Она наклонилась вперёд, по воде пошли круги. Наши лица оказались близко. Её дыхание пахло мятой — она нашла в ванной ополаскиватель для рта, наверное.
— Знаю, — сказала она тихо. — Ты никогда не устаёшь, когда дело касается меня.
— Не устаю, — согласился я.
— И сейчас?
— И сейчас.
Она поцеловала меня. Нежно сначала, потом сильнее, с прикусом. Я почувствовал, как вода плещется через край — мы оба задвигались, и джакузи было тесновато для таких телодвижений.
— Пошли обратно в кровать? — предложила она, оторвавшись от моих губ.
— Не хочу мокрой простыни.
— А что хочешь?
Я посмотрел на неё. Вода стекала по её шее, по плечам. Глаза блестели. Щёки раскраснелись.
— Хочу тебя, — сказал я. — Прямо здесь.
— В джакузи?
— А почему нет?
Она засмеялась, откинула голову назад. Волосы упали в воду, намокли, прилипли к спине.
— Ты безумный, Вов.
— Я знаю.
Она снова села прямо, пододвинулась ко мне вплотную. Коленями упёрлась в мои бёдра. Вода плескалась и пенилась.
— Тогда не разочаровывай меня, — сказала она шёпотом.
Я обхватил её за талию. Кожа под водой была скользкая и горячая. Она вздохнула, положила руки мне на плечи.
— Времени мало, — напомнила она.
— А мы быстрые.
— Нет, Вов. В этот раз не надо быстро. Я хочу медленно. Очень медленно.
Я кивнул. Вода булькала, пузырьки поднимались со дна, и в этом шуме мы начали всё сначала — но иначе, чем первый раз. Спокойнее. С чувством. Как будто впереди не два часа, а вечность.
А на самом деле впереди была вечность. Умещающаяся в три-четыре часа гостиничного номера, джакузи и сбитой простыни.
Я поцеловал её в шею, и она выдохнула так, что я понял: второй раунд будет не хуже первого.
А может, лучше.
Потому что первый был голодный. А второй — сытый, но от этого не менее жадный.
В джакузи вода остыла, но нам было жарко. Ника стонала тихо, вжимаясь в меня, а я шептал ей пошлости на ухо, и слова тонули в плеске и шипении воздуха.
И когда мы, наконец, выбрались, мокрые, раскрасневшиеся, и упали на кровать — уже без разницы было, что простыня мокрая. Всё равно менять. Всё равно потом. Сейчас был только я, она и эти часы, которые мы не собирались тратить зря…
— Не останавливайся, — прошептала Ника.
— Даже не собирался, — ответил я.
За окном гостиничного комплекса уже зажигались вечерние огни, но нам не было до этого никакого дела.
Но все хорошее рано или поздно заканчивается. Пришла к завершению и наша встреча, и таймер оповестил нас, что фильм закончится через двадцать минут, а значит, следовало возвращаться в кинотеатр. Глупо это, но будоражило кровь — будто мы какие-то заговорщики и устроили встречу на конспиративной квартире, а после обсуждения всякого воспылали страстью друг к другу во всех позах. Хороший сюжет для порнухи, как по мне.
Я проводил Нику до машины, сдал на руки охране, попрощался и направился домой.
Вечер и день прошли хорошо: было все — и свидание, и дуэль, и жаркий секс. Классика.
Интересно, этот Головин будет мстить или нет? Вроде все по правилам прошло и как бы не за что, но кто его знает…
Забегая вперед, скажу, что не мстил. Во-первых, рожей не вышел тягаться с Романовыми, а во-вторых, этот сынок его страшно бесил своей тупостью, поэтому о нем Головин-старший не сильно и горевал. Тем более, что у него насчитывалось еще трое таких законных и куча бастардов.
А пока я ехал домой, прикидывая, что до поступления осталось всего пара дней, и многое еще предстоит сделать. И первым делом завтра с утра я навещу наших пленников. Не забыть бы распорядиться насчет кола — обещания надо выполнять. Ну, и надо придумать что-нибудь экзотическое для Септа…
Ах да, еще же надо позвонить Као и Изабелле!
Обдумывая свои позитивные мысли, я приближался к дому, и на этот раз никто наверху не смеялся над моими планами…
— Привет, смуглянка. Как ты?
С магофоном у уха лежу на кровати. Один. Тишина. Приехал и умудрился проскользнуть к себе, никем не замеченный. И вот теперь расслабляюсь, общаюсь с Као, которой позвонил первой. И матерю себя за то, что совсем забыл отдать подарок Нике. Как-то так быстро завертелось все, что совсем из головы вылетело. Ну да ладно, еще успею.
— Владимир Федорович, — раздалось нейтрально-вежливое из магофона.
— Эво как. Значит, ты решила все на этом закончить? Не люб я тебе?
— Я не имею права на прежнее отношение после того, что случилось, — на другом конце мира, кажется, кто-то пустил слезу. — Это ведь я познакомила вас с Септом, я бросила и уехала… Если бы не все это…
— Стоп. Тормози. Попридержи коней или верблюдов, если они тебе ближе по духу. Я сказал фараону, что зла на тебя не держу и никакой обиды между нами нет. Во всем случившемся нет и твоей вины. Будь это иначе, разве ж я тебе позвонил бы?
— Ты русский, у вас иное отношение к поверженным врагам. Вам свойственно милосердие к побежденным.
— Ох, девочка. В твоих словах, конечно, есть резон, и возможно, это и так. Но какое это имеет отношение к тебе, я не пойму? Передумала выходить за меня?
— Я⁈.. Да никогда!!!.. Я же с тобой… И вообще….
— Вот и ладненько. Все в силе, Каома, и я очень буду ждать нашей встречи. Ни о каком разрыве отношений и речи быть не может, если ты только сама этого не захочешь. Очень тебя прошу, не загоняйся и не накручивай себя. Все хорошо, что хорошо закончилось.
Магофон всхлипнул девичьим голосом:
— Я все равно виновата перед тобой…
— Ну, раз ты виновата и хочешь загладить свою вину…
— Очень хочу!..
— Тогда пришли мне «Мумию». Пару бутылок. Или больше.
Карма на пару секунд потеряла дар речи. Потом поинтересовалась:
— Ох, а может, я просто тебе сундук с золотом подарю, а? Это легче достать.
— Не. Твоя вина слишком велика, сама ж сказала. А у меня тут наследник престола непуганый. Да и остальные тоже.
— Сделаю. — решительно произнесла она. — Завтра «Мумия» будет у тебя. И это… Ты все равно прости меня.
— Прощу. Вот как крепко в губы поцелуешь, так окончательно и помиримся.
— Поцелую, и не только в губы!
Кажется, настроение у нее поднялось. Это хорошо.
— Ловлю на слове, смуглянка. До скорой встречи в ВМВ.
— До скорой, — чмок в трубку, и она отключилась.
Так, отлично. Идея с «Мумией» огонь. Левчику точно зайдет. Да и на Бима с Бомом охота посмотреть. Кстати, надо Проныре написать насчет его типа невесты. Пусть тоже старается, если не хочет в свою первую брачную ночь следить за курсом валют на бирже.
Спрашивать у Као насчет переворота не стал, это не мое дело. Захочет, сама расскажет. Нос не дорос, чтобы лезть во внутренние дела чужого государства.
Так, теперь у нас по плану Изабелла — французская красотка, с которой у меня все было, кроме нормального знакомства. Хотя, говорят, секс для него вообще не повод, но не в том мире мы живем, ага.
Тут все оказалось проще — трубку она взяла сразу, а как поняла, кто звонит, вопила от восторга как резаная. Засыпала кучей вопросов, предложений мести Ра и Сахура, вплоть до войны родов. Пришлось успокаивать и намекнуть, что месть для русских — это святое, и подобное прощать никто не будет.
В общем, с ней тоже договорились встретиться в академии, а наши отцы уже пусть начинают переговоры о помолвке. Мы согласны, они не против, так что все отлично.
В комнату вошла Софа в довольно фривольном халатике, и я понял, что этой ночью мне опять не спать. И это при том, что я еще от Ники не отошел. Заездит, вот как пить дать заездит! Надо ее как-то отвлечь, чтобы хоть немного восстановиться.
— У нас поесть ничего нет? Ну, так, чтобы в трапезную не спускаться? — спросил я у нее.
— А чего не внизу? Там вполне удобно.
— Ну, хочется немного романтики, посидеть вдвоем…
— Ага, это я мигом! — тут же воспряла она.
Быстро сменила свой полупрозрачный халат на мой, полностью закрытый, и поскакала вниз. Она у нас дама целеустремленная, особенно когда видит эту самую цель и не видит препятствий.
Идея с романтическим ужином ей полностью зашла, а значит, пока можно расслабиться и ждать, когда все будет готово. Поесть я действительно хотел, морепродукты давно усвоились и в желудке было пусто. В очередной раз убеждаюсь, что для сытости мне нужно мясо. А всякая экзотика с щупальцами и раковинами точно не мое.
Утомлять вас рассказом о том, как прошел наш с ней ужин, я не буду. Сестра сразу спалила, что я был у баб, точней, у бабы… А еще точней, у Ники, но, вопреки моим ожиданиям, ревновать не стала, как и дуть губы. Меня это удивило. Приятно. Неужели я наконец-то смог достучаться до ее головы?
Так что мы очень хорошо посидели, потом, мирно обнявшись, посмотрели какой-то фильм — вроде как любовный роман, но мне казалось, что это комедия. Ей, кстати, тоже — иначе с чего бы она периодически так смеялась? А ночь? Ночь прошла хорошо — без постельных баталий. Нет, один раз повоевали, конечно. Медленно, с чувством, не торопясь. А потом она меня тиранить не стала, и я просто сладко заснул, прижавшись к ее попке и держась за грудь. Как по мне, это очень хорошо успокаивает и навевает добрые сны.
Утром проснулся вот прям сразу бодрый и максимально отдохнувший. Знаете же, как бывает — все навалилось, тяжело, хочется сдохнуть. А тут раз — и чувствуешь, что мир опять играет яркими красками, настроение выше Эвереста и хочется чего-нибудь эдакого.
Эдакое сладко спало рядом — пришлось мягко разбудить, а потом уже совратить в нескольких позах. Все остались довольны.
Утренний моцион, завтрак с семьей — что может быть прекрасней? Особенно когда на тебя не смотрят волком, не желают подохнуть и вообще любят. Батя сказал, что пленники в моем распоряжении и я могу делать с ними, что хочу. Из них уже все вытянули и дальше будут работать специальные люди. А этих, по факту, уже типа расстреляли, так что живыми они не числятся. Да и вообще, их у нас никогда и не было, и что с ними случилось, мы не знаем.
На это я довольно потер руки, уже представляя, что я с ними сделаю. Ну да, я не гуманен и собирался мстить по полной. Ибо нехер. Быть добряком не мое, а прощать я не умею. По крайней мере, не подобное.
Поэтому, не откладывая в долгий ящик, отправился в отдельно стоящее здание, где жили наши гвардейцы. Сбоку от него была пристройка, из которой можно было попасть в нашу тюрьму для особо буйных.
Сейчас в ней находились только эти двое, пара-тройка охранников и человек, способный сделать больно любому — пытошных дел мастер, ветеран Тайной Канцелярии и просто отличный специалист. Но сидели они не внутри, а снаружи — чего им париться там? Выйти оттуда не вариант, а ради этих двоих особо напрягаться никто не будет. Побили, поговорили и оставили сидеть в антимагических цепях.
Меня уже ждали и были готовы сопроводить, но я решил пока прогуляться сам, хотя внутри никогда и не был.
Этаж оказался один. Небольшой, как подвал в старом особняке, только без лестницы и окон.
Я шагнул через порог — и сразу понял, что потолок надо мной есть, но его не видно. Тьма там, наверху, была плотная, будто одеяло. Но не давила. Просто висела.
Стены — серые, но не бетонные, не каменные. На ощупь — как кора старого дерева, тёплая и чуть шершавая. Магия, наверное. Местами на стенах проступали светящиеся прожилки — то ли руны, то ли трещины, по которым течёт что-то жидкое и бледно-голубое. Светят слабо, как гнилушки в лесу.
Пол — ровный, но не скользкий. Из такого же материала, что и стены, только без прожилок. Кое-где на полу лужи — но не из воды, а какой-то густой, маслянистой дряни, которая пахнет озоном и жжёной медью. Я обошёл одну. Хорошо, что не босиком.
Вдоль левой стены — три камеры. Точнее, не камеры, а ниши. Глубиной метра три, шириной — где-то четыре. Вход в каждую затянут чем-то вроде паутины, но паутина эта светится и шевелится сама по себе, будто дышит. Между нишами — перегородки из того же серого материала, без дверей.
В первой нише пусто. Только на полу валяется какая-то тряпка — роба, наверное. Вторая закрыта плотнее — пелена тускло-жёлтая, почти непрозрачная. Третья — самая дальняя — затянута белой, почти прозрачной дымкой. Там, внутри, я разглядел чью-то тень. Сидит, прислонившись к стене.
Есть еще одна — как раз таки допросная, она же и пытошная — большая, не в пример камерам. Там можно было разгуляться и звукоизоляция там хорошая. Но с возможностью трансляции звука из нее. Как по мне идеальное решение — в одной орут, а в другой делают все, чтобы не орать так же. Сразу начинают говорить даже о том, о чем не спрашивали.
В центре этажа — что-то вроде колодца. Круглое отверстие в полу, метра полтора в диаметре, огороженное низким бортиком. Из колодца тянет холодом и сыростью, но вода не видна. На дне — темно. Я заглянул — ничего. Только где-то далеко-далеко булькнуло.
Справа от входа — стол. Железный, ржавый, привинченный к полу. На столе — старый канцелярский прибор: подставка для ручек, пустая чернильница, стопка пожелтевших бумаг. Ручки нет. Бумаги чистые, если не считать пары бледных пятен. Рядом с бумагами стояла тарелка с чем-то засохшим, что когда-то, наверное, было едой. Сейчас это просто серая корка с зелёным налётом.
Над столом висела лампа. Не настоящая — магическая. Просто сгусток света размером с кулак, который пульсирует в такт моему дыханию. Когда я задерживаю воздух, она тускнеет. Выдыхаю — разгорается ярче.
В углу, у дальней стены, стояла скамья. Деревянная, обструганная кое-как, с тремя ножками вместо четырёх. На скамье — подушка, набитая явно соломой, потому что из дырок торчат жёлтые сухие стебли.
И запах. Главное — запах. Смесь сырости, металла, старого пота и чего-то сладковато-приторного, как от переспелых фруктов, которые начали гнить. Этот сладкий запах тянулся от третьей ниши — оттуда, где сидела тень.
Я прошёлся по периметру. Этаж маленький — шагов тридцать вдоль, двадцать поперёк. У третьей ниши остановился. Жёлтая пелена зашевелилась, будто меня почуяла. Изнутри донёсся звук — скрежет металла по камню. Кто-то там водил чем-то по стене.
Я глубоко вздохнул, разжигая внутри себя всю ненависть к тем, кто тут сидел. Да, я на время загнал ее глубоко внутрь себя, и вот пришло время ей выплеснуться и не напоминать о себе больше.
— Здрасти, — просочился я внутрь и увидел картину, что порадовала мое сердце. Каменный мешок, в нем двое — мои старые и хорошие друзья, Менкау и Септ. Сидят, такие все недовольные, да разбитые губы дуют. Удобно так сидят, на каменных лавочках, друг напротив друга. Цепями магическими прикованные к каменной же стене. Одежда потрепанная, грязная, и вообще, какие-то они неопрятные. Сильно их не ломали, им еще все только предстоит.
— Явился. А я-то думал, ты сдох, — разочарованно сказал Септ, почему-то на меня обиженный.
— Ты не мог выжить в гробнице! — вторил ему Менкау.
Этот чуть пришепетывал из-за выбитых передних зубов.
— Жаль, что не оправдал ваших надежд, — жизнерадостно заключил я и уселся напротив них.
Подо мной был стул, простой, деревянный, но очень удобный. Таким можно и по голове огреть, и с комфортом пытать всяких-разных. Хороший, мне нравится.
— Рад вам сообщить, что вы с сегодняшнего дня по всем внутренним бумагам Тайной Канцелярии мертвы и похоронены в безымянной могиле, где зарывают всяких бродячих животных. Как вам такое, а?
— Издеваешься, тварь⁈ —задергался Септ.
— Ну зачем же так? Я ж к вам как к родным пришел — все рассказать, проводить, так сказать, в последний путь. Правда, разный он у вас будет, ага. Менкау я вон кол обещал… Помнишь наш разговор? Ой, а что это ты так побледнел? Помнишь, значит? Прекрасно. Спешу тебя уверить, что кол уже готов, и я лично проследил, чтобы он был максимально шершавым. Так что быстро все сделать не получится, это я тебе точно говорю.
Что же касается тебя, Септ, то признаюсь честно, у меня была парочка интересных мыслей, но вот застрял, не зная, какую из них применить. У нас на Руси пытки были так себе, без особой фантазии — железо каленое, дыба, кол, ноготочки там вырвать. Эффективно, но как-то уже приелось. То ли дело у иностранцев — тут тебе и Железная дева, и Медный бык и Кровавый орел. Слышите, как звучит? Будто песня смерти.
Но для тебя, друг мой Септ, я все же придумал нечто более оригинальное. Ты ж у нас не только предатель. Ты ж, гад эдакий, к чужой невесте яйца подкатывал! А это нехорошо, ведь чужая девушка табу. А ты нарушил это правило. Так что ждет тебя Испанский осел — заценил название? Поэтично, да? А суть в том, что ставится деревянное бревно в виде треугольника на «ножках». Тебя голым сажают на него сверху на острый угол, который врезается прямо в промежность. А чтобы не заскучал, к ногам привязывают утяжелители. И вот ты сидишь и радуешься жизни, пока то, что ты подкатывал к чужой невесте, не раздавливается всмятку. Ну, и потом дохнешь или от болевого шока, или от чего-то еще. Кормить и поить тебя, сам понимаешь, никто не будет. Зато можно кричать и материться. Круто же я придумал, да?
— Ты будешь гореть в аду, — прошипел Менкау.
— Дурак ты из рода Ра. Я там был и прошел его полностью. Скажу тебе по секрету — ваша гробница настоящая. И она действительно раньше принадлежала богу. Не самая главная, конечно, но и не из последних. Ух, как я там погулял! Отличную экскурсию мне устроили местные обитатели. Правда, сервис слабоват и кормежка так себе, но впечатлений до конца жизни хватит.
— Не верю! Так не бывает!!! Лучшие маги рода Ра заходили туда и не возвращались. Ее нельзя пройти, из нее нельзя вернуться!
— Эх, друг мой недоверчивый. Я бы мог рассказать тебе историю, полную коварства, магии и приключений. Про тьму, ловушки, демонов, скрывающихся в темноте. Как выжить на магической воде и каковы на вкус сырые крысы. Мог бы, да не буду — ни к чему тебе это знание и никак оно тебе не понадобится в загробном мире. И да, предвосхищая твой вопрос — он реален и существует на самом деле. И боюсь, Анубис будет к тебе совсем не благосклонен — это уж я точно гарантирую.
— Ты не можешь этого знать, — скривил он губы, но в его глазах таился страх
— Могу, знаю и даже… — я чуть подался вперед, — практикую.
— Ты ненавидишь Менкау, но почему ко мне такое отношение? — взвизгнул Септ. — Ну да, признаю, Каома мне нравится. Но я же не лез к вам, пока ты был жив!
— Ты дурак? — с жалостью посмотрел я на него. — Нет, не так — ты дурак. Я знаю все о твоих аферах, знаю, как, оставаясь в тени, ты дергал за ниточки. Кстати, об этом знаю не только я. Тебя ведь толком и не пытали, да? Все сам рассказал. Но наших интересовала, так сказать, политика, а вот меня личное. И как там говорится — я прощу измену государству, но не прощу измену королю? Вот так вот и я. Что ты там творил за спиной фараона, мне плевать. А вот то, что ты играл с моей жизнью, уже ставит крест на твоей. Надгробный, как ты сам понимаешь. Хотя, у вас-то его не будет — безымянная могила не предполагает отпевания и символа. К тому же вы другой веры, так что вам пофиг.
Я бы мог у вас еще что-нибудь поспрашивать. Покуражиться, рассказать в красках, что вас ждет, но не буду. Передумал я, на вас глядя. Скучные вы и мерзкие. Так что в последний путь вас проводит наш умелец, который вроде уже все приготовил. А я потом посмотрю в записи, как вам было весело. Сказал бы «До свидания», но это будет неправдой. Так что — прощайте.
— Ты все равно сдохнешь, Романов!!! Ты и вся твоя семейка… За меня отомстят!..
Менкау аж пеной зашелся. А Септ лишь тихо заплакал, но были это не слезы раскаянья, нет. Он горько жалел, что раньше не удавил меня, когда у него была такая возможность.
А я пошел наверх — к солнцу, теплу и к «Мумии», которую, судя по сообщению на магофоне, уже доставили. Время зажигать! Левчик, я иду…
Что ж, утро задалось, как по мне. Врагам плюнул в душу, а уж что сделают с их телами, так вообще огонь. Наш мастер пытошных дел вежливо мне кивнул и зашел внутрь. Чую, сегодня там будет весело.
А я что? Я ж не извращенец какой, чтобы в реальности наблюдать, как мужику кол в жопу совать будут! Лучше в записи посмотрю. Интересно, сколько он выдержит? Уверен, что полчаса, не меньше. Хотя, Менкау тот еще гей — может, у него жопа разработана. Тогда и пары минут не протянет…
Да фу, что за мысли, скарабей мне в рот! Да блять, и этого не надо!!!
Так, надо переключиться. А то гастрономические предпочтения Анубиса меня пугают все больше.
Забрал аж три бутылки по пол-литра «Мумии», что привезли еще рано утром. Уж не знаю, кого так сильно напрягла Каома, но у нее вышло. Особенно если учесть, что выносить это пойло за пределы «Гробницы» нельзя. И три бутылки — это прям очень много, если вспомнить, что накрывает с одного бокала.
Зашел к себе, Софа уже удрала. Вспомнил прошедшую ночь — надо же, она умеет быть чуткой. Даже не знаю, что и думать. Но к черту сантименты — через пару дней мы уезжаем поступать, а значит, сегодня идем в отрыв!
Вон, у меня уже висят пропущенные звонки от Проныры и Левчика. Значит, надо устроить отвальную. Вопрос только в том, у кого сидеть будем, потому как в ресторан я с «Мумией» ни за что не пойду. Этот город дорог мне как память, фиг его знает, что с ним могут устроить невменяемые мажоры. Решил, что все же мы соберемся во дворце — там и стены покрепче будут, и охрана опять же. А еще придумаю дресс-код — каждый должен прийти с парой. Хоть поиздеваюсь над ними напоследок. Нет а чё такова?!!! Имею право и вообще…
Далее пошли звонки — народ парам предсказуемо не обрадовался, но мне было пофиг. Тем более, я их шантажировал экзотическим напитком, на который сразу сделали стойку Бим и Бом.
Левчик стойку не делал, но намекнул, что обижать будущего императора не стоит. За это я ему велел найти двух дам, иначе вообще ничего не получит.
Мне-то было проще всех — позвал Нику, эта за любой кипиш, и Софу — узнав, что там будут бабы, она сразу захотела поехать. И да, я помню, что ее в нашей компании не любят, и что? Тут главное, как подать, а остальное приложится. Тем более, что я знал эффект «Мумии» и был уверен, что все пройдет нормально. И раз уж с сестрой все решил, надо вводить ее в нашу компанию.
Юрка тоже обещал быть, только вот его тон мне не очень понравился. Явно что-то задумал. Но отказываться было поздно, поэтому я переоделся в максимально демократичные бриджи и майку-босячку — а что, я аристократ и могу ходить в чем хочу! — и мы с Софой поехали за Никой.
Я немного напрягся, не зная, как поладят между собой девушки, но мои опасения оказались напрасными. Расположившись в машине по обе стороны от меня, они мило всю дорогу беседовали о всяком разном и перемывали мне косточки, вспоминая то, что было, и придумывая то, чего не было.
Там же я наконец вручил Нике свой подарок — колечко драгоценное.
Ну да, мы ж в академию едем, а там всякие украшения не приветствуются. Но существует исключение — всякие родовые кольца, ну и обручальные тоже. Так вот я такое и подарил — с большим намеком. Ну, и о том, что это еще и сильный артефакт защиты, тоже конечно, не забыл упомянуть. Думал, зацелует до смерти, если честно. А уж визгу-то было! Я ж ей, считай, сейчас предложение руки и сердца сделал.
Думал, Софа ревновать будет — ан нет. Даже как-то одобрительно на все это посмотрела. Кажется, я ее все-таки сломал и уже начинаю скучать по нашим пикировкам.
Впрочем, она тоже ранее получила комплект не хуже, так что без обид.
Настроение у девушек поднялось очень высоко, появилась какая-то игривость, и я уже мысленно торопил водителя, чтобы он ехал побыстрей. А то еще чуть-чуть, и меня тут поимеют. Вон какие взгляды кидают, самки ненасытные!
И это пока их только две. А что будет, когда их станет больше? Мне аж страшно стало, если честно.
И будто боги меня услышали, мы как-то ускорились и через пять минут уже стояли у главных ворот дворца.
Гвардейцы заглянули внутрь — быстро и почтительно, и сразу пропустили внутрь. Вышел наружу с облегчением, а то уже и сам начал прикидывать, где тут можно зажечь с двумя красотками, которые на все согласны и, кажется, готовы устроить тройничок.
— Брат!!! — Левчик быстро приблизился ко мне, сканируя мои руки.
Ага, я ж в них пакет держал, в котором ощутимо что-то звякало. А у него нюх на подобное.
— Тпру, Зорька! Стоять! Где твои дамы? — тормознул я его. А то вон как глаза бегают.
— Ленка и Танька в саду. Мы там поляну накрываем.
— Сестры не считаются!!!
— Ты с Софой пришел, так что можно. И кстати, почему с ней-то?
— Вас что-то не устраивает, Ваше Высочество? — сверкнула молнией из глаз сестра.
— Нет, я так, просто спросил, — тут же сдал он назад. — Ника, мое почтение… Завидую этому обормоту. Выглядишь прекрасно. В общем, все, красиво сказал — теперь валите в сад, а я остальных буду встречать. Ведите себя хорошо и если решите что-то разрушить, то начните с тренировочной арены — она мне никогда не нравилась.
Ну, мы и пошли, куда нас послали, потому как стоять тут смысла не было. Сам пусть отдувается и играет роль гостеприимного хозяина.
В нашей компании всегда было максимально неформальное общение и всем было плевать на чины и звания. Самые-самые мажористые из мажоров империи — делить нам было нечего. И некого.
— Вовчик!!! — подлетела ко мне сестра и повисла на шее.
— Рад тебя видеть, Танюш, — поцеловал я ее в щеку, крепко обняв.
— Леночка!
Наша Душнила была собрана, деловита, чуть отстранена. Но это не помешало мне потискать ее, чуть помяв платье. Думал, сейчас разозлится и пойдет переодеваться, но нет.
— Думаешь, что сейчас сбегу, да? — насмешливо спросила она. — Не дождешься. Я такое ни за что не пропущу.
— А такое — это какое? — с подозрением уточнил я.
— Увидишь, — улыбнулась она и мне сразу стало как-то нехорошо.
Нет, поймите меня правильно, Лена — девушка очень красивая и все такое. Но улыбается она крайне редко, в основном, держа холодный и чуть отстраненный вид. Поэтому когда ее не привыкшие к улыбке губы растягиваются, становится жутко. У нее крайне странное чувство юмора, что, впрочем, не мешает мне ее любить так же сильно, как и остальных.
Кстати, еще парочки — Лизы и Кати — не было. Они нас считают малышней и в наших посиделках участия почти не принимают. Ну, за редким исключением.
В общем, все завалились в большую беседку, а я пошел к мангалу, где уже весело трещали дрова.
Главным по мясу у нас был Юрка, и маринад он должен был привести с собой. Помню, он как-то хвастался, что знает больше сотни рецептов правильного маринада и сегодня обещался всех удивить. Никто и не возражал — он реально вкусно готовил мясо. Интересно, а с кем он приедет?
— Лови!
Мне в руки прилетела банка с холодным пивом, точно отправленная в полет моей девушкой.
Пшикнула крышка, и я с удовольствием сделал глоток. Ага, мне сегодня можно, потому как 'Мумию'я пить не собирался. Говорят, она не сильно дружит с другим алкоголем. Но об этом я никому, конечно же, не сказал, даже Нике, которая, кстати, пила сок. Она явно что-то знает или догадывается. Ну да ей же лучше.
— Хорошо, — крякнул я с удовольствием и охренел от увиденного.
Нет, в том, что Юрка придет с Наташей, она же Заноза, и я не сомневался — больно у него голос был довольный. А вот то, что ему компанию составит Настя Темирязьева, очень уж удивило. Они ж ладят как кошка с собакой! Как это они умудрились доехать сюда и по пути не поубивать друг друга, понятия не имею.
За ними следом подтянулись Бим и Бом со смутно знакомыми девушками под руку. Вроде я их видел где-то и когда-то, но где и когда, хоть убей не помню.
А нет, помню — на дне рождения близнецов год назад. Вика и Олеся Скибидиди. Внучки греческого кратоса Алексиса Скибидиди, что почти пятьдесят лет назад сбежал из Афин, опасаясь кровной мести. Принял присягу Российской империи, и за десяток лет создал огромное производство оливкового масла уже у нас. Особым почитанием среди наших аристократов он не пользовался, все же сбежать от битвы — значит проявить трусость, но вхож он был в лучшие дома империи. Богатство, знаете ли, может открыть многие двери, а этот был просто нереально богат. Потому как к побегу подготовился заранее и сбежал, прихватив вообще все.
Не знаю, какие отношения связывают девушек с братьями, но особой любви между ними я не заметил. И стоило нам раскланяться с ними, как они упорхнули к нашим девчонкам, напрочь забив на своих кавалерах. А те, кажется, о них и не вспомнили — лишь недоуменно посмотрели им вслед и тут же забыли. Ну да ничего, выпьют «Мумию», потянет на «сладенькое» — и сразу вспомнят.
— Ну, и что тут у вас? — Заноза цапнула меня под руку и потащила куда-то в сторону, подальше от людских глаз.
— Эй, я так-то против мест для поцелуев с несовершеннолетними дамами!
— Молчи уже. Против он, — шикнула она на меня. — Для тебя же стараюсь.
— Эм… Поясни.
— Вот, — торжественно протянула она мне золотую цепочку с золотым же медальоном, на котором было выбито ее лицо.
— Наташ, я все понимаю, но подобное носить в военной академии нельзя…
— Глупости. Захочешь не сдохнуть, найдешь как спрятать, — она схватила меня рукой за шею, заставила нагнуться и повесила мне его на шею. — Носи не снимая!
— Зачем? Меня ж не поймут.
— Родной, любимый, желанный мой, — зашептала она.
— Чего⁈
— Слушай сюда, болван! Я знаю, что ты пропадал, знаю, что подвергался смертельной опасности, и я не желаю, оставаться вдовой в таком юном возрасте!
— Эй, мы еще ни о чем таком не договаривались! И вообще, ты мелкая!
— Еще слово, и я тебя убью. Потом буду плакать, но сейчас грохну. Слушай меня внимательно. Это не простая медалька, а сложнейший алхимический сплав, который, соприкасаясь с кожей, будет насыщать твое тело энергией, потихоньку прокачивая каналы. А если вдруг получишь смертельную рану, медальон сам активируется и излечит ее. Срок действия рассчитан приблизительно на год. Потом я тебе сделаю еще один. Аналогов ему нет, второго экземпляра тоже — очень сложно и дорого его делать.
— То есть, ты его еще не проверяла и дала мне, чтобы…
— Ты его и проверил. Если пойдет все хорошо, то я получу патент и займусь производством.
— А если нет?
— Ну, значит, не займусь. Но тебе-то будет пофиг уже. Уверена, что все будет хорошо, я ж его с любовью делала, — невинно захлопала она глазками. — Правда, возможны побочные действия в виде головной боли, тошноты, иногда диареи… Ну, там много всего — сам разберешься, не маленький. Веди дневник и записывай все изменения, что в себе заметишь. А теперь благодарно целуй меня и пошли обратно. Я девушка скромная и целомудренная. А останусь наедине с тобой, моя безукоризненная репутация может пострадать — век потом не отмоюсь. Хотя, если ты прямо сейчас сделаешь мне предложение, можем и задержаться…
— Да фу на тебя… Как ты можешь о таком говорить⁈ Но спасибо, я ценю. Ты мне, кстати, напоминаешь одну вот такую же наглую девчушку — та сразу сделала мне неприличное предложение, несмотря на свой юный возраст.
— Кто такая и где живет? — сощурившись, хрустнула Заноза пальцами. — Гарантирую ее медленную и мучительную смерть.
— Не надо. Я же не с ней там, а тут с тобой. Выбор очевиден.
Наклонился, чмокнул в щёчку эту нахалку, и мы пошли обратно. Заноза при этом довольно ухмылялась.
Как же мало детям для счастья надо! Скажи им, что любишь, что дорожишь их вниманием — и все. Иногда надо перестать быть взрослым и побыть немного ребенком, чтобы лучше их понимать. Поверьте, этим вы избежите множества проблемв будущем.
А стол уже был накрыт, мясо шкворчало на углях, народ, расслабившись, мило беседовал, начав догоняться горячительными напитками. Но то, что принес я, пока не трогали — это лучше пить под шашлык.
На меня и Занозу посмотрели с подозрением, но комментировать не стали. Я-то добрый, это все знают. А вот Наташенька Долгорукова такого порока не имела и всем об этом постоянно говорила. А кто не верил, то и доказывала…
— Юр, ты как сюда Настю-то притащил? Она ж из поместья не вылезает, — тихо спросил я друга.
— Отец заставил, — поморщился он. — Ее, кстати, тоже. А что у тебя за план-то?
— С Андреем ее хочу познакомить. Уверен, что тогда от тебя отстанут.
— Со своим братом? Так ведь он… — замер на мгновенье Юрка. — Черт, Вовчик, это же гениально!!! Да там стопроцентное попадание!!! Только мне вот Ладу жалко — потянет она двоих таких… ну, скажем так, неординарных личностей?
— Лада сильней и умней их обоих. А уж в плане семейной мудрости ей вообще равных нет. Так что все будет хорошо. Ты, кстати, присмотрись к Апраксиным — у них семья большая, и все девушки чем-то похожи на Ладу. Тебе такая жена точно в радость будет. К тому же род сильный, богатый. Породниться с ними не зазорно.
— Подумаю, — серьезно кивнул он. — У Марины Апраксиной как раз, кажется, через два месяца день рождения будет. Восемнадцать лет, отличный возраст. Вот и присмотрюсь. Девушка она красивая, но какие планы на нее у главы рода, не знаю.
— Это будет правильный выбор, — хлопнул я его по плечу. — Ну что? Все готово? Тащим шампура — время вам узнать, чем поят в самом известном и закрытом клубе Каира!
— Да-а!!! Зажжем!!! — заорал тихо подкравшийся к нам Левчик.
Схватив с десяток шампуров, он рванул в беседку. Мы забрали остальное и пошли следом.
А дальше… Ну, я-то знал эффект от «Мумии», а они нет. И если девушки лишь культурно пригубили незнакомый напиток, то мужики, фасонясь, хватанули сразу по стакану. Было забавно видеть, какими большими стали у них глаза. И с масляным еще блеском таким.
— Зачетное пойло! — выдохнул Левчик.
— Странное на вкус и внутри вызывает какие-то непонятные ощущения, — задумалась Лена, почему-то поглядывая на меня.
И народ разом зашумел, делясь впечатлениями — никто не остался равнодушным, за исключением злющей Занозы, которой по причине малолетства, конечно же, не налили.
Я, признаюсь, упустил момент — сам-то не пил — и только и успел заметить, как ее ручка цапнула бутылку со стола, и она сделала глоток.
— Беда, — успел сказать я, глядя на стремительно краснеющее лицо мелкой.
Потом она хитро на всех посмотрела и достала из сумочки какую-то хрень в виде аэрозольного баллончика, из которого стала всем пшикать в лицо.
Я успел создать перед собой ветерок, и поэтому на меня ничего не попало. А вот остальным повезло меньше.
Бим и Бом посмотрели друг на друга как-то многозначительно, а потом схватили сестер Скибидиди, водрузили их на плечи и понеслись куда-то вглубь сада.
Левчика засосала Настя, зашарив рукой у него в штанах. Юрка кинулся к Таньке, которая стала удирать от него с веселым визгом.
Минута, и я остался один в окружении удивленных своей озабоченностью самок. И все бы ладно, но одна из них малолетняя извращенка, а вторая вообще сестра!!!
— И да начнется вакханалия!!! — заорала Заноза, выпуская еще одну струю из баллончика.
И весь этот дамский коллектив рванул с воплями на меня. И они явно не хотели узнать у меня, который час или как пройти в библиотеку. Иначе с чего бы на ходу стягивать с себя одежду? А я не стягивал, я бежал! Потому как если поймают… Ох, даже думать о таком не хочу.
— Врешь, не уйдешь!!! — вопило и бесновалось за спиной, а я только прибавлял ходу, надеясь, что эффект быстро спадет.
Но как же я ошибался…
— Спасите-помогите!!! — орал я на бегу раненым бизоном.
— Вовчик, родной!!! — голосила позади Софа.
— Любимый!!! — вторила ей Ника.
— Не смей от меня убегать, когда я тебя догоняю!!! — это уже пропищала мелкая извращенка.
— Владимир, ты бежишь и расходуешь энергию, которую мог бы направить в нужное созидательное русло. Перерасход на лицо, а значит, надо… — назидательный голос сестры заставил меня бежать еще сильней.
— Гордый, все пропало!!! — кинулся я на грудь капитану гвардейцев и личному охраннику Левчика.
Тот сразу проявил смекалку, дал команду, и его люди тут же схватили беснующихся дам в крепкие мужские объятья.
— Что тут происходит? — даже его обычная невозмутимость дала трещину при виде полуголых красоток.
Ну да, Ника на бегу умудрилась стянуть с себя майку, оставшись лишь в лифчике, Софа задрала юбку — чтобы быстрей бежать, ага, а Леночка аккуратистка приспустила платье, оголив плечо — для нее это было прям вау какое извращение. Хотя, помню, она при мне как-то, очень даже не стесняясь, переодевалась.
За мелкую я вообще молчу — ее миленькое платьице валялось, брошенное где-то позади, а сама она осталась в топике и трусиках-шортиках.
Надеюсь, они обо всем этом забудут, иначе Занозу ждет смерть, несмотря на юный возраст.
— Не трогай меня, жалкий человечишка! Я Повелительница Ада и я тебе устрою адские муки!!! — орала Заноза и больно укусила за руку одного из мужиков.
Но тот оказался настоящим профессионалом и не дрогнул.
— Все пошло не по плану, — затараторил я. — Вот эта вот зубастая применила какую-то химию, и у всех крыша потекла. Я себя успел защитить, а вот этих вот нет. Надо спасать, там за Ее Высочеством Долгорукий гоняется, и сам понимаешь, что будет, если догонит. А Левчик полез под юбку Темирязьевой. Нужна тебе такая будущая императрица?
— Боевая тревога!!! — взревел Гордый, и тут сразу стало тесно.
Всего через пару минут всю компанию повязали и утащили в лекарскую. К счастью, ничего непоправимого не произошло, люди Гордого успели еще до начала основного действия разврата.
Но признаюсь честно, было жутко аж до дрожи. Особенно увидеть похотливое лицо Лены — оно мне теперь в кошмарах будет сниться! А мелкая? Ну куда полезла⁈ И вообще, на хрена ее Юрка с собой притащил? Такой вечер испортила, аж зла не хватает.
И что за хрень она распылила? И почему все кинулись за мной? Типа один мужик что ли остался? Бред. Вон, когда другие появились, могли на них переключиться. Но нет, все так же сверкали глазами в мою сторону.
Я вернулся в беседку, с грустью посмотрел на стол и стал жевать уже остывающий шашлык, запивая его пивом. На бутылки с «Мумией» старался даже не смотреть. Они ж… Стоп! Было три, а сейчас вижу всего две. А третья где? Посмотрел по сторонам — нигде нет. И кто ее успел прихватить? Не удивлюсь, если Заноза. М-да.
Сгреб их обратно в пакет отгреха подальше и задумался — остаться или валить домой? Фиг его знает, сколько еще остальных в норму будут приводить. Бросать их как бы нехорошо, но и торчать тут смысла я не видел.
— И что это было? — подошел Гордый и уселся рядом.
— Да напиток один из Египта попробовали. Ничего такого, я уже его пил. Но потом Наташка брызнула на всех какой-то дрянью, одно наложилось на другое… Эффект ты видел. Чуть до свального греха не дошло.
Я сделал глоток пива, чувствуя, как пальцы ощутимо подрагивают.
— Да уж. Наши алхимики уже проверяют его состав. Это же реально оружие массового поражения! Распыли его над врагом, и им точно будет не до войны.
— Не знаю и знать не хочу. Это были, наверное, самые страшные минуты в моей жизни.
— Езжайте-ка лучше домой, Ваше Сиятельство, — перешел он на официальный тон. — Думаю, на этом ваша вечеринка закончена. Остальных, как придут в себя, мы сами развезем по домам. Ну, и родителей предупредим. По моим прикидкам, они тут точно до утра под присмотром лекарей останутся.
— Наверное так и сделаю, — кивнул я. — Смысла сидеть тут одному я не вижу. Вроде и не виноват в произошедшем, а ощущение, что всех подставил.
Что ж, вот так вот и закончилось наше празднование последних свободных дней. Впереди ждала учеба, казармы и абсолютное отсутствие свободного времени…
Я вернулся домой, завалился к себе, взяв из библиотеки книгу по магии. Делать-то все равно нечего, а просто так валяться не хотелось. Нет, можно было, конечно, заняться спортом, потаскать тяжести, но не хочу.
А вот чего я реально хочу, так это научиться ставить щит. Объемный, который бы защищал не только меня. У меня пару раз уже такой получался, но там по наитию скорей все происходило, чем я реально думал, что делаю. А тут я хотел довести процесс до автоматизма.
Поэтому сначала изучал теорию, а потом спустился вниз, на арену, и занялся практикой, стараясь максимально ускорить время его установки и при этом сократить потребление им эфира. То есть, максимальное действие при минимальных затратах.
Провозился долго — сам не заметил, как прошло почти четыре часа. Потому как делал, читал, снова делал. Силы-то у меня относительно возраста много, а вот знаний почти никаких — только все примитивное. Огненные шары, воздушные кулаки, ледяные сосульки — мелко все это и против даже среднего мага вообще не сработает.
Да, все время защищаясь, битву не выиграть, но без защиты ты даже ее и начать толком не успеешь. Поэтому, отбросив все лишнее, я гонял эфир, доводя все до автоматизма. Да и делать-то все равно нечего.
В общем, к себе вернулся, когда солнце уже село. По пути набрал всяких вкусностей на кухне и поел в своей комнате — благо, меня никто не дергал. А потом снова читал — о магии, о том, как она работает, разбирался в сложных терминах. И знаете что? Все легко запоминал. В моем старом мире вся эта теория никак не укладывалась в моей голове, тут же из нее вылетая, едва туда попав. А тут наоборот — информация впитывалась сразу и закреплялась в голове намертво. Будто я был изначально на это заточен. Странно это, конечно, но мне же лучше.
Отправил сообщение Нике, чтобы отзвонилась, как только придет в себя, поболтал с Каомой и Изабеллой. Последняя уже завтра вылетает в Рязань — иностранцы прибывают на пару дней раньше остальных. Каомы это не касалось — ее документы уже давно были в академии. Порадовался за обеих, значит, скоро увидимся.
А после набрал Александре, она же Саша Пушкина, она же… Блин, пока ей кличку не придумал, но пусть будет Милфа. Скучно же вот так вот просто валяться! А она дама интересная и местами игривая. Никогда не поймешь, что выкинет.
Эта занималась тем же, чем и я — то есть, бездельничала, просматривая какие-то отчеты. Моему звонку вроде как обрадовалась и сразу перешла на деловой, но соблазняющий тон. Мол, у нее тут и три комнаты в общежитии для преподавателей, и второй этаж, в окно которого легко залезть даже не-магу, и деревья под этим самым окном, что скроют любого посягнувшего на ее розочку…
Я прям расстроился, что пока не в академии, о чем ей и сообщил. И вроде как отношения курсантов и преподавателей не поощряются, но у меня есть на это одобрение родителей, а у нее эксклюзивные знания в алхимии и ранг архимага. Попробуй тут возрази — или спалит, или уволится. И непонятно, что хуже, потому как такого уровня свободного преподавателя поди еще найди. А еще и с принадлежностью к армии. Подозреваю, что подобных ей в Российской империи просто больше нет.
Бам! Свет неожиданно моргнул, и вот я стою на поляне перед накрытым столом, за которым сидит ранее виденный мной парень — типа бог Никто. А рядом орел. Весь золотой, с максимально наглой мордой.
— Здаров. Как сам? — пожал Никто мне руку. — Знакомьтесь, это Вовчик, а это Бакс, он же Бак, он же Доллар…
— Бакс, Бак, Ба-бак, Бак, Бакс, — задергался тот в странном ритме, взмахивая крыльями и дергая лапами.
— Не заразно? — опасливо отодвинулся я от него.
— Не должно вроде. Пару дней уже с ним, пока танцевать не тянет.
— Ничего вы не понимаете, идиоты! Это танец богатства и благополучия. Советую выучить, — обиделся тот.
— Мне не надо, — открестился парень.
— Я и так богат, — заверил я.
— Знаю, и это вводит меня в уныние, — щелкнул клювом тот. — Ты ж русский, а вы никогда не умели правильно обращаться с ценностями.
— Умели. Просто у нас они несколько иные. Не материальные.
— Ой, не заливай мне тут! Семья, друзья, Родина — это все вторично. Если в кармане ветер свистит, то ничего этого не будет. А где зазвенит, там все и появится. Люди перебираются в другие места ради лучшей жизни. А где хорошо? Там, где лучше платят.
— Не обращай на него внимания. Он еще молодой бог и ничего не шарит за людские души, — Никто посмотрел на меня внимательным взглядом и кивнул своим мыслям. — Я не ошибся.
— Да я сразу сказал, что это он! — возмутился Бакс.
— Но надо было проверить.
— Тоже верно. Он взбаламутил весь Верхний план.
— Чего это я и это самое? — устав стоять, плюхнулся я на жесткий камень, заменявший тут стул.
— Ты Анубис, — ткнул в меня крылом орел. — Бог и привратник Загробного царства.
— Какие ваши доказательства? — ушел я в несознанку.
— На тебе печать Анубиса, от тебя несет Анубисом, твое тело способно принимать форму Анубиса. Нет, ты уже принимал форму Анубиса. А еще от тебя так и прет египетскими благовониями и благодатью.
— Все это пустые слова. Вы мне факты давайте. И вообще, к чему все это?
— Да к тому, что ты к этому всему имеешь самое прямое отношение!
— Ну давай, удиви меня. Люблю сказки на ночь, — сказал я.
Вот еще, буду я им рассказывать, что уже превращался в этого самого и ходил как идиот в одной повязке!
Никто кивнул. Медленно, как будто вспоминал, где он и зачем.
— Давно это было, — начал он. Голос тихий, без интонаций. — Очень давно. Ещё до того, как вы, люди, научились строить пирамиды.
— Я читал свитки, — перебил Бакс, не двигаясь с места. — Сам я там не был. Я вообще молодой. Всего триста лет. Для бога — как три дня для мухи. Но свитки старые, подлинные.
— Ты будешь рассказывать или я? — спросил Никто.
— Оба, — сказал Бакс и хихикнул. Хихиканье у него было противное, скрипучее, как несмазанная телега. — Ты рассказываешь, я комментирую. Вовчик потом разберется, кто интересней расскажет.
Я кивнул. Мне было всё равно, лишь бы суть уловить. Никто продолжил:
— С одной стороны был Анубис. С другой — Ра, Осирис и Себек. Ра обвинил Анубиса в том, что тот украл их силу.
— Старая песня, — вставил Бакс, почистил клюв о коготь. — Вечно эти египетские грызлись из-за энергии. Как олигархи на разделе активов. Сначала мирно делят, а потом отстреливать друг друга начинают.
— Ра был в бешенстве, — продолжал Никто. — Во время церемонии Единения Анубис утащил чашу силы богов и куда-то ее спрятал. Ра потребовал ее вернуть. Анубис отказался. Гор встал на сторону Ра, потому что он его сын. Себек — потому что ему обещали кровь.
— Себек — это крокодил? — спросил я.
— Крокодил, — подтвердил Никто. — Огромный, зелёный, с пастью, в которой поместился бы твой дом. Он согласился драться за долю.
— Ну как крокодил, — снова влез Бакс. — Скорее, крокодилоголовый мужик. Но в свитках его описывали просто: «Тот, который пожирает». Ладно, молчу.
Он замолчал. Выдержал три секунды и добавил:
— И никто не знает, украл на самом деле чашу Анубис или нет. В свитках это место вымарано. Ты бы знал, Вовчик, как часто в древних текстах вымарывают самое интересное!
Никто подождал, пока Бакс успокоится, и продолжил:
— Битва была страшная. Они дрались не на мечах и не на копьях. Они дрались судьбами. Ра метал лучи, от которых плавился камень. Гор разрывал землю — под ногами Анубиса открывались провалы до самого ядра. Себек хватал за ноги из любой тени, пытался утянуть вниз, в воду, которой не существовало.
— А что Анубис? — спросил я.
— Анубис был молодой и злой, — сказал Никто. — Он не умел защищаться, но умел нападать. Он превращался в песок, просачивался сквозь пальцы, появлялся за спиной и бил. Бил чем-то, что не имело веса, но оставляло раны, которые не заживают до сих пор. Привратник Загробного Царства по определению не может быть слабым.
— Красиво описано, — хмыкнул Бакс. — Я в свитках такого не читал. Ты сам придумываешь, Никто?
— Я был там — мир открыл мне события прошлых лет. Ты тоже сможешь его услышать, когда сил наберешься.
— Ты сказал, ты Бог, Никто. Ты вообще везде был, потому что тебя нигде нет. Философия, блин. Хотя ты ж Старший — у вас свои плюшки от мироздания.
Никто не ответил. Просто смотрел на Бакса, и тот через пару секунд отвёл взгляд.
— Дрались они долго, — сказал Никто. — Счет времени тогда был другим. Может, день. Может, сто лет. В итоге ни один не победил. Все четверо обессилели. Ра упал с неба в пустыню. Гор рассыпался на куски — потом его жена собирала. Себек застыл в Ниле, как каменный крокодил. А Анубис… Анубис просто заснул. Прямо посреди битвы. Упал на песок и заснул.
— И проспал тысячи лет, — добавил Бакс.
— Да, — кивнул Никто. — Проспал. Но сейчас проснулся.
Я почувствовал, как внутри что-то сжалось.
— Проснулся? — переспросил я. — Где? В каком смысле?
— В прямом, — сказал Никто. — Его аватар. Воплощение. Тот, кто носит его суть. Не сам бог в полной силе, но его тень, его дыхание.
Бакс вдруг сорвался со спинки стула, взлетел и сел прямо на стол, передо мной. Глаза у него горели жёлтым.
— Это ты, Вовчик, — сказал он, глядя мне в лицо. — Ты — воплощение Анубиса. Проснулся. И делаешь вид, что не знаешь. Или реально не знаешь?
Я отшатнулся. Камень подо мной дрогнул.
— Чего?
— Того, — сказал Бакс, распушив перья. — Ты чувствуешь иногда странное? Сны? Тени по углам? Чувство, что кто-то зовёт тебя по имени, которого ты не помнишь? Это он. Анубис. Просыпается в тебе.
Никто молчал. Он не подтверждал и не отрицал. Просто сидел и смотрел той пустотой, от которой становилось не по себе.
— Зачем вы мне это говорите? — спросил я.
— Затем, — ответил Бакс, — что если проснулся один, проснутся и другие. Ра. Гор. Себек. А за ними — все остальные.
— Какие остальные?
— Боги, Вовчик, не тупи! Боги, которых на земле раньше было как собак нерезаных. Славянские. Греческие. Римские. Кельтские. Индийские. Японские. Все они спали. А теперь, когда Анубис пошевелился, они начнут просыпаться. Сначала по одному, потом лавиной.
— И что в этом плохого? — спросил я. — Боги — это же хорошо? Защита, чудеса…
Бакс засмеялся. Противно, громко, каркающе.
— Хорошо? Ты наивный, Вовчик. Боги — это не благотворительность. Каждому богу нужна благодать. Вера, жертвы, внимание. А благодать — она одна на всех. Сейчас её почти всю забираю я. Потому что людей больше волнуют деньги, чем гром и молнии. Я бог богатства. Я силен. А когда проснутся эти старые пердуны с трезубцами и молотами, им тоже понадобится кусок пирога. И придётся делиться.
Он наклонил голову, прищурился.
— Я не хочу делиться.
— А что ты предлагаешь? — спросил я.
— Запечатай свою силу, — сказал Бакс. — Ты — аватар Анубиса. Если ты запечатаешь себя, он не проснется полностью. А без него не проснутся и остальные. Все останется как есть. Я при своём золоте и благодати. Ты — при своих делах. Мир — при своих проблемах, в которые не будут лезть всякие разные.
Он шагнул по столу ближе ко мне. Когти царапали дерево.
— У тебя есть такая возможность, Вовчик. Прямо сейчас. Я дам тебе способ. Не больно, не страшно. Просто закроешь дверь, и всё.
Я посмотрел на Никто. Он сидел неподвижно, сложив руки на столе.
— А ты что скажешь? — спросил я его.
Тот поднял глаза. Пустые, как небо без звёзд.
— Я ничего не скажу, — ответил он. — Я чужак в этой реальности. Мне всё равно. Делай как знаешь.
И снова замолчал.
Бакс ждал. Клюв чуть приоткрыт, глаза блестят.
А я смотрел на свои руки и пытался понять — чувствую ли я внутри этого Анубиса? Или это просто очередной развод от золотого орла, который появился всего триста лет назад и уже возомнил себя главным? Ну да, я в него превращался, но ничего из того, что описывал Бакс, я не ощущал. Ну, было и было. Но прошло.
— Ну что, Вовчик? Запечатаем твою силу, которая может выйти из-под контроля? Ты по-прежнему останешься сильным магом и будешь быстро расти. Но боги не проснутся — без них этому миру будет проще, уж ты поверь.
— Поверить? — я грустно улыбнулся. — Нет. Ты корыстен и думаешь лишь о себе. И я не уверен, что будет лучше без богов. Более того, я не уверен, что боги могут проснуться. Да я ни в чем не уверен. И пока не пойму, где правда, а где ложь, ничего делать не стану.
— Достойно, — кивнул парень. — Пусть так и будет. А мы присмотрим за тобой.
— Но… — попытался возмутиться Бак, но мир уже опять мигнул, и я оказался дома, в своей постели, уже раздетый и под одеялом.
Я понял это намек, я все ловлю на лету — тело вдруг стало ватным, и я, протяжно зевнув, вырубился, забыв и про богов, и про Занозу, и про то, что, возможно, завтрашнее утро будет не таким веселым, как сегодняшнее…
Утро. Хорошо. И выспался, и настроение бодрое, и в руке приятно лежит грудь Софы… Стоп, Софы⁈
Продираю глаза и точно — лежит, прижавшись ко мне попкой, положив мою руку себе на грудь. И активно так прижавшись, что мой утренний стояк почти вошел в нее.
Нет, так-то я целиком за, но что она делает тут? Я ж думал, их до утра не выпустят.
— Ну, и чего ты ждешь? Давай по-быстрому — сонно завозилась она, прижимаясь еще сильней.
Я усмехнулся и вошёл. Медленно, плавно, чувствуя, как её тело принимает меня, раскрывается, обволакивает жаром.
Она застонала — глубоко, гортанно, вжимаясь в меня все сильнее, заставляя войти глубже, настолько, насколько это возможно.
— Да… вот так… — прошептала она, закрывая глаза. — Не останавливайся.
Я начал двигаться. Медленно — хоть Софа и просила быстрее, но я не мог. Не с ней. С ней хотелось растягивать каждую секунду, чувствовать, как она дышит, как её ресницы дрожат, как её губы приоткрываются в беззвучном крике.
— Ты специально меня мучаешь? — выдохнула она, открывая глаза и глядя на меня с притворной злостью. — Я же сказала — быстро!
— Я делаю так, как хочу, — ответил я, ускоряясь ровно настолько, чтобы она почувствовала разницу.
Она вскрикнула — коротко, звонко, и тут же прикусила ладонь, чтобы не разбудить всех вокруг. Её бёдра двигались мне навстречу, подхватывая ритм, и каждый мой толчок сопровождался её приглушённым стоном.
— Тише, — прошептал я, наклоняясь к её уху. — Разбудишь весь дом.
— А ты делай тише, — выдохнула она, и в её голосе слышалась усмешка. — Или я правда закричу.
Я задвигался быстрее, жёстче, и она перестала шутить. Её пальцы вцепились в простыни, она выгнулась дугой, запрокинула голову, и из её горла вырвался долгий, тягучий стон — негромкий, но такой откровенный, что у меня потемнело в глазах.
— Владимир… я сейчас… — прохрипела она, и я почувствовал, как её тело начинает дрожать.
— Давай, — прошептал я, ускоряясь ещё. — Давай, Софа. Со мной.
Она кончила с тихим, сдавленным всхлипом, и я почувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня, пульсируют, держат так сильно, что больно. Она дрожала подо мной, царапала мне спину, и это зрелище — её лицо, искажённое наслаждением, её полуоткрытые губы, её глаза, закатившиеся от переизбытка ощущений — добило меня.
Я кончил следом, уткнувшись лицом в её плечо, чувствуя, как тело выгибается в последнем, самом сильном толчке. Мы замерли так на несколько секунд — тяжело дышащие, мокрые от пота, совершенно опустошённые и одновременно переполненные друг другом.
— Это было быстро? — спросил я, поднимая голову и глядя на неё.
— Нет, — выдохнула она с улыбкой. — Но было чертовски хорошо.
Она потянулась ко мне за поцелуем — ленивым, сладким, без той спешки, которая была минуту назад. Я целовал её, чувствуя, как наше дыхание смешивается, как её пальцы гладят мою щеку, как она улыбается в поцелуй.
— Нам правда пора, — прошептала она, отстраняясь.
— Знаю, — ответил я, но не двинулся.
— Владимир, — она толкнула меня в грудь. — Я серьёзно. Сегодня важный день — поедем подбирать тебе форму, а после в Военное министерство, где тебе присвоят воинское звание. Официально.
— Я думал, это произойдет только в академии. Я ж еще не поступил.
— Ты уже маг, и твое официальное зачисление — простая формальность. А звание тебе присвоено высочайшим указом императора. Ты пока сержант, но, думаю, после первого, максимум второго курса младшего офицера получишь. Держать героя империи в младших чинах никто не будет. Я думала, ты об этом знаешь.
— Откуда? Я никогда не интересовался всем этим, если честно.
— Вот и ладно.
Она выскользнула из-под меня, подхватила с пола сорочку и натянула её через голову.
— Вставай, ленивец.
Но я продолжал лежать и смотрел, как она поправляет волосы, и при этом её пальцы до сих пор слегка подрагивают, как на щеках горит румянец.
Софа поймала мой взгляд и улыбнулась — той улыбкой, от которой хотелось отменить все встречи, принести сюда завтрак и остаться с ней в этой постели до самого вечера.
— Что ты на меня так смотришь? — кокетливо спросила она, присаживаясь на край кровати.
— Любуюсь, — честно ответил я. — Ты красивая после секса. Растрёпанная, довольная, чуть наглая.
— Я всегда наглая, — фыркнула она, но улыбнулась ещё шире. — А теперь вставай. И приведи себя в порядок. Ты выглядишь так, будто тебя только что… — она запнулась, покраснела ещё сильнее.
— Будто меня только что…? — поддел я её.
— Молчи, — она бросила в меня подушку. — Иди лучше в душ.
Я поймал подушку и отбросил в сторону.
— Пошли вместе.
— Нельзя, — покачала она головой, но встала с кровати и направилась к двери в ванную. — Если мы пойдём вместе, мы оттуда не выйдем до обеда.
— И это плохо? — спросил я, поднимаясь и следуя за ней.
Она обернулась на пороге, положила ладонь мне на грудь, останавливая.
— Это прекрасно, — тихо сказала она. — Но не сейчас. Сегодня у нас куча дел. А вечером… вечером ты мой. Весь. Без отмазок про усталость и арену. Ты скоро уедешь, и я хочу взять с запасом.
— Договорились, — не стал возражать я, целуя её в лоб.
Она улыбнулась и скрылась в ванной, прикрыв за собой дверь. Я слышал, как зашумела вода, и представил её под струями — голую, мокрую, с закрытыми глазами. У меня снова всё напряглось, и я выругался сквозь зубы, направляясь к другой двери — в гостевую ванную.
Кажется, эта женщина способна свести меня с ума. И, чёрт возьми, мне это нравится!
Через полчаса мы чинно сидели в малой трапезной. Я с чашкой чёрного кофе, она — с зелёным чаем и видом человека, который отлично выспался, хотя на самом деле спали мы от силы часов пять.
За окном уже вовсю светило солнце, и в этом свете её лицо казалось отдохнувшим, счастливым, немного загадочным.
— О чём задумалась? — спросил я.
— О том, — ответила она, отставляя чашку, — что, наверное, это был лучший способ начать день.
— Секс?
— Не только.
Она посмотрела на меня поверх стола, и в её глазах было что-то такое, от чего у меня защемило в груди.
— Просто то, что ты рядом. Что мы проснулись вместе. Что ты сразу же не убежал куда-нибудь, не исчез, как обычно.
— Сегодня у меня выходной, — напомнил я.
— Значит, нужно, чтобы выходные были чаще, — улыбнулась она.
Я допил кофе, встал, обошёл стол, наклонился и поцеловал её — нежно, долго, не обращая внимания на то, что кто-то мог войти сюда в любую секунду.
— Договорились, — прошептал я ей в губы. — Чаще. А теперь поведай мне, как ты оказалась дома. Я-то был уверен, что до утра вас из дворца не выпустят.
— Очухалась раньше других. Спать одна не захотела, вот и вернулась. А что вообще вчера было такое? Все как в тумане.
Ну, я и рассказал, ничего не приукрашивая — все как есть. Софа выслушала все с каменным лицом, и лишь напрягшаяся рука на кружке с чаем выдавала ее гнев. А еще взгляд — тот самый, которым она некогда смотрела на меня. Знаете, такой — с жаждой убийства — медленного и максимально жестокого.
Чую, быть жопе Занозы битой, и не один раз. Софа не из тех, кто прощает подобное или забывает.
Но она-то ладно — накинулась хотя бы на своего мужчину. А вот что будет с остальными, даже предположить не могу. Левчик и Настя — пара настолько же несовместимая, как Юрка и Тараторка. А последняя очень увлекающаяся натура, и если она вдруг воспылает чувствами к Долгорукому, то ему хана. Никто и ничто не спасет.
Ну, и Леночка — это вообще шок… Фу, даже думать не хочу, что из нее полезло под вилянием химии. Хотя, как повод для издевательства запомню, конечно.
За Бима и Бома я не переживал от слова вообще. Большие мальчики — сами разберутся.
— Хорошо вчера повеселились? — зашла в трапезную мама.
Судя по ее смеющимся глазам, вопрос был риторическим, и она обо всем знала.
— Ну так какая же пьянка без разврата? — в тон ответил я ей. — Правда, какими будут последствия всего этого, пока не совсем понятно.
— Согласна, — кивнула она. — Но уверена, что будет весело.
— Ты что-то знаешь? — насторожился я.
— Все мы что-то знаем, что-то слышали и даже видели. Но не все можно рассказывать, — напустила она тумана, ясно дав понять, что ни фига не скажет, а будет только издеваться.
Ну да ничего — у Левчика все узнаю. Кстати, Ника пока не отзвонилась, странно. Впрочем, может, рано еще? Мои мысли прервала мама:
— В Военное ателье сам поедешь или сказать, чтобы форму привезли сюда?
— Сам сгоняю. Вон, Софа поможет все проверить. А потом мы с ней и в министерство заглянем.
— Хорошо, — кивнула мама. — Тогда до вечера свободны, но к шести чтобы были дома. У нас семейный ужин будет, так что явка обязательна.
— Как скажешь…
Будто по команде, мы с Софой встали, синхронно чмокнули ее в обе щеки и пошли одеваться на выход.
По пути я попытался затащить ее к себе с самыми грязными намерениями, но она успешно отбилась, заявив, что я похотливый кобель, и по-быстрому она уже не хочет. Так что жди вечера и все такое. Ну, вечера так вечера — можно и потерпеть.
Миф о том, что девушки долго собираются, был разбит вдребезги — София управилась всего за тридцать минут! Правда, перед этим я пригрозил, что умотаю без нее, если она опоздает. Может, угроза подействовала.
При этом она особо не мудрила с одеждой — простой брючный костюм, волосы собраны в тугой хвост, минимум всякого макияжа — эдакая бизнес-леди на прогулке.
Я же, наоборот, являл собой классического аристократа — строгий костюм с галстуком и белоснежной рубашкой, Смотрелось это стильно и дорого-богато. Софе, похоже, очень понравилось — вон как глазками заблестела.
Сели в поданную охраной машину, поехали. В пути не произошло ничего интересного.
Я все же не выдержал и позвонил Нике. Пока ответом была тишина. Как, впрочем, и от всей остальной компании. Значит, еще отходят. Ох, мелкая, как же я тебе не завидую!
Ателье, шьющее обычную и парадную форму для офицеров, внешне ничего особенного из себя не представляло. Серое здание снаружи, никакой утонченности, все максимально приземлено. Но это снаружи. А вот внутри все было иначе — высокие потолки, вежливые девушки в роскошных и максимально открытых нарядах. Не знал бы, что тут шьют, подумал бы, что еще и укладывают в постель.
Но Софа была спокойна за мой облико морале и воспринимала все как должное. А уж если эта ревнивица ведет себя спокойно, то и мне дергаться не следует.
Меня шустро, в несколько пар рук раздели, обмеряли, нарядили. Охов и ахов было — не сосчитать.
А я что? Посмотрел в большое зеркало и остался доволен. Форма мне шла и даже очень. Погонов, правда, пока не было, как и знаков принадлежности к роду войск, но это пока.
В общем, из ателье мы вышли с большими пакетами, в которых были аккуратно сложены три разных комплекта полевой формы. Парадный сейчас красовался на мне, потому как к нему сержантские погоны уже должны были прикрепить в министерстве.
Как по мне, глупость какая-то — зачем вручать их заранее? Я ж еще даже присягу не давал. Или спасение жизни наследника престола можно считать за таковую? А еще любопытно, как эту саму присягу будут давать иностранцы и кому именно они будут присягать. Вряд ли для каждого из них будет разработана отдельная церемония. Впрочем, они могли ее принести заранее у себя дома. Или не знаю — вообще ее тут не давать. Да пофиг, если честно — на месте увижу.
Опять поездка в сторону Нахимовской площади, где располагалось Министерство вооруженных сил. Рядом с ним скромно пристроилось здание Академии Генштаба, в которой мне в будущем так же предстояло отучиться. Но не ранее, чем через десять лет. Поднять, так сказать, квалификацию. Или нет, тогда придется учиться в ведомстве Скуратова, и пойми еще, где лучше примут.
Впрочем, хорошо меня приняли в министерстве. Сначала принес присягу — ага, вот оно как, Михалыч! Потом суровые дядьки с большими звездами на погонах чуть не хором по бумажке зачитали, какой я молодец, что Родина мной гордится, вручили погоны, предложили чай, но не налили и выпнули на хрен, чтоб не путался под ногами.
Какой я там сын канцлера и Романов — это дело десятое, а у них тут война на носу и коньяк свежий подвезли…
Софа ждала в машине и самолично прикрепила мне погоны на плечи. И неожиданно разохотившись, начала приставать — видать, на всех дам военная форма действует как афродизиак.
Но я мстительная скотина и обломал ее, велев дожидаться вечера, потому как по-быстрому не хочу, да и в машине заниматься этим не комильфо — еще форму помнет.
Пока мы ехали в какой-то жутко модный ресторан — сестре приспичило мелькнуть в свете со мной, таким вот красивым, наконец поступил звонок от Ники. Она уже дома, все хорошо и она в бешенстве. Трубка, кажется, раскалилась от ее гневных воплей. М-да, однозначно мелкую надо спасать.
Нет, так-то я на нее, конечно, тоже злился, но смерти точно не желал. Хотя, за сделанное ею Долгоруким могли и войну родов объявить, если бы дошло до того самого. Да и сейчас им придется извиняться — очень сильно и очень материально. По карману главы рода выходка Занозы точно ударит, а ей бумеранг прилетит по жопе, что, в принципе, правильно.
Разговаривая с Никой, я ляпнул, не подумав, что мы с Софой едем в «Русский двор». Этот ресторан открылся совсем недавно, и запись туда на месяц вперед. Впрочем, мы же Романовы, можем и без записи.
Ника сразу навострила ушки и захотела с нами. Отказать я не смог, да и не захотел. Софа тоже была не против. Но добираться туда Скуратовой придется самой — мы сейчас в разных концах города находились, а он как бы посередине между нами. Договорились там и встретиться.
Она положила трубку, а мы дальше просто катились и мило общались с Софой на отвлеченные темы, от которых меня периодически пробивало в дрожь. Ну, там было типа — сколько детей я хочу иметь, а кого больше — мальчика или девочку, и потяну ли я сразу трех, например, прелестниц у себя в постели…
Она вроде как шутила, но глаза были серьезными, и как-то напрягало это все. Нет, забеременеть просто так у нее не получится — у нас у всех стояла магическая защита, которую отключить мог только опытный лекарь. Она даже всякими подавителями не подавлялась, потому как проникала глубоко внутрь тела. Но все же изредка случались осечки — каким образом, непонятно. Иначе откуда бы появлялись бастарды? Надо будет, как вернемся, провериться на всякий случай. А то подобные разговоры меня как-то сильно напрягают. Нет, я ничего против детей не имею, но не сейчас же? Я еще сам, по сути, ребенок.
Вот так за милой беседой мы добрались до «Русского двора». Швейцар, наряженный в рубаху с вышивкой, опоясанный кушаком, в широких штанах и красных сапогах, стрельнул взглядом по моей форме, потом обратил внимание на родовой перстень, расплылся в радостной улыбке и широко распахнул перед нами двери.
Под ручку с гордо вышагивающей Софой мы прошли внутрь. Народа было немного — время вроде обеденное, но основной поток посетителей, видимо, спал. Да и вообще, сюда в основном вечером выбирались.
Раскланявшись с парой знакомых лиц — в нашем болоте все друг друга знают, мы зашли в большую кабинку, которые тут пафосно назывались «Терем», и уютно откинулись на стоявших тут мягких диванчиках. Заказ решили делать, уже дождавшись Нику, о чем я предупредил услужливого официанта. Мол, приедет княжна Скуратова, и просьба ее без промедления проводить к нам. Тот кивнул и испарился. Ждать-то было уже не долго — Ника отписалась, что подъезжает.
И правда, мы даже заскучать не успели, как она стремительно ворвалась к нам. Быстрый чмок в щеку Софии, поцелуй мне в губы, плюх на диванчик рядом со мной — и ее злая моська застыла в ожидании семи казней египетских. Ну, это я так выражение ее лица расшифровал. И только я собрался начать уговаривать, оправдываться, предлагать руку и сердце — знаю, что не виноват, но так проще, — как за стеной «Терема» раздался громкий вопль, полный боли, и сильный русский мат.
«Вот оно, мое спасение!» — радостно подумал я, но внешне сохранил серьезное выражение лица и вылетел наружу…
— Русишен шлюхнен должен слушайт свой господин. И если он говорить сосайт, он должен сосайт, а не орат!
— Вали на хер, урод! — женский голос был полон ярости. — Еще шаг, и я тебе твой хрен на пятаки порублю!!!
— А что тут происходит? — нарисовался я в дверях.
Ну, картина маслом — мужик, высокий, чуть полноватый, с большими рыжими усищами навис над хрупкой девушкой, сжимавшей в руке нож. Платье у нее было порвано на плече и обнажало часть груди. Но это дамочку не смущало и ножом она размахивала очень воинственно.
— Пощёл в жопу, швайне! — кинул он мне, не оборачиваясь. — Барон Густав фон Фердинанд хотеть эта шлюха и он ее получить! А те, кто будут ему мешайт, получат пинок от добротный немецкий сапог в свой тощий зад!!!
— Слышь, сосиска баварская! — мгновенно осатанел я. — А ну выметайся отсюда, пока я твоей мордой тут весь пол не вытер! Приехал в чужую страну, так и веди себя достойно. А не можешь — так я тебе организую телепортацию до границы!
— Да как ты смейт так разговаривайт с бароном Густавом фон Фердинандом⁈ — встопорщив рыжую щетку усов, повернулся он. — Что-о? Зольдат? И даже не официрен⁈ Грязный фронтшвейн (нем. фронтовая свинья. Прим. автора) представляйт себья герой? Кто позволяйт тебье открыть рот в моя присутствие⁈ Я приказайт бить тебя палка по заду. А пока сам лично наказайт за оскорблений слуги Великого Фатерлянда!
Он нелепо размахнулся и попытался ударить меня по лицу и… Нет, я не считаю, что есть плохие расы или национальности. Есть лишь плохие люди в каждой из них. Но мой прадед дошел до Берлина, а бабушка в санитарном поезде исколесила всю Европу. И я наслушался рассказов от них о том, как вот эти самые считали себя высшей расой. Наверное, сработала генетическая память, а может, он просто меня выбесил, но я ударил в ответ. Без магии — простой мужицкий кулак и в нос. Вот только неосознанно я все же, видать, укрепил тело эфиром, от чего этого немца развернуло и унесло из кабинки, снеся ее стену. Рухнув на пол, он судорожно дернулся и, пустив слюну, вырубился.
— Опять дерешься и без меня? — с укоризненным видом нарисовалась позади меня Ника.
Софа тем временем подошла к потерявшему сознание немцу посмотреть. А может, и добить, потому как она все прекрасно слышала. И все его оскорбления тоже. Как ещё не прирезала сгоряча.
— Разве ж это драка? Вот погоди, придет в себя, тогда и оторвусь. Но где же наши манеры? Я княжич Романов Владимир Федорович, это княжна Скуратова Вероника Андреевна и моя сестра, София Михайловна. С кем имеем честь говорить? — обратился я к пострадавшей девушке.
— Васильева Марина Анатольевна. Простолюдинка, — встав, девчонка как смогла поправила платье и коротко поклонилась.
— Помощница… Бывшая помощница, — поправилась она, — главного бухгалтера игрового дома «Золото Фердинанда». Чтоб я осталась там работать после всего этого — да ни в жизнь!!!
— А что случилось-то?
— Этот… — она бросила испепеляющий взгляд на мужика, — приехал с инспекцией. Игорный бизнес принадлежит его роду. Точней, старшему брату — он глава всех фон Фердинандов. У них в России целая сеть по вытягиванию денег. Ну вот, я должна была передать ему отчет. Связалась с ним, он и пригласил приехать сюда. Посмотрел бумаги. Похмыкал, а потом заявил, что я должна доказать верность компании и с ним переспать. Я, конечно, отказалась, так он полез… Ну, дальше вы все сами видели.
— Неслыханный удрерфроренхейт! — завозился на полу мужик. — Я вас всех сейчас буду убивайт, как свидетель моего файлт. Стояльт смирна и не шевелись! Тогда смерть будет быстр и не мучителен. Никто не смеет сказаль, что Густав фон Фердинанд не милосерден!
— Софа, будь любезна, врежь ему еще раз — достал, — поморщился я.
Послышался звук удара, громкий «хек» и тишина.
— Моя очередь его пинать, — Ника сменила Софу, сестра же подошла к дрожащей девушке и приобняла ее.
А я уже набирал отцу — все же иностранец как-никак. Нужен нам дипломатический скандал? Тем более, что немногочисленные посетители уже пялились на нас, как и охрана ресторана. Но лезть в разборки Романовых не пытались — себе дороже. Аристократы дерутся, простолюдины стоят в сторонке и снимают. Потом запись можно выгодно продать одной из сторон. А можно и сдохнуть за это, конечно, но есть шанс и неплохо заработать. Тут пятьдесят на пятьдесят. Смотря на кого нарвешься.
— Слушаю, — раздался в трубке резкий голос отца.
Ну да, батя на работе, делами государственными ворочает, да денежку зарабатывает. Не то, что я, бездельник.
— Я тут, кажется, международный скандал учинил. Морду одному барону набил…
— Кому именно?
— Какому-то Фердинанду.
— Густаву? — проявил он осведомленность.
— Ага. Точно, ему.
— За дело или по пьяни?
— За оскорбление меня лично и всей русской армии в целом.
— Ясно. Ждите пять минут, его заберут. Совсем уже немчура распоясалась, — буркнул он и отключился.
Все замерли, а я залез в магофон и наконец прочитал сообщение от нашего пытошных дел мастера. Дело сделано — мои заклятые друзья получили то, что заслужили. Прилагался видеоотчет, но пока его смотреть не стал — не время и не место. Тела утилизированы, где закопали их пепел, никому неинтересно.
Вот так глупо закончили свои жизни те, кто хотел управлять чужими. Чувствовал ли я удовлетворение? Наверное. Радость? Определенно нет. Я, признаюсь, даже как-то подзабыл о них. Не простил, а просто отправил мысли о них в самую глубь памяти. Потом, как все увижу, сотру окончательно. Какова же судьба главы рода Ра, Хидео, и его среднего сына Арслана, мне ничего неизвестно и неинтересно. Это дело отца, и что он с ними сделает или сделал, меня не касается.
Появились агенты Тайной Канцелярии. Споро нацепили подавители на руки немцу и куда-то его утащили. Уверен, он просмотрят записи с камер, сделают выводы, и тогда немчуре придется очень плохо. Тут простыми извинениями не отделаешься и на помутнение рассудка не спишешь. Оскорбление аристократа Романова — это совершенно не то же самое, что оскорбление простолюдинки Васильевой. Спрос за это разный и последствия печальные. Да и пофиг, забили и забыли.
— Приглашаю вас разделить с нами обед и отказа не приму, — посмотрел я на девушку.
— Но я в таком виде, — растерялась она, явно никак не ожидавшая такого поворота.
Ну да, сидеть в одной компании с высшими аристократами империи вроде как и почетно, а вроде как и опасно. Фиг его знает, что им в голову придет. Сейчас вроде спасли. А потом могут и сами чего учудить.
— Не вопрос, — я махнул рукой официанту. — Найдите даме вот точно такое же платье, — показал я на нее. — И побыстрее. Можно лучше. Но не хуже. Привезите несколько вариантов, она сама выберет наряд по вкусу.
— Исполним, как приказано, — поклонился он. — Сей минут отправим курьера в торговый центр.
— Хорошо. Ну и давай, покажи нам, чем угощают в вашем заведении…
В общем, хорошо мы так по итогу посидели. Спасенная быстро расслабилась, особенно после того, как ей привезли пару нарядов, в один из которых она и переоделась в соседнем «Тереме». Остальное я ей тоже оставил в подарок — все-таки у девушки стресс, а я герой — мне положено утешать всяких симпатяжек.
Все было вкусно. Все блюда, что мы попробовали, перечислять не буду. Пили квас — очень его люблю.
Софа расщедрилась на предложение работы Васильевой, после того, конечно, как та пройдет собеседование. У сестры был лично ей принадлежащий магазин спортивной одежды для девушек. Туда она Васильеву и планировала взять, потому как девчуля оказалась бойкой на язык и вроде как со знаниями в голове. Я не лез, сами разберутся.
Потом мне отзвонился Левчик — Его Высочество изволило хандрить в парке неподалеку от нас. Делать было нечего — мы попрощались с девушкой и втроем пошли лечить моего братца от всяких ненужных мыслей.
Увидев нашу компанию, он заметно оживился и тут же принялся жаловаться на судьбу-злодейку, у которой почему-то имя было Наташа Долгорукова.
И что самое интересное, наказывать ее, как оказалось, ни фига не будут! Более того, ее разработка — ну, то, чем там она прыскала в нас, — очень уж заинтересовала оборонное ведомство. Причем настолько, что они встали за нее горой.
Дядя посмеялся над всем этим, да и махнул рукой. Нет, Долгорукие раскошелятся за нанесенную обиду, но мелкой если и прилетит, то не сильно. Потому как если все пройдет удачно, у Долгоруких будет большой заказ от оборонки, а там такие суммы светят, что на большом листе бумаги все цифры не помещаются.
Из дворца Левчик удрал, потому как Тараторка его люто достала — этой было плевать на произошедшее. Ее больше интересовало, зачем за ней бегал Юрка. Кажется, хрень Занозы на нее не подействовала и удирала она просто так. Пипец!
Что же касается Лены — эта заперлась у себя и никого не пускает. Зная нашу Душнилу, мне уже становится заранее страшно — эта ведь, если пойдет вперед, то ни перед чем не остановится. И если она вобьет себе в голову, что я ей подхожу в качестве партнера, то мне останется только лежать и изображать удовольствие.
Ага, подобные связи у нас, конечно, не поощряются, но и законом не запрещены — главное, чтобы все были совершеннолетними. А то, что я на такое вообще не согласен, мало кого трогает.
Так что надо срочно валить в академию и надеяться, что мне все просто показалось и привиделось.
В общем, все резко стало сложно в нашей компании. Поэтому все сидят по домам и носа не высовывают. Ну, кроме нас. Ведь мне, например, стыдиться нечего, а моим девчонкам некого. Они ж не на кого-то там кинулись, а на меня. Значит, и смотреть в глаза друг другу могут смело.
Левчика мы поутешали, конечно, куда ж деваться. Мороженым накормили, отчего он чуть расслабился и уже не так затравленно смотрел по сторонам.
Моя новенькая форма его впечатлила так, что и не описать — завидовал жутко. А еще завидовал он и тому, что я иду под руку с двумя красотками, а он, такой весь важный, шествует один.
Я напомнил ему, что в ВАД — Военной Академии Дипломатов — форма не хуже. Но, увы, есть нюанс — там обучаются только парни, а это для кобелиной натуры брата было невыносимо.
Нет, так-то у нас есть и смешанное обучение, но подозреваю, что его специально отправили именно туда, чтобы научился держать своего удава в штанах. А то, вон, Темирязьева полезла ему в штаны, так он сразу и поплыл. И пофиг на последствия — важно здесь и сейчас.
Напоминание о ней сразу его взбодрило так, что он даже заозирался по сторонам. Для нее он партия отличная — как, собственно, для любой другой девушки, а вот для него она… Ну, скажем так, не самый лучший вариант. Нет, Темирязьевы, конечно, род богатый и древний, подвизавшийся на военных поставках и разработке всяких программ для оружия, но… Не пара она ему, в общем. Максимум, может стать третьей или четвертой женой.
Вовчик — будущий император, и жены у него будут как минимум, всякие старшие принцессы. А если уж кто-то из российских аристократов и влезет, то только самые-самые из первой десятки Золотых родов.
В этом плане, кстати, ему бы идеально подошла София, но хер ему по всей морде! Она моя и ничья больше! Хотя, он на нее и не претендует — характер моей сводной сестры знали все и сильно удивлялись, как это я смог ее перевоспитать.
Погуляли с ним немного и отправились по домам. Послезавтра уже ехать в академию, все дела сделаны, и оставшееся время я собирался провести с семьей. Фиг его знает, когда теперь их всех увижу.
Попрощались с Никой — с ней мы пересечемся в поезде и даже в одном купе на двоих. Хотя, что там ехать-то, всего три часа — и на месте. И все же это будет наше с ней первое путешествие, поэтому все сделаю красиво…
— Все очень неспокойно, брат, — Федор Романов задумчиво крутил в руках стакан с чаем. — Американцы что-то явно замышляют. Количество их агентов у нас резко возросло — уже устали ловить. Да все как-то мелкие попадаются. И вот что странно — нет четкой локализации. Такое ощущение, что они отвлекают нас, раздергивают силы, заставляют метаться, чтобы мы не заметили главного. Но вот в чем заключается это самое главное — вообще непонятно.
— Что говорят пойманные?
— Да ничего особенного, это простые пешки. Одноразовые, можно сказать. И задания у них предельно глупые — проберись на территорию воинской части и сфотографируй командира. Подожги трансформаторную будку в закрытой части военного городка… Да бред. Осуществить это нереально. Но с какой-то же целью они отправляют их. Люди Скуратова уже ночуют на работе. А результатов нет. И наша агентура молчит. Не понимаю я.
— А что турки с персами?
— Нападут. Года не пройдет, нападут на Египет. У фараона сейчас не все в стране ладно — такой заговор раскрыли. Он в гневе многих аристократов под нож пустил и далеко не всем это понравилось, хоть доказательства и налицо были. Жрецы воду мутят, армия неспокойна, экономика трещит по швам. Такими темпами страна свалится этим в руки, как перезревший плод. А мы так и не узнали, для чего все это ими затевается.
Европа замерла в ожидании — там Кайзер лютует. Не зря французы, да и не только они, отправили к нам своих детей на учебу. Война там может так же разразиться в любую минуту. Неспокойно в мире, брат, стало, очень неспокойно. И где сейчас хорошо, никто не знает.
— А у нас, значит, лучше, чем у них, если думают, что дети будут в безопасности? Я вообще сомневаюсь, что все пройдет спокойно. Ты посмотри, сколько курсантов у нас тут соберется, и все они из разных и часто враждующих стран.
Вон, Вовка твой набил морду барону Густаву — рядовое, казалось бы, дело. Ну выпил этот дурак, не рассмотрел герб того, на кого лаять начал и получил по морде — рядовое, в общем-то, событие. Вот только если не знать, какие аферы их род проворачивал в своих игорных домах и кого финансировал. Он уже давно находится под наблюдением Тайной Канцелярии — слишком уж в последнее время нагло вести себя начал. Но ухватить не за что было.
А тут, пока он без сознания был, его магофон наши специалисты и взломали по-тихому. А там столько всего интересного нашли, что хватит на десяток причин для объявления войны. Этот дурак почему-то думал, что он в полной безопасности, и даже переписку не удалял. Но прикрывать пока их не будем, а вот под жесткий контроль возьмем. Ну да ты и сам это знаешь. И опять я должен племяннику.
— Ничего ты ему не должен, — буркнул Федор. — Он не ради этого старается.
— Знаю, что не ради, а все равно делает. И награды не требует, а наоборот, сам все в семью тащит. Правильно ты воспитал сына, брат, очень правильно. Горжусь им, как своим сыном.
— Как нас воспитывали, так и я его, — польщено улыбнулся Великий канцлер.
Всегда приятно слышать, когда твою кровиночку хвалят. И вдвойне приятно, когда хвалят заслуженно.
— Да. Только вот твои методы работают, а мои как-то не очень. Ну да бог с ним. Наши уже через день разъедутся, а там пусть у их преподавателей голова болит. Твой-то сержанта уже получил и присягу принял, я видел его фото в форме — орел. Все бабы его будут.
— Да такими темпами их уже скоро отстреливать придется! Хотя, пока я его выбор одобряю и поддерживаю. Все как на подбор, хорошие девушки.
— И даже София? — хитро прищурился император.
— Она — дочь моего близкого друга, и я ей желаю только счастья. Сам же видел, как она изменилась.
— Это да… Но оставим лирику. В общем, слушай, что я думаю — надо усилить приграничные гарнизоны и провести учения на границе с Польшей. Масштабно так, максимально шумно. А под шумок разнюхать, что делают эти паны. Ну, и охрану значимых объектов под особый контроль. Уверен, что в ближайшее время полыхнет — знать бы только, где.
— Узнаем, — кивнул Федор. — И накажем. По максимуму…
— А тут миленько, — Ника вошла в купе первой и осмотрелась, везя за собой стилизованный под армейский чемодан на колесиках.
Небольшой — его спокойно можно было носить и на спине. Вещей в нем минимум — все необходимое нам выдадут в академии, начиная от нижнего белья и заканчивая одеждой и учебным материалом. Носить что-то свое разрешалось только со второго курса, а на первом нам полагалось превозмогать и мучиться.
Что там у нее лежало, я не знал, но предполагал, что бухло и прочие закуски. Отметить-то первый день учебы чем-то надо?
А вот в моем чемодане — точно таком же, как у нее, только больше, — лежал комплект одежды, что я уже получил ранее, ну, и весь прочий инвентарь. Меня, как уже принесшего присягу, снабдили всем, что нужно, чтобы потом не толкался на раздаче. Случай редкий, но не сказать, чтобы совсем уж единичный.
— Ага. И главное, что нам никто не помешает, — согласно кивнул я. — А то чучухать три часа в общем вагоне меня как-то вообще не вдохновило.
Ну да, у нас тут спецпоезд, везущий исключительно курсантов. Девять вагонов из двенадцати были отданы им и напоминали электрички — сидячие места и из развлечений только пейзаж за окном. Ну, и три вагона были повышенной комфортности, билет в которые стоил раз в десять больше, чем в обычный.
Нет, так-то семьи курсантов совсем не бедные и с радостью усадили бы своих детишек туда, но увы — желающих-то много, а мест мало. Так что свое купе мы получили исключительно по блату и благодаря громким фамилиям. Дураков перечить Скуратовым и уж тем более Романовым в империи нет.
За окном раннее утро, настроение бодрое, несмотря на вчерашний просто безумный день. Ну да, я-то думал провести его в покое — так фиг! Вернулся из Франции брат с женой. Подарки, приветы, охи-ахи… Вовремя я вспомнил о своем обещании Насте Темирязьевой и пригласил ее к нам. Приехала она быстро, будто ждала звонка. О произошедшем во дворце мы не говорили и делали вид, что ничего не было.
Познакомил ее с братом под предлогом давнего спора о правильном вложений в денег — это он еще не знал, сколько золота я из Египта припер! Особо не заморачивался — ляпнул, что первое в голову пришло, ну и предложил ему нас рассудить.
Тот сразу погрузился в душные дебри обсуждения капиталов, они с Настей о чем-то заспорили, и я удрал. Кажется, они даже не заметили моего ухода.
Потом был серьезный разговор с отцом, с которым мы обсудили план моего личностного роста в академии, будущих союзников и врагов. С кем дружить, с кем спать и кого убивать по-тихому, а кого — максимально громко и пафосно. Лекция о политике так затянулась, что я едва не заснул, но внимал, потому как надо. Особенно его мысль, что президент Америки не успокоился и что-то там замышляет опять. Но понятно, что курсантов оттуда не будет, хотя, кто ему мешает договориться с кем-то из поступающих? Деньги творят чудеса и не всегда хорошие.
Понял, принял, записал в книжечку и даже подчеркнул красным. Я так-то очень добрый, когда не злой.
Еще раз обсудили с ним Нику — у меня все в силе. Так что со Скуратовым пусть уже начинает договариваться о помолвке. А то как-то не по-людски получается — все знают, что она моя девушка, а вот официального статуса среди аристократов до сих пор не имеет. Так-то это формальность, но важная.
Что же касается Каомы и Изабеллы, тут вопросов не было — батя не против и сам все порешает. За Софу разговор не поднимался — с ней проще всего.
Поэтому билеты нам отец взял в одно купе — раз уж все решено, то и ладно. Невеста сына, пусть и пока не объявленная, не должна трястись в общем вагоне — свои же не поймут.
Утром нас на вокзал провожало все мое семейство и семейство Ники, а еще все остальные. Представляете, во что превратился вокзал, когда на нем собрался весь цвет империи? Шум, гам, бедные агенты ТК с ног сбились, пытаясь организовать охрану. Войска оцепили все входы и выходы, родовая гвардия бдила и следила. Жесть. Не люблю большое скопление народа, а куда ж деваться?
Поэтому со всеми попрощался — Софа даже всплакнула — и побыстрей удрал в вагон. И тут же следом за мной заскочила чуть растрепанная Ника.
— Думала, раздавят, — выдохнула она.
Я раскрыл свой чемодан и стал доставать оттуда немудреный завтрак на двоих, все в индивидуальных контейнерах. Я поесть не успел, проспал. Софа загоняла, пытаясь взять все на год вперед. Да и кусок в горло не лез. А тут нормально — можно выдохнуть и пожевать курочки копченой, да с салатиком, да под домашний квас.
Нет, ничем таким мы с ней не занимались — не люблю это делать в спешке. Просто спокойно поели, а потом молча сидели, обнявшись, да смотрели в окно, за которым проплывали леса и поля. И было нам хорошо просто вот так вот молчать — ведь двум влюбленным слова не нужны…
Рязанская военно-магическая академия имени императора Алексея Романова встречала курсантов не парадными воротами и не мраморными колоннадами. Она встречала запахом озона после утренней грозы, сырой землёй от только что прошедшего дождя и тихим гулом силовых контуров, которые опоясывали территорию по периметру.
Четыреста лет назад, когда Алексей Романов подписал указ о её основании, академия была просто крепостью с несколькими казармами и полигоном. Теперь это был целый город в городе — современный, прагматичный, без излишней декоративности, но с той суровой эстетикой, которая возникает на стыке старого камня и новых технологий.
Главный корпус встречал абитуриентов и гостей массивной гранитной лестницей, стёртой миллионами сапог. Никаких львов и нимбов — только барельеф над входом: император Алексей с непокрытой головой, опирающийся на жезл, и надпись внизу: «Сила стихий — в дисциплине».
Фасады здания из красного кирпича, кое-где подновлённого, кое-где подпалённого — то ли от неудачных экспериментов курсантов, то ли от попаданий во время учебных тревог. Окна высокие, узкие, с бронированными стёклами, которые выдерживают прямое попадание заклинания средней мощности. Внутри пахнет казённым мылом, старым деревом и чуть-чуть — грозой: это фоновые магические поля так влияют на воздух.
За главным корпусом, по обе стороны от плаца, располагались учебные корпуса факультетов. Четыре крыла, каждое со своим характером, своей атмосферой, своими традициями.
Крыло воды находилось слева от входа. Его архитектура была плавной, текучей — никаких острых углов, закруглённые переходы, стены цвета аквамарина. Внутри всегда было влажно, и курсантки факультета воды (а их было подавляющее большинство — парни встречались редко, один-два на поток) ходили в лёгких, почти невесомых мундирах, которые не впитывали сырость. Здесь часто звучал смех — тихий, журчащий, как ручей. Девушки воды были спокойными, расчётливыми, но в бою — беспощадными. Их стихия учила терпению: вода точит камень, вода заливает огонь, вода огибает преграды.
В аудиториях вместо стульев стояли низкие скамьи с подогревом — чтобы будущие маги не отвлекались на холод, когда по полчаса держат водный щит. Стены коридоров украшали не плакаты с героями, а карты течений, схемы гидравлических ударов и портреты выпускниц, дослужившихся до генеральских чинов.
Пахло здесь озоном, мятой и чем-то солоноватым — будто рядом было море, хотя до ближайшего сотни километров.
Крыло воздуха — справа от главного корпуса, симметрично водному. Тоже преимущественно женский факультет, но парней здесь было чуть больше — примерно одна десятая потока.
Воздушницы считались самыми живыми, самыми непредсказуемыми. Они первыми бежали на полигон, первыми срывали голос на утренних построениях. Их крыло было самым светлым — огромные окна, высокие потолки, никаких тяжёлых штор, только лёгкие занавески, которые всегда колышутся, даже когда окна закрыты. Внутри постоянно гуляли сквозняки — не магические, просто такова архитектура.
Курсанты воздуха тренировали не только боевые заклинания, но и контроль дыхания, баланс, умение парить. На третьем этаже находилась аэродинамическая труба — гордость академии, где будущие маги оттачивали полеты на одной лишь силе воли. Здесь пахло свежестью, иногда — грозой, иногда — полынью: кто-то из курсантов приносил травы для медитаций.
Факультет огня и факультет земли располагались в задней части академии, за плацем, и разделяла их только узкая аллея. Огонь и земля считались «мужскими» стихиями, и это чувствовалось во всём.
Крыло огня было выстроено из тёмно-красного кирпича, и даже в пасмурный день казалось, что оно светится изнутри. Окна маленькие, забранные решётками — не для безопасности, а чтобы курсанты не вылетали на улицу во время тренировок, когда у кого-то сдавали нервы и вырывался факел. Внутри было жарко всегда, даже зимой. Курсанты ходили в облегчённой форме — майки, штаны из толстой, пропитанной огнеупорным составом ткани.
Девушки на факультете огня были редкостью, настоящей экзотикой. За всю историю академии их набралось не больше двух десятков, и каждая становилась легендой — не потому, что они слабее парней, а потому что стихия огня требовала особой жёсткости, особого бешенства, которое общество привыкло считать «неженским».
Та, что поступала сюда, проходила через адские вступительные испытания и потом ещё три года доказывала, что достойна своего места. Их называли «искрами», и эти девушки носили на воротнике особый знак — золотую каплю на чёрном фоне.
В коридорах огненного крыла всегда стоял запах гари, серы и горячего металла. Стены были испещрены следами от заклинаний — кто-то не сдержался, кто-то тренировался в неположенном месте. Преподаватели закрывали на это глаза, если ущерб был не слишком велик.
На каждом этаже висели противопожарные щиты — не для магии, а для обычного огня, который курсанты часто разводили по глупости. В подвале находился полигон, где температура поднималась до ста градусов, и курсанты учились не просто колдовать, а выживать в аду.
Факультет земли — сосед огненного — выглядел иначе. Грубо, массивно, основательно. Стены из необработанного камня, полы из гранитных плит, никаких украшений. Земля не терпит суеты. Курсанты этого факультета были самыми спокойными, самыми медлительными на первый взгляд — и самыми смертоносными в ближнем бою. Они умели чувствовать опору под ногами, умели становиться непробиваемой стеной.
Девушек здесь было чуть больше, чем на огне — иногда целая группа, но каждая такая девушка ходила с гордо поднятой головой, потому что знала: её стихия — это не про красоту и не про грацию. Это про силу, про вес, про умение выстоять, когда всё рушится.
Внутри земного крыла пахло влажной глиной, известкой и чем-то глубоким, подземным. В подвалах располагались сейсмические полигоны, где курсанты учились создавать оползни, расщелины, поднимать стены из земли. Тренировки были грязными, потными, безжалостными. Никаких белых мундиров — только практичная форма цвета хаки, которую не жалко испачкать.
На стенах висели плакаты: «Твоя стена — твоя крепость», «Земля не прощает слабости». И портреты выпускников, многие из которых стали командующими в пограничных крепостях.
В центре академии, между четырьмя крыльями, находился главный плац — огромное пространство из утрамбованной земли, без единой травинки. Здесь по утрам проходили построения, здесь же — показательные выступления и экзамены по боевой магии. По краям плаца стояли скамьи для зрителей, а над ним — на высоте пятидесяти метров — постоянно висели магические сенсоры, фиксирующие мощь заклинаний.
Нарушать правила на плацу не рисковал никто: каждое неразрешённое заклинание фиксировалось, и проштрафившегося курсанта ждал наряд вне очереди.
Библиотека академии располагалась в подвале главного корпуса — туда вела широкая лестница, и свет сюда почти не проникал, только магические светильники, которые мягко горели над каждым столом.
Книги здесь были старые, с пергаментными страницами, и новые — в пластиковых переплётах, с QR-кодами для быстрого доступа к видео-лекциям. Запах здесь стоял особый: пыль, старый клей, магические чернила и чуть-чуть — плесень, потому что подвал иногда подтапливало. Курсанты шутили, что это факультет воды старается, а те в ответ обижались и устраивали мелкие пакости — например, заливали особо наглых огневиков в душевой.
Столовая была общей для всех факультетов — огромный зал на тысячу человек, с длинными столами и железными подносами. Кормили здесь плотно, без изысков: каши, мясо, супы, компот. Но у каждого факультета был свой «уголок» — место, где собирались свои.
Огневики сидели ближе к кухне — им всегда хотелось погорячее, земляники — у стены, подальше от сквозняков, воздушницы — у окон, а водники — ближе к кулеру с водой.
Преподаватели поглядывали на эту негласную сегрегацию сквозь пальцы — всё равно каждый знал своё место.
Казармы (курсанты называли их «общагой», но в лицо никто не рисковал) находились за столовой, четыре одинаковых пятиэтажных здания из серого бетона. Никакого шика — только необходимое: комнаты на двадцать человек, общие душевые, сушилки для формы. Были тут и квартиры для тех, кто смог накопить достаточно баллов, чтобы в них переехать. Но стоило это удовольствие дорого, даже вскладчину.
На территории академии также были полигоны: водный — с бассейнами и искусственными волнами, воздушный — с ветряными генераторами и полосой препятствий на высоте, огненный — с зонами высоких температур и манекенами для отработки точности, земляной — с карьерами, лабиринтами и движущимися платформами. Между полигонами ходили маршрутки — территория была огромной, пешком от одного конца до другого идти почти час.
Основанная четыреста лет назад императором Алексеем Романовым, академия пережила три войны, две революции и один магический катаклизм, после которого пришлось перестраивать половину корпусов. Но традиции остались: ежегодный турнир четырёх стихий, посвящение в курсанты на плацу под дождём (даже если дождя нет, факультет воды всегда устраивает небольшое представление), прощальный костёр выпускников, который разжигают огневики, а тушат — водники, в знак единства.
Сейчас академия выглядела современно, даже футуристично в некоторых деталях — например, интерактивные доски в аудиториях, силовые поля на полигонах, компьютерные классы для моделирования боевых ситуаций. Но дух оставался тем же, что и четыреста лет назад: суровый, жесткий, бескомпромиссный. Здесь учили не просто магии. Здесь учили выживать, побеждать и возвращаться домой.
И каждый год в начале сентября на плацу выстраивались новобранцы — парни и девушки, огневики и водники, воздушницы и земляники. Они стояли под дождём, или под солнцем, или под снегом — и смотрели на старые стены, помнившие императора Алексея. И знали: следующие четыре года изменят их навсегда….
Вот и мы стояли красивым строем — первый курс, почти триста человек — самый большой набор. И кого среди нас только не было: курсанты из разных стран, разных оттенков кожи, разной веры сейчас стояли в общем строю и слушали речь ректора академии, Троекурова Александра Александровича, боевого архимага и блестящего руководителя.
Я стоял в первых рядах воздушного факультета, а сразу за мной моя Ника, Каома и Изабелла. В стороне от нас стояли строем остальные курсы — среди них была и Болконская, которая одной из первых встретила нас и помогла расположиться. Ну и болела, когда активировали источник.
На другом конце были трибуны с преподавателями, и даже отсюда я видел Александру Пушкину, что не сводила с меня глаз. Хороша, очень хороша. Настолько, что у меня все начинало дымиться только от мысли о ней.
А ректор все вещал о беспокойном мире, о скрытых и явных врагах и о чести учиться здесь и служить своим странам.
И все были сосредоточенны на его речи, наверное, поэтому не заметили, как на площадь с неба рухнули контейнеры, из которых сразу повалил полупрозрачный дым, мгновенно заполнивший всю площадь.
И у нас у всех разом сдохли артефакты и пропала магия. А следом на площадь упали бомбы. Туда, где сидели преподаватели, лишившиеся магии, туда, где стояли беззащитные курсанты старших курсов.
И туда, где стоял я, уже активировавший силу лекаря-дуалиста, мгновенно выгнавший из тела эту дрянь и лишь успевший накрыть себя и тех, кто был рядом, щитом…
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: