Весна 2024 года

Я смял в руке очередную опустевшую чёрную с золотом узкую жестяную баночку и запустил в стоявшую посреди комнаты мусорную корзину. Попал.

— Три — ноль, — собственный голос после бессонной ночи, опустевшей пачки сигарет и нескольких энергетических напитков напоминал хриплое карканье.

Аккуратно закрыл уснувший навеки ноутбук и от души потянулся. Я был счастлив, хоть в голове звенело, а в тесной съёмной комнатке можно было смело вешать топор. Эту квадратную комнатушку, размером больше напоминающую коробку, только со спускающейся с крышки одинокой лампочкой Ильича, я снял два дня назад, перед тем, как выполнение задачи вступило в финальную стадию. Комнатка располагалась в общаге на окраине небольшого городка Алексеевска.

Как меня сюда занесло? Да я в принципе человек очень мобильный. Настолько мобильный, что в свои неполные двадцать пять лет не имею привязки абсолютно ни к какому месту на всём Земном шаре. Ну разве что прописан, в соответствии с документами, в одном из отдалённых районов краевого центра. Тоже в общежитии, только не в таком убогом, как это, а в так называемой малосемейке.

Мы жили там когда-то давно вдвоём с мамой. Мама родилась в тысяча девятьсот восьмидесятом году. В разгар Олимпиады, как любила шутить она. Выросла в детском доме, а комнату получила от государства, когда стала совершеннолетней. Почему и как оказалась в детдоме, мама не знала, и разумеется, не имела представления о предыстории своего появления на свет. После выпуска из детского дома работала швеёй в мастерской у частника. В девятнадцать лет родила меня, и после мы всегда жили вдвоём.

Конечно, ей приходилось очень тяжело, ведь помогать было некому. Целыми днями мама шила на дому, и передо мной постоянно мелькали лица её заказчиц. В детский сад я не ходил, поскольку родился очень болезненным и на лету схватывал все вирусы, потому на одних лекарствах можно было разориться.

Когда мне исполнилось пять лет, мама начала подрабатывать уборщицей по вечерам, чтобы иметь хоть какой-то стабильный заработок. Как швея мама выполняла довольно простые заказы, потому и заработки имела неравномерные. Тогда я и привык проводить большую часть вечеров в одиночестве.

Лет в двенадцать я и сам начал подрабатывать: мыл машины, раздавал листовки, расклеивал объявления. Всё мечтал устроиться в городской парк на аттракционы, чтобы вдоволь там накататься, но туда на работу принимали только с восемнадцати лет.

Когда мне исполнилось четырнадцать, в моей жизни появился первый игровой ноутбук. Я копил на него больше года, плюс мама добавила. Купил подержанный, но хорошего качества. Спасибо мужикам, работающим в мастерской по ремонту компьютеров, расположенной в соседнем доме.

В мастерскую я впервые попал случайно, пришёл спросить, не нужен ли им промоутер или расклейщик объявлений. Меня попросили сбегать за шаурмой и за пивом, подсказав, в каком магазине точно не станут проверять мой возраст. Сами работники выполняли какой-то срочный заказ, потому им было некогда отвлекаться. Я справился с заданием и получил двести рублей. Также меня попросили оставить номер своего телефона на случай, если понадобится промоутер.

Позвонили через пару недель, и после этого я довольно часто раздавал рекламные листовки на улице или раскладывал их в почтовые ящики. Потом в мастерской мне и подогнали ноутбук. И после этого понеслось…

Я не знаю, как и почему происходят подобные вещи, но я словно видел всё насквозь, и в голове моей сами собой стали появляться не только программы, но и рождались странные экспериментальные схемы. На последних я старался не зацикливаться, поскольку в мои планы не входила дальняя дорога в казённый дом.

Но жизнь рассудила по-своему, меня не спросила. Мне было семнадцать лет, и я учился на втором курсе радиотехнического колледжа, когда заболела мама. Лечение требовало огромных вложений, и тогда я взялся за первый «заказ». Кстати, подогнал мне его опять же один из работников той самой мастерской. Не знаю, как его зовут в самом деле, все называют его просто Джим, как собаку. Именно Джим заметил мой интерес к особого рода программам и взялся меня «обучать».

Со временем получилось так, что ученик превзошёл своего учителя. Но это уже потом, много позже.

Мамы не стало, когда мне было девятнадцать. В армию меня призвали позже, поскольку до этого я ухаживал за ней. Четыре года назад я демобилизовался, вернулся в родную малосемейку и… запил от безысходности и одиночества. Почти на две недели выпал из жизни, пока случайно не встретился на улице с Джимом.

Вроде, и не было больше причины «брать заказы», не для кого стараться, но я взял, чтобы отвлечься. А когда получил вознаграждение, в моей голове начала формироваться идея, сначала показавшаяся мне дикой. Но чем больше я думал, тем сильнее увлекался появившейся мечтой.

Начал «работать» днями и ночами, оброс клиентской базой. В малосемейке больше не живу, постоянно меняю локации, устройства и IP-адреса. Женщины в моей жизни тоже только приходящие. Единственное, что у меня осталось, — это память о маме и собственное имя. Я Субботин Егор Вадимович. Фамилия мамина, полученная в детском доме, а отчество, скорее всего, настоящее. И дата рождения: восемнадцатое июня тысяча девятьсот девяносто девятого года.

И вот сегодня мой путь длиной в несколько лет вплотную подошёл к логическому завершению, а я — к осуществлению задуманного. Билеты куплены, вылет через семь часов, а завтра вечером я уже буду там, где круглый год солнечно и тепло. Там, где меня никто не знает и никто не найдёт, а Егор Вадимович Субботин перестанет существовать. У меня будет новое имя.

Я быстро собрал в рюкзак свои пожитки, надел куртку, по привычке проверил карманы, чтобы ничего не забыть, и осторожно вышел в общий коридор. Комнату запирать не стал, как и выключать свет. Шторы были по-прежнему наглухо задвинуты, так их и оставил.

Арендованная в неофициальной конторе машина была припаркована за углом, почти в зарослях сирени, которая ещё не то что не цвела, а листьями-то не успела покрыться. Конец апреля выдался прохладным, да и май, кажется, обещал быть таким же.

Раннее первомайское утро было тусклым и унылым, будто в октябре. Устроившись в старой тачке, я завёл мотор, включил печку и бросил последний взгляд на приютившую меня ветхую общагу. Через несколько минут автомобиль уже петлял по улочкам, ведущим к автодорожному мосту. За мостом начиналась развязка, а дальше — трасса в сторону краевого центра. Аэропорт расположен как раз по пути, на несколько километров ближе большого города.

Багажа у меня как такового нет. Если уж я имя с собой брать не собираюсь, то барахло мне не нужно и подавно. Всё, что мне нужно в моей новой жизни, находится в карманах куртки и в голове. Осталось только сбросить в реку ноутбук, который я полностью «обезвредил», превратив в бесполезную железяку.

То ли проведённая без сна ночь всё же сыграла со мной злую шутку, то ли я расслабился раньше времени, но довольно мощную полностью тонированную машину, которая ехала по пятам, заметил не сразу, а уже тогда, когда въехал на мост.

Всё-таки решили не отпускать меня, а значит, вели с самого начала моей работы… Слишком многое я узнал, получается? Не зря это задание сразу казалось мне подозрительным, слишком рискованным. Нужно было прислушаться к интуиции, однако желание одним махом всё закончить и сделать гигантский шаг к осуществлению мечты оказалось громче голоса разума.

Времени и места для манёвра уже не оставалось, и чёрный монстр начал теснить меня к ограждению.

Стараясь особо не задумываться о слишком большой разнице в мощностях двух машин и не слишком паниковать, я вдарил по газам в надежде оторваться. Впереди пост, до него меньше километра. Видимо, водитель тонированного внедорожника тоже был в курсе этого, поскольку решился протаранить меня. Я успел подумать о том, что шансы спастись из машины, упавшей в реку, не просто ничтожно малы. Они приближаются к отрицательному значению.

А потом наступила невесомость. Вот и всё.

…— У него ресницы дрожат, отвечаю!

Голос, который отдавался в моей тяжёлой, словно набитой ватой голове, явно принадлежал подростку.

— Живой, — удовлетворённо подтвердил мужской голос. — Молодец, живучий!

— Господи, а воды столько вышло, я уж думала, не откачаем, — скороговоркой пробормотала женщина.

— Сейчас придёт в себя, и поедем в больницу. Глаза уже почти открыл, — снова вступил мужчина.

Тонкая полоска яркого света резанула по глазам. Так я что же, живой⁈

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля.

Холодок бежит за ворот,

Шум на улицах сильней.

С добрым утром, милый город, —

Сердце Родины моей!..

Разноголосый хор вторгся в реальность, заглушая остальные звуки внешнего мира, и я слушал песню, прикрыв глаза, которые начал было открывать. Бодрая и оптимистичная композиция звучала, казалось, откуда-то сверху и сбоку.

Даже в своём странном состоянии, с гудящей головой и невозможностью сделать нормальный вдох, в холодной и мокрой, прилипшей к телу одежде, я с удовольствием слушал песню, полностью проникся радостью и оптимизмом раннего майского утра.

Потом почувствовал, как меня взяли за плечи, за спину и за ноги и куда-то переложили. Видимо, на носилки. А после понял, что оказался в салоне довольно большого автомобиля.

— В училище музыку включили, — причитал незнакомый голос, явно принадлежащий пожилой женщине. — Ребята должны были на демонстрацию собираться, а тут такое… Эх…

— Вы бы, мать, лучше собирали вещи и уезжали. В районе ремонтного завода дамбу прорвало, топит вовсю, — уже знакомый недовольный и тревожный голос принадлежал доктору. — И тут река из берегов выйдет, вопрос времени.

— Собралась уже, милок! Зять за машиной ушёл, скоро поедем, — пожилая женщина совсем не обиделась на резковатый тон врача. — Вот, фотоаппарат возьмите, он у парня с собой был.

— Точно его? — усомнился доктор.

— Точно, точно! Он, парень-то, бродил тут, фотографировал берег и высокую воду, когда тот мальчишка в воду упал. Парень фотоаппарат бросил, нырнул. Вытащил мальчонку-то, и тому хоть бы что, а сам упал без сознания! И куда родители смотрят, зачем ребятишек в такое время одних отпускать…

— Ладно, мать, пора нам. Сейчас милиция приедет, передадите им фотоаппарат и вот эту выписку. Тут всё написано о том, что случилось, и куда мы увезли героя. Они всё равно будут беседовать со всеми, и с ним тоже, когда он в себя придёт.

Кто герой, я⁈ И что за фотоаппарат? Если я когда-то что-то и фотографировал, то максимум на смартфон…

Но додумать эту мысль я не успел. Двери захлопнулись, машина взяла с места, а я опять провалился в темноту и безвременье.

Очнулся ещё в реанимации, в тот же день, ближе к вечеру. После меня перевели в палату интенсивной терапии, где я, по ощущениям, провёл ещё пару дней. Думать и размышлять было особо некогда, а чувствовал я себя неважно. Заново учиться дышать, как выяснилось, не слишком приятно и ни разу не романтично. Да ещё тяжесть в голове не отступала.

А потом стало как-то резко легче, и вскоре меня перевели в неврологию, под наблюдение.

В течение всего этого времени я не мог отделаться от мысли, что как будто нахожусь в старом советском кино. Меня смущали ретро-обстановка в больнице, медицинское оборудование, униформа врачей и персонала. Кроме того, я никак не мог понять, с какой стати та бабушка говорила о фотоаппарате, и почему меня назвали героем.

Как меня извлекли из затонувшей арендованной машины, и куда делись мои преследователи? Хотя… С ними-то как раз всё ясно, дело сделали и свалили. Но получается, что были свидетели произошедшего? Поверить в то, что выбрался сам, я не мог. Как и в историю со спасением ребёнка.

А ещё меня тут, в больнице, уже несколько раз назвали Валерием Александровичем.

Разумеется, я делал вид, что ничего странного со мной не происходит, и не задавал вопросов. Решил молча вести наблюдение и собирать информацию, иначе врачи сочтут, что у меня когнитивные нарушения, и тогда можно загреметь совсем в другое место.

В общую палату в неврологии меня привезли на каталке, но доктор, — суровая дама средних лет в очках с толстыми стёклами и со старомодной причёской, — сказала, что я могу потихоньку вставать и ходить. Что я и сделал, решив, что пора уже самостоятельно наведаться в отхожее место, ибо я не немощный.

— Помочь?

Увидев, что я сел, с соседней кровати приподнялся молодой и светловолосый вихрастый парень. Его круглые голубые глаза светились сочувствием.

— Нет, спасибо, — помотал я головой. — Врач разрешила, значит, нужно пытаться самому.

Я впервые за прошедшие дни отважился на столь длинную фразу и окончательно убедился, что мой голос звучит по-другому. До этого только подозревал. По-прежнему хрипловато, да. Но раньше эта хрипотца была особенностью тембра, а теперь казалась временной, следствием произошедшего со мной. И в целом голос казался чуть выше и звонче, хотя по-прежнему оставался баритоном.

Держась за стену, я добрёл до выхода из палаты, открыл старомодную белую дверь и оказался в коридоре, стены которого были выкрашены в бледно-зелёный цвет. Но не полностью, не до потолка, а лишь до середины. Дальше стены и потолок были белёными.

К счастью, туалет обнаружился неподалёку. Также к счастью там было чисто и не пахло ничем, кроме хлорки, но в целом обстановка мало отличалась от всех остальных помещений: мутно-зелёные деревянные двери и такого же оттенка стены (до середины), смывной бачок вверху, без кнопки, с висящей то ли тонкой цепью, то ли верёвкой для смыва.

Потом я подошёл к металлической раковине, открыл кран, крутанув белый пластмассовый «барашек», и… замер, глянув в висящее прямо передо мной небольшое зеркало.

Блин. Может, у меня и вправду когнитивные нарушения? Время, проведённое под водой, даром не прошло?

Из зеркала на меня смотрел молодой незнакомец.

— Это что ещё за пупсик? — всё тем же чужим голосом спросил я и коснулся покрывшейся тёмной щетиной щеки.

Отражение всё повторило за мной точь-в-точь. Значит, это я⁈ Как такое возможно?

Я видел в зеркале парня лет двадцати с аккуратно подстриженными тёмно-русыми волосами и большими карими глазами. У меня волосы намного темнее, почти чёрные, жёсткие, немного вьющиеся. Кожа более смуглая, глаза меньше и темнее, ближе к чёрным. И щетина не такая. Тут видно, что человек обычно гладко выбрит, а сейчас просто оброс. А я всегда пользуюсь триммером и намеренно поддерживаю стильную небритость. К тому же, черты лица у меня намного резче.

И тем не менее. Тот, кто смотрит сейчас на меня из зеркала, спас тонущего ребёнка, рискуя собственной жизнью. А я… Кем я являюсь по жизни? Или являлся…

Посмотрел на свои руки, некогда покрытые густой тёмной растительностью. Руки тоже другие, обычные, с аккуратно подстриженными ногтями. Пальцы длиннее, чем раньше, запястья у́же. Но всё же вполне сильные мужские руки. Это обстоятельство меня немного примирило с другими переменами. Осталось только разобраться, что, собственно, происходит.

Вернувшись в палату, я сел на кровать и окинул взглядом прикроватную тумбочку. На ней лежали какие-то выписки, и я торопливо схватил их, покосившись на соседа по палате. К счастью, парень лежал и читал книгу, не обращая на меня внимания. На тумбочке рядом с его кроватью не было ни смартфона, ни планшета, ни наушников. В общем, ни одного из постоянных спутников любого представителя нашего поколения.

Выписки принадлежали некоему Полетаеву Валерию Александровичу, родившемуся четвёртого марта тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.

«Ну это по-любому не моё», — мысленно успокоил я себя, старательно игнорируя то факт, что ко мне несколько раз обращались в больнице как к Валерию Александровичу.

Мне всего двадцать четыре, в следующем месяце исполнится двадцать пять. Никак не семьдесят. Ну и пусть диагноз такой же, но ведь остальное…

Мой взгляд скользнул ниже, и я увидел информацию о том, как первого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года Полетаев Валерий Александрович едва не утонул, спасая из воды подростка.

Стало тревожно и… страшно, что уж греха таить! Особенно после того, как я прочитал, что выписка оформлена четвёртого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

— Извини, — откашлявшись, я всё же обратился к соседу. — А что там… в городе вообще происходит? И как тебя зовут?

Блондин моментально подскочил, отложил книгу и сел на кровати. Чувствовалось, что ему очень хочется поговорить. Совсем юный, школьник или студент.

— Я Лёха, — охотно сообщил он. — А ты Валера, я уже знаю.

К счастью, я был избавлен хотя бы от дилеммы: как представиться.

— Учишься? — поинтересовался я осторожно.

— Да, в училище, на сварщика, — кивнул Лёха. — Загремел сюда с сотрясением, пятый день тут, всё пропустил, блин!

— А что пропустил?

— Как что? — круглые глаза парня стали ещё круглее и больше. — Да там такое… Говорят, самое большое наводнение в Алексеевске за всю историю. Всю нижнюю часть города затопило, частные дома вообще по самые крыши!

Я по инерции глянул на тумбочку в поисках смартфона, решил поискать информацию о наводнении. Смартфона не было. Утонул, наверно, кто ж его будет искать? Как меня-то ещё достали из воды! Хотя… Всё же та бабушка наверняка сказала, что я сам выбрался.

Попытался вспомнить всё, что знал о наводнениях, и вспомнил… Мама рассказывала о том, что за год до её рождения в нашем крае произошло самое масштабное наводнение. За год. Значит, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году.

Что происходит? Я вполуха слушал рассуждения Лёхи, а сам в тысячный раз безрезультатно задавал себе один и тот же вопрос. Что, чёрт возьми, происходит⁈

В разгар нашей с Лёхой беседы, больше напоминающей монолог соседа, двери в палату открылись и заглянула та самая строгая врач.

— Полетаев, к тебе пришли. Мама и тётя.

«Час от часу не легче», — обречённо подумал я, глядя на появившихся в дверях двух женщин средних лет.

Они были очень похожи друг на друга: обе среднего роста, белокожие, со светло-карими глазами, веснушками на носу и короткими завитыми русыми волосами. Только одна чуть моложе второй, а вторая чуть полнее первой. Чёрт. И как я должен понять, кто из них — мама, в кто — тётя⁈ Надежда на то, что они меня не узнают, растаяла тут же, не успев появиться. Узнали. Обе смотрели с обожанием, восторгом, отчаянием и болью.

Я уже решил для себя, что в самом деле всё ещё нахожусь в реанимации и вижу странный реалистичный сон, потому на всякий случай ничему не удивлялся.

К тому же мне повезло, поскольку обе посетительницы одновременно шагнули ко мне и взволнованно заговорили.

— Сынок! — заплакала та, что помоложе и чуть стройнее.

А ещё у неё волосы немного светлее и короче, чем у второй.

— Валерик! — а вот голос оказался чуть выше у «тёти», более пышной и с бо́льшим количеством веснушек, которыми были усыпаны даже полные руки, видневшиеся из рукавов белого халата.

В следущий момент меня начали обнимать сразу с двух сторон, а я, помимо непривычного для меня смущения, почувствовал божественный запах выпечки из чьей-то сумки. Желудок моментально скрутило голодным спазмом, и даже в глазах потемнело.

— Как ты? Всё хорошо?

— Голова не болит? Дышишь как? Не кашляешь?

Концентрация переживаний за меня, искренней заботы и любви была настолько сильной, что я на время забыл о голоде и о невероятном аромате. А ещё в этот момент моя теория о сне разлетелась в пух и прах, и мне стало страшно.

Ведь еслиздесь сейчас я, то настоящий Валерий Александрович Полетаев, их «Валера» и «Валерик»… он…

И тут я понял, что никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не смогу сказать правду (и не потому, что мне не поверят, сочтут сумасшедшим). Тем более, этим двум женщинам, взирающим на меня с обожанием, невыносимым облегчением и надеждой. Я останусьих Валерой так долго, как мне позволит судьба. К тому же, другого выхода у меня всё равно нет, как и возможности что-либо изменить в лучшую сторону. А в худшую сам не хочу менять. Это слишком жестоко.

— Сегодня уже всё хорошо… родные мои, — хрипло выдавил я и увидел, как «тётя» смахнула слёзы. — Только голос пока не восстановился. И… я не очень хорошо помню, как всё произошло, так что не пугайтесь, это… норма. Доктор сказала, что мозг не пострадал, потому все функции полностью восстановятся, но не сразу… со временем.

— Вот и ладно, вот и хорошо, — зачастила «мама», кивая и прижимая тёплые ладони к моим щекам.

Лёха смущённо покашлял и тактично удалился из палаты, подмигнув мне от двери.

— Совсем мы тебя заговорили! — воскликнула «тётя» и начала открывать объёмную сумку из коричневой плащовки. — Мы тут принесли тебе… Вот, сначала это, потом остальное.

И перед моим взором появился источник того самого аппетитного аромата: приличных размеров эмалированная миска, накрытая белоснежной марлей.

— Пирожки твои любимые. С зелёным луком и яйцом, а ещё с картошкой и рыбными консервами, — сообщила «мама».

— Спасибо!

Я так и сидел с миской в руках. Вот и узнал, какие пирожки люблю, оказывается. Просто раньше для меня никто и никогда их не пёк; я покупал казённые, в пекарнях и сетевых супермаркетах. Мама умела готовить только самые простые блюда, а сам я вообще не имею склонности к кулинарии.

— Поставь на тумбочку, ешь, пока тёплые, — распорядилась «тётя». — Жаль, не получится поесть как ты любишь, с растопленным сливочным маслом и солью. Ну ничего, потом, когда вернёшься домой, всё наверстаешь!

С растопленным маслом и солью? Обалдеть!

Я убрал марлю, взял небольшой румяный пирог и откусил. Внутри него оказалось пюре с консервами и луком, но это было настолько вкусно, что мне стоило огромных усилий не зарычать от восторга.

Память вернулась, когда в моей топке исчезли четыре пирога.

— Вы тоже ешьте! Что я в одного-то?

— Мы дома поели, — махнула рукой «мама», с нежностью глядя на то, как я жру.

А я именножрал, не мог остановиться.

— С соседом поделись, если самому много будет, — посоветовала «тётя».

— Угу, — неопределённо кивнул я, зажёвывая очередной пирог.

У меня были большие сомнения в том, что мне «самому много будет», но озвучивать это я не стал.

— Вот тут кефир и молоко, завтра ещё принесём, — «мама» выставила на тумбочку две стеклянные бутылки.

Одна бутылка была с крышкой из зелёной фольги, а вторая — из серебристой.

— Ещё завтра принесём бульон, отварную курочку и чайный гриб, как раз готов будет.

Чайный гриб? То есть, он реально существует? Это не прикол из инета? Кажется, я уже начал ждать завтрашний день.

— Вот тут одежда, два полотенца чистых, мыло в мыльнице, зубная паста и щётка. И бритва твоя.

Я уставился на плоскую коробочку с надписью «Агидель». В смысле? Валера брился электрической бритвой? У меня никогда не было ничего подобного, всегда только станок и триммер. Что ж, придётся осваивать нечто новое… Точнее, хорошо забытое старое.

— Спасибо, — я постарался улыбнуться как можно более тепло и искренне, а моя рука как-то сама собой потянулась к бутылке с молоком.

— Как в городе обстановка? — осторожно поинтересовался, когда молока осталось наполовину.

— Низ весь затопило, — вздохнула «мама». — Все сюда перебрались, на гору, в верхнюю часть города.

— А у нас как?

— Нормально, — кивнула «тётя». — Сюда-то не поднимется уж.

— А почему так получилось? Не предотвратили наводнение почему? — спросил я, чтобы поддержать разговор и избежать опасных для меня тем.

— Строили дамбы и укрепляли ещё потом, ты ведь знаешь, но всё прорвало, — охотно пояснила «тётя». — Хорошо хоть без жертв!

— Зима-то ведь какая была! — подхватила «мама».

— Да-а-а, зима-то, конечно… — промямлил я, абсолютно не представляя, какой же была зима.

— В новый год, помнишь, минус сорок девять было? — «мама», к счастью, не почувствовала моего замешательства. — Земля промёрзла. А потом, весной, резко потеплело, и всё…

Повисла пауза, но я, хоть и был увлечён поеданием очередного пирога, заметил, как мои гостьи нерешительно переглянулись.

— Я к Ане в парикмахерскую ходила, — видимо, всё же решилась «мама». — Рассказала, что с тобой случилось. Да и в газете писали о твоём поступке, в «Искре». Ты же подрабатываешь у них.

Так. Час от часу не легче! Оказывается, я подрабатываю в газете, да ещё и стал героем какой-то публикации! Но даже не это самое удивительное, а присутствие в моей нынешней жизни некоей Ани из парикмахерской.

— И что Аня? — неопределённо поинтересовался я.

— Да ну её! — «тётя» схватила меня за руку. — Не нужна тебе эта вертихвостка! Было бы, из-за кого переживать! Хлебнёт ещё! Где она найдёт другого такого, как ты? Непьющего, некурящего? Порядочного? И человека ты спас! Тем более, ребёнка!

Ага. Значит, Аня не оценила Валеру, ясно. И он переживал. Интересно, что за Аня? Стоит ли она тех переживаний? Сомнительно. Я в принципе никогда не переживал ни из-за одной женщины, кроме мамы. А тут ещё, говорят, «вертихвостка» какая-то…

Вдруг я замер, не додумав мысль. Понял вдруг, что нахожусь в больнице уже несколько дней и… совсем не хочу курить. А раньше полторы пачки в сутки были моей реальностью!

Что же получается? Зависимость была физиологической, а не психологической? И теперь, оказавшись в чужом организме, я избавился от неё? Ну и ну!

Совершение мной открытия в прямом эфире было прервано появлением ещё одного действующего лица. В дверях возник… нет, не полицейский. Это был милиционер, как раз такой, каких мне доводилось видеть в старых фильмах.

— Добрый день, — хорошо поставленным, но совсем молодым голосом отрапортовал визитёр. — Старший лейтенант Коньков. Мне сказали, что я уже могу побеседовать с вами, Валерий Александрович!

— А можно мы тоже поприсутствуем? — спросила более бойкая «тётя». — Я тётя Валерия, Полетаева Алевтина Феоктистовна. А это его мама, Полетаева Наталья Феоктистовна.

— Можно, конечно, — кивнул старший лейтенант, снял фуражку, прошёл в палату и сел на стул неподалёку от кровати. — Вот, Валерий Александрович, возвращаю ваш фотоаппарат.

Он снял с плеча тонкий коричневый ремень, к которому был прикреплён довольно объёмный футляр.

— Спасибо, — откашлявшись, я взял футляр и почувствовал вдруг, что делал это тысячи раз.

Я знаю, что нужно делать с предметом, который оказался в моих руках. Я профессиональный фотограф? А ещё я теперь знаю, как зовут моих маму и тётю. Я мысленно отказался от кавычек. Интересно, а отец у Валерия есть?

Мозг быстро обрабатывал полученную информацию. Алевтина Феоктистовна и Наталья Феоктистовна — явно родные сёстры. Помимо большого внешнего сходства, у них фамилия одна, общая, значит, девичья, данная при рождении. То есть, с большой долей вероятности они обе не замужем, во всяком случае, официально. А ведь Алевтине Феоктистовне наверняка уже за пятьдесят, да и Наталья Феоктистовна ненамного моложе.

Ту же фамилию носил Валерий, а теперь, судя по всему, ношу я. Из этого следует, что отца у меня нет. Во всяком случае, в пределах видимости. Скорее всего, отца в полном смысле этого слова никогда и не было. Выходит, Валерия вырастили мама и тётя?

Женское воспитание, как и у меня. Но ни я, ни он не представляли собой такое распространённое явление, как «сыночка-корзиночка». Я не знал Валерия, но уверен, что слабак и мямля точно не смог бы совершить то, что совершил Полетаев. Даже несмотря на страдания по какой-то мутной и подозрительной Ане, он был настоящим мужчиной.

Коньков встал, положил фуражку на подоконник, вернулся и, вновь устроившись на старом деревянном стуле, открыл замок на тёмно-коричневой дерматиновой папке.

— Вот, Валерий Александрович, — откашлявшись, с некоторой торжественностью в голосе заговорил он, — благодарность за ваш геройский поступок.

Он протянул мне тонкую картонную папку, и мама опять начала плакать.

— Всё, что могу в пределах своих полномочий, — продолжил Коньков. — Я ваш участковый. Но в данный момент оформляются документы для награждения вас за спасение утопающего, это точно.

— Да что вы, не надо! — пробормотал я, чувствуя, как моё лицо краснеет.

Неужели мне стыдно и неловко? Мне, человеку, который в принципе не имеет в обиходе таких понятий, как стыд и неловкость!

— Это не я решил, Валерий Александрович! — покрутил круглой головой Коньков.

Он был светловолосым, со светлыми ресницами и бровями и весёлыми голубыми глазами. А по возрасту — мой ровесник, точно не старше. Возможно, даже моложе.

— А как к вам можно обращаться? — поинтересовалась у посетителя дотошная тётя.

— Можно «товарищ старший лейтенант», — пожал плечами Коньков, — а можно Леонид Петрович. У меня простое имя, а вот у вас очень интересное и необычное.

Я с усмешкой посмотрел на участкового: несмотря на молодость и напускную важность, комплименты дамам делать умеет, пусть и не самые изысканные.

— Спасибо, — лицо тёти слегка порозовело от удовольствия. — Да, нашего с Наташей отца так необычно звали: Феоктист. И человеком он был необычным. Родился в прошлом веке, прошёл Японскую и Первую мировую, был одним из первых в городе революционеров, а потом организовал коммуну для беспризорных детей. Женился поздно, в пятьдесят четыре года, да и маме на момент их свадьбы было тридцать шесть. Очень поздно для замужества по тем временам. Ой, простите, заговорила я вас. Вот, Леонид Петрович, угощайтесь!

Тётушка всё же нашла применение моим пирогам! Ну да ладно уж… А вот о том, что рассказ о родственниках закончился, я очень сожалел, — хотелось узнать побольше об истории моей нынешней семьи.

— Спасибо вам, не откажусь, — скромно ответил Коньков и взял пирожок. — А вы, Валерий Александрович, пока расскажите, пожалуйста, обо всём, что помните о происшествии.

Я в общих чертах воспроизвёл то, что мне удалось почерпнуть из разговоров окружающих. К счастью, мой весьма скудный рассказ ни у кого не вызвал подозрений.

Вскоре старший лейтенант откланялся, а следом за ним начали собираться и мама с тётей.

На следующий день мне и вправду принесли бульон в небольшой кастрюльке, обёрнутой полосатым махровым полотенцем, отварную курицу, завёрнутую в фольгу, потрясающего вкуса хлеб и какую-то мутноватую жидкость в стеклянной бутылке. Бутылка была литровая; судя по потёртой этикетке, из-под вермута.

Сначала я с сомнением и недоверием отнёсся к настойке чайного гриба, но когда распробовал его терпкий кисло-сладкий вкус, остановиться уже не мог, и к вечеру всё выпил.

Никакой из самых популярных напитковмоего времени и рядом не стоял. Лавандовый раф на альтернативном молоке, тыквенный латте и чай матча нервно курили в сторонке.

…Мама и тётя приходили ежедневно, и постепенно я начал владеть хотя бы базовой информацией о жизни Валерия и его немногочисленной семьи. Например, узнал о том, что мама работает бухгалтером в городском отделе народного образования. Тётя тоже связана с педагогикой, но не опосредованно, как мама, а напрямую: работает воспитателем в яслях. Также в процессе разговоров выяснилось, что мы и вправду живём втроём. Других близких родственников у нас нет, а с дальними практически не общаемся, поскольку они очень уж дальние и по крови, и территориально.

Когда меня выписали, вода почти полностью ушла из затопленных микрорайонов города. Оказалось, что живу я теперь в Алексеевске (который, как выяснилось, мало изменился за прошедшие до моегопрежнего времени сорок пять лет), в микрорайоне, именуемом «Стадион».

Стандартная пятиэтажка из белого кирпича, четвёртый этаж. В квартире, состоящей из трёх небольших комнат, идеальный порядок.

Оставшись один в «своей» комнате, я первым делом начал рассматривать фотографии, висящие на стенах. Природа, городские пейзажи, портреты. Всё в чёрно-белом исполнении. И очень даже неплохо. Даже я, будучи полным дилетантом, понимал, что Валерий Александрович был хорошим фотографом, настоящим. Он явно уделял внимание и свету, и композиции, и выразительным средствам.

С одного из портретов на меня смотрела молодая незнакомка. У девушки были светлые волосы длиной чуть ниже плеч и карие глаза, обрамлённые довольно длинными ярко накрашенными ресницами. Небольшой, немного курносый нос, капризный кукольный рот, нежные щёки.

— Это и есть Аня? — скорее констатировал, чем спросил я сам у себя и начал снимать портрет со стены.

Нужно будет осторожно выведать, в каком именно салоне трудится Аня, чтобы встретиться и порвать с ней. Именно так, чтобы Валерий поставил точку в отношениях. Можно было бы, конечно, позабавиться, но я почему-то был уверен, что у Валерия и Анны дела настолько далеко не зашли.

Поскольку я до сих пор находился на больничном листе, много времени посвящал изучению городка, посещал редко (по сравнению с моим временем) встречающиеся магазины и ещё более редко встречающиеся кафе и столовые. Деньги у меня были, в «моей» комнате в одном из шкафов обнаружилось небольшое потёртое портмоне. К тому же, надо было привыкать к новым реалиям и учиться ориентироваться.

То, что портмоне явно принадлежало Валере, подтверждал следующий факт: за прозрачную плотную плёнку была вставлена маленькая фотография всё той же блондинки. Я достал фотографию и закинул в выдвижной ящик письменного стола.

А ещё через пару дней я стоял у синей двери с большой вывеской, гласившей, что за дверью находится парикмахерская «Силуэт».

За синей дверью была ещё одна, менее внушительная, и далее я оказался в довольно просторном помещении. По левую и по правую руку от меня располагались приоткрытые белые двери, которые вели в мужской и женский залы, а прямо напротив под какими-то абажурами сидели две женщины в пёстрых платьях. Странные конструкции, похожие на гигантские настольные лампы, были, казалось, надеты прямо на головы.

Почему я был уверен, что Анна работает в мужском зале? Сам не знаю, поскольку тётя Аля, от которой я получил информацию о месте работы «моей зазнобы», ничего конкретного о специализации не говорила. Зато это странное словечко «зазноба» выдала именно тётушка. Что ещё за «зазноба»? На занозу похоже…

Судя по всему, парикмахерская пользовалась большой популярностью; в «моём» времени она бы гордо именовалась салоном, не иначе. А на месте дам, сидящих под абажурами, располагался бы ресепшн. А ещё на стене висел бы огромный портрет девушки, похожей на инопланетянку.

Заглянув в женский зал, увидел три кресла, в которых сидели клиентки, и спины трёх мастеров. Плюс две клиентки под абажурами. Нехило!

Одна из мастериц, заметив меня в зеркале, чуть повернулась и стрельнула весёлым взглядом светлых глаз.

— Заблудился, Валерик? Твоей тут нет. Хотя… было бы желание!

Она подмигнула и рассмеялась. Обе её коллеги вторили ей.

— Решил просто пожелать хорошего дня, девочки, — усмехнулся я и подмигнул в ответ.

Смех стих, и на меня уставились три пары удивлённых глаз. Не стал ожидать дальнейшего развития событий, скрылся за дверью.

Итак, судя по их реакции на моё «смелое» заявление, я должен был смешаться и покраснеть, как институтка перед красавцем-студентом.

Ага, сейчас. Отвыкайте, милые! А хотя… как угодно, ведь я появился здесь в первый и в последний раз.

В мужском зале было два кресла, и около одного из них колдовала над чьей-то шевелюрой дородная ярко-рыжая женщина лет пятидесяти. Во втором кресле, закинув ногу на ногу, сидела давешняя крашеная блондиночка с фотографии в комнате Валеры. Анна листала какой-то журнал и не сразу заметила меня.

Вероятнее всего, прекрасно слышала, как надо мной ржали в женском зале, а теперь изображала скучающее равнодушие. Её напарница, кашлянув, тихо сказала:

— Аня, к тебе пришли.

Блондинка вскинула голову, и в её карих глазах отразилась безмерная усталость. Однако эта усталость тут же сменилась удивлением, как только Анна посмотрела на мои руки. Понятно. Не обнаружила в моих руках привычного «веника», состоящего из цветочков? Вот и отлично!

— Привет, Аня! — спокойно кивнул я. — Ты свободна?

— Приве-е-ет, Валера-а-а, — протянула она чуть обиженно и слегка капризно. — Через десять минут придут по записи.

— Я не стричься. Поговорить хочу. Можешь уделить мне пару минут?

Тяжело вздохнув и покосившись на коллегу, Аня грациозно поднялась из кресла, отложила журнал и красиво потянулась. На меня эти манипуляции не произвели ровным счётом никакого впечатления, а у парня, сидящего в соседнем кресле, дёрнулся кадык, и глаза прибавились вдвое.

Мы вышли на улицу, и я решил сразу начать с главного, поскольку всё это шоу успело мне до чёртиков надоесть.

— Аня, я хочу попросить у тебя прощения за своё назойливое поведение. Этого больше не повторится, обещаю.

Не очень широкий ясный лоб девушки наморщился, а в тёмных глазах мелькнула растерянность.

— Что? — спросила она.

Похоже, не слишком умна, мягко говоря. Ох, Валера-Валера! Любовь слепа…

— В общем, я пришёл, чтобы попрощаться.

— Ты что, уезжаешь? — почти без жеманства спросила Анна. — Завербовался? Куда?

— Нет, — пожал плечами я. — Вовсе нет. Никто меня не вербовал и не перевербовывал.

— А-а-а, ты обиделся из-за того, что я не приходила к тебе в больницу?

Заговорила увереннее, поскольку нашла удобоваримое для неё объяснение. Мысли о том, что её чары больше не действуют, кажется, даже не допускает.

— Понимаешь, Валера, так всё навалилось, — зачастила Анна. — Брат двоюродный демобилизовался, встречали, приехала целая толпа родственников…

— Аня, я ничуть не обиделся. Странно, с чего бы? Просто больше не буду приходить, потому что не хочу. Прощай!

Кивнув, я быстро зашагал по тропинке и вскоре повернул за угол. Мне совсем не хотелось выслушивать оправдания, даже если они реальные, а не выдуманные. Так спешил избавиться от Ани, что даже отказал себе в удовольствии поглумиться. И слово это: «Прощай!»… Вообще-то я не любитель драмы, но ради памяти Валеры сделал всё честь по чести. А сейчас шёл и вёл с ним мысленный диалог.

«Валера, давай без претензий. Нельзя становиться посмешищем! Даже ради любви. Пусть забавляются за свой счёт, не за твой! И Анюта пусть катится куда подальше. Ну глупа же? Глупа! Пустая. Очень жаль, что ты этого не видел и не чувствовал. Или не хотел замечать, сознательно игнорировал? Так даже хуже. Это ещё раз подтверждает тот факт, что любовь превращает мужчину в осла. Что „нет“⁈ Да, Валера, да!»

Я даже не задумывался, куда иду, пока не остановился перед продолговатой, довольно широкой вертикальной вывеской. Крупные чёрные буквы складывались в слово «Фотография». Итак, ноги сами привели меня к месту работы.

За тяжёлой чёрной дверью оказался маленький «предбанник» и ещё одна дверь, деревянная, покрытая прозрачным лаком. А перешагнув через порог, я словно перестал принадлежать сам себе.

Портреты на стенах и тёмно-коричневая бархатная штора на двери, ведущей в зал, стойка с альбомами… Я видел всё это в многотысячный раз, я это всёзнал! И совершенно точно дышал раньше этим воздухом. Знал я и о том, кто сейчас появится из-за длинной и плотной коричневой шторы.

Странно, почему вместе с телом Валерия я получил в наследство его профессию и даже профессиональную «память»? Есть ли в этом какой-то смысл?

Додумать не успел, потому что раздались негромкие и не очень ровные шаги, и штора отодвинулась.

— Здравствуйте, Аристарх Игнатьевич! — произнёс мой рот.

— Валерик! — сухонький старик с густыми седыми волосами и кустистыми бровями поднял на лоб очки, шагнул ко мне, припадая на левую ногу, и обнял меня. — Прости меня, старого пня! Пока собрался к тебе в больницу, тебя выписали, а домой постеснялся идти, беспокоить. Как твои дела? Как здоровье?

— Всё хорошо, Аристарх Игнатьевич! Спасибо вам за заботу. Что мне сделается? Скоро смогу приступить к работе.

— Как я рад! Очень рад! Тяжеловато мне тут одному, возраст, сам понимаешь!

— Да какой там у вас возраст, — улыбнулся я.

Почему-то я не знал наверняка, сколько старику лет, и вообще ничего о нём не знал, кроме имени и профессиональной принадлежности. Он был для меня частью этой студии, в которой, как я понял, была сосредоточена бо́льшая часть жизни Валерия.

Мы ещё немного поболтали с Аристархом Игнатьевичем, и я отправился домой. Сегодня у меня было ещё одно дело. Пока никого нет дома, собирался посмотреть семейные альбомы и документы.

…Жизнь постепенно налаживалась, я почти полностью привык к новому положению вещей. Освоился в Алексеевске сорокапятилетней «давности», почти перестал чувствовать нелогичную вину перед Валерием за то, что купаюсь в любви и заботе его мамы и тётушки. Больше всего меня напрягала перспектива наступления того момента, когда нужно будет приступить к работе, но, как выяснилось, тело Валерия полностью сохранило профессиональные навыки. Я знал, как не засветить плёнку, разбирался в реактивах и был твёрд в соблюдении последовательности действий. А это вам не на смартфон фотографировать… Работа была очень кропотливая, требующая огромной концентрации и повышенного внимания. Но мне это даже нравилось, как и то, что я себе принадлежу и одновременно не принадлежу. Странно, но я начал получать реальное удовольствие от новой жизни и новых возможностей!

Но однажды, спустя недели три после того, как я вышел с больничного, случилось ещё кое-что. Это было одновременно неожиданно и очень пугающе, но в то же время, необыкновенно взбудоражило и взбодрило меня.

Было во всех отношениях чудесное летнее утро, но моё настроение оставляло желать много лучшего. Причиной того, что я пребывал не в духе, стало состоявшееся накануне награждение за спасение утопающего. Я получил медаль Валерия, и этот факт вновь заставил меня рефлексировать и грызть себя за то, что я, пусть и не по своей воле, занимаю чужое место.

«Кто и почему распорядился именно так?» — эта мысль на все лады звучала в моей голове, пока я готовил студию к рабочему дню. И чем дольше думал, тем больше приходил к выводу, что я здесь и сейчас нахожусь не просто так. Кажется, у того, кто решает наши судьбы, есть на мой счёт какие-то планы. Вот как узнать, какие именно… И понравится ли мне то, что я узнаю?

Потом начался рабочий день, и меня немного отпустило. Аристарх Игнатьевич ушёл в отпуск, потому сидеть без дела мне точно не приходилось.

С утра в основном шли фотографироваться на документы какие-то хмурые люди, будто не замечающие лета, но после обеда судьба решила улыбнуться мне: пришли фотографироваться три подружки лет двадцати.

Вот они точно были хороши, как летнее утро! Особенно одна из них. Подруги называли её Лёля. У неё были огромные оленьи глаза янтарного оттенка, длинные русые волосы, очень белая кожа и веснушки на носу. Рост чуть выше среднего, стройная фигура, красивая осанка. Подруги тоже были очень милые, но всё же не настолько.

Девчонки без умолку болтали, и я много чего успел узнать. Одна из подружек, блондинка по имени Таня, — студентка Политехнического института, и она приехала на каникулы в Алексеевск. Собственно, по этому поводу подруги и решили запечатлеть себя на фото, — давно не виделись. Вторая подруга, невысокая рыженькая Катя, работает в магазине «Радиотовары». А третья и самая красивая, та самая Лёля, — медсестра в одной из поликлиник.

Градус моего настроения резко поднялся. Мы с девчонками болтали и перешучивались, и мне даже удалось вспомнить впервые за прошедшие полтора месяца, что я всё-таки мужчина. Раньше, с моих лет семнадцати, в моей жизни всегда было много женщин, даже чересчур, но ни одна из них не задерживалась надолго. И такой чистой радости, которую я чувствовал сейчас, общение с противоположным полом мне точно не приносило.

Выяснилось, правда, что все три девушки несвободны, но моё настроение не омрачило даже это, ведь ничего серьёзного и судьбоносного в плане личной жизни я пока не планировал. А любоваться чисто эстетически, общаться и заряжаться от молодых-красивых позитивом никому не запрещено. Ну мне-то точно.

Вполне предсказуемо у красавицы-Лёли была какая-то загадочная любовная история, на которую намекали подруги. Девушка вроде как ждала друга из армии, но при этом у неё намечался роман с другим мужчиной, более взрослым. Конечно, это не есть хорошо, но и я не полиция нравов, чтобы лезть в чужие дела.

— А как вас зовут? — поинтересовалась бойкая Татьяна, когда я расставлял девушек для очередного снимка.

— Валера, — улыбнулся я, стараясь выглядеть в меру застенчивым и смущённым. — И можно на «ты».

— А почему ты не говоришь: «Внимание, сейчас вылетит птичка»? — кокетливо спросила Лёля.

— Виноват, исправлюсь, — слегка поклонился я.

Кажется, Катя была самой скромной из подруг, поскольку её голоса я практически не слышал, она лишь застенчиво улыбалась.

Мне было даже немного жаль, когда девушки ушли. Они ушли, а хорошее настроение так и осталось со мной до конца рабочего дня.

Вечером посетителей не было, потому я решил заняться проявкой закончившейся плёнки и печатью фотографий. Закрыл студию на полчаса раньше, ушёл в небольшую тёмную комнатку и включил красную лампу.

Когда достал плёнку из фиксажа, промыл и начал просматривать, меня ждал сюрприз: кадров оказалось не тридцать шесть, а тридцать семь. Сначала решил, что ошибся, и пересчитал несколько раз, но результат оказался тот же.

Что за чертовщина? Я наверняка знал, что было отснято тридцать шесть кадров. Это была та самая плёнка, на которую я сегодня фотографировал троих весёлых подружек.

Установив плёнку на аппарате, начал на увеличении просматривать каждый кадр в отдельности и когда дошёл до пресловутого тридцать седьмого, внутри у меня всё похолодело, а волосы на голове буквально зашевелились.

Я увидел (в чёрно-белом цвете, разумеется) перевёрнутую машину. Это была «Лада» шестой модели, которую в моём теперешнем времени чаще называют «Жигули». И в одном из окон автомобиля была… Лёля. По характерной позе, очень бледному лицу и ещё некоторым признакам можно было определить, что эта поездка на «шестёрке» стала для девушки последней.

Мне стало тяжело дышать, а по спине заструился холодный пот. Я убрал плёнку, вышел из комнатки и некоторое время мерил шагами студию. Несколько раз ущипнул себя за руку, хотя в моём положении было максимально странно удивляться чему-либо.

Собравшись с силами, уговорил себя, что моё больное воображение со мной шутит, вернулся в тёмную комнатку и начал печатать фотографии.

Тридцать седьмой кадр не исчез, как бы я ни мечтал об этом. Однако, когда очередь дошла до него, вместо фотографии я увидел пустой белый лист: изображения не было. Закончив, развесил фотографии для просушки, закрыл студию и ушёл домой.

Я отказывался верить в то, что с головой у меня не всё в порядке, потому приказал себе забыть о сегодняшнем происшествии, и это мне почти удалось.

А через несколько дней одна из трёх подружек, главная хохотушка Таня пришла забирать готовые фотографии, и я едва узнал её в появившейся передо мной осунувшейся девушке с потемневшим лицом и потухшим взглядом голубых глаз.

Глядя в измученное лицо девушки, я боролся с собой. Если честно, больше всего мне хотелось сделать вид, что я ничего не замечаю. Раньше, в прежней жизни, именно так и поступил бы. Мне всегда виртуозно удавалось морально дистанцироваться от чужих проблем, отгораживаться. Единственным человеком, для которого моя душа оставалась открытой, была мама.

Но сейчас поступить привычно не получалось. Похоже, от эмпатичного и неравнодушного Валеры мне досталась не только внешность, перепало кое-что ещё.

— Татьяна, хотите чаю? — прочистив горло, торопливо выдал я.

Сделал всё возможное, совесть очистил и теперь от души надеялся, что она откажется и уйдёт. Ну не супергерой я… Даже если мне что-то и досталось от характера прежнего «владельца» моего нынешнего тела.

— Да, — кивнула девушка. — Спасибо.

— Тогда присаживайтесь вот здесь, за столик в углу.

Приказал себе собраться, а то раскис и запаниковал, как барышня. Судя по всему, самое плохое уже случилось, а потому кудахтать и хлопать крыльями поздно и бессмысленно.

— Мы же, вроде, перешли на «ты»? — тускло поинтересовалась Татьяна.

— Точно. Прости. Закрутился, забыл.

Я включил блестящий пузатый электрический чайник, который Аристарх Игнатьевич лично начищал каждую неделю, достал пачку печенья и пачку вафель «Артек», купленные сегодня в магазине-стекляшке по пути на работу.

Таня открыла коверт и начала перебирать фотографии. Из больших голубых глаз заструились слёзы. Плакала девушка беззвучно, не всхлипывала. Потом достала из накладного кармана скомканный носовой платок, вытерла лицо.

— Позавчера похоронили Лёлю. Как же это… несправедливо и неправильно! Разве могли мы подумать, что эти фотографии станут последними, где она живая⁈ И что жить ей тогда оставалось меньше суток? Мы же с семи лет… с первого класса не разлей вода. Лёля, Катя и я.

Я насыпал заварки прямо в две кружки и залил кипятком. Мы с Аристархом Игнатьевичем всегда пили чай только так.

— Прими искренние соболезнования, Таня.

Сел напротив. Конечно, она ждала вопросов, а я опять испугался и забуксовал.

— Такое не может быть справедливым, — мой голос прозвучал излишне сухо, но по-другому не получалось. — А что случилось, почему? Ведь такая молодая была, цветущая… Настоящая красавица.

— Да, — Татьяна кивнула, и её лицо вдруг просветлело. — Лёля была самой красивой в нашем классе. А может, и во всей школе. А случилось…

Девушка вновь сникла, узкие плечи опустились.

— Друг у неё появился, врач из их больницы, старше на восемь лет, разведённый. И вот на следущий день после того, как мы приходили фотографироваться, она с этим своим мужчиной и с его друзьями, супружеской парой, поехала на природу. Они и поехали-то день рождения Лёли отмечать, только раньше на день, потому что в сам день рождения её друг должен был дежурить в стационаре. На его машине поехали, на «Жигулях». И вроде не пил он, во всяком случае, так говорят. Но когда возвращались, машина въехала в столб и перевернулась. И вот у кого сотрясение, у кого рука сломана. А Лёля… единственная из всех…

Я всё окончательно понял ещё тогда, когда Таня сказала про «Жигули». Теперь осталось понять, что мне делать с этой информацией, и есть ли в произошедшем моя вина.

Ведь я увидел тридцать седьмой кадр ещё тогда, когда Лёля была жива. Но что я должен был сделать? Бежать к Татьяне, на имя которой оформлял квитанцию? Интересно, как бы меня встретили, и где бы я сейчас находился?

Мы проговорили с Татьяной больше часа. К счастью, посетителей не было, и девушка долго рассказывала мне о Лёле, об их дружбе. Потом поблагодарила за фотографии, за чай, за то, что выслушал, и ушла. Возможно, мне просто хотелось в это верить, но ушла она как будто более спокойной, чем пришла. Она ушла, а я остался один на один со своими мыслями.

Вскоре Аристарх Игнатьевич вышел из отпуска, и в первый же его рабочий день я задержался в студии. Если коллега и был удивлён моей просьбе, виду он не подал. А я попросил его, чтобы он посмотрел на аппарате ту самую плёнку.

— Сколько кадров, Аристарх Игнатьевич? — с замиранием сердца спросил я.

— Столько, сколько и должно быть, Валера, — пожал он плечами. — Тридцать шесть.

— То есть, тридцать седьмого кадра нет?

— Нет, — покачал головой Аристарх Игнатьевич и бросил на меня быстрый взгляд. В его глазах мелькнули любопытство и добрая усмешка. — Мечтаешь о тридцать седьмом кадре? Всё возможно, мой юный друг! Не исключено, что дождёшься. Но мне видеть ни разу не доводилось.

«Итак, что мы имеем? — размышлял я по пути домой. — Тридцать седьмой кадр вижу только я, и фотографию с него напечатать невозможно. И что теперь делать⁈»

Жизнь меня к такому явно не готовила. Потому теперь я больше всего на свете боялся вновь увидеть «дополнительный» кадр.

К счастью, жизнь моя состояла не только из тревог. Главным позитивным моментом, разумеется, было то, что теперь я был не один на этом свете. Конечно, я не забыл свою маму и не перестал любить её, но и Наталью Феоктистовну с Алевтиной Феоктистовной полюбил как родных. Теперь даже не представлял без них своё существование.

А ещё у меня появилась одна очень приятная знакомая. Приближался День работников торговли, бытового обслуживания населения и коммунального хозяйства, и в газете, в которой я подрабатывал, меня попросили сделать небольшой фоторепортаж.

Я хотел сфотографировать Катю, подругу Тани и покойной Лёли. Иногда забегал в «Радиотовары», и новая знакомая по мере сил помогала мне. Но оказалось, что Екатерина ушла в отпуск.

Я задумчиво бродил по самому большому магазину Алексеевска, когда увидел за прилавком книжного отдела симпатичную девушку, выражение лица которой было одновременно отсутствующим, печальным и строгим.

Неожиданно мне очень захотелось, чтобы она перестала быть такой отстранённой и улыбнулась. Я решительно шагнул в книжный отдел.

Я уже успел привыкнуть к тому, что в моём нынешнем времени продавцы в магазинах не спрашивают у покупателей: «Что вас интересует?» и не предлагают свою помощь, потому мог сколько угодно стоять у прилавка и исподтишка изучать девушку.

Очень серьёзная (даже несмотря на растерянность во взгляде), потому определить возраст достаточно точно не представлялось возможным. Но однозначно двадцать плюс. «Года двадцать два — двадцать три», — всё же решил я. Рост, если тоже определять на глаз, — около ста шестидесяти пяти сантиметров. Худощавая, лёгкая.

Стрижка короткая, но не под мальчика, а круговая. Пепельно-русые волосы чуть-чуть спускаются на изящную шею, почти закрывают аккуратные уши.

Большие серо-голубые глаза, чуть раскосые. Брови и ресницы очень тёмные, судя по всему, от природы, поскольку лицо кажется абсолютно нетронутым косметикой. Украшений тоже нет, — ни в ушах, ни на шее, ни на руках.

Кожа светло-смуглая, высокие скулы и ямочка на довольно выразительном подбородке. Узкие ладони, достаточно длинные пальцы, ногти аккуратно подстрижены, без лака.

Я сам себе удивился: никогда прежде не изучал внешность людей настолько тщательно. Память на лица у меня всегда была хорошая, — и раньше, и сейчас. К тому же, род деятельности в обеих моих жизнях располагал к наблюдательности. Но вот это «портретное» мышление… Видимо, часть «наследства» Валеры.

Однако именно в этот момент мне очень нужны были коммуникативные способности Егора, поскольку Валера, как я не без оснований предполагал, в отношениях с женщинами вёл себя излишне скромно, даже робко.

Вдоволь насмотревшись на незнакомку, которая, казалось, даже не замечала меня, я всё же решился, подошёл ближе и встал прямо напротив неё.

— Добрый день! — бейджа, разумеется, не было. — Могли бы вы мне помочь?

— Да, конечно, — кивнула девушка, выходя из оцепенения. — Какая именно книга вас интересует? Вы нашли то, что искали?

— Похоже на то, — пробормотал я. — Только не «что», а «кого».

— Извините, я не расслышала. Что вы сказали?

Длинные чёрные ресницы взметнулись вверх. Она чуть наклонилась ко мне, и я с изумлением обнаружил, что моё сердце может ускориться вот просто так, на ровном месте. Неожиданно!

— Почему вы такая печальная и сосредоточенная? — выпалил я. — Кто вас расстроил настолько сильно? Или у вас случилось что-то плохое? Но я почему-то уверен, что виной всему какой-то человек. Мужчина?

Уголки твёрдых, резко и красиво очерченных губ опустились, а между тёмными бровями появилась складка. Но я не испугался грозного вида незнакомки, смотрел на неё открыто и пристально. И она дрогнула! Кажется, что-то её очень гложет, а поделиться не с кем.

— Так кто же? — я тут же решил закрепить первый результат и добиться второго, потому односторонним волевым решением перешёл на «ты». — Твой парень?

Ресницы снова дрогнули, а глаза стали грустными.

— Нет у меня никакого парня. Вышел весь.

— Значит, я угадал. Как тебя зовут?

— Ты всегда такой наглый? — вяло и как-то нехотя возмутилась она, а я поздравил себя с прохождением второго уровня: мы уже на «ты», и пути назад нет.

— Почти, — непринуждённо пожал плечами. — Судьба робких не слишком жалует. Ну так что по поводу имени?

— Меня зовут Дина, — вздохнула она. — Ещё вопросы?

Голос мне тоже понравился, — не слишком высокий, но и не низкий, достаточно глубокий.

— Конечно, Дина! Сколько тебе лет? Хочу понять, угадал я или нет.

— В сентябре исполнится двадцать три.

— Бинго! — кивнул я.

— Что?

— Угадал, говорю.

— А тебя как зовут? — в её глазах впервые мелькнул интерес, зато искренний.

— Валера. Мне двадцать пять лет.

— Ты фотограф? — Дина указала на фотоаппарат, висящий на моей шее.

— Абсолютно верно. Работаю в «Фотографии» в Черёмушках и немного в газете. Вот сейчас как раз ищу модель, мне нужно сделать фото для репортажа ко Дню работников торговли. Поможешь?

— Я⁈ — будто даже испугалась девушка. — Нет, что ты! Я не люблю фотографироваться. Да ещё для газеты! Нет, нет! Поищи ещё, тут у нас много девушек работает, если ты ищешь именно молодую. Хотя, мне кажется, более справедливо будет сфотографировать продавца со стажем.

Я был рад достигнутому прогрессу, очень рад! Дина, кажется, полностью вышла из грустной задумчивости, глаза блестели, щёки порозовели. Она стала ещё красивее… А я не планировал сдаваться.

— Если честно, я и собирался сделать фотографии знакомой, Катерины из отдела «Радиотовары».

Почему-то уверен был, что лучший способ навести мосты в отношениях с новой знакомой — не обманывать её. Единственное, о чём я не мог рассказать, — это о том, что нахожусь в чужом теле. А больше мне нечего было скрывать, ведь Валера не дал ни одного повода стыдиться за его жизнь. Даже увлечение Аней не в счёт, ведь человеку свойственно ошибаться.

— Я знаю Катю, — кивнула Дина. — Она сейчас в отпуске.

— Вот и я о том же, — сокрушенно вздохнул я. — Потому мне и нужна помощь.

— Валера… Я понимаю, что ты не врёшь, но не могу, прости! Не хочу, чтобы моя фотография была в газете, и все смотрели.

— Давай так, Дина, — я пустился на грубую хитрость и рисковал быть посланным, но риск, как известно, — дело благородное. — Я сейчас уйду, не буду мешать тебе работать. Но к девятнадцати ноль-ноль вернусь. Провожу тебя до дома, и мы просто поболтаем. Обещаю больше не уговаривать тебя фотографироваться. Во всяком случае, уговаривать не так настойчиво.

— Я далеко живу, — смутилась девушка, но с ходу не отказалась, — на остановке «Озеро».

Итак, располагающая внешность Валеры и напористость Егора вкупе дали свои реальные плоды. Даже девушку, кажущуюся очень строгой и суровой, удалось обаять и заговорить.

— Так это же прекрасно, Дина! Дождя сегодня нет, и погода буквально создана для пеших прогулок.

В книжный отдел зашли посетители: две пожилые женщины в прямых цветастых платьях и широкополых панамах, а за ними — девочка лет десяти.

— Хорошо, договорились, — скороговоркой ответила Дина, избегая моего взгляда.

Кажется, она не поверила в то, что я приду. Что ж, придётся разочаровать её. Правда, в хорошем смысле разочаровать.

В восемнадцать пятьдесят я уже стоял у здания универмага. Цветы решил пока не приносить, чтобы не обозначать свои намерения слишком явно: это может отпугнуть Дину. Кажется, девушка переживает личную драму, потому вряд ли готова к новым отношениям. Ей сейчас гораздо больше нужна моральная поддержка, чем ухаживания. Фотоаппарат тоже не взял, чтобы морально не давить.

Да уж, раньше, будучи Егором, я никогда не думал подобные мысли. Егор умел определённо и виртуозно избегать чужих проблем. И если я не стал этого делать, значит, проблемы Дины для меня не чужие? Так получается? Или Валеры во мне становится всё больше? Даже не знаю, какой из вариантов хуже.

К счастью, появление Дины помешало мне как следует заняться самокопанием. Без светло-коричневой униформы, в которой была днём, девушка выглядела ещё более привлекательной. Даже в простой бело-голубой полосатой кофточке, невыразительной юбке чуть ниже колен и туфлях на низком каблуке она казалась мне необыкновенно прекрасной.

— Возьмёшь меня под руку? — всё же решился спросить я.

Уже знал, чтотут не принято ходить в обнимку. Даже молодые ходят либо под руку, либо держась за руки. Ну нам за ручку и тем более, в обнимку пока рано. Во всяком случае, я очень надеялся, чтопока. Вполне предсказуемо в данный момент Дина отказалась даже взять меня под руку, покачала головой.

Настаивать не решился, хотя оптимизма не терял… Тем более, у меня был план.

— Дина, — проявив мнимую покорность и послушно подстроившись под шаг девушки, хитро заговорил я, — предлагаю вместе поужинать. Ты ведь наверняка с обеда ничего не ела? Да и на обед, скорее всего, не ходила? Я тоже с утра всё по делам, на перекусах.

— Ну не знаю, — замялась моя спутница. — Я не предупредила бабушку, что задержусь. Она будет волноваться.

— Ты живёшь с бабушкой?

— Да, так получилось. Отца не стало, когда я училась в пятом классе. Через год мама вышла замуж повторно, а я не смогла жить с отчимом под одной крышей, ушла к бабушке, папиной маме. У меня есть младший брат по маме, перешёл во второй класс.

— А бабушка или дедушка со стороны мамы? Есть?

— Есть, но они живут очень далеко и с мамой почти не общаются. Мама приехала сюда по распределению и осталась здесь. А я здесь училась, окончила торговый техникум, выучилась на товароведа. Меня как сироту распределили по месту жительства, и я очень рада. Правда, работу товароведа здесь найти пока не получается, нарабатываю опыт и стаж.

Я был очень рад, что Дина оказалась довольно общительным человеком, а вовсе не такой букой, какой выглядела сначала. Пока она рассказывала о себе, я свернул именно на ту дорогу, которая вела к кафе «Уют», работающему летом до двадцати двух часов.

— А у тебя какая семья, Валера?

Мне вдруг стало очень жаль, что я не могу рассказать правду о себе, и я даже испытал чувство парадоксальной ревности по отношению к Валерию. А с другой стороны, если бы я не оказался здесь и сейчас, мы бы с Диной и вовсе не встретились…

— У меня тоже нет отца, история о нём вообще умалчивает, — улыбнулся я. — Я закончил автошколу ДОСААФ, отслужил, а потом учился на курсах, получил профессию фотографа. У меня есть замечательные мама и тётя Аля, живу пока с ними. Вот и кафе, Дина! Обещаю, что мы не задержимся надолго, а потом я провожу тебя и принесу извинения твоей бабушке, всё объясню. Кстати, как её зовут?

— Зинаида Никитична. Она всю жизнь работала учителем младших классов. Очень строгая. Хорошо, Валера, если обещаешь, давай зайдём в кафе.

Усадив Дину за столик и приказав ей спрятать подальше кошелёк, который она приготовила, я взял поднос. А через пятнадцать минут, съев салат и приступив к жаркому в горшочке, Дина рассказывала мне о причине своей грусти.

— Мы с Сашей учились в одной школе, он старше меня на год. Потом судьба развела по разным техникумам, но однажды оказались с ним в одной компании и начали встречаться. Я его два года ждала из армии. Потом он уехал на Север зарабатывать деньги на машину и на кооперативную квартиру, а вернулся неделю назад… с женой.

Дина сникла. Казалось, вот-вот заплачет, но сдержалась. А мне неистово захотелось закопать этого Сашу. Заочно я его уже ненавидел, и бо́льшая часть этого нелицеприятного чувства была основана на ревности.

— Неужели даже не предупредил? — хрипло спросил я.

— Нет, — развела руками девушка. — Ладно, меня, он и своих родителей не предупредил.

— Человек-сюрприз, — с горечью усмехнулся я. — Ну и пусть живёт со своей женой. Зачем тебе нужен такой ненадёжный товарищ?

— Бабушка так же говорит. И я думаю, что… справлюсь, — задумчиво ответила Дина. — Мне просто нужно время.

— Вот и молодец! — я почти невыносимо обрадовался тому, что Дина не намерена страдать по тому отбросу до конца жизни. — И это ещё один повод согласиться, чтобы я сфотографировал тебя для газеты. Пусть видят, что у тебя всё прекрасно, и ты ничуть не страдаешь. Приду завтра?

— Нет, Валера, извини, — покачала головой Дина. — Не обижайся только. Не хочу.

— Не обижусь, конечно, но даю тебе ещё время на подумать, пока мы будем идти до твоего дома.

— А у тебя есть девушка, Валера? — решила соскочить с темы Дина.

— Была, — практически не соврал я. — Точнее, ухаживал за одной девушкой довольно долго, но потом сам же и отказался от её завоевания. Разочаровался.

— А почему разочаровался, если не секрет?

— Понял, что она глупа, хоть и красива. А ещё… души в ней как будто нет. Ты понимаешь? Я не говорю, что она плохая, а я весь такой белый и пушистый. Я тоже человек со своими достоинствами и недостатками. Но не нашёл в ней того, что искал, так получилось. Не совпали, как говорится.

Боже, и где я только этого нахватался? Будучи Егором, вообще никогда не интересовался настолько тонкими материями.

— Странный вы народ — мужчины, — задумчиво улыбнулась Дина.

— Почему это? — выпрямился я. — Мне кажется, наоборот, мы проще устроены, чем женщины.

— Одному душа нужна, а другому подавай… другое, — девушка вспыхнула, видимо, поняв, что сказала лишнее, слишком разоткровенничалась.

Вот оно что! Выходит, бывший не получил от Дины то, чего добивался, и нашёл это в другом месте. Что я могу сказать? Он сам сделал свой выбор и упустил лучшую в мире девушку. Пожалуй, можно его не закапывать, пусть живёт. Он уже наказан.

Разумеется, вслух я ничего такого не сказал и вообще перевёл разговор в безопасное русло, чтобы не смущать Дину.

…Когда мы подошли к двухэтажному кирпичному дому, в котором жила Дина, увидели сидящих на скамейке у подъезда трёх пожилых женщин.

— Вот и твоя пропажа нашлась, Никитична, — хитро сказала старушка в белом с цветами платочке, глядя на сидящую по центру довольно высокую худощавую женщину с короткими, окрашенными в медный оттенок кудряшками.

— Здравствуйте, Зинаида Никитична, — внушительно и твёрдо начал я и добавил, посмотрев на двух других женщин: — Добрый вечер! Меня зовут Валерий Полетаев.

Они ответили вразнобой, но дружелюбно, хотя небольшие карие глаза Зинаиды Никитичны пристально и изучающе смотрели на меня из-за стёкол очков.

— Простите, что задержал Дину, — разливался я соловьём. — Мы немного погуляли, зашли в кафе. Но я сразу пообещал, что провожу её до дома.

— Ну ладно, раз уж так, — кивнула бабушка Дины.

— Дело-то молодое, понимаем, конечно! — поддакнула третья женщина.

— Надеялся, что уговорю Дину сфотографироваться для статьи в «Искре» к профессиональному празднику, но увы… — не выдержал и пожаловался я.

— А вы фотограф? — быстро спросила Зинаида Никитична и сдвинула брови, будто что-то вспоминая. — Погодите-ка… Валерий Полетаев, так вы сказали? Я читала о вас весной. Это ведь вы спасли мальчика, когда начиналось наводнение? К нам сюда вода совсем близко подбиралась, но обошлось.

— Точно, он! — подтвердила старушка в платочке.

— А я ведь тоже читала об этой истории, — Дина заглянула в моё лицо, — но не узнала тебя.

Я пожал плечами. Что тут ответишь? Да, Валерий Полетаев спас тонущего ребёнка, но… это был не я?

— Приходи завтра, Валера, — тихо сказала Дина. — С часу до двух, в обед. Я согласна сфотографироваться.

По пути домой я был весь во власти смешанных чувств. С одной стороны, практически всем сегодняшним достижениям я обязан Валере. Интересно, стала бы Дина разговаривать с Егором? А её бабушка? Были бы все они так приветливы и радушны?

А с другой стороны, Дину-то выбрал я… Я, а не Валера! Валера млел от туповатой и ограниченной Ани!

На следущий день я фотографировал Дину для статьи в газете и обрабатывал на предмет фотосессии на летней природе. Разумеется, скромная Дина отказалась и от фотосессии, и от совместного похода в кино в выходные. Смирившись, я в очередной раз капитулировал, боясь давить на неё. Пригласил прийти хотя бы в студию. Она пообещала, что подумает и, возможно, придёт. На этой неопределённой ноте мы расстались.

А через несколько дней в студию пришёл мой старый знакомый — старший лейтенант милиции Коньков, наш участковый. С ним были его родители, дядя с тётей, двое племянников, ещё один дядя (одинокий) и старший брат Леонида с женой, приехавшие в гости из Ленинграда. Собственно, из-за их приезда семья и собралась, чтобы сфотографироваться.

Съёмка была портретная, потому я использовал среднеформатную камеру и плёнку на двенадцать кадров. Возможно, потому и не оказался готов к тому, что при проявке увижу тринадцатый кадр.

К счастью для моей психики, плёнку, на которую фотографировал Дину, я проявил в тот же день. Да и плёнка была обычная, на тридцать шесть кадров. В остальном же ничего хорошего меня не ожидало, как я уже понял.

Мне было страшно, очень, но после случая с Лёлей я не мог проигнорировать «сигнал». Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, увеличил кадр. Передо мной открылся лесной пейзаж и небольшая поляна, на которой стояли либо сидели на корточках несколько мужчин. Судя по экипировке и оружию, это были охотники.

Один из мужчин лежал на траве. Мне удалось рассмотреть рану в районе левого бедра с огромной кровопотерей. Артерия, понял я. Вид мужчины говорил о том, что для него всё кончено. Приглядевшись ещё внимательнее, я узнал в нём дядю старшего лейтенанта милиции Конькова. Одинокого дядю, а не того, у которого сыновья. Он ещё показался мне мрачноватым и нелюдимым, будто тяготился всей этой вознёй с семейным портретом.

Съёмка была вчера, потому я имел все шансы успеть. Вряд ли дядя Леонида отправится на охоту вечером посреди рабочей недели. Распечатав фотографии, я развесил их на просушку, а потом ещё пытался распечатать тринадцатый кадр, но тщетно, увы.

Мне повезло: было дежурство Леонида, а сам он как раз находился на рабочем месте, в опорном пункте.

— Привет, Валера, присаживайся! — удивлённо воскликнул Коньков, и его светлые брови приподнялись. — Какими судьбами? Не говори только, что уже фотографии принёс, с доставкой на дом, так сказать. Ну почти на дом.

— Нет, фотографии ещё не готовы, — покачал головой я, мучительно соображая, как и с чего начать разговор.

— Тогда теряюсь в догадках, — развёл руками Лёня. — Неужели собираешься сообщить о каком-то правонарушении?

Что ж, говорить всё равно придётся, потому я прочистил горло и не слишком решительно приступил к делу. Мы с участковым были на «ты» ещё с того дня, когда он навещал меня в больнице, и это, конечно, облегчало мою задачу, но не слишком.

— Лёня, скажи, пожалуйста, тот твой дядя… вы ещё говорили, что он нефтяник… он охотник?

— Ну да, — пожал плечами Коньков. — А ты откуда знаешь? Неужели мы и об этом говорили? Не припомню такого.

— Лёня, я потом обязательно отвечу на твои вопросы, на какие смогу, а пока ещё скажи, в ближайшее время он собирается на охоту с друзьями?

— Вообще он и вправду всегда ездит на охоту с друзьями, один не ездит, — Леонид задумчиво почесал затылок. — Но собирается ли в ближайшее время, не могу сказать, не знаю. Спросить у него? Только при условии, что ты объяснишь мне всё, а то напустил тут тумана!

— Спрашивать не нужно, Лёня. Лучше поговори с ним, пожалуйста. Очень серьёзно поговори. Прошу, прислушайся ко мне и постарайся его убедить. Он не должен ехать на охоту, ни в коем случае! Ему угрожает опасность.

— Так, — старший лейтенант нахмурился и потёр лоб. — Давай по порядку, а то я ничего не понимаю. Что за опасность? Какие-то шпионские страсти!

Тяжело вздохнув, я начал рассказывать всё по порядку с самого начала (разумеется, не затрагивая тему с переселением в тело Валерия). Рассказал о том, как впервые увидел тридцать седьмой кадр, о Лёле и её подругах. О том, как сегодня снова увидел дополнительный кадр, на этот раз тринадцатый, и обо всём, что там было изображено. Рассказывал и видел по почти круглым голубым глазам Конькова, что он не верит.

— Лёня, я не сумасшедший, со мной всё нормально, — предвосхищая его вопрос, горячо и сбивчиво продолжил я. — Вижу, что ты не веришь мне. Я бы наверняка и сам не поверил, если бы не увидел всё своими глазами! Сначала, когда в прошлый раз увидел лишний кадр, тоже засомневался в своём психическом здоровье. Подумал, может, последствия того случая, когда весной едва не утонул. Отмахнулся от видения. А потом ко мне пришла Таня, подруга Лёли, и рассказала о том, что случилось. Всё произошло точь-в-точь так, как я увидел!

— Ну не знаю, — с сомнением сказал Леонид.

— Лёня, я не прошу тебя мне верить. Но умоляю, поговори с дядей!

— Ладно, — махнул рукой Коньков. — Поговорю.

И всё же, несмотря на обещание Леонида, я покидал опорный пункт с тяжёлым сердцем. В глубине души не верил в успех, хотя сделал всё, что мог.

В субботу у меня был рабочий день, но на час короче обычного, потому я так и этак обрабатывал в голове мысль о том, чтобы пойти вечером к Дине. Книжный сегодня вообще работает только до пятнадцати часов. Понимал, что выглядеть моё внезапное появление будет не слишком культурно, однако мне очень, просто невыносимо хотелось снова встретиться с новой знакомой.

Прямо в разгар этих противоречивых и сладостных мыслей в студию вошла… Аня. Я сделал максимально постное лицо, хоть и вынужден был проявлять вежливость.

Не дождавшись от меня реакции, на которую рассчитывала, девушка подошла к столу.

— Привет, Валера! — голос звучал неуверенно и осторожно, она будто зондировала почву.

— Здравствуйте. Чем могу быть полезен?

— Хочу сфотографироваться. Не на документы, а на обычную фотографию. В плетёном кресле.

— Хорошо, — кивнул я и указал на одну из стен. — Вот тут зеркало, если ходите добавить ещё какие-то штрихи. А потом проходите за штору и присаживайтесь в кресло.

— Так и будешь делать вид, что мы не знакомы? — не выдержала Анна, когда уже устроилась в кресле, а я невозмутимо выбирал ракурс.

— Я не делаю вид, что мы знакомы или не знакомы. Я просто работаю.

— Что же ты? Обхаживал меня почти два года, а потом включил заднюю? Устал?

Два года⁈ Блин, Валера, ну это ни в какие ворота!

Мне показалось, что едва слышно хлопнула входная дверь, я напряг слух, но за шторой было тихо.

— Да, устал, — пожал я плечами. — Всё течёт, всё меняется. Вот и я изменился. И вообще, мне нравится другая девушка.

— Ты специально это говоришь, мне назло! Готов голову морочить какой-нибудь глупышке, лишь бы мне насолить! После всего, что говорил мне, не мог ты никем увлечься так быстро!

Да ладно? Видимо, терпеливый Валерка должен был ещё лет десять побегать за этой самоуверенной особой с цветочками и с клятвами в вечной любви?

— Аня, голову поверни чуть влево, — попросил я, и она повернула, но слишком сильно. — Теперь чуть-чуть обратно, и подбородок немного опусти.

Через минуту я тяжело вздохнул, подошёл и осторожно коснулся пальцами лица Ани, поворачивая её голову так, как надо.

— Валера! — она вдруг схватила меня за запястья, и в этот момент я заметил Дину, которая стояла в дверях, чуть раздвинув шторы.

Значит, мне не послышалось, и двери вправду открывались! Не успел опомниться и выдернуть свои руки из цепких лапок Ани, а Дины уже и след простыл.

Чёрт! Ну почему всегда всё так происходит⁈ Дина пришласама, и надо же было Ане заявиться именно в этот момент!

Кое-как сфотографировал и выпроводил Анну. Не мог думать ни о чём, кроме случившегося. Глупость и нелепость! Я ни в чём не виноват. Почему Дина убежала?

Конечно, как только закончился рабочий день, я сел в автобус и доехал до остановки «Озеро». Не стал даже перед этим заходить к себе домой, не поужинал. Может, Дина хоть чаю нальёт незваному гостю?

Но надеялся я зря. Несмотря на то, что погода стояла почти осенняя, Дина не пригласила меня в квартиру, вышла ко мне в подъезд, кутаясь в плащ.

— Дина, понимаю, что вряд ли имею на это право, но хочу объяснить тебе… Ты всё неправильно поняла сегодня. Даже если у Ани и были какие-то планы, меня они не интересуют и не могут заинтересовать. Я просто выполнял свою работу.

— Это и есть та девушка, за котрой ты ухаживал? Да ещё целых два года? — как-то тускло спросила Дина.

— Да. Ну и что? Мы с ней почти два месяца не виделись, и я понятия не имею, зачем она пришла.

— Красивая, — задумчиво проговорила Дина. — Яркая.

— Дина, — я попытался взять девушку за руки, но она отстранилась и предупреждающе выставила вперёд ладони. — Мне нравишься ты, а не она! Почему мы вообще должны говорить о ней⁈ Давай поговорим о нас. Не закрывайся! Поверь мне!

— Я тебе верю, Валера, но… Я не хочу говоритьо нас. Думаю, мне это пока не нужно. И не знаю, будет ли когда-нибудь нужно. Не хочу напрасно обнадёживать тебя.

— Так и будешь вечно страдать по этому отбросу? — начал вскипать я.

Впервые в жизни в отношениях с девушкой я чувствовал такую острую беспомощность и невозможность что-то изменить. От меня ничего не зависело, абсолютно! И я не смел даже прикоснуться к Дине без её разрешения. Да что происходит-то, а⁈

— Нет, — помотала головой Дина, — не страдаю. Но это не значит, что я сразу снова должна начать встречаться с кем-то.

— Но ведь ты пришла сегодня! — прошептал я, всё же сделав шаг к ней и близко заглянув в её лицо.

— Глупость сделала, — ровно и спокойно отозвалась девушка. — Хорошо, что вовремя это поняла.

— И… что теперь? Как? — растерянно спросил я.

— Никак, — пожала плечами Дина. — Валера, мне пора, я там шить села, машинку достала. И пожалуйста, не приходи больше.

Я кивнул и быстро пошёл к выходу из подъезда. Даже не попрощался. Ну и ладно. Пусть катится вместе со своим изменником! Пусть все катятся! Домой хочу. Вот там меня всегда ждут и всегда мне рады!

Конечно, я бесился и сам перед собой хорохорился, но в самом деле слова и поведение Дины задели меня намного сильнее, чем хотелось бы и чем я пытался показать. В последующие несколько дней я был сам не свой.

Но, как выяснилось, чёрная полоса в моей жизни на этом не закончилась, потому что в среду в студии появился бледный, осунувшийся и растерянный Коньков.

Я как раз собирался закрыть студию, заняться проявкой и печатью, уже даже пошёл к двери. В этот момент и появился Коньков. Старший лейтенант сегодня был в штатском, а в руках держал портфель, который в моём нынешнем времени именуют «дипломат».

Лёня молчал и прятал глаза, хотя я в течение нескольких секунд пытался заглянуть в них. Понимающе хмыкнув, я пропустил визитёра и закрыл двери на щеколду.

Леонид без приглашения устроился на одном из стульев, пригладил волосы и откашлялся. Я сел за стол напротив, достал большой пухлый конверт и положил перед Коньковым.

— Ваши семейные фотографии готовы.

Он кивнул, взял конверт и сжал пальцами так, что побелели костяшки. Потом всё же достал одну из фотографий и начал рассматривать. Мне показалось, что он вот-вот заплачет совсем как ребёнок, но жалости и сочувствия я не испытывал. Наоборот, хотелось схватить его за грудки и трясти так, чтобы у него клацали зубы. Однако в мои планы не входила поездка в солнечный Колымский край за нападение на сотрудника милиции, потому я, собравшись с силами, просто тихо спросил:

— Тысейчас зачем ко мне пришёл? Я-то ведь сделал всё, что от меня зависело.

Леонид словно очнулся. Посмотрел на меня безумным взглядом и вцепился в свою светлую шевелюру, которую недавно приглаживал.

— Я… просил его не ездить на охоту, понимаешь? Уговаривал, убеждал! Ты мне веришь?

— А у меня есть выбор? — пожал плечами я.

— Валера! — выпрямился Коньков и наконец перестал выдёргивать собственные волосы. — Я правду говорю! Не знаю, почему, но я тебе тогда поверил, хоть и не мог ничем себе объяснить то, что ты наговорил. Но дядя Гена… Его надо знать… надобыло. Он меня просто послал подальше, не поверил ни одному слову. А я теперь себя виню. Надо было закрыть его на время, и трава не расти! Пусть бы бушевал и ненавидел меня, но был бы живой!

— А что случилось, Лёня? Случайная пуля? — лёд в моей душе по отношению к старшему лейтенанту немного подтаял.

— Да, — тяжело вздохнул он. — Вчера проводили в последний путь. Народу было… На работе дядю Гену ценили и уважали, хоть характер у него и был очень непростой. Валер, давай помянем? Я принёс всё. Хотя бы понемногу, а?

— Ну если понемногу, то давай, конечно.

Я мысленно попрощался с идеей поработать сегодня над проявкой и печатью, а также подумал о том, что, находясь в теле Валеры, ни разу до сих пор даже не прикасался к спиртному. Ладно, надеюсь, что от пары стопок не развезёт.

Леонид положил дипломат на стол и открыл, и вскоре на столе появились бутылка с прозрачной жидкостью, бутерброды, батон, маленькая банка с какой-то домашней закуской и даже приборы.

Через пятнадцать минут разговор склеился сам собой. Лёня рассказывал о дяде и о своей семье в целом, а потом немного отошёл и даже рассказал пару забавных случаев из детства. Но, несмотря на расслабленное состояние, я был уверен, что Коньков явился ко мне не просто так, потому был настороже. И вопрос, которого я ждал, всё же прозвучал.

— Валера, скажи, а как ты узнал о том, что случится с моим дядькой?

— Лёня, я тебе в прошлый раз всё подробно рассказал, и добавить мне нечего. Если бы я мог объяснить это с точки зрения науки или медицины, то как-то избавился бы от видений. Мне, знаешь ли, совсем не нравятся такие способности.

— А можешь показать эти плёнки?

— Пойдём, покажу, — кивнул я. — Вдруг ты тоже увидишь? Хотя Аристарх Игнатьевич не увидел.

Коньков смотрел и так и этак, но не увидел того, что видел я. После мы молча шли в прохладных августовских сумерках. Старший лейтенант зачем-то пошёл меня провожать, хотя выпили мы всего ничего, набираться никому не хотелось.

— Валера, ты вот что… — всё же заговорил мой спутник. — Если ещё раз что-то такое увидишь, сразу приходи ко мне. В любое время. Хоть домой, хоть на работу. Будем вместе решать вопрос. Понял?

— Понял, — согласно кивнул я, от души надеясь, что больше никогда ничего подобного не увижу, и помощь Конькова мне не понадобится.

Леонид протянул мне сложенный вчетверо тетрадный лист, на котором заранее записал свой адрес, а также номера домашнего и рабочего телефонов, и мы попрощались, крепко пожав друг другу руки.

Следующие два месяца прошли в относительном спокойствии. Никаких видений не было. Я наслаждался наступившей золотой осенью, и всё было бы неплохо, если бы не постоянно преследующие меня мысли о Дине.

Несколько раз мне пришлось всерьёз бороться с самим собой, чтобы вновь не отправиться в двухэтажный кирпичный дом на остановке «Озеро». Я считал это слабостью, доставшейся мне от Валеры, поскольку Егор никогда, ни разу в жизни и ни при каких обстоятельствах не бегал ни за одной женщиной. Ещё чего не хватало! На мой век их хватит, захочу и найду!

Правда, почему-то совсем не хотелось искать, и этот факт меня изрядно напрягал. Так недолго все навыки скоростного обольщения растерять.

Было яркое и прозрачное октябрьское утро, и по пути на работу я дал себе слово, что в ближайший выходной непременно познакомлюсь с какой-нибудь симпатичной девушкой. Хватит уже ждать у моря погоды, в монахи я не записывался.

Однако то, что произошло позже, заставило меня забыть о грандиозных личных планах. Сразу после обеда пришла фотографироваться супружеская пара. Из их разговоров я понял, что поженились они всего месяц назад и несколько дней назад вернулись с Черноморского побережья. Живут в областном центре, а в Алексеевск приехали к друзьям, гуляли и решили сфотографироваться.

Пара была очень необычная и колоритная: жгучий быстроглазый брюнет явно за тридцать и нежная тоненькая блондинка максимум лет двадцати. Мужчину звали Адриан, а девушку — Ида.

Почему-то эта пара меня очень впечатлила, я думал о них весь день, они никак не шли из моей головы, что-то цепляло, буквально скребло. Мужчина собирался куда-то уезжать, поскольку они с Идой обсуждали, что после она приедет за фотографиями одна.

На следущий день тоже была моя смена, а вечером я занялся проявкой и печатью. Я ещё не успел просмотреть плёнку, когда меня охватило тяжёлое предчувствие, которое тут же подтвердилось: кадров оказалось тридцать семь.

Руки задрожали, волосы на затылке зашевелились, а по спине потекла противная струйка пота. Да что же это? Ну почему опять⁈

Несмотря на то, что на фотографии Иды и Адриана я потратил не так уж много кадров с этой плёнки, в душе крепла уверенность: тридцать седьмой кадр — их. Сознавать это было невыносимо, поскольку мне редко доводилось видеть настолько гармоничную и счастливую пару, двух людей, смотрящих друг на друга с такой любовью и глубиной, будто это их души смотрят.

…На тридцать седьмом кадре я увидел Адриана и ещё троих мужчин. Все четверо были без признаков жизни, лежали под завалом у какого-то ущелья. Местность явно не наша, здесь поблизости только невысокие пологие горы.

Иды в кадре не было, но я отчётливо понял, так, будто мне об этом кто-то сказал, что она не сможет пережить уход Адриана.

Вдруг по моему телу пронёсся странный сигнал, заставивший меня вздрогнуть и выпрямиться. Это казалось совершенно невероятным, но… Много ли в моей нынешней жизни вероятного⁈ Да, совпадение. Судьба.

Адриан. Мою маму звали Валерия Адриановна. И, по идее, она родится как раз месяцев через девять. А ещё… Адриан — копия меня прежнего, Егора Субботина. А мама была очень похожа на Иду. Мы с мамой были очень разными, и многие не верили, что я её сын, спрашивали, откуда у белокожей блондинки такой смуглый и чернявый ребёнок.

Потому эти двое меня и зацепили настолько сильно! И теперь я, кажется, вплотную приблизился к разгадке семейной тайны. Судя по всему, Адриан либо работает где-то в горах, либо занимается альпинизмом. Он не вернётся из ближайшей поездки. Ида выносит и родит дочь, а потом уйдёт следом за мужем. А моя мама останется одна на всём белом свете. Видимо, родственников, которые могли бы взять её под опеку, нет.

Получится ли у меня на этот раз? Ведь я должен спасти моих бабушку и деда…

Я тут же позвонил Конькову с рабочего телефона. Сначала тоже на рабочий, но там мне ответили, что у Лёни выходной. К счастью, старший лейтенант оказался дома, и через полчаса мы опять (так же, как два месяца назад) сидели в тесной тёмной комнатке и рассматривали плёнку.

Надо отдать должное Леониду, — он ни на миг не усомнился в моём рассказе, хотя по-прежнему не видел тридцать седьмой кадр. Вспоминая после эти дни, я часто думал о том, что одному мне было бы не справиться с ситуацией. И тогда же я понял, почему субтильный и похожий на херувима Коньков выбрал такую мужественную профессию: он прирождённый защитник и борец со злом.

Отчаявшись что-то разглядеть на плёнке, он попросил журнал, в который мы с Аристархом Игнатьевичем записываем имена, фамилии, адреса и номера телефонов клиентов.

— Адриан и Ида Вилья? Иностранцы что ли? — нахмурился Леонид.

— Нет, граждане нашей страны. Хотя Адриан и вправду похож на испанца, да и фамилия… А Ида точно русская, просто имя редкое.

То, что супруги Вилья живут в областном центре, ничуть не смутило Лёню, и мы выехали на первой электричке, в половине пятого утра.

Сказать, что Адриан и Ида удивились нашему появлению, — значит, ничего не сказать. И успели мы, судя по всему, очень вовремя. Прямо посреди единственной, зато просторной комнаты стоял защитного цвета огромный туристический рюкзак, который находился в процессе сборки.

Впустили нас только из-за того, что Коньков показал удостоверение, но, разумеется, никто не радовался незваным гостям, нагрянувшим в девять часов утра. И если Ида просто пребывала в растерянности, то от Адриана исходила резкая неприязнь.

— Скажите, пожалуйста, Адриан, — заговорил я, когда мы все прошли в комнату и сели, — вы альпинист? Или работаете где-то в горах?

— Я альпинист, — хмуро отозвался хозяин дома. — Но не понимаю, какое отношение это имеет к вам и к вашему визиту?

— Гражданин Вилья, — сухо и спокойно ответил Леонид, — не думаете же вы, что мы ни свет ни заря приехали из Алексеевска просто так, ради развлечения?

— Теряюсь в догадках, — холодно и недобро усмехнулся Адриан.

— Конкретно сейчас вы собираетесь в экспедицию? Когда уезжаете? Куда? — невозмутимо продолжал расспросы старший лейтенант.

— Послушайте, вы… — выпрямился Адриан.

— Нет, это вы послушайте, гражданин Вилья! Я ещё раз обращаю ваше внимание на тот факт, что два взрослых занятых человека приехали к вам не для просмотра спектаклей. Будьте любезны сотрудничать, иначе нам с вами придётся встретиться для беседы в другом месте.

— Адриан, пожалуйста! — Ида умоляюще посмотрела на мужа, и он сразу как-то смягчился, перестал плеваться огнём.

— Да, конкретно сейчас я собираюсь в экспедицию в Приэльбрусье. Поезд сегодня ночью, — с вызовом ответил он.

— Те трое, с кем вы отправитесь на восхождение, — кто они? — бесстрастно поинтересовался старший лейтенант, положил на колено сумку-планшет, достал из неё бумагу и авторучку и приготовился записывать. — Мне нужны их имена и адреса, по возможности точно.

— Откуда вы знаете, что нас будет четверо? — опешил Адриан. — Что вообще происходит? Мы что-то нарушили?

— Нет, — покачал головой Коньков. — Но вам угрожает реальная опасность. Ваша группа попадёт под обвал, если отправится на восхождение.

Я посмотрел на Иду, лицо которой резко побледнело, и подумал о том, что она, скорее всего, уже беременна, даже если ещё не знает об этом. Хоть бы обошлось…

— У меня такое ощущение, что я сплю, — развёл руками Адриан. — Какой-то температурный сон. Бред!

— Необходимо предупредить ваших компаньонов, гражданин Вилья, и как можно быстрее. Потому мне и нужны их данные.

— Двоих я вообще не знаю, — хмуро проворчал Адриан. — То есть, не имею понятия, кто пойдёт. Знаю только одного, с которым постоянно контактирую и с которым мы уже несколько раз совершали восхождение. Он и организует экспедицию.

— Отлично, сообщите его данные. Максимально точно и подробно.

Адриану не был известен точный адрес, потому он продиктовал только название города, имя и номер телефона.

— Можно ваш билет на поезд? — деловито продолжил Леонид. — И документы? Я всё зафиксирую для себя.

Адриан недовольно засопел, но встал с дивана и выполнил просьбу. Коньков сделал вид, что продолжает вести запись, но вдруг ловко засунул паспорт Адриана в сумку, а после молниеносно порвал билет в мелкие клочки.

— Ты-ы-ы-ы! — взвыл Адриан и бросился на Леонида.

Завязалась потасовка, и я услышал, как затрещала ткань рубашки Конькова. На пол упали одна за другой две пуговицы. Я не вмешивался, поскольку мы с Лёней заранее всё обговорили, но ситуацию контролировал.

Вскочила и запричитала Ида, и я аккуратно взял её за плечи, удерживая на месте. А через несколько секунд Адриан стоял, согнувшись, с заведёнными за спину руками. Коньков подтолкнул его к батарее и пристегнул наручниками правую руку. Вилья тяжело дышал, глаза налились кровью, из ноздрей, казалось, вот-вот повалит дым.

— Ай-ай-ай, гражданин Вилья, — Коньков сокрушенно покачал головой и поправил рубашку, ворот которой был с одной стороны оторван. — И как я теперь должен домой возвращаться в таком виде? Спокойнее надо быть. Вот посидите пятнадцать суток, подумаете. Заодно и потру́дитесь на благо города. И советую сейчас помалкивать, чтобы не усугублять. Просто поймите, что это делается для вашего же блага. Вы же всё равно не послушались бы нас и рванули бы в Приэльбрусье.

Плечи Иды начали вздрагивать, из глаз потекли слёзы, и Адриан с отчаянием уставился на неё.

— Иду отпустите, — хрипло сказал он.

— Гражданку Вилья никто не задерживал, она у себя дома и будет оставаться здесь столько, сколько сочтёт нужным. Домашний телефон у вас есть?

— Да, — сквозь слёзы ответила молодая женщина.

Через десять минут Адриана увезли. Коньков уехал с ним, чтобы проконтролировать ситуацию, иначе горячий Вилья вполне мог увеличить себе срок и ужесточить статью.

— Я вернусь сюда часа через полтора-два, — прошептал мне Леонид, уходя. — Уедем в Алексеевск вместе. А ты пока девушку успокой.

— Ида, вы не будете против, если я подожду своего товарища здесь? Он проследит, чтобы с вашим мужем всё было в порядке, и вернётся, — скромно спросил я. — Не бойтесь, я не причиню вам зла.

Прозвучало это так себе, конечно, поскольку мало кто из злодеев заранее предупреждает о намерениях, однако хозяйка дома, кажется, даже обрадовалась.

— Конечно, не против, присаживайтесь, — Ида тяжело вздохнула. — Я сейчас умоюсь, и будем пить чай.

Я послушно сел на диван и с волнением огляделся. Вряд ли мне случится ещё когда-то побывать здесь и увидеть квартиру моих бабушки и деда, ведь даже если я всё объясню, мне никто не поверит.

— Знаете, — задумчиво сказала Ида, когда мы в кухне пили чай с батоном и клубничным конфитюром, — а я почему-то верю вам. Верю в то, что всё это сделано ради спасения Адриана. Вот прямо чувствую.

Она прижала ладонь к груди, словно прислушиваясь к себе.

— Адриан… Он очень горячий и вспыльчивый. А меня всегда пугало это его увлечение альпинизмом, я на крышу-то никогда не рискну забраться, боюсь высоты. И было тяжёлое предчувствие, не скрою, когда он начал собираться в эту экспедицию. А я не переживу, если с ним что-то случится…

Окончание фразы прозвучало сдавленно и тихо, и моё сердце сжалось от острого, почти невыносимого сочувствия. Я понимал, что Иде нужно выговориться, снять стресс, потому слушал очень внимательно и не перебивал. Но тут она задала вопрос, которого я ждал:

— А как вы узнали о том, что с экспедицией случится несчастье? Адриан уверял меня, будто сейчас самое безопасное время: сезон селевых потоков миновал, а сезон схода лавин ещё не начался.

Я заранее принял решение, что расскажу Иде правду, но в том же объёме, в котором рассказал Конькову. Без подробностей личного характера.

Ида слушала, затаив дыхание, а потом снова заплакала.

— Ужасно. Как жаль ту бедную девушку, медсестру… И дядю вашего друга очень жаль. И вас, Валерий.

— А меня-то почему? — удивился я.

— Это же очень страшно — такие видения! Но видимо, кому-то где-то это было нужно, всё не просто так. Очень надеюсь, что с товарищами Адриана получится связаться и предотвратить беду.

— Скажите, Ида, а как вы с Адрианом познакомились? — я решил отвлечь хозяйку дома от мрачных мыслей. — Вы кажетесь такими разными.

— Чуть больше года назад я по квоте поступила в университет на географический факультет. Сначала очно, но почти сразу перевелась на заочное отделение и начала работать там же, секретарём на одной из кафедр. У меня же ещё училище за плечами, там изучала делопроизводство. А в феврале этого года у нас появился новый преподаватель, Адриан. Приехал из Мурманска, где жил и работал два года. Он всю страну объездил, где только ни побывал! Так и познакомились. И теперь я наконец-то не одна на этом свете.

— А до этого были… одна? — я проглотил комок в горле.

— Одна. Есть, конечно, друзья ещё по детскому дому. Подруга в Алексеевске живёт. А родственников у меня нет.

— Совсем? — глупо спросил я.

— Совсем. Заговорила я вас, наверно?

— Нет-нет, что вы, продолжайте! — я жутко перепугался, что она перестанет рассказывать о себе.

— Спасибо вам, Валерий! За то, что умеете слушать. Это такая редкость. Меня подбросили к воротам дома малютки, когда я была ещё совсем младенцем. Так и не нашли, кто это сделал. Ночью подбросили. А рано утром дворник шёл на работу и обнаружил меня. При мне ничего не было — ни записки, ни документов. Потому дата рождения у меня приблизительная, а имя составное.

— Как это — составное?

Таких эмоций, которые захлёстывали меня сейчас, я не испытывал с того момента, когда не стало мамы.

— Нашли меня в субботу, потому дали фамилию Субботина. Отчество Валерьевна — потому что того дворника звали Валерий, прямо как вас. А имя придумала заведующая домом малютки. Её звали Зинаида, а меня она решила назвать Ида.

— Очень красивое имя, необычное, — прочистив горло, сдавленное спазмом, сказал я.

— А теперь у меня есть Адриан, — Ида словно засветилась изнутри, произнося имя любимого.

…Коньков вернулся даже раньше, чем планировал, и мы снова пили чай, теперь уже втроём. Лёня сообщил, что выхлопотал для Иды два свидания с мужем, по одному в неделю. Ну как свидания? Она может прийти и поговорить с Адрианом, а также принести передачу. Потом Ида зашила рубашку Леонида и пришила пуговицы, и мы откланялись.

Домой возвращались в молчании. Оба очень устали и вымотались, к тому же, ночь практически не спали. А Леониду ещё нужно было связаться с товарищем Адриана, тем самым, который организует и водит экспедиции.

И, как будто мало мне ещё было эмоциональных встрясок, на следущий день, в мою рабочую смену, в студию пришла Дина. Пришла фотографироваться, почти так же, как в прошлый раз явилась Аня.

Возможно, если бы Дина первая начала серьёзный разговор и попыталась как-то объясниться, что-то бы из этого и вышло. Но она молчала, явно ожидая каких-то шагов от меня. А у меня не было сил совершать эти шаги. Даже в сторону Дины.

Зато я понял, что она чувствовала тогда, когда фактически послала меня в августе в своём подъезде. Это было опустошение, а ещё физическая и душевная усталость. Мне казалось, что меня выжали, как тряпку, а после перевернули и снова выжали.

Дату готовности фотографий я нарочно назначил на такой день, когда меня наверняка не будет в студии, пусть Аристарх Игнатьевич выдаёт Дине заказ. Посмотрел в удаляющуюся прямую спину девушки и написал заявление об отпуске без содержания на две недели. Мне хотелось просто остаться одному, никого не видеть и не слышать.

Первые два дня отпуска я провёл дома, даже на улицу не выходил. Пробовал читать книги из домашней библиотеки, но меня постоянно увлекало в водоворот мыслей и уносило, сосредоточиться не получалось. А вечером второго дня мама принесла для меня путёвку в дом отдыха на десять дней. Кто-то у них на работе отказался, а она взяла для меня, и я внёс оплату.

Вот эта поездка стала для меня как раз тем, что доктор прописал. Желающих отдохнуть на природе в конце октября было, мягко говоря, не так уж много, и в моём распоряжении оказалась хоть и маленькая, но отдельная комната со всеми удобствами.

Питание четырёхразовое, да ещё и можно было выбирать, какие блюда мне сегодня хочется попробовать. Публика была спокойная, никто особо не стремился к активному общению. Видимо, поздней осенью в подобных местах собираются те, кто едет за спокойствием и умиротворением, а не за активностью и развлечениями.

Мероприятия для желающих, разумеется, проводились, но я их не посещал. Гулял, ел, слушал в своей комнате радиоспектакли и концерты или читал привезённые из дома книги.

Дня через четыре я начал отчётливо ощущать, как моя душа исцеляется, а мысли встают на место. А вот сердце, наоборот, вышло из оцепенения и отупения, начало волноваться.

Всё чаще думал о Дине и о нашей последней встрече. Я ведь даже не узнал, приходила ли она просто сфотографироваться, или всё жеприходила ко мне. Узнаю ли? Готовы ли мы оба встретиться и нормально поговорить, а не вести себя подобно двум подросткам с болезненными нервными окончаниями?

А ещё я постоянно думал о том, получилось ли у Конькова предупредить компаньонов Адриана. В том, что сам Адриан до их пор находится под стражей, я даже не сомневался. Переживал только об Иде, которая осталась одна. Но лучше уж пусть побудет одна две недели, чем всю оставшуюся жизнь. А ещё размышлял о том, почему моей маме дали девичью фамилию Иды. Видимо, смутила слишком звучная и однозначно иностранная фамилия деда.

…На работу я вышел через день после возвращения из дома отдыха. Впереди было три рабочих смены, а утром первого трудового дня меня встретил в студии Аристарх Игнатьевич. Старик так искренне радовался мне и обнимал меня, что я по-настоящему растрогался. Особенно когда мой напарник смахнул слезу.

— Не обращай внимания на старого дуралея, Валера! — махнул рукой он. — Сентиментальным стал — сил нет никаких. Ты ведь ровесник моих внуков, вот и привязался к тебе, как к родному. Хороший ты человек, порядочный и настоящий! Не так уж много таких.

— Много, Аристарх Игнатьевич, — улыбнулся я. — Хороших и настоящих людей очень-очень много.

Это точно я сказал⁈ Или опять Валера?

— Тебя ведь тут искали! — спохватился Аристарх Игнатьевич, когда мы пили чай перед началом моего рабочего дня. — Прямо как в стихах: «Ищут пожарные, ищет милиция… Парня какого-то лет двадцати».

— Старший лейтенант милиции приходил ко мне? Такой худощавый блондин?

— И не только он. Хотя он приходил целых три раза. Пришёл сюда, я сказал, что ты в отпуске. Потом, видимо, разыскивал тебя у вас дома, никого не застал и снова пришёл сюда. А потом опять. Тогда, извини уж, я ему всё же рассказал, когда ты точно выйдешь на работу. После этого он больше здесь не появлялся. Но-о-о… — загадочно протянул напарник и хитро посмотрел на меня.

— Что-о-о? — улыбнулся я и вдруг почувствовал, что смущаюсь.

Я. Смущаюсь. «Я» и «смущаюсь» — это даже не разные планеты, это разные галактики!

— Был и я когда-то молодым, — мечтательно протянул Аристарх Игнатьевич. — Тоже пользовался успехом у девушек. На то она и молодость, а как иначе? Три девушки приходили, искали тебя, и все красавицы.

— Три? — опешил я, мучительно соображая, кто же мог меня разыскивать так массово. — Три по отдельности или три все вместе?

— По отдельности. Одна несколько раз приходила, но так ни разу и не решилась обратиться ко мне. Зайдёт, постоит чуть-чуть и уходит. Глазастая такая, чернобровая, в синем пальто и белой шапочке. Я уж потом не выдержал, жаль её стало, сам ей сказал, что ты в отпуске, и сообщил, когда вернёшься.

Сердце тяжело забилось, а кровь прилила к щекам. Глазастая и чернобровая — это точно Дина. Именно она постеснялась бы спросить обо мне. Но самое главное, когда она приходила фотографироваться, была в синем приталенном пальто и в белой вязаной шапочке.

— А ещё кто приходил? — немного отдышавшись и поборов волнение, спросил я.

— Ещё приходила яркая такая блондинка, но не натуральная, волосы высветленные. Очень красивая, но как-то чересчур, на мой стариковский строгий взгляд.

— А ей-то что надо было? — пробормотал я, поняв, что Аристарх Игнатьевич говорит об Ане.

— Не знаю, я не уточнил, — покачал головой мой собеседник. — Она просто спросила о тебе, и я ответил, что ты в отпуске, без подробностей. А она не стала углубляться. Разочаровалась, конечно, но ничего больше не спросила.

— Кто же тогда третья? — недоумевал я.

— Третья — настоящая красавица, редкая. С обручальным колечком на пальчике. И она, кстати, представилась, её зовут Ида.

— Ида приезжала за фотографиями?

— Нет, заказом она не интересовалась. Я даже и не знал, что должен был отдать ей фотографии, она об этом промолчала. Очень хотела с тобой поговорить и пообещала, что непременно приедет снова. Как будто была в сильном душевном волнении, но не в расстройстве.

— Спасибо, Аристарх Игнатьевич, за то, что обо всём так подробно рассказали!

— Да мне это за счастье, Валера! Я люблю, когда жизнь вокруг кипит, потому и работаю до сих пор, хотя уже девять лет должен на пенсии сидеть и выращивать в парниках огурцы. Но не сидится и не выращивается, всё тут толкусь.

— И это замечательно, Аристарх Игнатьевич! Никуда не денутся парники с огурцами.

— Спасибо, Валера!

Вскоре напарник ушёл домой, а я приступил к труду. Когда не было клиентов, разобрал готовые заказы. Фотографии Адриана и Иды были на месте, как и фотографии Дины. Долго рассматривал снимки и принял решение, что сегодня же вечером пойду к Дине. Будь что будет!

Но в этот вечер моим планам не суждено было осуществиться. Началось всё с того, что на пороге студии появился Коньков. Энергично тряс мою руку и пенял на то, что я, бродяга, где-то так долго пропадал.

А потом, став серьёзным, достал из сумки свёрнутую газету. Издание было центральное, достаточно популярное, вышло восемь дней назад. В одной из статей рассказывалось о гибели в Приэльбрусье двоих опытных альпинистов. Мужчины попали под обвал и скончались от полученных травм.

— Значит, они всё же отправились в экспедицию? — спросил я.

— Да, — помрачнел Лёня. — Хотя мне удалось связаться с приятелем Адриана Вильи, и я обо всём ему рассказал. Понял, что он не поверил, но координаты двоих других он мне дал. С ними я тоже связался, и один из них, отец двоих малолетних детей, не рискнул идти, отказался. А второй и приятель Адриана пошли. Я даже экспедицию хотел предотвратить, телефонировал в местный отдел милиции, но меня там не приняли всерьёз. Ну вот, теперь всем урок. Правда, уже не все смогут им воспользоваться.

— Адриан знает? — задумчиво уточнил я.

— Конечно. Я ему лично вручил экземпляр газеты, на память. И знаешь… мне его даже жаль стало, потому что он заплакал. Такой с виду зверюга, но плакал, как ребёнок. А потом начал обнимать меня, благодарить.

— Судя по всему, Ида тоже знает, потому что она приезжала сюда, разыскивала меня, но фотографии не забрала.

— Значит, сама прочитала, или муж ей рассказал во время свидания, — пожал плечами Коньков.

— Лёня, — серьёзно и даже будто торжественно заговорил я, — спасибо тебе просто невероятное. За всё. Ты… ты человечище!

— Да ладно, что там, — смутился старший лейтенант. — Все мы люди. И должны оставаться людьми при любых обстоятельствах.

Коньков попрощался и ушёл, однако как следует поработать в этот день мне так и не удалось, потому что сразу после перерыва на обед в студии появились Адриан и Ида.

Вилья долго благодарил меня, жал руку и хлопал по плечу. Просил показать ему плёнку, но Ида расплакалась от испуга, и Адриан отказался от своей идеи, чему я был несказанно рад.

— Мы остановились в гостинице, — широко улыбнулся Вилья, — потому никуда не уедем, пока не посидим в ресторане с тобой и с Леонидом. А угощаю я! Надо ведь отметить моё второе рождение! Да и другие поводы есть.

Щёки Иды вспыхнули, а муж обнял её за плечи и продолжил:

— Мы ведь пополнения ждём, Валера! Пока я две недели загорал с метлой в руках, Ида сходила в больницу и встала на учёт. Так что летом у нас родится сын или дочка. А может, сразу двое!

— Если родится мальчик, назовём Валерием, — улыбнулась Ида. — А если девочка, — Валерией. Я и раньше мечтала так назвать в честь дворника, который меня нашёл, а теперь вдвойне мечтаю! А самое главное, Адриан дал слово, что закрыл для себя тему альпинизма.

— Да, — подтвердил Вилья. — Не имею больше права рисковать собой, да и не хочу. Нельзя оставлять Иду одну. У неё нет родных, а мои все живут в Испании, вернулись туда три года назад, хотя родителей привезли в Советский Союз ещё детьми, в тридцатые годы, когда в Испании началась гражданская война. Выучились здесь, работали, родился я, потом моя сестра. Я окончил Университет дружбы народов, много путешествовал, жил в разных городах. Потом родители и сестра уехали, а я остался, будто чувствовал, что только здесь найду свою судьбу. И нашёл!

Сказать, что я был счастлив до безумия, когда слушал всё это, — значит, не сказать ничего. Адриан и Ида забрали фотографии и ушли, но мы договорились, что к закрытию студии они вернутся.

К счастью, мне удалось дозвониться Конькову, и он тоже пришёл. Вечер мы провели в ресторане, где Адриан, Леонид и я даже успели побрататься. Это было настоящее счастье, непередаваемое. И мне казалось, что сложно стать более счастливым.

Но мне так казалось только до утра следующего дня, потому что в половине двенадцатого пришла Дина, и я стал ещё счастливее.

Выскочил из-за стола, закрыл двери на щеколду и прижал девушку к себе. Она не отталкивала меня, наоборот, поставила сумку на стул и обняла меня за пояс, прильнув щекой к моей груди.

— Ты сегодня не работаешь? — спросил я так, будто это было самым важным для меня.

— Нет, взяла отгул.

— Тогда я тебя не отпущу, будешь здесь со мной до вечера. Потом пойдём ужинать в «Уют», а после я тебя провожу. Договорились?

— Конечно, договорились, Валера!

— Вот и отлично. У меня есть чай, пряники и домашние пирожки, нам хватит.

— А я шарлотку принесла. Сама испекла.

— Замечательно, — улыбнулся я, и мне было абсолютно всё равно, насколько глупо я выгляжу.

— Ты любишь шарлотку? — обрадовалась Дина.

— Очень люблю. Просто обожаю, — ответил я, наклонился и нашёл своими губами губы Дины.

Осторожно снял с девушки шапку, которая всё ещё была на ней, и зарылся подрагивающими от ощущений пальцами в шелковистые волосы Дины. Она опять не оттолкнула меня, отвечала на поцелуи, гладила мои плечи и спину.

Неизвестно, как бы мне удалось справиться с собой, но в это время зазвонил телефон. Мы с Диной с трудом вернулись в реальность. Я открыл двери, и почти тут же пришли посетители.

Рабочий день в обществе Дины прошёл прекрасно. Девушка даже старалась мне помочь по мере сил, а я ей рассказал об Адриане и Иде. Для меня было очень важно, чтобы Дина поверила мне, и она не разочаровала меня, наоборот, попросила показать ей плёнку.

Конечно, Дина не увидела тридцать седьмой кадр, но самым удивительным было то, что я тоже его не увидел, хотя и не рассказал об этом девушке. Решил мысленно вернуться к этому вопросу позднее, сейчас было совсем не до того.

Вечер мы провели в кафе «Уют», а потом пошли пешком до дома Дины. Путь пролегал мимо того самого озера, в честь которого назвали остановку.

Несмотря на то, что было очень темно, нам удалось разглядеть стоящую на берегу худощавую раскачивающуюся фигуру. Какой-то пьяный парень пытался запускать «блинчики», стоя прямо у кромки воды.

— Осторожнее, пожалуйста, — обратилась к незнакомцу Дина. — Там почти сразу глубоко.

— Ага, знаю, не переживайте, — беззаботно и не очень твёрдо ответил парень.

Мы прошли мимо и были уже у отворота на дорогу, ведущую к дому Дины, когда позади раздался тихий вскрик и красноречивый всплеск. Не сговариваясь, мы с Диной бегом бросились обратно, и наши худшие подозрения подтвердились: берег был пуст, а по воде шли круги.

— Беги домой, вызывай скорую и милицию, — коротко распорядился я, снял куртку и сунул её в руки Дины. — Быстрее!

— Валера, пожалуйста, будь осторожнее! — с ужасом крикнула девушка, удаляясь.

Я сделал вдох и нырнул в ледяную воду. Будучи Егором, я хорошо плавал, поскольку моё детство прошло почти на берегу водохранилища. Но сейчас я был в теле Валеры, вот в чём дело!

Однако мне удавалось хорошо держаться на воде. Время от времени задерживал дыхание и нырял, стараясь не думать о ледяной воде, сковывающей тело, и о возможном переохлаждении. Ныряют же некоторые люди зимой? А сейчас ещё осень, хоть и поздняя.

Парня удалось найти, когда я нырнул в четвёртый раз. Несмотря на худобу, он был очень тяжёлым из-за одежды, и я кое-как поплыл, выбиваясь из сил и с болью вдыхая острый густой воздух. Вытащил пострадавшего на берег, как куль, перевернул набок. А потом в глазах у меня потемнело и я куда-то провалился.

Очнулся от какой-то странной тряски и почти сразу понял, что еду в машине, лёжа на очень ровной и довольно жёсткой поверхности. Воспоминания обрушились лавиной, а вместе с ними — липкий, проникающий в каждую клеточку тела и мозга страх. Я не мог заставить себя открыть глаза, поскольку панически боялся встретиться лицом к лицу с реальностью.

Где я и в чьём теле? Если в своём, в теле Егора Субботина, то кто и куда меня везёт? И что же получается, несмотря на все мои усилия, для меня ничего не изменилось?

Я понимал, что по отношению к Валерию Полетаеву это несправедливо, однако в тот момент впервые в жизни молился, — молча и неистово. Просил и умолял. Я не хотел обратно…

Дина… Я ведь так и не сказал ей, что люблю её, не успел. Неужели никогда больше не увижу её, не смогу обнять?

А Лёня? Мой первый и единственный настоящий друг. Прежде у меня никогда не было друзей, я не гордился своими знакомствами. А вот знакомством с Коньковым горд, очень! Доверие и хорошее отношение человека подобной формации безмерно поднимает мою самооценку, о которой я никогда раньше не задумывался.

Мама и тётя Аля… Как я хочу снова увидеть их и обнять! Сказать им много хороших слов, сделать для них что-нибудь существенное, отблагодарить за то тепло, тот смысл, которым они наполнили мою жизнь.

Аристарх Игнатьевич… Как я мог так его подвести⁈

Почувствовал, как глазам стало очень горячо, и к вискам покатились две слезы. До этого в первый и в последний раз во взрослой жизни я плакал после похорон мамы, когда вернулся в тесную пустую квартиру.

— Валера, тебе больно?

Услышав дрожащий голос, я распахнул глаза и схватил за руку Дину, которая сидела рядом со мной на кушетке. Сразу понял, что меня везут в автомобиле скорой помощи, а Дина меня сопровождает.

Я остался в теле Валеры, и мы по-прежнему в тысяча девятьсот семьдесят девятом году!

— Дина, — торопливо заговорил я, — я очень люблю тебя! Ты ведь выйдешь за меня?

Кто-то хмыкнул, и я понял, что в салоне находится один из представителей бригады, но мне было всё равно, я не стеснялся своих чувств.

— Валера, успокойся, — Дина погладила меня по руке. — Тебе ведь не больно? Тебе сделали укол.

— Мне не больно, — покачал головой я. — И вообще не понимаю, почему я вырубился. Со мной всё нормально. Зачем меня везут в больницу?

— Обследуют, потому что ты сильно переохладился, да ещё сознание потерял, — раздался откуда-то сбоку тот самый третий голос, который явно принадлежал женщине средних лет. — Если обойдётся, через пару дней отпустят.

— Спасибо, — кивнул я. — А тот парень, который чуть не утонул?

— Его в реанимацию увезли, — ответила Дина. — Те врачи, которые его забирали, вызвали бригаду для тебя. Ещё они сказали, что ты его вовремя достал, время не потеряно, и мозг не должен пострадать.

— Ну хоть не зря нырял, — улыбнулся я, но потом вспомнил, что Дина так и не ответила на мой вопрос. — Дина, так что скажешь? Выйдешь за меня замуж?

— Выйдет, конечно, — опять заговорила женщина, которую я до сих пор так и не увидел. — Как за такого геройского парня не выйти? Бабушка-то её сказала, что ты уже не первый раз человека спасаешь.

— Зинаида Никитична тоже приходила? — удивился я.

— Конечно, — кивнула Дина. — Я же из дома вызывала скорую, и бабушка пошла к озеру со мной. Я тебя тоже очень люблю, Валера, и обязательно выйду за тебя. Только ты не передумай, прошу!

— Никогда! — я прижал ладонь Дины к губам. — Никогда не передумаю! А как ты будешь добираться домой сегодня ночью?

— Никак, — улыбнулась девушка и погладила меня по мокрым волосам. — Соседка работает медсестрой в детском стационаре, у неё сегодня как раз дежурство, напрошусь к ней. И позвоню от неё тебе домой, расскажу о том, что случилось.

— Спасибо. Как раз хотел тебя об этом попросить. Только, пожалуйста, начни рассказ с того, что со мной всё в порядке. Любимок моих надо беречь.

К утру я чувствовал себя прекрасно, но из больницы меня, разумеется, пока не отпустили. Утром сдал анализы, потом приходили разные врачи, осматривали меня.

К счастью, ещё до обеда ко мне пришла Дина. Она успела побывать дома, а потом зашла на работу и написала заявление об отпуске без содержания. На улице было холодно, и мы сидели на одном из диванчиков в коридоре на первом этаже больничного корпуса, когда пришли мама и тётя.

Всё повторилось точь-в-точь как весной: обнимали меня в четыре руки, плакали, доставали из сумки гостинцы… Я воспользовался ситуацией и познакомил маму и тётю с Диной, сразу обозначив свои намерения и представив её как свою невесту.

Видел облегчение в их глазах: Дина явно произвела благоприятное впечатление на моих роднуль. Потом пришёл Аристарх Игнатьевич, которому я успел утром позвонить с вахты. Целовал руки дамам, благодарил маму и тётю Алю за то, что вырастили и воспитали такого парня, как я. В этот раз мне не было стыдно слушать похвалы. Нет, я вовсе не считал свой поступок геройским. Наоборот, был уверен, что именно так ведут себя обычные люди. И всё же это былмой поступок, что имело для меня немаловажное значение.

Пришла даже бабушка Дины, угощала нас всех домашним «хворостом». Я впервые попробовал «хворост», и вкус мне показался божественным.

Мы так и сидели все вместе в коридоре на первом этаже, и лишь один человек, которого я тоже очень ждал, до сих пор не появился. Неужели не придёт?

Но вот двери открылись, и я увидел знакомую худощавую фигуру. Лёня был в штатском, — видимо, на выходном. Встал ему навстречу, и мы обнялись, хлопая друг друга по плечам и по спине.

— Я запрещаю тебе появляться около водоёмов, ты понял, Полетаев? — строго сказал Коньков. — Достаточно уже! Побереги себя! Я ещё на твоей свадьбе не погулял.

— И я на твоей, — рассмеялся я.

— Так у меня и невесты пока нет, — развёл руками Леонид и подмигнул Дине, — а у тебя, вижу, есть!

До окончания времени посещений оставалось ещё целых сорок минут, но никто не ушёл раньше, все так и сидели в коридоре, пока меня не пригласили пройти на обед. Я смотрел на всех вместе и на каждого в отдельности и думал о том, как я счастлив. По-настоящему счастлив и обязан этим счастьем Валерию. Где бы ни была его душа, пожалуйста, пусть ей будет хорошо и спокойно! Надеюсь, что и он обрёл счастье. Вполне возможно, что в теле Егора, только уже другого, поскольку, благодаря Валерию, нам с Лёней удалось изменить судьбу моей семьи.

…Да, я так и остался в прошлом, чему несказанно рад. Не устаю благодарить за это судьбу. В феврале тысяча девятьсот восьмидесятого года мы с Диной поженились, а летом ездили на Олимпиаду в Москву. Не столько смотрели соревнования, сколько гуляли, впитывая в себя праздничную атмосферу, суету и приподнятое настроение окружающих людей.

Дина тогда уже носила нашего первенца Вадика. После родились ещё Лёша и Юля.

Осенью после возвращения из Москвы гуляли на свадьбе у Конькова. Теперь мы с ним не просто друзья, — теперь дружим семьями.

Я утратил способность видеть «дополнительный» кадр. Заподозрил это ещё тогда, когда показывал плёнку Дине, и после моё подозрение подтвердилось. Значит, миссию свою я выполнил. А тайна моя так и останется со мной.

Адриан и Ида всё-таки уехали в Испанию. Ида ещё была в положении, потому я так и не знаю, кто у них родился. Да и неважно. Главное, чтобы был здоров и счастлив. Возможно, найду их в сети, когда наступит эра цифровых технологий, и узнаю, как сложилась их судьба. А пока у меня впереди целая жизнь, которую я проведу рядом с любимыми и очень важными для меня людьми.