Воздух пахнет хвоей, вокруг - июльская тайга. Я – егерь, знающий её как свои пять пальцев, иду на кабана. А потом, бац — выстрел и темнота. Очнулся, а мне… семнадцать лет. И зовут теперь Максом.
И вот я в слабом теле этого больного парнишки, которого местные сторонятся. На моих руках - красные татуировки зверолова.
Мне нужно поймать своего первого питомца, выжить и помочь семье. Освоиться в этом сумасшедшем мире. В мире, где люди прячутся за шаткими стенами, борясь за выживание, а леса полны магических тварей.
Я научусь быть Звероловом и использую все свои знания.
С моим опытом и «Звериным Кодексом» это не составит труда. Потому что лес - он везде одинаковый, его просто нужно читать. А это я умею лучше всего.
Это финальная книга серии, друзья.
Изольда не спала уже четвёртую ночь подряд.
Хотя очень хотела. Хотела отчаянно, до слёз, до того момента, когда начинаешь смотреть на подушку как на единственное спасение в этом мире.
Просто, как только она закрывала глаза, за висками снова начинало пульсировать это тупое давление, которое не отпускало её ни днём, ни ночью. Лекари называли это мигренью.
Но королева называла это наказанием. За что? Она старалась об этом не думать.
Покои королевы выходили окнами на южный двор, и по утрам туда доносился звон учебных мечей из казармы. Раньше этот звук её успокаивал. Теперь каждый удар металла о металл отзывался в черепе прицельным толчком.
Она сидела у окна в тяжёлом кресле, прямая, как того требовал этикет, хотя сейчас это казалось ей жестокостью. За окном серело ноябрьское утро. Железноград просыпался — огромный, живой, но такой равнодушный город. Он жил своей жизнью и совершенно не заботился о том, что у королевы снова раскалывается голова.
Никто не заботился.
— Ваше Величество, — тихо произнесла служанка Мила, появившись в дверях. — Завтрак готов.
— Убери.
— Но лекарь сказал, что нельзя принимать настойку на пустой желудок…
— Убери, я сказала.
Мила исчезла без звука — за три года службы научилась читать голос королевы по единственной интонации.
Изольда потёрла пальцами висок и закрыла глаза. Перед внутренним взором немедленно всплыло вчерашний день. Аларих в малом зале, расхаживающий от стены к стене. Советники, застывшие с каменными лицами. Доклад о деревне на Севере — о каком-то Звероморе, который якобы уничтожил Раскол и теперь сидит в лесу с ордой магических зверей. Аларих говорил об этом человеке тихо, почти шёпотом, что было куда страшнее крика. И ему не нравилось, что этот «Максим» взял у барона Красногорского какую-то гарантию.
Когда муж говорил тихо — все замирали.
Изольда не знала, чего бояться больше — этого северного чудовища или того, что Аларих сделает с кем-нибудь ещё, если ему покажется, что тот слишком долго молчал или слишком быстро заговорил.
Паранойя мужа за последний год разрослась до таких размеров, что Изольда иногда ловила себя на мысли… А не заразна ли она? Не начала ли она сама озираться на собственных служанок?
Давление за глазами усилилось. Изольда стиснула подлокотники кресла.
В дверь снова поскреблись.
— Ваше Величество, — осторожно заговорила Мила. — Прошу прощения. Но вы вчера изволили спросить про швею из Нижнего города. Про ту, о которой рассказывала Агнета.
Изольда медленно открыла глаза.
Агнета. Старшая горничная, женщина с каменным лицом и железными нервами, которая за двадцать лет службы не позволила себе ни одного лишнего слова. Три дня назад она вошла в покои с каким-то особенным выражением. Вовсе не радостным, нет, скорее озадаченным — и сказала, что была у швеи в Нижнем городе по личному делу. И пока та снимала мерки, у неё прошла боль в спине, которая мучила её восемь лет.
Агнета никогда не верила в знахарей и шептунов. Королева прекрасно знала, что её служанка за здравый смысл. И вот эта самая Агнета стояла и говорила про боль, которая прошла от прикосновений швеи?
Изольда тогда ничего не ответила, но вечером, когда давление за висками стало совсем невыносимым, она всё-таки спросила Милу, как найти эту женщину.
— Она пришла? — спросила Изольда.
— Внизу ждёт, Ваше Величество. С помощницами. Я велела обыскать — всё чисто, только иглы и ткани.
— Пусть поднимаются. И проследи, чтобы никто не входил.
Зара тихо вошла.
Изольда ожидала чего угодно — яркой юбки, развязных манер, запаха паршивых трав или дешёвых духов.
Королева вскинула бровь.
Потому что вместо всего этого в дверях появилась невысокая молодая женщина в тёмном, хорошо пошитом платье. Лицо было спокойным, руки сложены перед собой. За ней — три помощницы с корзинами тканей и инструментов.
Зара присела в правильном, дворцовом реверансе — такому не учат портних из Нижнего города.
— Ваше Величество. Я рада, что вы нашли время.
Голос у неё был негромким, без заискивания и подобострастия. Просто человек, пришедший делать свою работу.
Изольда смотрела на неё из кресла, не двигаясь.
Помощницы расставляли корзины у стены. Изольда наблюдала за ними краем взгляда — и что-то почти неощутимое, кольнуло её под рёбрами.
Девушки двигались слишком слаженно. Одна подала булавки — вторая уже держала ткань. Третья развернула мерную ленту прежде, чем Зара успела протянуть руку.
Как единый организм.
Изольда чуть сощурилась.
— Вы давно работаете вместе? — спросила она.
Зара мягко улыбнулась.
— С одной из них, Даной, мы познакомились здесь, в столице. У неё замечательный ребёнок. Мы работаем достаточно долго, чтобы понимать друг друга без слов. Это удобно — не отвлекает клиентов лишним шумом.
Что ж, разумно. Изольда убрала мысль в сторону, потому что ответ ей понравился.
— Агнета говорила, что вы шьёте на заказ.
— Шью. Но сначала мне нужно понять, что именно нужно шить. — Зара подошла ближе. — Позвольте снять мерки, Ваше Величество?
Изольда встала с кресла.
Мерная лента профессионально легла на плечи. Зара работала быстро и при этом совершенно без давления. Точные, спокойные движения.
В этот момент что-то произошло.
Королева даже не сразу поняла, что именно. Просто в какой-то момент осознала, что та головная боль, которая не отпускала её четыре дня — отступила.
А потом исчезла.
Она моргнула.
Тишина в голове стала такой внезапной, что Изольда пошатнулась. Она не помнила, когда последний раз её голова была просто — тихой.
— Вам нехорошо? — мягко спросила Зара, не отрывая от неё взгляда.
— Нет, — Изольда сглотнула. — Напротив.
Зара продолжала работать — с каждым прикосновением лёгкость в голове королевы становилась устойчивее. Как будто кто-то осторожно вынимал из неё что-то тяжёлое.
— У вас красивая осанка, — сказала швея негромко. — Но вы держите плечи так, словно ждёте удара.
Изольда промолчала.
— Это утомляет, — продолжила швея, не поднимая глаз. — Когда постоянно ждёшь.
— А вы много знаете о том, чего ждут королевы?
— Я много знаю о том, чего ждут женщины, — мягко поправила Зара. — Это не зависит от титула.
Изольда взглянула на неё, но швея не смотрела в ответ — только вела пальцем по мерной ленте, что-то отмечая в маленькой книжице. Спокойно и сосредоточенно. Совершенно не пытаясь произвести впечатление.
И именно это отсутствие попытки позволило королеве заговорить.
— Мне снятся плохие сны, — сказала Изольда. — Уже несколько недель.
— О чём?
— О том, что всё рушится. — Королева замолчала. Потом добавила: — Муж… он стал другим. Он везде видит измену. Советников, которым доверял двадцать лет, теперь вызывает на допросы. На прошлой неделе велел арестовать одного из Звероловов пятого ранга — и всё потому что его зверь показался ему подозрительным. Драконоборец единственный, кого муж никак не трогает. Но я подозреваю, в этом виновата его связь с тем мальчишкой…
Зара просто слушала, продолжая работать. И это молчание почему-то было таким приятным…
— Да, ох уж этот… Будь он проклят, этот Зверомор, — Изольда почувствовала, как слова сами идут наружу — будто вода через прорванную плотину. — Аларих постоянно говорит о нём. Я не знаю, что он собирается делать. Я не знаю, что будет, если он ошибётся. Мальчик нас не трогает, но муж переживает, словно помешался…
Она остановилась и прикусила губу.
— Простите. Это не ваше дело.
— Всё, что вы мне говорите, остаётся здесь, — просто сказала Зара. — Я швея. Мне платят за молчание так же, как за стежки.
Изольда почувствовала, как что-то в груди слегка отпустило. Как будто кто-то вынул занозу, которую она уже не замечала, потому что привыкла к боли.
Лёгкость разговора вскружила королеве голову.
Зара сделала последнюю отметку в книжице и аккуратно свернула мерную ленту.
— Я пришлю первую примерку через неделю, — сказала она. — Если Ваше Величество позволит.
— Позволю, — сказала Изольда.
Помощницы ушли первыми. Зара задержалась у порога, чтобы ещё раз присесть в реверансе, и Изольда поймала себя на том, что смотрит на неё иначе.
Голова не болела.
Это было настолько неправдоподобно, что королева несколько раз осторожно повернула шею — что боль вернётся, поджидает за каким-нибудь резким движением, но…
Нет!
— Подождите, — сказала она прежде, чем успела подумать.
Зара остановилась.
Изольда сделала несколько шагов к окну, собираясь с мыслями.
— Вы ведь шьёте не только для двора? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нет, Ваше Величество. У меня много клиентов в городе.
— Из каких кругов?
Наступила небольшая пауза — будто Зара обдумывала, как ответить точнее.
— Разных. — Она чуть склонила голову. — Начальник Северной заставы — его жена заказывала плащ к зиме. Пекарь с Медной улицы — его дочери нужно было платье к помолвке. Несколько стражников из ночной смены. Прачки, кузнецы, торговцы… Я не выбираю клиентов по положению.
Изольда наконец обернулась.
Зара стояла у двери — всё такая же спокойная, с руками, сложенными перед собой.
— Это необычно, — сказала Изольда. — Большинство мастериц, получив заказ от двора, перестают брать простую работу.
— Простая работа кормит лучше, — сказала Зара с лёгкой улыбкой. — А кроме того… люди рассказывают разное. — Она чуть пожала плечом. — Начальник заставы жаловался на спину. Пекарь на сына, который пьёт. Стражник с ночной смены не спал трое суток и почти плакал. Я просто слушала. Это не требует усилий, а людям иногда нужно, чтобы кто-то слушал.
Изольда задумалась.
Что-то в этом списке было… Она не могла поймать мысль. Начальник заставы. Пекарь. Стражники. Прачки. Люди, которые держали в руках ключи, хлеб, оружие и городское бельё. Без которых огромный живой организм столицы не смог бы выжить.
Но мысль опять ускользнула. Голове было слишком легко, чтобы цепляться за такие вещи.
Изольда почувствовала острое нежелание отпускать это пришедшее спокойствие. Четыре дня она не спала, нормально не ела, сидела в этом кресле и ждала чуда. А теперь это спокойствие уйдёт, как только уйдёт эта женщина?
— Останьтесь при дворе, — сказала Изольда.
Зара подняла на неё внимательный взгляд.
— Ваше Величество?
— В качестве моей личной швеи. — Королева вдруг поняла, что говорит быстрее, чем обычно позволяла себе. — Вам выделят комнату в западном крыле. Жалование, само собой. Вы сможете продолжать брать городские заказы, если хотите — я не буду возражать.
Зара медленно наклонила голову.
— Это большая честь, Ваше Величество.
— Так вы согласны?
— Да, — ответила девушка и кивнула.
Она сделала к Изольде маленький шаг. Её пальцы легко, почти невесомо коснулись виска королевы — поправить выбившуюся прядь, не больше.
Прикосновение длилось долю секунды.
Королева почувствовала приятное тепло — как от горячего чая в дождливый день. Она почти не заметила этого касания — оно было таким мягким, как будто так было всегда. Родное… Прекрасное.
Зара же в этот момент сделала едва заметный вдох.
Если бы у королевы было чутьё Зверомора, она бы увидела, как от её виска к пальцам швеи тянутся тонкие грязные нити.
Чужая паника, боль и липкая паранойя вливались в Паучиху, сладким нектаром оседая в голодном ядре паразита.
Сухой сыто заворчал. Он аккуратно выкачивал из королевы стресс, выедая волю, чтобы на освободившееся место вскоре заложить нужные ему мысли. Гнездо оказалось идеальным.
— Тогда до следующей недели, Ваше Величество, — сказала Зара и присела в финальном реверансе.
Изольда кивнула, и дверь за швеей закрылась.
Королева постояла у окна ещё минуту, потом медленно вернулась в кресло и закрыла глаза.
Голова не болела.
Она даже не думала о том, что произошло — просто сидела в тишине.
И не слышала невидимой нити, которая теперь тянулась от её виска куда-то вглубь.
В западное крыло.
Марта нашла кость утром.
Она пришла в сарай за дровами — обычное дело. Взялась за поленья, и нога наступила на что-то скользкое. Женщина опустила взгляд.
Кость лежала в углу, за старой бочкой. Обглоданная дочиста, с мелкими бороздками от зубов, она была порвана по краям — там, где раньше было мясо.
Марта не закричала. Просто стояла и ошарашенно смотрела на неё, пока в голове не начали складываться все те вещи, о которых она старалась не думать вот уже несколько недель.
Земля под ногтями Бориса, когда он возвращался по ночам. Тот запах, который заставлял её отворачиваться, когда муж садился рядом.
Алёшкино исцеление, которому она так обрадовалась, что не стала задавать вопросов.
Пустые глаза за ужином.
То, как долго и неподвижно Борис смотрел на спящих детей. Усталость, конечно, он просто устал…
Дрова она так и не взяла.
Вернулась в избу, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце бешено колотилось. Она простояла так с минуту, потом оттолкнулась от двери и быстро начала собирать вещи. Времени нет.
ХВАТИТ!
Детские тулупы. Хлеб с полки. Нож. Сапоги сына, которые она починила на прошлой неделе.
— Мам? — Алёшка поднял голову с лавки. — Куда мы?
— К тётке Прасковье. Собирайся.
— Зачем?
— Собирайся, я сказала, — жёстко повторила она. — Настя, Егор, подъём.
Дочка сразу соскочила с печи — она всегда чуяла материнский тон. Егор завозился, заныл что-то про «рано», но сестра уже потянула его за рукав.
Марта завязала узел, перекинула через плечо и взяла Алёшку за руку.
Открыла дверь…
Борис стоял во дворе.
Он стоял прямо напротив выхода, в нескольких шагах, и смотрел на жену, не двигаясь. Широкий и тяжёлый, сильный, как медведь, он просто смотрел.
Марта остановилась на пороге.
За столько лет вместе она научилась читать мужа по тому, как он держит голову, по тысяче мелких вещей, которые складываются в человека.
Борис всегда сутулился чуть влево, когда уставал, а когда злился — сжимал левый кулак. Когда расстраивался — тёр переносицу.
Сейчас он стоял прямо, с расслабленными руками и головой, которую держал прямо, как солдат.
Это был не Борис.
Её муж был где-то там, внутри, и она это видела по глазам. По тому, как задрожала жилка под левым глазом. Как пальцы на правой руке чуть согнулись и потянулись к Алёшке, которого хотели обнять.
Муж был там.
Плакал там, где-то внутри, и рвался к ней и детям.
Но тело не двигалось.
Марта крепче сжала руку Алёшки.
Борис смотрел на сына, и в этом взгляде было что-то, от чего у неё похолодело внутри. Какой-то скользкий расчёт, как у торговца, который смотрит на товар. Или это взгляд мясника, рассматривающего тушу на убой?
Губы Бориса чуть дёрнулись.
Марта глубоко вдохнула.
И шагнула вперёд.
Муж не двинулся с места. Просто смотрел, как она ведёт детей мимо него.
— Папа! Мам, мы куда? — Алёшка захныкал.
Марта не оглядывалась. Она знала, что если оглянется — не уйдёт. Останется, начнёт говорить, уговаривать и плакать. Попытается достучаться до того мужчины, которого любила.
Она вышла за ворота.
Снег под ногами заскрипел. Алёшка уже замолчал — понял, что сейчас не время. Настя всхлипнула один раз и замолчала. Егор тихо шёл рядом, прижавшись к сестре. Он совсем ничего не понимал.
Марта не оглянулась.
Она шла и думала о том, что двадцать лет — это очень много. Что у неё есть трое детей, и это её счастье. Что тётка Прасковья живёт не так уж и далеко, и там есть печь, и там безопасно.
И что тот Борис, который тёр переносицу, когда расстраивался — возможно, в последний раз смог удержать тварь на цепи. А может, всё было куда страшнее.
Эта тварь… Кем же он стал?
Может этот чужеродный разум внутри мужа просто… Подумал? Зачем тратить энергию на погоню за кричащей женщиной, когда совсем недалеко, в мёрзлой земле, лежит тихое, доступное мясо? Этот пожиратель, кем бы он ни был — он позволил им уйти.
Марта дошла до поворота тракта и только тогда позволила себе заплакать, не останавливая шага. Вытерла лицо рукавом тулупа.
— Мам, ты плачешь, — тихо сказал Алёшка.
— Всё хорошо, — ответила она.
Деревня осталась за спиной.
В ту же ночь Борис пришёл на кладбище, когда луна стояла уже высоко.
Он шёл напрямик, не разбирая дороги. Снег скрипел под сапогами, ветер бил в лицо. Борис не замечал — он давно уже не замечал холода. Ощущения были частью другого мира, того, в котором жила Марта с детьми.
Они бросили его. Он видел, как она уходила, не оглядываясь.
Где-то глубоко, где ещё теплилось что-то человеческое, Борис был рад.
Пусть уходит.
Кладбище встретило его тишиной и запахом мёрзлой земли. Деревянные кресты стояли косыми рядами — Борис шёл между ними, не глядя под ноги, потому что знал, куда идёт.
У восточной ограды нашёлся свежий холм.
Похоронили три дня назад — Захар умер от горячки. Земля над ним ещё не успела промёрзнуть.
Борис опустился на колени.
Руки легко вошли в мёрзлую землю — нечеловеческие пальцы раздвигали комья, как лопата. Он копал без остановок, земля летела в стороны чёрными кусками. Ногти сломались на третьем-четвёртом движении, но он даже не почувствовал.
Он ударил кулаком.
БАХ!
Гробовая крышка треснула.
И тогда человеческая оболочка стала не нужна — потому что больше ни за что не держалась.
Позвоночник сломался. С мокрым хрустом, как ломается сырая ветка. Борис запрокинулся назад, выгибаясь дугой, и между лопаток, раздирая рубаху, вспух горб. Кожа длинным разрывом лопнула по хребту, и из-под неё пошла чёрная слизь, исходящая паром на морозном воздухе.
Борис не кричал — он уже не мог.
Челюсть поехала вниз с сухим скрежетом суставов. Человеческие зубы выпали в снег — как пуговицы с порванной нитки. На их месте из дёсен полезло что-то новое — кривые, жёлтые, неровные клыки. Нижняя челюсть выдвинулась вперёд, деформируя лицо в звериную морду.
Карие глаза Бориса — те, которые Марта знала двадцать лет — закатились и навсегда погасли.
Генерал Гулей поднял голову.
Он стоял над разрытой могилой и несколько секунд просто дышал, привыкая к новому телу. Мышцы под порванной кожей уплотнялись, переплетаясь в новые узлы.
Горб между лопаток дёрнулся и осел, принимая постоянную форму. Пальцы удлинились, суставы вздулись.
Снег вокруг него таял.
Он услышал шаги раньше, чем его успели увидеть.
Могильщик Трофим бежал с фонарём в одной руке и вилами в другой. За ним — двое мужиков с деревни, тоже с вилами. Но вилы против того, что стояло над разрытой могилой — это всё равно что тыкать палкой в реку, чтобы остановить паводок.
Гуль не двинулся с места.
Он ждал, пока они приблизятся. Смотрел на троих людей с тем же холодным расчётом, с которым смотрел утром на Алёшку.
Подойдут ли они… Для семян?
Трофим увидел его в свете фонаря и споткнулся. Фонарь качнулся, тени прыгнули по крестам.
— Мать моя, — выдохнул могильщик.
Генерал прыгнул.
Слишком быстро, слишком далеко для тела такого веса. Он сбил Трофима с ног одним движением, вышиб вилы из рук второго мужика, третьего опрокинул плечом. Никто не успел ударить. Вскрикнуть.
Все трое лежали в снегу.
Трофим попытался встать, но гуль наступил ему на грудь, прижимая к земле.
Он раскрыл пасть.
Из глотки поднялись чёрные сгустки, медленно плывущие в воздухе. Один завис над лицом Трофима. Могильщик захрипел, зажимая рот руками, но пальцы разошлись сами — будто невидимая сила разжала их.
Сгусток вошёл в горло.
Генерал повернулся к остальным. Те уже не пытались бежать — лежали и смотрели вверх остекленевшими глазами, не понимая, что происходит.
Ещё два сгустка отделились от него и нашли своих хозяев.
Трофим забился в судорогах. Его тело выгнулось, затылок ударил в мёрзлую землю. Второй мужик перекатился на бок, скребя пальцами снег. Третий дёрнулся и затих — а потом начал двигаться снова, но уже по-другому.
Все трое встали на четвереньки.
В их глазах появился мутный жёлтый свет. Они смотрели на Генерала снизу вверх и ждали.
Генерал Гулей поднял морду к луне.
Первородный рык вышел из него, как из земных недр — такой, от которого задрожали кресты, а снег осыпался с деревянных перекладин.
Трое новообращённых разом его подхватили.
Четыре пасти, запрокинутые к луне.
— Бр-а-а-ат, — послышался скрежет в голове гуля. — Он убива-а-ает. Чуй меня…
Тенежор погиб, но успел.
Голова Генерала резко, по-птичьи, дёрнулась — раздался отвратительный, мясной скрежет.
Глаза смотрели в сторону деревни — туда, где находился Спектр.
Конец зимы пришёл в Город Древа очень тихо — никакого праздника или облегчения.
Просто однажды утром снег перестал скрипеть под ногами и начал проседать. Наст потемнел. Ели у южной стены сбросили белые шапки. Воздух всё ещё кусал щёки, но уже без той зимней злобы, к которой, на самом деле, все привыкли.
Я стоял на каменном парапете и смотрел вниз.
Мирана подняла стены за полтора месяца, и за это время они со Стариком подружились. Стёпка маячил где-то между ними, то и дело ругаясь на моего дедулю, вызывая улыбки всей деревни. «Чего он лезет, Макс?»
Серый гранит без единого шва — настоящий монолит, отличное укрепление.
Три метра в высоту, метр в толщину у основания. Не замок, конечно, но и не частокол какой-то деревушки.
Я прошёл вдоль парапета и постучал каблуком по камню. Глухой, плотный звук. Хорошая работа.
Внизу, на утоптанном дворе, Григор гонял ополчение.
Он никогда не кричал — просто ходил между рядами и тихо говорил, и именно поэтому его слушали внимательнее, чем любого орущего командира.
Сейчас он объяснял что-то Зверолову с топором, и тот слушал, опустив голову, как нашкодивший пёс, потому что его медведь его не слушался.
Рядом со стеной Стёпка раскладывал арбалеты, проверял тетивы и откладывал в сторону те, которые ему не нравились. Он делал это методично и без спешки, и я поймал себя на том, что наблюдаю за ним несколько секунд даже дольше, чем нужно.
Вырос, дружище. Настоящий профи.
Я отвёл взгляд и потянулся к интерфейсу. Он развернул перед внутренним взором, показывая цифры и строки.
Я долго смотрел на последние строки.
Спектр знал, с чем мне придётся столкнуться и наделил меня абсолютной ментальной защитой. От той, с нитями, надо полагать. Интересно, до какого уровня развились два оставшихся генерала?
За три месяца после закрытия система начислила столько опыта, что первые дни, когда она снова заработала, я просто закрывал интерфейс, не читая. Теперь смотрел на эти параметры со смешанным чувством. Хорошо, конечно, что всё это есть. Но тратить надо с умом.
Свободные очки характеристик скопились за эти месяцы в приличную кучу. Но я не трогал их.
Сюрпризом стало, что при достижении пятидесятого уровня, Спектр не предложил мне эволюцию. Я был разочарован и очень долго размышлял об этом, но потом осознал.
Она мне больше не нужна.
После того, как семь Альф объединили во мне свои силы, как в проводнике, я постоянно ощущал их незримое присутствие рядом. Такое присутствие, которое в любой момент могло вспыхнуть неконтролируемой мощью. Именно это и…
Напрягало.
Я физически ощущал эту дремлющую мощь — как пороховой погреб, на котором сидишь с зажженной спичкой.
Смогу ли я контролировать то, кем стал? И вообще, кто я теперь? Человек? Меня ещё можно так называть?
Эти мысли были чужими, непохожими на мои, но я никогда не сталкивался с подобным.
Старик, Карц, Афина, Актриса, Красавчик — все пятеро упёрлись в свои потолки. Дальнейшее распределение очков уже не давало им ничего принципиально нового. Можно было подтянуть какую-нибудь характеристику на единицу-другую, получить незначительный прирост. Я мог это сделать, но не делал. Да, оставался Живой — волк значительно подрос за это время, но свою функцию зверь выполнял на все сто процентов. Я относил зверя Жизни к классу поддержки, больше к «полезному» чем к боевому.
Но вскоре меня ждало серьёзное испытание, я всей кожей чувствовал надвигающуюся грозу.
Поэтому хранил очки.
Потому что во дворе, у южной стены, возились двое.
Я перевёл взгляд.
Огненный тигрёнок — я так и не придумал им имена, они были вне стаи, — катал по снегу деревянный обрубок, который кто-то из жителей оставил во дворе. Катал, отпрыгивал и снова бил лапой. Вокруг него таял снег — там, где он стоял, всегда оставался маленький круг подтаявшей земли.
Ветряной сидел чуть в стороне и смотрел на брата с выражением то ли глубокого презрения, то ли глубокой задумчивости. Понять разницу было сложно.
Три месяца я наблюдал за ними, кормил, не лез с приручением и давал пространство. Они принимали еду, и даже начали терпеть моё присутствие. Иногда даже подходили достаточно близко, чтобы я мог почувствовать жар от огненного или лёгкое давление воздушного потока от ветряного.
Но это было всё.
Эти две шкоды — дети двух стихий, младшие Альфы, рождённые в аномальных условиях. Им не нужен был хозяин или стая — это я понял чётко. Они существовали по своим правилам, и никакое количество очков характеристик не изменило бы этого факта.
Приручение — это доверие.
А с доверием были проблемы.
Многие Звероловы деревни пытались. Ещё бы! Младшая Альфа! Заканчивалось это всё сожжёнными бородами и пылающими подолами.
Ника и Раннер тоже пытались. Инферно еле спас своего гиганта-хозяина от укусов. С Никой было проще — ветряной забросил её на ветку. Они не вредили, нет, просто играли, но игрой показывали — прочь, мы не дадимся.
Зато полюбили Тимку. Парень проводил с ними чуть ли не каждый день, и у нас сложилось впечатление, что огонь и ветер вычищают его душу.
Единственное живое существо, которое имело власть над младшими Альфами — их мать. Тигрица то и дело рычала на детей и давала им лапой так, что те обиженно рычали, но покорно склоняли голову.
Они уважали Афину, а Афина была моим зверем. Это был единственный рабочий рычаг.
Дикий хищник приручается кормовой базой и железобетонной иерархией. Я запретил жителям давать им еду. Вся пайка шла только из моих рук или из пасти матери. Я не лез к ним с лаской, просто методично вбивал в их звериные подкорки факт: я — источник ресурсов, а их мать — моя подчинённая. Доверие придёт позже, через желудок и привычку.
Огненный наконец-то разнёс деревянный обрубок в щепки одним точным ударом, отряхнулся от снежной пыли и сел, явно довольный собой.
Ветряной посмотрел на него, на щепки, и перевёл взгляд куда-то вдаль — с видом существа, которое находится здесь лишь из вежливости.
Я мысленно закрыл интерфейс.
Очки останутся там, где лежат. Подождём. Когда — и если — эти двое решат, что я им нужен, у меня будет чем их поддержать в первый, самый важный момент. Весь накопленный резерв — разом, туда, куда нужно. Один точный удар в нужное время стоит десяти правильных, пусть и с запозданием.
Снизу донёсся голос Григора — терпение заканчивалось. Мужик с медведем торопливо использовал навык зверя, и из земли наконец-то выбило шипы в нужном месте. Полезный питомец Земли третьей ступени.
Облокотился на парапет и смотрел вниз, пока огненный тигрёнок не начал деловито жевать одну из щепок — видимо, для полноты впечатления.
Он не обратил на меня никакого внимания, когда я спустился со стены.
Это было нормально. Они живут в своём собственном мире, а я — в своём, и пересечение этих миров происходит строго по их инициативе.
Я прошёл мимо, не замедляя шага, и краем зрения поймал, как ветряной без особого интереса проводил меня оценивающим взглядом. Как кот на человека, который ему в целом не мешает.
Древо стояло у северной стены.
За зиму оно выросло — я готов был поклясться, что выросло, хотя не мог сказать точно когда. Просто однажды утром поднял голову и увидел, что крона теперь накрывает тенью добрую треть деревни. Корни широко и глубоко уходили в землю — там, где они выходили на поверхность, трава была зеленее, чем везде вокруг.
Я остановился у ближайшего корня, сел на него, как на скамью, и подождал.
Долго ждать не пришлось.
Воздух у ствола уплотнился, и появился Режиссёр. Не целиком — Альфы давно ушли вглубь зоны — скорее, как отражение в воде. Простой намёк на присутствие, но достаточное, чтобы разговаривать.
Альфа Огня пришёл иначе. Просто возник рядом с корнем. Его аватар был тяжелее — Огонь всегда предпочитал конкретику.
Да… Связь наших пактов вышла на принципиально новый уровень.
Не стал тратить время на предисловия.
— Когда придут гули, — сказал я, — мне нужно знать, на что я могу рассчитывать с вашей стороны.
Режиссёр никогда не торопился с ответами, которые требовали точности. Ветер у корней чуть усилился — это был его способ думать вслух.
Альфа Огня поднял голову.
—
— Я хочу услышать его от тебя.
Наступила тяжёлая пауза. Потом Огонь заговорил, взвешивая каждое слово.
— Мы поддержим барьер Древа. Это наш вклад. — Он помолчал. — Это всё. На помощь мы не придём.
Я смотрел на него.
— Почему?
Огонь не отвёл взгляда.
— Потому что Сухие — это абсолютные паразиты. Их природа — поглощать. — Он опустил голову чуть ниже. — Если мы придём, то сгинем, потому что они теперь во всей своей мощи. Они придут к нам. И сожрут.
— Сожрут стихию? — спросил я.
— Нет, просто нас. — Голос Огня остался ровным. — Сухие поработили наш народ именно так. Они не убивали, скорее поглощали. Каждый раз, когда мы вступали в прямой бой, они становились сильнее. — Короткая пауза. — Ты видел, чем стал Сайрак. Он был таким же, как Тенежор. Пока не нашёл достаточно пищи.
Я ждал, пока эта мысль не уложится в голове по-настоящему.
Альфы не то, что не помогут — если они будут участвовать, они сделают Сухих сильнее. Жестокая физика того мира. Альфа Огня, обрушившийся на Генерала — это кормушка.
Режиссёр качнул воздухом. Я почувствовал это как лёгкое давление на грудь — его способ подтвердить слова брата.
— Мы… — ответил Огонь. — Мы — приманка. Мы всегда были приманкой. Они будут ломиться вперёд, пока не доберутся до Древа — или пока их не остановят.
— Остановят смертные, — сказал я.
— Смертные, сталь и клыки зверей, — подтвердил Огонь. — Потому что вы можете убивать их оболочки, не давая им пищи. Мы — не можем.
— А как же ритуал?
— Ритуал имел силу лишь до тех пор, пока Сухие не окрепли. Теперь они смертны, Зверомор. Но между тем и гораздо сильнее. Каждый из них…
Я встал с корня и смотрел на серебряный ствол Древа.
— Когда придёт время — держите барьер, — сказал спокойно. — Остальное — моё дело.
Режиссёр растворился первым — воздух у ствола выровнялся, став обычным зимним воздухом. Огонь задержался на секунду дольше, потом тоже исчез.
Я остался у корня один.
Из-за стены донёсся голос Григора — звякнул металл. Кто-то из ополченцев засмеялся, и смех оборвался — видимо, староста посмотрел в нужную сторону.
Я пошёл обратно к стене, но в этот же момент услышал…
— ААААААААААА!
Крик.
Длинный и низкий — будто человек набрал воздух, закричал и сам себя остановил. Однажды слышал такой — когда лось попал в капкан и пытался вырваться. Животный, из самого нутра.
Недавно отстроенная главная изба стояла в центре двора. Я быстро преодолел расстояние до неё.
Дверь была открыта.
Внутри пахло хвойным отваром и… зверьём — я не знал, как ещё назвать этот запах.
Ирма стояла у кровати спиной ко мне. Она очень быстро двигалась — всё вокруг неё двигалось в том же ритме.
Тимка стоял у очага, строго отвернувшись к стене.
Ирма сразу обозначила границу: его дело — кипяток и тряпки, а глаза пусть держит в пол. Пацан держал ведро двумя руками и ждал коротких команд старухи, не смея повернуть голову.
Пару дней назад я спросил, зачем она привлекла парня.
— Слушай, ты сколько детей воспитал? — проворчала она в тот раз. — Вот и не лезь. Этот мальчик сломан душой и убивал людей. Так пусть хоть раз прикоснётся к жизни.
И я не спорил, потому что мудрости в Ирме было на всю деревню. Если считает, что так нужно — пускай.
Тимка, конечно, не обрадовался, но перечить старой карге — всё равно, что добровольно залезть в печь.
Ника сидела на краю кровати, держала Лану за руку обеими ладонями и что-то тихо говорила — слов я не слышал, только ровную интонацию. Лина находилась с другой стороны, держала вторую руку пантеры и молчала.
Лана лежала, вцепившись в края деревянного топчана. Я сразу понял, что дела идут тяжело — человеческая физиология боролась со звериной. Её лицо покрыла мертвенная испарина, но губы разошлись в гортанном оскале.
Пальцы, сжимавшие руку Ники, на моих глазах удлинились, ногти потемнели, превращаясь в короткие когти, вспарывающие грубую ткань. Из её груди рвался вибрирующий рык загнанного в угол хищника, которому не хватает воздуха.
В избе стоял тяжёлый запах. Медь, пот и густой мускус оборотня.
Я остановился у двери. Мой взгляд машинально просканировал комнату — количество окровавленных тряпок в тазу, цвет лица Ланы, частота её дыхания. Мать твою, как на месте бойни. Но кровопотеря в норме. Болевой шок на грани.
Ирма наконец обернулась.
— Стой там, — сказала она. — Мешать не будешь. Но не смотри, негоже мужикам бабский труд видеть, а то эго ваше сдохнет. Зверь из неё рвётся, кости таза ломает.
— Ты справишься? — с тревогой спросил я.
— Не мешай, говорю. Тимка, кипяток давай. Не оборачивайся!
Лина что-то зашептала Лане на ухо, гладя её по влажным волосам. Рык оборотня на секунду стих, когти чуть втянулись.
Я встал у косяка, сбросив куртку, чтобы ничто не стесняло движений.
Это было не просто «бабское дело». На кровати метался полуобернувшийся хищник высшего порядка, одуревший от боли. Если инстинкты Ланы окончательно перемкнут человеческий разум, она одним непроизвольным взмахом когтей распорет Тимку от горла до паха. Ирма это знала.
Моя задача — мгновенно перехватить и зафиксировать Лану, если зверь возьмёт верх. Если инстинкты перемкнут ей разум, придётся даже сломать ей кости, чтобы спасти её же жизнь, и жизни тех, кто в комнате.
Я отсёк лишние эмоции, превратившись в сжатую пружину, сканируя каждый спазм её мышц и каждое удлинение когтей.
Но пантере помочь не мог. Никакой мой опыт не помог бы. Природа делала своё дело, и у неё были свои законы, в которые я никак не вписывался.
Лана снова сжала зубы и тихо, сдавленно застонала, но делала всё, чтобы снова не закричать. Ника крепче сжала её руку.
Ирма работала.
Я заставлял себя не двигаться. Самое паршивое чувство для мужика, привыкшего решать проблемы ножом или тактикой — стоять и смотреть, как кто-то делает грязную, тяжёлую работу, в которой ты ничего не смыслишь.
Пришлось просто отсечь лишние мысли и переключился в режим наблюдателя. Быть готовым вмешаться, если старуха подаст знак.
За окном скрипнул снег — кто-то из жителей прошёл мимо, не решаясь входить.
Ирма что-то сказала Лане вполголоса.
Та ответила так же тихо.
Бабка вдруг что-то рыкнула Лане в лицо. Пантера выгнулась, сжав зубы так, что послышался хруст эмали.
А потом несколько секунд длилась плотная тишина, такая, что я перестал дышать.
Тонкий, злой, требовательный крик ударил по ушам.
Ирма выпрямилась. Тимка шумно выдохнул, оседая на лавку. Лина заплакала.
Я разжал пальцы на рукояти ножа.
Ника наклонилась к Лане и что-то сказала ей на ухо.
Я сделал шаг вперёд.
Ирма обернулась ко мне и сухо кивнула.
Прошёл вперёд ещё на два шага и остановился у кровати.
Лана лежала, прикрыв глаза. Была бледная, но дышала ровно — пальцы на одеяле наконец расслабились.
Ирма держала на руках свёрток.
Совсем маленький.
Из свёртка доносился тихий, возмущённый звук — ребёнок хныкал. Живой.
Не знаю почему, но я не торопился. Неужели обошлось?
— Ну, — сказала Ирма. — Хватит стоять столбом.
Я взял сына.
Едва мои пальцы коснулись свёртка, как внутри, в самом средоточии ядра, где спал Спектр, прошла тяжёлая волна.
От ребёнка исходил едва уловимый фон. Смесь моей тёмной, искажённой человечности и древней крови оборотня.
Сын открыл совершенно чёрные глаза без белков, которые лишь спустя пару секунд медленно посветлели, приобретая нормальный человеческий оттенок. Маленький кулачок сжался, и я всей кожей почувствовал крошечный, но острый укол чужой воли.
В этот мир пришёл хищник, по праву крови стоящий на вершине пищевой цепи.
Воздух в избе изменился раньше, чем я успел улыбнуться.
Давление рухнуло так резко, что заложило уши. Тимка побледнел и схватился за стену. Ника замерла, перестав дышать. Лина вскрикнула. Ирма замерла, её окровавленные руки застыли над тазом.
Она появилась у дальней стены.
Полупрозрачная, сотканная из багрового тумана Альфа Крови стояла там, где секунду назад была только бревенчатая стена. Огромные тёмные глаза лани смотрели на свёрток в моих руках.
Древняя сущность сделала шаг вперёд. Лань опустила свою голову так низко, что её призрачная морда почти коснулась пола.
Древняя кровь приветствовала новую. Альфа подтверждала право моего сына на этот мир.
Ирма побледнела так, что стала сливаться с простынями. Она инстинктивно прижала к груди окровавленные руки, не смея издать ни звука.
Лань растворилась так же бесшумно, как появилась. Воздух с громким хлопком вернулся в норму.
Ника выдохнула.
Тимка сел на лавку у стены с таким видом, будто у него внезапно подогнулись колени, и сделал вид, что так и было задумано.
Лана открыла глаза.
Она смотрела именно на меня.
— У тебя сын, как я и говорила.
Я перевёл взгляд на ребёнка.
Он сопел и морщил нос. Пытался сделать что-то кулачком, который размером был примерно с мой большой палец.
Внутри меня больше не было вопросов о том, кто я такой и что мне делать. Вся прошлая жизнь на Земле, все сомнения и рефлексии сгорели прямо здесь, в этой пропахшей кровью избе.
Посмотрел на стены. За ними был лес, полный больных мутантов. Дальше — столица, где тварь плела паутину.
Я прижал сверток к груди.
Пусть попробуют забрать. Я вырежу их всех.
Ворота открылись в полдень.
Я услышал скрип петель раньше, чем Стёпка крикнул с парапета — стоял достаточно близко, чтобы различить звук сквозь шум двора.
В проёме стоял зверолов третьей ступени. Майра предупредила о нём с час назад.
Конь под парнем был мокрый насквозь — с боков валил пар, ноги дрожали от усталости. Всадник едва держался в седле. Плащ, когда-то, видимо, тёмно-синий, облип грязью до такой степени, что цвет угадывался только по воротнику. На запястье правой руки виднелся кожаный браслет с гербовой нашивкой барона Красногорского.
Гонец.
Я убрал руку с ножа и пошёл к воротам, на ходу бросив Стёпке короткий знак — не расходиться. Тот кивнул и остался на парапете, положив руку на арбалет.
Григор уже стоял у ворот — он внимательно смотрел на всадника с тревожным выражением.
Гонец сполз с седла сам, не дожидаясь помощи. Молодой, лет двадцать пять, но с таким с лицом, будто не спал двое суток.
— Максим? — спросил он, с опаской глядя на татуировки моих пактов.
— Он самый.
Парень вытащил из-за пазухи свёрток, перевязанный шнурком с печатью и протянул мне, не говоря больше ни слова.
Я взял послание, но не стал раскрывать — сначала посмотрел на человека. Запавшие глаза, потрескавшиеся губы, руки с мелкой дрожью — он очень устал. Гонец выжал себя досуха, чтобы доехать.
И это напрягало.
— Давно в дороге?
— Трое суток. Сменил двух коней.
Трое суток — значит, выехал сразу после того, как барон принял решение отправить послание. Раньше бы не добрался.
Это говорило кое-что о степени тревоги Красногорского.
— Как просто стало добраться в зону максимальной опасности, а, гонец? — хмыкнул сверху Стёпка.
Он был прав — сосредоточие силы Звероловов в нашей деревне достигло пика. Люди приходили, оставались, и теперь нас стало больше шестидесяти. А ареал Древа расширился чуть ли не в два раза.
— Всем об этом известно, — хмуро кивнул парень.
Я сломал печать и развернул ткань.
Внутри оказался лист плотной бумаги, исписанный мелким, торопливым почерком — барон явно писал сам. Я медленно и обстоятельно пробежал текст глазами. Потом сделал это ещё раз, потому что мне очень не понравилось то, о чём писал Валентин.
Писал он о короле Аларихе.
Я сложил письмо и убрал за пазуху.
Гонец стоял и ждал. Конь за его спиной опустил голову и тяжело дышал.
— Что-то можешь добавить от себя? — спросил я.
Человек заговорил тихо и без лишних слов:
— Послушай… Зверомор. Барон напуган. По-настоящему. Я служу в клане при короне семь лет и видел всякое. Но когда он диктовал это письмо… — парень чуть запнулся. — То есть он не диктовал. Писал сам и не позвал никого из советников. Только меня.
Я кивнул.
— Ещё что-нибудь?
Гонец поднял на меня прямой взгляд.
— Говорят, что в столице казнили советников, которые были лояльны королю более двадцати лет. Никто не понимает, что происходит. Люди боятся говорить вслух.
Это я уже знал. Точнее, подозревал.
— Мы тебя проверим. Если всё нормально, распоряжусь насчёт еды и ночлега.
Парень пожал плечами, и я щёлкнул пальцами.
Живой вынырнул из ядра прямо в полёте, приземлился на лапы и уставился на гонца.
В следующую секунду что-то изменилось.
Шерсть на загривке волка медленно поднялась, как трава против ветра. И это было странно. Не резко и не взрывом, а именно медленно, оттого — хуже. Быстрая реакция — это испуг, а медленная — оценка.
Живой глухо зарычал.
Я хорошо изучил разницу между его предупреждениями — этот рык не был злым. Он был… настороженным. Как будто волк учуял что-то, что не укладывалось в привычные категории опасности.
Гонец напрягся и чуть отступил назад.
— Спокойно, — тихо сказал я Живому. — А ты, парень, не вздумай призывать стаю, если жить хочешь.
— Да что происходит? — воскликнул он, сделав ещё один шаг назад. — Я всего лишь посланник барона.
Рык волка стал тише. Он продолжал смотреть на гонца — куда-то в сторону груди или живота.
Кхм, странно.
Человек как человек. Усталый, грязный. Ничего подозрительного в поведении — ни лишних взглядов, ни нервных движений, ни той скованности, которая выдаёт ложь. Трое суток в седле, тут тоже не соврал — это было видно.
И всё же. Сухой? Точно нет.
Живой не рычал на усталых людей просто так.
Я не торопился с выводами, но и отмахнуться от сигнала волка было бы глупостью.
В этот момент интерфейс сам развернулся перед внутренним взором.
Я смотрел на гонца, а он на меня — напряжение нарастало. Конь за его спиной тяжело переступил с ноги на ногу.
Живой не успокаивался.
Что ж, было одно правило из прошлой жизни: если пёс реагирует на человека, которого ты не видишь причины бояться… Бойся, но не человека, а того, что пёс чует, а ты нет.
Сделал шаг вперёд.
Гонец среагировал правильно — не дёрнулся, только чуть напрягся.
Я схватил его за ворот и прижал спиной к столбу.
Без церемоний и одним движением, так, чтобы между нами не осталось расстояния.
Гонец охнул от неожиданности. Попытался инстинктивно отстраниться, но столб за спиной не дал. Его глаза стали шире.
— Тихо.
Он замер.
Держал его за ворот и ждал, потому что что-то случилось с моими пальцами в тот момент, когда я коснулся его кожи через ткань.
Ощущение пришло без объяснений — это как с ножом, когда понимаешь по весу и балансу, что с ним что-то не так, ещё до того, как осмотрел лезвие.
Я почувствовал его ядро.
Его собственный страх сейчас был направлен на меня — похоже, парень знал слишком много о моём прошлом. За ним — усталость и искренняя тревога за барона и задание.
А потом я нащупал аномалию.
Она пульсировала в самой глубине, у основания духовных каналов — там, где у Звероловов располагается связь с питомцем Тонкая, упругая вибрация, похожая на натянутую струну капкана, скрытого под снегом.
Но цвет… Гнилой и чёрный. Я уже видел эту скверну в Тимке и в глазах тонущего Фомы.
Я мысленно потянулся к ней…
И тут же отдёрнулся.
Потому что на другом конце нити было что-то живое, мать его. Огромное присутствие! Как будто потянул леску и понял, что на крючке не рыба, а что-то, что может утащить тебя под воду. Давящая масса, которая уходила куда-то далеко в сторону Железнограда, и я это чувствовал.
Гигантская живая паутина тянулась от этого человека к чему-то голодному.
Я понял, что будет, если дёрнуть нить.
Нить вросла слишком глубоко. Она уже была частью его ядра, переплетена с тем, что делало его собой. Вырвать её — значило вырвать кусок мозга вместе с корнями.
Я отпустил ворот и сделал шаг назад.
Парень резко выдохнул.
Живой всё ещё стоял рядом, но рык прекратился. Волк смотрел на меня — ждал команды.
Гонец потёр горло, хотя я не давил на него — обычное нервное движение. Он ничего не понимал и смотрел на меня с недоумением.
Парень не знал.
Это я понял сразу. Человек не знал о нити.
И не знал, что прямо сейчас, через его глаза, кто-то смотрел на меня из Железнограда.
Я медленно отвёл взгляд от гонца и посмотрел в сторону — туда, где за стенами деревни начинался лес, а за лесом стоял город с дворцом и троном.
Столица была под контролем, через людей, которые сами об этом не подозревали. Барон писал письмо в искренней тревоге. Тварь в Железнограде сидела и смотрела через их глаза, читала их мысли и тянула за нити, которые они не чувствовали.
И сейчас она смотрела на меня.
Я не торопился.
Как бы не наделать глупостей. Смотрел на гонца и думал о том, что сейчас тварь видит моё лицо и деревню за моей спиной.
Значит, уже давно смотрит, падаль. С того момента, как этот человек въехал в ворота. Нельзя дать понять, что мне всё известно.
Я подошёл к Григору.
— Накорми его, дай отдохнуть, — сказал ровно. — И проследи, чтобы он не ходил по деревне без сопровождения. Скажи, что у нас такой порядок для всех гостей.
Великан лишь кивнул — понял, что объяснения будут позже.
— Сделаю.
Гонец переводил взгляд с меня на старосту. В его глазах читалось облегчение от слова «накормить» и лёгкое замешательство от всего остального.
— Благодарю, — сказал он. — Я готов отвезти ответ барону, как только вы напишете.
— Напишу, — ответил я. — Отдыхай пока.
Григор кивнул гонцу и повёл его к кухне. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом.
Живой сел рядом и положил морду на лапы.
Стёпка спустился с парапета, подошёл ко мне и встал рядом, глядя туда же, куда смотрел я.
— Чего там, Макс? — спросил он тихо. — И не говори, что ничего, я этот твой взгляд из тысячи узнаю.
— Потом, — сказал я. — Собери Григора, Ирму, Хорста и Раннера. Через час у меня.
Этот час я потратил на то, чтобы ещё раз перечитать письмо барона.
Красногорский писал просто — он был из тех людей, которые в момент настоящей тревоги теряли всю дипломатическую вежливость и начинали говорить по существу.
За последние две недели Аларих казнил троих советников — быстро и без суда. Четвёртый пропал, и никто не знал, жив ли он. Возможно сбежал. Король почти не выходил из внутренних покоев. Принимал только Ивана Драконоборца и нескольких гвардейских командиров.
И — отдельной строкой, обведённой дважды — барон писал, что королева последние три месяца держит при себе новую швею. Молодую женщину из Нижнего города. Что советники, которых казнили, все до одного в последнее время имели привычку бывать в покоях королевы.
Барон выводов не делал. Он просто перечислял факты и просил меня приехать.
Я сложил письмо.
Паутина плелась три месяца, пока я сидел здесь и строил стены.
Теперь Валентин Красногорский до усрачки боится, потому что в конце он писал о причине, по которой мне может быть всё это интересно.
Король Аларих планирует подписать указ об уничтожении «северных мятежников» или «Города Древа». И у меня было не так уж много времени, прежде чем королевская армия отправится в поход.
Но если всё это так, то почему гонец, подконтрольный паучихе, довёз это послание. Что затеял сухой генерал?
Хорст пришёл последним — он всегда немного опаздывал, потому что его корабли стояли у дальнего берега. Капитан был широким, как шкаф, с руками, покрытыми смолой и верёвочными мозолями, с вечным прищуром человека, который привык смотреть на горизонт против ветра.
Я разложил письмо на столе, придавив углы кружками, чтобы не скручивалось.
— Читать не нужно. Объясню сам.
Все смотрели на меня. Григор — с привычным спокойствием. Стёпка — с напряжённой сосредоточенностью. Раннер сидел чуть в стороне, опершись спиной на стену, и улыбался — но я знал, что он слушает каждое слово, несмотря на вернувшуюся привычку. Хорст стоял у двери, скрестив руки.
— В столице работает третий Генерал Сухих, — сказал я. — Тот, о котором мы знали. Он уже три месяца при дворе и запустил везде свои нити. Гонец, которого прислал барон, тоже заражён. Сам он об этом не знает.
Стёпка открыл рот.
— Закрой, — сказал я. — Дослушай сначала.
Он закрыл.
— Тварь смотрит через него. Едва мы открыли ворота, как генерал она, а это она, увидела деревню и меня. Это плохо, но не катастрофа — она и так знала, где мы. Тимка подтвердил ещё три месяца назад. Хуже другое.
Я помолчал секунду.
— Барон пишет, что все казнённые советники регулярно бывали в покоях королевы. И что при королеве три месяца назад появилась новая швея из Нижнего города.
Григор тихо выдохнул через нос.
— Паразит добрался до королевы, — сказал он, констатируя факт.
— Мы были к этому готовы, но… не так скоро. Тимка предупреждал нас. Предполагаю, что это та швея и есть. Символично даже как-то… Будем называть её паучиха. Король казнит людей, которых тварь ему показывает, как врагов. Красногорский ошибается — это не паранойя Алариха. Тварь управляет его руками через жену. — Я посмотрел на Хорста. — Вот почему ты мне нужен. Ты и наши корабли.
Капитан чуть выпрямился.
— Слушаю.
— Барут сейчас на Юге, — сказал я. — Делает всё то, что умеет лучше всех нас. Мне нужно, чтобы ты нашёл его и позвал на помощь. Люди, оружие, снаряжение — всё, что он сможет собрать. Учитывая, что генералы начали действовать — гули не заставят себя ждать.
— Так чего бы этому гонцу горло и не чикнуть? — с улыбкой спросил Раннер.
— Смысл? Показать, что мы всё знаем? Пусть считают, что на шаг впереди.
— Без Альфы Ветра мы пойдём на парусах, — сменил тему Хорст. — Туда и обратно — недели две, если ветер будет приличный. Может, три.
— Знаю.
— А если не будет приличного ветра — все четыре.
— Знаю, — повторил я. — Но не могу отдать Режиссёра. Он мне понадобится. А раз идти долго — то и выходишь ты сегодня. Пока не стемнело. Мы готовились к этому, капитан.
— Всё должно было случиться чуть позднее, но хорошо, — ответил он, поглаживая бороду. — Сделаем.
— Возьми оба корабля, — добавил я.
Хорст кивнул и двинулся к двери. Остановился на пороге.
— Что говорить Баруту?
Я достал из-за пазухи сложенный лист — написал заранее, пока ждал остальных.
— Вот что говорить. Там всё.
Капитан взял письмо, убрал за пазуху и вышел.
В комнате стало тише.
Стёпка наконец не выдержал.
— А гонец? — спросил он. — Что с ним делать?
— Ничего, — сказал я. — Кормить, поить, давать отдыхать. Обращаться нормально.
— Но Раннер прав, он несёт в себе…
— Я ещё раз говорю вам всем, в нём нить, о которой он сам не знает, — перебил я. — Трогать его не будем.
Стёпка помолчал.
— А нить?
Я посмотрел на него.
— Нить обрежу, когда придёт время. Как-нибудь в другой раз. Пока пусть тварь думает, что я ничего не заметил.
Это была единственная карта, которая у меня сейчас была — знание о том, что она знает. Пока она думала, что всё идёт по её плану, она не пришлёт никого нового и не насторожится.
Григор понял это с первого раза. Раннер тоже — он опустил взгляд с потолка и коротко кивнул.
Я свернул письмо барона и убрал его.
Живой лежал у моих ног под столом и дремал, положив морду на лапы.
Разложил на столе карту Железнограда — старую, затёртую на сгибах, которую отшельник дал мне по возвращении в деревню.
Карц зевнул и свернулся у очага, сливаясь с отблесками пламени.
В этот момент явился Режиссёр и Альфа Огня. Пришли как обычно — лишь незримым, давящим намёком на своё присутствие в углах избы.
Я обвёл взглядом собравшихся.
— Теперь, когда все в сборе, поговорим вот о чём. Если мы хотим не допустить вторжения армии, нужно действовать первыми. Отсидеться не получится. Королева под контролем, король — тоже марионетка в её руках. Гвардия верна короне. Если мы вломимся и устроим резню, армия пойдёт на Север. Но перед тем, как мы решим, как её убить, ответьте мне на один вопрос.
Я постучал пальцем по столешнице.
— Почему гонец вообще добрался до нас?
Раннер хохотнул и улыбнулся, словно услышал самый простой вопрос в своей жизни.
— Барон отправил его втайне, Макс.
— Чушь, — отрезал я. — Барон не в столице, и он — верный слуга Алариха и всегда им был. Тварь пустила свою нить в гонца ещё до того, как он сел в седло. Она разрешила ему привезти мне эту весть. Зачем?
Григор тяжело опёрся кулаками о стол.
— Она хочет, чтобы ты пришёл.
— Именно, — я кивнул. — Она знает, кто я. Знает, что я убил Тенежора. И она специально сливает мне информацию через панику Красногорского. Это идеальный капкан. Я приезжаю в столицу, врываюсь во дворец. Если нападаю — она заставляет короля кричать «Измена!», и гвардия рубит нас на куски, а на нашу деревню объявляют крестовый поход. Если же я не нападаю — она вяжет меня своими нитями прямо на аудиенции. Беспроигрышная партия.
— Значит, мы не поедем? — спросил Стёпка от двери.
— Поедем, — холодно ответил я. — Капкан всегда можно снять. Но у нас есть проблема.
Я посмотрел в угол, где плотно сгустился воздух. Альфа Огня не стал ждать, вмешавшись напрямую.
—
Раннер тихо, но грязно выругался.
— То есть, убить её нельзя. А если прижать к стенке — она бросит тело швеи и перескочит в ближайшее семя. Они у неё точно есть.
Повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в очаге. Партия казалась проигранной до первого хода.
Ирма, всё это время сидевшая молча со сложенными на коленях руками, вдруг сухо кашлянула.
— Макс. Я женщина старая, в ваших войнах ничего не смыслю. Григор — староста, этот шрамолицый — боец. А я тут зачем? Травы сушить на этой карте?
— А я не просто так позвал тебя. Во-первых, ты должна знать, что забираю Раннера и почти всю стаю, оставлю только Афину и Живого. — я посмотрел на старуху. — Во-вторых… Твой выход. Как нам убить эту тварь?
— Мой? — она сухо кашлянула. — Я в ваших божественных делах не смыслю, егерь, или как ты там себя зовёшь.
— Зато ты всю жизнь лечишь людей и знаешь сотни трав. Мне нужна твоя логика. Как заставить тварь отпустить жертву, не убивая её внутри?
Старуха задумчиво пожевала губами, глядя на мерцающее пламя Карца.
— Если пиявка присосалась к вене, — медленно начала она, — ты её не отрываешь. Оторвёшь — челюсти останутся в мясе, начнётся заражение крови.
— И что ты делаешь? — подался вперёд Раннер.
— Я травлю кровь, — просто ответила Ирма. — Даю человеку выпить отвар чемерицы и волчьей ягоды, что растет в зоне минимальной опасности. Для человека это лишь горечь, а для пиявки — яд. Она всасывает отравленную кровь, ей становится дурно, инстинкт требует спасаться. Она сама разжимает челюсти и отваливается. Нужно сделать так, чтобы жертва стала для неё отравой.
— Как клещ, — кивнул Раннер.
Григор покачал головой.
— Это Сухой Генерал, Ирма. Ей плевать на травы. Она питается страхом и отчаянием. Ты не отравишь её кровь.
— Я говорю, как это работает в природе нашего мира, — огрызнулась старуха. — А как это применить к вашей невидимой дряни — думайте сами.
Я смотрел на карту, и в голове со щелчком начали вставать на места шестерёнки.
Фильтр мгновенно отсёк всё лишнее, собирая из слов Ирмы смертоносный механизм.
— Ирма права, — тихо сказал я.
— Макс, ты не сможешь накормить весь королевский двор волчьей ягодой, — нахмурился Стёпка.
Раннер расхохотался, даже Григор и Ирма хмыкнули.
— Мне не нужна волчья кровь. Паучиха пьёт покорность жертв, так?
Я обвёл взглядом совет.
— Как она контролирует королеву? Она же не пытает её. Как-то втёрлась в доверие. Жертвы сами впускают её нити, потому что их разум обманут. Они видят спасительницу. Их сознание спит.
— И что? — прищурилась Ирма.
— А то, что человеческий разум — штука невероятно сильная, если его разбудить, — я усмехнулся, и это была очень недобрая усмешка. — Если человек увидит, что у него на груди сидит склизкая, многоглазая тварь из кошмаров… Что произойдёт?
— Паника, — басом ответил Григор. — Первобытный ужас и отторжение.
— Я бы даже сказал, что абсолютное отторжение, — подтвердил я. — Разум жертвы сам вытолкнет инородное тело. Их собственная воля и инстинкт самосохранения сработает как тот самый яд, о котором говорит Ирма. Если весь двор, король и королева одновременно увидят её
— Как ты заставишь её раскрыться? — Раннер подобрался, его глаза хищно блеснули. — Она не дура. Она будет сидеть в теле швеи и строить из себя невинность.
— Любая маскировка жрёт энергию, — я посмотрел на пустое место, где находился Режиссёр. — И любой хищник сбрасывает маскировку, когда ему грозит физическая смерть или когда он видит идеальную добычу. Мне нужно выбить её из равновесия на одну секунду. Но обсуждать детали вслух мы не будем.
— Почему? — нахмурился Раннер.
— Потому что она может протянуть нити и до тебя, мы не знаем, какая сложится ситуация. План будет в моей голове, и узнаешь ты его только тогда, когда придёт время бить.
— А когда нити лопнут, и она останется одна, в своём истинном виде, посреди зала… — медленно протянул Стёпка.
— Мы её убьём, — отрезал я. — Прямо на глазах у очнувшегося Алариха. И мы будем не мятежниками, напавшими на монарха, а спасителями короны, уничтожившими монстра.
— Меня ты опять не берёшь? — хмыкнул копейщик с горечью.
— Прости, Стёпка, но ты один из тех, на кого я могу положиться, — я положил руку ему на плечо. — Деревне нужны защитники.
— А Раннер, значит… ай, к чёрту, — он махнул рукой и кивнул. — Побуду с Мираной, ха-ха.
Ирма хмыкнула и поправила платок.
— Ну вот и разобрались. Ничего не можете без бабки. Вытравить дрянь её же собственным ядом — это хорошая стратегия.
— Это очень опасная затея, Максим, — Григор покачал головой, но в его глазах читалось уважение. — Если она сдержится и не скинет маску, вас казнят.
— Значит, будем надеяться, что план сработает, — я свернул карту. — Выдвигаемся на рассвете. Григор, Ирма, — деревня на вас.
Подошёл к двери и открыл её, впуская в избу прохладный воздух.
Шахматная партия началась.
Утром я зашёл в избу попрощаться.
Сын лежал в колыбели. Лана стояла у окна — она уже знала, что я принял решение, и не стала спорить. Я не брал её с собой — в тронном зале мне не нужен человек, за которого я буду думать краем сознания.
Я подошёл к колыбели и наклонился.
Он не спал. Смотрел в потолок с тем сосредоточенным, чуть нахмуренным выражением, которое я уже начинал узнавать. Взял его на руки — маленький, тяжелее, чем кажется, оборотни плотнее людей с рождения. Он повернул голову и уставился на меня. Глаза светлые, как у Ланы, но что-то в них было от меня — я не мог объяснить, что именно, просто знал.
Поцеловал его в лоб.
Сынишка схватил меня за палец и крепка сжал, с неожиданной для такого размера силой.
— Отпусти, — тихо сказал я.
Он не отпустил.
Я постоял ещё немного, потом аккуратно разжал его пальцы и положил обратно в колыбель. Он проводил меня взглядом.
— Слушай, какой-то он уже чересчур сильный, — усмехнулся я, обнимая Лану за талию.
— Весь в отца, — она улыбнулась.
— Или в мать?
— Мы не дали ему имя, ты уже два дня думаешь, — нахмурилась пантера.
— Честно сказать, перебрал уже сотни вариантов, — я выдохнул и покачал головой. — Не знаю…
— Как… — начала она и осеклась.
Я выпрямился и обнаружил, что у порога сидят двое.
Пока мы тут «ворковали», огненный и ветряной тигрята просочились без звука и сели, обернув хвосты вокруг лап, и не мигая пялились на колыбель. Ветряной чуть склонил голову, словно прислушиваясь к сердцебиению мелкого, а огненный просто смотрел.
Они не рычали — пришли посмотреть на того, кого вчера поприветствовала древняя кровь.
— У нас зрители, — хмыкнул я, кивнув на дверь.
Лана повернула голову — глаза пантеры сверкнули в полутьме.
— Пусть смотрят и привыкают, кто тут теперь главный, — она отошла на меня, улеглась на кровать, откинулась на подушки и скрестила руки на груди. — Так что с именем? Если ты сделаешь это без меня, то назовешь его Капканом. Или Зверем.
— Я думал про Лом, — серьёзно ответил я. — Коротко, хрен сломаешь, и в хозяйстве всегда пригодится.
Лана фыркнула, но тут же поморщилась, схватившись за бок — швы Ирмы ещё тянули.
— Идиот. Я серьёзно, Макс. Твоя бабка уже зовёт его «мелким волчонком», а Стёпка вчера припёрся и назвал «Кровососиком», потому что у него глаза чёрные были. Я ему чуть горло не вырвала. Дай сыну имя, пока к нему не прилипла какая-нибудь деревенская кличка.
Я снова посмотрел на колыбель. Мелкий лежал тихо и не орал, как обычные младенцы, требуя внимания. Он изучал мир вокруг себя.
В нём было слишком много всего намешано. Оборотень, наследие Зверомора, благословение Альфы. Если дать ему имя с претензией — какой-нибудь местный пафосный бред вроде Алариха… Совсем не то.
Ему нужно что-то простое и холодное. Что-то, что отражает суть родителей и его собственную.
— Как насчёт «Север»? — спросил я.
Лана замерла.
Я подошёл к кровати и сел рядом с ней.
— Звучит?
Пантера прикрыла глаза и беззвучно пошевелила губами. Потом в её горле зародился тихий звук — не то мурлыканье, не то рык.
— С-с-север-р-р, — протянула она, выделяя рычащие. — Жёстко. Как мороз по шкуре. И кусается. Мне нравится.
— Если тебе нравится, что оно кусается — пусть будет так, — усмехнулся я.
Лана потянулась и накрыла мою ладонь своей. Её когти на секунду показались из подушечек и тут же спрятались — привычный жест доверия.
— Север, — повторила она уже громче, глядя на колыбель.
Тигрята у порога синхронно дёрнули ушами. Огненный коротко фыркнул, развернулся и молча вышел. Ветряной задержался на секунду, мазнул по мне нечитаемым взглядом и растворился сквозняком, чуть скрипнув дверью.
Я снова перевёл взгляд на сына. Он вытащил руку из пеленок и решительно сжал кулак, словно пытаясь ухватить воздух.
Не стал ничего говорить. Поцеловал Лану и вышел во двор.
Я тоже начал собирать стаю.
Карц спрыгнул с крыши кузни, расплавив под собой снег, и сразу ушёл в моё Потоковое ядро. Актриса появилась из воздуха, блеснула жёлтыми глазами и последовала за лисом.
Земля у ног дрогнула.
Старик вылез из-под мёрзлого грунта. Дедуля отряхнулся, и я в очередной раз за последние месяцы внимательно осмотрел его.
Седая шерсть на морде стала совсем белой. Он тяжело переступал лапами, берег правый сустав — на морозе старые кости стыли быстрее. Эволюция до С-ранга дала ему чудовищную мощь, но биологию обмануть нельзя. Старик медленно, неотвратимо сдавал. Он не мог победить время.
Дедуля поймал мой взгляд. Губа дёрнулась, обнажив сточенный жёлтый клык. В моей голове раздался скрежещущий рык.
Я улыбнулся — гордости в нём всё ещё было много.
— Дойдёшь, ага, — сказал вслух. — К весне. А мне нужно быть через час.
Он перенёс вес на передние лапы. Земля под ним угрожающе хрустнула, поддаваясь гравитационному давлению.
— Разорвёшь. Если довезёшь свои кости целыми. — сделал шаг к нему. — Мне нужно, чтобы ты помог, когда я скажу. Уходи в ядро, дедуля — сохранишь тепло.
Старик замер. Чёрные бусинки глаз буравили меня. Он ненавидел признавать слабость, но его звериный прагматизм всегда работал чётко.
— Драка будет такая, что костей не соберём, — спокойно ответил я. — Прячься. Побереги силы для главного удара.
Росомаха фыркнул, выпустив облако пара, и растворился.
Живой сидел у ворот. Я коротко щёлкнул пальцами и указал на землю. Волк послушно опустил морду на лапы. Приказ охранять периметр он понял.
Я поднял голову и потянулся к пакту.
Воздух над двором резко уплотнился. Ветер ударил по крышам, сдувая остатки снега. Режиссёр соткался из потока в своей истинной форме Первородной Альфы. Он опустился на землю почти без звука.
— Забирайся, — бросил я Раннеру.
Гладиатор ухватился за густую шерсть и закинул себя на широкую спину зверя. Я запрыгнул следом.
Ворота нам были не нужны.
Рысь оттолкнулась от земли, давление ударило по ушам. Деревня мгновенно провалилась вниз, превратившись в горстку деревянных коробок за каменным кольцом.
Железноград появился раньше, чем я ожидал.
Режиссёр шёл на большой высоте — там, где ветер был тугим, но где не нужны были крылья — только воля стихии.
Внизу медленно проплывали леса, потом поля с чёрными проплешинами пашни, следом серая лента тракта с точками телег. Раннер сидел позади меня и молчал. Холод на такой высоте не щипал — он вгрызался в кожу, давя на кости. Я давно перестал обращать внимание.
И лес кончился.
Сначала я увидел город как тёмное пятно неправильной формы, будто кто-то вдавил в долину кусок угля. Потом оно начало расти, обретать очертания, и через несколько минут я понял, что смотрю на нечто, с чем прежде не сталкивался.
Железноград был огромным.
Не так, как Драконий Камень, который поразил меня когда-то своей упорядоченностью и каменными кварталами. Там была логика военного лагеря, выросшего в город. Здесь — другое.
Столица Железного Королевства лежала в широкой долине между двумя реками. Внешнее кольцо стен было таким широким, что по верху спокойно разъехались бы четыре телеги в ряд. За стенами шли кварталы, плотно набитые домами, крыши которых лежали так близко друг к другу, что между ними почти не было просветов. Потом второе кольцо укреплений — выше и темнее первого, чёрный от времени камень без штукатурки. За ним торговые кварталы с рынками, которые я различал только по скоплению людей и крышам складов, торчащим над жилыми домами.
В центре стоял дворец.
Он возвышался над городом на естественном холме и был виден из любой точки долины. Не высокий, но массивный — широкие башни без украшений, стены с зубцами. Архитектура без претензий на красоту.
— Ничего особенного, — бросил Раннер за моей спиной. — Ты в Золотом Королевстве не был. Вот там — да. Там мрамор, фонтаны, питомцы прямо в каналах плавают. А здесь просто большой город.
Я промолчал.
С высоты было видно, как по главному проспекту двигался огромный ящер — метров десять в длину, с широкой плоской спиной, на которой сидели четверо рабочих. Зверь тащил деревянные балки для строительства. Рядом с ним шёл зверолов с простым мечом и командовал движением короткими жестами.
Ящер слушался без рывков, без нервозности — разворачивался точно там, где нужно, и останавливался там, где говорили.
У речного порта я различил птиц с широкими плоскими клювами, которые ныряли в воду и выныривали с рыбой. Рядом стояли лодки с сетями, и птицы методично складывали улов прямо в них — как работники на конвейере. На крышах нескольких домов сидели небольшие ящерицы с широкими хвостами и вертели головами, осматривая улицы внизу.
Их глаза были связаны с хозяином где-то в городе.
— Вон там, видишь? — Раннер вытянул руку вправо. — Квартал кузнецов. Там всегда работают с огненными питомцами. Дешевле, чем уголь.
Я посмотрел на поднимающиеся столбы дыма. Где-то там зверь с огненной стихией давал жар для горна.
— А те? — кивнул на длинный мост через реку, где стояли несколько крупных зверей с широкими телами и короткими мощными лапами.
— Тяговые, — коротко ответил Раннер. — Обычное дело.
Обычное дело. Живые краны, живые печи, живые дозорные. Я смотрел на всё это и думал о том, что деревня с гранитными стенами, которую мы только что оставили, по сравнению с этим городом была детской игрушкой. Мы серьёзно проигрывали в масштабе, а значит приняли верное решение прибыть в Железноград.
Режиссёр начал снижаться, не дожидаясь команды — сам нашёл нужную точку. Мы опустились в редком лесу примерно в трёх километрах от южных ворот. Рысь коснулась земли почти без звука — только хрустнул промёрзший наст под лапами — и замерла.
Я спрыгнул. Ноги приняли вес, колени чуть согнулись.
— Спасибо, брат, дальше мы пешком, — сказал Режиссёру.
Альфа посмотрел на меня долгим взглядом, подошёл ближе и придвинул свою морду в упор к моему лицу. Оскалился и растворился в воздухе, став ветром. Я почувствовал его присутствие где-то над головой.
Раннер отряхнул куртку от инея и потянулся, хрустнув плечами.
— Ну что, Зверомор… к воротам? — спросил он.
— Выдвигаемся.
Мы пошли по тракту. Дорога была укатанной, с глубокими колеями от телег. Раннер шёл рядом, засунув руки в карманы, и насвистывал что-то тихое и бессмысленное. Я молчал и смотрел на стены, которые росли с каждым шагом.
Запах города привычно пришёл раньше, чем мы увидели ворота. Дым, навоз, горячий металл, масло от уличных жаровен. Живой запах большого скопления людей и зверей, который не выветривается даже в морозный день.
У Южных ворот нас встретила стража из двух людей. Двое с алебардами по бокам прохода, двое с питомцами — у одного на плече сидела небольшая птица с острым клювом и вертела головой, у другого у ног лежал волк с широкой грудью и тяжёлой головой. Слабоватая застава для большого города. Они смотрели на входящих людей без особого интереса — поток людей был плотным, телеги шли одна за другой, и стражники работали на автопилоте.
Я прошёл мимо них.
Птица на плече стражника быстро дёрнула головой в мою сторону — как иглой укололи. Пёс приподнял нос и потянул воздух. Потом оба снова отвернулись.
Мы с Раннером не замедлились и вошли в город.
Гладиатор сразу прибавил шаг, явно зная, куда идти.
Вблизи Железноград был другим. Внизу я наблюдал живой хаос улиц, крики торговцев, скрип немазаных колёс по брусчатке. Узкие переулки уходили в темноту между стенами — как норы, откуда тянуло сыростью и кошками. Вывески над лавками были деревянными, с выжженными рисунками — башмак, бочка, рыба, молот.
— Обычный рынок, — бросил Раннер, кивнув на торговую улицу справа. — Утром здесь не протолкнуться.
Я свернул туда. Рынок — это срез города. Хочешь понять место, где ты оказался — иди и смотри, как люди тратят деньги.
Торговая улица была широкой. Лотки стояли в два ряда вдоль стен — деревянные прилавки с навесами из парусины, которая хлопала на ветру. Между ними едва протискивались люди с корзинами и тележками.
У первого лотка торговали рыбой. Хозяин орал что-то о свежем улове и размахивал щукой размером с хорошую дубину. Я невольно вспомнил Фому и мотнул головой.
Рядом с торгашом стоял питомец — крупная выдра с блестящей шкурой и непропорционально большими лапами. Зверь сидел на прилавке и смотрел на покупателей с видом соучастника. Когда очередная хозяйка начинала торговаться, выдра поворачивала к ней морду и издавала короткий одобрительный звук. Хозяйки таяли. Мужик явно использовал питомца как торговый инструмент.
— Берёт, — коротко прокомментировал Раннер у меня за плечом.
Через три лотка дальше стоял молодой парень лет двадцати с лотком пряников. Товар был разложен аккуратными рядами, но парень не торговал — он смотрел куда-то поверх голов с таким выражением, будто прикидывал, успеет ли сбежать до темноты. Рядом с ним на ящике сидел маленький, белый горностай с чёрным кончиком хвоста. Зверь периодически вставал на задние лапы и внимательно осматривал толпу, потом тыкал носом в бок хозяину. Парень каждый раз встряхивался и начинал кричать про свежую выпечку, но через минуту снова уходил в себя.
Я остановился у лотка.
Парень уставился на татуировки пактов, которые не спрячешь под воротником.
— Пряник.
Он взял монету, которую я положил на прилавок, и протянул пряник.
Горностай мгновенно переключился на меня. Зверь навострил уши, потянул носом воздух и тут же застыл.
Красавчик вышел сам. Просто вылез из-за пазухи и спрыгнул. Сел и уставился на горностая торговца с уже знакомым мне выражением превосходства — он не собирался ничего доказывать.
Маленькое тело зверька торговца буквально сплющилось на ящике — зверь прижался животом к дереву, уши легли назад, хвост втянулся. Инстинкт, который не спрашивает разрешения — рядом что-то, что стоит выше тебя в любой цепочке, которую ты знаешь.
Красавчик даже не повернул к нему голову.
Он смотрел куда-то за прилавок — где между ящиками с товаром была узкая щель. Потом его нос дёрнулся один раз, и он коротко, без суеты, переступил лапами. Развернулся и сел уже лицом к толпе, спиной к горностаю торговца.
Зверь осторожно поднял голову. Уши распрямились. Он смотрел на Красавчика с осторожным интересом.
Потом он снова встал на задние лапы, осмотрел толпу и ткнул хозяина носом в бок.
Парень встряхнулся и заорал про свежую выпечку.
Я отправил Красавчика в ядро — ни к чему привлекать внимание.
— Давно работаешь? — спросил я парня.
— Третий год, — ответил он и покосился на горностая. — Это отца дело. Он заболел.
— А горностай твой?
— Тоже его. — Парень потёр затылок. — Он меня не слушается особо. Только когда сам хочет.
— Слушается, — сказал я. — Просто ты не видишь, когда.
Парень открыл рот, но нахмурился и промолчал. Горностай снова ткнул его носом в бок и уставился на толпу — там как раз появилась женщина с большой корзиной, явно ищущая сладкое к столу.
Я пошёл дальше.
Раннер догнал меня через два шага.
— К чему был этот разговор?
— Горностай хороший, — сказал я. — Жалко парня.
Раннер хмыкнул, но промолчал.
Дальше рынок становился плотнее. У поворота стоял кузнец — прямо на улице, с небольшим переносным горном на колёсах. Горн был необычным: вместо мехов рядом с ним сидел питомец — что-то похожее на крупного варана с оранжевыми полосами вдоль хребта. Зверь периодически делал короткий выдох в сторону горна, и угли вспыхивали жарким пламенем.
Кузнец правил ножи и инструменты прямо здесь, не отходя от прилавка, и очередь к нему была длинной.
Мы с Раннером встали в стороне, пропуская телегу с бочками.
Телегу тянул широкий, низкий зверь, с короткими мощными ногами и шеей, уходящей в плечи почти без перехода.
Что-то вроде мастифа, только вдвое больше и с чешуйчатыми наплечниками из собственной кожи. Зверь держал ровную линию движения с точностью, которой позавидует хорошо обученная лошадь. Хозяин шёл рядом, не держась за поводок.
— Тяговые здесь везде, — сказал Раннер. — Я три года назад был в Железнограде. Тогда поменьше было, а сейчас — на каждом углу.
Я смотрел на зверя, пока кое-что не привлекло моё внимание у мясного ряда.
Двое мужчин стояли у прилавка и разговаривали с торговцем. Обычный диалог. Но один из них — тот, что стоял ближе к стене — держал руку на рукояти ножа. Второй стоял чуть сбоку и смотрел не на торговца, а за его спину.
Я притормозил.
Торговец это тоже почувствовал — его плечи напряглись. Он продолжал говорить, но пальцы, раскладывавшие мясо, остановились.
Раннер оказался рядом раньше, чем я успел что-то сказать. Он просто встал между двумя мужчинами и прилавком — словно ищет место получше, чтобы рассмотреть товар. Занял пространство так, что мужчина с ножом оказался за его плечом.
— Почём свинина? — спросил гладиатор.
Торговец назвал цену. Голос был слишком ровным — он очень старался не показать облегчение.
Двое мужчин переглянулись и тихо ушли.
Раннер купил кусок свинины, завернул в тряпку и убрал за пазуху.
— Похоже, на ужин будет свинина, — сообщил он мне, когда догнал. — Пришлось покупать…
— Ты их видел раньше?
— Нет. Но у одного была сломана переносица, а у второго — мозоль на большом пальце от арбалетной тетивы. — Он пожал плечами. — Не наше дело.
Я не стал спорить. Он был прав — сейчас не наше.
Мы вышли из торгового ряда на перекрёсток.
Здесь стоял уличный музыкант — старик с инструментом, похожим на лютню, только с двойным грифом. Рядом с ним сидел очередной питомец — небольшая птица с серебристыми перьями и длинным хвостом, который она держала поднятым. Когда старик играл, птица пела, подбирая мелодию к тому, что играл хозяин. Они слышали друг друга, и из этого получалось что-то, что я не брался бы называть музыкой в моём привычном понимании, но оно заставило меня остановиться на три секунды.
— Их называют эхо-птицами, — сказал Раннер. — Говорят, они запоминают всё, что слышат, и потом воспроизводят.
— Зачем?
— Затем, что, если ты хочешь, чтобы твоя музыка жила после тебя — ты учишь её птицу.
— Не знал, что ты такой философ, — я хмыкнул.
— А ты думал, Зверомор, — Раннер расплылся в привычной улыбке. — Обожаю музыку в тавернах и бочонок вина в придачу.
Старик поднял голову и увидел нас. Птица тоже повернула голову и несколько секунд изучала меня чёрным блестящим глазом.
Я положил монету в шляпу у ног старика и пошёл дальше.
И во всём этом «походе» что-то не давало мне покоя, но я, наконец, понял, что именно.
Я смотрел на людей по отдельности.
А сейчас взглянул в целом.
Все они двигались правильно. Это было первое, что зацепило, и я не сразу понял, что именно. В них не было ничего от обычной городской толпы, где каждый второй останавливается, оглядывается или меняет направление без видимой причины. Здесь люди шли как роботы, занятые лишь одним делом. Торговцы торговали. Грузчики несли. Стражники стояли.
Никто не стоял просто так и не глазел по сторонам без причины. Никаких пьяниц у стен, никаких зевак, разинувших рты на проходящих.
Раннер что-то говорил о квартале гладиаторов — где-то здесь была арена, где он выступал раньше — слушал его краем уха.
Я потянулся к «Нюху маны».
И едва не остановился посреди улицы.
Небо над Железноградом было опутано тысячами серых нитей.
Они тянулись от людей вверх, сходились в пучки над крышами, переплетались, и все вместе уходили в одну сторону — к дворцу на холме. Нити шли от каждого второго прохожего. От торговца у лотка. От стражника на перекрёстке. От женщины с корзиной, которая торговалась за капусту. От мальчишки, гнавшего перед собой козу. Нити были тонкими — паутина, которую видно только под определённым углом, и только если знаешь, что искать.
Я смотрел на лица людей — все обычные, никто не двигался как кукла. Паразит просто… Видел их глазами?
Весь город был её сетью, и люди в нём жили своей обычной жизнью, не подозревая, что каждый их взгляд на улицу не принадлежит только им.
Я моргнул, скрывая навык.
— Ты слышишь меня вообще? — Раннер негодовал. — Говорю, что здесь была хорошая таверна, у арены. Там кормили нормально.
— Слышу.
Мы свернули в переулок. Здесь было темнее и тише — узкий проход между двумя складами. Пахло старым деревом и мочой. Я остановился у стены и прислонился к ней спиной.
Раннер встал рядом, и его насвистывание прекратилось.
— Ну что ещё?
— Нити генерала, — сказал тихо. — На каждом втором. Она видит всё, что видят они. Слышит всё, что слышат. Весь город — её глаза. Чёрт, я не ожидал, что всё настолько масштабно.
Раннер помолчал несколько секунд.
— Значит, она нас уже видела.
— С того момента, как мы вошли в ворота, — подтвердил я. — Вот почему даже стража не проверила. Ждёт, когда мы войдём в парадные двери. Мне нужно подумать.
Раннер привалился к стене рядом со мной и уставился в узкую полоску неба над переулком.
— Слушай, — сказал он после паузы. — Почему ты вообще меня взял? Из всей деревни. Там много достойных воинов.
Я не торопился с ответом. Смотрел на выход из переулка.
— Напрашиваешься на комплимент?
— Ну, почему бы и нет, — гладиатор улыбнулся, но мы оба знали, что причина не в этом.
— Ты единственный, кто умеет ждать и не лезть раньше времени, — сказал я. — Стёпка рванул бы вперёд на второй минуте. Григор слишком заметный. А ты умеешь слушать. Но… Да, ещё ты силён. Ну как ты… Инферно.
Раннер хмыкнул.
— Я полжизни провёл в местах, где лишнее движение — последнее.
Он тут же продолжил:
— Я скучаю по этому.
— По чему?
— Да вот по этому, — он слегка качнул подбородком в сторону улицы. — Когда идёшь и не знаешь, выйдешь ли обратно. Как на арене, знаешь… Когда в голове чисто, потому что думать некогда — только смотреть и соображать. — Он потёр ладонью щеку. — В деревне хорошо. Правда. Люди нормальные, кормят, никто не режет. Но там… тихо. Скучно. Я хожу, смотрю на эти стены Мираны, которую всё обхаживает Стёпка, и думаю, а надо ли мне всё это.
Я ничего не сказал. Слушал.
— Раньше каждое утро просыпался и не знал, доживу ли до вечера. Это поганое чувство, если подумать. Но когда его нет — чего-то не хватает. Как будто кто-то вытащил из тебя какой-то стержень. — Он усмехнулся, но без веселья. — Девки, кабаки, дороги, арены — я по всему этому скучаю. По разгульной жизни. По тому, что утром не знаешь, где проснёшься завтра.
— Тебя никто в деревне не держит, — сказал я.
— Знаю.
Он произнёс это без обиды, просто констатировал факт.
— Мы с Никой, наверное, уйдём. Когда всё закончится.
Я ждал, пока он договорит.
— Она не деревенская. Она сама по себе — не знаю, поймёт ли она, куда тянет, но… думаю, поймёт. — Он снова потёр щеку. — Посмотрим.
— Это хороший исход для вас обоих, — сказал я. — Если не будешь подвергать её опасности.
Раннер чуть повернул голову.
— Ты серьёзно?
— Почему нет? — Я отлепился от стены и поправил куртку. — Вы всегда будете желанными гостями. А если всё же захотите остаться — никто не будет против.
Раннер несколько секунд смотрел в сторону.
— Ладно, — сказал он наконец. — Спасибо.
Больше он к этому не возвращался.
Итак…
На улице ходят люди с серыми нитями над головами — паучиха увидит любой открытый ход. Любая агрессия пройдёт через тысячу пар глаз и окажется у неё в голове раньше, чем я успею сделать второй шаг.
Мне нужно было место, где нитей нет. Слепое пятно в её паутине — сделать первый ход так, чтобы она не увидела.
Я снова потянулся к «Нюху маны» и медленно повёл взглядом по небу над городом.
Над торговыми улицами паутина была такой густой, что казалась почти материальной. Над жилыми кварталами — реже, но всё равно присутствовала.
Потом я нашёл то, что искал.
В северо-западной части, у самой стены дворцового квартала, был небольшой хозяйственный двор. Над ним нитей было меньше — людей там сейчас было мало. Слуги в этот час работали в других местах.
Но не все.
Одна нить над двором пульсировала не так, как остальные. Она дёргалась рывками, то натягивалась, то провисала — как леска, когда рыба на крючке ещё не решила, тянуть или нет. Я смотрел на неё несколько секунд. Нить шла от женщины у прачечного полуподвала — та как раз несла корзину с бельём к боковой двери.
— Раннер, — сказал я тихо. — Видишь служебный двор у северо-западной стены?
— Вижу.
— Туда. Быстро, но без спешки.
Мы вышли из переулка и пошли по улице. Я смотрел себе под ноги. Раннер шёл чуть сзади и справа и снова начал насвистывать. Это была его рабочая привычка.
Служебный двор был отделён от улицы невысокой каменной оградой с воротами для телег, куда только что заехала одна из них. Ворота стояли открытыми — мы зашли следом, и никто не обернулся.
Двор был небольшим и деловым. Поленница у правой стены, конюшня прямо, прачечный полуподвал слева — туда вела короткая лестница в несколько ступеней. Над входом в подвал висело облако пара.
Женщина с корзиной как раз спускалась по ступеням.
Я ещё раз активировал «Нюх маны» — буквально на секунду. Нить над ней дёрнулась и провисла.
Я кивнул Раннеру и пошёл к лестнице.
Внутри было жарко и влажно. Пар оседал на стенах, деревянных полках с бельём и больших чанах с кипящей водой. В железных кольцах горели два факела.
Женщина стояла спиной к нам и раскладывала бельё на полку. Она не слышала, как мы вошли — пар и плеск воды в чанах глушили шаги.
Я бесшумно пересёк расстояние в несколько шагов.
Левая рука легла ей на рот раньше, чем она успела обернуться. Правая перехватила запястье с корзиной, не давая дёрнуться. Я прижал её спиной к себе — мягко, но так, чтобы она поняла, что вырваться не получится.
Она всё равно попыталась. Рванулась раз, другой, ударила пяткой назад. Я принял удар на голень и не отпустил.
— Тихо, — сказал ей прямо в ухо. — Я не враг. Тихо.
Она перестала биться. Неровно дышала через нос и дрожала.
Раннер встал у двери, прислонившись плечом к косяку, и посмотрел на меня. Я кивнул ему — следи за лестницей.
Убрал руку со рта девушки, но не отпустил запястье.
— Не кричи, — сказал я. — Если закричишь, она это услышит. Ты понимаешь, о ком я говорю.
Женщина замерла.
Потом медленно повернула голову. Лицо молодое, но измотанное — девушку, пожалуй, даже можно было назвать красивой.
Она смотрела на меня без паники.
Я поднял правую руку и приложил ладонь к её виску.
После встречи с гонцом уже знал, что делать — моя особенность «похититель связей» позволила нащупать нить. Она пульсировала прямо под моими пальцами, живая и скользкая, как угорь в ладони. Нить дёрнулась, когда я её коснулся.
Рвать нельзя. Поэтому просто накрыл её своей ладонью и придавил — заглушил сигнал.
Нить замолчала…
… и женщина надломлено выдохнула, как будто она только сейчас смогла быть собой по-настоящему.
Я убрал руку и отступил на шаг. Она схватилась за полку рядом с собой и постояла так несколько секунд, глядя в пол.
Потом подняла голову — взгляд стал живым, растерянным и испуганным.
Настоящим.
— Ты кто? — спросила она хрипло.
— Человек, который пришёл убить её, — сказал я. — Как тебя зовут?
— Дана.
— Дана. Расскажи мне про неё.
Она сжала губы. Потом кивнула сама себе и решительно вскинула подбородок.
— Её зовут Зара, она швея при королеве Изольде. И она держит моего сына, — сказала Дана. — Мы пришли в город вместе. Она была добра ко мне. Я думала… — она остановилась. — Мне казалось, что она просто добрая женщина. Потом я поняла, что Ваня болеет и слабеет. Зара всё говорит, что он в безопасности. Что если я буду делать, что она скажет, то он будет жить.
— Она его кормит? — спросил я прямо.
Дана посмотрела на меня.
— Я не знаю, что она с ним делает, — сказала она тихо. — Я вижу его раз в день. Он живой. Но каждый раз всё меньше.
Ясно. Паразит держал ребёнка как страховку и как дополнительный источник.
— Где он сейчас?
— В комнате за прачечной. Там есть каморка для хранения. Зара сказала, что он спит, и чтобы я не заходила без её разрешения. Она… С ней всегда так легко… Это странно чувство, когда ты боишься за ребёнка, и не веришь ей, но что-то внутри тебя заставляет верить. И не можешь ослушаться. Только сейчас я могу быть собой… Что ты со мной сделал?
Я посмотрел на Раннера. Тот чуть приподнял подбородок — понял.
— Вот что, Дана. Я убью её. Но мне нужно попасть во дворец так, чтобы она не знала, что я иду. Ты можешь провести нас?
— Если ты её убьёшь, — сказала она, — мой сын будет жить?
— Да.
— Тогда проведу, — сказала девушка.
Она повела нас.
Дана шла первой. Мы с Раннером — следом, в двух шагах позади, чтобы не маячить рядом. Она знала эти ходы — без колебаний шла на развилках улицы, без лишних взглядов по сторонам.
— Где мы их найдём?
— Сегодня в Малом зале, — сказала Дана, не оборачиваясь. — Король подпишет указ о каком-то походе на Север. Я слышала, как королева говорила об этом Заре. Зара всегда стоит за правым плечом королевы. Называет себя фрейлиной.
Мы с Раннером переглянулись.
— Давно она фрейлиной стала?
— Недели три уж как. Раньше мы просто жили при королеве, во дворце.
Я кивнул, хотя она не видела.
У нас было несколько часов. Достаточно, если не тратить время на глупости.
Когда мы свернули в узкий переход между складом и конюшней, Раннер наконец не выдержал.
— Слушай, — сказал он тихо. — У казарм гвардии есть западный выход. Если поджечь сеновал рядом, они все туда ломанутся. Пока суета — мы сунемся через крышу, через внутренний двор, и прямо в зал.
Я посмотрел на него.
Раннер был хорошим бойцом. Одним из лучших, кого я видел. Но он думал, как гладиатор.
— Нет, — сказал я.
— Почему? Быстро и чисто.
— Потому что она узнает про пожар раньше, чем загорится сеновал, — ответил я. — Она не будет ждать, пока мы доберёмся до зала. Поставит Алариха перед собой на колени и прикажет гвардии нас убить.
Раннер помолчал.
— Что, просто доверишься этой девушке? — спросил он с лёгкой иронией.
— Нет. — Я остановился у стены и повернулся к нему. — У меня достаточно опыта чтобы знать, могу ли я ей довериться. Так вот — могу. Мы пойдём через грязные коридоры и кухни, понял? Там нитей меньше.
— А если она всё равно увидит?
— Тогда мы будем двумя людьми в ливреях, несущими что-нибудь тяжёлое. — ответил я, задумавшись. Кивнул на Дану, которая стояла в паре шагов и слушала. — Ты же знаешь, где взять одежду?
Дана подтвердила коротким кивком.
— Есть каморка у прачечной, — сказала она. — Там висят запасные ливреи для церемоний. Их не считают.
Раннер пожал плечами всем своим видом показывая, что не согласен. Но готов попробовать.
— Ладно. Допустим, мы дошли. Дальше что?
— Если убить её тело сейчас — нити не исчезнут. Они сгниют прямо внутри тех, к кому привязаны. Король, королева, советники, гвардия — все превратятся в пускающих слюни овощей. Это катастрофа.
Раннер нахмурился.
— Я помню. Как помню и то, что ты не собирался говорить. Не скажешь?
Я помолчал. Потом сказал:
— Нет, прости. Но попрошу тебя кое о чём… Что бы я не попросил — сделай, понял? Даже если тебе будет казаться это самым тупым поступком.
— О, такое мы любим, — произнёс Раннер, широко улыбнувшись.
— Веди, — сказал я Дане.
Вскоре мы были на месте.
Ливреи оказались тёмно-серыми, с серебряным шитьём на воротнике. Я натянул куртку поверх своей одежды и застегнул все крючки, удостоверившись, что татуировки пактов не видны. Ткань была накрахмаленной. Раннер молча влез в свою, но швы на плечах угрожающе затрещали — ливрея сидела на нём как мешок на медведе. В полутёмном коридоре это было терпимо.
Дана стояла у двери и сжимала руки перед собой. Пальцы побелели в суставах.
— Малый зал — второй поворот направо после кухни, — сказала она. — Там будет гвардеец у двери. Скажешь, что несёшь свечи для церемонии. Он привык к такому.
— Ты идёшь до двери в зал, — сказал я. — Внутрь — нет. Там ты уже помешаешь.
Она набрала воздух, чтобы возразить.
— Если я не выйду через десять минут после того, как закроется дверь, — перебил я, — бери сына и уходи через южные ворота. Не оглядывайся.
Дана закрыла рот. Потом коротко кивнула.
Мы пошли.
Коридор был узким, с низким сводчатым потолком, по которому тянулась копоть от факелов. Я нёс деревянный ящик с подсвечниками, который Дана вытащила из той же каморки. Раннер нёс второй.
На кухне нас никто не остановил. Поварята двигались между котлами и разделочными столами, не поднимая голов. Почему-то сильно пахло луком и горелым жиром — словно подконтрольные Заре люди перестали быть профессионалами. Один из поварят скользнул по нам взглядом и тут же вернулся к своей кастрюле — двое слуг с ящиками не стоили его внимания.
Гвардеец у двери в Малый зал был молодым. Он стоял с прямой спиной, но глаза скучали. Долгое дежурство у двери, за которой ничего не происходит, делает с людьми именно это.
— Свечи для церемонии, — сказал я ровно, не замедляя шаг.
Он перевёл взгляд на ящик.
— Проходите.
Дверь открылась.
Раннер без вопросов шагнул внутрь первым, давая мне секунду осмотреться с порога.
Малый зал был меньше, чем я ожидал от дворца. Вовсе не тронный зал с колоннадой и сотнями придворных — просто большая комната с высокими потолками и тяжёлыми шторами, задёрнутыми наглухо.
Несколько канделябров давали свет, который собирался лужами под потолком и почти не добирался до углов. В центре стоял длинный дубовый стол. За ним сидели советники. Человек двадцать — все в церемониальных одеждах и одинаково застывшими тупыми лицами.
На столе лежал документ.
Аларих стоял во главе стола с пером в руке.
— Вы уверены, ваше величество? — эти слова принадлежали Драконоборцу.
Солдат своего короля выглядел растерянно — человек, чьи руки были связаны верностью.
Рука Алариха была неподвижна. Он ждал — и делал это лишь потому что ему сказали ждать.
Королева Изольда сидела справа от него.
За её правым плечом стояла Зара.
Молодая женщина в простом сером платье, волосы убраны назад, руки спокойно сложены перед собой. Ничего примечательного. Идеальная фрейлина.
Но она смотрела на парадные двери в дальнем конце зала.
Она ждала удара оттуда.
Мы с Раннером шли вдоль стены с ящиками.
Я обогнул крайнего советника и встал в шеренгу у правой стены — тут уже стояло несколько слуг с церемониальными предметами. Отсюда до Зары было метров восемь. Прямая линия, между нами никого.
Она всё ещё смотрела на парадные двери.
Я медленно поставил ящик на пол у стены без единого звука. Выпрямился и потянулся к своему ядру.
Зверомор требовал только воли. Нужно лишь пару секунд, чтобы ударить. Заставить тварь сосредоточиться на защите и обернуться паучихой в попытке заблокировать мой стихийный удар.
Зара вздрогнула.
Её плечи на долю секунды поднялись. Руки сжались.
Паучиха медленно повернула голову.
Её взгляд нашёл меня раньше, чем я успел.
Никакого удивления или паники.
Она знала, что я здесь. Ждала именно этого.
Я просчитался.
Паучиха пустила того гонца Валентина Красногорского с конкретной целью — чтобы я решил, что смогу её перехитрить.
Но как?
Скрипнула тяжёлая дубовая створка.
Я скосил глаза. В зал, нарушив мой прямой приказ оставаться за дверью, неслышно скользнула Дана. Её лицо больше не было испуганным и растерянным.
Она медленно подошла к Заре, встала рядом с ней и широко, искренне и мёртво улыбнулась мне.
— Ты думал, что можешь пережать мою нить, Спектр? — липкий голос Зары потёк по залу как мёд. — Думал, что я не почувствую твои пальцы на своём разуме? Мы жрали вас тысячелетиями. Сожру и последнего.
Она небрежно шевельнула кистью.
Дана тут же выхватила из складок платья короткий стилет и приставила его к собственному горлу.
Гвардейцы у стен синхронно подняли алебарды. Четверо шагнули к Алариху. Четверо — к Изольде.
Лезвия легли к шеям монархов.
Советники не двигались. Аларих стоял с пером в руке и смотрел прямо перед собой — он не видел алебарды у своего горла, потому что смотрел туда, куда ему приказывали. Изольда даже не изменилась в лице.
Живой щит. Пока монархи живые — она непробиваема. Зара держала паузу, потому что знала — я не могу двинуться с места.
— Ваше величество… — Драконоборец схватился за голову и упал на колени. В этот момент я понял, что за три месяца Зара поработила и его.
Потом за моей спиной что-то хрустнуло.
В зале будто взорвалось.
Советники вскочили — кресло с грохотом опрокинулось, кто-то закричал, кто-то рванул к стене.
Гвардейцы не сдвинулись — держали позицию. Зара обнимала Дану и глядела на меня поверх её головы.
Я же смотрел на короля.
Аларих стоял, как изваяние — алебарда была в двух сантиметрах от его горла, и он всё ещё не двигался.
Но мёртвый король ей не нужен. Всё, к чему стремилась Зара — только через него.
А значит…
Я повернулся к Раннеру.
Он ждал.
— БЕЙ ПО КОРОЛЮ!
И гладиатор ничего не спросил, не замешкал ни на секунду.
Следующие события произошли в мгновение ока.
Раннер выпустил питомца.
Инферно сразу материализовался из воздуха, опустил голову и набрал в грудь воздух — его рёбра моментально раздулись.
Я потянулся к пакту, наблюдая, как брови Паучихи медленно ползут вверх.
Обратился к ветру Актрисы. Воздух вокруг моих ладоней уплотнился, стал тугим, как натянутая тетива.
Инферно выдохнул.
Из его пасти вырвалась прямая струя пламени с низким гудящим звуком огня.
Я ударил следом.
Воздушный поток вошёл в струю сбоку и закрутил её — сжал, собрал в кулак и швырнул вперёд с удвоенной скоростью.
Пламя изменило форму: из широкой струи превратилось во вращающийся шнур, который летел прямо в короля.
Зара увидела это за долю секунды до удара, но не успела перехватить.
Она успела только встать между ударом и Аларихом.
Тело швеи лопнуло изнутри — и это случилось моментально.
Серое платье разлетелось клочьями мокрой ткани. Из того, что секунду назад было молодой женщиной, вверх ударила живая тёмная масса — быстрая и злая. Потолок с хрустом принял удар — вскрылся трещинами от стены до стены, балка над троном просела, посыпав зал белой пылью.
Паучиха была огромной.
Восемь хитиновых лап уперлись в стены и своды, распёрли тело между ними, как распорки держат шахтный тоннель. Белое брюхо было почти прозрачным — под хитином неравномерно пульсировало что-то тёмное, будто жило отдельно от остального тела.
Голова человеческая, но неправильная: слишком широкая и слишком плоская, с восемью глазами, расположенными дугой от виска до виска. Каждый глаз двигался независимо. Она смотрела на меня сразу всеми восемью, и ни один не моргал.
Хитиновая лапа перехватила огненный удар.
Пламя расплескалось по хитину, не пробив, но оставило дымящиеся подпалины. Запахло палёной кислятиной — как горелая изоляция.
А потом зал взорвался второй раз.
Это был звук, который вырывается из горла раньше, чем мозг успевает решить, кричать ли вообще. Завидев исполинскую тварь, люди бежали к дверям и падали. Молодой советник у левой стены просто сполз по ней вниз, зажав голову руками, и остался сидеть, глядя в пол.
Нити рвались.
Резкий треск прошёл по всему залу. Советники, чьё сознание отторгло паразита, с криками повалились на пол. Но Паучиха не собиралась отпускать свою ферму просто так.
Восемь глаз полыхнули багровым.
И начался ад.
Гвардейцы быстро мутировали.
Нити сидели в них глубже, чем в советниках. Первый захрипел и согнулся пополам прямо на месте, его нагрудник лопнул изнутри с металлическим треском, из-под пластин полез хитин. Второй упал на четвереньки, голова ушла в плечи, и из разорванного воротника начала выдвигаться пара жвал.
Их было больше пятидесяти — тех, кто стоял ближе к трону. Остальные, дальние, просто рухнули без сознания — нити в них были тоньше, и когда Паучиха переключилась на трансформацию ближних, дальних просто отпустило.
Я уже двигался.
Схватил бегущую ко мне Дану и рывком потянул назад. Она не сопротивлялась — просто повисла на моей руке, ноги едва работали. Потащил её к правой стене, к углу между камином и несущей стеной. Единственное место в зале, куда паучиха не достанет одновременно с двух сторон.
Раннер без слов оказался рядом.
Пока я выпускал стаю из ядра, первый мутант уже сформировался.
Следуя безмолвному приказу, гвардейцы-пауки бросились даже не на нас — просто на ближайшую дичь.
Зал мгновенно превратился в скотобойню. Ближайшему советнику, пытавшемуся отползти к стене, хитиновая жвала снесла половину головы. Кровь брызнула на гобелены.
Крики ужаса смешались с чавканьем и хрустом костей. Твари рвали беззащитных аристократов на куски, заливая мрамор кровью.
— Аларих! — нечеловеческий, булькающий визг разорвал глотку королевы Изольды.
Я резко повернул голову.
Нить Изольды не порвалась, Паучиха влила в неё концентрат скверны. Тело королевы изогнулось, роскошное платье затрещало. Её челюсть с хрустом вывихнулась и удлинилась, из открытого рта хлынула чёрная слизь, а пальцы с перстнями превратились в костяные лезвия.
Аларих, только что вышедший из оцепенения, рухнул на колени с безумным воплем, глядя, как его жена превращается в монстра.
Мутировавшая Изольда с шипением бросилась на собственного мужа.
Слева от трона грохнуло. Послышался хруст пробиваемой плоти.
Иван Драконоборец вырвался из ментальной паутины единственным доступным ветерану способом. Старый солдат загнал наконечник собственного копья себе же в левое предплечье. Сталь прошила мышцы насквозь, скрежетнула по кости и вышла с обратной стороны. Болевой шок выжег паразитический морок из его головы. Зрачки Ивана сузились, фокусируясь на цели. Он шагнул вперёд, качая головой от дезориентации, перекрывая собой бьющегося в истерике Алариха.
Изольда утратила человеческие пропорции.
Тварь прыгнула, целясь в горло.
Иван принял удар на корпус. Костяные лезвия с визгом пропороли стальной нагрудник. Металл разошёлся, края пластин вогнулись внутрь, направляя шипы прямо под рёбра. Удар достиг цели — в том месте мгновенно пропиталось тёмным. Кровь толчками ударила на белый пол, оставляя скользкие лужи.
Драконоборец не отступил — мышцы его шеи вздулись от напряжения, удерживая вес навалившегося монстра. В глазах вспыхнул холодный расчёт.
— Простите, Ваше Величество, — выдохнул он вместе с кровавой пеной.
Правая рука Ивана рванула древко на себя, высвобождая лезвие из собственной плоти, и без замаха вбила его снизу вверх. Широкий наконечник вошёл прямо в сочащуюся чёрной слизью глотку Изольды.
Сталь прошила нёбо и раздробила основание черепа.
Тварь мгновенно обмякла. Мёртвый вес потянул её вниз, стягивая с копья. Изуродованное тело рухнуло к ногам воющего короля, забрызгав его мантию.
— АААААА, Драконоборец! Что ты наделал? АААААААААА, ИЗОЛЬДА! — истошно выл король.
Иван выдернул оружие, стряхивая слизь. Его левый бок превратился в рваную рану. Кровь заливала сапоги, лишая опоры. Но Драконоборец тяжело развернулся спиной к трону. Он широко расставил ноги, упираясь в скользкий камень, и перекрыл подступы к своему монарху.
Я не тратил время на оценку его героизма. Мой фильтр уже отсёк эмоции, оставляя только векторы атаки и дистанцию. Центр тяжести ушёл вниз, икроножные мышцы сжались пружиной.
Раннер стоял слева, я справа. Иван держал Алариха.
От камина шёл жар — угли ещё не прогорели. Я чувствовал его на правой щеке и на тыльной стороне ладони, лежавшей на рукояти ножа.
Паучиха нависала над залом.
Все восемь глаз смотрели на нас.
Я урывком прижал Дану к стене за своей спиной.
Драконоборец перехватил копьё двумя руками.
БАХ!
Взмах был короткий, почти незаметный — и воздух в зале хлопнул, как от удара в барабан. Мутант разлетелся на куски прямо в прыжке. От ударной волны хитин разошёлся по швам. Ошмётки хлестнули по колоннам, забрызгав Драконоборца.
Пол под сапогами Ивана просто-напросто треснул.
Я смотрел на эту трещину долю секунды, пока не пришлось переключиться — ещё двое ползли по левой стене, перебирая хитиновыми конечностями. Они шли горизонтально, как мухи, головами вниз, и прицеливались к нашему углу сверху.
— Карц!
Огненный лис сразу ушёл в работу. Третий хвост развернулся веером — воздух перед нами сжался и вымерз.
Плевок кислоты, летевший с потолка, превратился в ледяную крошку в двух метрах от нас и осыпался на пол безвредными осколками. Паутинный жгут, брошенный с правой стены, замёрз на лету и упал, звякнув, как стеклянная нить.
Зона перед нашим углом стала мёртвой для любой магии, основанной на влаге или температуре.
Но мутанты не остановились — они просто перестроились и пошли в обход.
Раннер взял первого, кто сунулся с фланга. Схватил за хитиновую лапу — она хрустнула у него в кулаке — и швырнул вверх, под потолок. Зверь ушёл по крутой дуге, и в верхней точке его встретила Актриса.
Рысь шла по воздуху, опираясь на уплотнённые воздушные платформы. Когти Шторма вошли в тело с коротким режущим звуком, и мутант упал двумя кусками.
— Вали отсюда! — заорал Раннер. — Выиграй нам пространство!
Я активировал «Лёгкий шаг» и оттолкнулся от пола.
Взлетел вверх вдоль колонны, держась на высоте трёх метров. Через пальцы в нож ударил ветер, превращая его в огромный клинок.
Двое мутантов ползли по потолку прямо над троном.
Я ударил снизу вверх.
Клинок прошёл сквозь тело — воздух вошёл в щели между пластинами и расширился изнутри. Первый мутант дёрнулся и рухнул вниз. Второй успел прыгнуть, но Актриса уже была там — перехватила в воздухе, ударила «Когтями Шторма» в корпус, и он улетел в стену.
Раннер продолжал работать снизу.
Он атаковал первым, выходя навстречу. Хватал, швырял, ломал то, что попадалось под руку. Его Инферно держался рядом, разрывая всё, что прорывалось мимо хозяина. Лев горел ровным пламенем, и каждый укус оставлял в хитине оплавленные края.
Краем зрения я видел Ивана — он стоял между мутантами и монархом, работая копьём со страшной точностью. Его телу не требовалось даже думать — оно просто делало.
Взмах. Хлопок воздуха. Хитин разлетается.
Взмах. Хлопок. Ещё один.
Каждый удар оставлял на нём след. Трещина под правым сапогом разошлась шире. На левом запястье лопнула наспех перетянутая повязка. На шее выступили красные точки — лопнувшие капилляры от отдачи собственных ударов. Он не смотрел на кровь.
Иван сжигал себя, чтобы стоять за короля.
Я это видел и не мог позволить себе даже секунды на то, чтобы думать об этом. Живой щит из человеческого мяса и воли — пока он держится, король в безопасности.
— Кхххх, — Дана начала дёргаться.
Из горла вырвался хриплый звук, она выгнулась, пальцы скрючились. Нить в ней была тонкой, но Паучиха тянула остаток. Всё это время она была занята взращиванием заражённых семян из людей.
Раннер не раздумывал и ударил её кулаком точно в висок. Дана обмякла и осела по стене вниз. Трансформация остановилась — пальцы разжались, хрип прекратился.
Гладиатор бросил на меня взгляд и кивнул. Живая.
Ещё один мутант прыгнул с правой колонны, целясь мне в спину.
Актриса перехватила его раньше, чем он преодолел половину расстояния — ударила в воздухе всем телом, когти прошли насквозь, и они вместе рухнули на пол. Рысь сразу поднялась, мутант остался на земле.
Паукообразных тварей было слишком много. Ещё дюжина ползла по стенам и потолку, перебирая конечностями как настоящие насекомые, которые не знают страха.
Иван держался, но левая рука у него уже не работала — он прижал её к боку и работал одним копьём. Долго так не протянет.
И хоть от начала боя прошло не больше минуты, она понадобилась Старику, чтобы подготовиться.
Мраморный пол в центре зала вспучился, плиты с каменным скрежетом разошлись, и из-под них, в облаке белой были, вылезла седая туша. Росомаха выпрямилась в полный рост — здесь, в закрытом пространстве, он казался ещё больше, чем в лесу. Поднял морду и повёл носом. Ноздри раздулись.
Глаза Паучихи мгновенно сошлись на нём.
Дедуля присел, вдавливаясь в пол всем весом. Широкие лапы расставились, когти вошли в мрамор по самое основание.
И гравитационный пресс ударил.
Дедуля был стар, но его С-ранг позволял резать пространство как мясной пирог. Волна колоссального давления накрыла центр зала, ювелирно обогнув трон и наш угол.
Звук был такой, будто в зале одновременно лопнули все барабанные перепонки. Воздух сжался. Мутантов содрало со стен и впечатало в пол. Но главное — физиология насекомых не выдержала перепада давления.
Фасеточные глаза тварей начали с мерзким треском лопаться один за другим, брызгая мутной жижей. Мутанты дико заверещали, катаясь по полу. Ослепшие, дезориентированные, они мгновенно переключились на единственный оставшийся у них инстинкт — обоняние. Их жвала защёлкали, улавливая запах нашей крови и пота.
Я уже двигался и приземлился возле Раннера.
Красавчик выскочил из-за пазухи, почувствовав мою волю. От него волной расползался невидимый купол. Запах внутри этого купола схлопнулся. Для ослепших тварей мы просто исчезли из реальности.
Оставшиеся пауки-мутанты разом потеряли направление.
Тварь с человеческим торсом и шестью хитиновыми лапами стояла посреди зала и медленно крутила головой — сначала влево, потом вправо, потом снова влево, но уже быстрее. Жвала щёлкали вхолостую. Она тянулась к запаху, который только что был здесь, и не находила его. Рядом ещё двое делали то же самое — кружили и налетали друг на друга.
Слепые.
Раннер тронул меня за локоть.
Я сменил стихию на ноже. Рукоять под пальцами потеплела — огонь Карца.
Мы синхронно разорвали дистанцию. Гладиатор ушёл влево, я бросил тело вправо, выходя из купола. Воздух Малого зала ударил в лицо вонью жжёного мяса и едкой кислотой. Зара не собиралась отсиживаться на потолке, пока мы крошим её слепую пехоту.
Огромная многолапая туша сорвалась с места. Мраморная облицовка стен брызнула крошкой — хитиновые когти вгрызались в камень, удерживая многотонную массу. Паучиха перемещалась рывками, ломая геометрию пространства.
— ВЫ ЗДЕСЬ СДОХНЕТЕ!
Визг ввинтился многоголосым хором поглощённых душ прямо в череп.
Сверху обрушился шквал. Кислотные сгустки прожигали пол до каменного основания. Следом летели затвердевшие паутинные шипы — полутораметровые колья из серой дряни, пробивающие мрамор насквозь.
Ближайший заражённый гвардеец, превращённый в слепого мутанта, развернулся на звук моих шагов.
Я сократил дистанцию, целясь в сочленение шейных позвонков, но периферийное зрение выцепило смазанную тень сверху. Мышцы сработали на рефлексах, и я бросил тело в перекат. В место, где секунду назад находилась моя голова, с хрустом вошёл серый шип. Каменная крошка резанула по щеке.
Погасил инерцию кувырка, вымахнул вверх и вогнал нож под хитиновый воротник мутанта. Раскалённое лезвие прошило плоть, испаряя чёрную кровь. Тварь рухнула. Я не стал тратить время на добивание — нырнул обратно под купол Красавчика. В метре от моего ботинка с шипением растеклась зелёная лужа кислоты, превращая остатки ковра в дымящуюся слизь.
Слева кипела своя мясорубка. Раннер выживал в привычном ритме арены. Инферно заливал пространство ревущим огнём, выжигая летящие сверху клейкие сети. Жар стоял такой, что дышать приходилось короткими глотками. Раннер двигался ломаным темпом. Рывок вперёд — тяжёлый клинок сносит голову слепому ублюдку. Резкий отскок — в пол врезается суставчатая лапа Паучихи, промазав на ладонь.
Гладиатор не теряет ни секунды — разворот на пятке, удар снизу вверх. Сталь со скрежетом врубается в хитин, отсекая кусок паучьей конечности. Чёрная сукровица брызжет на лицо Раннера, но он уже уходит в следующий кувырок, уворачиваясь от кислотного плевка.
Зара теряла контроль.
Гигантская туша металась по сводчатому потолку, круша архитектуру дворца. Генерал Паутины пыталась достать нас, игнорируя потери.
Массивные хрустальные люстры срывались с креплений, обрушиваясь вниз тоннами стекла и бронзы. Они давили слепую пехоту Зары, превращая мутантов в кровавое месиво.
Карц использовал этот хаос. Мой лис прошил пространство зала ослепительной белой торпедой. Экстремальная температура плавила остатки мелких паразитов прямо в воздухе.
Очередной залп кислоты ушёл в пустоту. Пехота превратилась в дымящиеся ошмётки мяса. Паучиха осознала провал дистанционной тактики. Многоголосый визг сменился рёвом загнанного хищника. Восемь массивных лап одновременно оттолкнулись….
… и потолок не выдержал. Куски каменных перекрытий рухнули вниз вместе с Генералом Сухих.
Многотонная туша впечаталась в самый центр Малого зала. Удар сотряс фундамент дворца. Паркет разлетелся в щепки, подняв густое облако древесной пыли.
Зал замер. Только кислота шипела, разъедая остатки роскоши, да тяжело дышал Раннер в десяти шагах от меня.
Я остановился и прислушался.
Тишина была настоящей. На полу лежали хитиновые обломки и то, что осталось от мутантов после Старика и Карца. Этот кислый запах ещё долго будет держаться в стенах.
Росомаха стояла в центре зала. Дышала тяжело, правый сустав подгибался — он опирался на передние лапы больше обычного. Шерсть на боках взмокла.
Красавчик свернул купол и скользнул обратно за пазуху.
Паучиха с грохотом обрушилась на брюхо, не выдерживая урон от разорванных нитей.
Но мутанты всё ещё шли. Их оставалось с десяток — те, кто держался у дальних стен и не успел добраться до нас в первой волне. Они ползли по колоннам.
Иван шагнул вперёд, прямо в гущу. Он просто пошёл на них!
Первый прыгнул.
Копьё ударило воздух. Хлопок был такой, что у меня заложило ухо. Хитиновая туша разлетелась в стороны, куски хлестнули во все стороны. Иван уже разворачивался ко второму, и я перестал за ним следить — он закрыл правый фланг, и это всё, что мне нужно было знать.
Человеческое лицо Генерала, впаянное в паучий панцирь, исказила судорога.
Пять тонн мяса сорвались с места. Пол застонал. Ближайшая колонна разлетелась в крошево от скользящего удара бока Паучихи. Надвигающееся давление массы выбило из лёгких воздух.
Ещё немного — и меня просто размажет по стене мокрым пятном.
Мрамор между нами взорвался.
Каменные осколки брызнули во все стороны, царапая лицо.
Из пролома вымахнула седая туша Старика. Дедуля не стал уворачиваться — встретил летящую массу, врубив гравитационный пресс на полную мощность. Удар сотряс перекрытия зала. Звук сминаемого хитина смешался с хрустом костей. Дедулю впечатало в пол, но старый зверь погасил инерцию Паучихи.
Порода подчинялась его воле. Раздробленные плиты ожили, потекли вверх и намертво сковали передние лапы Зары. Камень сжался, фиксируя цель.
Тварь поняла, что увязла. Её брюхо судорожно сократилось, и из жвал ударила широкая струя едкой зелёной слизи.
Прямо в упор.
В морду и правое плечо Старика.
Воздух отравило вонью жжёной шерсти и палёного мяса. Дедуля издал захлёбывающийся рык.
Кислота проедала шкуру, плавила мышцы, обнажая белую кость сустава, но росомаха не отступил ни на сантиметр. Камень вокруг лап Зары сжался ещё плотнее.
Из пульсирующего брюха монстра выстрелил толстый клейкий жгут. Он наотмашь ударил Раннера, который заходил в прыжке сверху. Гладиатора впечатало в стену, выбив из него дух. Тяжёлый меч со звоном отлетел в сторону камина.
Мы остались один на один. Время сжалось. Кислота прогрызала ткани моего питомца слишком быстро — пара секунд, и яд доберётся до жизненно важных органов.
Я летел вперёд. Мышцы ног спружинили, бросая тело прямо на замурованную каменными тисками лапу Паучихи. Подошва ботинка скользнула по чужой крови.
Тварь вскинула голову. Жвала, с которых густо капала разъедающая слюна, с лязгом распахнулись мне навстречу. Уклоняться некуда. Я рухнул на колено, пропуская щёлкающие лезвия в дюйме от своего лица. Химическая вонь обожгла слизистую лёгких, вышибая слезу.
Я вдавил в сталь всё, что имел. Белое пламя Карца сплелось со сжатым воздухом Актрисы. Клинок раскалился добела, превратившись в плазменный резак.
Вогнал сияющую сталь чётко в зазор между её центральными глазами, пробивая панцирь и вскрывая черепную коробку. Температура испаряла мозговую жидкость ещё до того, как лезвие ушло по самую рукоять.
Зара издала акустический вопль такой плотности, что у меня лопнули капилляры. По подбородку горячей струёй ударила кровь из носа.
Я выдернул нож. Спрыгнул на пол.
— СТАЯ, ДОМОЙ!
Просить их дважды не пришлось. Я очень переживал за дедулю.
Иван стоял у дальней колонны — живой, на ногах, но левая рука полностью отказала. За ним лежало то, что осталось от мутантов.
Я смотрел на тушу паучихи и понимал, что это далеко не конец.
Я активировал «Нюх маны», переключил восприятие и в этот же момент краем глаза выхватил движение.
Раннер шагнул вперёд, вкладывая вес широких плеч в добивающий удар. Тяжёлый клинок рассек воздух.
— Стой, — голос вышел хриплым — звон в ушах ещё не унялся.
Острие меча замерло в ладони от пробитого хитинового панциря. Раннер плавно перенёс вес на заднюю ногу и развернул корпус ко мне. Широкая грудь ходила ходуном, желваки бугрились, но лезвие не дрожало.
— Думай быстро, ядозуб, — Раннер не улыбался.
Передо мной лежала искорёженная гора мёртвого мяса.
Физическая оболочка Зары выгорела.
Броневые плиты раскололись вдоль хребта, обнажая спёкшиеся внутренности.
Восемь конечностей неестественными углами раскинулись по изуродованному полу — хитин лопнул по швам там, где давление Старика сминало его изнутри.
Человеческое лицо, впаянное в паучий торс, застыло: челюсть вывихнута, глазные яблоки лопнули, из пустых глазниц вытекала мутная жижа, с тихим шипением разъедая мрамор. Запах жжёной кости и аммиака забивал ноздри.
Мёртвая туша больше не представляла угрозы. Проблема крылась глубже.
Из развороченной грудной клетки монстра тянулась пуповина. В воздухе вибрировал громадный энергетический жгут. Он неравномерно, рывками пульсировал и перекачивал густую тьму. Нити прошивали массивную каменную стену дворца, уходили над крышами Железнограда и растворялись в лабиринтах Нижнего города.
Паучиха начинала процесс эвакуации.
Сухой Генерал сбрасывал уничтоженный панцирь — интеллект, воля, накопленная магическая мощь, всё это прямо сейчас перетекало по энергетическому каналу. Где-то там, в сырых подвалах трущоб, ждало заранее подготовленное семя. Какой-нибудь бродяга или торговец уже чувствовал, как тело наливается чужой силой, и не понимал, что происходит.
До полной перекачки оставались десятки секунд. Завершив переход, тварь оборвёт связь, уйдёт на дно, залечит раны и начнёт плести новую сеть.
Второго шанса не будет.
Я сглотнул вязкую слюну.
— Тварь сбегает, — бросил я, на ходу указывая подбородком на глухую стену. — Перекачивает себя в город.
Раннер проследил за моим взглядом. Его глаза прошлись по пустой кирпичной кладке, но ничего не нашли. Гладиатор шумно выдохнул через нос и принял мои слова без вопросов.
— Сталь возьмёт?
— Пустая трата сил. Но поможет твой Инферно. Будь готов.
— Как я пойму, Макс?
— Ты поймёшь. Что бы ни происходило, никому не давай помешать мне.
— Об этом можешь не переживать, — хищно оскалился Раннер, и его клинок запылал огнём.
Я убрал нож и опустился на одно колено рядом с тушей.
Энергетический жгут вибрировал прямо перед лицом. Он излучал давящий жар — такой, что бывает от работающей высоковольтной линии. Воздух вокруг неё звенел.
Диаметр канала сокращался на глазах. Паучиха реагировала на мой взгляд и ускоряла перекачку.
Я положил ладонь на пробитый хитиновый щит, прямо поверх основания дрожащего жгута.
Панцирь обжигал кожу сквозь мозоли. Мёртвые мышцы судорожно сократились под пальцами — жалкий остаточный рефлекс уничтоженной оболочки. Спазм прошёл и больше не повторился.
Канал гудел, высасывая последние капли из разорванного тела.
Рубить эту пуповину бесполезно. Требовалось решение совершенно иного порядка.
Раннер что-то бросил за спиной — слова прилетели как сквозь набитую шерстью стену, и рассыпались, не добравшись до смысла.
Зал со своим запахом кислоты и чужой крови ушёл на второй план. Я слышал только этот мерзкий гул.
В этот момент от моего солнечного сплетения к плечам поднялось тепло. Я сразу узнал это чувство, потому что испытывал его уже много раз. Виола, Ефим, Карц, Моран — они лишились сил благодаря моей особенности «Похититель связи».
Воздух над кожей уплотнился и завис. Пальцы налились ровным свечением, почти материальным на ощупь. Я смотрел на свои руки секунду. Тогда эта особенность рвала связи между зверем и хозяином, потом — уничтожала ядро. Сейчас задача другая, но принцип тот же: схватить нить и не отпустить.
Я шагнул вперёд и взял жгут обеими руками.
В ладони сразу ударил мёртвый, колючий холод, словно я голыми руками схватил промёрзший стальной трос. Пальцы свело судорогой от запястий до локтей, но я намертво сомкнул хват. Моя энергия, выкачивающая чужие связи, впилась в эту чёрную массу. На границе света и гнили заискрило.
Тварь на другом конце дёрнулась.
Поняла. Ощутила, что крючок, который она проглотила вместе с приманкой, внезапно потащил её саму.
Канат натянулся.
Зара потянула в ответ. В этом больше не было физики, только чистая воля, но невидимое давление стремительно нарастало, пытаясь оторвать мои ботинки от пола.
Я упёрся ногами в разбитый мрамор, мышцы спины натянулись от крестца до лопаток. Подошва скользнула, я потерял сантиметров двадцать, прежде чем правая нога нашла опору на краю уцелевшей каменной плиты.
Устоял.
— Давай, — выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Давай, ты же хочешь. Сделай это.
И она сделала.
Удар пришёл изнутри черепа. Чужая воля продавливала мои ментальные барьеры.
Эта тварь была старой. Она прожила сотни тысяч лет и знала, где ищут точку опоры — в том, что человек любит и боится потерять.
Она нашла Лану. Сына. Потянула и ударила туда всей своей гнилой массой, пытаясь парализовать меня первобытным страхом за семью. Любой нормальный человек в этот момент бросил бы канат.
Но я ждал этой атаки.
Спектр ответил прежде, чем успела прийти боль.
От основания черепа до затылка прошёл ровный звон.
Чужая воля с размаху влетела в монолитную бетонную стену и рассыпалась в пыль. Я даже не моргнул. Почувствовал, как Генерал на долю секунды захлебнулся от недоумения. Тварь искала мягкий человеческий разум, а напоролась на броню симбиоза древнего бога и тьму внутри моего ядра.
— Ошиблась дверью, тварь, — процедил я сквозь стиснутые зубы и резко, всем весом, дёрнул канат на себя, бросая тело назад и вниз.
Забрал движение врага себе и развернул его силу против него же. Тварь летела вперёд на инерции собственной атаки, вложив в неё всю массу. Я не стал сопротивляться — добавил ей скорости.
Канат рывком сократился.
Зал начал меркнуть. Раннер превратился в размытый силуэт.
Туша Паучихи стала плоской, почти нарисованной. Запах исчез.
Бестелесная сущность Генерала Паутины влетела в моё Потоковое Ядро.
Привычное ощущение внутреннего пространства схлопнулось и перестроилось.
Снаружи, в разгромленном Малом зале, время утекало каплями, а здесь у меня были целые часы.
Чёрная гниющая масса рухнула на камень в десяти шагах. Дезориентированная, лишённая опоры тварь барахталась в пустоте.
Скверна пульсировала рваными толчками, выбрасывала острые шипы и пыталась зацепиться за что-нибудь твёрдое.
Моя стая уже была рядом.
Актриса обрушила на чёрный сгусток пресс из уплотнённого воздуха. Тяжёлые воздушные плиты придавили паразита к граниту, вжали в него, отсекая любые попытки расползтись по периметру. Тварь выкидывала тонкие щупальца — ветер методично срезал их, загонял массу обратно в границы, держал.
Справа подошёл Карц — он остановился в метре от бьющейся скверны. Белое пламя плавило камень под когтями. Лис ждал приказа.
В ментальном пространстве моего собственного ядра звери становились непобедимыми.
Старика здесь не было. Росомаха утащил своё обожжённое кислотой тело глубоко в каменную тайгу своей зоны — зализывать раны. Он выполнил работу снаружи на пределе, и требовать от него большего я не собирался.
Чёрная слизь вдруг закипела под гнётом ветра.
Поверхность сгустка пошла волнами, вспучилась. Что-то продиралось из густой смолы наружу.
На землю упал полупрозрачный силуэт. Это была женщина в простом сером платье. Настоящая Зара.
Я ожидал увидеть сломленную жертву, но то, что предстало передо мной, было хуже. Её призрачное тело было испещрено чёрными, гноящимися язвами. Края силуэта рвались и мерцали. От неё почти ничего не осталось — паразит полгода выжирал её память, эмоции, саму суть. Но то, что уцелело, состояло из кристаллизованной ярости человеческой души.
Зара с трудом опёрлась на дрожащие руки и подняла голову.
— Я… не спала, — хрипло выдохнула швея. Её голос ломался, шуршал, как сухие листья, но спину она держала прямо. — Всё это время. Думаешь, я была просто куклой? Мясным мешком для этой дряни?
Она указала на бьющуюся скверну дрожащим, полупрозрачным пальцем.
— Она думала, что я овца. Что я просто сдамся. А когда эта мразь начала сосать жизнь из маленького Вани… я стала костью в её глотке. Рвала свой собственный разум изнутри. Впивалась зубами в её мысли. Ей приходилось тратить силы на меня, чтобы не потерять контроль над королевой.
Зара сделала тяжёлый шаг в мою сторону.
— Она хотела устроить бойню три дня назад. Заставить короля подписать указ и утопить дворец в крови. А я… я путала её. Заставляла её ждать. Каждую минуту.
Мои челюсти сжались.
Я смотрел на этот мерцающий, изорванный в клочья силуэт. Обычная бродячая швея с дорожной котомкой оказалась крепче столичных советников, крепче гвардии, крепче магов. Пока аристократы безвольно пускали слюни, эта женщина в одиночку вела партизанскую войну внутри собственного черепа, саботируя планы инопланетного паразита. Благодаря её упрямству тысячи жителей Железнограда сегодня проснутся живыми.
Сухие считали людей слабым кормом. Как же жестоко они ошибались.
— Я всё, Спектр, — тихо сказала Зара. Её силуэт мигнул, едва не растворившись. — Моё время вышло. И жить больше не хочу. Да и не могу.
Она резко развернулась, шагнула к придавленной скверне и рухнула на колени. Призрачные руки намертво обхватили пульсирующий чёрный сгусток. Генерал забился, выстрелил остатками гнилой энергии — полупрозрачное платье вспыхнуло тёмным пламенем. Зара даже не вскрикнула. Она лишь сцепила пальцы в замок, вдавливая их глубже, накидывая на тварь свои разорванные цепи.
Зара подняла голову. В её пустых глазах не было страха.
— Жги нас. Я уже давно часть этого паразита. Так что заберу падаль с собой.
Она просила артиллерийский удар по собственным координатам. Произносить пустые утешения или извиняться? Нет. Она воин, и она заслужила смерть воина.
Я коротко, с глубоким уважением кивнул ей.
— Карц.
Удар по лопаткам выбил то немногое, что ещё оставалось в лёгких.
В том, материальном мире, Раннер увидел, как мои глаза полыхнули белым пламенем. Он опустился на одно колено прямо позади меня. Его широкая ладонь тяжело и властно легла мне между лопаток. Жар от Инферно хлынул сквозь его пальцы, пробил кожу, добрался до позвоночника и раскалённым свинцом пошёл вверх по нервным узлам. Гладиатор вливал тепло своего льва в моё тело, работая как живой генератор.
Холод паразита упёрся в этот огненный щит и замер.
Белое пламя Карца нарастающей волной сорвалось с трёх хвостов. Жар накрыл обоих — и бьющуюся скверну, и женщину, державшую её в замке своих рук. Пламя вгрызалось в чёрную массу, расплавляя её слой за слоем.
Я объединил поток. Тепло Инферно давало объём и мощь. Белый огонь моего лиса давал точность. Свёл их вместе и направил внутрь.
Паучиха заверещала.
Тварь рванулась, попыталась уйти в сторону, сжаться до точки, стать меньше. Она умела это — уходить и скользить.
Ей не дали.
Ментальный фантом швеи намертво вцепился в бьющуюся скверну. Зара держала Паучиху с той яростью, на которую способен только человек, которому нечего терять.
Белое пекло накрыло их обеих.
Внутреннее пространство сотряслось. Пламя прошло сквозь чёрную гниль и удерживающую её тень одновременно.
БАХ!
Сетчатку резанула вспышка.
И я открыл глаза.
Малый зал вернулся. Пальцы всё ещё сжимали то место в воздухе, где был жгут Паучихи. Упругая масса опала, потеряла плотность, рассыпалась сухим серым пеплом и просочилась сквозь пальцы на мрамор.
Ноги не удержали.
Я рухнул на правое колено. Ладони упёрлись в скользкий камень. Первый вдох вышел рваным и болезненным.
Жар между лопаток исчез. Раннер убрал ладонь с моей спины и тяжело осел на пол. Его дыхание срывалось на сиплый хрип — гладиатор выкачал из Инферно всё тепло до последней искры, пропустив его через себя, и теперь отходил от жесточайшего отката. Лев лежал рядом, широко раскинув лапы, и просто дышал в окровавленный мрамор.
Давление исчезло.
Плотная сеть, которую Паучиха плела над Железноградом, разом лопнула — тысячи нитей по всему городу одновременно рассыпались в прах.
Где-то на рынке у лотка с рыбой торговец вдруг остановился и уставился в одну точку, не понимая, почему только что думал не своими мыслями. В казармах гвардеец опустил алебарду и обнаружил, что не помнит последние три месяца. В Нижнем городе девочка-подросток упала на колени посреди улицы и начала рыдать, не зная почему.
В Малом зале зашевелились люди. Те, кто чудом остались в живых.
Советники поднимались с пола — кто на четвереньках, кто, цепляясь за опрокинутые кресла. Кто-то скулил, прижимая ладонь к глубокой ране на боку. Кто-то просто сидел и смотрел на свои руки, не узнавая их. Морок спал, оставив после себя растерянность и боль.
Король Аларих медленно поднял голову.
Его зрачки сузились, реагируя на свет. Паразитический туман окончательно слез с разума монарха, и реальность ударила его наотмашь. В нос шибанула густая вонь вскрытых внутренностей и кислоты.
В метре от него лежала Изольда.
Точнее, то, что от неё осталось. На залитом кровью мраморе валялась изуродованная туша. Вывихнутая челюсть разорвала кожу щёк изнутри. Костяные шипы вместо изящных пальцев намертво встряли в мрамор. Но на ней всё ещё были обрывки её любимого платья.
Дыхание Алариха сорвалось. Его взгляд в панике метнулся выше.
Драконоборец стоял, тяжело опираясь на окровавленное копьё. Его левый бок превратился в кровавое месиво. Каждый вдох ветерана сопровождался влажным свистом пробитого лёгкого. На губах старого солдата пузырилась кровь. Он смотрел на своего короля с бесконечной, смертельной усталостью.
Рассудок Алариха, только что переживший ментальный плен, просто не справился с картиной. Он отказывался понимать, что здесь произошло. Увидел лишь мёртвую жену и человека с окровавленным оружием над ней.
Пальцы короля вцепились в края изрубленной мантии. Губы задрожали.
— Измена, — просипел он. Голос сорвался, и следующие слова вышли истеричным криком, который эхом ударил в разбитые своды зала: — Ты убил её, Драконоборец!
Иван проигнорировал вопль монарха.
Ветеран упирался подкованными сапогами в залитый скользкой кровью мрамор. Тяжёлое древко копья служило ему третьей ногой. Пробитое лёгкое забирало воздух — с каждой секундой всё больше. С подбородка капала густая сукровица. Старый солдат сосредоточил внимание прямо перед собой, на разбитых входных дверях.
Аларих поднялся с пропитанного кислотой пола. Дорогая шёлковая мантия впитала чёрную жижу и кровь Изольды. Тяжёлая ткань липла к ногам. Пальцы короля судорожно сжимались в кулаки.
— Гвардия… — выдохнул он. Голос сорвался на сиплый шёпот.
Я уловил вибрацию пола секундой раньше.
Кованые сапоги синхронно вбивали шаг в каменные плиты коридора. Паучиха держала элитные войска далеко за дверями, изолируя тронный зал, потому что не планировала принимать истинную форму.
Но кукловод сдох, и ментальный барьер рухнул. Солдаты ломились на звуки бойни.
Массивные дубовые створки разлетелись внутрь зала.
Стальные петли вырвало из кладки вместе с кусками серого камня. Густое облако строительной пыли ударило по ноздрям. В проломе выросла глухая стена закованных в латы людей и массивных туш боевых питомцев.
— МОЙ КОРОЛЬ! — крикнул кто-то из них и тут же опешил. — Коро… Королева?
Я автоматически разложил угрозу на составляющие.
Пятеро элитных звероловов.
Два бурых медведя в костяных наплечниках.
Железно-серый грифон.
Два матёрых волка с налитыми кровью глазами.
Крупный тигр молнии.
Звери пятой ступени эволюции шумно втягивали ноздрями вонь горелого мяса. Их мышцы дрожали от переизбытка адреналина после резкого освобождения хозяев из-под ментального гнёта. Хищники искали цель для сброса агрессии.
Опасный расклад.
Гвардия веером рассыпалась по залу, беря нас в полукольцо.
Седой командир с глубоким рубцом через левую щёку поднял закованную в сталь руку. Строй мгновенно замер.
Опытный офицер проигнорировал растерзанные трупы советников и лужи шипящей кислоты. Его цепкий взгляд зафиксировал только активные цели: меня, Раннера и изменника Драконоборца. Офицер оценил угрозу и принял тактическое решение за долю секунды:
— Взять их.
Раннер выпрямился. Корка запёкшейся крови стянула половину его лица. Широкая ладонь намертво стиснула рукоять тяжёлого меча.
Инферно шагнул вперёд, заслоняя хозяина. Пламя на шкуре зверя взревело, выжигая кислород. Мраморная крошка под его лапами начала плавиться.
Иван остался на месте. Ветеран перекрывал своим телом линию атаки на короля — приготовился забрать с собой ещё пару жизней перед смертью, игнорируя логику.
Я просчитал дистанцию. Семь шагов до ближайшего щитоносца. Двенадцать шагов до командира. Грифон наполовину раскрыл железные крылья, перенося вес на задние лапы для стартового рывка.
Переговоры отменяются.
Уровень адреналина в крови короля блокирует любую логику. Попытаться объяснить ситуацию с паразитами прямо сейчас? Это приведёт к немедленной атаке. Хищника останавливает только превосходящая сила.
Я не хотел обращаться к Зверомору, но выдохнул и потянулся к потоковому ядру, выпуская Актрису и Карца.
Тёмная эссенция мгновенно откликнулась на призыв. Раненый Старик зарычал где-то на краю сознания, но дедуля был обессилен.
Ледяной холод растёкся по венам. Грудная клетка с хрустом расширилась. Кожа на руках натянулась, уплотняясь.
Моя форма Зверомора затопила зал чёрной подавляющей аурой. Концентрат из десятков поглощённых мною тварей.
Давление ударило по звериным инстинктам.
У людей есть дисциплина и приказы, у зверей — только рефлексы.
Грифон захрипел и резко сложил крылья, вжимаясь в пол. Волки заскулили, поджимая хвосты. Но когда хищника загоняют в угол превосходящей силой, иногда его психика ломается иначе — он бросается в самоубийственную атаку.
Бурый медведь на левом фланге выбрал второе.
Зверь пятой ступени эволюции взревел. Полтонны мышц, закованных в костяные пластины, рванули ко мне. Дистанция — пять шагов.
В этой форме мне не нужно было оружие — я сам был оружием.
Медведь поднялся на дыбы для сокрушительного удара.
Шагнул навстречу, ломая ему дистанцию. Моё тело отозвалось мгновенной трансформацией. Правая рука с хрустом перестроилась: человеческие кости удлинились, предплечье покрылось базальтовой бронёй скального быка, а из костяшек вырвались метровые серповидные лезвия богомола-мутанта. По тёмному хитину пробежали искры магии Пустоты.
Я ушёл под широкую дугу когтистой лапы медведя. Вбил мутировавшую конечность снизу вверх, точно под костяной наплечник зверя. Броня на моей руке выдержала встречный удар, а хитиновые лезвия, окутанные Пустотой, прошли сквозь плоть медведя вообще без сопротивления.
Провернул когти, высвобождая внутрь туши заряд ледяного дыхания, выжигающий нервные узлы, и резко дёрнул руку на себя.
Медведь обмяк в ту же долю секунды. Его колоссальная масса по инерции повалилась вперёд. Я сделал шаг в сторону, позволяя зверю рухнуть на мрамор.
Удар сотряс пол. Запахло промороженной кровью.
— Убери питомца в ядро, пока он не сдох, — прорычал я.
Зверолов судорожно выдохнул, и через мгновение передо мной на полу осталась лишь лужа крови.
Я стряхнул ледяную крошку с чёрных лезвий.
Серпы с тихим щелчком втянулись обратно под кожу, чешуя растворилась, возвращая руке прежнюю форму.
На всё это у меня ушло две секунды.
Линия гвардейцев дрогнула.
Строй сделал синхронный, непроизвольный шаг назад. Седой командир тяжело сглотнул, не отрывая взгляда от моей дымящейся кожи. Он был профессионалом и только что понял — я вырежу их отряд голыми руками раньше, чем они успеют замахнуться.
В этой тишине закашлялся Иван.
Так кашляет человек, у которого в лёгком дыра. Он согнулся, зажав рот тыльной стороной ладони, а когда убрал руку, на костяшках осталась тёмная полоса. Кашель вышел коротким, но тело после него не сразу распрямилось — позвоночник разгибался медленно, с видимым усилием.
Командир со шрамом не двинулся с места. Но его плечи чуть опустились.
— Ты ранен, — сухо заметил Раннер.
— Чтобы я сдох, со мной нужно сделать нечто серьёзнее, чем пробитое лёгкое, — хрипло ответил Драконоборец.
Когда он наконец встал прямо, в нём снова появилось что-то монолитное.
Иван шагнул вперёд и встал между мной и гвардией. Правая нога стояла чуть впереди левой — он переносил вес, компенсируя боль в боку.
— Опустить оружие, — голос вышел тихим.
Командир не пошевелился. Его рука с поднятым кулаком — знак держать строй — медленно опустилась вниз.
Иван обернулся к Алариху.
— Ваше Величество. — Долгая пауза. — Вы были на Арене. Вы видели их обоих в деле. Прикажете схватить их ещё раз? Что ж, может они и умрут здесь, но лично я ваш приказ не выполню. Умрут не они одни. Того, что останется от вашей элитной гвардии, не хватит, чтобы удержать ворота до утра. Но, если честно, никто из них не выживет. Думаю, Максим и Раннер просто перебьют тут всех и уйдут. Я бы поборолся, вот только… Чуть слабоват в данный момент.
Аларих не ответил. Он стоял над телом жены, пальцы всё ещё сжимали обрывки мантии Изольды. Его взгляд был направлен на разорванное платье и застывшие в мраморе костяные шипы, которые ещё недавно были изящными пальцами с перстнями.
— Паразит сидел в ней три месяца, — продолжил Иван. Он говорил без интонаций — будто зачитывал рапорт и знал, что каждое слово будет стоить ему дорого. — Я сам подвергся этой атаке. Это моя вина, государь. Не уберёг королеву, не заметил. Но эти двое тут ни при чем.
Аларих поднял голову.
В его глазах плескалась пустота — кричать уже не осталось сил.
— Ты убил мою жену, — сказал он тихо.
— Да, — ответил Иван.
Он вновь перевёл взгляд на тело Изольды. Потом его рука потянулась к поясу. Пальцы нашли командирский знак — бронзовую пластину с гербом. Он отстегнул её и бросил в лужу крови у ног Алариха.
Металл с коротким звоном ударил о мрамор и лёг блестящей стороной вниз.
— Я устал, государь, — сказал Иван. — Мой дозор окончен.
Аларих уставился на пластину в крови. Поднял взгляд.
Когда он заговорил, его голос стал высоким — будто из-под него выбили последнюю опору.
— Так не делается. Ты не можешь просто… Трибунал. Я прикажу, Иван. Ты не имеешь права…
— Имею, — прохрипел Драконоборец, сплёвывая густой сгусток на мрамор. — Мой недосмотр. Моя вина. Но эти двое… — он с трудом втянул воздух, со свистом пропуская его через рану, — они спасли то, что осталось. Трибунала… не будет. Я закончил.
Аларих замолчал.
Иван уставился прямо перед собой — туда, где не было ничего, кроме разбитых плит и осевшей пыли. Его лицо успокоилось — вода в очень глубоком колодце перестаёт рябить, когда в неё больше не бросают камней.
Я не двигался.
Это был его момент. Вмешаться — значило испортить то единственное, что у Ивана ещё оставалось: право уйти так, как он сам решил.
Я дал ему эту минуту.
Некоторые моменты нельзя ускорить. И помочь нельзя. Исправить? Тем более.
Густая кровь Ивана методично разбивалась о мраморную плиту.
Капля-пауза-капля. Мерный стук отмерял время в разгромленном тронном зале.
Тёмная эссенция потекла обратно в ядро. Физический откат ударил по нервным узлам. Холод стянулся от плечевых суставов к позвоночнику, мышцы болезненно скрутило судорогой. Неестественная плотность покинула кости, оставив после себя ноющую тяжесть.
Моё восприятие вернулось в обычный спектр. Ноздри мгновенно забило едкой вонью пролитой желудочной кислоты и вскрытых человеческих внутренностей.
Аларих сфокусировал внимание на моём лице, затем зрение скользнуло выше — на белые пряди. Губы Алариха дёрнулись.
— Ты поседел. Это… — из его пересохшего горла выдавился хрип.
— Это цена мира на нашем континенте, — оборвал я. — Бой на твоих улицах продолжается, Аларих. Разорванные ментальные нити оставили ваших людей с тяжелейшей контузией. Им всем нужна помощь.
Я мысленным усилием свернул боевой порядок. Моя стая вновь растворилась в ядре.
Седой командир гвардии перехватил древко. Офицер отследил исчезновение зверей, но расслаблять мышцы не стал. Его отряд всё ещё стоял в жёсткой оборонительной стойке.
Я обошёл искорёженную тушу Изольды и остановился в трёх метрах от короля.
— Мои соболезнования, государь. Я не знал королеву, но уверен — она была хорошим человеком.
Желваки на скулах Алариха вздулись. Он впился взглядом в моё лицо, выискивая малейший признак издевательства. Лицевые мышцы монарха слегка расслабились, когда он наткнулся на глухую стену равнодушия.
Я видел слишком много выпотрошенных тел.
— Что вы хотите?
Голос Алариха выровнялся — он перешёл в режим оценки ущерба.
— То, о чём договаривались. Указ! Полная независимость города Древа и северной Зоны максимальной опасности.
Зал погрузился в тишину. Иван хрипло втянул воздух пробитым лёгким.
— Моя жена мертва… Моя гвардия… — пробормотал Аларих, словно в бреду. — Ты требуешь земли… сейчас?
— Именно сейчас, Аларих. Потому что у вас шок, а у меня его нет. Зона никогда не была вашей. И поселения там никогда не было. Требую зафиксировать реальность на бумаге, — ровным тоном произнёс я. — Город функционирует. Зона закрыта. Твари больше не лезут из Раскола. Оставшиеся магические хищники превратились в ограниченный, уникальный ресурс. Мы берём их разведение под свой контроль. Ваши наследники получат стабильный рынок. Пустите туда Звероловов прямо сейчас — они за несколько лет вырежут зверей под корень. Я никогда не был врагом Короны, Аларих.
— Но и служащим её не был, — король сцепил руки за спиной. Пальцы побелели от напряжения.
— Впишите двадцатилетний пакт о ненападении. Двусторонний, — добавил я, усиливая давление. — Вы сохраняете армию, я развиваю клан. Вспомните габариты твари, которая час назад планировала превратить вашу личную гвардию в инкубатор для послушного мяса.
Аларих скосил глаза на тяжело дышащего Ивана, затем перевёл взгляд на выстроившихся у дверей солдат. Баланс сил диктовал единственно верное решение.
Король перешагнул через дымящуюся лужу кислоты и подошёл к обломкам массивного дубового стола. На куске столешнице лежали разбросанные смертные приговоры, подготовленные Паучихой. Аларих сдвинул их в сторону, вытянул чистый пергамент и поднял с пола чудом уцелевшую чернильницу.
Пальцы короля били мелкой дрожью. Нервная система сбрасывала напряжение после пережитого шока. Он обмакнул металлическое перо и прижал острие к бумаге.
— Публичная церемония, — сухо произнёс Аларих, не отрывая взгляда от стола. — В Драконьем Камне. Через три месяца. Официальная передача территорий. Мне необходим повод для баронов. Всё подготовить и объяснить.
Вожак стаи обязан демонстрировать клыки, иначе молодняк порвёт его на куски. Без официального спектакля этот кусок пергамента спровоцирует баронов.
— Согласен. Через три месяца, — подтвердил я. — Но документ получает силу прямо сейчас.
Аларих надавил на перо.
Раннер переступил с ноги на ногу, разминая забитые мышцы. Гвардейцы у входа сохраняли абсолютную неподвижность. Король закончил писать и с силой вжал тяжёлую печать в бумагу.
Он протянул документ, и я перехватил пергамент. Глаза быстро просканировали чернильные строчки. Границы обозначены чётко, формулировки исключали двойное толкование. Дважды сложил тяжёлый лист и протолкнул его глубоко во внутренний карман куртки.
Ткань на груди сразу отяжелела, придавив ребра весом добытого суверенитета.
— Ваше Величество, это ещё не всё. Ещё один Сухой Генерал жив. Моя разведка предполагает, что вскоре на мою деревню…
— Твою деревню? — Аларих устало выдохнул. — Твоя деревня — твоё государство. Пакт о ненападении мы заключили, да. Но не о союзе. Разбирайся сам, егерь. Заверши то, что сам начал. А у меня сегодня умерла жена.
Я даже не стал это комментировать, потому что моё внимание переключилось на Ивана.
Ветеран врос в пол у подножия трона. Его вес целиком покоился на толстом древке копья. Тёмная кровь на пробитом боку перестала течь. Густая масса запеклась, намертво приклеив разорванную ткань мундира к краям раны. Внутреннее кровотечение остановилось вместе с отказавшим органом.
Я продавил сапогами залитый слизью мрамор, ботинки вязли в липкой луже. Остановился в метре от Драконоборца, фиксируя дистанцию.
— Едем на Север, — произнёс я. — Там ты будешь желанным гостем. Нет, не гостем — жителем. Мы поможем с ранами.
Драконоборец облизал потрескавшиеся губы. Мышцы на его правой щеке дёрнулись. Угол рта пополз вверх, разрывая свежую кровяную корку на подбородке.
— Предложение принято к сведению, — прохрипел воин.
Он перевалил древко копья в сгиб локтя правой руки. Освободившаяся левая ладонь поднялась на уровень моей груди. Пальцы ветерана подрагивали от мышечного истощения.
Перехватил запястье. Основания его пальцев покрывали толстые жёлтые мозоли — десятилетия непрерывного трения о древко вбили в руки эти бугры. Я сдавил его ладонь — Иван ответил встречным давлением.
— Отказываешься, да?
— Отказываюсь.
Ветеран разжал пальцы. Его внимание переключилось на зияющую дыру в сводчатом потолке зала. Серые обрывки туч ползли над разрушенным дворцом, затягивая небо глухой пеленой.
— Всю жизнь я служил чужим псом, — Драконоборец сплюнул на пол. — Охранял чужое мясо.
Он сделал глубокий вдох, проталкивая кислород сквозь боль.
— Теперь попробую пожить для себя. Не уверен, что вспомню правила. Но попытаюсь. Понимаешь о чём я?
Я сцепил зубы. Мой путь всегда принадлежал только мне, от сибирской тайги до этого проклятого мира. Иван был всю жизнь лишён этого.
— Церемония через три месяца, — Драконоборец перенёс вес обратно на копьё. — В Драконьем Камне. Я буду там и выступлю свидетелем. Живым свидетелем, не переживайте.
Он вбил тупой конец древка в трещину между плитами.
— Встретимся на подписании.
Драконоборец навалился грудью на древко. Его подбородок опустился на скрещенные руки.
— Стёпке привет передай.
Я перевёл фокус на Раннера. Гладиатор замер у основания расколотой колонны. Левый глаз превратился в багровую щель — паутинный жгут раздробил сосуды и вызвал сильный отёк.
Указал подбородком на выбитые створки дверей.
Раннер встряхнул плечами, сгоняя оцепенение, вогнал клинок в ножны и коротким свистом поднял льва.
Мы двинулись к выходу.
Элитная гвардия ломала строй. Закованные в сталь люди делали шаг назад, вжимаясь спинами в уцелевшие стены и барельефы. Тяжёлые алебарды и мечи опускались остриями в пол. Ни один клинок не преградил путь. Звери глухо рычали, но жались к ногам хозяев, уступая территорию более сильному хищнику. Мы прошли сквозь живой коридор под лязг сминаемых доспехов и тревожное дыхание уцелевших солдат.
Подошвы ботинок вязли в натёкшей сукровице, оставляя тёмные следы на светлых плитах. Я задавал темп, Раннер прикрывал спину. С каждым пройденным пролётом сквозняк выдувал этот смрад, заменяя его сыростью дворцовых коридоров.
Мы вышли на хозяйственный двор. Резкий ветер ударил в лицо, выбивая остатки кислотного угара из лёгких.
— Ох, какой запах. Он стоит всех монет этого мира, Ядозуб, — гладиатор хлопнул меня по плечу.
— Правда? — я усмехнулся, потому что холодный воздух нёс запахи конского навоза. Но моя грудная клетка всё равно расширилась, втягивая кислород.
У массивных кованых ворот сидела Дана. Служанка опустилась прямо на грязную брусчатку. На её руках лежал маленький мальчик. Мать обхватила сына, чуть ли не вдавливая его в себя.
Двое караульных у решётки напрягли спины, перехватывая алебарды. Я не стал менять траекторию и подходить к женщине. Прямой контакт привлечёт внимание стражи, привяжет её к Зверомору и создаст ей новые проблемы. Я лишь сбавил шаг.
Дана подняла лицо — заплаканные покрасневшие глаза смотрели прямо на меня. Паразитическая нить исчезла, вернув ей контроль над собственным разумом. Губы девушки кривились в беззвучном плаче по мёртвой швее.
Паучиха использовала Зару из-за страха одиночества, но именно этот страх сделал её характер мягким и человечным. Дана знала это. Вот и нашла в ней подругу, а теперь осознала, что настоящая Зара всё это время горела заживо внутри монстра, защищая окружающих.
Наши траектории пересеклись. Я опустил подбородок в коротком кивке.
Её губы дрогнули, складываясь в беззвучное «спасибо».
Мы прошли мимо караульных. Стражники лишь крепче стиснули древки алебард, вжимаясь в стену и провожая нас напряжёнными взглядами. Никто не сказал ни слова.
Кованые створки городских ворот остались за спиной. Снаружи Железноград казался просто серым нагромождением камня, из которого вытравили всю жизнь.
Режиссёр уже ждал нас. Он материализовался из потока холодного воздуха, принимая свою гигантскую форму. Огромная рысь, сотканная из уплотнённых вихрей и дикой силы, припала к мёрзлой земле, подставляя широкую спину.
— Домой, — бросил я, привычно цепляясь за воздушную шерсть. Раннер, кряхтя, залез следом.
Мощные задние лапы Режиссёра сжались пружиной и выстрелили. Пространство под нами грохнуло — уплотнённая воздушная платформа лопнула с пушечным хлопком, подняв тучу пыли и сухих листьев. Рысь взмыла в небо, легко пробивая низкие облака и накрывая нас куполом.
Ледяной ветер ударил в лицо, вычищая из головы последние следы чужого безумия.
Я посмотрел вниз. Столица стремительно уменьшалась, превращаясь в грязное пятно на горизонте.
Три из четырёх, Макс. Ты почти справился. Почти, да, но почему мне кажется, что последний Генерал будет самым сильным?
Чувство тревоги не отпускало.
Сухой жар от растопленной кирпичной печи плотно давил на спину, прогоняя остатки сна. Я открыл глаза. Воздух пропитался запахом сушёного зверобоя.
С тех пор как мы с Раннером вернулись, прошло две недели.
Лана сидела на краю широкой деревянной кровати. Пантера ссутулила плечи, инстинктивно закрывая своим телом Севера.
Малец жадно глотал молоко, с силой втягивая пищу. Звук его глотков заполнял тишину избы. Я сфокусировал взгляд на тёмном пушке на макушке сына. Внутри что-то щёлкнуло, намертво перестраивая приоритеты.
Прямо сейчас передо мной находилась моя кровь. Я смотрел на ровное дыхание Ланы и вновь подумал о том, что ради сохранения пульса этих двоих я вырежу население всего континента. Если понадобится. И сделаю это без колебаний.
У хищников тоже так. Защита потомства переписывает любые социальные законы.
Я откинул тяжёлое шерстяное одеяло, бесшумно поднялся с лежанки и натянул кожаную куртку. Тяжёлая дубовая дверь скрипнула кожаными петлями.
Я шагнул на крыльцо, рефлекторно готовясь вдохнуть обжигающий мороз, но лицо обдало плотным влажным теплом.
Зима уходила. Как из деревни, так и с континента.
Но это было не всё. Взглянул на Мирану, которая стояла у Древа Жизни — оно критически увеличило массу. Его толстые корни вспарывали промёрзшую землю, взламывая грунт. Кора горела внутренним светом, отдавая колоссальное количество энергии в почву.
Аномальный микроклимат накрывал поселение невидимым куполом. Мы добились, чего хотели. Снижение расхода дров, возможность выращивать пищевые и медицинские культуры круглый год.
Деревня перестала быть временным перевалочным пунктом. Она превратилась в автономную укреплённую базу.
От кузницы донёсся хлёсткий свист берёзовых прутьев и хриплая ругань.
— Куда лезешь, длинный? Я тебе сейчас по сапогам пройдусь!
Ирма обрушилась на двухметровую тушу Куца — здорового мужика из новеньких, пришедших к нам осенью. Куц, обливаясь потом, втянул голову в плечи и сделал шаг назад.
— На «Кровавик» наступил, дурья голова! — Ирма ткнула метлой ему в грудь. — Я этот корень от первых заморозков прятала. Знаешь, сколько он растёт? Два года! Два года, олух, а ты сапогом по нему — раз!
— Бабка Ирма, виноват…
— Виноват он. Все вы виноваты. Гри-и-горий! — Ирма обернулась в сторону мастерской. — Забирай своего слона, пока я его метлой не зашибла!
Куц попятился и едва не наступил на вторую грядку. Ирма беззвучно ахнула и подняла метлу, как бы примеряясь к новому удару, но Куц уже сообразил и шагнул в сторону по утоптанной тропинке. Шагал он, как сапёр через минное поле.
Дальше по двору, на широких деревянных настилах, Тимка и Ника перебирали подсушенные стебли. Я задержал взгляд на парне. Из-под рубахи выпирали острые ключицы, но пальцы работали чётко. Он ломал стебли ровно по суставам, отделяя полезную фракцию от мусора. Пацан перестал забиваться в тёмные углы — он слушал короткие команды Ники, сортировал сырьё и плотно трамбовал его в мешки. Психика подростка переваривала травму через монотонный физический труд.
Ирма швырнула метлу у основания крыльца и с кряхтением преодолела ступени. От её одежды густо несло прелой землёй и едким соком раздавленных кореньев.
— Гоняешь дозорных? — спросил я.
— А нечего сапогами давить то, что им же распоротые брюхи потом штопать будет, — проворчала бабка. Она тяжело опустилась на широкую деревянную лавку рядом со мной и вытянула ноги. Дёрнула подбородком в сторону настилов. — Малец-то этот… Тимка. Толковый малый. Пальцы цепкие, и нужную дурь-траву чует не хуже Лины. Дыхалка слабая, выдыхается быстро, но не скулит.
— Что ж, это продуктивнее, чем пожирать себя изнутри, — констатировал я.
Ирма выдохнула через нос, принимая аргумент. Над крыльцом повисла пауза. Я вытащил нож, поднял с досок сухую сосновую щепку и с силой провёл лезвием по волокнам. Сталь с хрустом срезала первый слой древесины. Кое-что сверлило мой мозг с момента возвращения из столицы.
— Старик так и не оправился до конца.
Ирма повернула голову.
— Росомаха твоя древняя?
— Да. Кислота Паучихи очень мощно прожгла его. Он утащил своё тело в самую глубину моей внутренней зоны, в свою тайгу. С тех пор там и сидит. Он живой, с ним всё в порядке, но всё равно…
Я надавил большим пальцем, загоняя лезвие глубже в сосновую щепку. Стружка свернулась тугим кольцом и упала на сапог.
Старик давно перерос статус обычного боевого питомца. Росомаха стала частью стаи, и пусть ворчливая, но своя.
— Этот зверь принял на грудь удар Сухого Генерала, Ирма.
— Лес даёт мясо и забирает кости, Максим, — пальцы старухи впивались в грубую ткань юбки. — Твоя голова это лучше моей понимает. Зверь старый, изношенный. Он свой долг перед стаей кровью оплатил. У всего есть срок. Ты вон седой весь стал… Себя не бережёшь…
Она тяжело выдохнула и перевела взгляд на толстые светящиеся отростки Древа Жизни.
— Смерть всегда норму выполняет, Макс. За мной вот тоже придёт, я её шаги хребтом чую. Суставы скрипят так, что по ночам выть охота, кровь стынет. Твоя задача сейчас — не скулить, а периметр держать для тех, кто ещё дышит. Твоя война ещё не закончилась. Никто не вечен, внучок, не переживай о таком и не горюй. Нет, погорюй день, а потом продолжи делать, что делал.
Я сдул древесную пыль с широкого лезвия и с сухим щелчком вогнал нож в ножны. Права Ирма — таков базовый закон тайги, и другого здесь никто не напишет.
Спустился с крыльца, обогнул поленницу и вышел к южной стене частокола.
На широком гранитном валуне лежала моя Афина.
После родов тигрица раздалась в плечах так, что походила скорее на бронированный танк, чем на кошку.
Внизу, путаясь у её массивных лап, возились два комка шерсти. Дикие тигрята с остервенением рвали друг друга за уши, а затем синхронно переключались на свисающий с камня хвост матери. Один искрил белым пламенем, пытаясь прокусить жёсткую шерсть, второй выпускал слабые воздушные завихрения.
Афина раздражённо дёрнула хвостом, отшвырнув мелких на полметра. Те пискнули, перекатились через спины и снова полезли в атаку. Тигрица глухо зарычала. Я видел, как напряглись сухожилия на её передних лапах. Одно рефлекторное движение — и от щенков останется только мокрое пятно. Но она держала инстинкты в узде. Элитный боец, выполняющий самый паршивый приказ вожака.
Я подошёл ближе и опустился на холодную землю рядом с валуном.
Афина даже не повернула массивную голову в мою сторону. Огненный глаз сузился.
По мозгам ударила плотная, тяжёлая волна образов.
Первым пришло серое небо и мой силуэт, улетающий на спине гигантской рыси.
Следом — вязкая грязь двора, глухие стены и раздражающее мельтешение двух мелких, бесполезных кусков мяса под ногами.
И самая яркая вспышка: разорванная плоть, хруст чужих костей на клыках, бушующий шторм Доспеха Катаклизма и пьянящий вкус крови.
Перевод не требовался. Моя девочка была в бешенстве. Тяжёлая обида зверя, которого оставили в тылу нянчить сопливых новобранцев, пока остальная стая резала врага в столице.
Я протянул руку и положил ладонь на её толстую шею. Пальцы зарылись в жёсткую шерсть, нащупав переплетение каменных мышц. Почесал там, где шкура была самой плотной.
— Моя вина, — произнёс спокойным голосом без сюсюканий. — Оставил тебя здесь.
Тигрица шумно выдохнула через нос.
— Послушай, ещё совсем недавно тебя рвало на куски изнутри, — продолжил я, не убирая руки. — Две стихии буквально жрали тебя. Ты выжила, но нужно было окрепнуть, Афина. А мне нужен был функциональный боец, а не калека, которая сдохнет от первого же удара. Твоя задача была восстановить ресурс.
Я кивнул на тигрят. Огненный как раз вцепился мелкими клыками в мой сапог, пытаясь прогрызть толстую кожу.
— Это сырой материал. Когда-нибудь они обрастут мышцами и станут солдатами. Но ты…
Я жёстко провёл ладонью по её загривку, заставляя Афину повернуть ко мне морду. Стихийные глаза встретились с моими.
— Ты всегда будешь моим главным клинком.
Глухая обида начала медленно растворяться, уступая место первобытному голоду.
— Девочка, скоро придет тьма, — тихо, почти шёпотом сказал я, глядя прямо в её вертикальные зрачки. — И я обещаю — в этот раз ты не будешь в стороне.
Картинки в моей голове сменились. Теперь там была только разорванная плоть Сухих и абсолютное доминирование хищника. Внутри массивной грудной клетки тигрицы зародилось утробное мурчание.
Афина с шумом вытолкнула воздух через широкие ноздри, перенесла вес и опустила массивную лобастую голову мне на колени. Следом прилетел ещё один мыслеобраз.
— Да, ты права… Нужно проведать Старика.
Я опустил веки. Грудь отмерила три ровных вдоха. Звуки деревни, и возню стихийных тигрят отрезало плотной стеной. Сознание провалилось внутрь.
Морозный воздух обжёг гортань. Он нёс густой запах осыпающейся хвои и застарелой крови. Зона Старика. Изолированный кусок внутренней тайги, сформированный под нужды древнего зверя.
Я двинулся через мёртвый ельник. Сухие промёрзшие ветки царапали кожаную куртку. Впереди выросла крутая каменная осыпь.
На плоском гранитном валуне распластался Старик. Огромная туша вздымалась рывками. Левый бок и половина грудной клетки выглядели скверно. Столичная кислота выжгла густую шерсть и расплавила толстую шкуру.
Края раны покрылись толстой коркой, но процесс регенерации буксовал. Энергия ядра вливалась в зверя, но старый организм слишком плохо принимал её. Клетки делились медленно.
Магия не отменяет износ материала. Росомаха вырабатывала свой ресурс.
Я замер в трёх шагах от гранитной плиты.
— Хреново выглядишь, дедуля, — произнёс я с горечью.
Звук голоса разбился о мёрзлые камни. Старик втянул воздух. Чёрный глаз-бусинка приоткрылся, сфокусировав на мне зрачок. Мышцы на его морде остались неподвижными.
— Впереди осада, — я скользнул взглядом по ранам. — Тьма придёт к нашим стенам. Тебе нужно нарастить мясо, поэтому останешься здесь, в ядре. Займёшь глубокий тыл и пересидишь бойню.
По вискам ударил колючий мыслеобраз.
Сырая тёмная нора. Удушливая вонь собственного мяса. Медленное угасание в липкой темноте под звуки шагов чужаков, топчущих его личную территорию.
Я стиснул зубы от резкой фантомной боли, пришедшей вместе с картинкой. Росомаха выплеснула по ментальным нитям связи презрение к роли беспомощного инвалида.
Следующий импульс ослепил яростью.
Железный привкус артериальной крови на клыках. Треск толстых промёрзших костей под колоссальным давлением гравитационного пресса. Разрываемые мышечные волокна врагов. Безумие столичного боя, где он втаптывал в мрамор существ, превосходящих его по габаритам.
— Ты отказываешься отсиживаться.
Росомаха выдавил утробный рык. Огромная туша дрогнула.
Зверь упёрся когтями в гранит, выпрямил суставы и встал в полный рост. В череп ворвалась финальная картинка.
Мой тёмный силуэт на фоне скал и запах брошенного на землю мяса.
Момент приручения.
Старик требовал обещание сильной смерти. Он получил битву, выходящую за пределы инстинктов лесного падальщика, и требовал продолжения. Требовал права сдохнуть, прогрызая глотку сильному врагу, а не сгнить в тёплой норе.
Я встретил его немигающий взгляд. Любое проявление жалости сейчас перечеркнуло бы наш договор. Этот старый боец признал мой авторитет и выставил единственное условие — право на достойный финал.
Опустил подбородок, принимая его условия.
— Даю слово, Старик. Когда они придут, ты пойдёшь в авангарде.
Вечером того же дня баню заполнил обжигающий пар.
Я плеснул на раскалённые камни ковш воды, щедро сдобренной хвойным отваром. Каменка ответила яростным шипением. Волна влажного жара ударила по ушам и плечам, выбивая из уставших мышц накопившуюся за последние недели тяжесть.
На верхней полке кряхтел Раннер. Для гладиатора сибирская баня оказалась испытанием похуже столичной арены. Его широкая, исполосованная шрамами спина приобрела цвет варёного рака. Он сидел, тяжело втягивая раскалённый воздух через рот, и ошалело смотрел на свои руки.
— Ядозуб, клянусь… — прохрипел южанин, проводя ладонью по предплечью. — Оно мягкое.
Григор, сидевший напротив него и мерно охаживающий свои бока дубовым веником, густо усмехнулся в бороду.
— А ты думал, мы сюда листья от Древа Жизни просто для запаха вплетаем? — пробасил отшельник. — Пар поры открывает, сок внутрь идёт. У тебя рубцы сейчас как свежее тесто станут.
Раннер недоверчиво ощупал застарелый шрам на рёбрах и покачал головой.
Мы спустились в предбанник. Воздух здесь казался ледяным после парилки. Дамир молча разлил по деревянным кружкам холодный квас. Я сделал долгий глоток. Ледяная кислинка обожгла горло, смывая привкус хвои и пота. Идеальный контраст, возвращающий ясность мыслям.
Мужики расселись по лавкам, шумно отдуваясь и вытирая красные лица полотенцами.
— Указ короля у меня в кармане, — нарушил я тишину, ставя пустую кружку на стол. — Мы теперь официальные монополисты. Вся Зона максимальной опасности и все магические твари в ней — наш ресурс. Ни один столичный или южный ловец не имеет права пересечь границу без моего дозволения.
Слова повисли в воздухе — это был фундамент экономики нашего клана.
Дамир вдруг подался вперёд.
— Максим… Звероферма, — выпалил парень, комкая в руках полотенце. — Мы с Линой говорили об этом. Когда мы уходили из Гильдии, думали, что хотим великих битв, славы…
Он отпил из кружки, собираясь с мыслями.
— Но вот, что я понял. Мы не воины. Мы поняли, что до одури скучаем по нашей ферме, что была в Драконьем Камне. Если Зона теперь наша… дай мне ферму. Через пять лет мы завалим рынок элитными зверями.
— К этому и вёл, — коротко кивнул я. — С завтрашнего дня ты официально отвечаешь за всё развитие зверофермы. Составляй списки нужных материалов и людей, передашь Григору.
Дамир выдохнул так, словно с его плеч сняли груз всей вселенной. Его лицо расплылось в широкой улыбке.
— Жениться тебе надо, фермер, — гоготнул Стёпка, подливая себе кваса.
Он светился как начищенная монета. Их отношения с Мираной ударили ему в голову крепче любого хмеля.
— Вот посмотрите на мою, — Стёпу понесло, он даже кружку отставил, чтобы жестикулировать. — Стены гранитные на всю деревню подняла! Хозяйственная, умная. Да, я знаю, что все думают. Знаю, что она в Семёрке была… Но она же исправилась! А если точнее, никогда и не была её частью до конца. Каждому нужен второй шанс, мужики. Если человек осознал и делом доказал…
Я слушал его трескотню вполуха. Юношеский максимализм и вера во всепрощение. Но Мирана была полезным активом. Она строила непробиваемые укрепления.
— Кстати, о вторых шансах и дурости, — Стёпа хохотнул, проводя пятернёй по мокрым волосам. — Вспоминаю сейчас, каким я малолетним придурком был. Сох же по этой Виоле. А она об меня ноги вытирала. Хорошо, что мозги на место встали.
Имя хлестнуло по ушам.
Моя рука, потянувшаяся за ковшом, замерла в воздухе. Я нахмурился.
Виола. Внучка Ефима. Я лично выжег её Потоковое ядро, лишив дара. А потом… потом завертелась мясорубка. Убежище, Афина, турнир, Мика, Сухие Генералы, столица… В этой бесконечной гонке на выживание я просто вычеркнул как отработанный материал. Я банально о ней забыл.
Повернул голову к старосте.
— Кстати, Григор. А где она? Её не было с переселенцами, когда мы перетаскивали людей в Город Древа.
Григор помрачнел, опёрся локтями о колени и уставился в пустую кружку. В предбаннике повисла тишина.
— Желчь её сожрала, — глухо ответил Григор. — Когда ты лишил её силы, сдерживать её разум мог только Роман. Но Первый Ходок погиб, так и не закончив работу с ней и… у неё в голове что-то окончательно треснуло. Никого слушать не стала. Собрала какие-то крохи и ушла прямо в Зону максимальной опасности.
Он поднял на меня тяжёлый взгляд.
— Недавно наши дозорные прочёсывали квадрат ближе к тракту. Нашли обрывки её одежды. И кости. Растерзали её, Максим. В клочья. Лесное зверьё слабых чует, сам знаешь.
Стёпа побледнел, его улыбка мгновенно стёрлась. Раннер молча почесал шрам на груди.
Я переварил информацию, не испытывая никакого сожаления или злорадства. Девочка решила, что её ненависть крепче клыков диких тварей. Лес просто взял то, что само пришло к нему в пасть. Угроза устранена самой природой.
Да уж, кто бы мог подумать, что всё закончится так.
Мужики, не сговариваясь, подняли кружки с квасом и молча чокнулись. Звон дерева о дерево прозвучал как точка в этой истории.
Через час мы, распаренные и красные как раки, снова вывалились в предбанник. Накинули тулупы прямо на голые тела и шагнули на улицу. Разгоряченная кожа мгновенно покрылась мурашками. В темнеющее небо повалил густой пар.
И в эту вечернюю тишину врезался женский крик полный первобытного ужаса:
— МАКС!
Я резко повернул голову. На крыльце соседней избы стояла Ирма. Её руки были густо измазаны свежей кровью. Крик принадлежал не ей — голосила Лина со стороны лазарета.
Рефлексы сработали быстрее мысли. Я не стал тратить время на поиск сапог — рванул с места босиком и вышиб дверь плечом.
Тимка бился в жесточайших конвульсиях на широком деревянном столе. Его выгибало, пятки молотили по доскам. Из носа, ушей и глазниц хлестала густая кровь. Она заливала лицо подростка, капала на разложенные сухие стебли, пропитывая их багровым.
Ника навалилась на парня всем весом, пытаясь удержать его бьющееся тело. Рядом бледная как мел Лина судорожно водила руками над головой парня. Её питомец, Лисица Жизни, сияла на пределе возможностей, вливая в мальчишку потоки исцеляющей магии. Но это не работало.
Я шагнул к столу, оттеснив девчонок, потянулся к ядру и вытащил наружу ауру Спектра. Ледяной купол древнего существа обрушился на Тимку, принудительно гася панику его нервной системы и отсекая внешний сигнал, который рвал его разум на куски.
Конвульсии оборвались. Тело подростка обмякло.
Тимка с хрипом втянул воздух. Его веки дрогнули. Он открыл совершенно безумные глаза, уставился в бревенчатый потолок и прохрипел сорванным голосом:
— Они идут… Пятьсот… Смерть…
— Максим, о чём он?.. — начала Лина.
Я развернулся и пулей вылетел во двор. Мгновенно перенаправил поток в ноги, активируя «Лёгкий шаг».
Воздух под пятками спрессовался до плотности бетона. Я с разбегу влетел на бревенчатую стену лазарета и пошёл вертикально вверх. Короткий толчок, прыжок — и босые ноги ударили в брёвна дозорной вышки. Я проскочил мимо разинувшего рот часового, но на деревянном помосте не остановился.
Шагнул в пустоту. Под ногами вспыхнула уплотнённая воздушная платформа. Ещё шаг, и ещё. Я взбирался по невидимой лестнице прямо в серое небо, поднимаясь высоко над верхушками деревьев, выбивая себе максимальный угол обзора.
Там, на самом краю видимости, где белая равнина сливалась с тёмной кромкой дальнего леса — шевелился снежный покров.
Я видел, как по холмам перекатывается монолитная чёрная волна. Орда. Сотни изуродованных, накачанных скверной тел. Они пёрли как танки. Я различал неестественно широкие, бугристые от мутировавших мышц плечи и удлинённые конечности, созданные специально для убоя. Вся эта масса двигалась в едином ритме хищника, не знающего усталости.
Быстро прикинул расстояние, рельеф местности и ширину их шага. При таком марш-броске они сожрут эту дистанцию к завтрашнему вечеру. До удара оставалось меньше суток.
В авангарде этой массы бежала тварь, нарушающая все законы биомеханики. Гигантский гуль, гора раздутых, переплетенных мышц и костей.
Сухой Генерал.
Но мой взгляд зацепился за фигуру, скользящую чуть позади него.
Элитный гуль, женская особь с татуировками Зверолова. И такие есть?.. В отличие от неповоротливых мутантов, она двигалась с грацией. Из предплечий росли длинные костяные клинки, а серый силуэт казался сплетённым из одних только хищных инстинктов и стальных сухожилий.
Я медленно начал спускаться вниз.
До удара — меньше суток.
Мы к этому готовились.
Спустился, не торопясь. Быстрые движения сейчас передадут панику часовым, а мне нужно было обратное. Я шёл через двор ровным шагом, и люди, которые видели моё лицо, понимали — всё идёт по плану.
Через четверть часа в командирской избе стало тесно.
Григор занял половину скамьи у стены. Мирана стояла у окна, скрестив руки на груди. Раннер привалился плечом к дверному косяку, уже в дорожной куртке. Стёпа примостился на краю стола, комкая в руках шапку. Дамир и Лина сидели рядом, плечо к плечу.
Я упёрся ладонями в стол.
— Слушайте внимательно, потому что повторять не буду, — начал без предисловий. — Мы все знали, что этот день настанет. Это — наш последний рывок, друзья. Впереди осада деревни, благо есть высокие стены. Орда движется с юга. Прикидываю — около пятисот, как Тимка и сказал, может чуть больше. Вы должны кое-что понять — это не дикие звери. Это гули — мертвецы, накачанные скверной Сухого. Среди них есть бывшие звероловы, то есть у части будут питомцы или остатки боевых навыков. Впереди идёт элита: гигантский Генерал и быстрая особь с костяными наростами. Темп у орды хороший. К завтрашнему вечеру они будут здесь.
Все молчали. Стёпа перестал комкать шапку.
— Теперь о том, с чем мы будем драться, — я опёрся костяшками пальцев о стол. — Забудьте всё, что вы знаете об охоте на живое мясо. Гулям не нужен кислород, у них нет выносливости, они не устают.
Я обвёл взглядом напряжённые лица.
— И самое главное — им плевать на болевой шок. Если вы отрубите твари руку, она продолжит грызть вас зубами. Если вспорете живот — она наступит на собственные кишки, чтобы до вас добраться. Подозреваю, что когти и зубы могут быть ядовиты. Поэтому в ближний бой вступать только если нет другого выхода. Держать дистанцию. Работать на отсечение головы или разрушение позвоночника.
— Альфы? — хмуро спросил Раннер.
— Они в бой не вступят, — продолжил я. — Мы это уже обсуждали — только сделаем тварей сильнее.
Я взял со стола кусок угля и подошёл к широкой доске, прибитой к стене ещё месяц назад — специально для таких вот разговоров.
Набросал контур деревни. Квадрат внешней стены, ворота с юга, колодец в центре, лазарет у северной стены, кузница на востоке.
— Мирана. — Я не оборачивался, зная, что она слушает. — Стена выдержит первый удар?
— Выдержит, — сказала друид. — Я вчера прошла весь периметр. Слабое место на южном углу, там стыковочный шов. Если дать мне чуть времени сегодня ночью, я его закрою.
— Хорошо. Не торопись и сделай правильно. — Я обвёл углем южный сектор. — Здесь ставим Старика. Росомаха держит главный пролом, если они всё-таки пробьют стену.
Григор негромко кашлянул.
— Старик едва двигается после столицы.
— Знаю. Он сам попросился в авангард. — Я провёл линию вдоль восточного фланга. — Карц здесь. Будет работать точечно, не широкими залпами — иначе выдохнется за первый час. Актриса — западный фланг. Её задача — не дать гулям обойти стену по краям.
— А Живой? — спросил Стёпа.
— Живой остаётся при мне. Его «Рёв» парализует Сухих. Это единственное оружие, которое бьёт их напрямую. Я буду там, где хуже всего. — Поставил точку углём на южных воротах. — Красавчик работает разведкой. Горностай будет докладывать мне о движении орды и предупреждать о прорывах.
— Теперь о наших силах. Моя стая — это затычки для самых критических дыр. Но основную массу сдерживаете вы.
Я посмотрел прямо на старосту.
— Григор. Твои Марэль и Горн.
Отшельник медленно кивнул. Два его сибирских медведя Алой Кости, каждый весом под тонну, были самой тяжёлой силой в деревне после моих зверей.
— Держишь их в резерве у главных ворот, — приказал я. — В мясорубку сразу не бросать. Если ворота треснут, медведи встают в проломе плечом к плечу. Их задача — работать как живой щит, просто давить массу своей массой.
Перевёл взгляд на Дамира и Стёпу.
— У нас в деревне двенадцать звероловов. У них таёжные волки, кабаны-секачи, рыси. Соберите их в три мобильные группы. Приказ владельцам питомцев — не пускать зверей в одиночные атаки! Гули задавят их числом и порвут на куски. Берегите зверей.
Дамир поднял руку.
— А сколько у нас боеспособных?
Я посмотрел на Григора.
Староста потёр бороду.
— Тридцать восемь человек с оружием. Двенадцать Звероловов и Мастеров. Арбалетчиков — девятнадцать. Болтов запасли восемьсот сорок штук.
— Восемьсот сорок на пятьсот целей, — произнёс я вслух. — Это мало, если каждый выстрел не в голову.
— Поэтому в первую очередь работает то, что мы готовили всю зиму, — я ткнул углём за пределы нарисованной стены. — Волчьи ямы на южном подступе. Колья на дне щедро смазаны ядом Афины, Ирма об этом позаботилась. Дамир, на тебе котлы со смолой.
— Смола застыла за зиму, Максим, — нахмурился парень. — Греть обычными дровами будем до завтрашнего утра.
— Не будем. Возьмёшь людей с огненными питомцами. У Прохора росомаха с искрой, у кузнеца песчаный лис. Загоните их под котлы на стене. Пусть выжгут весь свой резерв магии, но, чтобы к моменту, когда орда подойдёт к воротам, смола кипела так, что плавила бы камень. Гули не чувствуют боли, но кипящая смола сжигает им сухожилия. Тварь без сухожилий не сможет прыгнуть на стену.
Повернулся к Стёпе.
— Твоя задача — стрелки. Завтра с рассвета гоняешь их на мишенях. Только голова. Никаких выстрелов по корпусу!
Стёпа кивнул, и в его движении не было ничего от прежнего деревенского парня.
— Теперь про смены, — продолжил я, глядя на Григора. — Ополчение делишь на три части. Одна треть на стене, одна треть спит, одна треть ест и готовит снаряжение. Меняешь каждые четыре часа. Усталый стрелок промахивается, промахивающийся стрелок расходует болты впустую.
— Понял, — сказал Григор.
— Лина. — Я посмотрел на девушку. — Что с лазаретом?
Она выпрямилась.
— Мы с Никой подготовили запас на двадцать тяжёлых ранений. Жгуты, прижигающие составы, обезболивающее из арктической мяты.
— Двадцать мало. Удвойте за ночь, заготовки у вас есть, не скупитесь. И убери всё ценное от окон — если стена не устоит, осколки пойдут внутрь.
Лина молча кивнула и встала, собираясь уходить.
— Сиди, — остановил я её. — Ещё не закончил.
Она опустилась обратно.
Я отложил уголь и вытер пальцы о штаны.
— Теперь то, что вы все не хотите слышать, но должны. Если Генерал прорвётся внутрь периметра — это не конец боя, а начало уличных схваток. В этом случае гражданские уходят в центральную избу и баррикадируются. Там каменный фундамент и толстые брёвна. Дети, старики, раненые — все туда. Ирма знает, что делать.
Дамир нахмурился.
— А мы?
— А мы держимся, пока не сдохнет Генерал, или пока не сдохнем мы. — Я произнёс это, как прогноз погоды. — Послушайте, это расчёт. Если каждый знает свой манёвр при худшем сценарии, худший сценарий становится просто одним из вариантов.
В избе было тихо. Раннер смотрел в пол, и по его лицу ничего нельзя было прочесть.
— Всё. — Я отошёл от доски. — Мирана — на стену. Григор — смены. Стёпа — стрелки. Лина — лазарет. Раннер, ты со мной, пойдём смотреть южные ворота.
Люди поднимались молча, без лишних слов. Это был хороший знак.
Дамир задержался у порога.
— Максим. Мы выстоим?
Я натянул куртку и пошёл к двери.
— Зависит от того, насколько хорошо ты наточишь свой нож завтра утром, дружище.
Снег ещё лежал в тени под стенами, но уже рыхлый, пропитанный влагой. Неужели наступил март? Просто в один день запахло мокрой корой и прелой хвоей, и все поняли, что зима отступила.
Мы с Раннером уже разошлись, удовлетворённые крепостью стен. Я шёл вдоль южного периметра — самый уязвимый участок. Основная масса пойдёт именно отсюда.
Звук шагов тонул в сырой земле.
На дозорном помосте, прямо над стыком двух массивных гранитных плит, копошились двое. Я остановился в тени кузницы, не выходя на свет факелов.
Мирана стояла на коленях. Её ладони плотно прижимались к холодному камню. В тусклом свете было видно, как по её вискам катятся крупные капли пота, несмотря на ночной мороз. Серый гранит под её пальцами медленно, как густое тесто, перетекал из одной плиты в другую, намертво заваривая шов.
Магия Земли жрала её ресурс огромными кусками. Девушка тяжело дышала.
Рядом стоял Стёпа.
Он не лез с советами и не пытался её оттащить, хотя видел, что она на пределе. Он просто стоял, чтобы закрывать её спину от ледяного ветра, тянущего со стороны леса. В руках он держал чашку с отваром.
Гранит издал глухой щелчок и застыл. Шов стал монолитным.
Мирана со стоном отдёрнула руки и осела на доски помоста.
Стёпа тут же опустился рядом. Без лишних слов вложил ей в ладони чашку, от которой шёл густой пар.
— Пей. Мясной бульон, Ирма перца добавила, — его голос звучал без суеты.
Мирана сделала жадный глоток. Закашлялась, обжигая горло, но чашку не отдала.
— Там… внизу, — она кивнула на основание стены, с трудом переводя дух. — Там микротрещина. Если ударят чем-то сильным… пойдёт раскол. Надо спуститься.
Она попыталась опереться на стену, чтобы встать, но руки её не послушались. Пальцы соскользнули по граниту.
Стёпа мягко, но непреклонно надавил ей на плечо, заставляя остаться на месте.
— Стена выдержит, — сказал он. — А ты — нет. Если ты сейчас выжжешь себя досуха, завтра мне придётся таскать тебя на себе. Мёртвый строитель стену не удержит.
— Стёпа, это моя работа. Я должна оправдать…
— Ты никому ничего не должна доказывать, — жёстко перебил он. — Ты уже построила нам крепость. Пей.
Мирана замерла и посмотрела на него снизу вверх. Привычная маска отчуждённости, которую она носила с тех пор, как покинула Семёрку, дала трещину.
Стёпа стянул с себя тулуп и набросил ей на плечи. Сам остался в одной стёганой куртке. Сел рядом, свесив ноги с помоста, и уставился в темноту леса — туда, откуда завтра должна была прийти смерть.
Она не стала сбрасывать тулуп. Подвинулась чуть ближе, так, что их плечи соприкоснулись. Не было ни объятий, ни лишних слов. Два человека просто сидели на холодных досках, греясь друг об друга.
Я смотрел на них из темноты.
Вспомнил того сопливого пацана, который таскался за стервозной внучкой старосты, готовый терпеть ради крохи внимания. Тот пацан сдох где-то на пути между старой деревней и столицей.
Его место занял мужчина, который не пытался искать принцессу. Он нашёл соратника.
Надёжная связка. Функциональная боевая единица.
Я развернулся и бесшумно пошёл к своей избе. Завтра нам понадобятся все силы, и хорошо, что у Стёпы теперь есть человек, который заставит его выжить любой ценой.
Вошёл в избу, притворив за собой дверь. Внутри полыхал Карц — иногда он служил нам свечой, что уж поделать.
Пантера сидела на низком табурете у колыбели. Обнажённый меч лежал поперёк колен.
Север спал.
Я прошёл мимо стола и остановился у дальней стены. По комнате нервно ходил выводок Афины. Огненный тигрёнок нарезал круги вдоль левой стены, ветряной сидел на подоконнике и смотрел в темноту за окном, время от времени выпуская короткие вихри, которые шелестели занавеской.
Оба уже не были котятами. За зиму они вытянулись, налились мышцами. Огненный был широк в плечах, с тяжёлыми передними лапами. Ветряной — поджарый, длинный, с тем особым строением тела, в котором угадывается взрывная скорость.
Ни тот, ни другой на меня не посмотрел.
— Почему ты их не приручил? — спросила Лана тихо, чтобы не разбудить Севера.
— Потому что не могу, — ответил так же тихо.
Она подняла взгляд.
— Они Альфы, — пояснил я. — Не полноценные, молодые ещё. Но уже не те, кого берут в питомцы. Их не ломают, не загоняют в ядро. Это не кошки, которых можно приучить к миске. Они сами решают, кому подчиняться и когда.
Огненный остановился у порога и покосился на меня одним янтарным глазом. Потом отвернулся и снова двинулся вдоль стены.
— И ты просто ждёшь?
— Я наблюдаю, — поправил я. — Это разные вещи. Они видят, как работает стая. Видят, как веду себя с Афиной, с Режиссёром, со Стариком. Либо признают авторитет сами, либо нет. Силой тут ничего не сделаешь — только испортишь.
Лана провела большим пальцем по плоскости клинка.
— Значит, завтра они не в бою.
— Нет.
Она помолчала. Ветряной соскользнул с подоконника, прошёлся по комнате и лёг у колыбели, вытянув передние лапы. Огненный покружил ещё немного и устроился с другой стороны.
Я смотрел на это секунды три.
Афина их мать, но завтра она будет на стене. А они — здесь.
— Они останутся с тобой, — сказал я.
Лана нахмурилась.
— Ты оставляешь их как охрану.
— Угу.
— Потому что не доверяешь стенам?
— Скорее доверяю им больше, чем любой стене, — ответил я. — Если что-то прорвётся внутрь периметра и доберётся до этой избы — они защитят. Даже элитный гуль будет иметь проблемы. Ты ещё не обратила внимания как сильно они привязались к Северу? Вечно кружат вокруг него.
Лана внимательно посмотрела мне в глаза.
— Что насчёт меня?
— Ты остаёшься здесь.
Её плечи чуть напряглись. Я знал это движение — она собиралась возражать.
— Лана. — Подошёл ближе и присел на корточки рядом с табуретом, чтобы говорить с ней на одном уровне. — Ты оборотень с мечом в руках. На открытом поле ты стоишь дороже половины ополчения. Я это знаю. Но у нас есть Север.
— И теперь вдруг Лана стала обычной матерью? — она усмехнулась.
— Если я погибну снаружи, — продолжил я, — то ты останешься. А если ты погибнешь снаружи, он останется один. — Я кивнул на колыбель. — Это не то, что я готов допустить.
Карц поднял голову и внимательно посмотрел на меня.
— Хорошо, — наконец сказала пантера всего одно слово без каких-либо споров. Именно так, как я и ожидал от неё.
Огненный тигрёнок взглянул на Карца и повторил за ним — тоже поднял голову и посмотрел на меня с нечеловеческим вниманием, которое бывает только у больших хищников. Потом снова опустил морду на лапы.
Следующий день слился в один напряжённый узел. Деревня превратилась в ощетинившийся муравейник. С рассвета закипела смола в котлах, наполняя воздух едкой гарью. Стёпа до хрипоты гонял стрелков, заставляя их бить по соломенным «арбузам», имитирующим головы. Я мотался по периметру, проверяя каждый кол в волчьих ямах и каждый засов. Никто не спал. Напряжение сгущалось так, что его можно было резать.
И вот солнце рухнуло за кромку леса. Наступил тот самый вечер.
Первые часы дежурства прошли в тишине, которая бывает только перед большой бедой.
Занял место на дозорном помосте у южных ворот.
Внизу, под стеной, чернела полоса вытоптанной земли — там, где ополченцы весь день таскали брёвна и мешки с землёй. Справа от меня устроился Стёпа. Слева — Раннер, привалившийся к зубцу стены плечом. Он методично ел что-то из деревянной миски.
Луна ушла за облака. В ста пятидесяти шагах от ворот тёмной стеной стоял лес.
Красавчик сидел у меня на плече — держал нос по ветру. Его маскировка запаха работала на нас обоих, и всё, что мог почуять враг — это прелую хвою.
На стене нас стояло человек двадцать. Первая смена. Большинство — звероловы или охотники, которые умели ждать. Остальные — с арбалетами. Они через раз клали болты в голову с тридцати шагов. Это лучше, чем было утром.
У каждого второго рядом с ногой стоял питомец.
Я прошёлся взглядом по стене слева направо.
Ближе всего ко мне держалась Зоя — молодой зверолов из Черновки. Её питомец, Снежный Сыч третьей ступени, сидел на перилах помоста, нахохлившись. Птица была почти бесшумной и видела в темноте лучше любого человека. Зоя использовала её как дальний дозор — сыч патрулировал воздух в радиусе трёхсот шагов и транслировал хозяйке всё, что видел. Не чета соколу Майре, которая сейчас отдыхала, но всё же.
Рядом с ней стоял Куц — тот самый здоровяк, которого Ирма гоняла метлой по грядкам. Его питомец, Каменный Жук второй ступени, висел на внешней стороне стены, намертво вцепившись в гранит. Жук мог чуять вибрацию грунта на расстоянии до двухсот шагов. Если орда пойдёт широким фронтом по открытому полю, он даст нам знать раньше, чем мы что-то увидим. Это важно — знать о будущих намерениях врага.
Дальше по стене — Корень, бывший охотник из Каменки. Его Серый Волк Крови третьей ступени лежал у ног хозяина, положив морду на лапы. Зверь дремал, но уши стояли торчком. Волк чуял живую кровь за полкилометра в безветренную погоду.
За ними — ещё четверо с питомцами. Ледяная Ящерица, способная обмораживать грунт и замедлять движение. Пара Огненных Ос в деревянном улье, подвешенном к зубцу стены — их выпустят по команде, и рой накроет первые ряды атакующих. Старый Кабан с усиленной шкурой, годный для ближнего боя, если кто-то всё-таки доберётся до ворот.
Не армия, конечно, но и не «ничего».
Я снова посмотрел на лес.
Красавчик тихонько сжал мне плечо лапками.
Перевёл взгляд. Горностай смотрел строго на юг, и его усы, которые я чувствовал краем щеки, стояли торчком.
Через секунду Серый Волк Корня поднял голову.
Потом Снежный Сыч повернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился в темноту за деревьями.
Лес замолчал.
Разом.
Будто кто-то выдернул звук из воздуха.
Стёпа поставил арбалет на перила и взял его обеими руками.
Раннер отставил миску.
Я не двигался. Смотрел на опушку и ждал.
Сначала пришёл запах.
Резкий, тошнотворный смрад вскрытого могильника и застоявшейся крови ударил в ноздри, перебивая запах нашей кипящей смолы. Серый Волк Корня жалобно заскулил и вжался брюхом в доски.
А затем ударил звук.
Это был влажный, булькающий хрип сотен глоток, которым не нужен был кислород. Звук шёл сплошной стеной, накладываясь друг на друга, сплетаясь в какофонию, от которой вибрировали доски помоста. В этом хрипе угадывались человеческие стоны, вывернутые паразитом наизнанку.
Я услышал, как кто-то из ополченцев сзади судорожно сглотнул, лязгнув оружием.
На опушке, между чёрными стволами деревьев, начали зажигаться жёлтые, мутные глаза. Они не мигали. Сотни глаз.
Орда вывалилась из леса, ломая сухой подлесок. Монолитная, дёрганая масса бугристых мышц и вывернутых суставов. В тусклом свете звёзд я видел неестественно длинные руки, волочащиеся по земле, и раздутые грудные клетки.
Они остановились ровно на границе полёта арбалетного болта. Встали плотно, плечо к плечу.
Вой стих так же резко, как и начался. Наступила мёртвая, звенящая тишина.
— Без команды не стрелять, — мой голос разрезал эту тишину, как удар кнута. — Бережём заряды.
Напряжённые спины ополченцев чуть выровнялись. Голос вожака работал.
Орда стояла. Они ждали. И это пугало куда больше, чем их крик. Интеллект Генерала оценивал наши укрепления, готовясь бросить мясо в самую слабую точку.
Осада началась.
Горький запах хвои въелся в ноздри раньше, чем Виола разлепила глаза.
Она увидела серый потолок и пульсирующие синие кристаллы в стенах — что-то вросшее в камень и живущее своим ритмом. На ней была чистая холщовая рубаха, и явно не её. Рядом ничего — Ни ножа. Ни сапог. Ни пояса.
Она нырнула внутрь себя. Туда, где всегда горел источник её силы Зверолова. Но пальцы разума провалились в пустоту. Ровное, выметенное ничто. Всё вычищено дочиста. То, что делало её звероловом, исчезло, не оставив даже рубца.
Виола занервничала, метнулась к арочному проёму — ни решётки, ни двери. За аркой обрывался каменный балкон, и она вцепилась в холодный парапет, пытаясь понять, куда её занесло.
Её взору открылся небольшой подземный город. Террасы, выдолбленные в скале ярус за ярусом, уходили вниз настолько, что нижние тонули в жёлтом мареве окон. По широким каменным улицам шли люди — плечом к плечу с магическим зверьём. Гигантский медный паук тащил на спине груз брёвен, крылатый ящер дремал, свернувшись на карнизе, светящаяся стрекоза размером с собаку кружила над чьей-то головой.
Это не лаборатории Семёрки, где звери воют в клетках и пахнет горелой плотью. Здесь пахло едой, дымом и… Жизнью.
Убежище Жнецов.
Она кинулась обратно, методично обшаривая комнату. Ощупала стыки камней, перевернула соломенный тюфяк, затем проверила потолок. Ни гвоздя, ни заточенной кости, ни куска проволоки!
Из горла вырвался сиплый злой крик бессилия. Его просто нужно было куда-то деть — он распирал грудь.
В этот момент на лестнице раздались неторопливые шаги, и в арку вошёл сухой старик с седой бородой.
Виола даже не думала — сразу ударила в горло.
Старик жёстко поймал её запястье на излёте без видимого усилия, как берут за шкирку щенка, который ещё не понял, что проиграл. Она рванулась, ударила коленом в бедро, попыталась вгрызться зубами в собственное запястье, чтобы выйти из захвата через болевой шок. Старик не отпустил. Просто держал, пока она не выдохлась.
Когда ноги подогнулись, он опустил её на пол. Молча поставил на каменный стол горячую похлёбку и развернулся к выходу.
— Ешь, пока тёплое, — бросил он через плечо.
Через несколько секунд его шаги стихли.
Виола смотрела на пустой проём. Никто не пришёл её запирать? Ну и идиоты, даже не поставили стражу, но…
Это ломало хуже пыток — у любой клетки есть замок, который можно вскрыть. А здесь её даже не считали угрозой. Её никто никогда не считал серьёзной… Тот же Макс…
Ярость не находила выхода и оседала внутри тяжёлым грузом.
Она подползла к столу и съела похлёбку руками.
А утром старик принёс одежду — штаны, рубаху, мягкие кожаные башмаки. Бросил на тюфяк и встал у арки.
— Одевайся. Пойдём.
Спускались они долго. Каменные ступени уходили вниз широкими пролётами, и с каждым ярусом город становился плотнее и громче.
Жнецы уступали старику дорогу. Кланялись коротко, без заискивания, скорее, как солдаты перед командиром, чем как слуги перед господином. На Виолу смотрели вскользь. Смотрели так, словно узнавали в ней что-то, через что когда-то прошли сами.
Старик привёл её в боковую нишу третьего яруса.
Здесь находилось что-то похожее на зверолечебницу. Каменные лежанки вдоль стен, запах лекарственных трав, крови и старой шерсти. Раненый волчонок лежал на боку, дышал часто и поверхностно. Сокол с обмороженным крылом сидел на жёрдочке, перья были взъерошены, а глаза полузакрыты. В дальнем углу на деревянных распорках лежала рысь-подросток — бок перебинтован, морда повёрнута к стене.
Старик молча сел в углу, достал складной нож и начал методично резать лечебные корни, не глядя на Виолу.
Её накрыло без предупреждения.
Она схватила таз с водой и с силой впечатала его в стену. Удар отозвался звоном, который ударил по ушам и раскатился по камню.
Волчонок взвизгнул и вжался в лежанку.
Сокол захрипел и судорожно дёрнул больным крылом — хруст слышался даже через повязку. Рысь подняла голову, оскалилась и зашипела, напрягая перебинтованный бок.
Виола замерла.
Внутри сработало что-то глубже рефлекса — нельзя пугать больного зверя. Испуганный зверь рвёт швы, ломает кости и теряет волю к жизни.
Старик даже не поднял головы. Нож мерно хрустел по корню.
Девушка медленно опустилась на колени, подобрала таз с пола и набрала свежей воды из бочки у стены. Подошла к рыси, присела на корточки в двух шагах от неё и раскрыла пустую ладонь.
Рысь шипела. Бок поднимался и часто опускался. Один из зубов у неё был сломан — торчал острым обломком из десны и кровоточил. Виола не двигалась. Просто сидела и ждала, пока шипение не стало тише, потом совсем стихло. Зверь не отвёл взгляда, но перестал скалиться.
Двигаясь по миллиметру, Виола придвинулась ближе, затем намочила тряпку и начала обмывать повязку на боку — осторожно, снимая присохшую ткань слой за слоем, не дёргая. Рысь дышала в лицо горячим воздухом. Один раз дёрнулась и полоснула когтем по предплечью Виолы — совсем неглубоко, но сразу набухло кровью. Та не отдёрнула руку и продолжила работать.
К вечеру обожжённая кожа на ладонях саднила, рубаха пропиталась кровью и мазью, а правое предплечье опухло и пульсировало. Виола вышла из ниши последней.
Старик стоял у лестницы.
— Завтра придёшь сама, — сказал он, и это был не вопрос.
И она пришла.
Дни перестали отличаться друг от друга. Подъём. Спуск в лечебницу. Работа руками до темноты. Подъём обратно. Еда. Сон.
Руки загрубели.
Этот старик почти не говорил. Показывал, как накладывать шину, как разводить мазь нужной консистенции, как держать зверя при перевязке, чтобы не пережимать дыхание. Один раз, когда рысь — та самая, с обломком зуба — сама ткнулась мордой в ладонь Виолы, он бросил короткое «Хорошо». И вернулся к своим корням.
К третьему месяцу один из жнецов в трапезной — молодой парень с ожогами по всей левой стороне шеи — назвал имя старика.
Роман. Первый Ходок. Человек, который коснулся Раскола и выжил, заплатив за это непомерную цену. Если отдалится от Раскола — рассыплется в прах за несколько часов.
Виола перестала смотреть на него как на тюремщика.
В трапезной она видела десятки лиц разных возрастов и шрамов, некоторые — с татуировками. Но у всех одно выражение — то же самое пустое и тяжёлое, что она замечала у себя в отражении.
Жнецы были свалкой сломанных людей. Выжженные войной, изувеченные друидами, преданные своими, потерявшие питомцев или семьи.
Роман принимал всех и не задавал вопросов. Просто ставил перед каждым работу и ждал, пока человек не начнёт собирать себя обратно — через усталость и мозоли. По кусочку.
Здесь она была не пленницей. Просто одной из многих.
Ярость никуда не делась. Она вовсе не растворилась и не остыла, но перестала жечь изнутри — затвердела и осела на дно. Виола носила её с собой каждый день, спускаясь к раненым зверям, меняя повязки и разводя мазь. Что ж, к этому можно привыкнуть. Можно научиться дышать вокруг этого чувства.
Пока что этого хватало.
Время под землей перестало существовать. Его заменила медленная пульсация кристаллов — как удар сердца спящего великана.
К весне один из Звероловов принёс Виоле тощего совёнка. Правое крыло висело под неестественным углом — раздроблено, но не сломано. Разница большая — сломанное срастается, раздробленное нужно собирать заново, кость за костью.
Первую неделю она кормила его силой. Разжимала крючковатый клюв ногтями, запихивала мясную кашу и придерживала голову, пока птенец не проглатывал. Он сопротивлялся, царапал запястья, один раз прокусил большой палец до крови.
На третьей неделе он сам потянулся к плошке. Потом начал цепляться когтями за рукав, когда она садилась рядом.
В день, когда она сняла шину из ивовой щепки, совёнок долго смотрел на собственное крыло. Потом неловко подпрыгнул, оба крыла дёрнулись вразнобой, и птица кубарем свалилась ей за пазуху. Виола засмеялась. Звук вышел хриплым, царапающим горло изнутри — она отвыкла от собственного голоса, как отвыкают от неудобной обуви, которую давно не носят.
Кристаллы в стенах разом вспыхнули и погасли.
В проходе стоял Роман.
Виола не слышала, как он подошёл. Старик умел двигаться так, что воздух его не замечал. Сейчас он смотрел без привычной снисходительности и той лёгкой усмешки, которую носил, разговаривая с теми, кто моложе и не понимает. Сейчас он просто смотрел.
Виола выпрямилась.
— Мы с Григором уходим в зону максимальной опасности, — сказал он и присел на каменный выступ у стены.
— Ты же не можешь! — Голос вышел резче, чем она хотела.
— Бывают исключения.
— Насколько это… Опасно?
— Очень опасно.
Он протянул жилистую руку и провёл пальцем по голове совёнка. Птица не шарахнулась — только моргнула и переступила когтями по ткани.
— Ты прошла дальше, чем думаешь, — сказал Роман, не убирая руки. — Тебе осталось одно.
Виола ждала. Он помолчал достаточно долго, чтобы где-то в глубине тоннелей три раза успела капнуть вода.
— Простить себя. За то, чего ты не сделала.
Больше он ничего не объяснил. Утром Роман ушёл на поверхность.
На двадцать первый день снизу донёсся сбитый шаг.
Виола вышла на ярус раньше остальных. Она услышала ещё в тоннеле и уже знала — что-то случилось.
Впереди шёл Григор. Рядом ковылял медведь.
Роман не вернулся.
Гигантский Древень в центре пещеры загудел. Листья от макушки до корней погасли волной. Серебристые руны на коре темнели одна за другой, втягивались внутрь, как угли под пеплом. Свет в Убежище просел на треть. Тени стали плотнее, углы — глубже. Жнецы молча оседали на камни, каждый в своём месте, и молчание было тяжёлым, как мокрая земля.
Виола стояла и смотрела вниз.
Плакать не получалось. Она не сдерживалась — внутри просто не было ничего, что могло бы заплакать. Всё вымерзло ещё раньше.
Девушка развернулась и ушла в келью.
Больше её здесь ничего не держало.
Под лежанкой лежала старая куртка. Виола натянула её и застегнула на все пуговицы.
Совёнок спал в плошке. Он уже перепархивал по всей комнате, садился на полку, на спинку стула, один раз даже на голову Виоле — и просидел там достаточно долго, чтобы она решила не двигаться.
Охотиться он не умел. В диком лесу такие не живут и дня — слетят с ветки за мышью, промахнутся и не успеют подняться.
Виола подошла к столу и резко перевернула плошку.
Птенец вывалился на холодный камень, вскочил, растопырил перья и уставился на неё жёлтыми глазами — с тем тупым недоумением, с которым молодые звери смотрят на всё непонятное.
— Лети, дурак, — сказала девушка.
Она вышла, не оглядываясь, и пошла по северному тоннелю.
Поверхность встретила её ветром и запахом прелой хвои.
Чужая скорбь осталась внизу.
Виола вынырнула наружу, и в первую секунду едва не ослепла от обычного дневного света.
День стоял пасмурный, с низкими облаками, и над лесом тянулся слабый запах талого снега. Этот запах ударил в нос так, что девушка охнула и присела на корточки на влажный камень. Минуту приходила в себя, потом встала и пошла на Север — туда, где её ненависть имела хотя бы шанс встретить достойного противника.
Роман ошибался. Если простить себя и забыть ненависть — внутри останется только пустота. Ненависть была её позвоночником. Макс уничтожил её жизнь, растоптал её гордость, и именно Макс был причиной того, что она оказалась на дне. Эта мысль была простой и горячей. Она грела лучше любой куртки. И чем дальше Виола шла на Север, тем тверже становился её шаг.
У неё с собой не было ничего, кроме старой одежды, куска сухого хлеба, который она прихватила со стола в трапезной, проходя мимо последний раз, и ножа. Нож ей доверили на второй месяц.
Она ела корни и прошлогоднюю клюкву на болотных проплешинах, пила талую воду из ручьёв, и к концу первой недели её тело заметно осунулось.
В голове гудела пустота, и Виола эту пустоту любила. Слов в ней не было, мыслей о Романе тоже почти не оставалось, и каждый шаг на Север доказывал самой Виоле, что она всё решила правильно!
Потому что справедливости в этом мире не существовало, и прощать в нём было решительно некого. От этой простой логики у неё внутри высыхало последнее живое место, и Виола шла дальше, и чем суше внутри становилось, тем легче шагалось.
Всё это бред. Всё, что он пытался донести. Макс испортил её жизнь, подставил деда, и ему нужно отомстить. Вот так просто она вернулась к своим мыслям, которые считала единственным топливом идти вперёд.
Она не считала дни, но по ощущениям, скиталась очень долго. А в какой-то момент пересекла невидимую границу.
Лес здесь повёл себя странно — за её спиной начали тянуться ветви, тени между стволами держались дольше, чем положено, а воздух сделался плотнее, словно дышишь через мокрую тряпку.
Где-то на третий день внутри этой Зоны Виола набрела на следы — отпечатки больших косолапых ног в подтаявшем снегу, обломок чьей-то кости на тропе и разорванная одежда на ветке кустарника. Постепенно следы уплотнялись, и девушка поняла, что вышла на тропу чего-то крупного. Она шла по тропе дальше, не сворачивая — как одержимая.
Её ждали на опушке мёртвой просеки.
Первый гуль вышел из-за ствола молодой сосны. Низкий, дёрганый, с распахнутым ртом и мутно-жёлтыми глазами, он кинулся на неё без воя.
Виола успела вытянуть нож и ударить наотмашь — клинок вошёл гулю в плечо, но боли тварь не почувствовала, а пока Виола дёргала рукоять, гуль зацепил её предплечье когтями. Кожа мгновенно разошлась, по руке горячо побежала кровь. Виола вскрикнула от страха, выдернула нож, ударила в шею, и гуль с хрипом отпрыгнул. А потом из-за деревьев вышли ещё двое.
Виола попятилась. Двое гулей были выше первого, бугристее, с длинными руками, и в их глазах не читалось ничего, кроме голода.
За ними, медленно раздвигая молодой подлесок плечами, выходило существо третьего размера — гора серого вспученного мяса с разорванной собственными мускулами грудной клеткой, головой, посаженной в плечи без шеи, и руками, которые свисали до земли.
Тварь поднялась над опушкой на две человеческие головы и встала. Гули тоже застыли, словно дожидались команды.
Виола опустила нож. Что-то в ней говорило бежать, и девушка оборвала это «что-то» с яростью, какой давно не помнила за собой. Бежать было поздно — она стояла и смотрела в глаза огромного гуля. И ждала, когда он шагнёт.
Он неторопливо подошёл к ней и остановился в полуметре — его огромная голова повернулась к её предплечьям. Глаза скользнули по татуировкам зверолова.
Виола дёрнула нож, но мышцы монстра сжались, намертво заблокировав сталь. Пальцы девушки разжались сами собой.
Первобытный, экзистенциальный ужас парализовал её тело. Инстинкты вопили, что перед ней ходячий монолит смерти.
Борис медленно поднял огромную бугристую лапу. Его взгляд скользнул по её лицу и задержался на татуировках Зверолова. Сухой инстинктивно оценил качество материала.
Широкая, пахнущая гнилой землей ладонь легла Виоле на темя.
Лёд вошёл в череп сверху, прокатился по затылку, скользнул вдоль позвоночника до самого копчика, и в этот короткий миг Виола ещё успела подумать, что её тело — это всё ещё её тело.
Дальше случилось неизбежное.
Скверна влилась в неё плотным горячим потоком, и каждая клетка отозвалась криком отдельно, и тысячи этих криков слились в один общий, который заполнил Виолу от пяток до макушки. Тело выгнулось, ноги подкосились, нож выпал из ослабшей ладони и звякнул по камню.
Борис держал уродливую ладонь, не убирая с головы.
Перед глазами Виолы поплыли вспышки.
Дед Ефим сидел на лавке в их деревенской избе и смотрел в окно. Воспоминание стёрто.
Эрика наклонялась к ней над столом в той первой лаборатории, улыбалась тонкими губами, и в руке у друида белел тонкий кривой нож. Сейчас Виола поняла, что Эрика никогда не давала ей силу — то был лишь крючок. Ей пользовались. Воспоминание стёрто.
Моран в финале того боя просто ушёл в портал — ему всегда было плевать на неё. Она была приманкой, разменной монетой. Воспоминание стёрто.
Макс стоял над ней с ножом в руке, и Виола, готовясь к удару, тогда ненавидела его, а сейчас, во вспышке сознания, поняла совсем другое — у него в глазах стояла усталость и жалость. Он не был врагом. Воспоминание стёрто.
Роман сидел у её лежанки и искренне пытался вразумить девушку. Воспоминание стёрто.
Боль расширилась до того, что Виола перестала помещаться в собственное тело.
Девушка закричала, но звук утонул в бурлящей чёрной жиже, заполнившей легкие. В самом дальнем углу гаснущего сознания она успела осознать весь масштаб своей ошибки. Она сама пришла в пасть к дьяволу.
А затем Скверна перерубила последний нерв, связывающий её с человечностью.
Темнота сомкнулась.
Тело осело на колени, потом завалилось набок и затихло.
Через несколько мгновений оно поднялось.
То, что встало с земли, имело её лицо и её татуировки зверолова.
Из предплечий, прорезав кожу изнутри длинными белёсыми полосами, наружу выходили костяные клинки.
Кожа стянулась плотнее обычного, мускулы под ней легли по-новому — длиннее и суше. Глаза бесстрастно посмотрели на Бориса, потому что страсти в этих глазах больше не было. В ответ Сухой генерал лишь повернул свою огромную голову и пошёл прочь. И существо, которое раньше было Виолой, пошло с ними.
Орда собиралась на поляне.
Существо с татуировками заняло место рядом с Борисом и стало частью авангарда, в котором, кроме него, были только сам Борис и две другие особенные твари.
Дни и ночи слились. Тело шло, отдыхать ему не требовалось, есть оно хотело постоянно, и эта потребность была единственным внятным сигналом, который доходил до того места в его черепе, где раньше жила Виола.
Орда долго шла через зимний лес. Костяные клинки в предплечьях требовали мяса.
Иногда мимо него проходили рядовые гули, и существо их не замечало.
Вскоре лес оборвался.
Впереди поднимались высокие тёмные стены, на которых горели редкие факелы и двигались маленькие фигурки.
Существо с татуировками встало одновременно со всей ордой на границе арбалетного выстрела, потому что приказ лидера пришёл по ментальной связи скверны.
Орда замерла.
Снег под ногами заскрипел, потом стих. Лес за их спинами молчал, словно знал, что скоро мёртвых станет слишком много.
Существо стояло и смотрело на стены. С той стороны шёл вкусный, тёплый запах десятков живых тел. С клыков тяжело капала слюна.
Костяные клинки напряглись.
Взгляд жёлтых мутных глаз скользнул по стене и зацепился за одну из фигур на дальнем помосте южных ворот.
Что-то в этой фигуре отличалось от других. Голова существа повернулась без приказа.
Фигура стояла, опёршись рукой на перила. Широкие плечи, седая голова, тёмная куртка. От неё через равнину долетал свой особый запах — таёжная хвоя, кровь стихий, человеческая кожа, прогретая чем-то тяжёлым изнутри — и этот запах в чужом теле существа отозвался коротким движением, которое оно не смогло бы назвать.
Где-то в самой недосягаемой глубине мутировавшего мозга, в крошечной, изолированной клетке из мёртвых нейронов, запертый огрызок сознания Виолы беззвучно закричал. Это был крик ужаса и мольбы о быстрой смерти.
Но тело ей больше не принадлежало.
Ментальная сеть Орды завибрировала — пришёл приказ Генерала. Существо с татуировками Зверолова перенесло вес на задние, перестроенные для прыжка лапы. Голод захлестнул всё.
За стеной было мясо, которое нужно убить.
Я стоял у зубцов южной стены и смотрел на орду.
Они не двигались, и это давило хуже любой атаки. Бегущую цель можно считать, а неподвижная масса — это ожидание, которое прямо сейчас жрёт моих людей изнутри. Зверь, который стоит и смотрит, опаснее зверя, который уже несётся.
Медленно обвёл взглядом стену слева направо.
Стёпа держал в руке первую гранату, просто привыкая к весу. Правильно. Сожмёшь слишком крепко — рука задеревенеет раньше, чем понадобится. Хорошо, что у нас было время подготовиться, но доверять гранаты кому-то ещё я не хотел — слишком опасно.
Мирана стояла чуть позади, прижав ладони к граниту и растопырив пальцы — она слушала стену изнутри, прощупывала каждую плиту и каждый стык.
Красавчик на моём плече застыл. Его усы не шевелились — он уже разбирал запахи, слой за слоем. Гниль, мертвечина, кислая химия распада, которой в живом лесу не бывает. Карц и Актриса держали фланги. Я не видел их, но чувствовал — тупое тепло с востока и слабое давление воздуха с запада. Афина находилась в ядре. Мы все ждали.
Орда молчала.
Луна ушла за облака около часа назад. Темнота перед стеной стала почти абсолютной — только жёлтые точки глаз там, где раньше стоял лес. Сотни немигающих точек.
Я слышал неровное и частое дыхание ополченцев. Кто-то перехватил арбалет с одной руки в обе. Кто-то переступил с ноги на ногу и тут же замер, будто устыдился этого движения.
Страх — это нормально. Он держит тебя в тонусе, сужает зрение до нужного вектора и ускоряет реакцию. Вот паника — уже проблема. Но она не присуща моим людям.
Пусть постоят.
Привыкнут к этому зрелищу. Они морально подготовят себя и станет чуть спокойнее. Это работает, несмотря на напряжение в воздухе.
Красавчик предупреждающе сжал мне плечо лапками.
Я перевёл взгляд на опушку.
Масса гулей всё ещё не двигалась. Мертвые огни глаз стояли на месте.
Чего они ждут?
Стоило мне подумать об это, как в первом ряду — там, где темнота была гуще всего — что-то изменилось. Не сразу понял, что именно, но потом увидел, как тридцать силуэтов отделились от общей стены орды и побежали вперёд.
Они бежали как в настоящем фильме ужасов. Низко, дёргано, с тем неправильным ритмом, причиной которому суставы, работающие против своей анатомии. Слишком длинный шаг и чересчур резкий заброс передних конечностей. Живые существа так не двигаются. Этим уродам даже не нужно держать равновесие.
Разведка боем, значит.
Я поднял руку. Стена замерла.
— Ждать, — сказал, не повышая голоса.
Тридцать гулей пересекли открытое поле быстрее, чем я рассчитывал. Первый ряд ударился о волчьи ямы. Три твари провалились — раздался глухой хруст кольев. Остальные не замедлились. Они просто перепрыгнули через ямы, перешагнули через упавших, не оглянувшись.
Семьдесят шагов до стены.
— Стрелки! БЕЙ!
Арбалеты ударили залпом. Не все болты нашли головы — несколько тварей получили удары в корпус и продолжили бежать, даже не покачнувшись. Но четыре упали. Болты вошли в черепа, и там, внутри, перестало работать то, что держало их на ногах.
Остальные добрались до стены.
— Смола.
Котлы с гулким звуком опрокинулись. Кипящая чернота обрушилась вниз широкими полосами. Температура вспарывала сухожилия, и мы слышали лишь влажный треск и тяжёлый шлепок тел о землю. Те, кому досталось по ногам, продолжали ползти.
Это было чудовищно в своей тишине. Гули не кричали, не испытывали боли и продолжали идти вперёд.
В этот момент из леса вырвалась следующая волна. Без единого звука.
Ещё тридцать силуэтов. Эти двигались зигзагообразным строем, смещаясь то влево, то вправо, словно каждый следующий шаг выбирался отдельно, без связи с предыдущим. Я смотрел на это несколько секунд, потом понял, что это не хаос. Гуль прощупывал нас. Проверял, все позиции стрелков, как много у нас смолы, где в стене слабые места. Он кормил нас дешёвым мясом и считал, сколько мы тратим на каждую голову.
— Стёпка, давай гранаты!
Он уже держал связку наготове. Парень поднёс фитиль к огню факела и тут же отвёл руку, контролируя горение. Не торопился. Дал огню добраться до нужной точки.
— Давай!
Обе связки одна за другой ушли в темноту. Стёпа бросал с правильным упреждением — туда, где гули окажутся через секунду.
БАХ! БАХ! БАХ!
Взрывы тяжёлыми хлопками ударили по ушам. Вспышки на долю секунды выхватили из темноты летящие во все стороны ошмётки.
Земля вздыбилась, выбросив вверх комья мёрзлой земли и снега, которые хлестнули по граниту стены. Несколько тварей опрокинулись навзничь — ударная волна разорвала их поперёк, разметав части тел по снегу. Кишки темнели дымящимися петлями.
— АААААААА! УРА!!! — стена взорвалась криком.
— МЫ ПОРВЕМ ИХ!
— МОЛОДЕЦ, СТЕПКА!
Ополченцы орали, трясли копьями и хлопали друг друга по плечам. Кто-то засвистел, а его сосед выкрикнул что-то неразборчивое. Это был живой, необходимый выброс — страх, который наконец нашёл выход через глотку.
Я дал им три секунды.
— Заткнулись! Смотреть вниз.
Голос вышел ровный и жёсткий. Крики тут же прекратились.
В сторону леса медленно тянулся дым. Остатки снега под стеной почернели от копоти и разбросанной требухи. Там лежало несколько тел — раскиданных взрывом в неестественных позах, с вывернутыми конечностями.
В этот момент один из них, разорванный поперёк, пополз. Методично, целенаправленно, цепляясь за мёрзлую землю обрубками рук. Нижняя половина его тела осталась в трёх метрах позади, и он не оглядывался на неё. Жёлтые глаза горели тем же голодом, что и раньше.
Рядом ещё одна тварь с оторванной по колено ногой встала на руки и быстро, почти бегом, двинулась к стене на трёх конечностях. Третья, которой взрывом снесло полчерепа, шла прямо, слегка заваливаясь на правый бок. Из разворочённого черепа свисало что-то тёмное, но ноги исправно переставлялись — мозг уцелел.
Радость на стене умерла.
Кто-то позади меня длинно выдохнул.
— Смотреть вниз! — рявкнул я так, что сорвал голос. — Забудьте про раны! Железо их не остановит!
Я указал клинком на ползущую половину гуля.
— Рубите головы! Ломайте шеи! Огонь и магия! Всё остальное — просто трата времени. Гранаты только рвут строй, добивать придётся руками! Не спать!
Времени на долгие лекции про отсутствие болевого шока не было. Они должны были сами всё понять, глядя на то, как тварь с выпущенными кишками скребёт гранит. Стёпа стоял у зубца, глядя на ползущий внизу обрубок. Лицо у него было бледным, но челюсти сжаты намертво.
— Значит, стихии и отсечение, — процедил он. — Как символично, учитывая, что у меня простое копьё.
— Смола замедляет, друг. Справишься. Держите котлы горячими, — обратился я к остальным.
Тот ползущий обрубок у стены был не один.
Ещё трое тянулись с разных сторон — те, кому взрывы оторвали ноги или вскрыли брюхо. Они цеплялись за мёрзлую землю культями и обломками костей, оставляя в снегу тёмные следы крови. Четвёртый стоял у основания стены и ритмично бил кулаком в гранит — через равные промежутки, будто отсчитывал время.
— Копья! — рявкнул Куц.
Он и ещё двое навалились на специально заготовленные длинные шесты, ударив сверху вниз. Древко вошло в спину ближайшей твари и пробило насквозь — я услышал сухой хруст ломающихся рёбер. Гуль дёрнулся, насадился на кол по самую перекладину, потом перехватил его обеими руками и потянул вниз, пытаясь стащить Куца вместе с оружием.
— Отпусти древко, идиот! — рявкнул я, видя, как Куц пытается перетянуть тварь.
Здоровяк разжал пальцы в последнюю секунду, едва не перевалившись за зубец. Тварь рухнула в ров, унося шест с собой, и тут же начала деловито, без единого звука, выдёргивать его из собственной спины, будто занозу. Ошибка новичка. Куц попытался взять на силу того, у кого мышцы не забиваются молочной кислотой. Ещё секунда упрямства, и он полетел бы вниз, прямо в пасти.
Снежный Сыч Зои, поддавшись панике хозяйки, спикировал вниз и ударил когтями по голове карабкающегося гуля. Точно в глаз. Тварь на долю секунды замерла. А затем её рука метнулась вверх с неестественной для человека скоростью. Пальцы сомкнулись на птице.
Раздался хруст, и Сыч пронзительно завизжал.
Зоя вскрикнула, её лицо исказилось от фантомной боли питомца, и она рванула ментальную связь на себя. Птица вырвалась, оставив в гнилой лапе гуля кусок мяса с кожей. Сыч тяжело ушёл вверх, заваливаясь на сломанное крыло.
— Я же сказал — держать дистанцию! — рыкнул я, не оборачиваясь. — Ещё один геройский бросок питомца без приказа, и я сам сброшу хозяина со стены!
С восточного края стены опрокинулся котёл. Кипящая смола обрушилась вниз широкой чёрной полосой, накрыла двух гулей у подножия. Когда сухожилия под температурой перестали держать кость — они просто-напросто упали. Один всё равно пополз, волоча за собой дымящиеся ноги.
Ополченцы работали. Арбалеты щёлкали, болты уходили вниз. Серый Волк Корня рычал у ног хозяина, прижав уши, и не решаясь прыгнуть — хоть инстинкт и гнал его вперёд. Я видел, что люди держатся, но видел и другое — один из гулей, которому хватило роста, зацепился пальцами за выступ в кладке и начал подтягиваться. Пальцы скребли по граниту с тем методичным скрежетом, от которого сводило зубы.
Я уже разворачивался, чтобы крикнуть Карцу — и не успел.
Мирана опустилась на колено.
Она не произнесла ни слова — просто сильнее прижала обе ладони к верхней плите зубца. По тыльной стороне её рук жилы вздулись — набухли тёмными шнурами под бледной кожей.
Все замерли.
Сначала по стене прошла едва заметная волна — рябь, которую скорее почувствовали ноги, чем увидели глаза. Потом камень загудел, под подошвами завибрировали доски помоста.
БАХ!
Из внешней поверхности стены выстрелили десятки шипов — они одновременно вырвались из гранита и прошили гулей насквозь. Тот, что карабкался по кладке, получил три шипа одновременно — один пробил грудину, второй прошёл сквозь бедро, третий прошил руку и намертво вбил её в камень. Тварь дёрнулась и повисла, ноги её ещё несколько секунд перебирали воздух.
Шипы перемалывали плоть и кость, сбрасывая куски в ров. Ползущий обрубок исчез в этой мясорубке без следа — на снегу осталось только тёмное пятно. Тот, что бил кулаком в стену, получил шипом прямо в череп и осел мешком, а его рука дёрнулась ещё раз по инерции и замерла.
Потом шипы со скрежетом втянулись обратно. Стена снова стала ровной.
Ополченцы молчали.
Я взглянул на Мирану.
Друид стояла, опёршись плечом о зубец. Одна рука всё ещё лежала на камне — без этой опоры она бы не устояла. Из левой ноздри бежала тёмная струйка. Кровь капала на серый гранит. Одна капля, потом другая.
Я сжал зубы.
Генерал потратил на неё самый дешёвый ресурс, который у него был — мясо, которого ему не жалко. А мы израсходовали смолу, болты, силы и вот теперь — Мирану. Один котёл уже пустой. Болтов ушло под сорок штук. Сыч Зои получил ранение. И всё это за одну разведывательную волну, которую Сухой пустил просто чтобы посмотреть, как мы реагируем.
Посмотрел на опушку.
Сотни немигающих точек.
Генерал ждал.
Молчание после разведывательных волн затянулось. Тварь перебирала варианты. Я чувствовал это так же отчётливо, как чувствуешь, что зверь в кустах не ушёл, а просто затих.
Красавчик сжал мне плечо.
Земля под ногами дала первый лёгкий толчок раньше, чем я успел перевести взгляд — как если бы где-то очень глубоко сдвинулся пласт породы. Потом второй, за ним третий. Снизу поднялась ритмичная дрожь. Мирана оторвала ладонь от зубца и прижала её к настилу — слушала.
Воздух стал липким. Справа от меня кто-то из ополченцев сбивчиво молился всем богам. Слева глухо звякала сталь — у мужика так тряслись руки, что наконечник копья бил по каменному зубцу. Я не стал на них орать. Сейчас слова не работали. Нервы натягивались до звона, и этот звон сводил с ума не хуже трупного смрада.
Потом с опушки донёсся оглушительный треск.
Деревья начали валиться — под давлением того, что шло сквозь них. Стволы быстро ломались один за другим, как костяшки домино.
Лес выплёвывал орду наружу.
— Держать позиции, — сказал я, стараясь держать голос ровным. Сейчас это было важно — важнее любого оружия на стене.
Орда вышла на открытое поле.
Вся монолитная масса, которая с самого начала стояла в темноте, разом сорвалась.
Луна на несколько секунд вышла из-за облаков, и в этом тусклом свете я увидел первые ряды.
Среди обычных гулей двигались другие — раздутые, горбатые, с плечами шире дверного проёма. Генерал берёг их для стены.
Тараны шли в середине строя, окружённые плотной массой мяса, которое должно было добраться до ворот первым и принять на себя смолу и болты.
Среди них, не в такт общей массе, скользили гибкие тени — они смещались между рядами, уходили в стороны и снова втягивались внутрь строя.
Элита не лезла вперёд. Она ждала своего момента.
Деревья все ещё выворачивало с корнями. Тёмная масса рвала подлесок в клочья, сминая стволы.
Кто-то сорвался на истеричный, захлёбывающийся крик. Линия ополченцев инстинктивно подалась назад, отшатываясь от зубцов. Ещё шаг — и строй дрогнет, превратившись в стадо.
И в этот момент снизу, со двора, ударил рёв.
Это был утробный рык двух сибирских медведей Алой Кости, который пробил какофонию мертвецов. Григор держал Марэль и Горна у ворот, и звери отвечали на вызов смерти чистой яростью живой природы. Этот звук ударил по ногам защитников, пригвождая их к месту. Паника разбилась о рёв наших зверей. Строй замер.
В этот раз Генерал не играл в разведку. Вся эта гнилая биомасса рванула прямо на нас.
Земля больше не дрожала — она гудела. Вибрация пробивала гранит стены, передавалась через доски помоста прямо в подошвы сапог. Тошнотворный запах ударил с такой силой, что перехватило дыхание. Красавчик на моём плече сжался в комок, его когти пробили куртку до крови.
— ХРРРРРРРРРРРРРРРР!
Сотни глоток разом выдали тот самый булькающий хрип. Теперь он слился в один сплошной, давящий на уши рёв, в котором не было ничего живого. Только абсолютный голод.
Они накрывали расстояние слишком быстро. Длинные, неестественные шаги сжирали метры открытого поля.
Я выдернул нож из ножен. Костяшки пальцев побелели.
Рядом, с досок помоста, поднялся Живой. Встал на все четыре лапы, широко расставив их, и опустил тяжёлую голову между плечами. Из его груди поднялся глубокий, вибрирующий рык, готовый сорваться в парализующий рёв. Зверь знал, что сейчас начнётся.
— Стреляй! — мой голос потонул в грохоте выстрелов.
Но волна мёртвого мяса все равно ударила в гранит.
Стена содрогнулась с такой силой, будто в неё влетел гружёный товарняк. Я почувствовал, как каменная кладка подалась на долю миллиметра. Раздался хруст сотен ломающихся костей — передние ряды гулей просто вмяло в камни массой тех, кто бежал сзади. Вонючая кровь брызнула вверх, долетая до досок помоста.
Они полезли друг по другу, вбивая когти в тела своих же, превращаясь в живую лестницу.
Началась бойня.
Я даже не смотрел вниз. Смотрел вдоль стены.
Восток держался — там Куц и его люди лили смолу с методичностью мельничного колеса.
Запад пока тоже. Григор с медведями стоял с обратной стороны ворот, и оттуда доносился рёв, который давил на уши даже здесь, на южном прогоне.
Южный сектор держали мы.
Карц работал с восточного фланга — его белое пламя уходило вниз экономными выбросами. Он бил точно в скопления у подножия, туда, где гули успевали выстроить живую пирамиду.
Огонь расплавлял нижние ряды, и пирамида рассыпалась под собственным весом. Актриса скользила по воздуху вдоль зубцов — держала периметр. Я придерживал её в резерве, как запасной нож.
Красавчик сидел у меня на плече и не двигался. Его работа была другой.
Он передавал мне ощущения своим ментальным касанием.
Я повернул голову.
Там, где стена делала поворот к северо-западной башне, гули уже добрались до середины кладки. Их было слишком много — они лезли по телам тех, кого смола уже успела остановить, и эти трупы служили ступенями.
Двое ополченцев пытались сбить их копьями, но руки у парней дрожали, и удары выходили неточными — скользили, вместо того, чтобы дробить черепа.
Ещё минута — и первый гуль перевалится через гребень.
Я выдохнул.
— Афина! Пора, девочка.
Ядро отозвалось теплом, и тигрица материализовалась рядом со мной — буйство огня и серебра. Доспех Катаклизма уже горел — бушующий шторм из спрессованного ветра и белого пламени плотным слоем облегал её тело, завихрялся вокруг лап и гривы, делая её похожей на живой метеор. Доски помоста жалобно скрипнули под её весом.
Ополченцы шарахнулись назад.
— Туда, — кивнул я.
Афина прыгнула вдоль стены, набирая скорость.
Её лапы почти не касались досок, она скользила как тень с огненным ореолом, и там, где она проходила, ополченцы вжимались в зубцы, пропуская её.
Добравшись до западного угла, кошка тут же ушла вниз — прыгнула с гребня прямо в скопление гулей, которые уже добрались до верхних рядов кладки.
ШРААХ!
Удар был такой, что я почувствовал его через ноги.
Доспех врезался в живую массу, как таран. Белое пламя вспыхнуло в момент контакта, выжигая скверну прямо в плоти — гули разрушались изнутри, их тела теряли связность и оседали целыми кусками. Ветровой компонент доспеха работал как лезвие. Те, кого не достало пламя, получали режущий удар сжатым воздухом, который с лёгкостью срывал конечности, словно ветер листья.
Она соскучилась по настоящей битве.
Удар лапой — и грудная клетка смялась, ребра вошли внутрь. Разворот — хвост с огненным шлейфом прошёлся по трём гулям одновременно, срубив их вниз. Она просто наступила всем весом, и то, что осталось, уже не поднялось. Голову следующего она оторвала одним движением, без видимого усилия, как засохший сучок.
Я развернулся — западный угол был закрыт. Теперь — остальное.
Пробежал взглядом по всей линии стены.
Куц орал что-то своим, но голос у него был твёрдый — хорошо. Зоя перевязывала Сыча прямо здесь, на помосте, не уходя с позиции — птица была жива, крыло зафиксировано, и девушка уже начала стрелять вниз из арбалета.
Корень держал своего Серого Волка у ноги, тот больше не рвался через зубцы — все поняли, что внизу только смерть. Мирана всё ещё опиралась спиной о камень. Кровь из носа уже не шла, но лицо у неё было серым. Я не подходил к ней — она сама скажет, если сможет ещё раз. Давить на неё сейчас означало бы потерять её раньше времени.
Красавчик снова дал направление. На этот раз — северо-восток, ближе к башне.
Там гули нашли между двумя котлами щель — узкий участок стены, куда смола не доставала из-за угла. Они лезли по этому участку плотным потоком, и ополченец с копьём — молодой парень, я не помнил его имени — пытался их остановить. Он бил правильно, в голову, но руки у него уже дрожали, и удары становились короче.
Он был не один.
Белая Корона Карца ушла точечным выбросом — узким конусом, прямо в ту щель между котлами. Температура там стала такой, что гули в нижних рядах просто перестали существовать. Те, что были выше, посыпались вниз — не мёртвые, но их дезориентировало. Ополченец ударил ещё раз, уже в падающую тварь, и попал в череп.
Я кивнул сам себе, не обращая внимание на тонны уровней и опыта, которые получал — сейчас не до этого.
Карц экономил силы. Это было правильно — он уже работал больше получаса, а его резерв не бесконечный. Я приказывал ему не тратить силы на широкие выбросы. Бить только точечно, туда, где критично.
Снизу донёсся тяжёлый удар о землю. Потом ещё один.
Я резко перегнулся через зубец.
Афина всё ещё рубилась у основания стены, но её движения потеряли прежнюю взрывную скорость. Доспех Катаклизма истончился. Белое пламя лишь прерывисто вспыхивало, обнажая полосатую шкуру. Выносливость просела.
Этим немедленно воспользовались твари. Один из гулей, проигнорировав ослабевший поток ветра, бросился кошке на спину. Остатки ветрового лезвия срезали ему половину туловища, но его когти успели глубоко вспороть Афине правый бок. Тигрица яростно взревела, сминая обрубок твари мощной лапой, но тут же пропустила ещё один скользящий удар от другого гуля — по задней лапе.
Если оставлю её там ещё на минуту — твари просто навалятся горой и разорвут.
Ударил по ментальной связи, дёрнув её на себя со всей силы.
— Ко мне! Назад!
Силуэт тигрицы полыхнул напоследок, отбрасывая наседающих гулей ударной волной сжатого воздуха, и мгновенно рассыпался искрами.
Пульсирующее болью тепло рухнуло обратно ядро. Живая. Свою задачу даже перевыполнила — западный угол был зачищен, и ополченцы получили жизненно важную передышку.
Твари не кончались. Новые волны продолжали наступать. Генерал давил везде одновременно, проверяя, где у нас кончится смола, где устанут руки, где кто-то дрогнет и отступит от зубца на шаг дальше, чем нужно.
У нас было преимущество в высоте и в огне. У Генерала — в числе и во времени.
Значит, нужно было беречь то, что у нас есть.
— Смолу экономить! — крикнул я вдоль стены. — Только по скоплениям, не по одиночкам! Одиночек — копьями! Зверями стреляйте!
Куц продублировал команду на восток. Зоя — на запад.
Орда всё шла. И южная стена просела раньше, чем я его ожидал.
Почувствовал давление и повернул голову.
Южный прогон держал Раннер с тремя ополченцами, среди которых был и Фрол — тот самый мастер, что прибился к нам недавно. Они лили смолу и работали копьями, но у подножия южной стены уже не было отдельных гулей.
Там была давящая масса, которая напирала, потому что задние ряды давили на передних, и те просто не могли остановиться, даже если бы хотели. Живая волна, у которой не было ни воли, ни страха.
Гули-тараны шли в середине этой массы.
Генерал берёг их. Пустил в ход только сейчас, когда мы израсходовали смолу на первые волны и устали держать копья. Умный. Он знал, что делал.
Первый таран ударил в стену всем телом.
БАБАХ!
Стена ответила, и тот самый шов, на который у Мираны не хватило сил, сыграл свою роль.
Раздался короткий, сухой удар, от которого по кладке пошла паутина трещин. Я видел, как она расходится — от точки удара вверх и в стороны, прямо по швам между плитами. Вниз посыпалась белёсая пыль.
Мирана подняла голову и посмотрела на южный прогон.
Второй удар.
Плита в нижнем ряду сдвинулась на пару пальцев. Совсем не сильно, но этого хватило, чтобы в щель немедленно полезли твари. Десятки рук, которые нащупывали опору, цеплялись за края камня и методично тянули.
Раннер что-то крикнул ополченцам. Те навалились копьями, но тщетно. На каждую отрубленную руку прилетало три новых.
Плита ушла ещё на ладонь. Я услышал, как где-то в глубине кладки что-то хрустнуло. Раннер сплюнул и ударил гулей своим клинком пламени вновь.
Но я уже знал, что будет дальше.
Южная стена была самой молодой — Мирана клала её последней, когда силы у неё были уже не те, что в начале. Там не было той плотности, что в северном и восточном прогонах. Я знал это с самого начала и поставил туда Раннера. Но как он удержит камень, который уже начал движение?
Ещё чуть-чуть — и орда войдёт во двор через пролом раньше, чем мы успеем выстроить хоть что-то. Ополченцы ещё не перегруппировались.
Я почувствовал всё через связь. И никогда не забуду это чувство неизбежного.
Старик не ждал моего приказа. Не искал одобрения и не смотрел на вожака.
Я лишь наблюдал, как дедуля движется по помосту.
Шёл он очень тяжело. Только сейчас я понял, что моё сознание отказывалось принимать его истинное состояние все последние недели. Столичная мясорубка и возраст подломили его. Правая задняя лапа не сгибалась до конца — сустав высох, зверь переносил вес рывками. На боках так и не выросла новая шерсть — виднелась лишь обнажённая рубцовая ткань. Он дышал с сиплым присвистом — легкие уже не тянули его массу.
Да, я мог приказать ему остановиться. Связь позволяла осадить его, прижать к доскам силой вожака, вернуть в ядро. Но я смотрел на этого искалеченного, седого воина в теле росомахи, и понимал — если я сейчас лишу его права на последний удар, то оскорблю всё, ради чего он жил. Зверь такого ранга имеет право умереть именно в бою, а не от времени на тёплой подстилке.
И я отпустил поводок.
Потому что обещал.
— Старик, — позвал, просто чтобы он знал, что вожак всё видит и принимает эту цену.
Он не остановился. Только повернул массивную голову и коротко, тяжело посмотрел на меня через плечо.
Старый зверь всё решил.
Он добрался до южного прогона и встал прямо под рушащейся плитой. Четвёртый удар тарана пришёлся в тот момент, когда Старик уже занял позицию — и плита сдвинулась на треть своей ширины, нависнув над проломом, роняя вниз куски породы и каменную крошку.
Раннер и его люди отшатнулись назад. Один из ополченцев споткнулся и упал на колени.
Старик опустил голову между плеч.
По его телу прошла волна — от загривка до хвоста — зверь собирал всё, что у него есть, в одну точку. Мышцы под шерстью вздулись, проступили под седой шкурой.
Задние лапы уплотнились, когти вошли в доски и разошлись в стороны, ища опору в самом дереве.
Он дышал и вывернул свой навык наизнанку. Вектор тяжести ударил вверх, подпирая многотонную плиту невидимым столбом, а отдача — чистая, неконтролируемая перегрузка — рухнула вниз, под основание стены, минуя доски помоста.
Само пространство вокруг Старика как будто сжалось и уплотнилось. Меня качнуло. Красавчик вцепился в плечо всеми когтями и издал короткий, испуганный звук.
Нависшая плита остановилась. Замерла в точке, где должна была рухнуть, удерживаемая силой моего зверя.
Гравитационное поле Старика держало многотонный камень.
Снизу донёсся звук, который я запомню надолго.
Нет, не «надолго».
Навсегда.
Зона аномальной гравитации сорвалась с его тела и рухнула вниз.
Это не был удар в привычном смысле. Воздух над южным сектором мгновенно исказился и пошёл густыми волнами, как над раскаленной жаровней.
А затем пространство просто сплющило.
Сотню гулей моментально впечатало в грунт. Звук был такой, словно великан наступил на корзину с сухими ветками. Гул битвы перекрыл множественный хруст ломающихся позвоночников и черепов. Первые ряды мертвецов буквально лопнули — чёрная кровь и гнилая требуха брызнули параллельно земле, не в силах подняться вверх.
Тараны — те самые бронированные горы мяса с плечами шире дверного проёма — попали в самый эпицентр. Их хвалёная мышечная броня сыграла против них. Чудовищное давление продавило их собственные ребра, пробив им лёгкие и животы. Один таран попытался встать, но его суставы с пушечным треском выгнулись в обратную сторону, и тварь превратилась в плоский, дергающийся ком биомассы.
Сама земля под стеной просела на полметра, образуя идеально ровную воронку, утрамбованную до состояния камня. Всё, что находилось в секторе поражения, перестало быть угрозой. Оно перестало быть даже телами.
Старик держал.
Я считал про себя секунды. Воздух вокруг дедули по-прежнему был плотным. Его шерсть топорщилась в разные стороны, словно каждый волосок жил отдельной жизнью.
Во дворе суетились ополченцы — я слышал крики Григора, который гнал всех на позиции. Они выстраивали «ежей» — частокол из кольев и копий, который должен был встретить орду, если стена всё-таки упадёт. Правильно. Именно это им сейчас и нужно было делать.
Пятьдесят секунд.
Старик не двигался. Его задние лапы дрожали от невероятного усилия, которое было слишком большим для любого живого существа. Даже для дедули.
Когти начали медленно выворачиваться — само дерево не выдерживало точки опоры.
Больше минуты.
Я знал, что не могу ничего сделать. Нет такого способа, чтобы компенсировать жертву этого упёртого деда.
Он хотел этого, и об этом знала вся деревня. Поэтому Раннер лишь мазнул по мне взглядом — удостовериться, что я держусь.
И как же тяжело было наблюдать, как погибает мой питомец.
Я почувствовал, что нить связи начала меняться. Становиться тоньше, как верёвка, которую слишком долго тянули с обоих концов. Тепло, которое всегда шло от него по этой нити, начало меркнуть.
— Старик, — сказал я снова. Тихо, уже просто так, потому что мне хотелось назвать это имя. Увековечить его в вечной памяти.
Он не отреагировал. Просто давил и уничтожал Сухих тварей. Его бока ходили ходуном, из приоткрытой пасти вырывался густой пар — как у загнанного коня на морозе. Из-под когтей расползались тёмные пятна крови.
Две минуты.
Во дворе Григор орал команды. «Ежи» были выстроены, ополченцы заняли позиции. Если стена упадёт — они встретят орду. Старик купил это время, и теперь оно стоило своей цены.
Нить стала совсем тонкой.
Я почувствовал, как она лопнула — но не резко, а как угасание. Когда огонь в очаге доедает последнее полено и гаснет сам по себе.
Без драмы.
Просто перестаёт быть.
И Старик перестал существовать.
Сначала подогнулись передние лапы, потом задние.
Он лёг на бок прямо на доски, его широкая грудь поднялась всего пару раз — и остановилась.
Шерсть больше не поднималась и не опускалась.
Плита над проломом осталась на месте.
Гравитационный пресс исчез, но камень уже не двигался — Мирана успела. Я не видел, когда она добралась до южного прогона, но сейчас она стояла у зубца, прижав обе ладони к кладке, и по её запястьям текла кровь из-под ногтей. Лицо было белым как мел, губы сжаты в тонкую линию, но ладони не отрывались от камня. Стена держалась.
Раннер посмотрел на Старика. Потом на меня. Ничего не сказал — только перехватил меч и повернулся обратно к зубцам.
Я подошёл к дедуле и опустился рядом с ним на одно колено.
Он был очень тяжёлым — как и положено моему зверю С-ранга, который прожил долгую жизнь и умер стоя, забрав с собой жизнь сотни гулей разом. Дедуля убил всех таранов, оставив Генерала без ударной мощи для пробития стен.
Шерсть всё ещё топорщилась — рефлекс, который не успел угаснуть вместе со всем остальным. Я положил руку ему на загривок. Шерсть была тёплой. Под пальцами почувствовались жёсткие, старые мышцы, которые так и не расслабились до конца.
Красавчик на моём плече протяжно запищал, Афина в ядре — взревела. Актриса и Живой отозвались воем.
Я молча смотрел на седую шерсть. В груди образовалась холодная пустота. Горло сдавило — ко мне пришло жёсткое осознание того, что я потерял одного из лучших бойцов, и эта потеря только что спасла всю деревню. Дала шанс выжить.
Он отдал долг до последней капли.
Глаза резануло — то ли от каменной крошки в воздухе, то ли от злой, бессильной горечи. Я сглотнул её. Сжал челюсти так, что скрипнули зубы.
Но снизу продолжала идти орда. Её шум не останавливался ни на секунду — тот рёв сотен глоток, в котором не было ничего живого. Мир не останавливался ради мёртвых. Лес никогда не оплакивал упавшие деревья.
Я убрал руку с жесткого загривка и выпрямился. Оплакивать будем потом. Если выживем.
В этот же момент земля ушла из-под ног раньше, чем я понял, что произошло.
Доски помоста подпрыгнули. Красавчик сжался в комок. Я краем глаза уловил, как по камням пошла глухая дрожь — плита, которую держали Старик и Мирана, окончательно сдалась.
У меня была ровно секунда до того, как секция рухнет вниз.
Я вцепился обеими руками в жёсткий загривок Старика. Зарычал сквозь стиснутые зубы и, вложив в рывок всю силу спины и ног, дёрнул тяжёлую тушу на себя — назад и вправо. Мышцы хрустнули от натуги, но тело зверя скользнуло по доскам и перевалилось на соседний, уцелевший прогон помоста.
И в этот же миг секция подо мной ухнула вниз.
Нижний ряд разошёлся, камни с оглушительным грохотом посыпались друг за другом. Мирана успела отпрыгнуть — она упала на колени, и Стёпка потащил её назад.
Старик остался лежать наверху, в безопасности. До него они не доберутся.
Стена обрушилась — секция шириной метров восемь, от нижнего ряда до половины высоты. Этого хватило. Камни упали вниз, подняв тучу пыли и каменного крошева, которая мгновенно накрыла южный прогон белым непрозрачным облаком. Я ничего не видел сквозь эту пыль — только слышал, как внизу что-то хрустит, рушится и движется.
Я удержался на самом краю обрыва, балансируя на надломленной балке.
Пыль оседала слишком медленно. Ветер был с неудобной стороны, и белое облако просто висело над проломом, скрывая то, что в него уже входило.
Потом раздался звук, который мы уже знали — неправильный ритм шагов мёртвого мяса.
Первый гуль вышел из белого облака там, внизу.
Он переступил через обломки гранита, неестественно высоко задирая ноги. Жёлтые глаза уставились вперёд, гнилой рот открылся. За ним шли ещё. Чёрная, воющая толпа мертвецов хлынула в Город Древа, как вода через прорванную плотину.
Двор за проломом был узким — метров двенадцать между внутренней стеной и первыми постройками. В узком месте их численное преимущество работало хуже, но поток не останавливался.
Гули лезли. Первые ряды спотыкались о куски кладки, падали, и задние переступали через них, не замедляясь. Те, что упали, поднимались и шли дальше.
Красавчик соскользнул с моего плеча на доски уцелевшего помоста и исчез — стал ничем. Его работа сейчас была не здесь.
Я посмотрел во двор. Григор находился в двадцати метрах от пролома, прямо по центру. Рядом с ним стояли Марэль и Горн. Гули уже добрались до отшельника, и было очевидно, что в одиночку он центр не удержит — его просто снесут массой. Ему нужно было прикрыть левый фланг.
Прыгнул с помоста вниз.
Приземление вышло жёстким — колени приняли удар, я перекатился через плечо и встал уже в движении. Карц материализовался рядом со мной в тот же момент, как я коснулся земли. Актриса скользнула сверху — я почувствовал движение воздуха над головой, потом услышал, как она приземлилась на крышу ближайшей постройки.
Я занял фланг между проломом и первыми домами, чтобы прикрыть то, что Григор не мог видеть, пока держал центр.
Гули добрались до отшельника.
Первый бросился — Марэль лапой перехватила его в воздухе. Ударила, как по мячу, и тварь улетела в сторону, ударилась о стену постройки и сползла вниз. Второй получил от Горна — медведь встал на задние лапы и обрушился передними на плечи твари. Хруст был слышен даже здесь.
Но их было слишком много.
Из пыли на меня прыгнула тварь.
Ушёл вправо, пропустил её мимо и ударил пламенным ножом в основание черепа. Лезвие вошло по рукоять. Тварь упала, и я выдернул нож, уже разворачиваясь к следующему.
Карц работал за моей спиной. Мне уже не нужно было видеть своих зверей — я чувствовал всё через связь, умудряясь управлять ими и сражаться.
Григор что-то крикнул.
Я не сразу понял — не разобрал в этом шуме слов. Потом увидел, что он опустился на одно колено рядом с Марэль.
Медведица повернула голову и посмотрела на хозяина взглядом абсолютного доверия.
Отшельник достал нож.
— Григор! Что ты?.. — я остановился и осёкся.
Потому что отшельник вскрыл вену на передней лапе Марэль.
Мышцы под шкурой медведицы начали перестраиваться. Её силуэт медленно рос прямо на моих глазах.
Гули, впервые за всю эту ночь, остановились.
Те, что уже были во дворе, замерли на полушаге. Жёлтые глаза смотрели на медведей.
Что-то заставило даже мёртвое мясо на секунду забыть про голод.
Красный свет разлился по всему двору.
Отшельник открывал свой пятый резерв.
Я даже не дёрнулся. Поздно.
Григор уже провёл лезвием по вскрытой вене Марэль. Медведица спокойно приняла разрез.
Потом он сделал то же самое с Горном. Оба зверя стояли смирно, пока их кровь тонкими нитями поднималась вверх — вопреки всему, что я знал о физике жидкостей. Нити сплетались в одну тёмно-красную массу, которая набухала и с каждой секундой уплотнялась.
Потом она лопнула.
Кровь шрапнелью ударила вниз и в стороны. Раскалённые капли прошивали гулей насквозь, вскипали внутри тел и рвали скверну изнутри.
Те, кто успел войти в пролом, падали, не добежав до первых домов — просто складывались на полушаге, будто кто-то выдернул из них стержень.
Твари, которые только что лезли через обломки, получали этот дождь сверху — в черепа и спины — и оседали на камни, дёргаясь короткими, бессмысленными рывками.
Но истинная цель Григора была в другом.
Кровавый дождь хлестал по стенам и самому пролому — по краям рваной кладки и по телам, которые гули использовали как ступени. Скверна горела. Там, где капли попадали в живую массу, вспыхивало что-то тёмное, и этот запах — горящего гнилого мяса — мгновенно пробивал все остальные запахи ночи.
Стена пролома на несколько секунд стала непроходимой. Живое мясо, которое пёрло снаружи, встречало раскалённый барьер и откатывалось назад, обжигая то, что у этих тварей осталось от рефлексов.
Орда на несколько секунд замерла — передние ряды горели, а задние упирались в эту преграду.
Посмотрел на Григора.
Он уже не стоял.
Отшельник сидел на земле, опираясь спиной о бок Горна. Медведь рядом с ним ослаб — огромная туша медленно опустилась на бок.
Марэль держалась чуть дольше, но её передние лапы подогнулись, и она тоже легла — мордой на землю, бока едва поднимались.
Шкура на обоих зверях обвисла. Мышечная масса ушла, будто кто-то выкачал из них всё содержимое, оставив только кости и кожу.
Они не умерли. Но из них вышло всё.
Я смотрел, как опадает некогда могучая шкура Горна. Звери, способные ломать вековые сосны, превратились в пустые мешки с костями.
В их тускнеющих глазах не было упрёка в сторону хозяина — только первобытная покорность Вожаку.
Я молча стиснул зубы, принимая их жертву. Этот долг мы отдадим кровью.
Григор поднял голову и нашёл меня взглядом. Лицо у него было серым, губы потрескались. Он хотел что-то сказать, но вышел только сухой выдох. Я уже разворачивался.
— Раннер!
Гладиатор считал ситуацию быстро, без объяснений. Инферно бежал рядом, прикрывая фланг широким телом.
— Отшельника — к Ирме. Немедленно!
Раннер не улыбался. Просто подхватил Григора под мышки и потащил, не церемонясь. Тот не сопротивлялся — голова запрокинулась, ноги волочились по земле. Инферно встал между ними и проломом, перекрыв линию обзора для всего, что могло появиться снаружи.
Отшельник из последних сил прошептал что-то, чего я не услышал, но понял.
Медведи растворились в ядре смертельно раненного Григора.
Сколько гулей уже сдохло? Больше трёхсот.
Я развернулся к пролому.
Через кладку лезли новые твари — те, кого не достал кровавый дождь. Они карабкались по обгоревшим обломкам и телам предыдущих волн. Жёлтые огни глаз в темноте всё не кончались.
Справа появился Карц — я почувствовал его раньше, чем увидел, по волне тепла, которая прошла по правой руке. С крыши скользнула Актриса, приземлилась в трёх метрах слева и сразу перераспределила вес — присела чуть ниже, расставила лапы шире.
Узкое место работало в нашу пользу — пролезет только то, что протиснется через горлышко. А горлышко я закрою своим телом, пока ополченцы перестраивают линию за спиной.
— Карц. Держи центр. Точечно.
Лис занял позицию между мной и проломом. Его аура сжалась до управляемого купола.
Едва дождь закончился, как очередной гуль перевалился через обломки и побежал.
Карц ударил узким конусом белого пламени — прямо в голову. Тварь остановилась, будто налетела на невидимую стену, и рухнула. Второй получил то же самое. Третий обошёл по краю — я ушёл с линии атаки, шагнув вправо, и вогнал нож в основание черепа. Лезвие вошло по рукоять.
Выдернул и сразу отступил, давая Карцу место для следующего выстрела.
Со стены ударили арбалеты — Куц перебросил своих людей на южный прогон. Болты уходили в тех, кто лез на стены и бежал в пролом, сбивая скорость потока.
Актриса работала с воздуха. Прыгала на тех, кто обходил по краям, и одним движением рвала шеи — Когти Шторма делали своё дело без лишнего шума. Воздушные лезвия срывали головы чище, чем любой клинок, и тела падали назад, в темноту за стеной, сбивая тех, кто лез следом.
Пролом медленно забивался телами.
Горы мертвецов становились новым препятствием — гули карабкались по своим же, теряли скорость, спотыкались, и это давало нам лишние секунды на каждую волну.
Я отступил на шаг, потом ещё на один, не теряя линию. Нога наступила на что-то скользкое — не смотрел вниз. Только вперёд, в горлышко пролома, считая силуэты.
Раннер вернулся — без Григора. Встал рядом со мной, плечо в плечо, и свистнул Инферно. Лев занял правый фланг, перекрыв угол кладки. Его пасть была приоткрыта, из горла поднимался непрерывный рокот.
Теперь нас было трое. И стая держала пролом.
Куц крикнул что-то про восточный угол — там снова давили. Я не повернулся. Восток сейчас не моя задача.
Мы с Живым работали в паре.
Схема была простой и жестокой.
Когда очередная волна гулей продавливалась через пролом и набирала скорость во дворе, волк опускал голову между лопаток и ревел. Обычные гули на три секунды теряли координацию и переставали быть угрозой.
Мне хватало.
Я шёл вперёд в момент рёва. Первый гуль получал клинок в основание черепа сверху вниз. Второй — в висок, с разворота. Третий — в горло, если голова была повёрнута неудобно. Я вставлял лезвие в нужное место и двигался дальше, пока тело твари падало позади.
Живой шёл за мной и добивал тех, кто ещё дёргался.
Он вгрызался в шейные позвонки, рывок — хруст — следующая цель. Его пасть стала чёрной от гнилой крови.
Пролом отдавал нам по семь-восемь тварей за цикл. Потом волк уставал.
Двадцать секунд на перезарядку.
В это время я работал один.
Шаг. Удар в висок.
Уворот. Клинок под челюсть.
Никаких широких замахов, прыжков и лишней магии. Только злая работа объятой белым пламенем стали. Мышцы горели, правое плечо налилось свинцом, пальцы на рукояти уже не чувствовали холода. Я отключил мысли, превратившись в простой механизм по утилизации гниющего мяса.
Раннер держал правый фланг. Он работал иначе — шире, мощнее, с теми замахами, которые я себе не позволял. Инферно шёл рядом с ним как тяжёлый таран, сминая всё, что пыталось обойти нас с востока. Лев бил лапой, и ревел пламенем.
Но двор за нашими спинами…
Хаос был везде.
Я слышал его краем уха — не видел полностью, потому что нельзя было отвести взгляд от пролома. Где-то сверху орал Куц. Арбалетные болты щёлкали над головой с неравномерными паузами — стрелки устали, темп упал. Из-за угла ближайшей постройки донёсся тяжёлый удар, потом ещё один, потом женский крик, который тут же оборвался.
Зоя или Ника. Не мог определить.
Серый Волк Корня выл — тот тоскливый звук, который бывает, когда зверь видит хозяина в беде и не может добраться. Значит, Корня прижали.
Посреди двора что-то горело. Кто-то из ополченцев додумался поджечь запасы дёгтя прямо на земле, перегородив проход между постройками. Гули шли через огонь, но медленнее, и это давало людям секунды.
Афина работала на западном секторе.
Я чувствовал её через связь — ощущал каждый удар как тупое тепло в левой части груди. Она двигалась прямолинейно, без манёвров — просто шла вперёд, и «Доспех Катаклизма» делал всё остальное. Гули, которые попадали в зону контакта с её телом, горели изнутри.
Но тепло в левой части груди становилось тусклее. Медленно, но я его чувствовал.
Актриса скользила на воздушных платформах, её когти работали сверху вниз — точечно, туда, где ополченцы не успевали. Гуль, который обошёл строй с восточного угла и уже занёс руку над чьей-то спиной, получал ветряное лезвие в шею раньше, чем успевал ударить. Рысь не задерживалась на одном месте — рвала и уходила дальше, и этот постоянный воздушный контроль держал фланги живыми там, где у людей уже не хватало рук.
Живой вновь взревел.
Я шагнул вперёд.
Шесть тварей одновременно потеряли координацию. Первый — нож в затылок, лезвие вошло до упора. Второй — разворот, удар в висок. Третий попытался схватить меня за куртку — я ушёл под руку и вогнал клинок в основание черепа. Четвёртый получил удар в горло и упал, когда я уже шёл к пятому.
Шестой оказался крупнее остальных, сначала показалось, что это таран, но тех сплющил Старик.
Этот был просто большой. Плечи шире моих, руки длиннее, и три секунды оглушения ему хватило только на то, чтобы замедлиться, но не остановиться. Он двигался вперёд даже в ступоре — инерция массы.
Я шагнул навстречу, под его вытянутые руки, и ударил снизу вверх — нож вошёл под нижнюю челюсть и пробил небо насквозь. Тварь по инерции продолжила движение и навалилась на меня всем весом. Я принял её на согнутые ноги, удержал равновесие и толкнул тушу назад. Она упала поперёк пролома, на несколько секунд перегородив его.
Живой немедленно встал на труп и зарычал в темноту за стеной.
Я отступил на два шага и перевёл дыхание.
Правое плечо ныло — накопилась усталость. Пальцы на рукояти стали менее чуткими. Это нормально — терпимо.
Но сверху, со стены, донёсся мгновенно оборвавшийся крик. Я вскинул голову.
Генерал сменил тактику. Гули перестали лезть в узкую щель. Они хлынули вверх, и восточный прогон пал на моих глазах. Двоих арбалетчиков просто снесло во двор чёрной волной. Здоровяк Куц отбивался обломком древка, но его уже брали в кольцо, погребая под массой гнилого мяса.
Периметр был прорван. Стена больше нас не защищала.
— Отходим! — рявкнул я так, что сорвал голос. — К центру!
Краем глаза постоянно сканировал тыл.
Потому что теперь мы пятились. Медленно, шаг за шагом, оттягивая линию к центру деревни. Тактическое сужение кольца. Чем периметр уже, тем меньше направлений для прорыва, и тем дольше держатся уставшие руки ополченцев.
Гули давили одновременно со всех сторон — в какой-то момент их стало очень много, и Генерал просто ожидал, где прорвётся.
Справа!
Я не видел, как это произошло — только услышал короткий треск и тяжёлый удар о стену постройки. Повернул голову на долю секунды.
Один из элитных гулей — ловкий, из тех, что Генерал придерживал — обошёл строй по восточному краю. Где именно прорвался сквозь оцепление, я уже не отследил. Он двигался к окну лазарета — туда, куда Раннер тащил Григора несколько минут назад.
Твою мать, там ведь все гражданские. Там Ирма и Тимка!
Я сделал рывок, но сразу понял, что не успею.
Гуль прыгнул в окно.
Я уже открыл было рот, но…
Из окна донёсся звук, который я не ожидал услышать в этот момент — сухой удар металла о камень. Чёткий, как топор по плахе.
Чего?
Гуль лежал поперёк подоконника. Голова — внутри, тело — снаружи. Между ними был чистый разрез, как по линейке. Над рамой висела гильотина — тяжёлое лезвие на направляющих, которое сейчас было опущено до упора.
В глубине комнаты я увидел Ирму. Старуха стояла у сорванного стопора кузнечной гильотины, которую она, видимо, попросила притащить сюда заранее. Лицо — как высеченное из камня. Бабка просто сбросила обезглавленную тушу древком лопаты и тут же скрылась в тени.
Мрачная усмешка сама собой дёрнула мои губы.
Но я отвлёкся.
Очень невовремя.
Краем глаза поймал ещё одну элиту — она выскользнула из плотной массы прямо на стену, туда, где Стёпка и Мирана сражались с живой лестницей тварей! И сразу стало понятно, что это не рядовое мясо.
Обычные гули переставляли ноги дёрганными рывками, как марионетки на спутанных нитях. Эта скользила — двигалась с пугающей плавностью. Из предплечий проросшие сквозь кожу кости. Суставы на руках вывернуты назад. Шея повёрнута сверх нормы, и голова стоит под таким углом, что живой человек уже потерял бы сознание от боли.
— Стёпа! Справа!
Он как раз подносил фитиль гранаты к факелу. Обернулся на мой голос — и этот простой поворот головы спас ему жизнь. Костяное лезвие ушло мимо шеи — я слышал, как оно просвистело в воздухе — но предплечье друга вспороло глубоко, от запястья до локтя.
Брызнула кровь…
И пальцы Стёпки разжались.
Граната упала на гранит точно между ним и Мираной.
Фитиль шипел.
Я рванулся вперёд, уже понимая, что опять не успеваю. Времени не было — граната взорвётся.
Мирана среагировала раньше, чем её мозг успел оформить это в решение. Когда она поняла, что сейчас сделает, её лицо на секунду сломалось.
Из ядра друида вырвался Броненосец и тут же прыгнул на гранату.
Широкое тело накрыло шипящий снаряд, костяные пластины вжались в гранит. Зверь лёг всем весом, подминая его под мягкое брюхо, туда, где панцирь не защищал. Мирана закрыла глаза.
БАХ!
Хлопок вышел глухим и коротким.
Взрыв не нашёл выхода — зверя подбросило на месте, как тряпичную куклу. Кинетика ушла внутрь, в мягкие ткани без защиты. Во все стороны выплеснулась тёмная кровь. Лапы зверя подогнулись, и он завалился на бок.
— ТЕКТОООООН! — закричала девушка.
Их связь оборвалась.
Мирана страшно захрипела, как будто из неё разом вышел весь воздух. Изо рта и носа хлынула кровь, она рухнула на колени, пальцы вцепились в виски. Лицо исказилось от боли.
Каменная рысь Мираны — Грань — стояла в двух шагах.
Грохот взрыва и мгновенный обрыв связи с «братом» ударили по ней — зверь потерял фокус. Рысь дёрнулась к хозяйке, инстинктивно реагируя на её боль, и на долю секунды открыла фланг.
Гуль не простил этой ошибки.
Он скользнул вперёд, используя дым от гранаты как прикрытие. Костяное лезвие со страшным хрустом вспороло бок Грани. Каменная шкура, которую не брала обычная сталь, лопнула под ударом мутанта, как тонкий лёд.
— РРРРААААААУ! — взревел зверь. Из глубокой раны хлынула кровь. Рысь зарычала, но всё ещё пыталась развернуться и закрыть собой Мирану.
Гуль занёс вторую руку для добивающего удара.
Друид подняла дрожащую ладонь, и Грань рассыпалась искрами. Мирана дёрнула её в Потоковое ядро за мгновение до того, как костяной шип пробил бы зверю череп.
Гуль не замедлился.
Он просто ударил друида ногой.
Девушка охнула и отлетела назад, спина впечаталась в зубец на стене — я услышал этот звук даже сквозь общий шум битвы — и тело сползло вниз. Голова запрокинулась. Руки безвольно упали по бокам.
Прошло лишь несколько секунд, но Стёпка уже оправился и шагнул вперёд.
Правая рука не работала — пальцы не держали, рукав потемнел от крови до самого локтя. Он перехватил копьё левой, встал над Мираной и уставился в жёлтые глаза твари. Молча. Копейщик смотрел с абсолютным спокойствием, понимая, что бояться уже нечего, а отступать некуда.
Гуль наклонил голову.
Я не переставал двигаться к ним, на ходу бросая стае команду — ДЕРЖИТЕ! Они поняли. Встали в центре пролома и приняли на себя удар. А я шёл вперёд сквозь массу тварей, искренне желая призвать Зверомора, но… Не мог. Ресурсы ограничены, а половина моих воинов уже не у дел. Кто тогда справится с Генералом, который до сих пор не явился?
Нож работал коротко и точно, но тех, кто стоял боком, просто отталкивал плечом, сбивая с траектории. Я не останавливался. Лёгкий шаг применять нельзя — меня просто ухватят за ногу и засунут в гущу голодных мертвецов.
Двадцать шагов.
Этот элитный гуль не замечала меня.
Пятнадцать шагов.
Тварь сделала первое движение в сторону Стёпы.
Я выдернул засапожный запасной нож и метнул его в полную силу, вкладывая в бросок весь вес тела.
Лезвие вошло точно в плечевой сустав, пробивая гнилую мышцу и заклинивая кость. Удар не убил мертвеца, но кинетическая энергия развернула корпус гуля вправо. Костяное лезвие, летевшее в шею друга, со свистом вспороло воздух в сантиметре от его лица.
Стёпа сделал финт — качнул наконечник влево, провоцируя реакцию. Тварь повелась, потянулась костяным лезвием в ту сторону, и парень немедленно провалил её в пустоту, опустив копьё вниз и ударив в ногу. Наконечник вошёл точно в цель, перерезав подколенное сухожилие. Нога твари подломилась. Гуль упал на одно колено, и Стёпа уже перехватывал древко для следующего удара — высокого, с заносом, прямо в шею.
Хороший удар! Правильный и смертельный. Давай!
Я видел, как он его готовил.
Но в этот момент отблеск пожара упал на лицо твари.
Стёпа занёс копьё… и остановился, будто кто-то выдернул из него стержень.
Он выдохнул — та короткая, убийственная пауза, которая в бою стоит жизни.
— Виола⁈
Его голос вышел хриплым и тихим — не крик, почти вопрос. Копьё чуть опустилось.
Что он сказал⁈ Виола?
Я, наконец, пробился в относительно безопасное место. Оттолкнулся от земли, активируя «Лёгкий шаг» Актрисы. Плотная воздушная платформа хрустнула под сапогом.
Тварь не ждала.
Гуль резко ударил с колена — костяное лезвие вошло Стёпе в бедро по диагонали, снизу вверх, сквозь мышцу. Я услышал, как рвётся ткань — мерзкий звук разрыва мышечного волокна.
Стёпа закричал и упал. Нога перестала держать, и он рухнул прямо вниз. Копьё ударилось о землю.
В тот же момент я добрался до твари.
Нож вошёл точно в голову. Гуль дёрнулся и повис на клинке, и я придержал его за плечо, чтобы тело не упало на Стёпу.
Опустил тушу в сторону.
Копейщик лежал на боку — кровь шла очень быстро, толчками. Пробита бедренная артерия.
Внутри меня будто оборвался трос. Удушливая ярость ударила в голову, на секунду затмив зрение. Это мой пацан! Тот, кто безоговорочно шёл за мной. Запах его крови ударил по ноздрям сильнее всей гнили этого двора. Мне захотелось броситься на тварь и рвать её зубами, ломать кости голыми руками.
Я задушил эту ярость силой воли.
Виола заносила руку.
У меня не было времени добраться до её головы, поэтому ударил в колено.
Подошва тяжёлого сапога вошла в сустав сбоку — туда, куда колено как раз не гнулось.
ХРУСТ!
Нога подломилась, вектор удара ушёл в сторону, и костяное лезвие вспороло камень.
В этот же момент со спины ударила Мирана.
Она с усилием выдохнула и обеими руками вогнала каменный шип, выросший из ладони, прямо под рёбра Виолы.
Гуль дёрнулся, выгнулся назад, и в этот момент Стёпа ударил снизу копьём — прямо в горло. Сталь прошила гнилую плоть и вышла с другой стороны.
Виола завалилась на бок и затихла.
У Стёпы в глазах читался шок. Рука потянулась к ране — зажать.
— Руками не трогай! — рявкнул я так, что он вздрогнул. Упал перед ним на колени, вдавливая основание своей ладони прямо над раной, всем весом перекрывая артерию. — Держи так, слышишь⁈ Держи, мать твою!
Он перехватил мою руку своей. Зубы сжались до скрипа, но он выполнил.
Я выпрямился, оставляя его держать рану, и дёрнул сидящую на земле Мирану за плечо, выводя её из ступора после потери питомца.
— Жми! — рявкнул, перехватывая её окровавленные руки и вдавливая их прямо поверх своих в рану Стёпы. — Всем весом! Замени меня! Не отпускать! Красавчик поможет!
Друид часто закивала, наваливаясь на пробитую артерию парня. Я выдернул скользкие от крови руки и окинул взглядом двор — нужно было расчистить им путь в лазарет.
Но моё чутьё взвыло сиреной. Слишком легко! Элита не нападает поодиночке просто так.
Я резко обернулся.
Генерал развёл нас. Пока мы спасали фланг и возились с Виолой, основная ударная масса — два десятка отборных гулей — бесшумно откололась от центра.
Они монолитным клином вливались в двери лазарета. Туда, где лежал обескровленный Григор. Туда, где были Ирма и гражданские.
Дверь с треском вылетела внутрь. Раздался звон бьющегося стекла и короткий, яростный крик Дамира.
Капкан захлопнулся у нас за спиной. Враг ударил в самое сердце.
Я рванул с места, на ходу перехватывая скользкий нож. Хотелось успеть, но образ мёртвой Ирмы уже стоял перед глазами.
До разломанных дверей лазарета двадцать шагов, и в каждом стояла плотная масса гнилого мяса, которая уже вливалась в здание.
Внутри слышался рёв волка Дамира, со звоном лопалось стекло. Я рванулся вперёд.
Первого гуля просто смёл — даже не заметил. Карц расчищал мне коридор — бил точечными конусами белого пламени. Второй, третий. Тварей было слишком много, и каждого срубленного заменяли двое. Я со скоростью пробивался через эту кашу.
И в эту секунду откуда-то сверху сорвалась Актриса.
Я не отдавал приказа.
Рысь просто считала меня через связь — холодную ярость и бессилие, которые я не успел задавить — и приняла собственное решение. Длинной дугой прыгнула с конька крыши. К восходящему солнцу.
Её тело замерло в верхней точке прыжка.
Я полоснул ножом следующую тварь, выдернул лезвие и краем глаза поймал то, что происходило в шести метрах над двором.
Время вокруг меня вдруг замедлилось, превратившись в густой кисель. Звуки битвы — хруст костей, чавканье гулей, крики ополченцев — отрезало невидимой стеной. Воздух над двором стал таким плотным, что стало тяжело дышать.
Серый мех Актрисы начал выгорать, осыпаясь пеплом, а из-под него пробивалось слепящее, чистое серебро. Ветер, который до этого гулял по двору, вдруг втянулся в её тело, образуя вокруг рыси мерцающий вакуумный кокон. В её глазах зажглись две точки первозданной бури.
В моей груди что-то лопнуло.
Это было похоже на то, как если бы из меня наживую вырвали здоровый орган. Ментальный стальной трос, по которому я столько времени чувствовал её эмоции и преданность, натянулся до предела и с пушечным звоном лопнул.
Я покачнулся, едва не выронив нож. В глазах потемнело от острой, фантомной боли. Кусок моей души только что перестал мне принадлежать.
Моей девочки больше не было. На её месте над двором висела закованная в плоть стихия.
Кокон лопнул в тот момент, когда её серебряные подушечки коснулись досок у дверей лазарета.
Сжатый воздух разошёлся от Альфы узким конусом — пространство мгновенно расширилось, и всё, что находилось в секторе поражения, просто стёрло в пыль. Три десятка гулей, ломившихся в лазарет, превратились в красный туман, осевший на брёвнах.
Дверной проём был девственно чист.
Я срубил ближайшую ко мне тварь и поднял взгляд.
Серебряная Альфа повернула ко мне массивную голову. В её сияющих глазах больше не было преданности питомца. Лишь мудрость древнего существа. Но на какую-то долю секунды, на самом дне этого шторма, я увидел прощание.
— УХОДИ! — заорал вслух. — ДЕВОЧКА, ТЫ ТЕПЕРЬ АЛЬФА! ОНИ СОЖРУТ ТЕБЯ, УХОДИ, БЫСТРО!
Актриса начала взлетать.
Я уже отправил Карцу команду — огонь по гулям, расчистить ей сектор отхода.
Лис выполнил команду — белые конусы расходились по двору веером. Но у него просел резерв — он отдавал последнее, что оставалось.
Поздно.
Гули уже среагировали на свою еду.
Те, кто шёл на меня, развернулся к рыси. Кто лез через южный пролом — массой повалили внутрь. Все они бросили свои цели и потекли через двор. Сотни жёлтых огней уставились в одну точку. Источник силы манил их, и больше ничего не имело значения.
Они начали строиться.
Передние ряды падали на четвереньки, следующие карабкались на спины первых, третьи — на вторых. Живая лестница росла со скоростью, которую ни один разумный человек не мог бы и представить. Те, кто лежал в основании, трещали под весом, но держались.
— КАРЦ! АФИНА! ОСНОВАНИЕ! — рявкнул я, пытаясь пробиться вперёд. — РУШЬ ЕГО!
Лис ударил пламенем в нижний ярус пирамиды. Огонь облизал ноги первых гулей, мясо потемнело, обуглилось — и пирамида устояла. Афина была слишком далеко и не могла помочь.
Чёрт.
Актриса взлетала всё выше. Оттолкнулась воздушным импульсом и пошла по крутой дуге — пять метров… двенадцать. Я выдохнул. Уходит.
В этот момент что-то пробило остатки южной стены, как живой таран. Камни разлетелись веером, и в образовавшейся дыре появился Генерал.
Его сложно было назвать тварью. Вблизи он выглядел… как конструкция.
Три с лишним метра в высоту, сгорбленный под собственным весом. Позвоночник выгнут, лопатки выпирали сквозь разорванную кожу. Пальцы на правой руке срослись в единую костяную лопату. Голова сидела низко, почти без шеи. Его глаза моментально нашли Актрису в воздухе.
Карц рванул с фланга и выпустил белый конус прямо в морду Генерала.
Пламя ударило… и просто стекло по выпирающим костям, как вода по жирному котлу. Шерсть на правой стороне морды Сухого обуглилась, но он даже не повернул головы.
Голод тащил его к рыси.
Генерал взлетел на вершину живой лестницы.
Я подпрыгнул, по привычке используя «Лёгкий шаг», намереваясь дать Актрисе время, но тут же ошарашенно рухнул на землю — навыков воздуха у меня не осталось.
У меня вообще не осталось навыков.
Гули приняли вес Генерала и перераспределили его вниз по цепочке — пирамида качнулась и устояла. Борис оказался на уровне, где Актриса ещё не успела набрать вторую высоту.
Челюсти сомкнулись на заднем бедре рыси, и она взвыла. Из неё вырвался высокий короткий звук.
— РВИ ВВЕРХ, АКТРИСА, ВВЕРХ! — я заорал со всей силы, что у меня оставалась.
Актриса дёрнулась всем телом.
Борис отказался разжать челюсти — удержал захват до последнего, и кожа на бедре под натяжением лопнула. Серебряная кровь хлынула вниз — капли загорались серебром в полёте, и часть из них долетала до земли, прожигая на гулях чёрные точки.
Часть капель Борис собрал ртом.
Я заорал. Из горла вырвался звук, какого никто от меня прежде не слышал — что-то первобытное рвалось наружу. Уже бежал к пирамиде, отсекая ножом гулей с фланга, как сверху что-то ударило.
ШШШШРАХ!
Воздух над северной частью двора уплотнился в один прозрачный таран длиной метров в пятнадцать, и эта сила камнем рухнула на Генерала.
Следом за этой мощью шёл сам Режиссёр — за его телом текла грива из чистого ветра.
Старший брат услышал крик сестры.
Мощь стихии ударила Генерала в плечо и должна была снести его с пирамиды.
Должна была.
Он изогнулся в воздухе под углом, который человеческая анатомия не предполагала. Корпус ушёл вбок, удар прошёл вскользь и срубил только верхний ряд живой лестницы. Самого Бориса встряхнуло, перевернуло в воздухе один раз, и в момент, когда Режиссёр пролетал мимо него с инерцией собственного броска, Генерал ударил. Левой рукой, той, что с обычными пальцами. Поймал Режиссёра за переднюю лапу и сжал.
— МММРАААААУ!
Брат взвыл глубоким утробным звуком. Альфа Ветра развернулся в воздухе и выпустил мощное воздушное лезвие в морду Сухого. Оно вошло в правую щёку Генерала, рассекло её до кости и вышло у скулы, обнажив зубы и десну.
Хват разжался.
Режиссёр рванул лапу из костяной хватки. Кость хрустнула снова.
— УЛЕТАЙТЕ, МАТЬ ВАШУ! — заорал я.
Брат ушёл вверх. Сестра уже ждала его в двадцати метрах над ним — её серебряный кокон мерцал короткими волнами, она медленно спускалась, и Режиссёр подхватил Актрису потоком ветра, лишь на секунду оглянувшись на меня.
В его взгляде стояла печаль.
Хоть серебряная кровь и текла с обеих Альф, они всё же смогли полететь. Вдоль южного склона, всё выше, к серой пелене облаков над лесом. Я задрал голову, не отпуская ножа, и смотрел, как два серебристых силуэта тают в предрассветном солнце.
Живы!
Я опустил взгляд.
Генерал уже стоял на земле, из рассечённой щеки текла чёрная кровь, смешанная с серебром. Челюсть болталась, удерживаясь только на одной стороне. Лопата правой руки висела вдоль корпуса. Тварь медленно подняла голову и слизнула с собственной груди серебряные капли.
И начала меняться прямо у меня на глазах.
Щека медленно стянулась — мышцы под кожей перестраивались, и рана закрывалась изнутри. Челюсть встала на место. Костяная лопата наросла ещё на ладонь, пальцы спаялись плотнее. Бугры мышц на плечах раздались, разорвав в новых местах остатки кожи. Каждый позвонок с тяжёлым сухим щелчком выпрямился.
Тварь выросла ещё на полголовы.
Когда она закончила, в ней было уже почти четыре метра.
Кровь двух Альф пошла в дело.
Борис был сильнейшим из Генералов, но сейчас он стал чем-то иным — тенью того, что жрало Первородных в Расколе.
Жёлтые глаза опустились, и в этот момент армия мертвецов замерла и отошла от меня.
Я узнал этот взгляд. Так на меня смотрел Режиссёр в первое утро после пакта, когда оценивал моё место в новой иерархии.
Борис шагнул с обрушенной пирамиды гулей, и двор словно прогнулся под его ступнёй.
Я перехватил нож в обратный хват и опустил вес на правую ногу. Если он прыгнет, уйду влево — лопата у него с правой стороны, а левая рука работает через корпус, медленнее.
Борис сделал ещё шаг и вдруг резко остановился.
Глаза, секунду назад смотревшие прямо на меня, дрогнули. Голова медленно повернулась в сторону — взгляд ушёл дальше, в центр двора. Голод сменился чем-то фокусированным. Тварь нашла что-то важнее меня.
Мою грудь сдавило раньше, чем я успел понять причину.
В центре стояла главная изба с толстыми брёвнами стен. Окна были закрыты ставнями изнутри, дверь укреплена железными полосами.
А внутри у колыбели стоит Лана. И тигрята.
Север!
Борис чуял его!
И всё же мой сын был чистым источником стихийной силы, в которой Альфы плавали с момента творения.
Борис только что отведал крови двух Альф Ветра. Его мозг настроился на резонанс этой силы.
Я сделал шаг в сторону Генерала, и в эту секунду по двору прошла волна.
Воздух дрогнул, как вода в кружке, если рядом ударить кулаком по столу. Меня качнуло. Карц припал к земле, прижал уши и зашипел. Гули на мгновение замерли, все до последнего, и в этом мгновении я успел понять, что Борис отдал приказ.
От основной массы орды отделились двое.
Такие же, как Виола, только эти крупнее. Из них отовсюду росли костяные клинки — из плеч, локтей и бедер, прорезая кожу длинными хребтами. Один был выше Виолы на голову, второй ниже, но плотнее, с мощной грудной клеткой, в которой при дыхании что-то лязгало.
Они двинулись по двору, минуя ополченцев. Первый элитный гуль пробежал в трёх метрах от Раннера, тот дрался сразу с пятью и успел лишь замахнуться мечом — гуль даже не повернул головы. Прошёл как мимо камня. Цели у него были другие.
Они взлетели на стены.
Первый вонзил передние лапы в брёвна ближайшего сруба, оттолкнулся задними и пошёл по вертикали. Второй полез следом. Они скользили и перепрыгивали с крыши на крышу.
Главная изба стояла в восьмидесяти метрах по прямой.
Генерал стоял на том же месте. Его глаза вернулись на меня и смотрели спокойно, тем же взглядом, что и секунду назад. Он не хотел драться со мной прямо сейчас. Стоял здесь, чтобы я остался с ним. Чтобы отвлёкся на главную угрозу и оставил сына.
Тёмная эссенция хлынула в меня одной густой волной.
Кости предплечий лопнули и вышли через кожу длинными чёрными лезвиями. Лопатки растолкались в стороны, из-под них поднялись бугристые пластины хитина. Челюсть вытянулась, верхние зубы удлинились, и рот налился густой чёрной слюной. Кожа на руках потемнела до угольного цвета и покрылась мелкой хитиновой чешуёй, которая выходила изнутри.
Я вырос.
— ГХРРРРРРРРРРА, — звук, который вырвался из горла, человеку не принадлежал.
Рванул вперёд.
Лезвия пустоты вошли в первого гуля и вышли из спины второго, проткнув обоих одним движением. Выдернул руки на ходу, прорубил третьего вертикальным ударом сверху и разнёс на две половины четвёртого. Тело двигалось само, и каждый шаг на два метра сокращал дистанцию до семьи.
В этот момент Борис двинулся.
Тварь подняла левую руку с тем же выверенным жестом, и по двору снова прошла беззвучная волна. Гнилая масса, расступившаяся было передо мной, развернулась в одну точку.
Полсотни тварей хлынули на меня со всех сторон одновременно.
Я успел сделать ещё два шага и срубить шестую тварь, прежде чем масса накрыла меня.
Гули навалились со всех сторон. Я взорвался ледяным панцирем, вырезав сразу троих, бил лезвиями пустоты, и каждый удар разрывал по две туши за раз, но твари наваливались быстрее, чем я успевал.
Гниющие пальцы цеплялись за хитиновые пластины на моих плечах, за лезвия, за выпирающие позвонки на спине. Кто-то сомкнул зубы у меня на бедре — хитин держал, и зубы только сломались о новую кожу, но тварь повисла на мне мёртвым грузом. Сверху прыгнул следующий гуль, потом ещё один, и ещё.
Меня похоронило.
Надо мной поднялась целая гора тел метра в два высотой, а я лежал на земле. Зубы рвали моё тело отовсюду — кровь сочилась из десятка мест.
В какой-то момент между двумя тушами образовалась щель — и я увидел избу.
Те две элиты висели на восточной стене и методично выбивали ставни верхнего окна. Один из них уже просунул костяной коготь между створками и тянул раму на себя. Я слышал короткий крик Раннера. Слышал рык тигрят изнутри. Как Лана крикнула что-то.
Всё человеческое внутри меня перестало существовать.
То, что поднялось, шло из ядра, из Спектра, и оно было больше моего тела и этой горы тварей, больше всего двора и всей этой ночи.
Это была одна простая ярость.
Я одновременно ударил обеими руками снизу вверх.
Лезвия прошли через гниющую массу, как раскалённые штыки через сало. Гулей надо мной разорвало изнутри. Чёрная кровь и куски плоти фонтаном полетели во все стороны — мокрые ошмётки шлёпались о стены ближайших срубов и черепицу крыш. Гора надо мной взорвалась пламенем огненного зверя.
Из раздвоенной челюсти вырвался вибрирующий стрёкот, от которого у ближайших гулей лопнули барабанные перепонки.
Хитиновые пластины на плечах раздались, и от тела пошла волна тяжёлой ауры, вдавливающая гнилое мясо в гранит двора.
Я повернул голову к избе.
Пока меня прессовала орда, Борис уже сместился через двор. Сейчас Генерал перекрывал собой прямой путь к Северу.
На крыльце избы трещало дерево.
Лана услышала, как треснули ставни верхнего окна.
За треском последовал жадный хрип твари.
Пантера одним движением встала с табурета у колыбели. Меч, лежавший до этого момента поперёк её колен, поднялся в правую руку.
Север не спал, но и не кричал. Дитё дышало ровно, тёмный пушок на его макушке шевелился от тёплого воздуха, идущего от огненного тигра в углу.
Зверь коротко рыкнул и встал слева от колыбели. Ветряной встал справа. Обе молодые Альфы поняли всё задолго до того, как раздался первый треск.
Ставни с грохотом провалились внутрь, и в проём свалилось тело первой твари.
Элитный гуль приземлился на пол спальни и тут же выпрямился во весь рост.
Лана шагнула вперёд и закрыла собой ребёнка.
Гуль прыгнул.
Меч пошёл снизу вверх, ловя тварь в полёте. Лезвие вошло в гниющую плоть под рёбрами и прорубило вверх — Лана довела удар до плеча, рассекая тушу до самого хребта. Гуль повалился вперёд, продолжая тянуть к ней костяные клинки даже на лету. Один прошёл мимо её плеча, второй вспорол бок, от рёбер до тазовой кости.
Хлынула кровь.
Лана вырвала меч из туши и отступила на полшага, прикрывая колыбель спиной. Тварь у её ног продолжала шевелить пальцами, и пантера ударила сапогом в висок, вкладывая всю силу оборотня и окончательно ломая череп.
В разбитое окно влез второй элитный гуль.
Этот спустился по стене аккуратнее, чем его собрат, и приземлился у дальней стены спальни, оценивая обстановку.
Гуль рванулся к ребёнку, и раненная мать не успевала сорвать эту атаку.
Огненный тигрёнок прыгнул и ударил гуля в бок — из его пасти вырвалась плотная струя пламени, которая хлестнула тварь прямо в лицо. Кожа на морде гуля начала плавиться, обнажая костяную челюсть. Тварь зашипела и взмахнула рукой.
Удар пришёлся тигрёнку в грудь.
Подростка швырнуло через всю спальню, и он с глухим звуком ударился о бревенчатую стену. Пол прогнулся. Ветряной зашипел, развернул хвост, и из его пасти вышел узкий направленный поток воздуха, который ударил мертвеца по ногам. Колени твари подломились в обратную сторону.
Огненный поднялся и прихромал обратно к колыбели. Он встал плечом к плечу с братом, и обе Альфы одновременно повернулись к гулю.
В этот момент Лана ахнула — глаза сына обволокло чёрным туманом.
И тигрята ударили вместе.
Из пасти огненного пошёл белый огонь, из пасти ветряного — сжатый поток воздуха. Ветер сработал как кузнечные меха, мгновенно разгоняя температуру пламени до точки плавления камня.
Струя ударила тварь в грудь и прошла насквозь, выжигая в нём дыру размером с арбуз. Края раны мгновенно обуглились, не проронив ни капли крови.
Гуль рухнул на колени.
Меч пантеры пошёл по широкой дуге и одним ударом снёс голову — та покатилась к разбитому окну, оставляя за собой чёрный след.
Спальня замерла.
Лана опустила меч. Бок у неё горел, рубаха потемнела, кровь текла по бедру внутрь сапога. Пантера прижала ладонь к ране и почувствовала, как из-под пальцев толчками выходит что-то горячее. Меч вдруг показался ей вдвое тяжелее, чем минуту назад.
Колено подломилось.
Лана села на пол у самой колыбели. Огненный тигрёнок подковылял к ней и потёрся мордой об её локоть. Ветряной встал у двери спальни и низко зарычал.
Послышался очередной удар — кто-то выламывал входную дверь снаружи.
Пантера зажмурилась. Перевернулась на бок, перенесла вес на здоровую сторону, и медленно поднялась обратно на колени. Меч ей нести было нечем — правая рука отказывалась держать рукоять.
Лана выдохнула — её кожа потемнела, спина выгнулась, пальцы вытянулись в когти.
Через пару секунд у колыбели стояла крупная пантера с глубоким разрезом во весь бок, который в зверином теле затягивался гораздо быстрее.
Дверь разлетелась в щепки.
Пантера зарычала и пошла к лестнице.
В этот же момент во дворе я ударил Бориса сзади.
Рассчитывал на быстрый разрез. Левая рука пошла снизу вверх, целя в открытый бок Генерала — туда, где туша других тварей разваливалась в одно движение. Правая шла следом, перехватом, чтобы рубануть по горлу.
Лезвие пустоты вошло в грудную клетку Бориса…
И остановилось.
Я почувствовал, что мясо плотнее любого живого мяса, плотнее даже моего хитина. Клинок прошёл всего на ладонь и во что-то упёрся. Кровь Альф уплотнила его мышечные слои до состояния, в котором они стали ближе к камню, чем к плоти.
Борис «улыбнулся». Челюсти разошлись шире обычного.
Костяная лопата перехватила моё левое предплечье, костяные пальцы сомкнулись на хитине — мои собственные пластины пошли трещинами.
Генерал врезал мне в грудь.
Плотности этого удара хватило бы на то, чтобы пробить железную дверь. Защита на грудной клетке треснула крест-накрест, и я почувствовал, как одно из рёбер сломалось. Меня сорвало с места — я пролетел через двор спиной вперёд, и врезался в стену ближайшего сруба с такой силой, что прогнулись брёвна.
Я съехал по стене.
— Кха… — изо рта хлынула кровь. Я закашлялся, грудная клетка горела. Левая рука повисла вдоль тела, хитиновые пластины на ней висели обломками, удерживаясь только на чёрной коже.
Я поднял голову.
Тварь шагнула обратно к избе.
Попытался подняться.
Колени совсем не держали.
В этот момент мне пришло осознание — в прямом столкновении я проигрываю.
Лишь успел подняться на одно колено, когда между Борисом и крыльцом избы вылетела фигура.
Пока я отлетал спиной в стену сруба, Раннер пробил себе путь через двор. Он в полный рост встал перед Генералом, Инферно стоял у его правой ноги, и оба они с холодным спокойствием смотрели на эту четырёхметровую тушу.
Гладиатор положил ладонь на гриву верного зверя.
Я уже видел это движение — в финальном бою с Сайраком, когда Раннер сливался со своим львом в единую форму.
Но Генерал их увидел, сделал один длинный, резкий шаг через двор, и расстояние, которое у нормального бойца забрало бы три прыжка, у Сухого забрало всего одно движение. Борис вцепился в Раннера и оторвал гладиатора от Инферно за секунду до того, как ритуал слияния замкнулся.
Раннера вырвало изо льва ревущим пламенем.
Инферно взвыл. Хозяин тоже закричал. Борис держал его на вытянутой руке — пальцы медленно сжимались на шее гладиатора, словно тварь пыталась запомнить, как именно она его сломает.
Потом Борис размахнулся…
И отшвырнул Раннера через двор.
Тело воина пролетело метров пятнадцать и врезалось в камень у разрушенной южной стены. Я услышал, как сломались кости.
Раннер не пошевелился.
Инферно даже не понял, что случилось — а Сухой уже ударил его своей костяной лопатой.
Удар попал в спину. Лев коротко заскулил и больше не встал.
Тварь развернулась к крыльцу избы.
Я лежал у стены сруба, сплёвывая кровь.
Краем уха слышал, как за соседними домами, отмахиваясь от гулей, хрипит Куц. Слышал, как арбалет Зои бьётся о чью-то костяную башку. Видел, как на моих глазах погиб сокол Майры, а сама она сбежала куда-то в лес. Ополчение умирало, и кто-то начал бежать…
Мои люди до конца держали свои метры земли. Почти все.
А потом гули вокруг нас остановились.
Гнилая масса встала в плотные неподвижные круги вокруг каждой точки сопротивления.
Они нас додавили.
Двор погрузился в тишину.
Я слышал только хриплое дыхание Инферно у крыльца. С южного пролома доносилось чавканье — гнилые челюсти продолжали методично есть тех ополченцев, кто упал и уже давно не шевелился.
Изнутри избы донёсся короткий гортанный рёв пантеры.
Повернул голову в сторону, где остался Стёпа.
Парень лежал на стене, под прикрытием Мираны, в той самой луже собственной крови, в которой я его оставил. Над ними мерцала тонкая плёнка — маскировка запаха Красавчика, который сидел рядом со Стёпой и держал прикрытие на последних остатках своего резерва.
В лазарете все ещё были живы — спасибо Актрисе. Я слышал короткие движения. Тимка, может быть. Лина. Ирма. Ника. Дамир. Григор — если ещё дышал.
Резервов у меня не осталось. Все питомцы вымотаны, стихийной силы почти не осталось.
Часть стаи уничтожена…
Я смотрел на Генерала и понимал, что весь этот двор, и эти стены, и деревня… люди, которых мы сюда привели — всё это сейчас, на моих глазах, забирает у меня одна тварь, которую я не могу остановить.
Сплюнул чёрную кровь на гранит и поднялся до конца.
Ну уж нет…
Я отказываюсь принимать этот факт. И не собираюсь сегодня умирать.
— ГРООООООООООООООООООООООР!!!
Я едва ли стоял на ногах, когда сквозь южный пролом с рёвом влетел трёхглавый зверь.
Туша размером с быка на полном ходу ворвалась во двор, и каждая из трёх голов выбирала себе отдельную цель.
Левая, угольно-чёрная, с глазами цвета остывшего шлака, на бегу выдохнула чёрный туман и накрыла им ближайшую группу гулей. Через секунду оттуда повалились обескровленные тела с пустыми глазами.
Правая голова, с инеем на ноздрях, коротко выдохнула и покрыла десяток гулей ледяной коркой — те застыли в позах последнего движения.
Центральная, с красными прожилками в глазных белках, вязким веером выплюнула обволакивающее пламя прямо в гниющее мясо.
На спине цербера, в полный рост, с обнажённым торсом, сидел Рик.
Тот самый.
Хорст давно ушёл на Юг, и я, если честно, на его возвращение уже не рассчитывал.
В груди у меня что-то отпустило.
Капитан успел.
В пролом хлынули Южане.
Их было около двадцати. Прямо передо мной скользнула гигантская тварь в три человеческих роста, с роговыми чешуйками медно-красного оттенка. Она нырнула в кладку обрушенной стены и через миг выскочила в десяти метрах позади гуля, выныривая из-под земли как из воды. Сомкнула челюсти на шее твари и утянула её внутрь.
Слева пронёсся конь, его грива состояла из кристаллических осколков, переливающихся радугой. При каждом ударе копыт о гранит он высекал короткие синие разряды — они прыгали на гулей, оставляя в груди дымящиеся провалы.
С крыши соседнего сруба сошёл какой-то огромный жук, с роговым шипом во весь корпус. Он врезался в плотную группу гулей у баррикады, проткнул сразу троих и потащил их на себе через двор.
Над крышами раздался протяжный клёкот.
Я задрал голову, и Зверомор отозвался горловым звуком — звериное проявление настоящей радости.
С серого утреннего неба пикировала мантикора. Огромная, с крепкой шкурой и кожистыми крыльями в пол-двора шириной, она несла на себе Нойса. Скорпионий хвост выгнулся и хлестнул вниз.
Кислотный яд ударил из жала и растёкся по плотным рядам гулей зеленоватым дождём.
Тёмная плоть пузырилась, и через десять секунд там остался только дымящийся кратер из дёргающихся обрубков.
Я выпрямился. При каждом вдохе на груди трещал хитин. Левая рука отозвалась глухой пульсацией. Мне нужно было время, что организм Зверомора залатал полученный урон.
Через пролом пешком вошёл Барут.
Я узнал его раньше, чем разглядел лицо. Четверо Мастеров с тяжёлыми ростовыми щитами образовали живой коридор. Барут шёл прямо к моей избе. Он понял всё с одного взгляда, прежде чем кто-либо успел ему что-то сказать.
— Барут!
Из моего горла это вышло низким горловым переливом, но торговец услышал и поднял на меня глаза.
— ИЗБА! — рявкнул он своим Мастерам, и щитоносцы замкнулись в круг.
Между мной и Борисом скользнула женская фигура.
Вся её кожа оказалась тёмной, перетекающей в плотную базальтовую корку — пористая чёрная порода с тонкими огненными прожилками, проступавшими в местах сгибов. Она была босиком, в коротких кожаных штанах и в грудной перевязи, и перемещалась через двор огромными прыжками.
Её длинные тёмные волосы хлёстким полотном развевались за ней. Лицо у неё было резкое, скуластое, с прямым носом. На правом виске виднелся тонкий старый шрам.
Я не знал, кто эта девушка.
Рядом с ней бежала шестилапая песчаная гончая высотой мне до колена, с золотистой шерстью и расщеплённой пастью.
— Кара! ЛЕВЫЙ ФЛАНГ! — прокричал ей Рик через двор. — ОНИ К ИЗБЕ ИДУТ!
— Сирка! — рявкнула девушка своему питомцу и коротко мотнула головой. Базальт на её плечах мгновенно потемнел до угольно-чёрного, а огненные прожилки заработали ярче. Она пошла прямо на двух элитных гулей, которые не успели уйти.
Первый из них замахнулся костяной пластиной плеча.
Кара с разворотом нырнула под удар и коротко ударила прямым правым в грудь — без замаха, с близкой дистанции. Гнилая грудная клетка прогнулась, и я услышал, как всё внутри сломалось за один удар — рёбра, позвоночник с обратной стороны, всё разом. Тварь сложилась пополам. Кара тут же шагнула в сторону, разворачиваясь ко второму гулю.
Сирка впилась в щиколотку первой твари и одним рывком вырвала ей сухожилия.
Второй уже шёл на Кару. Костяной клинок взлетел к её шее по горизонтальной дуге. Она присела. Лезвие прошло над волосами, и Кара ударила гуля локтем в висок прямо из приседа. Базальтовый локоть вошёл в череп с хрустом разбиваемого пустого арбуза. Гуль упал на колено. Девушка уже разворачивалась на левой ноге, вынося правую в высокий удар стопой через разворот корпуса. Нога впечаталась в нижнюю челюсть.
Голова сорвалась с позвоночника и улетела через двор, шлёпнувшись о черепицу крыши соседнего сруба. В это время Сирка разорвала ещё одного элитного гуля — вырвала позвоночник через глотку.
Кара выпрямилась, поправила волосы тыльной стороной запястья, и посмотрела на Бориса.
Генерал не ожидал подкрепления, и эти несколько секунд стали для него полной неожиданностью. Он повернулся к Каре.
Девушка шла на него, как боксёр на ринг. Расслабленно, мелкими шагами, держа корпус в полуразвороте, но уже подняла кулаки до уровня скул. Кожа разогрелась до тёмно-красного.
— Эй, дохляк, — она сказала это Сухому Генералу так, словно он был знакомым с рынка. — Давай-ка потанцуем.
Борис взревел и ударил первым.
Костяная лопата пошла сверху вниз, целя Каре в голову. По скорости эта тварь была быстрее любого человека, и генерал вложил в этот удар вес всех своих четырёх метров.
Кара ушла с линии атаки всего одним боковым шагом.
Лопата прошла мимо её плеча в каких-то пяти сантиметрах и врезалась в землю двора с такой силой, что та вздыбилась вулканом. Девушка уже стояла внутри замаха Бориса, в той зоне, где…
Смогла начать.
Правый прямой в грудь — без замаха, костяшки в гнилое мясо. Сразу левый боковой в ту же точку. Серия из двух. На груди Сухого появилась первая вмятина размером с её кулак. Кара уже разрывала дистанцию назад, потому что в эту секунду Борис контратаковал левой.
Ладонь прошла там, где её голова была мгновение назад.
Борис работал левой так же быстро, как правой, только удар у него получался кулаком размером с моё колено, и при этом со скоростью обычного человеческого хука.
Кара под этот хук нырнула, провалила его в пустоту, и ушла в правый низкий боковой удар.
Он пришёлся точно в подколенный сгиб.
Базальтовая голень Кары вошла в сухожилие Сухого Генерала, и нога твари коротко дёрнулась. Девушка уже выходила из удара, уводя корпус влево, и в этот момент Сирка впилась Борису в стопу. Она одним рывком оторвала кусок.
Генерал качнулся.
Сию же секунду Барут пинком распахнул дверь избы и исчез внутри, а через секунду выскочил обратно.
В левой руке он нёс Севера, прижимая его к плечу. Сын молчал. Следом выскочили оба тигрёнка. Огненный хромал на переднюю лапу, ветряной шёл, прижавшись к ноге Барута.
Последней из избы вышла Лана.
Она шла на четырёх лапах, в форме пантеры, с затягивающейся на боку раной. Регенерация оборотня работала на порядок лучше, чем моя.
Что-то горячее поднялось в груди и подкатило под горло. Друг вытащил их.
Я выпрямился в полный рост. Меня ещё шатало, но левая рука уже шевелилась, а ребро затягивалось.
Торговец уже бежал через двор к Рику, под прикрытием четырёх щитоносцев.
Кара танцевала вокруг Бориса с такой скоростью, что Генерал едва ли успевал поворачивать к ней голову, и каждый его удар уходил мимо.
Наконец, я ощутил лезвие пустоты на левой руке и сделал шаг к Борису.
В эту секунду двор вспыхнул мясорубкой.
За спиной Рика проступил тот самый трёхметровый призрак с руками толщиной в бревно. Аватар какой-то обезьяны. В прошлый раз Рик ударил меня ладонью в грудь и впечатал в стену оврага.
Сейчас южанин пробил гниющий череп ближайшего гуля голым кулаком. Тварь сложилась пополам, и Рик, идя сквозь орду, той же рукой свернул шею следующему. За ним шёл цербер — три его головы выбирали цели абсолютно хаотично, без какого-либо порядка.
Они стирали орду слоями.
За спиной южанин проступил второй аватар — Саламандра. Призрачное тело ящера с чешуёй цвета расплавленного металла обвило его невидимым коконом, и в тот же миг цербер выдохнул вязкий веер пламени центральной головой. Огонь перед Риком расступился, как вода перед носом корабля, а гулей вокруг него превратило в горящие столбы.
В этот момент из разбитых дверей лазарета выскочили брат с сестрой.
Дамир врубился во фланг орды. Парень держал в руках топор, и удар у него вышел чистый — лезвие по самый обух вошло гулю в висок. Волк растворился в тени и через секунду материализовался за спиной второй твари, перегрызая ей шейные позвонки.
За Дамиром шла Лина.
С коротким охотничьим луком в руках, она встала боком к двери, и отпустила тетиву. Стрела вошла гулю в глаз с тридцати шагов.
Я пошёл быстрее.
Над двором раздался протяжный клёкот Урвии. Мантикора заходила на второй круг, и Нойс коротким сигналом руки направил хвост в плотную группу гулей у пролома. Кислотный дождь накрыл их с воздуха.
Песчаный Полоз нырял из-под земли и утаскивал тварей одну за другой. Множество диковинных тварей потрошили армию Генерала.
В эту секунду за спиной Рика проступил четвёртый аватар.
В Каменке я его не видел.
За плечами южанина соткался призрачный силуэт чудовища такого размера, о существовании которого я даже не предполагал — длинное тело с десятками щупалец, массивной головой без глаз и с гигантской пастью с сотнями мелких клыков. Это походило на Левиафана.
Силуэт оказался размером во весь двор, и Рик резко развёл обе руки в стороны.
Из земли вырвались десятки призрачных щупалец.
Они обвили ближайших гулей и разорвали их пополам. Тёмная плоть лопалась. Больше половины оставшихся тварей превратилась в кашу. Щупальца втянулись обратно так же беззвучно, как вышли.
Рик опустил руки. Его шатнуло, и цербер подставил плечо под бок хозяина.
Левиафан забрал у него слишком много сил.
Я перевёл взгляд на центр.
Кара зашла на новую серию.
Короткий прямой. Сразу рубящий сбоку. Она методично вбивала базальтовые кулаки в опущенную морду твари. Один из костяных наростов на плече Бориса хрустнул и осыпался.
Хорошо. Она ломала его структуру.
Но Генерал наконец-то начал принимать девушку всерьёз.
Изуродованная рука пошла по широкой горизонтальной дуге — удар, который размазал бы любого человека по стене. Кара рухнула на спину, пропуская смерть в сантиметрах над грудью, перекатилась через лопатки и пружиной взмыла на ноги.
Сирка с рычанием повисла на бедре монстра, отвлекая его на долю секунды. Этого хватило.
Вся масса девушки ушла в удар стопой с разворота. Базальтовая пятка впечаталась Борису в висок со звуком рухнувшего дубового ствола. Голову Генерала мотнуло, но толстые шейные позвонки выдержали. Тварь даже не пошатнулась.
Борис медленно повернул морду. В жёлтых глазах больше не было тупого голода.
Он попёр на неё. Левая когтистая ладонь, правый костяной тесак — удары сыпались сплошным градом, закрывая сектора. Кара ушла в глухую оборону.
БАХ! БАХ! БАХ!
Базальтовые предплечья со звоном принимали мощнейшие удары, искры летели во все стороны. Девушку теснило назад.
Проваливая очередной выпад твари, она нырнула под левую руку Бориса и пробила жесточайший удар снизу вверх, вкладывая в него вес всего тела, прямо под плавающие рёбра. Каменный кулак ушёл в гнилое мясо по самое запястье.
Генерала согнуло пополам. Кара тут же добавила коленом в опущенную челюсть. Кость хрустнула, кусок нижней челюсти отлетел в сторону, ударившись о стену сруба.
Она отскочила на три шага, тяжело дыша. Базальт раскалился до оранжевого свечения.
Борис медленно выпрямился. С выбитой челюстью, проломленной грудью и сочащимся боком, он стоял так же твёрдо, как и минуту назад.
Я рванул к ним. Пятнадцать метров. Зверомор внутри меня выжимал из мышц всё. Надо успеть.
Но Кара пошла в атаку раньше.
Отвлекающий прямой. Шаг. И её коронный приём. Вся масса тела, усиленная броней, ушла в прыжок с разворотом. Удар чудовищной кинетической силы.
В зазоре между её прыжком и ударом у Бориса было полсекунды. И тварь шагнула прямо в этот зазор.
Удар ногой вмял грудину Генерала на добрый десяток сантиметров. Любой живой организм от такого сложился бы пополам с разорванными лёгкими. Но Борис просто принял этот удар на себя — пожертвовал грудной клеткой ради одной цели.
Он провернул правую руку в ту же секунду. Костяная лопата легла плашмя и, как гигантская бейсбольная бита, ударила висящую в воздухе Кару наотмашь.
Раздался оглушительный треск.
Броня взорвалась каменной крошкой. Тело девушки просто смело. Её швырнуло через двор, как сломанную куклу.
Она впечаталась в сруб колодца спиной, сползла вниз и замерла у основания. Рука вывернута, голова безвольно откинута набок.
— КАРААААА!
Крик Рика резанул по ушам. Сирка сорвалась с места, заскулила, и бросилась к хозяйке.
Я успел заметить, как слабо поднимается грудь девушки. Жива.
Борис развернулся в её сторону.
И тут передо мной встал Рик.
Южанин шагнул в линию между Борисом и сестрой, а цербер встал с ним рядом. Три головы синхронно повернулись к гулю, и из всех трёх пастей одновременно пошёл рёв.
— ГРРООООООООООООАР!
Я шагнул следом и встал по правую руку от Рика.
Южанин повернул ко мне голову и посмотрел снизу вверх.
Уголки его губ дрогнули в улыбке.
— Ну что, Сибиряк, — ровно сказал Рик. — Ты готов отомстить?
Я смотрел на него секунду и не понимал, что только что услышал.
Сибиряк…
Никто в этом мире не знал, кем я был раньше. Никто не мог назвать меня словом из того, прежнего мира. Слово «Сибиряк» в этой реальности значения не имело — оно работало только для тех, кто пришёл оттуда.
Я медленно кивнул, принимая этот факт.
Рик усмехнулся краешком губ. Мы оба всё поняли ещё там, на тракте, но сейчас, перед лицом этой твари, слова из прошлой жизни прозвучали как закреплённый договор. Мы с ним из одного теста.
Цербер выдохнул всеми тремя пастями одновременно — туман, лёд, пламя сошлись в один концентрированный поток и ударили по твари.
Я двинулся.
Моё лезвие пустоты нашло свою траекторию справа — там, куда Борис разворачивался. Ноги несли меня вперёд с убийственной скоростью.
Рик ударил в лоб.
Южанин пёр на Генерала, как ледокол, а цербер стелился по правую руку от него. За плечами Рика вновь вырос Краб с Коралловых рифов — полупрозрачный гигант цвета морской волны. Его призрачные клешни, каждая размером с кузнечную наковальню, раскрылись, создавая перед хозяином абсолютный щит.
Борис принял вызов. Костяная лопата рухнула на южанина — тот самый удар, что секундой ранее едва не переломил Кару пополам.
Призрачные клешни с гулким металлическим лязгом сомкнулись на летящей кости. Удар, способный расколоть крепостные ворота, завяз в фантомной хватке. Рик просел под чудовищным давлением, но стена устояла.
А я уже был под правым боком.
Лезвие вошло снизу вверх, точно под мышку твари — туда, где массивный плечевой сустав не прикрывала костяная броня. Клинок прошил мясо по самый локоть. Я с силой провернул, разрывая связки изнутри, и с хрустом выдернул лезвие. Чёрная кровь ударила тугим фонтаном. Правая рука Бориса дрогнула и заметно просела — сустав был критически поврежден.
Слева возник Карц.
Узкий конус белого пламени ударил Генералу в открытый бок. Задубевшая плоть вспыхнула, обнажая обугленные рёбра. Лис тут же отскочил, экономя тающий резерв, и начал заходить на новую цель.
Серый цербер не отставал. Три пасти вновь выдохнули. Чёрный туман поглотил ноги твари. Лёд намертво сковал правое колено Генерала коркой толщиной в палец. А пламя хлестнуло по груди, въедаясь в раны и выжигая скверну прямо под кожей.
Затем с крыши сорвалась Афина.
Я почувствовал её ментальный рывок за мгновение до удара. Тигрица обрушилась Генералу на загривок. Её «Доспех Катаклизма» ревел в полную силу — белое пламя и сжатый воздух слились в единый шторм. Ядовитые когти вонзились в шею монстра от затылка до самых лопаток, вспарывая плоть, как десятки раскалённых бритв.
— РРРРАААААОООООР!
Борис взревел. Впервые за эту ночь в его первобытном рыке прорезалась настоящая боль. Хвалёная регенерация Сухого захлебнулась. Разорванная подмышка, выжженный бок, скованное льдом колено и исполосованная спина — урон сыпался со всех сторон, и гнилая плоть просто не успевала срастаться.
Я зашёл на второй круг.
Целью стало то самое правое колено. Броня там стала хрупкой от перепада температур. Лезвие вошло под коленный сгиб. Короткий рывок вбок — и главное сухожилие лопнуло со звуком порванной корабельной снасти. Нога Бориса подкосилась, заставив его перенести весь вес на левую сторону.
Рик не упустил момент.
Призрачный Краб за его спиной растаял, уступая место Горному Титану. Силуэт обезьяны с руками-брёвнами повторил движение хозяина. Рик пробил короткий, вкручивающийся удар ладонью прямо в живот Генерала.
Фантомный кулак вошёл в цель. Бориса сложило пополам с влажным хряском — так хрипит бык, получивший обухом в брюхо. Его костяная лопата бессильно опустилась, открывая шею.
Карц немедленно выжег в ней сквозную дыру размером с кулак.
— МАКС, В СТОРОНУ! — раздался крик Нойса. К нам уже пикировала Урвия. Я отпрыгнул назад, давая мантикоре пространство.
Зверь зашёл идеально. Гладиатор вскинул руку, и хвост хлестнул вперёд, с пугающей точностью вбивая жало в открытый плечевой сустав.
Мантикора зависла на долю секунды, вкачивая под кожу монстра толстую струю концентрированной кислоты. Зелёная слизь мгновенно расплавила суставную сумку изнутри. Кожа Бориса вздулась гроздьями пузырей и лопнула, разбрызгивая вокруг дымящуюся ядовитую жижу.
Рёв Сухого оборвался — тварь повело вправо, и подрезанная мной нога окончательно сдала.
Генерал тяжело рухнул на правое колено.
Левой рукой он всё ещё цеплялся за реальность — пальцы впились глубоко в землю, удерживая массивное тело от падения. Генерал замер в полупригнутой позе. Голова безвольно болталась, выбитая челюсть висела на одной связке. Грудь дымилась, спина кровила, суставы были расплавлены или подрезаны.
Я остановился в трёх шагах от него.
Лезвие пустоты пульсировало. Цель перед глазами — открытая шея монстра. Идеальная точка. Но я не спешил.
Любой охотник знает: нет ничего страшнее рывка крупного подранка в состоянии агонии. Зверь может на одном адреналине забрать тебя с собой на тот свет. Я ждал подлянки.
И она случилась.
Борис сделал неуловимый, смазанный взмах левой рукой. Когтистые пальцы метнулись прямо к моему лицу. Сработал вбитый годами рефлекс — я ушёл с линии атаки мгновенным перекатом вправо, выжимая из тела максимальную скорость.
И только оказавшись в воздухе, понял, как страшно меня развели. Тварь использовала животный инстинкт против меня самого.
Это была обманка. Пустышка. Генерал прочитал меня.
Его костяная лопата уже шла снизу вверх. Без замаха. Из того самого положения, в котором тварь опиралась на землю. Борис просто провернул предплечье и ударил на опережение — не туда, где я стоял, а туда, куда я неизбежно приземлюсь.
Широкая кость шла по идеальной траектории. Через мгновение она должна была разрубить меня пополам.
Между мной и смертью встал Рик.
Южанин покрыл расстояние длинным, нечеловеческим скачком, вклиниваясь прямо в траекторию удара. За его спиной вновь вспыхнул Краб с Коралловых рифов. Призрачные клешни скрестились, образуя над нами абсолютный живой щит.
Костяная лопата встретила фантомную преграду. И прошла сквозь неё.
Я завершал перекат, когда по ушам ударил этот звук. Сухой, пугающий треск пробитой призрачной брони и чавкающий хруст разрываемой человеческой плоти.
Вскочив на ноги, я увидел то, во что мозг отказывался верить.
Лопата Бориса пробила Рика насквозь. Широкое костяное лезвие вошло в живот и вышло из спины, между почек. Южанин повис на ней, как кусок мяса на вертеле. Призрачный Краб осыпался мёртвыми искрами. В глазах Рика мелькнуло то самое мутное, стеклянное понимание неизбежного конца, которое я сотни раз видел у смертельно раненого зверя.
— РИИИИИК!
Сорванный крик Кары резанул по нервам.
Ждать, пока Генерал сбросит тело и замахнётся снова? Черта с два.
Я рванулся вперёд раньше, чем Борис успел выдернуть свою кость. Лезвие пустоты ударило снизу вверх, метя в локтевой сустав твари. Генерал дёрнулся, спасая руку, и с силой выдернул лопату. Рик рухнул на землю, захлёбываясь кровавой пеной. Серый цербер взвыл тремя глотками, бросаясь к умирающему хозяину.
Борис отшатнулся, поднимая окровавленную кость для нового удара, но в этот момент сзади пронеслась чёрная молния.
Огромная пантера пересекла двор двумя прыжками. На втором она уже приземлилась в двух шагах от Рика, прямо в воздухе перетекая из звериной формы в человеческую. Шерсть втянулась под кожу, лапы стали руками, и она рухнула на колени рядом с южанином.
Я не стал отвлекаться. Шагнул вперёд, закрывая их своей спиной. Моя задача — удержать Генерала.
Но краем глаза я всё видел.
Лана впечатала голые ладони прямо в распоротый живот южанина. Прямая передача жизненной силы — проклятый дар её рода.
Под руками пантеры зашипело, как от калёного железа. А затем от корней волос поползла мёртвая, пепельная белизна. Седина сжирала её молодость с каждым ударом сердца. Одна прядь волос полностью поседела.
Сквозная дыра в животе Рика стягивалась на глазах, превращаясь в грубый рубец. Кровь остановилась. Южанин судорожно, со свистом втянул воздух, и стеклянная муть в его глазах дрогнула.
Лана бессильно осела на землю. Белая прядь застыла, но дыхание сбилось, как у загнанной лошади.
Остатки человеческого внутри меня попытались сжаться в горячий ком под горлом. Зверомор хладнокровно растёр этот ком в пыль, превратив в ледяное топливо.
Я не стал оборачиваться на стонущего Рика и обессиленную Лану — просто шагнул к Сухому.
Генерал снова стоял на одном колене. Костяная лопата висела плетью, роняя на камни кровь южанина. Грудь дымилась, спина была исполосована. И всё это гнилое месиво ещё пыталось подняться.
В моей голове больше не было ни планов, ни многоходовок. Только Старик, Раннер, пробитая артерия Стёпы, переломанная Кара, седая прядь на виске моей пантеры и этот кусок инопланетного дерьма передо мной.
Я сделал следующий шаг. Пора заканчивать.
Сухой Генерал стоял на одном колене, опираясь левой рукой о землю. Правая рука висела вдоль корпуса, и с острия капала свежая кровь Рика. Челюсть болталась на одной связке. Грудь дымилась. Спина кровила бороздами. Плечо плавилось от кислоты Урвии. Правая нога подкошена моим лезвием.
Тварь дышала рваными порциями.
Загнанная в угол.
Подранок-медведь со сломанным позвоночником одним рывком утаскивает за собой охотника.
В рыцарство я играть не собирался.
Из моего горла вышел короткий стрекочущий звук — приказ стае.
Карц рванул.
К этой минуте резерв у него выжгло до дна, белого пламени не осталось, а от ауры остались только тлеющие угли. Но клыки у него были.
Шёл он низко, у самой земли. В три прыжка домчался до Бориса и впился зубами в здоровое сухожилие за коленом, завалив всю массу своего тела назад.
Сухожилие лопнуло — правая нога гуля окончательно подкосилась, и он с коротким ревом качнулся в сторону.
Цербер тяжёлой поступью шагнул вперёд. Рик ещё не пришёл в себя, но страж порога понимал, что нужно, даже без команды хозяина.
Чёрная голова впилась клыками в кисть левой руки, опирающейся о землю. Вторая ухватилась за локтевой сгиб, а третья замкнула хват у плеча.
Челюсти одновременно сомкнулись.
Цербер повёл голову вниз всем весом своей бычьей туши.
Сухой взвыл.
Рёв вышел короткий — без того тяжёлого размаха, который был ещё минуту назад. Он дёрнулся вверх, но не сдвинул цербера.
Из-за моей спины вышел Живой.
До этой минуты волк держал восточный фланг у пролома, останавливая отколовшихся гулей.
— АУУУУУУУУУУУУУУУУУ! — он опустил голову и взревел.
Парализующий импульс сработал лишь как толчок. Генерал был слишком силён. Но толчок пришёл вовремя.
Бориса встряхнуло.
Он замер, костяная лопата повисла бесполезной обузой. В эту короткую паузу Живой шагнул вперёд и впился зубами в загривок гуля — со стороны позвоночника, где сходились мышцы шеи и плеч. Волк удерживал тварь от того, чтобы она снова рванулась.
Афина рыжей полосой пролетела над двором и приземлилась Борису на спину.
Удар её массы прижал Сухого вниз. Колени окончательно подломились, и он рухнул на четвереньки. Сломанная правая нога вошла в трещину, и кость заклинило в этом проломе.
Афина впилась когтями.
Её лапы нашли свои опоры — две на лопатках, две у основания черепа. Когти пустили в гнилое мясо яд, который он уже не успевал выводить из тела.
Борис ревел, задыхаясь. Из его пасти шла густая чёрная слюна, смешанная с зеленоватой кислотой Урвии. Жёлтые глаза вращались и искали выход.
Стая держала ублюдка точно и плотно, без шансов на рывок.
Дело за мной.
Я шагнул справа, со стороны сломанной челюсти.
Остановился и посмотрел ему в глаза. Жёлтые мутные зрачки сошлись на моём лице, и в эту секунду я увидел в них то, чего у Сухих Генералов раньше не встречал. Понимание собственного конца.
И тут же, резко, последний рывок!
Он дёрнулся всем телом сразу. Все, кроме Карца, устояли. Лис чуть не слетел с ноги, но удержался зубами.
Тварь тут же сделала то, чего я не ожидал.
Правой рукой, той самой с костяной лопатой, выломала собственный плечевой сустав.
ХРУСТ!
Гуль коротким рывком вывернул свою руку из суставной впадины, разрывая остатки сухожилий, которые я ему подрезал. Плечевая кость вышла из плеча со звуком вырываемого из доски ржавого гвоздя.
Освобождённая рука рванула снизу вверх.
Удар получался без размаха, без той силы, с какой Борис пробил Рика насквозь. Но острие шло точно в моё лицо.
Уйти я не успевал, да и не хотел. Дёрнусь в сторону — собью стойку, потеряю точку входа для своего клинка, а кость твари пойдёт дальше, прямо в стаю. Выбор очевиден. Классический капкан, где наживкой буду я сам.
Чуть довернул корпус, подставляя под удар самое толстое место хитиновой брони на левом плече. Кость вошла снизу вверх. Она с пушечным треском пробила панцирь и завязла в моей плоти по самое острие.
Боль полыхнула калёным железом. Плечо разорвало изнутри, и кровь ударила фонтаном. Зверомор внутри меня заскрипел, но устоял на ногах. Главное сделано — капкан захлопнулся. Оружие застряло.
Я намертво прижал левую руку к туловищу, блокируя кость обломками своего же хитина.
Дёрнул правой рукой на себя. Сухожилия, которые гуль сам же разорвал, уже отказались держать вес. Костяная лопата осталась у меня в плече, а культя Бориса повисла.
Он лишился единственного клинка.
Я посмотрел вниз, на застрявшую в моём плече кость. Боль отдавала вверх до самого затылка и вниз до бедра, и каждый вдох новой вспышкой отзывался внутри плеча.
Размен был выгодный.
Я повернул правую руку.
Генерал смотрел на меня снизу вверх. Смотрел и утробно рычал.
Я занёс правую руку, целясь в ту самую вмятину на груди, которую недавно оставил базальтовый кулак Кары. Костяная броня в этом месте уже дала трещину, и я различал слабую пульсацию того, что у обычной твари назвал бы сердцем. У Бориса это было не сердце — скорее узел, в котором сидел паразит-Сухой.
Никаких сомнений — у Генерала нужно уничтожить не мозг, а то самое ядро.
Я ударил.
Лезвие со скрежетом вошло в трещину. Тёмный клинок прошёл через костяной панцирь и просто сожрал эту кость на пути, аннигилируя материю до тонкой чёрной полосы пустого пространства. Бронированная грудина Сухого разошлась широкой воронкой, открывая внутренности.
Я провернул лезвие внутри.
— РААААААААОР! — Из моего горла пошёл рёв.
Я проворачивал лезвие пустоты по кругу, расширяя дыру до размеров моего огромного кулака, а следом и размера головы. Пустота съедала всё — кость, мышцы, сухожилия, гнилую плоть.
Чёрная кровь хлынула водопадом.
Она шла из дыры густыми тяжёлыми толчками, заливала землю и забрызгивала шерсть Афины. Тигрица не отпустила хват. Цербер не отпустил. Карц сжался ближе к телу, чтобы кровь не залила ему пасть.
Борис хрипел.
Кровь из его рта хлестала вперемешку со слюной. Своего рёва я почти не слышал — в моих ушах стоял только скрежет пустоты, перемалывающей нутро твари.
Выдернул лезвие, оставляя в груди Генерала дыру размером с плечо Зверомора. Из неё тянулась тёмная масса — клубок мышечных волокон и костяных обломков. В глубине пульсировал узел, не больше яблока. Тёмно-синий, переливающийся тусклым светом, он пульсировал в ритме умирающего тела.
Ядро паразита.
Я вогнал правую руку в чёрную дыру по самый локоть.
Пальцы погрузились в горячее, гниющее месиво. Я искал вслепую, разрывая плотные, как старая резина, остатки лёгких и ломая трухлявые хрящи. Внутри твари всё было перестроено паразитом — органы слиплись в единый комок скверны. Но я нащупал то, что искал.
Упругий, кожистый узел пульсировал, как перекачанный кровью клещ. Я обхватил его. В отличие от горячих потрохов носителя, ядро паразита обжигало могильным холодом. Этот ледяной пульс ударил мне прямо в кости, вымораживая суставы. Сухой знал, что его достали.
Он забился в ладони, пытаясь вырваться, врасти в носителя глубже.
Генерал содрогнулся.
Он всё понял и забился в конвульсиях. Голова рванулась ко мне, челюсть раскрылась шире, чем должна была, и я увидел ряды гнилых зубов, идущих прямо к моему лицу. Борис попытался откусить мне голову.
Афина сжала когти на загривке твари и втянула его шею назад с такой силой, что в основании черепа хрустнули позвонки. Голова твари остановилась в полуметре от моего лица. Жёлтые мутные глаза бешено вращались.
Пальцы сжал ядро крепче.
Рывок!
Выдернул руку одним коротким движением. Ядро вышло из тела с тем влажным, противным звуком, какой бывает у выдернутого с корнем зуба. За ядром потянулись толстые жгуты — корни паразита, проросшие в тело твари — и они лопались с короткими сухими хлопками по мере того, как я тянул узел.
Последний оборвался у самой моей ладони.
В руке остался только узел.
И я сжал кулак.
Пустота сделала свою работу. Хитиновые пальцы сжались, и пространство между ними съело материю. Ядро раскрошилось сначала в трещины, а потом и вовсе — в тонкую серую пыль. Она потекла через зазоры между пальцами и осыпалась на землю.
В ту же секунду глаза генерала погасли. Зрачки расширились до полной черноты, и в этой мгле ничего не осталось.
Сухой Генерал перестал быть.
— Сдохни, падаль, — вырвалось из моей звериной глотки.
Огромная туша обмякла.
Мышцы потеряли натяжение. Из тела твари во все стороны пошёл тяжёлый трупный запах — гнилое мясо начало стекать с костей.
Афина соскочила с трупа и приземлилась рядом со мной.
Цербер разжал челюсти, отступил на шаг и потряс всеми тремя головами. Живой выпустил загривок и сел на землю, тяжело дыша. Карц оторвал зубы от мёртвого сухожилия и припал к земле.
Я разжал кулак — ладонь оказалась пустой.
Сухой Генерал лежал горой мёртвого мяса.
Из моей глотки пошёл длинный хрип, и в эту секунду по всему двору что-то разом лопнуло. Сеть Сухого оборвалась, и двор замер вместе со мной.
Все оставшиеся гули — едва ли штук тридцать — которые ещё держались на ногах, одновременно рухнули. Те, кто карабкался по стенам сруба, отвалились от брёвен и мокрыми мешками шлёпнулись на землю. Те, кто дрался с южанами у пролома, просто завалились на бок. Все, кто сражался на улицах, упали лицом вниз. Несколько десятков тел повалились разом, как марионетки с обрезанными нитями.
И, наконец, после этой бесконечной ночи, наполненной смертью, криками и рёвом, наступила оглушительная тишина. После взрывов гранат, шипения смолы, тройного воя цербера, рёва Живого, моего собственного звериного крика — двор внезапно умолк.
И слышен был только треск догорающей смолы в опрокинутых котлах, да тяжёлое дыхание тех немногих, кто ещё держался на ногах.
Я стоял посреди этой тишины с пустой ладонью и торчащей у меня в плече костяной лопатой, и понимал, что Зверомора пора отпускать.
Несколько раз выдохнул и потянул тёмную эссенцию внутрь себя. Хитиновая броня начала втягиваться под кожу.
И пришла такая боль, какой я раньше не помнил — каждая пластина уходила внутрь с тошнотворным хрустом вправляемого вывиха, костяные лезвия предплечий втягивались в руки, оставляя в коже глубокие шрамы, челюсть укорачивалась, зубы возвращались в обычную длину, спина уменьшалась.
Когда хитин полностью ушёл, костяная лопата застряла уже не в броне, а в обычной человеческой плоти. Вытаскивать не стал. Рана оказалась глубже, чем я думал, и кровь шла толстым потоком, заливая разорванную куртку и стекая по бедру. Рука перестала слушаться, и я остался стоять, окровавленный и переломанный.
Первой пришла мысль, что Север жив. Лана жива, тигрята живы, и почти вся моя стая в норме — Карц, Афина, Живой, Красавчик…
Актриса с Режиссёром где-то в облаках.
Никто из стаи не погиб, кроме…
Старика.
И от этой мысли мне стало горько.
Дальше пошёл счёт людей.
Раннер лежал у южной стены, его грудь поднималась тяжело и медленно. Стёпа лежал под маскировкой Красавчика, и горностай передавал мне через связь — друг в порядке. Лина уже закрыла пробитую артерию, но крови он потерял много. Кара лежала у колодца с Сиркой, которая облизывала ей лицо. Рик был спасён Ланой, и тяжело дышал, всё ещё не веря в спасение.
Я повернулся к пантере и опустился рядом с ней на колени. Глаза у неё были открыты, и она смотрела на меня. Лицо побледнело, кожа потеряла обычный смуглый оттенок и стала почти прозрачной, а тёмная радужка глаз пошла серым ободком по краю — то, чего у неё прежде никогда не было.
Прядь — которая седела на моих глазах — шла белой полосой по всей правой стороне её головы. Она спускалась по плечу — не осталось ни одного тёмного волоса.
Лана отдала Рику десятилетия.
Я подтянул левую руку с торчащей в плече костяной лопатой к телу, а правой обнял Лану за плечи.
Моя пантера даже ничего не спросила и ничего не сказала. Она прислонила голову к моей груди, и я почувствовал, как часто и слабо бьётся её сердце.
Рана на животе Рика затянулась тёмным шрамом.
В пяти шагах от нас тихо стонала Кара.
Я медленно обвёл двор взглядом.
Всё было завалено телами — гули, ополченцы, мои люди, южане, мёртвые звери. Среди этой кучи я различал тело Старика, накрытое чьим-то плащом. Вроде Мираны.
Мантикора Урвия опустилась на проломленную крышу лазарета. Нойс спрыгнул на землю. Поймав мой взгляд, гладиатор коротко, с уважением кивнул.
У крыльца избы сидел Барут — одежда разорвана, лицо в саже. Он сидел прямо на ступенях, бережно прижимая к груди свёрток с Севером. У его ног, положив морды ему на колени, тяжело дышали оба стихийных тигрёнка. Выжили.
Под опрокинутой телегой шевельнулось — кто-то из ополчения пытался выбраться из-под трупа гуля.
Из дверей лазарета вышла Ирма. Старуха шла медленно, опираясь на какую-то кузнечную палку — в свободной руке болталось ведро с какой-то мазью. За ней шли Ника с Тимкой, и мальчишка нёс охапку чистой ветоши. Все трое двинулись к ближайшим раненым, не глядя на тушу Бориса, которая уже начала разлагаться, отравляя утренний воздух тяжёлым трупным смрадом.
— Это был твой последний бой, внук, — серьёзно сказала Ирма. — А если нет, то я тебя из-под земли достану.
Я поджал губы, глядя на разорванного Рика.
Орду мы остановили. Деревню удержали. Тварь убили.
Да, всё так.
Но глядя на лужи крови, пропитавшие камни моего дома, я не чувствовал победы.
Мы просто купили себе право дышать. И цена за этот вдох оказалась чертовски высокой.
В этот момент я понял, что на деревне ничего не закончится.
Я создам своё государство. И вряд ли кто-то сможет мне помешать.
Я медленно приходил в себя, и первое, что почувствовал — собственный вес.
Тело стало заметно тяжелее.
Сразу понять это было сложно, потому что в покое масса не ощущается, но лежанка подо мной прогнулась глубже обычного. Воздух неторопливо заполнял лёгкие, потому что они выросли.
Открыл глаза.
Потолок комнаты висел ниже, чем я помнил. Приподнял голову, и балки оказались в полуметре от моего лба.
Я почувствовал, что лежу почти на всю длину лежанки, упираясь стопами в её нижний край.
Сел и спустил ноги на пол. Доски скрипнули и заметно прогнулись. Встал, и тут же пришлось чуть пригнуть голову — макушка мазнула по потолку. Два метра с гаком.
Рубаха на спине с сухим треском лопнула, не выдержав ширины новых плеч. Мне не нужно было зеркало, чтобы понять, что случилось. Прагматика тела чувствовалась и так — центр тяжести сместился, кости уплотнились, а предплечья налились такой дурной силой, что казалось — сожми кулак, и пальцы промнут гранит. Я покрутил кистями, заново привыкая к рычагам и новой массе.
Тело больше не было подростковым. Оно стало идеальной машиной для убийства, вылепленной под мои новые задачи. Зверомор спал, но его отголоски навсегда въелись в мою физиологию.
Через связь чувствовал стаю — Карц в ядре отзывался ленивой теплотой, Афина глубоко спала, Живой подрёмывал, а Красавчик пристроился на балке под потолком избы и сторожил. Узы со стаей сделались плотнее, как будто кто-то подтянул верёвки на крепких узлах.
Я вышел во двор.
Барут уже проснулся и отдавал приказы Мастерам. Нойс отдыхал на крыше лазарета вместе с Урвией.
Затем моё восприятие полностью изменилось.
Расширилось.
Лес за стенами раскрылся передо мной густой картой живых огней.
Сотни точек — медведи на дальних склонах, рыси по скальным грядам, кабаньи стаи в низинах, орлы в гнёздах под облаками. Я различал крупных стихийных зверей чище, чем кого-либо ещё — каждый из них светился особым цветом своей стихии. Огненный медведь в трёх верстах к северо-востоку. Ветряной волк на западной границе ареала Древа. Каменная рысь в скальных распадках.
Восприятие пошло дальше леса.
Я остановил его. Если позволю себе развернуться на полную, мозг ослепнет от количества точек. Сжал ауру обратно, ограничил радиус до периметра деревни и ближнего леса. Чтобы понимать обстановку, этого было достаточно.
В голове плавно загорелась системная строка.
Вот почему у меня не было порога развития до индекса B — Спектр решил сразу загнать меня именно сюда.
Значит, моё тело и ядро были к этому готовы. А точнее — древнее существо Первородной Чащи решило, что может поделиться со мной огромной силой.
Двести пятьдесят четыре очка. Огромное количество для распределения, но мои звери ещё не догнали меня по росту.
Очки могут понадобиться другим зверям — тем, кто встанет на стражу государства.
Подождёт. Навыки стаи никуда не денутся — я всегда так делал.
В горле стояло горькое послевкусие — из-за эволюционного отвара Ирмы, который старуха приготовила под моим руководством. Без Сухого не обошлось. Кровь Бориса, собранная Тимкой прямо из туши, легла в зелье основой.
Желудок сводило от каждого глотка.
Сейчас, утром, в горле всё ещё сидел этот мёртвый привкус.
Но всё это было не важно, потому что я чувствовал — звери шли к нам.
Прошёл в центр двора, не обращая внимания на устремлённые на меня взгляды.
Утренний воздух пах холодом и хвоей.
Двор лежал передо мной в сером свете раннего часа. Изломанный, заваленный обугленными балками, с тёмными разводами по граниту от вчерашней крови, он был избавлен от тел. Их свезли на кладбище за ночь.
Да… У нас появилось кладбище.
Куц стоял у колодца с деревянным ведром в руках. Здоровяк поднял на меня взгляд, и ведро медленно ушло вниз. Вода плеснулась через край и потекла по доскам.
Он молча смотрел на меня.
Я понимал, что он видит — совсем другого человека. Здоровяк сглотнул и приоткрыл рот, словно собирался что-то сказать, но не нашёл слов.
— Доброе утро, — кивнул ему.
Тот вздрогнул, подобрал ведро и торопливо кивнул.
Я двинулся к южному пролому.
Со стороны лазарета послышалось движение. Ирма вышла на крыльцо, держа за руку Тимку. Старуха посмотрела на меня прищуренным взглядом.
Из гостевой избы шагнули Рик и Кара.
Южанин остановился на крыльце с кружкой в руке. Он поднял её к губам, замер и медленно опустил, так и не отпив. Кружка повисла у него на пальце. Цербер у его ног заворочался и поднял все три головы.
Кара застыла рядом с братом, не дотерев росу со лба. Она смотрела на меня, опустив подбородок.
— Ну ты и вымахал, — тихо сказал Рик.
Я коротко ему кивнул и пошёл дальше.
К южному пролому подходил уже широким шагом. Мирана пока что не успела восстановить кладку, и в провале до сих пор зияла дыра шириной в десять метров.
Я остановился у границы, на самом краю, где гранит обрывался и начиналась бурая земля.
И увидел их.
В трёхстах метрах от деревни, за поваленными деревьями и поломанным кустарником вчерашнего боя, стояли звери.
Сотни.
Они вышли из глубины леса и занимали всё открытое поле перед стенами.
Слева тяжёлой поступью переминался каменный волк размером с быка — спина у него была закована в наслоившиеся каменные пластины серого камня, морда обросла подобием щитка, а глаза светились через узкие щели. Рядом с ним стояло ещё двое таких же, помельче.
Индекс B. Сильнейшая тварь.
В центре поля поднял голову ветряной олень — каждый отросток рогов светился изнутри, словно внутри плыли тонкие потоки воздуха. Олень шевельнул ушами в мою сторону, и от этого движения по траве пошла слабая рябь.
Позади оленя сидела огненная рысь — крупнее Актрисы, с шерстью цвета остывших углей.
Пламя медленными волнами текло по загривку, и капли горящего пара срывались вниз, прожигая в траве чёрные точки.
Чуть дальше я разглядел болотного кабана размером с воз — массивная туша вязла копытами в грунте. С морды, вместо обычных клыков, свисали мокрые серо-зелёные щупальца, шевелящиеся отдельно от тела.
В небе кружил ледяной орёл — размах крыльев в добрых четыре метра, перья отливали голубым кристаллом. Он парил кругами, не решаясь сесть.
Сотни… Может даже тысяча зверей. Я насчитал десять разных видов в первом ряду и понял, что считать бессмысленно. Стихии перемешивались, формы были такие редкие, что вряд ли их кто-то раньше встречал. Каждый из этих зверей был ранга B и выше. Многие — A.
Вся Зона Максимальной Опасности пришла посмотреть на Альфа-доминанта.
Через свою новую особенность чувствовал каждую тварь по отдельности.
Я могу приручить каждого.
Поднял правую руку.
Даже не до конца понял, что делаю — рука сама пошла вверх, и в момент, когда ладонь оказалась на уровне моих глаз, в груди загорелась горячая воля. Достаточно было направить её в любого из них, и зверь сделал бы первый шаг ко мне.
Каменный волк опустил голову.
Они ждали.
В эту секунду перед моими глазами стоял Старик.
Ах ты старый, седой, упрямец…
За ним хлынули и другие образы.
Актриса в момент того опасного прыжка — зверь, переставший быть моим.
Режиссёр, уносящий сестру в облака. Тоже не мой.
Я опустил руку.
— Нет, — сказал тихо, скорее себе, чем зверям.
Хватит.
Новых питомцев я брать не буду.
Звери у поля шевельнулись — ждали продолжения.
Набрал воздуха и громко заговорил.
— Слушайте меня! — я рявкнул, вложив в эти слова ту самую волю, перед которой поджимают уши.
Голос прокатился над опушкой.
— Приручать не буду! Никого! — обвёл взглядом сотни светящихся глаз. — Вы дикие. Такими и останетесь. Никто из вас не будет носить моё клеймо или бежать на чей-то свист.
Выдержал паузу, давая им осознать отказ.
— Но это — мой кордон. Земля Древа и леса вокруг — моя территория. Здесь мои правила. Охотьтесь, плодитесь, живите. Я даю вам защиту. Любой чужак, который сунется сюда за вашими шкурами, останется здесь гнить. Любой Зверолов, который придёт в ваши логова, пойдёт на корм червям. Взамен требую одного: моих людей не трогать. Мы будем жить рядом, защищая друг друга. Я ещё приду к вам на разговор. А пока что это всё. Свободны.
Голос раскатился над полем и затих.
С востока, где над хребтом уже вовсю светило солнце, потянуло утренним ветерком. Ветряной олень склонил голову, признавая чужую силу. И отступил на шаг назад.
Каменный волк опустился на брюхо, прижал уши и низко зарокотал в землю.
Огненная рысь подняла морду к небу и испустила долгий, протяжный вой. Зверь словно говорил через собственный жар. От её крика на ближайших ветках вспыхнули и тут же погасли искры.
Болотный кабан шевельнул щупальцами. Ледяная птица зашла на последний круг и заскользила вниз — прошла на высоте трёх метров надо мной, и я почувствовал ледяное дуновение её крыльев. Затем птица ушла обратно вверх и развернулась на запад.
Остальные звери начали уходить.
Они отходили без суеты, не торопясь, каждый в свою сторону леса, и через десять минут поле перед стенами опустело. На траве остались лишь примятые места. И всё.
Сзади послышался скрип сапог.
Я обернулся.
В пяти шагах от меня стояли Рик и Кара, Ирма и Тимка, а следом и Дамир с Линой. Барут подошёл со стороны гостевой избы. Часовые на стене перевесились через зубцы и смотрели вниз.
Весь двор смотрел на меня.
В глазах у всех стояло одно — они видели, как я разговаривал с сотнями стихийных зверей высокого ранга. И как те склоняли головы.
Южанин коротко выдохнул и тихо, почти про себя, сказал:
— Мать твою… Такого я ещё не видел.
Я ничего не ответил — прошёл через северный сектор, мимо разбитой каменной кладки, и вышел к северной стене. К тропе, ведущей на холм. Мы похоронили тут всех тех, кто отдал жизнь Городу Древа. Место выбрали с самого начала — когда Лана только-только привела меня сюда, под кроны старых сосен, на ровную площадку, где мягкая земля и глубокие корни.
Я поднялся на холм минут за десять.
Лана стояла у могилы Старика.
Пантера была в простой тёмной рубахе. Длинная белая прядь выровнялась окончательно — лежала на её тёмных волосах как будто всегда там и была. Кожа Ланы оставалась бледнее обычного.
Она услышала шаги, обернулась и впервые посмотрела на меня снизу вверх.
Я остановился, не доходя до могильного холмика, и просто посмотрел на неё. Похоже, моя пантера тоже видела перед собой другого человека — не ожидала таких изменений после эволюции.
— Иди сюда, — сказала она тихо.
Я подошёл и встал рядом.
Холм Старика был свежий, ещё без камня — позже сделают. У изголовья кто-то воткнул в землю копьё. Я узнал работу Стёпы. Парень отдал его росомахе.
Я опустил голову.
Несколько минут мы стояли молча. Лана не торопила.
— Спасибо тебе, дедуля, — сказал наконец. Голос пошёл низко и хрипло, но я довёл фразу до конца. — За всё.
Лана опустила голову.
Мы постояли ещё.
Потом я поднял глаза и обвёл взглядом холм — могил было слишком много. И Старик в центре.
Лана проследила за моим взглядом.
— Зоя, — сказала она, кивнув на первый. — Сыча она успела отпустить. Птица улетела за минуту до того, как её взяли. Я видела.
Я молча кивнул.
Тихая, неуверенная в своих силах, всегда державшаяся за Сыча так, словно птица была единственным её ребёнком.
— Фрол, — Лана перевела взгляд на следующий холмик. — Тоже погиб. Корень и его волк… Они сцепились в самом конце, когда орда уже вовсю завладела деревней. Они умерли вместе.
Я провёл взглядом дальше. Те двое арбалетчиков, безымянный молодой зверолов из третьей группы, ещё кто-то из ополчения…
И с самого края площадки, отдельно от остальных.
— А это?
— Тектон, — сказала Лана. — Мирана сама принесла его сюда. Хотела, чтобы он лежал с людьми. Сказала, что он был ей братом, и нечестно класть его в общую яму.
— Правильное решение. Так и нужно хоронить в нашем городе, — я кивнул.
Лана повернулась к могиле Старика и шагнула ближе ко мне. Обнял её правой рукой. Девушка прижалась ко мне щекой, и я почувствовал её сухие тёплые губы у себя на щеке — короткий, спокойный поцелуй.
Я прижал её крепче.
Над холмом начинал шевелиться утренний ветер. Сосны зашумели, и одна шишка упала на гранитный валун у подножия холма росомахи. Я посмотрел туда, и в груди что-то сжалось.
Повернул голову и посмотрел на пантеру.
— Лана.
Она подняла лицо.
— Почему ты это сделала?
Девушка сразу поняла, о чём речь. Отступила на полшага, чтобы видеть моё лицо целиком, и машинально провела левой рукой по своей седой пряди.
— Потому что хотела.
Я молчал.
— Слушай, — она спокойно посмотрела мне в глаза. — Ты же знаешь, каким был мой срок.
— Помню, да.
— Я бы тебя пережила лет на сорок. Похоронила бы тебя, а потом может и нашего сына, кто знает? Отец всё это видел и рассказывал. И что? Кем бы я стала? Табличкой со списком ваших имён?
У меня в горле словно что-то застряло.
— Я этого не хочу! — воскликнула Лана. — Не хочу пережить тебя даже на тридцать лет. Уйду с тобой примерно в одно время. Чтобы у меня в жизни был ты, наш сын, наши дни — и чтобы потом ничего не было, понял? Мне не нужно это одиночество.
Она поправила прядь.
— Рик подвернулся очень кстати, — добавила Лана. — Я не выбирала никого специально, но, когда он лёг под удар вместо тебя, стало кристально ясно, что это он. Чужак, который сделал такое? Нам не нужен этот долг, Макс. Всё получилось хорошо. Он жив, я живая, и мы с тобой теперь почти ровесники.
— И сколько ты потеряла? — спросил я тихо.
Лана посмотрела на меня прямо.
— Тридцать лет.
— Тигру ты отдала больше…
— Не сравнивай первородную Альфу с обычным человеком.
Я выдохнул.
Лана сделала это ради нас, и нет смысла спорить об этом — в моей груди разливалось тёплое, взрослое чувство.
Не стал говорить ей, что она зря. Что я не стою такой цены. Всё это были бы слова, и Лана уже давно всё взвесила сама.
— Спасибо, — я сказал только это.
Лана коротко кивнула и прижалась к моей груди.
Ветер усилился. Сосны зашумели громче, и с одной из них упала ещё одна шишка — в траву рядом с могилой Старика.
С холма мы спустились вместе, но во дворе разошлись. Пантера пошла в лазарет — проверить Стёпу и помочь с остальными ранеными. Я повернул к восточной стене, в обход построек, к тому единственному месту в деревне, где можно поговорить без чужих ушей.
Вскоре появился Рик.
Огромный южанин шёл прямо ко мне, без сопровождения. Цербер остался на крыльце, Кара с Сиркой тоже — это значило, что он согласился на этот разговор.
Рик зашёл под навес и облокотился на изгородь рядом.
— Сибиряк. Тебя и не узнать. После эволюции.
— Привыкнешь, — я улыбнулся.
Несколько секунд мы просто смотрели на склон холма и тропу, по которой я только что спустился с кладбища.
— Так откуда ты? — спросил Рик.
— Из Сибири, угадал.
— Угадал, значит… Хотя, сложно сказать «угадал». У тебя движения охотника, ножом работаешь как наши таёжники.
— А ты откуда?
— Я-то? Куда проще. Из Москвы.
Я повернулся и посмотрел на него.
Неужели это возможно?
— Там меня звали Валентин Петрович, — спокойно сказал Рик. — Мне сорок было. А работал дрессировщиком. Тигры, львы, медведи, волки, сам знаешь. Жил в однушке.
— А семья была?
— Ничего у меня не было, кроме блока хищников, — южанин сплюнул на землю.
Я кивнул.
— И как ты умер?
— Пожар. Хозблок ночью загорелся, перекинулось на моих деток. Я полез вытаскивать. Всех вытащил, даже Султана — резвый был тигр. А меня кровля придавила, прикинь?
— И как, ты тоже проснулся? Вот просто так?
— Да, просто так и проснулся. Только не на вашем нежном Севере, а в теле двадцатилетнего пацана на каменистом плато. Недалеко от Города Семи Хвостов. Кара тащила вот этого увальня Рика, та ещё рохля был. Мы оба были сироты, прибились к городу, чтобы работать.
Я закинул руки за голову и тяжело выдохнул. Невероятно.
— Когда это было?
— Лет десять точно прошло. Я уже сбился со счёту.
— Я тут может года три. Но тоже уже не считаю.
Рик повернул голову и посмотрел на меня.
— Сколько тебе было лет?
— Пятьдесят два.
Он коротко присвистнул.
— Серьёзно?
— Угу. Я егерем был.
— А по этому миру тебе сейчас сколько? Двадцать один?
— Двадцать два. Вроде бы…
Рик коротко хохотнул.
— То есть в той жизни ты старше меня на двенадцать лет. А в этой — зелёный лопух.
— Не такой уж и лопух. Тебе напомнить тех зверей за стеной? — я улыбнулся.
— Пятьдесят два! — южанин искренне улыбнулся и хлопнул себя по колену. — Ну ты, дед, даёшь!
— Сам ты дед.
Мы оба засмеялись и мне стало как-то легче — как будто я наконец-то снял с плеч груз, который таскал с собой все эти годы и сам его не замечал. До сегодняшнего дня я был один.
— Расскажи, — попросил я. — Какая у тебя история?
Рик помолчал. Затем кивнул своим мыслям.
— История может быть слишком долгой. Но кое-что скажу. Если сжато — то мы с Карой работали в «Яме», питомник для диких тварей южного Раскола. Подсобники в самом низу иерархии. Ну что, чистил клетки, носил мясо, выгребал дерьмо за гривошипами и мантикорами. Свой опыт сначала никому не показывал. Но сразу смотрел и учился. Там укротители работают слишком грубо — строят связь со зверем на крови. Я знал, что наш метод будет сильнее. Только надо было это доказать.
— Доказал?
— Ещё как. Взял безнадёжного гривошипа. Кое-кто это увидел, и я перестал быть подсобником. В общем, не столь важно — сейчас у меня в подчинении верные люди, которых я выучил по своему методу.
— У тебя своя школа? — я удивился.
— Какая ещё школа? Свой питомник. Зачем мне людей обучать, всё только ради зверья. Что на Юге важно — так это репутация. Звери у меня выходили дороже, чем у конкурентов, дольше жили в боях, давали лучшее потомство. Всякое там было… И погибло много людей, и интриг хватало. Некоторых до сих пор вспоминаю. Такие нелепые смерти были… Ты вроде знаешь Варга? — вдруг резко сменил тему Рик.
— Да, встречался. Тот ещё жук.
— Ага, но не со всеми. В общем, он неплохо меня натаскал. Постепенно — те, кому я продал зверя, оказывались мне должны больше, чем просто деньги.
Я сразу понял о чём речь.
— Услуги?
— Ха, сечёшь, Сибиряк. Вскоре у меня в долгу была половина значимых людей города. Не открытая власть, конечно, но все знали, кто и что решает.
— Даже сейчас?
— А ты думал, Макс? Или как тебя звали-то там?
— Иван.
— Ага, так вот, Иван. Город Семи Хвостов держу я. Об этом знает не так много людей. Конечно, там официальный совет кланов, лидер совета — они формально управляют. Но… — он пожал плечами и улыбнулся.
Я долго молчал.
До этой минуты Город Семи Хвостов был для меня нейтральной точкой на южном побережье, где работал Барут. Город как город, пусть и со своими тварями и обычаями. Я о нём думал, как о далёком, чужом, поселении.
А оказывается… рулит там коренной Москвич.
Это меняло всё.
— И к чему ты мне сейчас это рассказываешь? — спросил я тихо. — Так подробно.
Рик повернулся и посмотрел прямо на меня.
— А ты к чему про своё государство рассказывал?
Я выдохнул.
— Не уверен, что я готов обсуждать это вслух.
— Недавно тебя это не смущало.
— Стресс. Адреналин. Злость. Называй как хочешь. Сейчас прошло время.
— Нас не так много, Иван. Ты, да я. Ты уверен, что не хочешь обсудить?
Я подумал.
Снова посмотрел на тропу, по которой только что спустился с кладбища. Договор с Аларихом есть, через несколько месяцев церемония. Земля обозначена. Деревня, лес, ареал Древа — всё наше.
Но этого мало.
— Что ж… — протянул я. — Да, собираюсь поднять государство. Прямо вот тут, в зоне максимальной опасности. Под мою защиту пойдёт всё. Нужно создавать автономную силу. Мой путь…
И я всё ему рассказал. Просто, потому что хотелось. Ефим, Всеволод, Тадиус, Сайрак, Арена, Раннер… Мика.
Спустя пару десятков минут Рик смотрел на меня с уважением. Этого не было видно, я просто знал, что по-другому и быть не может.
— А меня-то позовёшь?
— Куда? — не понял я.
— В своё государство.
— Даже и не знаю, имеет ли смысл звать.
Рик коротко хохотнул и хлопнул меня по плечу. Удар получился тяжёлый, но я даже не качнулся.
— Уважаю, Сибиряк, — сказал он спокойно. — Ты за три с половиной года прошёл то, на что у меня ушло больше десяти. И в этом разница между нашими школами — ты с севера, у вас в стае всё на доверии. Я с юга, у нас всё на иерархии и долгах. Ты строишь сразу государство. Но ты прав, смысла звать нет. Мой город — это мой город. Впрочем, Варг и Барут работают, этого тебе хватит.
— Тогда союз?
— Союз — другое дело. Но только через меня. Прямое сотрудничество двух малых государств. Неплохое начало.
Я кивнул.
Это устраивало меня даже больше, чем я думал.
— Тот совет кланов, — сказал я. — Расскажи о них. Они знают о тебе?
— О моём положении они не знают. Считают, что Семь Хвостов — обычный южный торговый узел, через который идёт оружие и звери. Они даже разговоры со мной не ведут. Это меня устраивает.
— Тебе придётся это раскрыть, если будет союз.
— Раскрою, когда придёт время. Но не сейчас.
Я согласился и сменил тему. Меня одолело любопытство.
— А какой у вас Раскол на юге? Похож на тот, что был у нас?
Рик мотнул головой.
— У нас совсем не так. У нас Раскол в глубине Архипелага, в той части чёрной воды, куда не доплывает ни один корабль. Из него порой лезет такое, чему я даже иногда названия дать не могу. Левиафан, которого я вчера применил в первый раз — это один из них. Наш Раскол не закрыть… Наверное. Но ты не учитываешь ещё один факт — некоторые просто не хотят. Раскол — это ресурсы и деньги. Помнишь, как у нас говорили? Кому война, а кому мать родна.
Мы замолчали, глядя в сторону пролома.
Барут давал там какие-то указания Мастерам. Кара с Сиркой пошли в лазарет.
— А сестра знает, что ты не отсюда?
— Нет, — жёстко отрезал Рик. — И никогда не узнает.
— А я вот подумываю рассказать Лане, — поделился я.
— Расскажи, — южанин пожал плечами. — Кара человек совсем другого характера. Есть свои причины…
Я повернул голову.
Через двор к нам направлялись Раннер и Ника. Гладиатор шёл прямо, но плечи держал чуть выше обычного — последствия от удара Бориса о стену ещё чувствовались, хоть кости уже и залечили. Девушка шла рядом, держа его за руку. Инферно прихрамывал с другого боку Раннера.
А ещё рядом с Никой шёл Шовчик — пёс выжил, и я был этому рад. Даже несмотря на то, что не участвовал в битве. После смерти хозяина, его психология сломалась, зверь стал немного труслив и нежен. Но Раннер научит Нику — в этом никаких сомнений.
Рик проследил за моим взглядом.
— Говорят, что они уходят от тебя, — сказал он тихо.
— Знаю. Это хорошие новости. Эти двое натерпелись.
— Потом увидимся, — южанин отлип от стены и махнул рукой.
Я кивнул и пошёл навстречу гладиатору, на ходу обращаясь к Альфам через пакт.
Сначала к Режиссёру.
И брат не отзывался.
Я остановился.
Значит раздумывал показывать нос…
Тьфу, что я делаю… Ведь у меня нет с ней пакта.
Я подождал десять секунд. Хоть и ощущал Огненную Альфу как далёкую тёмно-красную точку где-то в дебрях, но она была закрыта от меня изнутри.
Медленно выдохнул через нос.
Один Альфа — случайность. Но я позвал и остальных — все одинаково молчали.
Раннер с Никой подходили всё ближе, до них оставалось метров двадцать.
Единственное объяснение, которое пришло мне в голову в эту минуту, было простым.
Альфы боялись.
И я знал почему — страх перед рассерженным Альфа-доминантом.
Знали, какие именно слова я хочу сказать им. Хорошо, подожду. Никуда вы не денетесь.
С Альфами разберусь позже. Сейчас передо мной стоял уходящий друг, и это важнее.
Гладиатор стоял прямо, сохраняя независимое лицо.
Ника держалась за него как женщина за своего мужчину. С тем правом собственности, какое бывает только у влюблённых. За её спиной я разглядел тугую дорожную скатку, а у ног — два сложенных мешка с припасами.
Инферно занял место по правую сторону хозяина. Лев прихрамывал на заднюю лапу — последствие удара Генерала.
— Ядозуб, — Раннер протянул руку.
— Привет.
Мы оба коротко улыбнулись.
— Вот и всё. Мы уходим, — сказал гладиатор просто.
Я кивнул.
— Надолго?
— Может и навсегда.
Раннер помолчал, повёл плечами.
— Мы по миру походим, — сказал он. — Куда дорога вытянет. На восток сначала, потом, может, на южные провинции, потом, может, и в Город Семи Хвостов через год-другой заглянем — посмотрим, как Барут там устроился, он звал. А потом может и обратно к тебе, если захотим.
— Вы всегда будете желанными гостями, — я протянул гладиатору руку и крепко пожал. — Огромное спасибо за всё. Если бы не ты, меня и в живых бы не было.
— Тот знаменитый камень, — Раннер рассмеялся. — Я отдал тебе долг сполна. Ты спросишь меня «какой долг», а я отвечу: тот самый. Я нашёл Нику, и моя жизнь обрела смысл. Поэтому я бился рядом с тобой. Но теперь…
— Мне кажется, что теперь я тебе должен, — перебил я.
— Вот и я думаю, что должен. Ты опасный человек, Макс — вокруг тебя постоянно смерть. Ты сделал так, что я перестал постоянно улыбаться, но в этом есть что-то хорошее. Но ты, в любом случае, жди весточки.
Ника подняла на меня глаза, и в них легко читалось, что девушка приняла этот выбор вместе с Раннером и пришла попрощаться.
— Максим, ты не сердись на нас. Я благодарна за всё. Ты излечил меня от смертельной болезни, но мне тяжело смотреть на древо жизни. Эта тварь забрала моего брата, а я его… — девушка всхлипнула. — Очень любила. Я хочу уйти.
— Я не сержусь, Ника, — я подошёл и приобнял её. — Мне кажется, все мы знали, что надолго у меня в деревне вы не задержитесь.
Раннер коротко усмехнулся.
— Понимает, что говорит.
Ника обхватила меня — с моим новым ростом она едва ли доставала мне до плеча макушкой. Девушка коротко прижалась лицом к моей груди, потом выправилась.
— Мы уже заходили к вам в избу, — попросила она. — С Ланой попрощались, а мне хотелось обнять Севера. Да и тигрят погладить.
— Да, конечно.
Ника кивнула, отступила и вернулась к Раннеру под руку.
— В лазарет хотите зайти? — спросил я.
— Уже были, — Раннер мотнул головой назад. — Утром, до того, как ты с холма спустился. Ирма нас пожурила, конечно, но ты сам знаешь её характер. Почти со всеми уже попрощались.
Мы немного постояли.
У меня в голове пролетали мысли о прошлом. Раннер столько всего сделал. И вот он уходит.
Снова подал ему руку.
Раннер пожал её — крепко, как всегда. Ладонь у него была мозолистая, но гладиатор почувствовал во мне перемену — посмотрел в глаза, коротко кивнул и сжал крепче.
— Увидимся, ядозуб.
— Я вас провожу.
Он повернулся и подал руку Нике. Девушка взяла его за локоть. Инферно поднялся и пошёл за ними, припадая на заднюю лапу. Шовчик побежал следом. Они двинулись к южному пролому.
У самого края обрушенной стены Раннер остановился и повернулся ко мне ещё раз.
— Ты, ядозуб, сделай тут то, что хочешь, — сказал гладиатор. — Не мельчи. У тебя сейчас земля, которой никто в этом мире пока не умеет правильно управлять. По-крупному всё делай, понял? Вот «государство» — это правильно. А «деревня» — мелко. И если тебе для этого понадобится клинок и львиная пасть — ты знай, что они у тебя есть, где бы я ни был.
— Знаю.
— Но зови только если подыхать будешь, понял? А сейчас мы пошли.
Они шагнули через обломки.
Я смотрел им вслед. Фигуры на жёлтой полосе тракта становились всё меньше и меньше.
Через десять минут они скрылись за поворотом.
Эх…
Они ушли по-человечески.
У меня в груди медленно рассасывалась светлая грусть.
Я повернул голову и посмотрел, как двое Мастеров проверяли снаряжение и перевязывали голенища сапог. Звери многих южан уцелели. Барут то и дело что-то говорил каждому из них — они собирались отправляться домой.
Урвия лежала на каменной стене, свесив скорпионий хвост. Нойс проверял подпругу на её седле.
Едва я сделал шаг в сторону Барута, как дорогу перегородила Кара. Какого чёрта? Я её даже не заметил — отличные навыки.
Девушка была одета в простую дорожную рубаху, с короткой курткой через плечо, она смотрелась моложе своего возраста — лет на двадцать пять, не больше. Она была невероятно красивой и её целеустремлённость лишь подчёркивала это.
— Мы уходим, — сказала Кара. — Но я хотела кое-что сказать.
— Слушаю.
— Ты бился плечом к плечу рядом с моим братом, и был готов подставиться за него. Рик мне рассказал. Ты в линию удара пошёл. Я тебе должна.
— Должна? — я удивился. — Это была общая работа. Не думаю, что девушка должна…
— Должна, — повторила Кара ровно. — И не спорь. Я по-своему долги отдаю. Когда придёт время, ты мне скажешь, что нужно, и я сделаю. Запомни.
Я кивнул.
Похоже, с такими людьми, как Кара, спорить о форме благодарности бесполезно.
— Тогда и я тебе должен, — парировал я. — Ты одна полезла на Сухого и прикрыла, пока я восстанавливался. Целую минуту выиграла, а она была важна, уж поверь. И такой удар у тебя был, если честно… Не видел раньше.
Кара коротко усмехнулась.
— У вас так не бьют, — заметила она, глядя на мои новые габариты.
— Так нигде не бьют. Кто поставил тебе удар?
— Брат, — ответила Кара без задержки. — Как закрепился в мире, так и начал. Сказал, что тело — оружие. Тренировал по-своему.
Я про себя усмехнулся. Ну, конечно. Московский дрессировщик, который в прошлой жизни по выходным ходил в зал колотить грушу, перенёс базу кикбоксинга в этот мир и сделал из сестры машину смерти.
— Почему вы оба — без клинков?
— Это не твоё дело, Максим. Тому есть причина, — она повела плечом, повернулась и пошла к телеге, где её ждали остальные, но всё же обернулась и кивнула с уважением.
К телеге спустился и Нойс. Он прошёл мимо меня в двух шагах и остановился.
Он коротко мне кивнул. Без слов. На его лице не было никакого выражения. Парень всегда был молчаливым.
— Спасибо, — кивнул ему в ответ.
Он развернулся и пошёл дальше.
А я подошёл к Баруту.
Друг отряхнул руки о штаны и повернулся ко мне.
Лана рассказывала, что эти пару дней парень не отходил от Севера. Именно он спас моего сына от того разгрома.
— Спасибо, — сказал я ему вместо приветствия.
Друг коротко кивнул.
— Два дня тебя не было, но я рад, что отвар залечил раны. Да не за что, Максим. Ты бы для меня то же самое сделал.
— Сделал бы.
— Ну и всё.
Барут поднял на меня глаза.
— Как у тебя дела с этим Варгом? Весь юг покорили?
Он улыбнулся уголком губ.
— Были проблемы. Но сейчас всё пошло в гору. У Варга ажиотаж на наши северные товары после того, как мы наладили постоянный канал. Он расширяет и хочет подключить двух доверенных людей именно к нашему направлению. Думаю, через месяц-два я смогу присылать тебе караван раз в три недели.
— Хорошие новости. Но ты работаешь там, и безвозмездно будешь нам отправлять корабли. Тебя это устраивает?
— Ха, потом будешь платить, — он хлопнул меня по плечу. — А пока можно и бесплатно помочь будущему государству. Да и вообще… Разве ты не построишь мне лучший дом, да с лучшими девушками?
— Дом будет, а вот с девчонками сам разберёшься, — я улыбнулся в ответ.
— Ха-ха, договорились. Слушай… — Барут вдруг посерьёзнел. — Я соболезную насчёт потерь. Старик, он…
— Не нужно, — я покачал головой. — Уже наслушался. Всё в порядке. Давай лучше о делах.
— Угу, хорошо, — он пожал плечами. — Я тебе через ближайший караван пришлю кварц для Мираны — ей сейчас понадобится в больших количествах для реализации твоих планов. Подготовь систему разгрузки, зверей у тебя теперь много. Плюс железо в полосах, плюс кожу выделанную, плюс кремень и кварцевые ножи для звероловов твоих. И золотом несколько тысяч.
Я посмотрел в глаза торговцу. Сумма была колоссальной. Обычный человек начал бы отказываться из вежливости, но не я. Мне нужно было кормить армию, строить кузницы и восстанавливать стены.
— Хорошо, — жёстко кивнул я. — Но запишем это не как дружеский жест, Барут. Это первый официальный долг моего государства перед твоим торговым домом. Как только начнём работать, ты получишь эксклюзивные цены на ресурсы лесов.
Барут на секунду опешил, а затем его губы растянулись в широкой, искренней улыбке дельца.
— Вот это разговор правителя, Макс. Я знал, что вкладываюсь в надёжное дело. Но этой суммы даже мало, учитывая, сколько ты сделал для всех нас.
Я не стал спорить.
— Хорст-то где?
— На берегу. Он побоялся, Макс. Сказал, что не хочет видеть последствий осады. Не воин, в общем… Штормы морские — то пожалуйста, а свежие могилы не для него. Увидитесь, когда следующий караван придёт. Он и так виноватым себя считает, что не успел раньше. Объяснишь ему сам, что он ошибается.
— Объясню.
Барут кивнул.
Я шагнул к нему и обнял. Друг крепко обнял меня в ответ.
Постояли так несколько секунд.
— До встречи, — сказал он мне в плечо.
— Давай, дружище. Спасибо за всё.
Мы расцепились. Барут отступил на шаг, ещё раз кивнул и пошёл к телеге.
Рик подошёл последним.
— Ну что, Сибиряк.
— Москвич, — я серьёзно кивнул, и мы оба усмехнулись.
— Я тебе не успел сказать одно, — Рик кивнул в сторону Нойса, который уже залезал на мантикору. — Парень мой говорит только по делу. Ты не подумай, что он гордый или что я его плохо воспитал. Это его натура. Говорит только когда есть, что сказать. Слова ему не нужны, и он их экономит.
— Понял. Хотя на Юге он нормально общался. Скупо, но мы вели диалог.
— Серьёзно? — Рик удивлённо вскинул брови. — Если он с тобой говорил — значит, принял в свой круг доверия. Он со многими годами не здоровается, и это его выбор.
— Ты знаешь, сам факт того, что он был здесь и помог — о многом говорит, — спокойно ответил я.
— И то верно.
Рик протянул мне руку, и я крепко пожал её. Татуировки на его предплечьях коротко мигнули красным, потом погасли.
— Через два месяца я к тебе сам приеду, — сказал Рик. — С Карой и с Нойсом. Продолжим наш разговор после официального признания Алариха. Союз надо оформлять конкретно, не на словах.
— Буду ждать.
— И ты подумай за это время, что тебе от меня нужно. Деньги, люди, звери, политическое прикрытие для кого-то из королевств — что угодно. Мы земляки и должны по полной программе помогать друг другу.
— Подумаю.
— И я тоже подумаю. Союз должен быть обоюдовыгоден.
Рик кивнул, развернулся и пошёл к Серому. Цербер поднял все три головы и медленно зашагал рядом с хозяином.
Колонна южан тронулась.
Урвия взмыла в воздух. Нойс коротко взмахнул рукой в мою сторону — даже не глядя.
Я ответил тем же жестом.
Колонна вышла через пролом и потянулась по тракту.
Двор начал пустеть.
Что ж, город Древа уцелел.
Я повернулся и пошёл к лазарету. Пора было проверить своих.
Лазарет встретил меня запахом травяных отваров и горячего железа.
Я наклонился — теперь мне приходилось делать это у каждой двери, к этому ещё не привык — и шагнул внутрь. Большая комната протянулась через всю восточную часть сруба. Под потолком висели пучки трав, на дальней стене темнела стойка с инструментами. Вдоль стен стояло больше десяти лежанок, и на восьми из них сейчас лежали раненые жители. Михась и Тамара помогали лекарям — перевязывали бинты на бедре одного из бойцов в дальнем углу.
Воздух был плотный — смесь крови, пота, отвара и едкого травяного дыма, которым Ирма окуривала тяжёлых, чтобы не загнивали раны. Воистину — великая травница.
Я остановился у входа.
Бабка стояла у лежанки Стёпки. Она согнулась над ним с глиняной чашей в руках, и пар от чаши поднимался к её лицу. Рядом, на низком табурете, сидела Лина — девушка прижимала ладонь к бедру Стёпы. От неё расходился слабый зеленоватый свет — лисица Жизни Лины работала из ядра, посылая в рану парня тёплый исцеляющий поток. Развитие девушки в этом направлении и вправду стало гораздо сильнее.
Мирана стояла за спиной Лины, обхватив себя обеими руками. Лицо у неё было серое, осунувшееся.
Стёпа лежал с закрытыми глазами и ровно дышал.
— Внук пришёл, — сказала Ирма, не оборачиваясь.
Девушки подняли головы. Стёпа открыл глаза.
— Макс, — выдохнул парень.
Подошёл к лежанке. Лина подвинулась, освобождая место, и я опустился на корточки.
Копейщик смотрел на меня и криво улыбался.
— Вот так вот… Виола, представляешь. А теперь на всю жизнь хромым буду, сказали…
— Мне очень жаль, дружище. Что я могу сделать? — Конечно, я чувствовал вину. Противное, поганое чувство.
— Будешь должен, — Стёпка хмыкнул. — А ты вырос.
— Да, есть такое.
— Я не сразу тебя узнал. Голова ещё путается.
— Просто крупнее стал.
— Это хорошо. — Стёпа закрыл глаза снова. — Хочу тренироваться…
Я положил руку на его плечо. Парень был бледный, тонкий, с сухими губами — он потерял много крови, и сейчас его состояние лишь возвращалось в норму. Бедро было перевязано в три слоя, и через бинты не проступало ни одной свежей капли. Артерия закрылась.
— Ты как? — спросил тихо.
— Живой и хорошо, многим повезло меньше, — ответил Стёпа. — Болит, конечно. Лина с Мираной над мной вторые сутки сидят. Я и в туалет дойти не могу.
— Лежи и не думай об этом.
— Лежу.
Я повернул голову к Лине.
— Когда встанет, не знаете?
— Через сутки полностью излечу ранение, — ответила девушка. — Через пару дней можно будет ходить с костылём. Через неделю — уже самостоятельно. Лисица справляется. Ничего необратимого.
— Хорошо, спасибо, — кинул я и повернулся к Миране.
Та выглядела растерянной и погасшей — потеря питомца, угроза жизни Грани и Стёпы — всё это выбило её из колеи.
— Мирана.
Друид подняла на меня глаза.
— Как Грань?
— Восстанавливается в ядре, — ответила она тихо. — Всё срастается, но медленно. Выпущу не раньше, чем через две недели. А пока я просто… одна.
— Не одна, — сказал я. — С нами.
Мирана коротко кивнула, и в её глазах что-то блеснуло.
— Спасибо, Максим. Для меня это важно.
— Ты полноценная часть нашей деревни. Ни о чём не думай.
Лина протянула руку и положила её на запястье Мираны. Та опустила голову.
Я встал и прошёл вдоль комнаты к дальней стене.
У восточного угла, на отдельной лежанке у самого окна, лежал Григор. Отшельник был накрыт по самую шею, и из-под тёмного одеяла торчало только серое лицо с впалыми щеками. Он не приходил в сознание. Тем не менее, дыхание у него было ровное — три-четыре вдоха в минуту. Грудь еле поднималась.
Я чувствовал Звероловов через особенность Альфа-доминанта. Григор глухо горел изнутри — словно угли, прикрытые слоем пепла. Жив. И не просто жив! Он постепенно восстанавливался!
На полу свернулись две массивные туши.
Марэль и Горн.
Сейчас, через двое суток, медведи начали оживать.
Шкура самки уже подобралась — складок поубавилось, кости спрятались под мускулатуру. Горн дышал ровнее. Оба зверя спали глубоким исцеляющим сном, и мне показалось, что отшельник всё равно подкармливает их собственным резервом даже из бессознательного состояния.
Я постоял рядом с ним минуту, испытывая уважение. Григор был своеобразным. Но в том, как он тренировал себя, было что-то, чего я не встречал больше ни у кого.
Он выжил после применения пятого резерва. Снова выжил! Григор делал так уже не в первый раз. После той битвы с Мораном, после битвы на арене с Сайраком. Каждый раз он активировал сначала третий, потом четвертый и, наконец, пятый резерв. И каждый раз восстанавливался и возвращался к боевому состоянию.
Никто из Звероловов не мог активировать такую мощную магию.
Значит, отшельник тренировался.
Наращивал свою выносливость до того предела, который позволял ему пережить даже это. Воистину неубиваемый титан. В деревне жил человек, методики которого стоили целого учения. Я ему ничего не говорил по этому поводу — Григор не любил похвалу и не нуждался в чужой оценке — но мысленно даже завидовал ему.
Отличный староста. Тот, кто заложит фундамент нашей независимости в силе Звероловов.
Ирма уже копошилась с каким-то отваром. Она подняла на меня взгляд и махнула рукой, подзывая.
Я подошёл.
В этот момент из-за охапки чистой ветоши выглянул Тимка. Мальчишка увидел меня и втянулся обратно. Только макушка торчала.
— Иди-ка сюда, заяц, ишь ты, спрятался он, — буркнула Ирма.
Мальчишка нехотя выбрался к нам. Тонкий, угловатый, в потрёпанной куртке, он почему-то покраснел.
— Чего красный, как помидор? — спросил я.
— Не красный, — буркнул Тимка, краснея сильнее.
— Красный, — подтвердила Ирма. — Стесняется. Сам гуля убил, а как при дяде Максиме об этом говорить — стесняется.
— Бабушка!
— Что бабушка? Что бабушка-то? Какая я тебе бабушка? Ирма меня зови, сорванец какой, а! Сам герой, а прячется. Так не пойдёт! Макс, ты послушай. Когда орда уже через пролом ломилась, Тимка вон Михася спас. Какой-то гуль без половины брюха, конечно, но злой. Тащился прямо к Михасю сзади!
Я повернулся к Тимке. Парень смотрел в пол.
— И?
— И он ему кочерыжку-то и отбил, — продолжила Ирма.
— Я-то что, — пробормотал Тимка. — Просто повезло. С арбалета промахивался, а тут…
— Ой всё, не трынди, — отрезала Ирма.
Мальчишка совсем покраснел.
Я положил ладонь ему на плечо. Парень не пригнулся под ней, но плечи у него втянулись.
— Тимка.
— А?
— Ты молодец, что не бросил, не испугался и помог.
— Ну а как бросать-то. Наша ведь деревня, нам тут все нужны. Вы же… не выгоните меня? — Мальчишка поднял на меня лицо, и я увидел в его серых глазах проблески надежды.
— Нет, — я мотнул головой и улыбнулся. — Нас тогда Ирма со свету сживёт.
Парень шмыгнул носом.
— Я тебе чуть позже новый арбалет закажу. Взрослый. С деревянным ложем под твою руку, с двумя крюками и прицелом. Будет твой. Чтоб стрелял, а не колотушкой долбил.
Тимка раскрыл рот.
— Правда?
— Ага
— Дядя Максим, ты…
— Заработал, — сказал я просто.
Мальчик смотрел на меня с такой преданностью пса, что я отвернулся, чтобы не смущать его.
Ирма молча наблюдала за нами. Когда я снова повернулся к старухе, она кивнула — была довольна, но не собиралась это показывать.
— Ну ладно, заяц, — сказала Ирма Тимке. — Тащи ветошь, я тебя позвала её таскать, а не разговоры разговаривать.
— Сейчас!
Пока он отошёл, я сказал бабке:
— Хотел бы мать сюда привезти. Показать, как мы всё обустроим, когда восстановим. Думаю — пора их с Тимофеем звать.
Ирма посмотрела на меня. Раньше она была мне по плечо, а после моей эволюции и того меньше — еле доставала до груди. Но я всё равно чувствовал, как будто это она стояла выше меня.
— Зови, внук, — ровно сказала старуха. — Ольга к тебе сама давно хотела. Я ей буду рада.
— Скоро церемония в Драконьем Камне. Вот после неё и приедут.
— Хорошая мысль.
Я кивнул.
Ирма коротко мне улыбнулась — одной стороной губ, по-своему. Старуха протянула руку и неожиданно погладила меня по предплечью. Я почувствовал её сухую жилистую ладонь.
— Внук, — сказала она. — Я рада, что ты живой и прошёл через всё это.
— Хорошо, что ты у меня есть.
Ирма пожала плечами, делая вид, что не услышала, и отвернулась к Стёпиной лежанке.
— Эй, Макс, — тихо позвал меня копейщик.
— Да, дружище?
Он сглотнул, глядя в потолок. В его глазах больше не было деревенской простоты. Там застыло понимание того, как легко рвется человеческое мясо.
— Вот лежал тут и думал… — голос парня дрогнул, но тут же окреп. — Обычный человек в этом мире — просто корм.
Я молчал, понимая, к чему он клонит.
— Ты сказал, что должен мне, — Стёпа повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. — Сделай меня Мастером, Макс. Я больше не хочу быть просто стражником с палкой.
Я всмотрелся в его бледное лицо.
— Это другой путь. Назад дороги не будет.
— Я знаю.
— Хорошо, — я коротко кивнул. — Вставай на ноги. И мы начнем.
Он выдохнул, словно сбросил тяжелый камень, и моментально провалился в целебный сон.
Я медленно пошёл к выходу. Пора было возвращаться к Лане. В моих планах был ещё один разговор.
Но в избу зашёл, когда за окнами уже синело — пришлось решать слишком много вопросов.
Лана сидела на лавке, в круге тёплого света от Карца. На коленях у неё чья-то рубашка — она штопала длинный разрез на левом боку.
Вся моя стая сидела в этой избе. Они отдыхали и защищали мою семью — не потому что было от чего защищать, а потому что сами этого хотели.
Когда я вошёл, пантера подняла глаза и коротко улыбнулась.
— Большой человек с большими делами, — сказала она. — Ходишь весь день, всё не присядешь.
— Привыкаю к тому, что не нужно никого убивать.
— Сядь и отдохни.
Я снял сапоги у двери, прошёл к колыбели и заглянул внутрь.
Сын лежал на спине, укутанный в тёплое одеяло. Глаза Севера были открыты — он смотрел в потолок. В этом взгляде сквозила какая-то сосредоточенная серьёзность.
Под моими ногами лежали оба тигрёнка.
Я понимал, что слово «тигрята» уже не очень подходит. Огненный вырос с крупную охотничью собаку. Холка поднялась мне выше колена, лапы налились мощью, из-под верхней губы изогнутыми крючками выглядывали клыки.
Ветряной был чуть меньше — со среднюю собаку, может, с дворового пса. Полосы на боках уже отливали серебром. Уши стояли торчком, и одно из них поворачивалось во сне на каждый шорох в избе.
Маленькими они точно не были. И это было странно.
Я повернулся к Лане.
— А они подросли. Когда это так сильно?
— Подросли, — согласилась пантера. — Огненный вчера хромал на переднюю лапу — получил той ночью. Сегодня уже всё. Заживает у них быстро.
— Ветряного не задело?
— Он вообще целый. Только когда брат отлёживался, нервничал и ходил вокруг колыбели всю ночь. Север его звал — я видела. Но не голосом… Как-то иначе.
Я опустился на лавку рядом с Ланой.
Она дошила последний стежок, откусила нитку зубами и отложила работу на колени. Повернулась ко мне.
— Майра сбежала, — сказал я, глядя на пустую лавку у окна.
Пантера коротко и зло хмыкнула, не отрываясь от шитья.
— Сбежала.
— Не ожидал от неё. Она была хорошей разведчицей.
— Разведчицей — да. Но частью нашей деревни так и не стала, — Лана подняла на меня холодный взгляд. — У неё сокол погиб в разведке. Как только запахло настоящей кровью и стало понятно, что мы можем лечь здесь все, её инстинкт самосохранения перевесил.
Медленно кивнул.
— Слабое звено отвалилось само, — констатировал я. — И ладно. Забыли про неё.
— Согласна, — Лана положила рубаху на лавку и развернулась ко мне корпусом. Седая прядь сместилась, и эта белая полоса блеснула, как старое серебро.
— Максим, мы с тобой оба седые, — вдруг сказала она и прыснула. Это было абсолютно непохоже на неё, но девушка будто сбросила невероятное напряжение, которое копилось месяцами.
— Да уж, а мне и тридцати нет, — я улыбнулся и посмотрел на Севера. Сын уже повернул голову набок и теперь смотрел не в потолок, а на меня — внимательно и серьёзно, тем самым взглядом младенца, который для своих месяцев слишком сосредоточен.
— Север особенный, — вдруг тихо сказала пантера.
— Расскажи. Что ты увидела в ту ночь?
— Когда первый элитный гуль выломал ставни и спрыгнул в спальню, — начала она ровно, — я уже стояла перед колыбелью с мечом. А тигры синхронно заняли позицию, как тренированные бойцы. А ведь ими никто не управляет.
— Продолжай, — я кивнул, уже зная ответ.
— Сразу после того, как тигрята встали по бокам колыбели, я посмотрела на Севера. В его глазах прятался чёрный туман, Макс. Что за силы у нашего сына?
Я повернул голову.
— И ты это связала с гулем?
— Сразу. Потому что в эту самую секунду первый гуль на меня и прыгнул. А когда мы со вторым закончили, и я уже сидела на полу с разрезом во весь бок, я снова посмотрела на него. Ничего не было.
Я выдохнул.
— Он тебе помог, Лана.
— Что? — она опешила. — Как⁈
Я долго молчал.
В моей голове складывалась картина. Повернулся и посмотрел на колыбель ещё раз. Север по-прежнему смотрел на меня — не отрываясь и не моргая.
— Борис шёл за ним.
— Я знаю.
— Нет, ты не поняла. Он его учуял через стены избы. Понимаешь?
— К чему ты ведёшь?
Повернулся к девушке.
— Я думаю, что у Севера своя сила, которая гораздо шире, чем у обычного ребёнка Звероловов. Словно он сам по себе источник.
Лана опустила глаза.
— Я боялась тебе сказать раньше, — выдохнула она. — Но я видела, что он не такой, как другие. Просто чувствую.
Я кивнул.
— Мы справимся.
Теперь Север смотрел на мать. Тигры вдруг синхронно подняли головы, разом, словно почувствовали то же, что почувствовали мы с Ланой. Огненный коротко мяукнул, ветряной зевнул, обнажая клыки.
И я улыбнулся.
— Лана, — сказал я. — Я тебе хочу кое-что сказать.
— Что?
— Сегодня утром я стоял у южного пролома и звал к себе сотни стихийных зверей. Я мог приручить любого. Я их всех чувствовал через свою новую особенность. Каждого, понимаешь?
— Знаю. Я с крыльца смотрела.
— Это не всё. Я тогда подумал, что и тигрят смогу приручить, если надо. Привязать их к себе плотнее, чем сейчас.
Повернулся к Лане.
— У меня ничего не получилось.
Она подняла брови.
— Не поняла?
— Я не могу их приручить. У меня нет с ними связи. Они меня, может, и слушают как вожака стаи — но это всё. Понимаешь, о чём я?
— Не очень.
— Я вожак. От меня пахнет силой, я приношу еду. По всем законам природы они должны смотреть на меня, ловить мой взгляд, просить разрешения. А куда смотрят они?
Лана перевела взгляд. Огненный и Ветряной лежали мордами к колыбели. Они игнорировали меня. Их уши, их носы — всё было направлено только на младенца.
— Они не признают мой авторитет, потому что их иерархия уже выстроена, — жестко сказал я. — Я попробовал «коснуться» их, если так можно сказать. И наткнулся на глухую стену. Они уже заняты.
Лана часто-часто заморгала, потом перевела взгляд на колыбель.
— Заняты… Севером?
— Да! — я подался вперед. — Я не могу приручить тигрят, потому что наш сын уже это сделал. Младшие Альфы Огня и Ветра, Первородные хищники — они уже заключили пакт с младенцем. Я не знаю как, но они — его стая.
В избе стало очень тихо.
Лана медленно поднесла руку ко рту. На её лице отобразилась смесь страха, гордости и непонимания — мать узнала про своего ребёнка что-то, к чему была не готова.
— Максим, — выдохнула она. — Но он же даже обряд Зверолова не прошёл! Он же в восемнадцать лет!
— Я знаю.
— Он ходить ещё не начал!
— Да знаю я!
— Он даже слова первого не сказал!
— Лана… Мы были готовы к чему-то подобному.
— У него уже два стихийных зверя… Боже.
— Угу. Похоже на то.
Пантера опустила руку и очень долго смотрела на Севера.
Сын перевёл взгляд на меня и не отрывал глаз, словно понимал каждое наше слово. И вот тут, в неровном свете Карца, под охраной двух младших Альф, наш Север чуть заметно улыбнулся.
В этой улыбке не было младенческой бессмысленности. В его темнеющих глазах мелькнуло холодное узнавание. Так один высший хищник смотрит на другого, признавая силу, но не склоняя головы.
Огненный тигр глухо заурчал и опустил тяжелую голову на лапы. Ветряной свернулся плотнее у ножки колыбели. Они успокоились, потому что их маленький вожак дал им понять, что угрозы нет.
Лана коротко выдохнула и крепко обняла меня.
Синяя ночь за окнами становилась абсолютно чёрной.
Я смотрел на сына и понимал, что правила этого мира для него не писаны. Чтобы такое существо выжило и не сожгло этот мир дотла, ему потребуется даже не отец… Ему потребуется Император, который выстроит для него железные границы.
— Сам придумаешь им имена, сорванец, — тихо хмыкнул я и обнял Лану в ответ.
Мы вышли из леса в пяти километрах от Драконьего Камня.
Я остановился на опушке и оглядел поле. Передо мной лежала широкая полоса сухой осенней травы, а за ней поднимались стены столицы. На таком расстоянии часовые на зубцах казались чёрными точками, но даже отсюда стало ясно — они напряглись.
Лана подошла и встала рядом, прижимая Севера к груди.
— Ну вот, — выдохнула она, глядя на серую громаду столицы. — Только нас и ждут.
— Ждут, — согласился я. — Часовой на левой башне сейчас портки меняет, я тебе слово даю.
Лана коротко прыснула и тут же поправила сына, чтобы не разбудить.
— Тише ты, я только-только его укачала.
— Извини.
За её спиной шли остальные. Стёпа прихрамывал на правую ногу. Дамир выглядел серьёзно, с двумя ножами на поясе и своим боевым волком у бедра. Лина держалась за плечо брата.
Моя стая двигалась рядом со мной. Красавчик дремал на плече, Афина шагала тяжёлой кошачьей походкой, Живой держал левый фланг — волк после осады ещё восстанавливал силы, но выглядел собранным. Карц почему-то был готов сорваться в любую секунду. У ног Ланы шагали два стихийных тигра.
На стенах Драконьего Камня стояло очень много людей. И все они увидели то, что я сделал специально.
Из леса начали выходить ОНИ.
Тысячи стихийных зверей Зоны максимальной опасности откликнулись на мой зов перед выходом и шли за нами всю дорогу через тайгу. Они двигались широким фронтом, и каждая порода держала свою скорость и строй.
Теперь они выходили на открытое поле.
Из чащи вытекла первая волна — каменные. Гранитные волки, медведи с булыжниками вместо холок, рыси с плитами на спинах. За ними поднялась огненная — рыси, медведи и лоси, чья шкура полыхала тёмно-красным жаром, и от каждого по траве шла лента подпалин. Третьей волной выкатились водные — выдры размером с быка, гидры, ящеры с чешуёй цвета штормового моря. Четвёртая волна — ветряные — тонкие силуэты, едва видимые на фоне неба. Пятая — ледяная — белая, как первый снег, с инеем по спинам. Шестая — теневая — звери дымчатых форм, размытых по краям, словно нарисованные углём на воде.
Стихии растеклись по полю широким полумесяцем, оставив нас впереди, как командиров перед строем.
Я чувствовал каждого.
И вся эта живая мощь стояла молча.
Где-то в столице ударил колокол.
Тревожный звон полетел над полем. Через минуту к нему присоединился второй, потом третий.
БАМ-БАМ-БАМ!
По зубцам забегали мелкие фигурки часовых, заблестели наконечники копий, поднялись штандарты. В крепости поднималась общая волна паники — стража носилась туда-сюда, командиры орали приказы, кто-то спускался во внутренний двор за подкреплением.
— Ну, началось, — Лана даже не повернула головы к стенам. — Колоколят. Думаешь, барон уже знает или ещё пока спит?
— Знает уже. К нему первому понеслись.
— Бедный, — без тени сочувствия сказала жена. — Завтракал, наверное.
— Эх. Ну ладно, переживёт.
За моей спиной негромко хмыкнул Стёпка. Хромая, он подошёл ближе и встал по другую сторону от Ланы, опираясь на копьё.
— Макс, — сказал он тихо. — А может, ещё минут пять подержать? Пусть короли и бароны посмотрят. Пусть все посмотрят.
— А почему бы и нет.
Я дал им столько времени, сколько нужно было, чтобы стянуть к стенам всё, что у них есть. Чтобы каждый знатный гость, каждый посол, каждый купец и каждый бездельник на улице успел добежать до укреплений и собственными глазами увидеть, что стоит на их пороге. Чтобы новость о том, что к Драконьему Камню вышли тысячи стихийных тварей, разлетелась по столице за полчаса.
Лана молчала. Север спал, открыв ротик и шевеля бровями во сне. Тигрята смотрели на укрепления так же спокойно, как крупная домашняя кошка смотрит на пролетевшую муху.
Я почувствовал нужный момент.
Поднял правую руку.
Тысячи глоток за моей спиной разом открылись.
— РАААААААААААААААААААААААААААААААААААР!
Рёв пошёл такой, что все стихии легли в один общий звук.
Я не мог бы описать его как что-то одно. Это не был рёв зверя, не был гром, не был обвал. Это было всё сразу — и ни одно из этого. Звук, у которого нет названия в человеческом языке, потому что человек его никогда не слышал.
Земля завибрировала частой дрожью, как будто где-то глубоко внизу проснулось что-то огромное.
Я машинально расставил ноги шире, чтобы не потерять равновесие.
На какой-то брошенной крестьянской телеге друг о друга застучали доски. Листья на ближайших берёзах все разом затряслись, хотя ветра не было.
Люди на стенах присели, прижав уши ладонями. Один штандарт сорвало с древка и понесло по ветру, как тряпку. Лошади у восточных ворот рванули поводья. В городе залаяли собаки, птицы в ближнем лесу чёрной тучей снялись с веток.
Рёв стоял ровно десять секунд.
А потом я опустил руку.
И в ту же секунду тысячи глоток одновременно замолкли. Над полем повисла тишина такой плотности, что я слышал, как Север спокойно и весело выдохнул.
— Максим, — позвала Лана.
— М?
— Знаешь, я думала, что ничему уже не удивлюсь.
— Дай угадаю, удивил?
— Ты каждый раз умудряешься найти новый способ. — Она повернула голову и покачала головой. — Это уже какая-то наглость. Распускай их уже.
Стёпа тихо засмеялся.
Я снова поднял голову и коротко обратился к стихиям.
— Идите домой.
Они начали разворачиваться — каждая порода по-своему — и через пару минут поле опустело.
На том месте, где стояла армия тварей высшего ранга, осталась только примятая трава, тонкая корочка инея от ледяных и узкие чёрные полосы от огненных. И всё.
Лес позади нас закрылся.
К воротам Драконьего Камня мы подошли пешком.
Створки ворот стояли распахнутыми во всю ширь.
Стражники выстроились в две короткие шеренги по четыре человека с каждой стороны. Старший из них, седоватый Зверолов со шрамом через бровь, шагнул вперёд для приветственного слова, но запнулся.
— Зверолов, — кивнул я ему ровно, проходя мимо. — Доброго утра.
Он коротко поклонился, и шеренги расступились.
Мы шагнули внутрь.
По бокам главной улицы столицы шли торговые ряды. Сейчас торговля стояла — все лавки закрыты, прилавки убраны, ставни на верхних этажах распахнуты, и из каждого окна свешивалось по две-три головы.
По бокам мостовой стояла плотная стена горожан — мужчины, женщины, дети и старики. Больше двух тысяч человек на одной улице — над всей толпой висело напряжение.
Тишина стояла такая, что было слышно, как звякает кольчуга стражника у ворот за моей спиной.
Я пошёл вперёд.
Красавчик приподнял маленькую голову и с любопытством посмотрел на толпу глазками-бусинками. Афина двигалась в полушаге впереди меня — рыжая громада с серебряным отливом по бокам. Карц пылал белым пламенем по правую руку, по левую шёл Живой.
За мной шли остальные.
Тигрята ступали возле Ланы — держали периметр вокруг младенца. Маленький эскорт, не привыкший к городскому шуму, но идущий ровно.
В первом ряду стоял рыжий парень лет двадцати с кожаным фартуком кузнеца. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, и я легко уловил восторг и страх. Парень совсем не двигался — только дышал.
Рядом приметил женщину в простом платке с двумя детьми. Старший мальчик лет восьми тыкал пальцем в огненного тигрёнка и громко шептал на ухо матери:
— Мам, смотри, у него хвост горит, смотри, мам. Он какой-то особенный. Это кто такие, а, мам?
Мать прижала ладонь к его рту и крепче прижала к себе младшего.
Чуть дальше пожилой человек в купеческой шапке снял её и держал у груди, склонив голову.
Кто-то в толпе отступил назад, уступая место соседу. Кто-то, наоборот, вытолкал ребёнка вперёд, чтобы тот лучше видел.
Многие узнавали нас.
За последние месяцы по столице региона разошлись все детали уничтожения Паучихи.
Я был тем самым «Максом». Зверомором.
Но сейчас перед горожанами шёл рослый седой мужик в простой куртке.
Смотрел прямо перед собой — на дальний конец улицы, где сквозь утренний туман поднимались острые шпили замка барона Красногорского. Туда и шёл. По сторонам не смотрел.
Я не оборачивался, но слышал, как при виде знакомого лица Стёпка со многими здоровался.
Площадь перед замком открылась передо мной через двадцать минут ходьбы.
Широкое пространство, мощёное серым камнем, в центре — высокое мраморное возвышение с тремя ступенями, на котором стояли расставленные подставки под штандарты.
По периметру площади — линия городской стражи, Мастера гильдий и почётный караул в парадных доспехах. У главного входа в замок — две чёрные высокие двери, открытые настежь.
На крыльце, в торжественной мантии, стоял барон Валентин Красногорский собственной персоной.
Он шагнул нам навстречу и спустился по ступеням.
Я замер, когда Барон остановился в двух шагах от процессии.
— Максим Александрович, — сказал он тепло и пожал мне руку. — Город Древа Жизни. Звериный рубеж, всё верно?
Я кивнул ему в ответ.
По плотной толпе зрителей пробежала волна непонимания.
— Звериный рубеж?
— Что это?
Слово было сказано публично, и теперь его уже не отозвать. Барон только что озвучил название моего будущего государства и повёл нас в замок через парадный вход.
Я прошёл первым, следом ступила Лана. Стая осталась во дворе под присмотром Дамира и Лины — решил не заводить зверей и поберечь нервы гостей.
Я впервые смотрел на тронный зал Драконьего Камня как глава государства.
Утреннее солнце пробивалось сквозь цветные стёкла и ложилось на каменный пол широкими красными, синими и янтарными полосами. В дальнем конце находилось широкое каменное сидение — специальный трон для Алариха. По бокам от него — шесть малых кресел поменьше для иностранных гостей и баронов.
Когда мы вошли, я сразу увидел всех собравшихся.
В центре сидел король.
За два месяца Аларих постарел лет на десять. Лицо осунулось, седина в висках стала плотнее. Парадная мантия висела свободно — он сбросил вес. Король смотрел прямо перед собой, и в его взгляде не было ни обиды за гибель Изольды, ни высокомерия монарха, принимающего вассала.
Просто пустота.
Он сидел на троне как человек, отбывающий служебную обязанность. Корона опустилась на лоб так низко, что почти лежала на бровях, и он даже не стал её поправлять.
По правую руку от него — три кресла гостей.
В первом сидел молодой король Золотого королевства. Лет двадцати пяти, не больше. Тёмные волосы коротко стрижены, чисто выбрит, в простой дорожной куртке вместо парадного наряда. Я знал, что он сел на трон после того, как Крагнор устроил резню на турнире, и для меня этот король был фигурой неизвестной. Молодой монарх смотрел на меня прямо, без раболепия, со спокойным интересом, оценивая нового соседа по политической карте.
Во втором кресле сидел король Пустошей — пожилой суровый мужчина с густой полуседой бородой и руками, исчерченными старыми шрамами от когтей и клыков. Этот изучал меня внимательнее остальных.
В третье кресло сел сам барон Валентин Красногорский — хозяин Драконьего Камня.
По левую руку от Алариха сидели три безымянных барона из других регионов Железного королевства. Я их не знал, но они присутствовали здесь как обязательные свидетели.
В стороне, у одной из колонн, стоял Иван-Драконоборец.
И он был не в броне, более того — без копья.
Простая серая рубаха, куртка, добротные сапоги. Иван опирался плечом о камень колонны и смотрел на меня с лёгкой полуулыбкой. Я кивнул. Он коротко кивнул в ответ.
Чуть дальше, у второй колонны, стоял Тобольд. Этот просто опустил голову.
В зале стояла гробовая тишина.
Барон Валентин шагнул в центр и громким голосом произнёс положенную фразу:
— Ваше Величество, Их Величества короли Золотого королевства и Пустошей, господа бароны, господин Иван-Драконоборец, господин Тобольд. Перед вами — Максим Александрович, глава Звериного рубежа, прибывший для официального оформления независимости его государства.
Аларих медленно поднял глаза.
— Приветствуем, Максим Александрович, — голос у короля был тихий, совсем без интонации. — Приветствуем, «Звериный рубеж». Согласно утверждённому обычаю, церемония подписания будет проведена здесь, в тронном зале, в узком кругу присутствующих. Это позволит избежать излишнего внимания простого люда и провести процедуру с подобающим достоинством. Прошу занять место для гостей.
Король указал на одно из свободных малых кресел у стола, в центре зала.
Я не двинулся.
Несколько секунд просто стоял и молча смотрел на Алариха. Король медленно моргнул, не понимая задержки. Барон напрягся. Лана стояла спокойно — она знала, что сейчас произойдёт.
Заговорил ровно и без жёсткости — просто обозначал условия.
— Ваше Величество. Звериный рубеж получил независимость не за столом и не в малом зале. Звериный рубеж получил независимость на стене собственной деревни и в тронном зале Железнограда. На арене в Оплоте Ветров. За эту независимость заплачено жизнями ваших же подданных, моих питомцев, моей жены и моих друзей. Проводить церемонию здесь я не буду.
Лицо Алариха не дрогнуло. Только глаза чуть поднялись — он впервые за разговор посмотрел мне прямо в лицо.
— Люд будет нервничать, — сказал он всё тем же ровным голосом.
— Люд увидит, как король подписывает независимость нового государства и поймёт, что время скрытых сделок прошло, и в этой части континента появилось государство, которое ведёт дела открыто. Они это запомнят. И передадут детям.
— А если они увидят в этом слабость Короны?
— Слабость Короны была проявлена уже много раз и очень давно. Не хотелось бы приводить примеры. Сейчас речь не о Короне, Ваше Величество. Мы говорим о том, что я подписываю всё открыто, при свидетелях. На площади, при горожанах. Иначе…
Я не закончил, потому что знал — им давно доложили о тысячах зверей и том рёве из леса.
Молодой король Золотого королевства едва заметно подался вперёд — заинтересовался. Король Пустошей хмыкнул в бороду. Драконоборец улыбался уже шире. Барон молча ждал решения.
Аларих секунд десять смотрел на меня пустыми глазами, а потом всё-таки кивнул.
— На площади, — сказал он тихо. — Барон, оформите всё.
Тот повернулся к двум слугам у дальней двери и быстрыми жестами отдал распоряжения. Слуги развернулись и убежали — выносить трибуну, штандарты, гербовые подставки и церемониальные документы на главную площадь. По залу прокатилось приглушённое движение: гости поднимались с кресел и расправляли мантии.
Король медленным шагом спустился по ступеням, не глядя ни на кого, и пошёл к выходу из зала. Никто не двинулся следом, пока Аларих не вышел за порог. Когда он скрылся за дверью, остальные потянулись за ним.
Король Пустошей на секунду задержался напротив меня, и его внимательные глаза прошлись по моей фигуре сверху вниз.
— Зверолов, — он зачем-то кивнул, и я молча повторил движение.
Драконоборец отделился от колонны и подошёл к нам с Ланой, остановился в шаге и протянул мне руку.
Я пожал.
— А ведь говорил Алариху, что в зале он тебя не удержит, — тихо сказал Иван, затем коротко улыбнулся и пошёл к выходу следом за остальными.
Мы с Ланой и бароном вышли из тронного зала.
Площадь встретила нас плотной волной живого тепла тысяч горожан.
Барон повёл нас к центру площади прямо по живому коридору. По обе стороны стояла городская стража и сдерживала толпу. Окна верхних этажей были облеплены лицами, на крышах ближайших домов сидели мальчишки, а на балконах знатных домов стояли целыми семьями.
Пришли все.
В центре площади находилось широкое возвышение с трибуной на верхней площадке. На ней уже стояли гербовых подставки. Одна из них стояла отдельно — пустая, под мой герб.
На отдельном столе под золотистым покрывалом лежал свиток с печатями и тяжёлый чернильный набор.
Стая шла со мной.
Лана выглядела шикарно. Моя пантера надела простое тёмно-зелёное платье без украшений, лицо держала ровное, спокойное. Сын сейчас не спал — смотрел на толпу, не моргая.
Стёпа шёл хромая, опираясь на копьё. Дамир и Лина замыкали процессию.
Мы поднялись на возвышение.
Я встал на верхней площадке посередине. Лана с Севером — по правую руку. Афина легла за моей спиной, и я слышал, как из толпы кто-то ахнул при виде её размера.
Три короля поднялись следом и заняли свои места.
Площадь замерла.
Аларих сделал шаг к трибуне, держа в руках развёрнутый свиток. Король заговорил — на открытом пространстве его голос прозвучал чище и доносился до дальних рядов площади.
— Согласно решению Короны Железного королевства, — начал Аларих, — и при свидетельстве монархов Золотого королевства и Пустошей, а также региональных баронов, объявляется официальное признание Северной зоны максимальной опасности суверенным государственным образованием. Государство несёт название Звериный рубеж. Глава государства — Максим Александрович, прозванный Зверомором. Границы государства устанавливаются по карте, прилагаемой к настоящему документу. Корона Железного королевства признаёт полный суверенитет Звериного рубежа, отказывается от любых притязаний на его территорию и обязуются вести с ним отношения как с равным дипломатическим партнёром.
Король выдержал паузу.
— Корона Звериного рубежа, в свою очередь, обязуется поддерживать ненападение на земли подписантов и предоставить дипломатические представительства в столицах соответствующих королевств в течение года с момента подписания.
Аларих опустил свиток и положил его на стол.
Иван-Драконоборец сделал шаг вперёд, повернулся лицом к толпе, и я увидел, как многие в первых рядах сжали кулаки и подались вперёд — старого ветерана здесь любили и помнили.
— Я, Иван, прозванный Драконоборцем, — заговорил он громким, привыкшим командовать голосом, — три десятилетия служивший Короне Железного королевства, ныне в отставке. Свидетельствую перед всеми присутствующими и перед королём Аларихом — Максим Александрович в своём праве. Он лично участвовал в уничтожении Сухих Генералов, угрожавших королевствам и всему континенту. Он защищал Корону в её самый чёрный час, в её собственном тронном зале, ценой собственной крови. Он спас людей от смерти, хоть и не должен был спасать, потому что эти люди не были его подданными. На моей памяти не было человека, который заслуживал бы независимости больше, чем он.
Иван замолчал на секунду. Потом добавил уже тише:
— На том стою.
Толпа стояла молча.
Ветеран отступил назад, к своему месту на нижней ступени.
Аларих взял перо, опустил наконечник в чернила, медленно поднёс к свитку и поставил подпись. Потом перевернул печать и оттиснул её рядом с подписью.
Барон Валентин поднял подписанный свиток и торжественно повернул его лицевой стороной к толпе. В первых рядах кто-то выдохнул. Документ был принят.
Тут наступила моя очередь.
Я шагнул к трибуне.
Площадь застыла. Никто не шевелился, никто не разговаривал шёпотом с соседом. Тысячи лиц смотрели на меня и ждали первого слова.
— Барон Валентин Красногорский, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Благодарю вас. Без вашей честности и поддержки в эти месяцы — ничего из того, что подписано сегодня, не было бы возможно. Я этого не забуду.
Барон коротко кивнул.
Повернулся к Ивану.
— Драконоборец. Вы пришли на эту площадь и сказали правду. Это поступок, который дорогого стоит в наши дни. Звериный рубеж помнит таких людей.
Иван ответил коротким кивком, не пряча улыбки.
Я повернулся лицом к площади и заговорил уже громче.
— Как вы уже поняли, государство, которое сегодня принято, — сказал я, — носит название Звериный рубеж.
Выдержал паузу, давая слову улечься в общую тишину.
— Это название мы выбирали недолго. Звериный — потому что в наших землях зверь равен человеку, и каждый, кто придёт к нам с уважением к зверю, найдёт в нас союзников. Рубеж — потому что мы стоим на границе обжитых земель и Зоны максимальной опасности, и эта граница теперь не пограничная застава Короны, а суверенный кордон. Мы держим эту границу собственной кровью. С этого дня — на собственном праве.
Снова сделал паузу.
— У нашего государства три принципа.
— Первый. Суверенитет. Земли Звериного рубежа закрыты для любого военного присутствия извне. Любая армия, перешедшая нашу границу без приглашения, будет встречена как враг и уничтожена. Любой посол, гость или торговец, пришедший с миром, будет встречен как полагается и принят с уважением.
— Второй. Открытость. Звериный рубеж готов к дипломатии и торговле с каждым королевством, каждым вольным городом, каждым кланом, который захочет с нами говорить. Мы строим стены только против тех, кто эти стены ломает первым.
— Третий. Защита и кара. Тот, кто примет покровительство Звериного рубежа — будь то человек, бежавший от несправедливости, зверолов, потерявший дом, или целая община, нуждающаяся в защите — получит её в полной мере. Тот, кто посягнёт на земли, людей или зверей Звериного рубежа — будет уничтожен. Без долгих переговоров и без вторых попыток.
Я выдержал третью паузу.
В толпе кто-то тихо охнул.
Повернулся вполоборота и протянул левую ладонь к Лане.
— Рядом со мной стоит моя жена. Королева Звериного рубежа. Подданая Жнецов Леса.
Пантера не двинулась — стояла ровно, держа Севера. Но через зрительный угол я поймал, как несколько женщин в первых рядах прижали ладони ко рту.
Опустил ладонь к Северу.
— А это, — сказал я, — мой сын. Север. Наследник Звериного рубежа.
Я не повышал голоса, но слово «наследник» отчётливо прошло над площадью.
В этот момент тигрята одновременно встали на задние лапы.
Они распрямились в полный рост, шерсть на загривках у обоих встала дыбом. Огненный издал низкий горловой рык, ветряной — тонкий, режущий клик. И над их спинами начало подниматься то, чего я и сам прежде не видел.
Из воздуха вытекли две тонкие струи — одна красная, другая серебристая. Они поднялись метра на четыре над возвышением, скрутились в общий вихрь и медленно сложились в форму.
Над площадью завис огнекрылый тигр.
Огромный.
С толстой грудной клеткой, мощной шеей и лапами шириной в три моих ладони. Шерсть горела живым ярко-красным пламенем, по бокам шли тёмные тигриные полосы. По хребту от загривка до основания хвоста находился гребень из чистого пламени, поднимавшийся при каждом вдохе.
От лопаток расходились два гигантских крыла из плотного воздуха. Крылья были полупрозрачные, но я видел, как сквозь них преломляется свет.
Глаза горели жёлтым огнём и смотрели прямо на толпу.
Потом тигр медленно повернул голову и взглянул на меня, Лану и Севера. Пасть раскрылась — и над площадью пронёсся рёв, который шёл одновременно из горла тигра, из пламени шерсти и из шороха ветра в крыльях.
Площадь сжалась.
Стражники в первых рядах присели и схватились за оружие, и тут же опустили его, поняв, что бить им некого. Я видел, как женщины прикрыли детям головы. Король Пустошей встал из своего кресла, не отрывая глаз от тигра. Аларих оставался неподвижен, но корона на его лбу едва заметно качнулась.
Через несколько секунд образ начал рассеиваться.
Тигрята опустились на четыре лапы и тихо сели у ног Ланы. Огненный коротко лизнул свою лапу, словно ничего не произошло.
В дальнем углу площади заплакал ребёнок.
Я повернулся обратно к толпе.
О союзе с Городом Семи Хвостов говорить не стану. Мы с Риком подождём.
Выдохнул.
— И последнее, — сказал в наступившую тишину. — Звериный рубеж — не угроза соседям. Пока соседи не становятся угрозой.
Задержал взгляд на толпе ещё пару секунд.
Потом отступил от трибуны на шаг и коротко склонил голову.
Площадь взорвалась удивлённо-восторженным гулом нескольких тысяч голосов одновременно. Кто-то начал хлопать. Кто-то выкрикивал имена. Какой-то парнишка выкрикивал «Звериный рубеж». Городская стража держала ситуацию под контролем, но даже у них в глазах было то же ошеломление, что и у горожан.
Барон Валентин подошёл к свободной подставке и поставил на неё герб — тот самый, который лично заказал, как подарок: серебряное древо на тёмно-зелёном поле, окружённое семью звериными следами. Он заранее спросил у меня позволения, и я не стал противиться.
Герб Звериного рубежа занял своё место.
Дело сделано.
Гул на площади постепенно осел.
Барон отошёл от гербовой подставки и сделал кому-то знак рукой. Из-за плеча Валентина выступили двое слуг. Один нёс длинный плоский футляр из тёмного дерева, второй — туго свёрнутое полотнище, перехваченное серебряной лентой.
Барон встал передо мной и заговорил уже без той громкости, какая нужна была для церемонии.
— Ну что, Максим Александрович. С пустыми руками я тебя отсюда не выпущу — старая школа не позволяет. У меня для тебя две вещи. Одна — для души, другая — для головы.
— Заинтриговал.
— На то и расчёт.
Барон взял у слуги полотнище, шагнул на полшага вперёд, перехватил серебряную ленту и развязал её одним движением. Полотнище раскрылось у меня перед глазами, и я увидел его целиком.
Знамя было длиной в три моих роста и шириной в два. В центре знамени серебряной нитью было вышито Древо Жизни. Вокруг него кольцом шли семь звериных следов — по одному на каждую стихию.
Качество работы было видно глазу даже на расстоянии.
— Это для души, — сказал барон, наблюдая за моим лицом. — Герб гербом, но знамя — это другое. Сможешь повесить на стены своего города. Шили три лучшие швеи Драконьего Камня.
Я взял знамя у него из рук и провёл большим пальцем по серебряной нити вокруг ствола древа. Шов лежал плотно, без перекосов.
— Семь следов, — заметил я. — Ты откуда узнал, что мне важны именно семь стихий?
Барон коротко усмехнулся.
— Драконоборец…
— Вот оно как, — я усмехнулся и покачал головой, затем ещё раз провёл ладонью по вышивке и передал знамя Дамиру.
— Хорошо сделано. Спасибо.
— Это ещё не всё.
Слуга со вторым подарком шагнул вперёд. Барон принял у него плоский деревянный футляр и поднял крышку. Внутри, между двумя слоями тонкой кожи, лежал свёрнутый лист толстого пергамента.
Барон вынул лист и аккуратно развернул его на той же подставке, на которой только что лежал свиток о независимости.
Передо мной открылась карта.
Она была большая. Чертёж был сделан тушью и тонкими акварельными подкрасками: горы прорисованы с тенями, реки выведены синим, леса — мелкой штриховкой ёлочкой, а дороги — твёрдыми чёрными линиями. Я наклонился ближе и начал читать.
Карта охватывала весь приграничный участок между Звериным рубежом, северной полосой Железного королевства и нейтральной полосой к западу от Древа. В центре карты — Город Древа с моей деревней, обозначенный отдельным значком. От него расходились семь дорог: четыре в сторону Железного королевства, две к Драконьему Камню, одна на запад. Каждая была подписана номером.
Дальше шли торговые маршруты — пунктирные линии разного цвета.
Водные источники были помечены отдельно — каждый родник, озеро и чистая речка. Я заметил несколько источников, о которых даже Лана не упоминала.
Стратегические высоты — обозначены треугольниками с цифрами высоты. Перевалы — крестиками. Густой лес, заболоченные участки, скальные выходы — всё своими условными значками.
Это был словно полноценный военно-торговый атлас приграничья, собранный картографами Короны за годы работы и переданный мне одним подарком.
— А вот это, — сказал барон негромко, наклоняясь рядом, — для головы.
Я молча водил пальцем по линиям.
— Считай это жестом нашей доброй воли, — кивнул Аларих.
Я медленно выпрямился.
— Благодарю.
Свернул карту и убрал её в деревянный футляр, закрывая крышку.
Сзади подковылял Стёпа.
— Дай-ка сюда. — Друг протянул руку и тут же поправился. — То есть, прошу прощения. Дозволите принять государственное имущество, государь батюшка?
— Да пошёл ты.
— Слушаюсь, — серьёзно сказал Стёпа и взял у меня футляр.
Барон Валентин тихо рассмеялся.
Копейщик развернулся к нижним ступеням и крикнул вниз:
— Дамир!
Молодой зверолов поднялся через две ступени и забрал ношу из рук Стёпы.
Барон отошёл к свите королей, давая место следующим людям.
Площадь к этому моменту начала оживать. Стража пропускала по одному тех, кто хотел подойти ко мне с поздравлением или прошением. Очередь была неформальной, выстроилась сама собой. Я отметил знакомую фигуру.
Тобольд.
Он поднялся и подождал, пока не обращу на него внимание.
Я не торопился. Сначала посмотрел на зверолова с оценкой.
С момента нашей последней встречи в лесу Тобольд сильно сдал. Плечи он держал ровно, но не задирал. Подбородок чуть опущен. Тот заносчивый зверолов из леса исчез. Он помнил про ультиматум, но сейчас осознал, насколько перевернулась ситуация.
Я кивнул ему — мол, говори.
— Максим Александрович. — Голос у него сел и прозвучал тише обычного. — Я благодарю вас за то, что приняли меня. Я мог бы остаться внизу — было бы правильнее с моей стороны.
— Поднялся — значит, по делу?
— Да, по делу.
Он чуть помолчал.
— Я допустил серьёзную ошибку в оценке, — сказал Тобольд, глядя мне в лицо. — Пришёл к вам с ультиматумом, рассчитывая, что вы либо подчинитесь, либо я доставлю вас в кандалах. Говорил с вами с позиции, на которую не имел права. Это была моя ошибка. Я понимаю это сейчас и хочу проговорить кое-что вслух.
— Говори.
— После того, как Драконоборец вернулся из столицы и доложил барону о том, что произошло в королевском зале, я попросил у барона разрешения уйти. Он разрешил. Последние месяцы я работал на южной границе Железного королевства…
— Что ты хочешь, Тобольд? — перебил я. — Ближе к делу.
— Хочу попроситься в Звериный рубеж. — сказал он коротко. — Не на командирскую должность — там у вас свои командиры. Но и не подчинённым. Хочу прийти простым звероловом. Делать то, что умею делать лучше всего. Что заработаю своим трудом, тем и буду доволен. Но политика Звериного Рубежа мне близка.
Я выдержал паузу.
— Тобольд. У меня одно правило приёма, и оно простое. К нам приходят те, кто доказывает делом. Но… недавно ты стоял у моей деревни и угрожал ей. Это не та история, которая забывается за один разговор на площади.
— Понимаю, — спокойно сказал Тобольд.
— Сразу не возьму, — продолжил я. — Обдумаю. В конце следующего месяца совещание клана. Там я объявлю свои решения по приёму в Звериный рубеж всех, кто обратился или обратится. Если решение по тебе будет положительным — я дам знать. Жди.
— Благодарю.
Он коротко склонил голову.
— Иди.
Тобольд развернулся и спустился по ступеням, не оборачиваясь.
Стёпа подошёл ближе.
— Слышь, — тихо сказал друг, наклонившись к моему плечу. — А ведь не врёт. По нему видно.
— Думаешь?
— Он всегда был мужик жёсткий, но честный. Вспомни, как он взял на себя ответственность, когда на экспедицию напал друид огня. Возьмёшь его?
— Подумаю, — ответил ровно. — Но скорее да, чем нет.
— Я бы взял. Такие нам нужны.
Стёпа выпрямился, оперся на копьё и отступил на полшага в сторону. Уступил место следующим посетителям.
Очередь уже растянулась: купцы в дорогих кафтанах, ремесленники, мелкие дворяне, простые горожане в обычной одежде. Каждого стража пускала по одному. Я слушал короткие поздравления, кивал, отвечал стандартными фразами благодарности и пропускал дальше.
Из общей массы мой взгляд выцепил троих.
Первый — мужик лет сорока, крепкий, с обветренным лицом северянина. На поясе тяжёлый охотничий нож. Рядом — старый волк с серой мордой и одним порванным ухом. Зверь двигался ровно, но я заметил, что левую заднюю лапу он чуть подволакивает — старая травма, давно зажившая. Волк D-ранга.
Ещё была девушка в скромном тёмно-синем платье простого покроя. У неё на поясе висела небольшая аптекарская сумка из выделанной кожи. Волосы тёмные, собраны в простую косу. Лицо умное, серьёзное, без надменности. Питомца рядом с ней не было — хоть девушка и являлась Мастером.
Третий — мужчина за сорок со спокойными зелёными глазами. Рядом с ним шли два волка одинаковой масти. Оба молодые, но уже D-ранга.
Все трое по очереди поднялись и представились.
Мне не нужны были их длинные речи. Я считывал людей быстрее, чем они открывали рты.
Северянин Демьян пах гарью и застарелым горем. Его старый волк хоть и подволакивал лапу, но держался у бедра хозяина так плотно, словно был его продолжением. После атаки гулей на одну из деревень мужик потерял всё. А сейчас пришёл, чтобы умереть в деле.
От девушки Светланы тянуло терпкими травами и спокойной уверенностью. Она пришла отдать свои рецепты в обмен на возможность учиться у Лины и Ирмы. Прагматичный, честный обмен.
Третий, Радислав, оказался бывшим столичным наставником. От его волков веяло железной дисциплиной, а от него самого — усталостью от дворцовых интриг. Он прямо спросил, будет ли у меня гильдия и место для него.
Выслушав их короткие представления, я не стал разводить долгие диалоги.
— Слушайте меня, все трое. Звериный рубеж сегодня получил признание, но у меня пока нет ни тёплых постелей, ни готовых гильдий. Только стройка, лес и много работы. Применение вашему опыту найдётся.
Обвёл их взглядом.
— В конце следующего месяца придёте в Рубеж. Там и решим, кто чего стоит. Дамир, запиши имена, откуда каждый, звери… В общем, всё, что нужно.
— Понял.
Я отступил на полшага, освобождая место для следующего человека в очереди. Тот уже поднимался по ступеням — глава какой-то гильдии, судя по нагрудному знаку.
Лина за моим плечом тихо сказала:
— Светлана дельная, Макс.
— Учту.
Пока говорил со звероловами, Стёпа отделился от меня и пошёл в сторону.
Я наблюдал, как мой хромой друг спустился со ступеней и зашагал к Драконоборцу.
Они со Стёпой давно не виделись.
Их связь была иной.
Я повернулся к главе гильдии — он что-то долго и подробно объяснял мне про возможные поставки кожаных изделий в Звериный рубеж по сниженной цене. Краем глаза я всё же смотрел на друга, продолжая слушать гильдейца одним ухом.
Иван увидел Стёпу заранее, выпрямился и шагнул навстречу. Они крепко пожали друг другу руки. Старый ветеран придержал ладонь копейщика, потом отпустил и хлопнул по плечу, осматривая его с ног до головы оценивающим взглядом. Глаза задержались на правой ноге. Ветеран чуть наклонил голову и что-то коротко спросил. Стёпа кивнул и постучал по бедру тыльной стороной ладони — мол, болит, но жить можно. Драконоборец понимающе хмыкнул.
Они негромко заговорили.
Я слов не разбирал, но видел общую сцену. Стёпа стоял, опершись на копьё, и больше слушал. Драконоборец говорил спокойно, без жестикуляции. Один раз он усмехнулся и махнул рукой куда-то на север, поверх стен замка. Стёпа слушал внимательно. Потом сам что-то сказал, и Иван засмеялся, чего я раньше ни разу не слышал. Смех у Драконоборца оказался низкий и хриплый, но неожиданно молодой.
Они говорили около десяти минут.
За это время я уже выслушал двух мелких баронов с поздравлениями, принял от пожилой женщины в простом платке короткое благословение «во имя Древа Жизни» и отпустил её с кивком. Очередь у нижних ступеней редела — основная масса уже подошла, оставались мелкие гости.
Стёпа с Иваном попрощались.
Драконоборец положил вторую ладонь Стёпе на запястье и подержал секунду. Потом коротко отпустил. Копейщик кивнул, развернулся и хромая подошёл обратно ко мне.
— Ну? — тихо спросил я, когда он встал рядом.
— Всё у него хорошо. — Друг говорил так, чтобы стоявшие рядом гости не подслушали. — Из столицы ушёл сразу, всё бросил. В трёх днях верхом отсюда, к северу, есть охотничья деревня. Купил себе домик с участком. Картошку, говорит, сажает. Огурцы. Свинью одну держит. Курят пять штук.
— Серьёзно? Вот никогда бы не подумал…
— Прижился. Местные сначала боялись, потом привыкли. Бабы пироги уже носят, ха-ха, жених-то видный. Мальчишек тренирует. Говорит, бесплатно учит, потому что денег своих хватает на жизнь, а руки занять чем-то надо. Парня одного особо отметил — толковый, говорит, к копью ладонь как родная. Хочет через два года вывести его в столицу. К нам в столицу.
— Сам-то он как?
Стёпа подумал.
— Да чёрт его знает. Но в глазах покой. Знаешь, у него всегда взгляд был, как у пса при пожаре. А сейчас спокойный. Сам сказал, что первый раз за столько лет утром просыпается и не должен никуда бежать. Шутил, что от такой жизни теперь ожиреет, — друг коротко улыбнулся.
— А про паучиху говорили? Точнее, про его поступок.
— Чуть-чуть. Сказал, что правильно сделал, когда бросил свой знак. Аларих после Изольды уже тень прошлого себя, а служить тени — последнее дело для солдата. Сказал, что если бы он остался при дворе, то начал бы пить. А так — землю копает и спит как убитый. Доволен.
— Хорошо, очень рад за него, — сказал я тихо.
— Я тоже, если честно. Не так уж много выжило за эти годы…
Посмотрел на Ивана.
Драконоборец стоял у своей колонны, снова прислонившись плечом к камню. Он почувствовал мой взгляд — поднял голову, и наши глаза встретились над толпой.
Я склонил голову, показывая уважение.
Он ответил тем же.
И этот торжественный день, наконец-то, закончился.
Но не вечер.
Из города я выехал один.
Лана с Севером и стая остались в гостевом доме барона. Я взял у Валентина смирного мерина, накинул на плечи тёмный плащ и выехал через северные ворота, не привлекая внимания. Стража узнала меня, но молча кивнула, не смея остановить.
За воротами начинался тракт. Я свернул с него почти сразу — прошёл два километра по сухой осенней траве вдоль берёзовой опушки и поднялся на пологий холм, который заметил ещё в первый свой приезд в Драконий Камень три года назад. С вершины открывался вид на огни столицы.
Я спешился, привязал мерина к одинокой берёзе у подножия и поднялся пешком. На вершине нашёл плоский серый валун, обошёл его и сел спиной к камню.
Воздух был холодный.
Закрыл глаза и потянулся к пактам.
— Тигр.
Тишина.
— Я знаю, что ты слышишь. Хватит прятаться.
Вновь ничего.
Я открыл глаза и несколько секунд просто сидел и смотрел на огни столицы.
Ну уж нет, Альфы. Если я решил, что хватит — значит хватит.
Вложил в пакт всю мощную волю. Одновременно открыл все семь нитей ещё шире. У меня хватало терпения, но я уже исчерпал его на церемонии.
Воздух над холмом начал густеть.
Огненный Тигр явился первым — справа от меня, буквально в пяти шагах. От каждого вдоха зверя по траве шла волна тепла.
Он смотрел на меня устало и виновато, как большой пёс, которого хозяин впервые за многие годы поймал на проступке.
Слева проступили Режиссёр и Актриса. Брат посмотрел на меня усталым взглядом, и я отметил, что наш пакт до сих пор прочен как никогда.
Из мрака между деревьями выступил медведь. Каждый его шаг отдавался в земле глухим ударом. Альфа Земли остановился в десяти шагах и опустил массивную голову.
Следом явился чёрный волк, глаза горели тусклым красным. Альфа Тьмы сел напротив меня.
Три оставшихся стихии пришли одновременно.
Итого восемь.
Я медленно встал с валуна.
Они стояли передо мной полукругом. И все отводили взгляды.
— Альфа Огня, — сказал я, глядя на него, не отрываясь. — Помнишь моего Старика?
Тигр медленно кивнул, опустив горящую гриву к земле.
— Росомаху. Дедулю, как я его звал. — Голос у меня сел, но я договорил. — Помнишь, каким гордым он был? Как ни перед кем не прогибался?
— Два месяца назад дедуля погиб у стен моей деревни. Один. Держал плиту, под которой шла сотня гулей и тараны. Мало кто мог такое выдержать, а он держал — потому что я дал ему слово. Там он и умер. Стоя.
Я выдержал секунду и повернулся к Режиссёру.
— Ну а ты? Помнишь, какой путь мы прошли?
— Твоя сестра приняла истинную форму ветра. Почувствовала угрозу, как ты в тот раз, на арене, и обратилась ветром. Почувствовала, что мне это нужно и раскрылась. Вы — близнецы, по сути — одна стихия. Актриса стёрла тридцать гулей. Одним движением. И связь уничтожилась навсегда.
Режиссёр опустил голову.
— А ты где был, брат?
— А на следующий день? А ещё позже?
Режиссёр молчал.
— Ну хоть честно, — ответил я и повернулся к остальным.
— Так скажите мне… Приди вы все, разом, могли бы помочь? Могли. Да, это риск, но мы рисковали гораздо больше. Сухие станут сильнее? Приди каждый из вас — у гулей бы и шанса не было. Вы просто испугались. Сначала я думал, что вы правы. Но теперь понимаю, что это не так. Вы испугались за ваши жизни.
Я обвёл их взглядом.
— Стёпа хромым на всю жизнь остался, — сказал тихо. — Парень мне как младший брат. А вы тряслись от страха где-то в лесах.
Альфы стояли молча.
— Лана отдала Рику тридцать лет жизни. У Григора месяц глаза не открывались. Старый отшельник кровь своим медведям пустил, потому что у меня в стене дыру пробили.
Я выдохнул.
— Бесполезные.
Это слово им не понравилось, но они всё равно молчали.
— Собака, которая прячется под крыльцо, когда волки режут овец — это паразит, жрущий хозяйскую похлёбку.
Каждый из Альф не оспаривал.
— Ладно. Прошлого не вернёшь, а мёртвых не поднимешь. Но старые договоры аннулированы. А теперь я скажу, на каких условиях мы будем работать дальше.
— У меня сын. Север. Альфа Крови признала его при рождении. У него уже связь с двумя младшими стихийными Альфами. Я уверен, что вы уже знаете, что эти двое сделали — показали огромный огнекрылый аватар.
Режиссёр тихо зашипел — подтвердил.
— Парень особенный. Я ещё не знаю до конца, что в нём заложено, но уже понятно, что он не обычный младенец. И понимаю, что у него впереди путь, на котором пригодится защита. Так что я беру с вас клятву. С каждого. Будете тайно защищать Севера.
— Ещё бы вы были против. Условия два. Первое — вмешиваться вы будете только в одном случае. Если жизни Севера угрожает сила, которую он сам в эту минуту преодолеть не может. Не раньше. Если он сам справляется — стойте в стороне.
Я выдержал паузу.
— Второе условие самое главное. Парень никогда не должен узнать о вашей защите. Никаких знаков и подсказок. Если он узнает, что за его спиной стоит семь стихий — он будет опираться на вас. И вырастет паразитом. А я хочу, чтобы он рос человеком. Чтобы сам выгрыз себя из любой ямы, в которую попадёт.
Альфы молчали.
— Это всё. Принимаете — даёте клятву прямо здесь. Не принимаете — разрывайте пакт к чертям собачьим. И я найду способ работать без вас.
Огненный Тигр чуть переступил с лапы на лапу.
Я выждал секунду, потом подошёл к нему ближе и положил ладонь на его горящую гриву.
— Альфа.
— Я тебе кое-что напомню. Просто чтобы ты учитывал.
— Когда-то давно ты лежал при смерти и спрятал себя во льдах. И Лана отдала сто восемьдесят лет своей жизни.
Тигр медленно поднял голову.
— Север — её сын. Не только мой, понимаешь? Я тебе говорю об этом не для того, чтобы выбить клятву. Ты её сам дашь или сам откажешься. Но ты просто должен учитывать, что этот пацан тоже её кровь.
Я отвёл ладонь от гривы.
Тигр опустил голову до самой земли.
Несколько секунд он стоял в этом поклоне. Потом поднял голову и заговорил уже другим голосом.
Следом заговорил Режиссёр.
Следом поклялись все остальные, включая Лань Крови и Актрису, которая мяукнула, как домашняя кошка и игриво лизнула меня в щёку.
Я сел обратно на валун.
— Спасибо, что пришли. Теперь я отпускаю вас. Бдите мои территории и следите за стихиями.
Альфы начали исчезать.
Режиссёр был последним — сложил воздушные крылья, шагнул вперёд и растаял в высоте.
Холм опустел.
Я посидел ещё минуту, потом встал, спустился к мерину, отвязал его и поехал обратно к городу.
Домой мы вернулись на третий день к вечеру.
Дорога от Драконьего Камня вышла спокойная — поздняя весна уже разворачивалась в полную силу, на тракте было сухо, обочина зеленела свежей травой, и кони шли быстро. Лана всю дорогу ехала рядом со мной на смирной кобыле, держа Севера в специальной перевязи на груди.
Когда мы поднялись на последний холм перед деревней, я остановил коня и посмотрел вниз.
Город Древа был отстроен заново.
Григор и Мирана подняли деревню из руин. Южная стена, которую Борис пробил насквозь, стояла снова — сплошной гранитный пояс высотой в четыре человеческих роста. Восточный пролом я сразу не узнал — друид срастила кладку так, что свежий камень от старого отличался только лёгкой разницей в оттенке. Главная изба стояла на прежнем месте, рядом с ней поднялся новый сруб — побольше старого, в два этажа, с тёсаной крышей, под которой мы планировали детскую для Севера.
За стенами лежал нетронутый зелёный лес.
За эти месяцы Древо Жизни поднялось ещё выше — теперь оно перерастало шпиль моей избы и было видно с холма как отдельная мерцающая башня.
Лана подъехала вплотную и упёрлась лбом мне в плечо. На секунду закрыла глаза.
— Ну вот мы и приехали, — сказала она с улыбкой. — Я уж думала, никогда не помру в постели от старости, всё в каких-то походах буду.
— Мирана здорово отработала, — заметил я.
— Друид умница.
Мы спустились к воротам.
Часовой на новой надвратной башне опознал нас. К моменту, когда я подвёл коня к воротам, во дворе уже собралась половина деревни. Григор стоял впереди, рядом с ним Ирма в фартуке. Чуть дальше — Мирана, в рабочей одежде, с пыльными от каменной работы рукавами.
Григор шагнул вперёд и взял мерина под уздцы. Я спешился.
— Ну как, мой король? — Голос у отшельника был с насмешкой, в глазах плескалась хитринка. — Не сорвалось ничего?
— Всё подписали.
— Ох, ну отлично. — Григор взвалил поводья мерина одной рукой и хлопнул меня тяжёлой ладонью по плечу. — Я ж тебе говорил, не сорвётся. У тебя такое лицо было, что хоть камни им коли. Это у тебя порода такая, бати твоего ещё.
— Льстишь.
— Лесть — это когда не за что, — отрезал он. — А я всё по делу.
Лана спустилась с кобылы, и Ирма приняла правнука к себе на руки. Старуха сразу подняла его перед собой на вытянутых руках, осмотрела с ног до головы прищуренным глазом и недовольно поджала губы.
— Похудел, — заявила она. — Лана, ты его в дороге что, раз в три дня кормила?
— Да не похудел он! Просто не видела его пару дней, и только-то.
— А я тебе говорю — похудел! Ты ещё спорить будешь? Я правнука каждый день на руках держу, тебе не понять. — Ирма прижала Севера к себе и развернулась к избе с видом полководца, отвоевавшего знамя у врага. — Тимошка, не мотыляйся под ногами, ступай тигрятам мяса нарежь свежего. Они с дороги тоже голодные.
— Сейчас!
Парень унёсся за крыльцо. Ирма скрылась в избе с Севером, продолжая шептать ему на ухо — что-то про то, что прадедушка был бы рад его обнять, если бы был жив.
Мирана подошла к нам и крепко обняла Стёпу.
— Ну как дела? — спросил я.
— Стена держит. Я её перекладывала с гранитом из глубокого пласта, что под северным холмом. Этот пласт мягче, зато плотнее. Через такую следующий Сухой не пройдёт, даже если такой найдётся.
— Найдётся? — вспыхнула Лана. — Что-то не очень хочется!
Мирана прищурилась на закат.
— Найдётся, конечно, рано или поздно. Только мы к тому моменту ещё две стены поставим. Чего ждать? — она пожала плечами.
— Молодец. Правильно сделала, — кивнул я.
— То-то.
Она коротко улыбнулась — что у Мираны было событием — и они со Стёпой покинули нас.
Я ещё минуту постоял у ворот, оглядывая двор. Деревня жила. Там, где раньше дымили обугленные балки, теперь стояли новые срубы со свежей смолой. У колодца стояли две молодые женщины с вёдрами — переселенки, прибывшие за время моего отсутствия. У кузницы стучал молот.
Я обнял Лану за плечи и пошёл к нашему крыльцу.
К ночи деревня улеглась.
Мы сидели у окна нашей спальни. Лана кормила Севера.
За окном поднималась полная луна.
В её свете я видел флагшток новой кузницы — на нём по моему распоряжению уже подняли знамя Звериного рубежа, то самое, что подарил мне барон Валентин. Решил, что тут лучше.
Лана закончила кормить, переложила сына в колыбель и вернулась ко мне.
— А ведь Альфы признались, что были неправы.
— Серьёзно? — пантера спросила это без эмоций, словно мы обсуждали завтрашнюю прогулку. — Вот так и признали?
— Ну… — я сделал паузу. — Не напрямую. Но слово дали. Они останутся на страже наших территорий и присмотрят за сыном.
Лана подумала.
— Хорошо. Честно признаться, я думала, что они тебя сломают. Они же древние, Макс. А ты им выговор сделал, как мужикам деревенским. Думала, они оскорбятся.
— Меня это не пугало. Они должны нам.
Лана выдохнула. Её плечи заметно расслабились.
— Я ему про твои сто восемьдесят лет напомнил.
Девушка на секунду замерла.
— Зачем?
— Чтобы он учитывал, что долг перед тобой гораздо больше, чем передо мной. Почему тебя это удивляет?
Она долго на меня смотрела. Потом медленно покачала головой.
— Я тебе сейчас одну вещь скажу, — она прижалась ко мне виском, и её седая прядь легла мне на грудь. — Эти сто восемьдесят лет я не зря отдала. Но не из жалости. Мы, пантеры, живём инстинктами.
Я молчал, глядя на её профиль в лунном свете.
— Ты ведь был почти трупом. Но я чуяла тебя. Всегда. Ты цеплялся за жизнь так, словно собирался сожрать саму смерть. Никогда такого не встречала.
Лана повернула ко мне лицо. В её глазах мелькнуло что-то дикое.
— Тигр был просто предлогом. Я сделала ставку. Мой внутренний зверь взвыл, требуя привязать тебя к себе, влить силу, потому что такие, как ты, не рождаются просто так. Словно ты уже умирал и больше не хотел. Ты должен был либо сгореть, либо перевернуть этот мир.
У меня по коже прошёл холодок. Первобытный расчёт высшего хищника, почуявшего равного.
— Рискованная была ставка, — сказал я с усмешкой.
Лана улыбнулась уголком губ — устало, тепло, но с долей гордости.
— Зато как сыграла.
Она прижалась ко мне крепче. Я обнял её двумя руками. Минуту мы сидели так. В этот момент я осознал, что Рик был прав. Никому не нужно знать о том, откуда я, просто потому что того Ивана уже давно не существовало.
Что ж…
Звериный рубеж признан. Сын представлен миру. Альфы привязаны. Стая в сборе. Друзья живы, а враги сгинули.
Жизнь продолжается.
Впереди оставался длинный путь.
Строительство государства, обустройство границ, налаживание торговли с Югом, политика с Короной, союз с Риком, воспитание Севера.
Каждый из этих кусков был сам по себе годами работы. Я знал, что не успею всего. Сколько ещё проживу? Лет пятьдесят, может быть шестьдесят — на государство с нуля это не так много.
Но первый камень в фундамент я положил, и лежал он очень прочно.
Лана тихо задремала. Я подождал, пока её дыхание выровняется, потом осторожно встал, перенёс её на постель, накрыл одеялом и поправил подушку под щекой. Сел обратно у окна.
Над крышами Драконьего Камня стояла та же луна, что и здесь.
И где-то в столице эта луна освещала такие же знамёна — мой герб, поднятый на одной из башен барона Валентина в знак того, что новое государство официально вошло в круг признанных.
Где-то в Городе Семи Хвостов её свет ложился на крыши, где Рик готовился к выезду. А Барут уже грузил очередной караван.
Везде шла своя жизнь.
И моя теперь тоже — пойдёт, а не полетит. И это хорошо.
Я выдохнул, погасил лучину и лёг рядом с женой.
Завтра будет новый день. Но я не строил иллюзий. Право на жизнь доказывается только сталью.
Оставалось самое сложное — заставить этот мир поверить в то, что нас невозможно сожрать.
Балкон был высоким, и сейчас весь город лежал передо мной как на ладони.
Я стоял у резных перил, опираясь на них обеими ладонями. Мои кисти уже давно были не теми, что когда-то держали нож. Теперь они узловатые, в старческих пятнах и с тонкой, как пергамент, кожей. Полностью седые волосы отросли. Плечи я ещё держал прямо — старая привычка, которую тело не сдало даже сейчас.
Летний вечер шёл к закату.
Солнце уходило за западный хребет, и косые красноватые лучи ложились на крыши Города Древа. Воздух пах жасмином — лет тридцать назад Лана посадила куст под балконом, и он с тех пор разросся до полного дерева.
Я смотрел вниз.
Город Древа Жизни расходился кольцами. Первое, внутреннее, шло с моим домом и площадью у корней Древа. Второе — ремесленные кварталы, кузницы, кожевни, гончарные, стеклодувы, ткачи. Третье — жилые улицы. Четвёртое — переселенцы, купцы, гостиные подворья. Три пояса стен обхватывали всё это тремя кольцами. Семь широких трактов-лучей расходились от внешнего пояса в стороны, уходя к другим городам через равнины и подлески.
Городов теперь было пять.
Столица — Город Древа, шестьдесят тысяч жителей. Северный Кремень, восточный Ясноводье, западный Волчий Стан, южный Тёмный Бор — в каждом от двадцати до пятидесяти тысяч жителей. Плюс сеть деревень и застав вдоль границ. Всё вместе — около четырёхсот тысяч подданных.
Звериный рубеж стал средним по меркам континента государством.
Само Древо стояло прямо передо мной.
За шестьдесят лет оно выросло в высоченную башню — метров сто, если не больше. Его крона накрывала половину внутреннего круга, а ствол мерцал ровным серебристым светом — это у нас называли «сиянием Древа». В сумерках оно становилось ярче, и сейчас оно освещало площадь у моих ног.
На улицах кипела жизнь.
Купеческие караваны из южного тракта только что вошли в город — длинная колонна гружёных телег, за которой шли рабочие и охрана. С западного тракта тянулся встречный поток — местные торговцы возвращались с приграничного рынка Волчьего Стана. В толпе слышались постоянные разговоры.
С наступлением сумерек по всему городу зажигался маленький синий огонёк. «Карцевые лампы». Огонёк не требовал масла и не тух от ветра — сила огненного лиса расселилась по всему государству.
Сейчас, с балкона, это выглядело как идеальный защитный периметр.
Я смотрел на камни.
Южная стена внутреннего кольца — широкая гранитная гряда, где отшельник Григор когда-то пустил медведям кровь. Он прожил ещё двадцать лет после осады, вернулся в силу, но пятый резерв больше не применял. Умер тихо, во сне. Марэль и Горн ушли следом — в один день.
Лазарет. Одноэтажное здание с широкой трубой. Ирма работала там ещё пять лет. Бабка прожила девяносто с чем-то. До самого конца ворчала. Тимка стал главным лекарем нашего государства, потом уступил место своим ученикам. Сейчас он глубокий старец.
Торговый двор перед моим домом. Крытые лавки, склады, весы, рабочие подъёмники. Всё это — хватка Барута. Тридцать лет он отправлял мне караваны, потом и он постарел, но его дом приняли сыновья, и корабли идут до сих пор. Барут ушёл семь лет назад, спокойно, в своём кресле, окружённый семьёй.
Стены среднего и внешнего кольца — Мирана и Стёпа. Она поднимала каждый камень. Он охранял и командовал стражей. Они поженились через год после осады, тихо. Дочь их — тоже друид земли — сейчас поднимает четвёртый пояс стен вокруг нового пригорода. Эти двое живут в доме напротив моего, за площадью. Она седая до макушки, но всё ещё крепкая. Он совсем сгорбился, хромает и последние пару лет почти не выходит. Они пришли ко мне вчера утром — молча посидели и попили чаю с Ланой. Слов не понадобилось. Мы знали, к чему всё идёт.
Дальше — дом посольства южан. Это Рик. Мы заключили с ним союз, как договаривались. Москвич приехал с Карой и Нойсом, оформили. Да уж, путь у этих южан впереди ещё долгий — не то, что мой. Воистину он тогда сказал — наши Расколы отличаются.
Я тяжело выдохнул.
Каждый камень здесь — чей-то. И каждая улица — чья-то.
И почти все они уже под холмом…
Григор, Ирма, Барут, Хорст, Тобольд, Радислав, Светлана, Дамир, Демьян, Иван-Драконоборец, Аларих — все, кто пришёл со мной или до меня. Столько имён.
Лана рядом, но и ей осталось недолго. У неё в глазах уже читается это спокойное знание, какое было у Вальнора.
Каждый прошёл свою жизнь. Долгую, полную, насыщенную до последнего дня. Никого из них я не жалею. Каждый ушёл, оставив что-то после себя — учеников, детей, работу, память.
Это то, что я больше всего хотел построить. И построил. Спокойную, хорошую жизнь, в которой всегда было место улыбкам и радости.
За моей спиной послышались лёгкие шаги.
Я узнал их через знакомый шелест домашней рубахи. Лана поднималась на балкон — жена научилась подходить ко мне так, чтобы я слышал её ровно за секунду до того, как она встанет рядом.
Внешне пантера почти не постарела. Волосы оставались тёмными, кожа гладкой, движения ровными. Только седая прядь по правой стороне головы — та самая — никуда не делась.
Изменились только глаза.
Сегодня я видел в них то, о чём мы вслух не говорили. Спокойное осознание того, что со мной происходит. Она знала, что я умираю, и знала, что сегодня. И не пыталась притвориться, будто этого нет.
Я коротко посмотрел на неё.
Пантера взяла меня за руку.
Ладонь у Ланы была тёплая — как всегда. Мы постояли так несколько секунд.
Потом я развернулся спиной к городу и пошёл за ней в комнату.
Тут уже всё было приготовлено.
У окна стояло моё старое массивное кресло — то самое, которое Стёпа подарил. Сегодня Лана поставила его так, чтобы из него, через окно, было видно Древо.
У ножек кресла на широкой овчине лежала Афина.
За последние полгода девочка истончала так, что смотреть на неё было тяжело даже мне. Древняя. Худая. Шкура местами облысела, обнажая розовую морщинистую кожу. Хвост лежал неподвижно, только кончик слабо шевелился в такт дыханию. Дышала она редко и глубоко — по одному вдоху на десять моих. Афина держалась в этом мире лишь за ту нить, которая связывала её ядро со мной.
А вот стихийные глаза остались прежними — ясными и спокойными.
Когда я вошёл, она подняла голову и повела за мной взглядом.
В зрачках у неё стояли те же огонь и ветер, какие я помнил с тех пор, как она вышла из золотого кокона. Спасибо тебе, Мика. Я всё это помню.
Неподалёку от кресла, на низком дубовом сундуке, сидел Карц.
Лис держался лучше. Возраст его тоже съел — шерсть чуть потускнела, из огненно-красной стала местами бурой, морда поседела до самых глаз. Но пламя горело тёплой жизнью. Он сидел прямо, подняв уши, и внимательно смотрел на меня. По-своему, по-лисьи.
Я коротко ему кивнул и тут же повернул голову — из угла у печи послышался лёгкий шорох.
Из деревянного ящика, где он теперь жил постоянно, выглядывал Красавчик.
Совсем маленький, седоватый горностай. Малыш состарился так, как обычный горностай не старится вообще — обычные живут года три-четыре максимум, а он тянул уже шестое десятилетие, потому что Спектр внутри него не отпускал. Глаза уже плохо видели. Но носик работал, и Красавчик, услышав шаги, поднял мордочку и потянулся к моему запаху. Его ноздри быстро-быстро подрагивали — он меня узнавал.
Я подошёл к креслу и медленно опустился в него.
Ноги дрожали. Последние два часа стояния на балконе отняли у меня больше сил, чем думал.
Афина медленно поднялась, подошла к креслу и легла мне на ноги — так, как ложилась последние тридцать лет, с тех пор как я перестал охотиться и вовсю занимался делами государства. Я положил ладонь ей на голову, и тигрица закрыла глаза.
Лана подтащила к моему креслу низкую табуретку, села у правого локтя, взяла мою правую руку в обе свои и положила себе на колени.
За окном садилось солнце.
Моя стая собралась в одной комнате в последний раз. Все они держались в этом мире только моей волей.
По глазам зверей я видел, что каждый уже готов. Никакого страха.
В комнате стояла тишина.
Я закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла, и почувствовал их за целый лестничный пролёт до того, как они появились.
Альфа-доминант работал по-прежнему.
Мой сын поднимался по лестнице первого этажа.
За ним шли двое зверей — Жар и Свист.
Когда-то они были малышами.
Каждый из них по отдельности был сильнее любого моего питомца в лучшие годы.
Афина подняла голову. Она тоже почувствовала своих детей.
Шаги поднялись до площадки второго этажа, и дверь открылась.
Первым вошёл мой сын.
Все в округе звали Севера «Тихий Тигр» и тому была причина. Сейчас сыну перевалило за сорок, но лишь внешне. Сила внутри даст прожить гораздо больше моего, и это отлично.
Он был выше меня на полголовы, и шире в плечах на добрую ладонь. На поясе у него висел тот самый нож.
Двигался зверолов бесшумно.
За ним протиснулся Жар.
Огненному Тигру пришлось наклонить массивную голову, чтобы пройти. Он был размером с молодого быка. Живое пламя лизало загривок постоянным ровным огнём, но огонь не оставлял следов — зверь идеально контролировал свою стихию.
Свист был чуть меньше брата, но ненамного.
Оба Тигра посмотрели на меня. Каждый из них излучал такую глубокую силу, что невольно вызывал уважение даже за пределами континента.
Мой сын стал вожаком стаи.
За Свистом в комнату забежала Лана-младшая.
Восьмилетняя девочка в простом летнем платьице и двумя тёмными косичками. Точная копия Ланы, только в детском теле. Кожа смуглая от летнего солнца, коленки в свежих царапинах, тёмно-серые глаза живые и любопытные.
Внучка увидела бабку, ахнула и первым делом бросилась к ней.
Моя пантера уже привстала с табуретки, приняла девочку в объятия, подхватила под спинку и с нежностью прижала к себе.
— Бабушка, — тихо сказала внучка. — Ты почему в летнем платке?
— Потому что так надо, ласточка.
— А сегодня же не праздник.
— А сегодня у нас особый вечер.
Лана-младшая отстранилась, посмотрела на бабку внимательно, потом обернулась и увидела меня в кресле.
Глаза распахнулись.
Внучка соскользнула с бабкиных рук и в два маленьких прыжка оказалась у моего кресла. Афина чуть шевельнула хвостом — она внучку любила и всегда терпела её ласки. Девочка забралась ко мне на подлокотник кресла и коротко чмокнула меня в висок.
— Дедушка!
— Привет, ласточка. Как ты быстро растёшь.
— Я на полголовы выше за это лето! Мама измеряла у двери, она черту нарисовала. Хочешь покажу?
— Покажешь потом. Сядь сюда.
Я обнял её одной рукой за плечи. Она прижалась ко мне тёплым тонким тельцем и притихла.
У неё будет своя жизнь. И жизнь эта будет длинной.
Север прошёл к моему креслу и встал рядом, опуская тяжёлую ладонь мне на плечо.
За сорок лет между нами было много разговоров. Он знал, что я его люблю, и мы оба знали, что сегодня я ухожу. И никаких особых слов на это не полагалось. Он пришёл проводить.
Так всё и должно было быть.
Я откинулся на спинку кресла и на секунду закрыл глаза, а открыв их — посмотрел на Карца.
Всё это время он сидел на своём сундуке и ждал. Он с самого утра знал, зачем сегодня все соберутся в этой комнате.
Я обернулся к Северу.
— Сынок.
— Да?
— Подойди к Карцу. Попытайся приручить.
Он посмотрел на меня.
— Папа, ты серьёзно?
— Живой уже давно твой волк. И в отличной форме. Так что, всё понимаю, но попробуй. Вдруг выйдет и здесь.
Север помолчал, затем развернулся и медленно пошёл к сундуку.
Жар и Свист проследили за движением хозяина, но с места не сдвинулись — я запретил.
Север опустился на одно колено и медленно протянул правую ладонь вперёд.
Лис смотрел на этот жест с короткой спокойной оценкой.
Прошло секунд двадцать. И тогда Карц медленно поднял голову, глядя мимо Севера прямо на меня. Он послал мне один-единственный мыслеобраз.
Картинка, где я лежу в гробу, а Карц стоит у свежего холма совершенно один. Он смотрит на землю, а потом разворачивается и уходит в лес. Он никогда не пойдёт к другому вожаку.
Внутри у меня что-то сжалось. Я долго молчал, но всё же усмехнулся. Север услышал и обернулся, не убирая ладони. Я коротко махнул ему пальцами свободной руки.
— Что он сказал? — спросил сын.
— Что уйдёт со мной. Слишком гордый.
— Я ведь всё сделал правильно?
— Правильно, сынок. Он просто… такой.
Всю свою жизнь я думал, что сердцем моей стаи был Режиссёр.
Я ошибался.
Это Карц.
Он никогда не рвался на первые места, никогда не требовал внимания, не показывал зубов никому из стаи. Карц был связующим звеном. Он был тем, кто грел нас холодными ночами.
Тепло всей стаи шло через Карца.
И этого я, старый дурак, не видел шестьдесят лет.
Только сейчас, в этой комнате, глядя на его гордый отказ от нового вожака, я понял, что настоящую опору моего внутреннего круга я всё время недооценивал.
Потому тихо позвал его.
— Иди-ка сюда.
Лис легко спрыгнул с сундука на пол. Пламя в его загривке тонко вспыхнуло. Он подошёл и остановился у моего правого колена, а я протянул ему правую ладонь.
Карц поднял мордочку и коротко провёл усами по пальцам.
— Я ошибся.
Лис поднял на меня глаза.
— Ты со мной уходишь? Так решил?
Через ментальную нить пришло спокойное согласие. Решение было окончательным.
— Хорошо. Тогда я тебя отпускаю прямо сейчас. Не оставайся со мной в этой комнате. Не превращайся в тень старика в кресле.
Карц коротко наклонил голову, развернулся и гордо, без спешки, пошёл к открытому окну на балкон.
Там он остановился и обернулся через плечо ещё раз. Посмотрел на меня в кресле. На Лану, на Севера, на внучку. На Афину и Красавчика. Долгим лисьим взглядом, который вобрал в себя всю нашу стаю разом. Потом лёгким прыжком перемахнул через подоконник и исчез в сумерках над садом.
Мой Карц.
Непокорённый.
Я посмотрел на горностая.
— Иди ко мне приятель. С тобой тоже непросто.
Тот услышал голос, потом медленно, на дрожащих старых лапках, выбрался из укрытия и заковылял через комнату.
Я наклонился, аккуратно взял его двумя ладонями и поднял на колени. Погладил седую спинку пальцем.
В эту секунду в ядре впервые за много лет откликнулся Спектр.
— Слышу тебя.
— Я рад, что ты так решил.
Я потянул нить к себе, и Спектр пошёл в ядро сплошной тёплой волной.
Красавчик коротко вздрогнул от удивления. Всё, что связывало его с божественной сущностью, разом ушло.
И тело горностая тут же тело изменилось.
Глаза стали ясными. Шерсть заблестела — стала белой с рыжеватыми переливами. Седина ушла. Клочья на боках сгладились. Мышцы налились силой. Красавчик вновь стал крепким и гибким.
Он сел прямо, встряхнулся, повёл ушами и посмотрел вокруг.
Первый раз за много лет — своими глазами.
Дикими глазами…
В этих ясных чёрных бусинках оказался простой дикий зверёк, который вдруг очнулся в незнакомом месте, на коленях у большого странного двуногого существа, посреди комнаты с чужими запахами и другими зверями.
Красавчик уставился на меня.
А уже через мгновение резко дёрнулся, скатился с колен на пол, метнулся вокруг ноги Афины и помчался белой молнией к тому же окну, через которое минуту назад ушёл Карц.
Он проскочил под занавеской, подпрыгнул на подоконник, замер на секунду в чёрном силуэте на фоне сумеречного неба.
И исчез.
Красавчик стал обычным горностаем без магии. Через пару дней он найдёт себе нору. Через месяц — самку. А когда-то умрёт обычной звериной смертью. И это будет его собственная жизнь.
Я слабо улыбнулся.
Спектр в моём ядре тихо согласился.
— Знаю.
Я откинулся на спинку кресла.
Следующие несколько часов мы провели за разговорами. Вспоминали, через что прошли, как рос Север и какие испытания выпали на его век.
И вскоре на Город Древа спустилась глубокая и тёплая ночь.
В комнате горели две свечи.
Лана-младшая давно спала. Внучка задремала у бабки на коленях ещё пару часов назад, свернувшись калачиком.
Север сидел у стены напротив меня, на низкой дубовой скамейке и молчал уже больше часа. Он умел сидеть в тишине часами.
К полуночи я почувствовал ветер.
Мы с Ланой знали его.
Вихрь влетел в окно, замер посреди комнаты и начал сгущаться. Тёплый воздух свернулся в плотные струи, и из них медленно проявились два полупрозрачных силуэта.
Актриса и Режиссёр.
За шестьдесят лет они полностью объединили свою стихию — теперь это было одно существо в двух телах, работающее как единый источник для всего ветра.
Актриса медленно шагнула ко мне.
Каждый её шаг по деревянному полу не издавал звука — воздушные лапы не имели веса. Она подошла ко мне вплотную и наклонила прозрачную морду. Мягко ткнулась в плечо, как кошка в хозяина.
Поднял левую руку, и ладонь прошла сквозь воздушную шерсть, но не насквозь: на границе я почувствовал плотную тёплую волну, похожую на кожу, но воздушную. Положил ладонь ей на лоб между ушами.
Рысь прощалась.
Череда образов…
Я коротко кивнул.
— Иди, девочка, — сказал тихо. — Никаких обид.
Режиссёр всё это время стоял чуть позади сестры, склонив голову. Когда она отступила, он шагнул на её место. Прошёл ко мне ближе и коротко наклонил голову в глубоком поклоне.
Через наш пакт было сказано немного — он так и остался гордой, почти не говорящей стихией.
— Прощай, брат.
Режиссёр выпрямился и посмотрел на Афину у моих ног. Та открыла глаза, встретилась взглядом с рысью и коротко ей моргнула. Прощание между ними прошло беззвучно.
Затем брат и сестра одновременно повернулись к моему сыну.
Север к этому моменту поднялся со скамейки и с огромным интересом смотрел на двух Альф Ветра. Лицо у него было спокойное, но в глазах читалось глубокое удивление — впервые в жизни он видел этих двух Первородных так близко, лицом к лицу. Он слышал про Альф, но никогда не видел.
Затем рыси отступили на два шага и начали растворяться в воздухе. Через десять секунд посреди комнаты остался только слабый тёплый ветерок, качнувший вторую свечу у пустого ящика Красавчика.
Потом и ветерок ушёл через окно.
В противоположной стене комнаты тут же замерцало.
Я обернулся. Стена на секунду задрожала, и в её плоскости раскрылся образ.
Огненный Тигр явил свой аватар.
— Пришёл всё-таки.
За шестьдесят лет Альфа не постарел.
Он медленно опустил массивную голову к самому полу — глубже, чем Режиссёр. До самой земли.
Сорок лет незримой защиты моего сына.
Все те разы, когда Север шёл под удар. Первая охота в семь лет — Огненный Тигр стоял в тени, готовый разорвать теневых тварей, если бы Север не справился. Отравленная стрела в тринадцать, первый заговор, битва за независимость в двадцать три, восстание баронов… И тот период Великой Охоты…
Ни разу они не вмешались.
Сын прошёл всё сам.
— Спасибо, тигр. И передай остальным — спасибо. За всё.
Аватар втянулся обратно в стену.
Север подошёл ко мне.
— Отец.
— М?
— Кто это был?
— Скоро всё узнаешь, сынок.
— Это были Первородные? Ветра и Огня?
— Скоро, — повторил я тихо. — Не сегодня. Ты узнаешь всё сам. Или мама подскажет, если сама решит.
Север помолчал.
— Хорошо.
Он шагнул вплотную, наклонился и крепко прижался своим лбом к моему.
— Удержи Рубеж, — прохрипел я.
— Удержу, — так же тихо ответил он.
Он выпрямился, отступил к скамейке и снова сел рядом со своими зверями. Больше нам делить в этом мире было нечего.
Между уходом Огненного Тигра и первым бледным светом за окном я то дремал, то возвращался в комнату, то снова уходил в полусон. Ум мой ещё держался, но тело сдавало. Сначала перестала слушаться левая ладонь — я её больше не поднимал. Потом холод пошёл от стоп вверх. Афина грела меня — но и от неё тепла становилось меньше, потому что тигрица моя дышала ещё реже.
Я открыл глаза и посмотрел в окно. В сером свете рассвета Древо провожало меня.
Лана всё ещё сидела рядом на своей табуретке. За ночь она опустила голову мне на колени — прямо рядом с Афиной. Внучку унесла в другую комнату.
— Лана.
Голос у меня вышел совсем тихий. Как шёпот.
Жена подняла лицо.
— Здесь я.
Я слабо повёл пальцами в её ладонях, и она сжала мою руку крепче.
— Слушай, — сказал я. — Хорошая жизнь была.
Лана коротко улыбнулась. По её щеке пробежала слеза — она её не вытирала.
— Хорошая, — согласилась она. — Долгая.
— Спасибо тебе за всё. В самые тяжёлые часы моей жизни ты всегда была рядом.
Лана прижалась лбом к моей руке.
— Макс. Тебе меня недолго ждать.
— Знаю. Ты поживи ещё немного. Ради внучки. Ты им нужна все отмеренные годы. Потом придёшь.
— Куда ты — туда и я. Ты меня встретишь?
— Конечно, — я улыбнулся.
Она подняла лицо и посмотрела мне прямо в глаза.
— Максим, я тебя люблю.
Я сглотнул. Горло пересохло, но слова нашлись.
— И я тебя.
Она приподнялась и очень легко поцеловала меня в губы.
Потом Лана опустила голову обратно мне на колени.
Я слабо улыбнулся сыну.
— Север, государство теперь твоё.
— Пап…
— Слушай меня. Я его строил не для нас. Для тех, кто пришёл ко мне под защиту, и для тех, кто придёт после. Будь достойным наследником. Помни главное — каждый человек в Зверином рубеже должен спокойно спать и знать, что его защитят.
Он медленно кивнул.
— Понял.
Мы посмотрели друг другу в глаза ещё несколько секунд.
Затем я откинул голову на спинку кресла.
Афина тяжело выдохнула.
Моё собственное дыхание тоже пошло реже.
— Лана…
— Да, дорогой?
— Я что-то так устал. Можно я пойду?
— Иди.
Сделал последний вдох. Воздух целиком наполнил мою грудь. Как перед тяжёлым, ответственным выстрелом, когда нужно поймать цель в прицел и замереть. Я задержал дыхание на секунду, ловя эту идеальную тишину.
А потом медленно спустил курок. Выдохнул.
И не вдохнул обратно.
В ту же секунду Афина у меня в ногах тоже выдохнула в последний раз.
Мы ушли вместе.
Лана подняла лицо от моих колен, посмотрела на меня, всё поняла и закрыла глаза. Её слёзы потекли очень тихо, как летний дождь. Она прижалась щекой к моей неподвижной руке.
Север не шевельнулся. Только его правая рука медленно легла обратно на моё плечо — теперь уже неживое, но всё ещё тёплое. Он держал её там ещё очень долго.
Первый луч солнца поднялся над Древом.
Его свет прошёл через окно и лёг на моё лицо.
Тот самый свет, который когда-то давно впервые встретил меня в этом мире семнадцатилетним парнем в чужом теле.
Он же провожал меня обратно.
Прошло два лета.
Тёплый июньский вечер спустился на Город Древа.
По кольцевым улицам зажигались синие карцевые лампочки. На главной площади было безлюдно — горожане знали это место и в вечерние часы обходили его стороной, оставляя его хранителям и старшим рода.
В этот час Древо дышало.
У самого большого корня, вылезавшего из земли рядом с главным алтарём, находились двое.
На каменной скамье, тёплой от дневного солнца, сидела старая Лана. Она была в простом тёмно-синем платье, с накинутым на плечи лёгким летним платком.
В её глазах теперь жила глубокая усталость, которая приходит к оборотням, когда их собственный внутренний срок начинает подходить к концу, и они чувствуют его изнутри. Лана уже знала, что ей осталось не больше пары лет. Внучка об этом не знала.
Рядом с бабкой на той же скамье сидела Лана-младшая.
За эти два года она подросла — вытянулась в спине, ноги стали длиннее, лицо худее. Глаза стали ещё серьёзнее.
Внучка сидела у корня и играла тонким серебристым прутиком в серебряной пыли, которая осыпалась с корней Древа и лежала под ними тонким слоем на камнях. Прутик она подобрала здесь же — обломанную веточку самого Древа, которую редко удавалось найти.
Девочка тихо чертила в пыли какие-то фигурки — то ли деревья, то ли зверей, то ли просто линии.
Потом подняла лицо к бабке.
— Бабушка.
— Что, ласточка?
— А какой дедушка был?
Лана-старшая перевела взгляд на внучку.
— Ты знаешь, какой он был. Ты же у него на коленях сидела в тот вечер, помнишь?
— Помню. Но я не про это. Все взрослые теперь рассказывают разное. Учитель мой говорит, что дед был великий король и убил четырёх Сухих Генералов. А папа молчит и ничего не рассказывает. А бабуля Мирана говорит, что он был очень строгий. А Стёпа каждый раз грустит, когда я его спрашиваю, и не может слова сказать.
Лана-старшая слабо улыбнулась.
— А тебе что хочется узнать, ласточка?
— Мне хочется правду. Не как в книгах, которые в столице напишут. А какой он был на самом деле.
Лана долго молчала. Она несколько секунд смотрела в серебряный корень Древа, потом медленно провела пальцами по мостовой у своих ног и растёрла между пальцами серебряную пыль.
— Я тебе скажу главное, ласточка. Твой дед никогда не считал себя королём.
Внучка нахмурилась.
— А кем?
— Вожаком стаи. И егерем. Так он говорил. Что он егерь.
— Но он же основал государство. Огромное! С армией и столицей.
Лана слабо усмехнулась.
— В том-то и дело. Люди думают, что империя — это трон и золотые монеты. А твой дед знал, что империя — это просто очень большой забор. Он взял под защиту огромный кусок леса. Вырезал бешеных волков и поставил капканы на чужаков. Всё это государство, стены и законы — это просто его способ защитить тех, кто был дорог. Он не хотел быть королем, но ему пришлось.
— Не понимаю, — девочка озадаченно почесала лоб.
— Слушай, ласточка, это неважно. Я тебе скажу одну вещь, которую тебе никакой учитель в столице не скажет. Слава сама к твоему деду пришла. Он её не звал.
Внучка молчала. Её глаза не отрывались от бабки.
— А потом придёт твоё время править.
Внучка молчала ещё несколько секунд.
— Бабушка.
— Что?
— А как ты поняла, что он твой будущий муж?
Лана коротко хохотнула.
— А это само приходит. Если ты внимательно смотришь на такого мужчину как твой дед — то сразу всё понимаешь.
Внучка подумала, отложила серебряный прутик на камень рядом со скамьёй, поднялась и коротко пересела к бабке ближе. Обняла её обеими руками.
Лана-старшая закрыла глаза и держала внучку.
Она знала, что эта девочка вырастет и будет разумной.
Что ж, Максим ушёл. Она уйдёт следом. А эта девочка на её груди будет жить долго — двести, может двести пятьдесят лет — и можно не переживать.
Всё правильно.
Тёплый июньский вечер продолжался.
Здесь не было ни неба, ни земли, ни границ, ни человеческих законов.
Здесь была только Чаща.
Древняя, вечная тайга, куда уходили те немногие спутники, которых Первородные признали своими. Люди сюда попадали редко. Только те, у кого при жизни в теле бился настоящий охотничий дух, и только по личному согласию тех, кто здесь уже жил.
Вокруг стояли вековые кедры. Их стволы поднимались на десятки метров и терялись в бесконечной кроне.
Здесь лежал синий полумрак вечной ночи. Земля пахла кедровой хвоей, свежей смолой и сырой прохладой, которую давал лесной ручей где-то поблизости.
Над кронами стояла луна. Она висела прямо в зените и не двигалась.
Времени в Чаще не было. Здесь всегда стояла эта ночь — та самая, в которую охотник выходит на свой первый след, а потом возвращается к костру.
На небольшой поляне посреди леса как раз горел такой костёр. Рядом лежала одна большая рыжая шкура. И у самого её края, повернувшись к огню, сидел человек.
Максиму вновь тридцать пять — мужчина в рассвете своей силы. Тело у него было крепкое и широкое в плечах. Кожа обветренная, тёплая от костра. Полностью седые волосы.
Одет он был по-своему.
Старая сибирская куртка из добротной ткани, тёплая, с застёжкой на пуговицах. Плотные охотничьи штаны и сибирские мягкие сапоги из выделанной оленьей шкуры. На поясе — охотничий нож.
Он только что кое-что себе сделал. В его руке лежала рогатина — крепкое копьё с широким стальным пером, с которым настоящие мужики ходят на медведя.
Только сталь, кость и дерево.
Его никто не звал здесь «Зверомор», никто не склонял голову перед королём.
Теперь он вновь просто Максим. Сибирский охотник.
Егерь.
Вся его суть.
Рядом лежала Афина.
Мышцы под шкурой перекатывались при каждом вдохе тигрицы. Она положила массивную голову ему на бедро и дремала.
Карц тоже был здесь.
Огненный лис пришёл через год — прожил в лесах живого мира ещё одну гордую самостоятельную осень, поохотился в последний раз, увидел зиму, встретил весну, а следующим летом просто улёгся у корня старой сосны и не встал. Через несколько минут он открыл глаза уже здесь, в Чаще. И сразу пошёл к костру вожака. Сейчас он лежал у ног Макса. Молодой, крепкий, с ярким огненным окрасом он сохранил свою гордость.
Наконец лис рядом с тем, к кому шёл всю жизнь.
За спиной Макса, у ствола большого кедра, стоял Старик.
Росомаха внимательно точила передние клыки о шершавую кору кедра. Старик ждал своего вожака шестьдесят лет — пришёл в Чащу в тот самый день, когда умер при осаде, и с тех пор жил здесь один, отгоняя от этой поляны всех, кто мог бы её занять. Он берёг место для Макса. А когда дождался, лишь фыркнул что-то в духе:
По ветвям большого кедра прыгало серебристо-мерцающее существо.
Это был Красавчик — но не тот горностай, что убежал через окно. Тот прожил свои полтора года как обычный зверь, встретил самку, оставил после себя выводок и умер в норе, как ему природа и отмерила.
Нет, это была свободная форма Спектра, которая проявилась в Чаще сразу после смерти Макса — древняя сущность, наконец получившая своё собственное тело. Серебристый горностай. Иногда он спускался на плечо Макса и посидев секунду, снова уходил вверх.
Макс поднял правую руку и коротко провёл ей по гриве Афины между ушами.
Тигрица чуть повела ухом, но глаз не открыла — дремала.
Стая была в сборе.
Макс окинул поляну коротким внимательным взглядом.
В глубине леса, за кромкой светового круга, что-то шевельнулось.
Макс почувствовал это. Крупное движение. Три с лишним километра к западу. Большая и тёплая точка. Дичь.
Егерь медленно потянулся к охотничьему луку за спиной.
Афина открыла глаза, Карц у ног поднял голову. Старик прекратил точить клыки и повернул массивную морду в сторону запада. Красавчик-Спектр спустился.
Макс поднялся плавным охотничьим движением.
Люди в другом мире, за пределами Чащи, звали его Зверомором. Основателем Звериного рубежа. Королём. Величайшим звероловом континента. Тем, кто закрыл Раскол и убил четырёх Сухих Генералов.
Здесь всего этого не было.
Он коротко улыбнулся своей стае.
— Идём.
И звери пошли за ним.
Стояла долгая, бесконечная ночь.
И такая же вечная Охота.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@ — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: