— Далеко собралась, красавица? — я узнаю этот голос.

Голос своего свёкра, Сулеймана Алиева, когда он снимает с моей головы мешок…

— Вы не имеете права! Я не ваша собственность! Не ваша и вашего сына! — яростно кричу я ему в лицо, пока огромный внедорожник увозит нас прочь. В ночь.

Из Москвы.

— Это ты моим баранам расскажешь, на горе, — ухмыляется хищно Сулейман, и его белоснежные зубы сверкают в темноте салона…

— Да, да, да! Но! Вперёд! — слышу дикий крик своего мужа, Ибрагима, как только открываю дверь своим ключом.

Сегодня нас отпустили с лекций пораньше, и я решила порадовать своего любимого мужа. Купила ему тортик и красное вино, с его родины. Как он любит.

Вино с виноградников Сулеймана Алиева — его отца и моего свёкра.

Дикий вой Ибрагима разносится по всей нашей квартире, и я вся краснею: так он дико кричит, только когда занимается со мной любовью… Как молодую непослушную кобылку объезжает… Сам мне об этом рассказывал, и сейчас я осторожно иду в нашу спальню: мало ли чем занимаются мужчины, когда остаются в доме одни…

Сулейман такой горячий, как огненный чебурек, который только что достали из кипящего масла, и долго он без секса не выдерживает…

Неужели и сейчас не смог дождаться, когда я вернусь с лекций?

Заглядываю в нашу отделанную розовым атласом и бархатом спальню, и тортик валится у меня из рук. А вино вдребезги разбивается, заливая сладкой виноградной кровью свёкра Алиева дорогущий иранский ковёр.

Который мой же свёкр и подарил нам на свадьбу…

Прямо на нашей кровати стоит раком, отклячившись, какая-то тощая мымра, а мой ненаглядный Ибрагим долбит её сзади, издавая свои бешеные вопли:

— Да, да, да! Но! Вперёд!

Сделала сюрприз…

— Ляля? — оборачивается на шум мой муженёк, отпихивая девку от себя прочь.

Вот и закончилась моя счастливая семейная жизнь…

Впереди — развод и одинокая старость. А ведь мне всего лишь девятнадцать!

— Ну вот видишь, можешь же, когда захочешь, — я смотрю, как капли жира стекают по подбородку моего любимого мужа.

Теперь он удовлетворённо откидывается на спинку стула, рассматривая меня масляным умиротворённым взором, а у меня перед глазами стоит так картина, которую я застала сегодня, и ту тощую воблу, которую он приходовал прямо в нашей супружеской постели.

Это какой же тварью нужно быть, чтобы так поступать с молодой женой?!

Моя рука невольно тянется к шее, на которой остался синяк с кровавым подтёком от его лап, которыми он чуть не задушил меня, и Ибрагим замечает мой жест.

— Вот так… И зачем тебе вообще учиться в институте? Наши матери и бабки никогда даже в школу не ходили. Всё, что тебе нужно уметь, это слушаться своего мужа и господина, поняла? И удовлетворять любые мои желания. Сегодня мне захотелось худую. Но знаешь, иногда приятно и за что-то мягкое подержаться, — продолжает этот гад, и я вижу, как недвусмысленно топорщится его ширинка.

Всё-таки вспомнил о своей жене и её аппетитных бочках, за которые ему так нравилось когда-то держаться.

Так нравилось, что стоял и выл у меня под окнами…

А теперь я, видите ли, должна удовлетворять любое его желание…

— Всё-таки такой вкусный бешбармак, что ты туда положила? — не удержавшись, зачёрпывает Ибрагим ложкой сытное наваристое блюдо.

— Любовь, милый, — покорно склонив голову перед своим новоиспечённым господином, послушно отвечаю я. — С любовью все блюда вкуснее, правда? — поднимаю я на него взгляд.

— Сейчас и проверим, — хмыкает Ибрагим, уже поглаживая своё причинное место, которое у него, видимо, начинает зудеть от избытка страсти.

Только сейчас у него начнётся зуд совсем в другом месте. Уж я-то знаю!

— Давай, раздевайся, — властно командует он, чего не позволял себе никогда раньше.

Видимо, теперь он почувствовал надо мной свою полную власть: раз я его жена, мне можно спокойно изменять и при этом использовать меня, когда пожелает.

— Прямо здесь, любимый? — скромно лепечу я, делая робкий шаг назад. — При свете? Я думала, тебе противно смотреть на мою фигуру…

— Мужчина не баран, одну и ту же траву жрать не будет. Да даже баранам моего отца нужна разная трава на разных пастбищах, — с довольным видом растолковывает мне Ибрагим свою научную теорию. — Так что давай, раздевайся, хочу свою жену!

— Ну хорошо, любимый, — покорно вздыхаю я и начинаю медленно теребить верхнюю пуговичку на блузке.

Тяну время.

Я думала, подействует намного быстрее!

— Да снимай уже эту сраную блузку! — не выдерживает мой горячий Ибрагим, рычит на меня, стягивая на себе штаны.

Видимо, всё-таки любовь тощей селёдки не насытила его.

Вот баран. На одном лугу он, видите ли не готов пастись! Сейчас я покажу ему луг! Только бы подействовало!

Но распалённый сытным жирным бешбармаком мой кавказский горец не готов останавливаться, и вот уже мой муж, которого всего лишь пару часов я так сильно любила, и, возможно, до сих пор люблю, уже прижимает меня к кухонной стенке, с диким рыком срывая с меня блузку.

Чувствую его горячее дыхание на своей шее, когда он уже задирает мою юбку, и его руки смело впиваются в моё такое податливое и вкусное тело, которое он когда-то так любил и желал…

Тело, которое сейчас готово снова предать меня, потому что любовь не проходит за пять секунд…

Даже если тебе больно, даже если тебя предали и унизили…

Особенно, если тебе больно…

Оглядываюсь в поисках своего такси и с удовлетворением отмечаю, что мне подали авто класса «Премиум» — как приятно. Огромный внедорожник с тонированными стёклами приветливо помаргивает мне на парковке, и я с лёгким сердцем открываю дверцу.

Кидаю прощальный взгляд на наш роскошный дом бизнес-класса, в недрах которого сейчас сидит мой драгоценный муженёк и гадит в свой любимый итальянский унитаз. Пусть просрётся, будет ему наука, — злорадно думаю про себя и без сожаления усаживаюсь на заднее сиденье.

— На улицу Сталеваров, — ещё раз напоминаю водителю свой адрес, и тут ночь накрывает меня…

Я представляла себе дворец. Честное слово — пока внедорожник, урча мощным двигателем, карабкался по серпантину всё выше и выше, продираясь сквозь предрассветный туман, я рисовала в голове мраморные колоннады, фонтаны во внутреннем дворе и, может быть, даже бассейн с подогревом. Ну не может же человек, владеющий виноградниками на половину региона и табунами элитных скакунов, жить в сарае.

Оказывается, может.

Джип замирает на вершине горы, и когда Сулейман распахивает передо мной дверцу, я застываю с открытым ртом. Передо мной возвышается дом — огромный, сложенный из дикого серого камня, вросший в скалу так, словно он вырос из неё столетия назад. Никакого дизайнерского ремонта. Никаких панорамных окон от пола до потолка. Только суровая, первобытная мощь — деревянные балки под самой крышей, кованые ставни и крыльцо из цельных дубовых плах, отполированных до блеска сотнями ног, ходивших по ним задолго до моего рождения.

— Что, не такого ты ожидала? — усмехается Сулейман, и в его голосе мне слышится не насмешка, а странное, глухое удовлетворение. — Думала, Алиевы купаются в золоте? Золото — оно снаружи, для чужих глаз. А сила семьи куётся вот здесь, — он обводит рукой каменные стены, горные пики за нашей спиной и бездонное, усыпанное колючими звёздами небо. — В месте, где нет ничего лишнего. Как и в тебе не должно быть ничего лишнего.

Я вздрагиваю от его последних слов, и он это замечает. Его чёрные, как антрацит, глаза скользят по моему лицу, задерживаясь на припухших от слёз губах, и между нами повисает напряжение такой плотности, что, кажется, его можно резать ножом. Воздух здесь разреженный, горный, он пьянит и без вина, и моё сердце колотится где-то у самого горла.

Сулейман первым поднимается на крыльцо, и я, помедлив лишь секунду, иду за ним. А что мне остаётся? Бежать? Куда? Внизу — только пропасти, овцы и колючий кустарник. Я в ловушке. В каменном мешке на вершине мира.

Мне кажется, я только что закрыла глаза. Буквально секунду назад моя голова коснулась жёсткой подушки, набитой овечьей шерстью, а веки, налитые свинцовой усталостью, сомкнулись, погружая меня в блаженное забытьё без сновидений. И вот уже чей-то голос, низкий и вибрирующий, как горный обвал, врывается в мой сон, безжалостно выдёргивая меня обратно в реальность.

— Вставай, невестка! Пора работать, Ляля!

Я распахиваю глаза и вижу перед собой Сулеймана. Он стоит в дверном проёме моей каморки, уже полностью одетый, свежий и собранный, словно и не ложился вовсе. За его широкими плечами в маленьком окошке только-только начинает сереть предрассветное небо, и я с ужасом понимаю, что на часах, должно быть, около четырёх утра.

— Вы серьёзно? — хриплю я, пытаясь приподняться на локтях. Каждая мышца в моём теле ноет после вчерашнего путешествия и сна на доисторическом матрасе. — Ещё даже петухи не проснулись!

— Петухи, может, и не проснулись, — усмехается мой свёкр, скрещивая руки на груди, — а вот бараны моего соседа уже трижды прокричали. В горах встают до рассвета, девочка. Давай, у тебя пять минут. И надень вот это, — он швыряет на кровать какой-то свёрток и выходит, прикрыв за собой дверь.

Я думала, что самое страшное на этой горе — это печь, которую нужно топить в четыре утра, и колодец, чей ворот натёр мне мозоли размером с оливку. Я ошибалась. Самое страшное стоит сейчас передо мной, переминаясь с ноги на ногу, и смотрит на меня влажными глазами навыкате с выражением глубочайшей вселенской скорби.

Это осёл. Или ишак? Впрочем, какая на фиг разница!

— Транспорт для женщин, — объявляет Сулейман, и в уголках его губ прячется та самая усмешка, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Знакомься, это Сабий, или Малыш. Он будет твоим средством передвижения по горам. Настоящая женщина в горах не ходит пешком, она бережёт свои силы для дома, — и я снова читаю издёвку у его взгляде.

Я перевожу взгляд с осла, чья шерсть местами свалялась в колтуны, а уши торчат в разные стороны, как две кривые антенны, на великолепного скакуна, которого под уздцы держит мой свёкр. Конь — настоящий горный красавец, вороной, с мощной грудью и раздувающимися ноздрями, из которых вырывается горячий пар. Он бьёт копытом о каменистую землю, и в его глазах пляшет тот же дикий, неукротимый огонь, что и в глазах его хозяина.

— А почему вам конь, а мне — эта пупырка?! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык. План по притворству послушной невестки трещит по швам.

— Потому что конь — это продолжение мужчины, — Сулейман одним плавным, хищным движением взлетает в седло, и вороной под ним танцует, перебирая ногами, но хозяин удерживает его даже без поводьев, одной лишь силой своих бёдер. — А осёл — продолжение женщины. Упрямый, непредсказуемый и требует особого подхода.

— Вы только что сравнили меня с ослом? — я упираю руки в бока, забыв о своём плане быть тише воды ниже травы.

— Я сказал, что тебе нужно научиться с ним управляться. Иди сюда, — он кивает на Малыша, который в этот момент начинает чесать бок о деревянную изгородь с таким остервенелым видом, словно у него чесотка.

Я подхожу к ослу и смотрю на его спину. Седла в привычном мне понимании нет — только какая-то подушка из плотной ткани, перехваченная верёвками, и стремена на длинных ремнях. Я задираю ногу, пытаясь попасть в стремя, но подол моего бархатного платья, которое я всё ещё ношу, предательски путается в ногах. Я подпрыгиваю раз, другой, третий — Малыш стоит, как вкопанный, только уши слегка подрагивают, выражая безмолвное презрение к моим потугам.

И тут я чувствую его руки.

Ладони Сулеймана ложатся на мои бёдра сзади, обхватывая их с такой уверенной, хозяйский силой, что у меня перехватывает дыхание. Его пальцы впиваются в мягкую плоть сквозь бархат, и он одним мощным, точным движением подсаживает меня вверх. Моя грудь прижимается к жёсткой шерсти осла на его спине, а бёдра оказываются плотно сжатыми между коленями моего свёкра — он стоит вплотную, притискивая меня к крупу Малыша так, что я чувствую жар его тела через все миллиарды слоёв этой чёртовой национальной одежды. Его дыхание становится тяжелее, и я с ужасом и тайным восторгом осознаю, что он тоже дрожит. Его пальцы чуть сжимаются на моих ягодицах, и я издаю какой-то полузадушенный звук, который даже мне самой кажется больше похожим на сладкий всхлип...

И тут Сабий начинает орать.

Это не просто крик. Это трубный глас, который, кажется, разносится по всем горам, долетая до Махачкалы. Осёл запрокидывает голову и выдаёт такую руладу, что вороной конь Сулеймана испуганно всхрапывает и подаётся в сторону, а мой свёкр резко отшатывается от меня. Момент разрушен, разбит вдребезги этим ишаком, но огонь, вспыхнувший в моём теле от его прикосновений, никуда не девается. Он разгорается всё жарче, и я сжимаю колени на боках Малыша, пытаясь унять предательскую дрожь в бёдрах.

— Хотела комара прихлопнуть! — сама стараюсь невинно хлопать ресницами, пока руки моего свёкра до боли сжимают моё запястье.

И словно подтверждая свои слова со всей дури бью его свободной рукой по щеке.

— Вот. Прихлопнула… — встряхиваю я волосами и дерзко смотрю на своего свёкра. — Охраняла ваш сон, мух отгоняла. Всё как и должна делать покорная жена, разве нет?

Пусть там не воображает себе ничего.

Поднимаюсь на ноги и отряхиваю своё тяжёлое бархатное платье.

Так странно: оно длинное, неудобное, но я в нём чувствую себя такой желанной…

Или этот горный воздух на меня так влияет.

Сулейман лежит на одеяле, не двигаясь, только голова его чуть повёрнута в мою сторону, а в чёрных глазах плещется что-то такое, от чего мне хочется провалиться сквозь эту гору, пролететь все тектонические плиты и вынырнуть где-нибудь в Китае. Только чтобы не стоять здесь, под этим взглядом, который прожигает меня насквозь, как раскалённый шампур — кусок молодой баранины.

— Комар, значит, — произносит он наконец, и его голос звучит до странности спокойно. Даже слишком спокойно. — Крупный комар. С пятью пальцами. И ладонью размером с... — он делает паузу, и его глаза медленно, очень медленно скользят по моему телу, задерживаясь на талии, на бёдрах, — с ладонь взрослой девочки.

— Горные комары, они такие, — я нервно сглатываю и продолжаю пятиться задом к спасительному валуну, мечтая только об одном — оказаться вне зоны досягаемости его рук. — Огромные. Как... птеродактили. Вы не знали? У нас в городе рассказывали. Передача была по телевизору. «Мир дикой природы», канал «Дискавери». Очень познавательная, советую.

Я несу какую-то чушь, сама понимаю, что несу чушь, но мой рот отказывается закрываться, потому что пока я говорю, я не думаю о том, как близко он ко мне был минуту назад. О том, как его пальцы сжимали меня. О том, как его дыхание касалось моих волос.

Я бегу.

Ноги сами несут меня прочь от валуна, прочь от расстеленного одеяла, прочь от мужчины, чей запах буквально преследует меня. Сердце колотится где-то в горле, и каждый его удар отдаётся в висках горячей пульсирующей болью. Я не разбираю дороги — просто несусь вниз по склону, хватаясь за колючие кусты, царапая ладони о камни, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец-то прорываются наружу.

Какая же я дура. Какая невероятная, непроходимая дура.

Я ведь почти поцеловала его. Почти позволила его рукам сделать то, о чём они так откровенно просили. Я, замужняя женщина, жена его сына, стояла, прижимаясь всем телом к своему свёкру, и мечтала только об одном — чтобы он не отпускал меня. Чтобы его ладони скользнули ниже. Чтобы его губы накрыли мои.

— Ненавижу! — выкрикиваю я в пустоту гор, и эхо подхватывает мой крик, разнося его по ущельям. — Ненавижу его! Ненавижу себя!

Но даже сейчас, когда я спотыкаюсь о корни и камни, когда острые ветки хлещут меня по лицу, моё тело помнит. Помнит жар его ладоней на моей талии. Помнит твёрдость его груди под моими пальцами. Помнит то, как его желание упиралось в мой живот — горячее, требовательное, не оставляющее сомнений.

Я должна бежать. Бежать от этой запретной страсти, от этого наваждения, которое накрыло меня с головой и не отпускает. Бежать, пока я не натворила того, о чём буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Пока мы оба не натворили ужасных бед.

Его ладонь замирает на моём колене, и я слышу, как сбивается его дыхание — тяжелое, рваное, словно он пробежал вверх по склону. Я смотрю на него снизу вверх, закутанная в его бурку, и вижу, как в его чёрных глазах борются два чувства.

Он хочет меня — это написано на его лице, в каждой напряжённой мышце, в каждом вздувшемся сосуде на шее. Но Сулейман медлит.

И тогда я делаю то, чего никогда не делала с Ибрагимом. Я беру инициативу в свои руки.

Мои пальцы, всё ещё дрожащие от холода и пережитого ужаса, ложатся на его затылок. Я зарываюсь ладонью в его мокрые волосы, ощущая их жёсткость и тепло, и тяну его к себе. Вниз. К моим губам.

— Ляля... — выдыхает он.

— Замолчи, — шепчу я ему в губы. — Просто молчи…

И я целую его.

Я стою, совершенно голая, перед двумя мужиками, и мой свёкр только что сравнил меня с овцой. С тупой овцой, у которой мозгов меньше, чем у барана. После того, что между нами было. После того, как его губы шептали мне в ухо самые нежные слова, на которые только этот козёл, видимо, способен. После того, как мы…

Ярость закипает во мне с такой силой, что я забываю о том, что на мне нет ничего, кроме бурки, которая тут же соскальзывает с моих плеч. Забываю о том, что ветер обдувает мою обнажённую грудь. Забываю обо всём, кроме одного — этот человек, этот горный баран, только что унизил меня перед посторонним.

— О мамма миа… — снова издаёт стон восхищения иностранец, и его глаза, похожие на две переспелые оливки, буквально прилипают к моему телу. Он смотрит на меня с таким неприкрытым восхищением, с таким голодным обожанием, что я на мгновение теряюсь. А потом в моей голове созревает план.

Ах, значит, я глупая овца? Значит, меня надо воспитывать? Ну хорошо же, мой дорогой свёкр. Сейчас я тебе покажу такую овцу, что ты своих баранов не узнаешь.

— Ляля! — рычит Сулейман, заметив, что его бурка валяется у моих ног. — Прикройся немедленно!

— Ах, простите, — я хлопаю ресницами с самым невинным видом и медленно, очень медленно наклоняюсь за буркой, давая итальянцу возможность рассмотреть всё.

Всё, что мой свёкр ещё несколько минут назад считал своим. Своим и ничьим больше.

— Я такая неуклюжая. Глупая овца, сами понимаете. Мой дорогой свёкр правильно это подметил…

Я произношу это с таким сладким ядом в голосе, что Сулейман багровеет. Его желваки ходят ходуном, а пальцы сжимаются в кулаки. Он взбешён.

— Луиджи, — цедит он сквозь зубы, — это моя невестка. Жена Ибрагима. Она здесь… на перевоспитании.

— На перевоспитании? — итальянец отрывает от меня взгляд с явным трудом и переводит его на Сулеймана. Его губы растягиваются в понимающей усмешке. — Каро, я знал, что у вас на Кавказе суровые обычаи, но чтобы такие красавицы нуждались в перевоспитании… — он подходит ближе, берёт мою руку и подносит к губам. Его поцелуй длится на секунду дольше, чем положено. — Луиджи Версаче, — мурлычет он мне в ладонь. — Друг вашего свёкра и, надеюсь, ваш покорный слуга.

— Ляля, — отвечаю я, одаривая его самой ослепительной улыбкой из своего арсенала. — Просто Ляля.

— Просто Ляля, — повторяет Луиджи, смакуя каждую букву. — Белиссима. Великолепная.

Сулейман издаёт какой-то странный звук, похожий на рык раненого зверя. Он подлетает к нам и буквально вырывает мою руку из пальцев итальянца.

— Она идёт в дом, — отрезает он. — Ей нужно приготовить обед для гостя. Ляля, марш на кухню. Быстро. И прикройся уже, ради Аллаха! А то мне придётся утопить тебя в колодце, как делали наши предки с распутницами!

— Конечно, дорогой свёкр, — я склоняю голову в притворном смирении и, проходя мимо Луиджи, стреляю в него глазками.

Итальянец вздрагивает и провожает меня взглядом, полным огня. Я чувствую этот взгляд спиной, чувствую, как он скользит по моим бёдрам, укутанным буркой, и от этого ощущения мне хочется рассмеяться в голос.

Отомстить Сулейману? О да. Я сделаю это с особым удовольствием.

Ночь тянется бесконечно. Я лежу в своей каморке под самой крышей, уставившись в тёмный потолок, и не могу уснуть. Мысли скачут, как горные козлы по уступам, и каждая из них — о нём. О Сулеймане. О том, как он смотрел на меня в погребе. О том, как целовал. О том, как через минуту снова стал холодным и чужим.

«Твоё перевоспитание ещё не закончилось».

Я переворачиваюсь на бок и сжимаю кулаки. Ну уж нет. Я ему покажу перевоспитание. Я ему такое перевоспитание устрою, что его горы в песок превратятся! Пусть только попробует ещё раз назвать меня овцой при этом итальянском хлыще.

Кстати, об итальянце. Луиджи — тот ещё кекс. С виду — обходительный хлыщ с изысканными манерами, но я вижу, как вспыхивают огнём эти глаза, когда он смотрит на меня. Так смотрит, словно я — редкий сорт сыра, который он намерен сожрать во что бы то ни стало. И, положа руку на сердце, это мне льстит. Особенно когда мой собственный свёкр обращается со мной как с бесплатной прислугой.

Мы трясёмся в джипе, и я стараюсь не привлекать к себе лишнего внимания. Но это невозможно — я чувствую на себе взгляды обоих мужчин. Сулейман косится на меня в зеркало заднего вида, и в его глазах плещется всё та же собственническая ревность. Луиджи же оборачивается ко мне с приторной улыбкой, и его оливковые глаза ощупывают моё тело с той же наглой жадностью, что и его руки утром.

— Место женщины — у ног мужчины, — вдруг громогласно заявляет Сулейман во всеуслышание, и я вздрагиваю. Он обращается к Луиджи, но говорит так, словно хочет, чтобы я точно услышала каждое слово. — Вы слишком разбаловали своих женщин в Италии. К чему хорошему это привело? Все эти феминистки? Смешно. Женщина должна знать своё место. У очага. У ног своего господина. С открытыми глазами и закрытым ртом.

И от его слов я снова начинаю закипать, как чайник на плите. У ног своего господина?! С закрытым ртом?! И мне хочется высказать ему всё, что я думаю по этому поводу, так, чтобы его горные козлы начали заикаться, но я держусь. Мой план — притворяться послушной невесткой, и я не позволю этому гордому барану вывести меня из себя.

— О, каро, ты слишком суров, — Луиджи картинно взмахивает рукой. — Я согласен, что женщинам не стоит давать слишком много свободы, иначе они садятся нам на шею. Но красивая женщина — это самая большая драгоценность для мужчины. Её место не у ног, а на пьедестале. В бриллиантах, в шелках, в золоте. Чтобы все видели: у этого мужчины есть вкус, есть стиль, есть главный приз.

— Пьедестал? — Сулейман хмыкает так, что стёкла джипа дрожат. — Ты хочешь сказать, что все твои женщины стояли на пьедестале?

— О, ещё как! — Луиджи приосанивается, и я вижу, как он расправляет плечи, словно павлин перед павлинихой. — У меня было множество женщин, но нигде — слышишь, каро, нигде! — я не встречал таких невероятных красавиц, как у вас. В Италии женщины прекрасны, но здесь... — он оборачивается ко мне и посылает мне многозначительный взгляд, от которого меня передёргивает. — Здесь особый сорт. Как редкое вино. Как трюфель, который нужно искать с собакой.

— Со свиньёй, — не удержавшись, вякаю я, и Луиджи удивлённо вскидывает бровь. — Трюфели ищут со свиньями, — растягиваю я губы в сладкой улыбке, а про себя думаю, что эта итальянская свинья точно знает толк в трюфелях.

— А у тебя, каро? — Луиджи вдруг поворачивается к Сулейману и подмигивает. — Сколько женщин покорило твоё суровое сердце? Скольких горных серн ты загнал в свои сети?

И тут происходит нечто невероятное. Сулейман Алиев, грозный горец, владелец виноградников, тучных табунов и земель, мужчина, который одним взглядом заставляет овец разбегаться в разные стороны, краснеет. Настоящим, густым, бордовым румянцем, который заливает его скулы и даже кончики ушей. Он смущён. Он, который только что разглагольствовал о месте женщины у ног мужчины, сейчас сидит и не знает, куда деть глаза.

— Не пристало настоящему мужчине хвалиться своими победами, — резко отвечает он, беря себя в руки. Его голос снова твёрд, но я вижу, как пальцы, сжимающие руль, чуть побелели. — Количество женщин — это не показатель силы. Это показатель распущенности.

— Ах, каро, — смеётся Луиджи, — ты просто не умеешь считать! Или тебе нечего считать, а?

— Я сказал — эта тема закрыта, — рычит Сулейман, и в его голосе прорезается тот самый опасный тон, от которого у меня мурашки бегут по спине.

Но я уже не слушаю их перепалку. Моё сердце сладко сжимается от томительной муки. Он смутился. Когда речь зашла о других женщинах, он смутился, как мальчишка. Неужели... неужели у него не было никого после смерти жены? Неужели все эти годы он хранил верность памяти Лейлы? А теперь — я? Я, которая ворвалась в его жизнь, как горный обвал, и перевернула всё вверх дном?

Это не может быть правдой. Может быть, мне просто померещилось его секундное смущение? Он просто наверняка не хотел обсуждать с другими свои победы.

За таким как Алиев бегают толпы хищниц: я в этом даже не сомневаюсь.

И на доли секунду, мне хочется прижаться к нему всем телом, расплакаться, рассказать о том, как Луиджи лапал меня, но я вдруг понимаю, как глупо всё это будет выглядеть со стороны.

Для него ведь женщина должна всегда молчать, и чтобы она не сделала, она останется виноватой. В горах слово мужчины — закон. А женщина просто тень. Пустое место.

И нужна я ему только для того, чтобы выдрессировать меня для своего сыночка, а потом вернуть в город, пока он будет жить свою дольче вита в Риме. И осознание того, что всё это время он просто держал меня за полную идиотку, насмехался надо мной, придаёт мне дерзости и сил.

— Кто может посметь прикоснуться ко мне на твоих землях, о великий Сулейман? — с издёвкой в голосе произношу я, опустив голову в пол.

Но я знаю, что сейчас внутри моего свёкра — вулкан. Пусть побесится. Ему будет полезно.

— Я просто нечаянно порвала платье, которое ты мне подарил. А ты, оказывается, привёз меня в один из своих загонов для овец? Где мне и место? — вскидываю я глаза на него, и вижу, как его взгляд становится чёрным, как грозовой перевал.

— Не играй со мной… — уже начинает мой свёкр, как вдруг рядом с нами возникает Луиджи:

— А вот вы где, голубки! Если бы я не знал, что это твоя невестка, то решил бы… — уже начинает он, но Сулейман резко обрывает своего дружка:

— Нужно было дать ей указания, как правильно прислуживать за столом. В наших горах свои правила, — зло рявкает он, уводя за собой друга, и я вижу, какой масляный и сладкий взгляд становится у Луиджи, когда он снова рассматривает меня.

— Не расстраивайся, белла, — раздаётся у меня над ухом голос Луиджи. Он оказывается рядом со мной так быстро, что я не успеваю отшатнуться. — Бьянка — деловая женщина. Она всегда получает то, что хочет. Но и я всегда получаю то, что хочу. А хочу я... — он наклоняется к моему уху, и его дыхание касается моей шеи, — тебя.

— Отвалите, — шиплю я, но он только смеётся.

— О, характер! Обожаю русских женщин с характером. С вами никогда не бывает скучно, — и я со всей дури наступаю на его дорогущий ботинок ручной работы своим каблучком, и итальянец только взвизгивает в ответ.

— Простите, я такая неуклюжая, — даже не пытаюсь оправдаться я, подбирая пол тяжёлого платья, в которое меня вырядил мой свёкр.

В то время как сам сейчас любезничает с полураздетой итальянской сучкой…

Я проваливаюсь в темноту. Вязкую, душную, сладкую темноту, которая обволакивает меня со всех сторон и не даёт вырваться. Где-то на грани сознания я чувствую, как моё тело куда-то несут. Слышу чей-то смех — низкий, пошлый, отвратительный. Чувствую, как чьи-то руки касаются моего платья, расстёгивают пуговицы, стаскивают ткань с моих плеч.

Я пытаюсь открыть глаза, но веки налиты свинцом. Пытаюсь закричать, но язык не слушается. Что он мне подмешал? Что этот итальянский гондон подсыпал в моё вино?!

Холодный воздух касается моей обнажённой груди. Потом живота. Потом — бёдер. Я слышу, как трещит ткань моего платья — он срывает его с меня, не утруждая себя расстёгиванием всех застёжек. А потом — тишина. Только его дыхание, тяжёлое, похотливое, учащённое.

— Мадонна миа, — выдыхает Луиджи, и я чувствую, как его пальцы касаются моего бедра. — Какая же ты вкусная, белла. Я знал это с той минуты, как увидел тебя там, на лугу, под этим дурацким одеялом. Знал, что ты будешь моей. И твой свёкр — дурак. Держать такую женщину в сторожке, заставлять её таскать воду и пасти овец? Ты достойна шёлковых простыней, бриллиантов и мужчины, который умеет обращаться с сокровищами.

Я хочу плюнуть ему в лицо. Хочу вцепиться ногтями в его холёную физиономию. Хочу закричать, позвать Сулеймана, позвать кого угодно. Но моё тело не слушается. Я могу только лежать, беспомощная, как тряпичная кукла, пока его руки умело и беспрепятственно путешествуют по моему телу.

— Не бойся, — шепчет он, и я чувствую его дыхание на своём животе. Его губы касаются моей кожи, и меня передёргивает от отвращения. — Я буду нежным. Я не такой грубый, как твой муж. Или твой свёкр… Скажи, у тебя что-то с ним было? Со мной ты узнаешь, что такое настоящая дольче вита...

Я с усилием разлепляю веки. Передо мной — картина, которую я никогда не смогу забыть. Луиджи стоит надо мной на коленях, полностью обнажённый, и его мужское достоинство — предмет его явной гордости — нацелено на меня, как дуло пистолета.

Хотя я бы на его месте не сильно гордилось таким крошечным пистончиком. Но сейчас мне явно не до шуток.

Его лицо раскраснелось, на губах играет мерзкая, самодовольная ухмылка, а в глазах — похоть, которую он больше не пытается скрывать.

— О, ты очнулась, — замечает он. — Так даже лучше. Я не люблю, когда женщина лежит, как бревно. Я люблю, когда она... страстно дрожит подо мной, — он проводит языком по своим губам, и меня чуть не выворачивает. — Давай, белла. Скажи что-нибудь. Можешь позвать своего свёкра. Пусть увидит, какая ты на самом деле. Пусть узнает, что его драгоценная невестка — просто шлюха, которая пришла ночью в спальню к его лучшему другу. Сама…

И он наваливается на меня.

Я пытаюсь отбиваться, но мои руки как безвольные плети. Я пытаюсь закричать, но из горла вырывается только жалкий сип. Его пальцы раздвигают мои бёдра, его тело прижимается к моему, и я чувствую, как его отвратительная плоть тычется мне в живот. Ещё секунда — и...

Поворот выскакивает из-за скалы слишком резко. Я выкручиваю руль до упора, но скорость слишком высокая, а мои босые ноги скользят по педалям. Джип заносит. Задние колёса срываются в пустоту, и я чувствую, как машина начинает крениться над пропастью.

Визг тормозов. Крик, который вырывается из моего горла. И удар — страшный, скрежещущий, металлический.

Джип замирает под углом, зацепившись днищем за чахлое деревце, растущее прямо из расщелины. Кизил. Маленький, кривой, но корни у него, видимо, стальные. Я вишу на ремне безопасности, и подо мной — сотни метров пустоты, уходящей в туманное ущелье.

Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Только смотрю в эту бездну и понимаю, что вот она, смерть. Вот так глупо, после всего, что со мной случилось — сбежать от позорного столба, чтобы сорваться в пропасть.

Стук копыт. Ржание. И голос — тот самый, который я мечтала услышать и боялась услышать одновременно:

— Ляля! Не двигайся!

Сулейман осаживает своего вороного прямо на краю обрыва. Я вижу, как он спрыгивает с седла, как подбегает к машине, как его сильные руки рвут дверцу, словно она сделана из фольги.

— Дай мне руку, — командует он, и его голос не терпит возражений. — Медленно. Смотри на меня. Только на меня.

Я протягиваю руку, и его пальцы смыкаются на моём запястье мёртвой хваткой. Рывок — и я вылетаю из машины, как пробка из бутылки. За моей спиной джип со скрежетом срывается с места и летит в пропасть, ломая кусты и осыпая камни. А я уже прижата к груди Сулеймана, и он несёт меня прочь от края, как пушинку…

— Я подозреваю, что Луиджи опоил тебя, — говорит он, перебирая мои волосы. — Но у меня нет доказательств. И я подозреваю, что Бьянка — не просто инвестор. Она работает с ним. Они хотят завладеть моими землями, и ты стала разменной монетой в их игре.

— Так почему же ты их не прогонишь? — удивляюсь я.

— Не всё так просто, моя глупенькая девочка. В мире большого бизнеса и больших денег свои договорённости и правила. У меня контракт с компанией Луиджи, и я не могу просто так расторгнуть его. Для этого нужны веские основания. Иначе я могу потерять много. Слишком много, — грустно усмехается Сулейман.

— И что же ты придумал? — я приподнимаюсь на локте и заглядываю ему в глаза.

В глаза мужчины, чей вкус всё еще хранят мои губки.

И я снова хочу почувствовать его…

— Я объявил якобы о позорной казни, — он усмехается. — Весь аул будет на площади. И Луиджи с Бьянкой тоже. Я скажу, что ты будешь высечена и изгнана. Я хочу понаблюдать за ними. Ничто не показывает так настоящую человеческую природу, как жестокость и казни. Я-то уж знаю это. И мои люди будут следить за ними. Наблюдать. Собирать любой компромат, который только смогут найти. Но ты должна будешь сыграть свою роль до конца. Ты это сможешь? Ты ведь самая настоящая ведьма? — он смотрит на меня. И его глаза снова темнеют от неконтролируемого желания, и я снова готова взять его жизнь и его судьбу в свои руки.

— Я сделаю всё для тебя, — проглатываю я слово «любимый», так и не давая ему вырваться на свободу.

Я понимаю, что наша связь слишком преступна. Никто не должен знать об этом. Я всё ещё жена его сына. И я не знаю, как мне жить с этим.

Экран вспыхивает.

Я, всё ещё прикованная к позорному столбу, поднимаю голову и вижу там, на огромном полотнище, растянутом между двумя чинарами, первую картинку. По толпе пробегает гул — не возмущённый, нет, скорее изумлённый. Потому что все видят нашу квартиру. Нашу с Ибрагимом квартиру, всю в венецианской отделке и позолоте.

А на кровати — он сам. Мой муж. И какая-то тощая девица, стоящая раком.

— Но! Вперёд! — орёт Ибрагим с экрана, и его голос, многократно усиленный динамиками, разносится над площадью. — Да, да, да!

Толпа ахает. Женщины прикрывают рты ладонями. Мужчины качают головами. А я смотрю на экран и не чувствую ничего, кроме брезгливости. Надо же, как быстро проходит любовь. Ещё недавно я бы разрыдалась, а теперь — только лёгкое отвращение и скука.

Кадры сменяются. Теперь Ибрагим в машине — пьяный, красный, потный. Рядом с ним на пассажирском сиденье — какая-то размалёванная девица с нарощенными ресницами, которая старательно пристраивает свою рожу у него между ног. Машина виляет по дороге, Ибрагим одной рукой держит руль, другой давит на затылок девицы и орёт:

— Вот так! Отец думает, я в бизнес вникаю, а я вникаю в другое! Соси глубже, не отвлекайся! Такой бизнес мне больше нравится!

Залп хохота проносится по толпе. Кто-то кричит:

— Хорош наследничек!

Ибрагим, стоящий рядом с отцом, бледнеет, потом краснеет, потом становится какого-то землистого цвета. Он открывает рот, но не может выдавить ни звука.

Но самое интересное начинается дальше.

Экран гаснет на секунду, а потом показывает новую картинку. Я узнаю библиотеку в доме Сулеймана. Тёплый свет лампы. Высокие стеллажи с книгами. И Бьянка, облокотившаяся на массивный дубовый стол. Её белое платье задрано до талии, а сзади к ней пристроился Луиджи. Его брюки спущены до щиколоток, и всё, что происходит, видно в мельчайших подробностях.

— Мамма миа, — слышится с экрана его голос, — какая сочная...

— Заткнись и делай дело, — шипит Бьянка, и её глаза закатываются. — Долго ещё?

— Я стараюсь, белла, — пыхтит Луиджи, наращивая темп.

И тут одна из женщин в толпе, прищурившись, орёт на всю площадь:

— А где у него там... ну, это самое? Я ничего не вижу! У моего кота Мурада и то больше!

Взрыв хохота сотрясает площадь. Мужчины улюлюкают. Кто-то кричит: «Это у тебя пипетка для микстуры от насморка что ли, а, итальянец?!». Кто-то: «С таким инструментом только кузнечиков пугать!». Луиджи на экране, не подозревая о своей публичной славе, продолжает пыхтеть, и его крошечное мужское достоинство, которое я имела несчастье лицезреть в ту ночь, теперь выставлено на обозрение всего аула. И выглядит оно не грозным орудием соблазнителя, а, скорее, как грустный розовый грибочек после дождя.

— Этот тупой кавказский баран ничего не заподозрит, — вдруг раздаётся с экрана голос Луиджи, и толпа мгновенно замолкает. — Мы скупим все его земли за копейки. Главное — чтобы он подписал контракт. А потом я и до его сочной невестки доберусь. Ты видела её задницу? Это ж целое сокровище. Стоит только пальцем поманить — сама прибежит.

— Эта русская дура нам всё испортит, — отвечает Бьянка, и её лицо кривится. — Она смотрит на Сулеймана, как кошка на сметану. Надо от неё избавиться. Что-то я сомневаюсь, что она тобой соблазнится. Подсыплешь ей что-нибудь? Я её свёкра хорошенько оттрахаю сегодня ночью, а ты...

— Предоставь это мне, — ржёт Луиджи и делает последний жалкий толчок, — о, мамма миа, кончаю...

— Да? Неужели, — говорит Бьянка, отпихивая его и поправляю на себе платье.

Площадь взрывается. Крики, свист, проклятия — всё смешивается в единый гул. Женщины плюются в сторону Луиджи и Бьянки, мужчины сжимают кулаки. Старуха, которая только что плевала в меня, теперь разворачивается к итальянцам и орёт:

— Это вы шлюхи! Заморские проститутки! Позор на ваши головы!

Луиджи стоит белый как полотно. Его холёное лицо покрывается красными пятнами. Он открывает рот, но из него вырывается только жалкое:

— Каро... Это не то, что ты подумал... Это монтаж...

Бьянка хватает его за рукав, пытается что-то сказать, но толпа заглушает её голос. Ибрагим, пользуясь моментом, тихо отступает назад, пытаясь затеряться в толпе, но несколько крепких мужчин перекрывают ему путь.

Свадьба была скромной. Совсем не такой, как моя первая — с криками, с сотнями гостей, с Ибрагимом, который напился ещё до того, как мы дошли до загса. Нет, эта свадьба была другой. Только мулла, несколько старейшин аула в качестве свидетелей, и Сулейман, который смотрел на меня так, словно я — самое драгоценное, что есть в этом мире. Когда он надел мне на палец кольцо — простое, серебряное, принадлежавшее ещё его бабушке, — его пальцы чуть заметно дрожали. У самого Сулеймана Алиева дрожали пальцы.

Горная речка шумит точно так же, как в тот самый день. Бурный поток несётся между камнями, взбивая белую пену, и в воздухе висит прохладная водяная пыль, оседающая на разгорячённой коже. Солнце уже клонится к закату, окрашивая вершины гор в золотисто-розовый цвет. Мы сидим на том самом берегу, на расстеленной бурке Сулеймана, той самой, в которую он меня кутал, когда вытащил из ледяной воды. Кажется, это было в прошлой жизни. А может, только вчера.

Чуть поодаль, на мягкой траве, под раскидистым деревом кизила спит наш сын. Ему два года, и он — точная копия своего отца: те же чёрные, как антрацит, глаза, тот же упрямый орлиный нос, те же густые тёмные кудри. Он спит, раскинув руки и ноги в стороны, и во сне чему-то улыбается. Наверное, ему снятся овцы. Или горные орлы. Или его отец, который учит его скакать на вороном коне.

Я смотрю на нашего мальчика и не могу поверить, что всё это — моё. Этот мужчина, чья рука сейчас по-хозяйски поглаживает мой снова округлившийся животик. Этот сын, который спит на горном лугу. Этот новый малыш, который уже шевелится внутри меня — я чувствую его лёгкие толчки каждый вечер.

— О чём ты думаешь? — спрашивает Сулейман, и его голос — всё тот же низкий, грудной, пробирающий до мурашек, — звучит у самого моего уха.

— О том, что я самая счастливая женщина на свете, — отвечаю я, поворачиваясь к нему лицом. — И о том, что именно здесь всё началось. На этом самом месте.

— Именно здесь, — его губы изгибаются в той самой усмешке, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени. — Здесь я впервые понял, что не смогу тебя отпустить. Когда ты стояла передо мной на коленях и снимала с меня ботинки. Когда смотрела на меня своими дерзкими глазищами. Когда упала в реку, и я подумал, что потерял тебя. Всё это было здесь.