Кэти живёт на острове одна. Она живёт меньше для себя, чем для мёртвых.

Это всего лишь очередной апрельский день, вторник, отмеченный изоляцией и с трудом добытой безмятежностью — пока он не перестаёт быть таким.

Построенный в 1940-х, её небольшой дом — крепкое каменное строение. Помимо ванной, в нём есть кухня, спальня, гостиная, оружейная и подвал.

Дом стоит на пригорке, окружённый со всех четырёх сторон двором, а за двором — лесом с трёх сторон. Входная дверь смотрит на склон, ведущий к галечному берегу, пирсу, эллингу и открытой воде.

Её владения — тихое убежище. Она не слышала человеческого голоса, кроме собственного, уже несколько месяцев и редко говорит вслух.

Не имея ни телевизора, ни радио, ни интернета, она держит про запас семь CD-проигрывателей с шестидисковыми магазинами — такие больше не выпускают. Несколько часов в день у неё есть музыка, всегда классическая — Моцарт, Бетховен, Брамс, Шопен, Гайдн, Лист.

Поп-музыка и американские стандарты ей не интересны. Как бы ни был красив голос, слова слишком мучительно напоминают обо всём, что она потеряла, и обо всём, от чего отказалась.

Найдя мир в изоляции, она не станет рисковать им.

В склон врезана лестница из бетона с окрашенными железными перилами; она ведёт к берегу. Когда Кэти спускается, у нижней ступени её ждёт пёстрый скальный голубь, устроившийся на опорном столбике перил.

Птица словно всегда знает, когда она будет идти вдоль берега или спустится из дома по другой надобности. Она не боится Кэти, не взмывает при её приближении, а кажется лишь любопытной.

Кэти иногда думает: не выветрился ли с неё так сильно запах цивилизации, что островные существа теперь считают её одной из своих, а не чужачкой и не хищником.

Скоро более тысячи больших голубых цапель перелетят в гнездовую колонию на другом острове далеко к северу от убежища Кэти. Когда выведение птенцов закончится, одна из них время от времени будет бродить по мелководью у этого берега в поисках корма, как прекрасная наследница юрской эпохи.

В эллинге пришвартован двадцатифутовый каютный катер с двигателем инборд-аутборд, управляемым из рубки; у него есть и дальность хода, и скорость. Кэти выходит на нём в море два-три раза в месяц, совершая прогулку в никуда и обратно.

По мере надобности — только по мере надобности — она выбирается на материк, чтобы обслужить катер в ближайшей марине. В город она не ездила уже пять месяцев, с тех пор как была у стоматолога.

Там же она держит в арендованном гараже Range Rover. Она платит местному, чтобы тот дважды в месяц заводил и прогонял машину и держал её наготове. Ей некуда на свете ехать, но опыт научил: к любым непредвиденным обстоятельствам лучше быть готовой.

Даже на островах на этой отдалённой оконечности архипелага теперь есть сотовая связь. Кэти редко кому-то звонит. Текстовые сообщения она отправляет только в «Хокенберри Марин Сервисиз».

«Хокенберри» дважды в месяц привозит продукты, баллоны с пропаном и прочие товары. Они с готовностью поднимут любые вещи по ступеням к дому, но Кэти всегда отказывается — как и сегодня.

Ей всего тридцать шесть, и она в превосходной физической форме. Ей не нужна помощь. К тому же она дала «Хокенберри» ключ от эллинга и предпочитает ни с кем не взаимодействовать.

Эллинг сложен из того же камня, что и дом. С сухопутной стороны в отдельном, хорошо звукоизолированном помещении стоит работающий на пропане генератор, который даёт электричество дому и насосу, качающему воду из колодца.

Каютный катер закреплён в нижней, передней камере: привязан к уткам в плавучем доке и притянут к резиновым кранцам. Он покачивается почти незаметно, когда под большой подъёмной дверью проходит слабое течение.

От места стоянки наверх, к складскому уровню на высоте пирса, ведёт трап. Здесь, среди прочего, стоит холодильник, куда доставщики кладут скоропорт. Прочные картонные коробки с остальным товаром стоят рядом.

Когда нужен пропан, баллоны оставляют в генераторной — там же оставляют и трёхгаллонные канистры топлива для катера.

Теперь Кэти стягивает коробки с продуктами ремнём на тележку с большими колёсами, рассчитанными на лёгкий подъём по ступеням, и тянет её к дому. Чтобы перенести весь заказ, нужно сделать два рейса.

Вернув тележку на верхний уровень эллинга и закрыв дверь, Кэти стоит на конце пирса и в последние девяносто минут дневного света оглядывает свой мир.

Небо в основном синее, но по нему случайно раскинулась филигрань белых облаков — как длинная кружевная лента, распускающаяся на нитки. Когда солнце уйдёт ещё немного к западу, эти завитки и арабески в косом свете станут золотыми.

Десятилетия назад вода была мутной. Появление дрейссен, питающихся водорослями, улучшило прозрачность. Каменистое дно и некоторые затонувшие суда видны на глубине до восьмидесяти футов и более.

Здесь, на самом конце архипелага, глядя на юг-юго-запад, она видит всего два других острова. Когда Кэти купила эту землю — более чем полмили в длину и чуть меньше полумили в ширину, — её удалённость подходила и её настроению, и её банковскому счёту.

В 1946 году, когда сюда переехал первый житель — молодой ветеран Второй мировой войны, — у острова не было названия, и он не дал ему имени. Второй владелец, Таннер Уолш — поэт, романист и мистик, — назвал остров Лестницей Иакова, по отсылке к ветхозаветному пророку, утверждавшему, что видел дорогу на Небеса.

В первую неделю после переезда, охваченная горечью и злостью, Кэти думала о новом доме как об Острове Нижней Ступени. Тогда подъём к Небесам казался невозможным — длинным и мучительным, а благодать навсегда недосягаемой.

Меньший из двух ближайших островов, Оук-Хейвен, лежит в полумиле к востоку, ближе к материку. Он втрое меньше её пристанища; на нём стоит большой, крытый дранкой дом в стиле Кейп-Код с очаровательной белой верандой.

Кэти не знает, как зовут тех, кто там живёт, и знать не желает.

Другая помеха в бескрайней водной глади вырастает в двух милях к югу-юго-западу от места, где стоит Кэти. Этот остров в четыре раза длиннее её владений и, возможно, вдвое шире.

Между материком и тем последним, самым уединённым островом курсируют катера и вертолёты — иногда и крупные, двухмоторные модели; в одни дни чаще, в другие реже. Каменный мол там длинный и внушительный, с глубоководной гаванью; в нескольких своих выходах Кэти видела, как на пирсе кипит работа и разгружают суда.

В центре острова находится какой-то объект, но построек от берега не разглядеть. Плотный сосновый лес кольцом охватывает остров — игольчатые палисады, отгораживающие его от любопытных глаз.

Остров называется Рингрок — по имени исполинского столба, природного образования, на котором он стоит. Даже доставщики из «Хокенберри» о Рингроке ничего больше не знают и никогда туда не ездят.

Если бы на вертолётах была эмблема того или иного ведомства, это стало бы доказательством, что Рингрок — военная база. Однако кроме регистрационных номеров на хвостовой части фюзеляжа и коротких номеров на кожухе двигателя, ни на одном из аппаратов никогда нет никаких обозначений. Так же и на катерах, которые туда заходят.

В ту неделю, когда Кэти впервые осматривала Лестницу Иакова и делала предложение о покупке, дальний Рингрок переживал относительно тихий период. Он её не беспокоил.

Риэлтор, Ганнер Линдблом, намекнул, что Рингрок — исследовательская станция Агентства по охране окружающей среды.

Это казалось безобидным.

Но оказалось всего лишь слухом.

Возможно, кто-то из жителей сотен островов к северо-востоку от её владений или люди в прибрежных посёлках знают, что за объект занимает последний остров цепи. Однако Кэти никогда не общается с соседями по островам, редко — с материковыми, а когда всё же взаимодействует с последними, она не сплетничает.

Если она начнёт задавать вопросы другим, они наверняка начнут задавать вопросы ей. Рассказывая о своём прошлом, она режет себя острыми воспоминаниями; наконец перестав кровоточить, она твёрдо решила не вскрывать раны снова.

Она надеется, что та загадочная земля — всего лишь место отдыха для корпоративных шишек или служит какой-то иной цели частного предприятия. Люди, движимые стремлением к прибыли, её не пугают. За редким исключением их конечное намерение — разбогатеть, обслуживая клиентов, а не давя их.

Если же объект находится под эгидой EPA, CDC, АНБ, ЦРУ или какой-нибудь федеральной подпольной спецконторы без названия, всё куда проблематичнее.

Кэти с подозрением относится к власти. Она не доверяет тем, кто предпочитает власть деньгам, или тем, кто ищет деньги не трудом, а применением своей власти.

Она не выживальщица, но намерена выжить. Она не преппер, хотя делает приготовления.

Она не верит, что живёт в Конце времён, хотя порой и задаётся вопросом.

Изоляция — стена против страха и отчаяния. Только природа, тишина и время на размышления могут исцелить её. Если её вообще можно исцелить.

После двадцати шести месяцев на Лестнице Иакова её страх в основном ушёл, а отчаяние постепенно смягчилось и стало устоявшейся печалью. Она не счастлива и не несчастна; ей приятно осознавать свою стойкость.

Теперь, отвернувшись от воды и собираясь подняться в дом — выпить бокал вина, готовя ужин, — Кэти вздрагивает от внезапной вспышки активности на Рингроке. Она резко поворачивается к шуму и щурится, глядя в косые лучи позднего послеполуденного солнца.

Словно детали изящных швейцарских часов, когда те отбивают час, из центра острова внезапно поднимаются два вертолёта — первый, рассчитанный на пилота и пассажира, другой, возможно, четырёхместный, — и одновременно от мола отходит флотилия гоночных катеров из стеклопластика. Они обтекаемые, низко сидят в воде; Кэти кажется, их шесть. Визг турбинных двигателей, жёсткий треск рубящих воздух винтов и рык подвесных моторов шлёпают по воде, как камешки, пущенные по глади.

Один вертолёт берёт курс на юг, другой — на север. Похоже, они ищут что-то на Рингроке, прочёсывая остров — то справа налево, то слева направо. Солнечный свет скользит, как расплавленное золото, по стеклянной кабине того, что летит в эту сторону. Два гоночных катера идут вдоль берега на северо-восток, ещё два мчатся на юго-запад, а оставшаяся пара мечется туда-сюда вдоль мола — патруль по периметру.

Рингрок — не тюрьма. О существовании пенитенциарного учреждения знали бы и Ганнер Линдблом, и другие местные — как о важном работодателе и как о поводе для тревоги.

Скорее всего, Кэти наблюдает не побег, а проникновение. Если объект — операция с высоким уровнем безопасности, охрана так и реагирует, когда прорвана электронная ограда.

Что бы там ни происходило, Кэти это не касается. Она скрывается от общества чужих людей и слишком хорошо понимает, как опасно привлекать к себе внимание, проявляя интерес к чужим делам.

У неё не осталось семьи во внешнем мире. Все умерли.

Страховые выплаты и продажа двух домов стали существенным подспорьем, позволившим ей купить этот дальний и малоценный остров. Денег ещё хватит, чтобы содержать себя дольше, чем она рассчитывает прожить.

Пока искатели на Рингроке своим бешеным движением гремят по дню, Кэти уходит с пирса.

Скальный голубь оставил пост у подножия лестницы.

Поднимаясь, Кэти видит ворона на колпаке дымохода. Птица смотрит на восток, словно часовой, которому поручено встречать ночь, что там, за горизонтом, ползёт вверх по вращающемуся миру.

Джо Смит, ветеран войны и первый владелец, руководивший строительством дома в 1946 году, был превосходным плотником; он с любовью отделал интерьер собственными руками. Потолочные балки, вагонка между ними, панели — золотистое, всеохватывающее тепло сучковатой сосны, доведённой до глянца, — всё это образует шедевр замысла и столярного искусства, который ни бури, ни время не покоробили и не износили.

Он же сделал и почти всю мебель — часть из сосны, часть из дуба, — и она тоже сохранилась в отличном виде. Второй владелец, Таннер Уолш, лишь перетянул обивку на свой вкус; Кэти поступила так же.

Каменные камины — один на кухне, другой в гостиной — способны обогреть весь дом. Уолш предпочитал обходиться без хлопот с дровами и установил электрические обогреватели во всех четырёх комнатах; Кэти их обновила.

Она заменила псевдоперсидские ковры на ковры навахо, вытканные мастером с редким даром создавать традиционные узоры в более мягких и по-настоящему красивых вариациях.

Парадная — и единственная — дверь дубовая, окованная железом. Толщиной в три дюйма.

Створчатые окна меньше, чем ей хотелось бы, и открываются внутрь. Сетки не пускают мух и комаров, но каждое окно вдобавок снабжено одной вертикальной и одной горизонтальной стальной перекладиной, намертво посаженной в бетонные гнёзда.

В 1940-х в стране уровень преступности был низким. Даже теперь, хотя какие-нибудь глупые воры, передвигающиеся по воде, могут изредка позариться на дома на сотнях тесно сгруппированных островов в начале архипелага, тяжкие преступления в этом удалённом краю практически не встречаются.

Таннер Уолш изучил жизнь Джо Смита и записал собственные мысли о доме и острове в год перед смертью. Будучи мистиком не меньше, чем писателем, Уолш считал, что Джо задумывал эти две перекладины крестообразными, и эта убеждённость заставляла его видеть символику почти в каждой детали здания.

Кэти думает, что причина появления решёток куда менее потусторонняя. Во-первых, две перекрещённые стальные полосы требуют минимальных затрат и труда, зато гарантируют, что через окно никто не проникнет.

А во-вторых, в 1945 году Джо Смит входил в состав частей, освобождавших заключённых в Дахау. То, что увидел там этот фермерский парень из северной части штата Нью-Йорк, преследовало его до конца жизни и заставило жить вдали от большинства людей. Тридцать товарных вагонов, набитых разлагающимися трупами. «Комната для снятия кожи», где недавно убитых узников аккуратно обдирали, чтобы делать «качественные абажуры». Декомпрессионная камера, где опыты о воздействии большой высоты сводили людей с ума и разрывали им лёгкие. И всё это делалось во имя народа, в том, что власти называли стремлением к более справедливому обществу. В Утопии справедливости никогда не бывает слишком много.

Она думала об этом месте как о доме на краю света — её мире.

Поначалу толстые каменные стены не дают продолжающемуся грохоту на Рингроке нарушить безмятежность дома.

Налив себе бокал хорошего каберне-совиньона, Кэти не сразу принимается готовить ужин. Вместо этого она уносит вино в оружейную.

Она насмехается над собой за то, что произносит слово оружейная. Разряженные, прислонённые в углу, стоят помповый дробовик двенадцатого калибра с пистолетной рукоятью и AR-15, которую люди, ничего не понимающие в оружии, часто называют штурмовой винтовкой. Кроме того, она держит солидный запас патронов к каждому из стволов.

Но большую часть комнаты занимают большой чертёжный стол и регулируемый табурет, мольберт художника, шкафы с художественными материалами и кресло, в которое она порой опускается, чтобы вглядеться в незавершённую работу.

Помимо трёх смертных страхов — перед страшной болью, увечьем и смертью, — каждому нужна хотя бы ещё одна причина жить, дело, которое вдохновляет. С подростковых лет искусство было для Кэти одной из причин существовать. В её жизни на острове искусство стало единственным вдохновением.

В двадцать с небольшим у неё была цветущая карьера. В двадцать два ею занялась крупная галерея. Её картины продавались по всё более высокой цене.

Теперь она творит только для себя, потому что не творить — значит умереть внутри. Возвращаться на арт-рынок она не намерена. Готовых работ она уничтожает больше, чем оставляет. На стенах этого дома не висит ни одной.

Она пишет картины в знак протеста против абстрактного импрессионизма и всех бездушных школ модернизма и постмодернизма. Её фирменный стиль — гиперреализм, попытка схватить всё, что может схватить фотография, и куда больше: то, что разум знает о сцене, хотя сама сцена этого не показывает; то, что сердце чувствует по отношению к предмету перед ним; как прошлое живёт в настоящем и как будущее нависает — реальное, но ещё не явленное; что может значить любой миг на Земле, если он вообще что-то значит.

Теперь, с бокалом в руке, она стоит перед холстом на мольберте — работа в процессе. Четыре фута в ширину, три в высоту. Тема будничная: три витрины в торговом рядке из семи магазинчиков — маникюрный салон, лавка мороженого и районная пиццерия.

Для любого взгляда, кроме взгляда Кэти, картина закончена — произведение фотореализма с глубиной тромплёя. Для неё сцена остаётся незавершённой; завтра начнётся настоящая работа.

Большинство художников сочли бы эту комнату неподходящей мастерской. Они бы настаивали на больших окнах, на хорошем северном свете.

Кэти не нужно ничего, кроме того, что у неё есть. В этой суженной жизни её устраивает писать при искусственном освещении. Иногда в последнее время лучше всего ей работается в окружении теней, когда нет света, кроме того, что она направляет на холст.

Вино едва не выплёскивается из бокала, когда её пугает далёкий взрыв, который, хоть и приглушённый, заставляет дребезжать оконные стёкла и поскрипывать потолочные балки.

Обычное любопытство, возможно подпитываемое затяжной паранойей из материковой жизни, заставляет Кэти интересоваться любым необычным движением на воде. В гостиной на маленьком столике у неё лежит мощный бинокль. Сейчас она хватает его, прежде чем выйти наружу. Открывая дверь, она ощущает, как по послеполуденному воздуху прокатывается второй приглушённый взрыв.

Она торопливо пересекает двор, останавливается у кромки обрыва над берегом и подносит бинокль к глазам. Гоночные катера с подвесными моторами отошли от места событий.

Кэти знает — не помнит — о вертолётах Корпуса морской пехоты США меньше, чем следовало бы. Машина, патрулирующая воду в нескольких сотнях ярдов от Рингрока, больше той пары, что недавно прочёсывала остров. Похоже, это что-то вроде Sea Horse или Sea Stallion. Как и первые два, он без опознавательных знаков, которые обязаны быть на любой военной технике. Немногим частным компаниям нужен винтокрыл с такой мощностью и грузоподъёмностью.

В отличие от меньших вертолётов этот занят буйным, бессмысленным для здешних мест и времени делом. Пока машина висит в воздухе, члены экипажа выталкивают с задней погрузочной рампы бочонок размером примерно вполовину нефтяной бочки. Пока предмет, пролетев футов сто, падает в воду и уходит под поверхность, тяжёлый вертолёт уже смещается дальше. Взрыв — приглушённый «вумп», однако такой силы, что ясно: сдетонировало всего на сажень-другую в глубине. Озёрная гладь вздувается, будто на поверхность прорывается левиафан. Вскипает белая пена. Мгновенный гейзер взмывает высоко и тут же оседает. Падает ещё одна глубинная бомба.

Ошеломлённая, Кэти опускает бинокль как раз в тот миг, когда мягкие волны от первого взрыва бьются о сваи её причала и лижут галечный берег.

Она не может придумать ни одного объяснения тому, чему стала свидетелем. Во что они стреляют? Ни одна подводная лодка не способна попасть в эту систему пресноводных озёр. К тому же война не объявлена; этот край и вряд ли когда-то станет морским театром военных действий. Да и для подобных учений место неподходящее.

Четвёртый взрыв, похоже, удовлетворяет некий приказ, вдохновивший эту глупость. Sea Horse — или как там его — делает дугу и возвращается к Рингроку, больше ничего не сбрасывая.

Из-за северо-восточной оконечности острова вновь появляется больший из двух прежних вертолётов — представительский вертолёт Bell, распространённый в деловой среде. Кэти подтягивает его в бинокле ближе и различает пилота, второго пилота и двух пассажиров на задних сиденьях. На таком расстоянии это лишь фигурки, силуэты; понять, в форме ли они, невозможно.

Следуя по маршруту машины, сбрасывавшей взрывчатку, пилот начинает прочёсывать этот участок воды квадратами — примерно так же, как раньше прочёсывал часть самого Рингрока.

Из брюха фюзеляжа выдвинулся какой-то прибор, прежде не заметный. Кэти остаётся лишь предположить, что это блок датчиков разного назначения, ищущий подтверждения того, что четыре глубинные бомбы достигли цели.

Поскольку подлодки здесь быть не может — ни русской, ни китайской, ни даже корабля под командованием капитана Немо, явившегося из воображения Жюля Верна, — возможно, они ищут тело или тела одного или нескольких аквалангистов.

В чём они виновны? В том, что прорвались сквозь охрану острова? Ушли, унося совершенно секретные материалы или доказательства тяжких преступлений?

Такое могло бы быть сценой из фильма о Джеймсе Бонде. Кэти не в силах убедить себя, что этот сонный архипелаг — подходящее место действия для подобной гламурной мелодрамы.

И потом, даже если такие аквалангисты существовали, отвечать на их вторжение смертоносной силой — тем более обрушивать на них колоссальные количества мощной взрывчатки — было бы несоразмерно, попросту абсурдно жестоко. Закон требовал задержания, предъявления обвинения, суда. Кем бы ни был объект на Рингроке — государственным или частным, — в обоих случаях те, кто им руководит, не склонны рисковать собственной свободой, подставляясь под обвинения в чрезмерном применении силы, которое повлечёт непредумышленное убийство или убийство.

Возмущения защитников природы, которые могли видеть взрывы с воды или с материка, должно было бы хватить, чтобы удержать власти Рингрока от того, что они, похоже, сделали.

Чем бы ни было то, что Кэти увидела, это не может быть тем, чем кажется. Ей не хватает ключевой информации, которая позволила бы придумать логичное и разумное объяснение.

Оставшийся вертолёт ходит справа налево, слева направо над водой, где глубина в этом месте — триста футов.

По мере того как позднее послеполуденное небо медленно тускнеет, огромному озеру остаётся меньше синевы для отражения. Внизу под Кэти серые языки воды лижут прибрежные камни, которые века влажных ласк истёрли до гладкости гранита надгробий.

Став золотой, филигрань облаков украшает небо, словно узор, выкрученный из ювелирной проволоки.

Независимо от причины — атмосферной или иной — хлопок винтов вертолёта то появляется, то исчезает; и порой, в жуткой тишине, кажется, будто машина держится в воздухе без работающего двигателя, плывёт, словно всего лишь плод её воображения.

Странность происходящего рождает чувство обнажённости и уязвимости, даже — будто за ней наблюдают.

У тех, кто работает — или живёт и работает — на Рингроке, наверняка тоже есть бинокли. Однако, учитывая, насколько они были дерзкими и шумными, им не стоит тревожиться из-за того, что она ими заинтересовалась.

И всё же она возвращается в дом, запирает дверь и находит недопитый бокал вина.

Ей не нужно знать, что они делали. Они — из того мира, которого она сторонится и куда никогда не вернётся. У неё есть свой мир. Только здесь она может жить и исполнить Обещание, которое дала.

Выбрав книгу, которая будет развлекать её за ужином, и положив её на кухонный стол, Кэти направляется в спальню, где откидывает стёганое покрывало и перекидывает его через изножье кровати.

Каждое утро она взбивает подушки, натягивает постель и разглаживает всё как надо — словно хочет избежать унизительного стыда, если кто-то увидит простыни и одеяла в беспорядке.

С тех пор как она переехала сюда, она не впустила в дом ни одного гостя. Это неважно. Стандарты нужно соблюдать. Ритуалам нужно следовать. Неряшливость может привести к распущенности — и к худшему.

Её душевное здоровье — если таковое у неё ещё осталось — держится на том, что она поддерживает этот дом так же, как поддерживала прежний, будто это всё ещё имеет значение. Будто тот, кого она считала потерянным, чудесным образом появится на пороге. Она должна быть готова даже к невозможному. Не быть готовой — значит перестать надеяться.

Откидывая верхнюю простыню и одеяло, Кэти вдруг посещает тревожная мысль о Рингроке. Что бы там ни произошло, они ожидали, что однажды это может случиться. Они были готовы к этому — вплоть до того, что держали под рукой глубинные бомбы.

Её готовность — защита рассудка, а их словно говорит о том, что они затеяли дело настолько опасное, что это уже безумие.

Кэти — три недели до тринадцатого дня рождения; она рано вернулась домой после того, как отменили последние два урока из-за поломки школьной системы отопления. В доме она одна.

Как обычно, с домашним заданием она управилась за полчаса. Она сидит за кухонным столом, перед ней на наклонной доске — большой планшет для рисования; Кэти старается отточить мастерство карандашной штриховки.

Спокойную воду изобразить нелегко: она действует как зеркало, отражая небо, деревья, здания, людей. Такие перевёрнутые изображения ставят перед художником непростые задачи перспективы.

Неподвижную воду можно передать ровными горизонтальными штрихами, которые помогают художнику оправдать лёгкое искажение отражений.

Ещё один тонкий приём требует, чтобы отражения были нарисованы целиком вертикальными линиями, а затем местами перебиты несколькими горизонтальными размывами, сделанными ластиком, — чтобы подсказать неподвижность пруда.

Кэти мучается со вторым способом, когда её выводит из себя кап-кап-кап кухонного крана. Каждую каплю отмечает гулкий плюх, когда она ударяет по раковине из нержавейки.

Стоя у мойки, Кэти изучает проблему. Подставляет ладонь под излив. Капля, упавшая на кожу, тёплая.

— Сейчас я тебя проучу, — говорит она крану; ровно так же две недели назад сказала ей в школе злобная девчонка.

Та драка закончилась вничью — только потому, что учитель мистер Конклин разнял их.

— Кэти, я от тебя такого не ожидал, — сказал он.

Кэти никогда прежде не дралась, но удивило его не это. Та девчонка была на два года старше, крупнее, самая крутая сука во всей средней школе — и Кэти её побеждала, чем Конклина и поразила.

Теперь она идёт в гараж, где у отца стоят верстак и шкафы с инструментами. Она собирает то, что, как ей кажется, понадобится.

Отец ловко управляется по дому. Кэти несколько раз видела, как он что-то чинит, но нечасто.

Она действует на… ну, на интуиции.

Под раковиной она перекрывает подачу воды. Потом открывает кран, чтобы убедиться: всё сделано правильно. Излив сначала плюётся, потом пересыхает.

Она снимает ручку. Разводным ключом ослабляет контргайку на штоковом узле. Остальное откручивает рукой и откладывает.

Штоковый узел сидит в кране плотно. Чтобы вынуть его, она чуть покачивает его и тянет вверх сильнее.

Если бы ей было одиннадцать, она, возможно, на этом месте потеряла бы уверенность. Но ей скоро тринадцать.

Отвёрткой она выкручивает удерживающий винт, который держит на месте изношенную прокладку. Поддевает прокладку и вытаскивает.

Затем вставляет новую прокладку в стаканчик штока, следя, чтобы скошенная сторона была обращена к седлу крана. Она не знает терминов стаканчик штока и седло крана, да ей это и не нужно. Она видит, как всё должно работать.

Она закрепляет новую прокладку удерживающим винтом, затягивая его так, чтобы винт чуть-чуть сжал прокладку. Штоковый узел соскальзывает обратно в кран. Разводным ключом она затягивает контргайку. Ставит ручку на место. Лезет под раковину и открывает воду. Работает.

Убрав инструменты туда, где взяла, она снова садится за кухонный стол и возвращается к задаче — изображать неподвижную воду графитными карандашами. Теперь её больше не отвлекает капающий кран — потому что он не капает.

В тот вечер за ужином мать Кэти улыбается отцу и говорит:

— Ах да, кстати, спасибо, что наконец починил этот кран.

Когда он отвечает, что ещё не успел, Кэти признаётся, что это сделала она. Мать изумляется — как и положено.

Отец, однако, не удивлён.

— Она художник.

— Да, — говорит мать, — и не сантехник.

Это побуждает отца пуститься в философствование — что он любит, хотя, к счастью, делает это не так часто, чтобы стать ходячим позором.

— Ты же, конечно, знаешь, что музыка и математика тесно связаны. Более того, музыка — это форма математики, и у многих музыкантов есть природная склонность к тригонометрии и прочему.

Мать тянется и похлопывает Кэти по руке, показывая, что не хочет ни критиковать, ни унижать, когда говорит:

— По-моему, все эти мучительные уроки пианино доказали: наша девочка — не музыкант.

— А ей и не обязательно быть музыкантом, — отвечает отец, — учитывая, какой необыкновенный дар у неё как у художника. Я к тому, что для меня очевидно: любой великий художник — музыкант, живописец, скульптор, тонкий мастер прозы — на подсознательном уровне математик, плотник, каменщик и инженер. Великий художник интуитивно понимает, как устроен мир, как он работает и как в нём лучше всего садятся люди. Вот почему они способны творить красоту — потому что знают истину вещей. Художник — математик, знающий формулы души. «Красота — это истина, истина — красота».

Мать вздыхает:

— В следующий раз, когда накроется кондиционер, я позвоню Эндрю Уайету.

— Несомненно, велик. Но, боюсь, он умер.

Кэти говорит:

— А как называется эта штука, куда вставляешь прокладку?

— Стаканчик штока, — говорит отец.

— Ну так, может, если я буду знать названия всей этой дребедени, я начну лучше рисовать воду.

Проходят годы, и Кэти с удовольствием учится чинить то, что сломано. Но кое-что, однако, нельзя починить. И к тому времени, когда она станет настолько рукастой, что сможет обходиться сама, она задумается: не было ли одиночество на Лестнице Иакова её неизбежной судьбой с самого рождения.

Утром Кэти запекла шесть куриных грудок. Пять она разложила по пластиковым пакетам, запаяла вакуумом своим FoodSaver и убрала в морозилку.

Теперь она нарезает шестую грудку кубиками, крошит спаржу и режет несколько сырых грибов. Замороженный сахарный горошек оттаивал на бумажном полотенце. Она складывает всё в миску, добавляет оливковое масло и приправы. Пакет риса с маслом и изюмом разогревается в кастрюле с кипящей водой.

За окнами, перечёркнутыми перекладинами, горит жжёно-оранжевый свет.

Она наливает себе вторую порцию вина, закупоривает бутылку, берёт бокал, выходит в коридор, открывает входную дверь и шагает наружу.

На востоке небо — густой сапфир, уходящий в чёрное. Пока она выходила к сумеркам, западное небо потемнело до кроваво-оранжевого.

Хотя здесь, у земли, с наступлением сумерек установилась неподвижность, кружевные облака размазал высокогорный ветер. Уже не филигрань — тёмная размазня, будто след какой-то неприятной органической массы.

В небе ни одного вертолёта. Если по озеру и ходят лодки, то без ходовых огней.

Рингрок — фейерверк, сияющее великолепие, царство лучей и маяков. Ни в одну из прежних ночей она не видела его и на десятую долю таким ярким. До сих пор ей и в голову не приходило, что дальний остров так щедро освещён электричеством.

Она стоит на пороге, озадаченная, с лёгким холодком тревоги. Будто там включили все лампы — чтобы заглянуть в каждый угол и под каждую кровать.

Раздумья ей ничего не дают. И хотя терять ей почти нечего, то, что осталось, — драгоценно. Она не станет рисковать этим, потакая любопытству. Сейчас в Америке такое время: те, кто устанавливает правила, считают вопросы не интересом, а любопытством. Любопытных называют лезущими не в своё дело; им не оказывают уважения и почти не проявляют к ним милости.

Она возвращается в дом и запирает толстую дубовую дверь.

Переходя из комнаты в комнату, она опускает плиссированные шторы на всех окнах. Делает она это не из-за зрелища на Рингроке. Каждый вечер на закате она по привычке изгоняет ночь шторами.

За более чем два года, что она живёт здесь, никто, по крайней мере насколько знает Кэти, не высаживался на этот остров без приглашения. Она ни разу не видела у окна чужого лица. На своих бесчисленных долгих прогулках по этим ста тридцати акрам она не находила ни одного следа — кроме своих собственных.

Она подозревает, что ритуал со шторами скорее символический, чем практический. Подсознательно она отгораживается от чего-то иного, чем внимание возможных незваных гостей. Чего именно — ей ещё не удалось понять.

В кухне есть обеденный уголок — стол и четыре стула. Мебель красивая и крепкая; её сделал Джо Смит, когда вернулся с войны.

Кэти ест здесь, всегда на одном и том же стуле — на том, что стоит спинкой к стене и откуда видно всю уютную комнату.

Джо так и не женился и всю жизнь прожил один. Четыре стула ему были ни к чему, и всё же он сделал ещё три — возможно, как выражение надежды.

Иногда Кэти думает: не предвидел ли он, что три четверти века спустя здесь поселится она и ей понадобятся все четыре обеденных стула.

Хотя за ужином у неё часто играет музыка, сегодня она не ставит ни один из дисков. Что Моцарта, что Бетховена — она бы всё равно вслушивалась сквозь музыку, пытаясь уловить любые ночные звуки.

За ужином она всегда читает. Небольшим серо-голубым камешком, найденным на берегу, она прижимает левую страницу, когда та норовит упасть на правую.

Хотя она перечитала всего Диккенса и всего Достоевского не раз, перечитает ещё. Джейн Остин, Бальзак, Джозеф Конрад. Ей отвратительны самодовольство и безумная ярость предубеждений Джеймса Джойса. Её неприязнь к творчеству всех нигилистов ещё сильнее сужает список чтения.

Сегодня она выбрала кое-что полегче: одну из новелл Дафны дю Морье — «Доля секунды». Прежде всего она рассказчица, но в её прозе куда больше глубины, чем признают те, кто считает себя вправе определять, что такое искусство.

Дю Морье сочувствует чужим страданиям, но избегает сентиментальности. Её истории часто мрачные, но никогда не закручиваются в спираль нигилизма. Она понимает: подлинное сострадание благородно и требовательно; а нежность — тщеславная разновидность жалости, которой предаются те, кто хочет чувствовать себя хорошим человеком, не утруждая себя делом.

В последние годы это различие стало для Кэти важным.

Она уже доела ужин, дочитала новеллу примерно до середины — из пятидесяти с лишним страниц, — и раздумывает, не налить ли себе редкий третий бокал вина, когда тишину разрывает высокий жужжащий звук, словно громадный рой разъярённых ос. Источник не на кухне.

Бросив взгляд на одно окно, закрытое шторами, потом на другое, она встаёт со стула — жужжание усиливается. Шагнув в центр комнаты, она понимает: этот звук снаружи ещё и спускается по дымоходу.

Она стоит, слушает, безуспешно пытаясь разобраться, и быстро подходит к ящику со столовыми приборами рядом с варочной панелью. Помимо нескольких ножей, служащих кухне, в ящике лежит 9-мм пистолет Glock. Она держит его здесь, вдобавок к другому — в тумбочке у кровати, — на случай кризиса, который развернётся слишком быстро и не даст добраться до оружия в её студии. Это первый раз, когда она берёт его в руки не на стрельбище и не для чистки.

В этом же ящике лежит фонарь Tac Light длиной восемнадцать дюймов. Она берёт его вместе с пистолетом.

К тому времени, как она подходит к входной двери, звук становится ещё громче. Да, это жужжание — но вперемешку с визгом, тонким, как порез бумагой, и пронзительным, как ледоруб.

Она отодвигает верхний засов, потом нижний и колеблется лишь мгновение, прежде чем открыть дверь.

Кэти предпочитает держать пистолет двумя руками. Однако луна ещё не взошла, а безумное световое шоу на Рингроке — в двух милях отсюда. Её остров тонет в такой кромешной тьме, что она почти слепит, и ей нужен Tac Light.

Она уверена, что может эффективно пользоваться Glock одной рукой. Она занимается с отягощениями, чтобы кости и мышцы выдерживали отдачу, и тренирует кисти, сжимая твёрдый резиновый мяч, чтобы хват оставался сильным.

Ничего не бросается на неё. Луч света показывает, что за ней никто не крадётся. Всё происходит наверху.

Мощный Tac Light выхватывает из темноты движущийся рой — механический и странный. Колёса. Растяжки. Четверные компоновки роторов и стабилизаторов. Антенны. Что-то типа камер, ищущих инфракрасные тепловые сигнатуры. И наверняка — приёмные цилиндры датчиков, прощупывающих что-то помимо видимых целей.

— Дроны, — говорит она, хотя таких прежде не видела. Они в двадцати-тридцати футах над домом, движутся со двора к северо-востоку. Даже когда по ним скользит луч Tac Light, трудно оценить размер, но они кажутся крупными — не меньше пяти футов в диаметре, а может, и все шесть.

Они идут фалангой, параллельными рядами. Даже когда она сужает луч, чтобы он бил мощнее, машины кажутся бесцветно-серыми и плохо различимыми на фоне тьмы. В суровой тишине и в размахе этой операции чувствуется холодная уверенность, подтверждающая её подозрение: машины выстроены с интервалами, перекрывая ширину острова; их не меньше тридцати. Пересекая двор, они набирают высоту, готовясь к деревьям.

Кэти ловит себя на том, что бежит, пытаясь не отстать от дронов, — ею овладевает навязчивое желание сбить один из них. Размер, сложность и само количество этих машин словно доказывают: люди на Рингроке заняты каким-то необычайным проектом. И, очевидно, кто-то из их команды — или проникший туда чужак — украл нечто огромной важности, то, что нельзя было добыть, просто взломав их компьютеры. Им отчаянно нужно найти вора, и они верят, что он или она мог добраться до Лестницы Иакова — её острова, её дома. Она чувствует себя осквернённой. Похоже, они подвергли её риску. А если они такие же, как многие нынешние безрассудные и лживые сукины дети, они будут отрицать содеянное и прятать правду любой ценой. Если ей удастся захватить дрон, это будет доказательством.

Ей бы сейчас двенадцатикалиберный помповик с пистолетной рукоятью. Быстрый двойной залп картечью наверняка свалил бы дрон на землю.

Забежав вперёд фаланги, Кэти роняет Tac Light и берёт Glock двумя руками. Одна нога вперёд, другая назад — модифицированная стойка «равнобедренный треугольник», руки зафиксированы. Как и все остальные дроны, ближайший, надвигающийся на неё, без ходовых огней, но его серую геометрию можно различить на чёрном небе. Она ждёт, пока он окажется прямо над ней, нажимает на спуск — выстрел, потом второй, — но решает не стрелять в третий раз.

Вероятность того, что объект на Рингроке принадлежит государству — либо через военных, либо в партнёрстве с частным предприятием или университетом, — как минимум пятьдесят на пятьдесят, скорее восемьдесят на двадцать. Система правосудия в нынешнем виде не дала Кэти никакой справедливости. Если она собьёт дрон ценой в миллионы долларов, государственную собственность, и окажется в суде, у неё будет мало надежды выиграть — учитывая, что у федералов самый бездонный кошелёк на планете. Она может потерять всё — включая остров и, на какое-то время, свободу.

Если это случится, она не сможет сдержать Обещание. А единственная причина, по которой она каждое утро встаёт и с трудом продирается сквозь день, — сдержать его. Обещание — это всё.

Раздосадованная, она опускает пистолет. Смотрит, как ровно выстроенные дроны медленно тают на северо-востоке. С каждым ярдом они становятся всё менее серыми — машины растворяются в черноте. Их моторы и роторы продолжают вопить в ночь; источник звука теперь невидим, будто лес населяют отчаянные духи, не способные найти выход из этого мира, где тела, в которых они когда-то жили, давно истлели.

От тёмной воды тянет холодом. Едва заметный ветер пахнет прибрежной грязью, креозотом причала и чем-то, чему она не может дать названия.

Она подбирает Tac Light с земли и идёт назад к дому. На полпути останавливается и оборачивается, водя лучом по двору. Хотя дроны, похоже, прочесали эту территорию и остались довольны, Кэти чувствует… присутствие. И всё же — что бы она ни чувствовала — там никого нет.

На юго-юго-западе Рингрок по-прежнему сияет, как ярмарочная аллея аттракционов в разгар карнавала.

Кэти моет тарелку и столовые приборы после ужина, убирает их на место.

Насекомоподобный хор дронов теперь едва слышен, но всё равно тревожит — как далёкий звук, который спящий мог бы принять за обычный звон в ушах, хотя на самом деле это предупреждение: сон перетекает в кошмар.

Кладовая открыта. Её взгляд цепляется за календарь, прикреплённый к внутренней стороне двери. Пасха уже прошла. Песах закончился. Клеточки с датами обещают спокойные недели — без событий более заметных, чем полнолуние через два дня.

Она больше не доверяет этому безобидному прогнозу. На острове она прожила два месяца, прежде чем поверила, что, возможно, недосягаема для зла. Два года она чувствовала себя в безопасности. Сегодняшние события поколебали это чувство — и она закрывает дверь кладовой.

Эти происшествия взболтали давний, осевший ил её страха. Хуже того — они зудят, не дают покоя. Она всегда старается избегать гнева: он ведёт отдельных людей к саморазрушению, а целые нации — к гибели.

Она думает воспользоваться телефоном не только для того, чтобы писать сообщения с заказами в «Хокенберри Марин Сервисиз». Можно позвонить шерифу округа или в озёрный патруль. Не чтобы жаловаться. Она не хочет привлекать к себе лишнее внимание. Она могла бы, в тоне обеспокоенного гражданина, поинтересоваться: не означает ли вся эта суматоха на Рингроке — взрывы и небо, полное дронов, — что там кто-то пострадал. Возможно, она узнает что-нибудь, что успокоит её и позволит проспать ночь.

Нет. Третий бокал вина, который она позволяет себе редко, будет менее рискованным и более действенным, чем телефонный звонок.

Наливая себе каберне-совиньон, она вспоминает записи Таннера Уолша. То, что она услышала на одной из них давным-давно, вдруг кажется уместным.

Поссорившись почти со всеми родственниками, Уолш завещал всё своё состояние сомнительной благотворительной организации, которая обеспечивает юридическую защиту малоимущим, считающимся несправедливо обвинёнными в жестоком обращении с пожилыми. Ненависть к собственным родителям, звучащая в его записях, была такова, что он, возможно, мечтал, чтобы они прожили достаточно долго и стали от него зависеть, — тогда у него появилась бы возможность издеваться над ними. Его сочувствие в таких делах, вероятно, распространялось бы даже на тех, кого обвиняли в том, что они решали семейные споры по модели Лиззи Борден.

Директоров фонда интересовали банковские счета благодетеля, а также деньги от продажи острова и лодки Уолша. Они не горели желанием отправлять кого-то разбирать его одежду и прочие личные вещи. Среди этих вещей были сто шесть часовых аудиокассет, на которые он записывал всё — от наблюдений за экологией острова до размышлений о реинкарнации, полтергейстах, астральной проекции и самовозгорании людей.

В первые недели здесь Кэти прослушала несколько записей, но интерес быстро угас. Уолш был доверчив, как ребёнок, — только без очарования невинности. Упрямо самоуверенный. Тщеславный. Он плохая компания — даже если его можно заставить замолчать одним щелчком выключателя.

Она не выбросила эти записи потому, что, при всей его нелепости, её трогает уязвимость, скрытая под напыщенностью. Он был не менее человеком, чем она сама. Выкинуть более ста часов его рассуждений о собственных убеждениях и смысле его жизни… нет, это слишком похоже на то, чтобы выбросить саму его жизнь. Она слишком остро чувствует, как мало некоторые люди в наши дни ценят чужие жизни.

Микрокассеты лежат в четырёх обувных коробках на верхней полке шкафа в коридоре. Она приносит их на кухонный стол.

Уолш подписал каждую кассету по теме. Он разложил их по четырём категориям, каждая — в своей коробке: «МОЯ ЖИЗНЬ ДО ЛЕСТНИЦЫ ИАКОВА», «ЖИЗНЬ НА ОСТРОВЕ», «ЛИТЕРАТУРА» и «ПАРАНОРМАЛЬНОЕ».

Среди прочего Таннер Уолш был романистом — и на редкость удачливым. Его первая книга, «Орхидеи зимой», стала первой рекомендацией распиаренного книжного клуба одной телеведущей ток-шоу. Три миллиона экземпляров в твёрдом переплёте разлетелись с полок. Права на экранизацию ушли на лихорадочном аукционе. Книгу перевели на сорок языков. Говорили, что «Орхидеи» принесли ему больше двадцати миллионов долларов.

Два года он вращался среди литераторов и голливудской верхушки, выходил на сцены рассуждать обо всём — от постмодернистской поэзии до политики, — и плавал по блестящим вечеринкам здесь и в Европе. Затем он купил остров, объявив, что на год посвятит себя исключительно искусству.

Первая кассета в коробке с пометкой «ЛИТЕРАТУРА» — это Уолш, один в этой самой кухне, говорящий с потомками о Великом американском романе, который вот-вот хлынет из него потоком. Это единственная запись из этой категории, которую Кэти хватило сил прослушать — что она и сделала, с мрачным любопытством, — от начала до конца.

Его второй роман провёл одну неделю в списке бестселлеров, разошёлся тиражом сорок тысяч и получил плохие рецензии. Третий в список не попал, продался в количестве пятнадцати тысяч экземпляров и был растерзан критикой. Четвёртому роману так и не удалось найти издателя.

Остров, купленный как убежище художника, со временем стал его убежищем от насмешек и унижений. После плачевного приёма третьей книги он почти перестал выезжать отсюда.

Та запись, которую помнит Кэти, лежит в коробке с пометкой «ЖИЗНЬ НА ОСТРОВЕ». Она перебирает кассеты, читает ярлычки и останавливается на той, что называется «НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ОЗЕРОМ».

Микродиктофон лежит в той же коробке, только без батареек. Она приносит с кухни пару AA, и обновлённое устройство оказывается вполне исправным.

Она слушает, как Уолш описывает лодку, прошедшую мимо острова Оук-Хейвен; он язвительно отзывается о навигационных навыках рулевого. Она перематывает вперёд, слушает, отматывает назад, слышит псевдопоэтический пассаж о том, как утренний свет играет на воде озера, снова проматывает — вперёд, ещё вперёд, — слушает, затем отматывает назад, ищет, пока не находит то, что помнит.

Голос Уолша звучит менее напыщенно, чем иногда. В нём даже слышится призрачная нота человека, который начинает понимать несостоятельность своего давнего взгляда на мир.

— Интересно, не сделала ли Лестница Иакова из меня мистика. Реинкарнация, билокация, одержимость — я вижу в этом всём некоторую ценность и уместность. Причина, должно быть, в изоляции. Пусть она и предпочтительнее порочной культуры нью-йоркского литературного болота, это всё же изоляция, и разум стремится заполнить пустоту, обдумывая то, что прежде казалось экстравагантным. И как странно жить, окружённым водой, словно окружённым потопом несправедливости, который утопил мои надежды и амбиции. Прошлой ночью мне приснился сон — не похожий ни на какой другой в моей жизни. Такой живой. Такой властный. До глубины тревожный. Мне снилось, что я хожу во сне. Я прошёл через эту крепкую дубовую дверь так, словно был призраком, и оказался на причале, глядя на Рингрок. Обычные мягкие огни, что светятся там по ночам, были погашены. Дальний остров выглядел заброшенным. Нет, хуже. Во сне мне показалось, что я в подземном мире, что вода передо мной — река Стикс и что скоро явится Харон, перевозчик, чтобы переправить меня в страну вечной тьмы. И всё же мне не было страшно. Что-то звало меня, звало успокаивающе, но не словами. Как это описать? Я чувствовал, что меня хотят — но не так, как хочет нас Смерть со своей окровавленной косой и костлявой ухмылкой. Нет, я чувствовал, что я нужен. Даже больше, чем нужен, — что меня берегут. Во сне я шагнул с причала — и обнаружил, что стою на воде. Я пошёл к Рингроку, словно сам Иисус Христос. Я чувствовал прохладную воду под босыми ступнями: как она мягко колышется — и всё же держит меня. Внутри нарастала дрожащая радость, шаг за шагом, но вместе с ней пришёл и тихий страх, и я сказал вслух: «Там — земля мёртвых. Я ещё не готов умереть». И тогда я понял — опять-таки без слов, — что на Рингроке есть кто-то, кого считают мёртвым, но кто не мёртв, и что если я пройду две мили по воде, до самого острова, у меня найдётся что-то, чем я смогу помочь ему, что-то, что придаст моей жизни больше смысла, чем когда-либо прежде. Я пошёл быстрее по воде — так взволнован, радость росла — пока не вспомнил, как был мальчишкой, всего пяти лет, и как отец пытался научить меня плавать, бросая меня с берега в пруд, очень глубокий пруд. Я вспомнил, как он заходил в воду, вытаскивал меня, когда я почти тонул, а потом снова бросал — и снова, и снова. Мой сон о Рингроке превратился в кошмар о пруде и моём отце. Я проснулся в ужасе, колотясь в простынях, словно постель была руками моего отца — этого ненавистного грёбаного ублюдка.

Уолш разошёлся, почти задыхался. Теперь он на мгновение собрался, прежде чем продолжить.

— Сегодня утром я не мог найти свои тапочки. Как странно — не найти тапочки рядом с кроватью, где они каждое утро. Я не мог вспомнить, где их оставил. Одевшись, я заварил крепкий ямайский бленд и наполнил свою любимую большую кружку-штейн, которая держит тепло так же хорошо, как и холод пива. Я собирался спуститься к воде и посидеть в кресле на причале, чтобы блаженная безмятежность озера подтолкнула выработку альфа-волн, прежде чем я сяду за работу над книгой, которая докажет, насколько неправы были критики, насколько они слепы. У двери я обнаружил, что засов не был задвинут. Даже после всех этих безмятежных лет на Лестнице Иакова я каждую ночь запираю дверь. Я не стал забывчивым. Я ещё не настолько стар. Но сначала тапочки, теперь замок. Я не то чтобы встревожился, но озадачился, и спустился к причалу — и, боже мой, там лежали мои тапочки, рядом, будто я из них только что вышел. Будто я и впрямь собирался ступить на воду. Я сел в кресло, пил кофе, смотрел на тапочки, на воду и на Рингрок и гадал, не разыграл ли я часть сна прямо во сне. Неужели я и правда ходил во сне? Меня всё сильнее трясло. Я человек исключительного самообладания, устойчивый, как гироскоп. Я не из тех, кто бродит в состоянии фуги. Наконец, совсем взвинченный, я снял ботинки и носки, чтобы осмотреть ступни. Я всегда принимаю душ перед сном, чтобы утром быстро начать: художественный порыв — требовательный хозяин. Подошвы должны были быть чистыми, но они были очень грязными — словно я и правда приходил на причал во сне, оставил там тапочки и вернулся в дом босиком. Это открытие меня пробрало холодом. Весь день я не мог работать над романом. Чем больше я думаю, тем сильнее это странное переживание кажется мне чем-то более глубоким, чем сон, — чем-то большим, чем сомнамбулизм. Словно некая сущность из более высокого мира заговорила со мной, и я каким-то образом избран для особой роли. Что меня бы не удивило. Но роль — в чём?

Плёнка заканчивается. Диктофон автоматически щёлкает и выключается.

Кэти снова включает его и отматывает чуть дальше начала того отрывка, который только что слышала. Обычно Уолш начинает с того, что называет дату, когда записывает на плёнку свою мудрость. В этот раз он тоже так сделал. Запись была сделана за четыре месяца до того, как Кэти купила остров.

Если память ей не изменяет, это был тот самый месяц, когда Таннер Уолш умер.

Больше двух лет назад, когда Кэти впервые прослушала рассказ Таннера Уолша о хождении во сне, эта история значила для неё не больше, чем подтверждение того, что падение этого человека — из знаменитостей в никому не нужные — усугублённое годами изоляции, сделало его озлобленным, возможно, слегка не в себе и склонным к самодраматизации. Теперь, после событий на Рингроке и флотилии дронов, которые, должно быть, прилетели именно оттуда, его слова отзываются в ней так, как прежде не отзывались.

Она предполагает, что должна быть и следующая запись. Наверняка Уолш ещё размышлял об этом событии, которое подтолкнуло его почувствовать себя «избранным для особой роли». Она перебирает кассеты, пока не находит одну с подписью «СНЫ».

Запись на новой кассете была сделана двумя утрами позже последней записи на предыдущей. После ничем не примечательной ночи Уолш пережил ещё одну, во время которой ему снова приснилось, что кто-то зовёт его на Рингрок — тот, кого «там считают мёртвым, но кто не мёртв». Он снова ходил во сне — как и прежде, только в этот раз босиком с первого же шага.

— Во сне я внезапно обнаружил себя в ночи — парящим над домом, затем скользящим над лесом, накреняясь и разворачиваясь с помощью рук, в состоянии восторга — как в тех снах о полёте, какие переживают большинство мальчишек-подростков. Само собой, ничего столь же упоительного мне не снилось десятилетиями. В конце концов я обнаружил себя висящим в воздухе — футов на сорок и более над домом, лицом к Рингроку. Как и прежде, я чувствовал, что кому-то на том острове я нужен и понятен, что он знает мою ценность так, как в моей жизни её не признавал никто. Без слов он звал меня. Я знал, не будучи предупреждён, что если приду к нему на помощь, дар полёта останется со мной навсегда, и я верну себе тот статус и то признание, которые всегда должны были быть моими. Я опустился на землю перед домом. Эта сила была дарована мне лишь как демонстрация. Чтобы заслужить её, я должен был добраться до Рингрока по собственной инициативе. Я не могу передать, насколько эмоциональным был этот сон, насколько сильно я ощущал, что меня хотят, что мной дорожат, что меня любят. И всё же… всё же под моим восторгом — возможно, на уровне инстинкта — я чувствовал угрозу. Тем не менее я стоял там, мучительно тоскуя по Рингроку, — и проснулся, чтобы обнаружить: я не во дворе, а на берегу, стою босиком на каменистом пляже, и вода плещется у пальцев ног. Когда я понял, что мой полёт был фантазией, экстаз испарился. Меня накрыл страх. Если бы я не был человеком настолько здравомыслящим, насколько вообще доводилось живым, я бы обеспокоился своим душевным здоровьем. Но если что-то и не так — то не со мной. Не так с Рингроком. Местные говорили мне, будто это объект Агентства по охране окружающей среды, который они закончили строить за год до того, как я купил Лестницу Иакова. Может быть. Но когда я выхожу в интернет, чтобы поднять публичные документы, выясняется, что Рингрока словно не существует. Что-то здесь нечисто. Считаю необходимым узнать об этом месте всё, что возможно. Закончив эту запись, я отправляюсь на материк, в административный центр округа, и выясню, что говорят документы об этом загадочном острове. Я чувствую, что — через посредство какой-то необычайной силы — я избран тем писателем, чей талант достаточно велик, чтобы превратить этот материал в книгу исключительной важности.

Когда запись Уолша заканчивается, Кэти выключает маленький аппарат. Долго смотрит на него. Переводит взгляд на одно кухонное окно, закрытое шторами, затем на другое. Делает глоток вина.

Снаружи жужжаще-визгливый звук больших дронов постепенно усиливается: они возвращаются с дальнего конца Лестницы Иакова. Очевидно, они не нашли того, что ищут, но продолжают поиски.

Кто бы ни следил за камерами на дронах, он знает: Кэти дома — и относится к этому вторжению враждебно. Вспышка выстрела из её пистолета — возможно, уже лежащая где-то в видеоархивах, — доказывает, что она дважды стреляла по беспилотникам. Хотя ни в один она не попала, власти могут решить завтра нанести ей визит.

Кэти гадает, кто придёт и чего они от неё захотят. Если она скажет, что действовала на эмоциях — защищая свою собственность и опасаясь за безопасность, — это вряд ли вызовет у них сочувствие. Сейчас такое время, когда свободы хрупки. Те, у кого власть, громко и без умолку говорят о сострадании, но редко его проявляют.

Она включает диктофон, прибавляет громкость и слушает следующую запись Таннера Уолша — сделанную через семь часов после предыдущей, по возвращении из административного центра округа.

— Что обо всём этом думать? Согласно окружным записям и подшивкам сохранившейся здесь газеты, сорок лет назад Министерство внутренних дел США изъяло Рингрок в порядке отчуждения для государственных нужд. Инвестиционный траст недвижимости, которому он принадлежал, не протестовал. Передачу оформили по соглашению о неразглашении, так что, полагаю, трасту хорошо заплатили. Инженерный корпус армии США, работая с частным подрядчиком, который специализируется на деликатных военных и правительственных проектах, построил на Рингроке объект. Некоторые говорят, что EPA содержит там станцию мониторинга озера. Чушь. Скорее всего, когда-то это была лаборатория биологического оружия — так я думаю. Что бы там ни было теперь, люди, работающие на Рингроке, живут там же. Как на антарктической исследовательской станции, за тысячу миль от всего. Что это значит? Стоит журналисту или чиновнику штата проявить любопытство — они отступают, и быстро, почти в панике, будто кто-то на день забрал одного из их детей, просто чтобы показать, что может случиться. Я как никогда уверен: здесь большая история, способная перевернуть карьеру. Ходят слухи, что военные успешно исследуют психические способности. Не на Рингроке ли это делают? Тот, кто зовёт меня на Рингрок, — разве это не свидетельство телепатии? Не держат ли там в заключении какого-нибудь одарённого человека? Я должен быть осторожен. Всё обдумать. Я не безрассуден. И я не из тех, с кем можно просто так связываться. Какая-то сила избрала меня, воззвала ко мне. Как часто такое бывает — чтобы тебя звали к величию? Но нужно учитывать цену. Требуется благоразумие. Я не из тех, кто пасует перед опасностью, но я обязан быть благоразумным. Если телепат ищет моей помощи, он наверняка жертва, невинный, над которым издеваются. Но он — или она — может совершенно невинно вынудить меня подвергнуть себя смертельной угрозе. Я поступлю правильно — как поступал всегда. Но я должен рассмотреть это со всех сторон. Пока я не решу, какое действие мудрее всего, я приму меры против хождения во сне. Сегодня на материке я купил простое устройство безопасности на батарейках, которое буду каждую ночь вставлять между входной дверью и косяком. Когда дверь откроется, сработает сирена. Она очень пронзительная и разбудит меня. Я ничего не боюсь и никогда не отступаю перед опасностью. Но здесь происходит нечто чрезвычайно странное, и мне нужно понять это, прежде чем действовать дерзко.

Запись заканчивается. На кассете остаётся больше сорока минут незаписанной ленты.

Снаружи ночь кажется бесконечной паутиной перекрещённых проводов, натянутых раздражённым током, — но на самом деле это лишь гул дронов: они возвращаются к южному концу острова, проходя над задним двором, над домом.

Кэти смотрит в потолок. Гул, словно от целого улья, достигает пика и постепенно стихает, пока строй уходит на юг — над пирсом и эллингом, над водой, от которой звук отражается более плоско. Они возвращаются на Рингрок.

Перебирая кассеты в коробке, она не находит другой с подписью «СНЫ» — и вообще ни одной, на которой было бы слово, намекающее, что там есть запись с датой позже дня, когда Уолш вернулся из административного центра округа.

Завтра она сможет продолжить поиски. На сегодня ей Таннера Уолша достаточно.

В бокале ещё половина вина. Она смотрит на каберне, пока гул дронов не затихает. Потом несёт бокал к раковине и выливает вино в слив.

Она должна исходить из того, что кто-то придёт — если не этой ночью, то утром. Объяснить дроны. Наговорить ей лжи и усыпить бдительность. Возможно, провести обыск на местности на Лестнице Иакова и убедиться, что тот, кого дроны не смогли найти, на самом деле здесь не прячется. Узнать насчёт её пистолета.

Вместо того чтобы заменить два израсходованных патрона в 9-мм Glock, она возвращает его в кухонный ящик, откуда доставала раньше, — там его легко найдут при обыске.

В её мастерской вдоль одной стены стоят шкафы: две пары высоких дверец закрывают две секции полок. Она переделала всё это сама вскоре после переезда на остров, подогнав под состаренную сосну, которую когда-то использовал Джо Смит.

Потайная защёлка освобождает полки за правыми дверцами. Они выезжают на колёсиках, унося с собой и маскирующий плинтус. За ними скрыта ниша глубиной в фут; на полках — герметичные коробки с боеприпасами и запасные магазины к её разному оружию.

Она снаряжает два магазина для 9-мм пистолета, который держит в ящике тумбочки у кровати в спальне. Убирает их в карман.

Полки за левыми дверцами тоже выезжают. Эта вторая тайная ниша достаточно глубока, чтобы вместить двенадцатикалиберный дробовик и AR-15. Она закрепляет их у стены и снова закатывает полки на место.

Её внимание притягивает картина на мольберте. Маникюрный салон, лавка мороженого и районная пиццерия.

Если бы кто-нибудь купил холст и повесил его на стену здания через улицу от торгового рядка, который здесь изображён, любой мог бы решить, что это не картина, а окно — так страстно выполнен гиперреализм, так хитроумен тромплёй. Однако работа пока не передаёт правды этой сцены — смысла, ужаса.

Она уходит в спальню. Закрывает дверь. Запирает.

Она достаёт второй Glock из ящика у кровати и кладёт пистолет на тумбочку рядом с двумя запасными магазинами.

Через несколько минут, уже в постели, она выключает лампу. Она не боится темноты. Она живёт во тьме уже два года, десять месяцев и восемнадцать дней.

Что-то будит её, и она поворачивает голову на подушке, чтобы взглянуть на цифровые часы.

Хотя глаза уже привыкли к темноте, в комнате так черно, что она различает только зелёные цифры на табло и бледный прямоугольник плиссированной шторы на окне.

Луна высоко и скоро станет полной. Если бы этого лунного светильника не было, одного звёздного света, возможно, не хватило бы, чтобы отличить окно от стены.

Она лежит на спине, прислушиваясь к глубокой тишине. Она не слышит ни собственного сердца, ни даже ритма медленного, неглубокого дыхания.

Может, сон свернул в неприятную сторону и заставил её стряхнуть с себя сон. Если так, она его не помнит.

Тишина держится.

Ещё каких-то три года назад, когда Кэти было тридцать три, такая тишина убаюкала бы её снова. Теперь непрерывная тишина может казаться ей такой же подозрительной, как любой звук, который её нарушает.

Чтобы не заработать бессонницу, она закрывает глаза и пытается удержать ум на запомнившихся образах спокойствия, на картинах, которые всегда её успокаивают. Снежно-размытая «Городская сказка» Чайлда Хассама. «Натюрморт с зажжённой свечой» Питера Класа. Она останавливается на этой удивительной, волшебной работе Джона Сингера Сарджента — «Гвоздика, лилия, лилия, роза».

Что-то ударяется о стену дома — мягкий глухой стук.

Кэти открывает глаза, садится на край кровати. В изумрудном свете цифр на табло она берёт в руку пистолет.

За первым звуком следует более тихий. Кажется, он доносится со стены, где окно.

Она легла спать босиком, но в джинсах и футболке — на случай если драма, что взбудоражила вечер, окажется лишь первым актом. Она встаёт, сжав пальцы ног в коротком ворсе ковра навахо.

Тишина возвращается, держится минуту, две — но она ей не верит.

На этом острове нет крупных животных — ни оленей, ни рысей, уж тем более медведей, — которые могли бы тереться о дом или стукнуться о него. Самые крупные хищники на Лестнице Иакова — рыжие лисы. Немногие совы охотятся по ночам и в полёте бесшумны; сидя на насесте, они либо выкрикивают свой фирменный клич, либо не подают голоса вовсе.

Осторожно обходя кровать, Кэти в темноте пробирается к окну.

Сойдя с ковра, она ощущает под ногами прохладный дубовый пол; холодок на мгновение пробегает от ступней по позвоночнику к затылку. Когда она делает шаг перед окном, скрипит половица.

Лунного света на западной стороне дома достаточно, чтобы сквозь стекло отбрасывались бледные тени защитных перекладин — на полупрозрачную ткань шторы.

Створчатое окно — квадрат тридцать на тридцать дюймов, достаточно большой, чтобы в него пролез незваный гость, если бы не перекладины, делящие проём на четыре квадрата. Каждая четверть — всего пятнадцать на пятнадцать дюймов.

Она стоит и смотрит на большой, смутно отпечатавшийся знак «плюс», прислушиваясь. Раньше, когда она была снаружи, поднимался лёгкий ветерок. Если он усилился до ветра, она его не слышит.

У неё перехватывает дыхание и учащается сердцебиение, когда сияние резко тускнеет и тени перекладин блекнут, пока не становятся почти неразличимыми — будто кто-то подошёл вплотную к окну снаружи и заслонил лунный свет.

Кэти корит себя за то, что так легко пугается. Ничего не произошло, кроме того, что полоска облака прикрыла часть яркого, изрытого кратерами диска.

За шторой что-то щёлкает по оконному стеклу.

Вздрогнув, она втягивает воздух, но палец так и не перемещается с предохранительной скобы на спуск. Скорее всего, дует лёгкий ветер и просто швырнул в стекло сухой ломкий клочок чего-то.

Клик, клик. Клик, клик, клик.

То ли ветер разыгрался, то ли кто-то проверяет стекло. Но зачем проверять его, если перекладины не дадут войти даже в том случае, если стекло разобьют?

Клик, клик.

Если там кто-то есть, он не может её дразнить, зная, что она стоит по эту сторону окна, — ведь здесь нет света, который выдал бы хотя бы самый смутный её силуэт.

Клик, клик, клик.

В начале лета июньские жуки целую неделю-другую бьются в окна, пока не выбьются из сил, но для этих жуков ещё слишком рано.

Она ждёт. Она слушает. Снаружи становится светлее, и тени перекладин снова темнеют на шторе.

Так что расслабься. Это всего лишь облако, которое теперь развернулось, отступило от луны. И ветерок — всего лишь ветерок, несущий то или это.

Кэти нащупывает шнур шторы и находит его.

В толстых каменных стенах этого дома окна утоплены в глубокие ниши, на уступы которых могли упасть принесённые ветром кусочки мусора. Лунный свет теперь, пожалуй, достаточно яркий, чтобы она увидела, что именно ударилось о стекло.

Она уже собирается потянуть за шнур, поднять штору — но медлит. Она не понимает, почему не рвёт его вниз. Вернее, понимает, но не хочет признаться себе в тревоге, потому что, чёрт возьми, она не из тех женщин.

Шорох где-то в другом месте дома отвлекает её от окна, и шнур выскальзывает из её руки.

Кэти знает этот небольшой дом так же хорошо, как чемпионка-гимнастка знает собственное тело. В кромешной темноте это место ей знакомо не меньше, чем при ярком свете. Она движется по комнатам с уверенностью человека, который слеп от рождения и никогда не жил нигде, кроме как здесь.

В прикроватной тумбочке у неё лежит маленький фонарик, но она оставляет его на месте. Если кто-то проверяет оборону жилища, ей не хочется рисковать и выдать ему своё местоположение. Лучшее, на что она может надеяться, — что он решит, что сейчас в доме никого нет. Если он придёт к такому выводу, то в попытке проникнуть внутрь станет смелее, даже безрассуднее. И если всё дойдёт до худшего, фактор внезапности окажется на её стороне.

Она быстро проходит из спальни в соседнюю кухню. Цифровые дисплеи на бытовой технике дают скудный свет — от него у неё появляется ощущение, будто она под водой.

Дребезжащий звук тянет её в коридор, мимо гостиной слева и студии справа, к входной двери. Кто-то, похоже, яростно — глупо — крутит дверную ручку туда-сюда, словно по-пьяному убеждён, что она рассыплется, если дёргать достаточно настойчиво.

Под этим жёстким лязгом ей мерещится едва уловимый звук дуба под нагрузкой — будто кто-то огромный и сильный наваливается на дверь всем весом, пытаясь продавить её. Но, возможно, это всего лишь плод воображения.

Потенциальный вторженец отступает. Ночь проваливается в тишину.

Сжав пистолет в двух руках, она ждёт.

— Ави, — шепчет она; это и зов, на который нельзя получить ответ, и напоминание самой себе об Обещании, которое она должна сдержать. Её жизни не закончатся здесь, не этой ночью.

Новый переполох заставляет её пройти через арку слева, в гостиную. Скребущий звук. Будто что-то когтями цепляется за камни, из которых сложена передняя стена дома. Ищет зацепку, карабкается.

Она следует взглядом за звуком и понимает тот миг, когда незваный гость перебирается на крышу.

За год до смерти Таннер Уолш заплатил кровельной компании, чтобы та приехала с материка, заменила износившееся основание и уложила новый сланец. Обшивка крыши крепкая, по сланцевым скатам легко передвигаться.

Скромная гостиная обставлена в основном креслами — их четыре, и у каждого есть подставка для ног, хотя сама она всегда садится в одно и то же, а остальные три держит в запасе. Не имея ориентира в виде призрачного сияния штор, подсвеченных луной, она лавирует между креслами и подставками и подходит к очагу как раз в тот момент, когда по дымоходу отдаётся жестяной звяк, а затем тонкий визг.

Незваный гость, похоже, осматривает — или пытается вырвать — искрогаситель, закреплённый на колпаке дымохода. Вскоре он оставляет эту затею.

Когда гость перебирается через конёк на задний скат крыши, Кэти следует за ним. Из гостиной — в коридор, в кухню. Она успевает ко второму камину как раз в тот момент, когда второй искрогаситель проверяют тем же звяком и визгом.

Ни у одной трубы дымовой канал не настолько широк, чтобы в него мог пролезть человек. Поскольку она пользуется обогревателями, а не топит дровами, заслонки всегда плотно закрыты — на случай мышей, которые способны протиснуться в щель шириной всего в четверть дюйма. Ничто не может проникнуть в дом через эти два вертикальных хода.

Тишина возвращается. Она стоит, прислушиваясь к вторженцу, а он — или оно — будто прислушивается к ней, пытаясь уловить хоть какой-то звук с её стороны. Проходит, может быть, минута, и шум наверху быстро уходит к карнизу. Водосточный желоб откликается вибрирующей нотой — и крыша остаётся пустой.

Она ещё какое-то время стоит в ожидании. Потом садится за кухонный стол и ждёт развития событий — но событий нет.

— Енот, — говорит она в вернувшуюся тишину.

Поведение незваного гостя вполне похоже на поведение любопытного енота.

И будь не одна досадная подробность, она бы списала всё на такого зверька. Однако за двадцать шесть месяцев, что она живёт на Лестнице Иакова, она ни разу не видела енота.

Белки, крысы, мыши, землеройки, бурундуки, кролики, куницы, лисы, ондатры, птицы множества видов — остров поддерживает разнообразную популяцию. Кэти почти каждый день по паре часов обходит свои владения. Она часто делает наброски и пишет с натуры. Она знакома с большинством животных, с которыми делит этот дом, со всех сторон окружённый водой.

Если бы на острове водились еноты, она видела бы их часто. Хотя они охотятся по ночам, они любопытны и всегда что-то исследуют. Они нередко дерзкие, иногда даже опасные из-за острых, как бритва, когтей, но никогда не робкие.

К тому же самые крупные еноты весят двадцать пять-тридцать фунтов. Судя по звуку, она считает, что существо на крыше — если это и не человек — весило по меньшей мере пятьдесят-шестьдесят фунтов.

Не в силах снова уснуть, она в полутьме варит кофе. Садится за стол, пьёт чашку за чашкой. Думает о Рингроке, о глубинных бомбах, о роившихся дронах. Её бодрствующая жизнь стала страннее любого сна.

Зашторенные окна светлеют. Приходит рассвет — и вместе с ним ничего хорошего.

Кэти не разговаривала с риэлтором примерно с тех пор, как прошёл месяц после закрытия сделки по острову. Когда дела были закончены, он пригласил её поужинать. Ещё раньше она поняла, что он к ней неравнодушен, но старательно не давала ему ни малейшего повода подумать, будто это взаимно. Он был хорошим человеком — умным, добрым, с чувством юмора. Поэтому она отказала ему как можно мягче и тактично.

Он принял отказ настолько воспитанно и деликатно, что Кэти хотелось объяснить ему, почему роман — последнее, для чего в её новой, островной жизни есть место, чтобы он точно знал: дело вовсе не в нём. Пользуйся она фамилией мужа, Линдблом, возможно, понял бы; но, не желая, чтобы её определяла трагедия, она вернулась к девичьей фамилии — хотя в душе оставалась той, кем стала в день своей свадьбы.

Рассказать ему — да кому угодно — правду значило бы навлечь на себя жалость, которую она не вынесет. И ещё: она уверена, что, делясь своими чувствами, неизбежно обесценит их. В великом страдании есть нечто священное, и именно эта священность делает боль терпимой. Чтобы говорить о прошлом, описать перенесённое, у неё есть только слова — а слова для этого слишком бедны; одни лишь слова сведут священное к бульварной сенсации. И тогда у неё не останется ничего.

Теперь Ганнер отвечает на её звонок так, словно они разговаривали только вчера.

— Кэти, как приятно слышать ваш голос.

— Вы звучите бодро, — говорит она, и слова кажутся ей неправильными, словно в этой изоляции у неё чахнут навыки общения. — То есть я надеюсь, что вы правда в порядке.

— Я в полном порядке, — заявляет он. — Всегда в делах. А как вы? Нашли то спокойствие, которое искали на Лестнице Иакова?

— О да. Здесь красиво. Красиво и тихо. Здесь жизнь идёт так медленно, что кажется, время почти остановилось. Никакой суеты, от которой я и уехала.

Он звучит удивлённо, возможно, чуть разочарованно.

— Честно говоря, я думал, что к этому времени вы уже устанете и позвоните, чтобы выставить Лестницу Иакова на продажу. Знаете, Кэти, дальше на север, в архипелаге, есть острова, расположенные ближе друг к другу. Там тоже можно иметь и уединение, и спокойствие, но при этом — своего рода соседство. Некоторые острова даже соединены пешеходными мостиками.

— Нет, то, что у меня здесь, мне подходит. Более того, я пишу о Лестнице Иакова — философствую о природе, изображаю из себя Торо с прудом побольше.

— Я бы с удовольствием прочёл то, что вы написали.

— Мне, наверное, всегда будет слишком неловко за свою прозу, чтобы пытаться её публиковать. Но в последнее время я стала записывать в дневник и кое-что из истории, помимо наблюдений за флорой и фауной, погодой и жизнью вообще. Не хочу звучать мрачно, но я поняла, что не знаю, как умер Таннер Уолш. Я думала, что от сердечного приступа, а потом сообразила: никто ведь этого так и не сказал.

После едва заметного колебания Линдблом говорит:

— Насколько вам известно, он был, можно сказать, печальным случаем: знаменитость, признание — а потом долгое и тяжёлое падение. И всё же он не был в депрессии, всегда вынашивал планы возвращения. По данным вскрытия, уровень алкоголя в крови был высокий, очень высокий, но никаких наркотиков в организме не обнаружили. Причина смерти — утопление. Лодочник заметил тело Уолша, плававшее в озере, на нём была пижама. Позже на его причале нашли один тапочек. Второй, должно быть, ушёл в воду вместе с ним. Скорее всего, он упал, а не прыгнул. Берег там обрывается резко. Глубина такая, что могла доставить ему серьёзные проблемы, если он не умел плавать — или был слишком пьян, чтобы хорошо держаться на воде.

А может, думает Кэти, он пытался упиться до такого сна, из которого его нельзя разбудить, чтобы уйти в лунатизм, но что-то, что звало его, всё же убедило: он сможет пройти по воде две мили.

— Какой ужас, — говорит она.

— Я не утаил от вас эту информацию, когда вы покупали Лестницу Иакова, не из каких-то дурных побуждений, — уверяет её Линдблом. — Просто казалось: парень и так натерпелся унижений. Не было смысла делать его печальную и довольно глупую смерть частью местных баек. Надеюсь, теперь вы не разлюбите остров.

— Нисколько, — уверяет она. Она не спрашивает его, помнит ли он дату смерти Уолша. Она не сомневается, что это случилось в ночь после того дня, когда писатель ездил в окружной центр, чтобы собрать сведения о Рингроке.

— На Земле нет такого места, где люди не умирали бы жалко, — говорит она. — Я спросила, вы ответили — и на том всё. Ещё одно. Вы слышали про все эти взрывы в Рингроке вчера днём? Вы знаете, что там произошло?

— Да, на материке мы это слышали, но у нас не было такого места в первом ряду, как у вас. Спите спокойно. Никаких настоящих взрывчатых веществ не было.

— Звучало как глубинные бомбы.

— По словам EPA, весь этот грохот был — цитирую — «всего лишь механическими звуковыми устройствами, имитирующими звуковые волны, создаваемые взрывами». Они проводили эксперимент, чтобы понять, в какой мере звук влияет — положительно или отрицательно — на водоросли.

Она говорит:

— Зебровые мидии, которых десятилетия назад занесли сюда, очистили воду.

— Ещё бы. Но EPA хочет найти способ справляться с водорослями, который не потребует запускать в воду чужеродный вид.

Кэти не говорит, что EPA несёт чушь. Линдблом явно из тех наивных душ, которые верят тому, что власти говорят им от имени науки. В наши дни «наука» часто не более чем прикрытие. Она не спрашивает его о дронах. Если бы на материке знали о дронах, он бы сам выложил любые выдумки, которые сочинили жители Рингрока, чтобы объяснить их.

Прежде чем поднять шторы на окнах, Кэти стоит перед холстом, закреплённым на мольберте в её студии. Маникюрный салон, магазинчик мороженого, пиццерия.

Трудностей в том, чтобы насытить эту будничную сцену правдой и смыслом, — множество. Цветом как инструментом ей пользоваться нельзя. Она должна оставаться верной краскам реального торгового ряда, который пишет. Потому что она не станет — не осмелится — пытаться изобразить смысл буквально, ей приходится подбираться к правде этого места через символику, подтекст и намёк. А средства, которыми она может этого добиться, ограничены светом, тенью и отражением.

Работая карандашом, гиперреалистично рисовать воду во всех её бесчисленных состояниях — трудно. Стекло окна — не легче. И если карандашная работа и без того может быть изнуряющей, то передать воду и прозрачное стекло в её манере, да ещё акрилом, — ещё куда сложнее.

Витрины дают много стекла. Небо проясняется, серые облака прорезает синева; на асфальте стоят лужи, и кроме окон появляются ещё и зеркальные поверхности. Со светом и тенью она справится. Отражения могут её погубить.

Она проходит по дому, поднимая шторы. Ни у одного окна никто не ждёт.

В спальне она продевает кобуру на ремень и вставляет в неё 9-миллиметровый Glock.

День прохладный. Она накидывает бежевый спортивный пиджак и кладёт два запасных магазина в карманы. Она не всегда носит скрытое оружие, выходя наружу. Отныне будет.

Она выходит из дома и запирает дверь.

За ночь над озером поднялся туман. На востоке, над морем атмосферы, солнце не такое свирепое, как обычно, — скорее яркая луна. Ленивые струи мглы завихряются над Лестницей Иакова, словно видение какого-нибудь будущего потопа, который её затопит.

Обойдя дом кругом, она не находит ни следа там, где почва достаточно мягкая, чтобы принять отпечатки.

Туман приглушил утро, задавил почти все звуки, удержал птиц в молчании — в гнёздах и на ночных насестах.

Сзади, у дома, она замечает участок водосточного жёлоба, который — хотя и всё ещё держится на карнизе — погнут, а раньше не был. Она вспоминает вибрирующую ноту, которую издал жёлоб, когда прошлой ночью нарушитель, закончив исследование крыши, ушёл прочь.

Под кухонным окном земля разрыта; вокруг разбросаны вывороченные кочки травы. Иногда вороны так рвут дёрн, когда выискивают личинок.

Но остановиться её заставляет аммиачная вонь. С таким она ещё не сталкивалась.

Пятно травы и выщербины оголённой земли, примерно шести футов в поперечнике, имеют порошистый, будто припорошенный инеем вид, не связанный с туманом. Наклонившись рассмотреть, она видит нечто, похожее на ложную мучнистую росу. Однако плесень должна пахнуть затхло, а не отдавать едким щелочным запахом, и уж точно не должна так буйно чувствовать себя под открытым небом.

Поражённый участок находится прямо под перекошенным жёлобом, но это ещё не значит, что между ними есть связь. После странных событий вчерашнего дня и ночи она склонна подозревать то, что в любой другой день показалось бы обыденным.

Жизнь на маленьком острове в здешних широтах требует держать под рукой запас фунгицида. Позже, когда туман рассеется, она вернётся сюда и обработает поражённое место, если понадобится. Скорее всего, как только мгла уйдёт, этот грибок — если это вообще он — быстро погибнет под прямыми солнечными лучами.

У края переднего двора бетонные ступени исчезают в тумане, который у воды становится гуще. Лодочного сарая внизу не видно, хотя она слышит, как озеро мягко плещет о глубокую постель отполированных приливами камешков и камней, образующих берег.

Пока она спускается, ей навстречу поднимается новая вонь — иная, чем за домом: слабее и куда более знакомая.

Внизу видимость — футов десять или двенадцать. Она отворачивается от причала и выходит на пляж, где галька настолько плотно слежалась, что под ногами лишь чуть-чуть шевелится.

Не пройдя и полудюжины шагов, она находит источник запаха — именно то, чего ожидала. За ночь на берег вынесло дохлую рыбу — двадцать, тридцать штук, и это только в той дуге, которую она сейчас видит. Белые брюха вздуты и лоснятся вязкой плёнкой.

— «Механические звуковые устройства, имитирующие звуковые волны, создаваемые взрывами», — говорит она. — «Никаких настоящих взрывчатых веществ не использовалось». Попробуйте продать эту хрень рыбам.

Её тренированный взгляд превращает камни и рыбу в tableau — бело-серую композицию, делающую тревожное заявление. Камни — это жизнь, крутой и жёсткий склон. Разлагающаяся рыба не оставляет возможности увернуться от холодной правды о том, куда неизбежно ведёт галечный пляж жизни.

Туман меняет характер, превращается в ядовитую миазму кошмара, в котором ждут своего часа чудовища — чтобы их явили миру.

Кэти накрывает мучительное ощущение удушья, словно воздух стал слишком плотным, чтобы его вдохнуть. Этой парализующей жути с ней не было больше двух лет, и сейчас она не намерена ей уступать.

— Чёрта с два, — говорит она. Она отворачивается от рыбы, отказывается высматривать в тумане угрозы, которые всего лишь плод её воображения, и идёт к причалу.

Со стороны воды доносится низкое, далёкое рычание проходящего судна. Подвесной мотор. Лодка, скорее всего, слишком мала, чтобы иметь нужный радар и электронную навигацию для такой погоды, — значит, туман, который наползает на берег, там, на озере, уже редеет.

К тому времени, как она поднимается по ступеням на причал и, держась за перила, идёт к лодочному сараю, паника, грозившая её захлестнуть, проходит. Несмотря на недавние события, Лестница Иакова остаётся убежищем, где после периода слабости и сомнений она вновь обрела значительную часть силы и уверенности, которыми когда-то владела в избытке, — ту смелость, что нужна ей, чтобы сдержать Обещание.

Дверь лодочного сарая заперта — как она и оставила. Внутри каютный катер по-прежнему пришвартован, плотно прижат к резиновым кранцам. Вода тихо побулькивает. Плавучий причал поскрипывает там, где его настил сходится с трапом. Она выходит наружу, запирает.

В глубине строения она открывает дверь в генераторную. Всё как должно быть. Никаких признаков того, что кто-то пытался вломиться. Она запирает.

Поднимаясь по ступеням от берега, она видит: туман редеет.

Она могла бы вернуться в дом, к картине, которая упрямо не даётся ей до удовлетворительного завершения, — и списать события в Рингроке на то, что её не касается и ей не подвластно.

С тем же успехом можно убедить себя, что ночной нарушитель тоже никак не связан с Рингроком, что это был всего лишь енот и что она была так взвинчена, что придала случившемуся больше значения, чем оно заслуживает. То, что прежде еноты её не тревожили, ещё не означает, что один из них не объявился на Лестнице Иакова недавно. Если эти звери живут в Оук-Хейвене, один мог перебраться через протоку. Еноты ведь умеют плавать, верно? Они же заходят в ручьи в поисках рыбы и раков, чтобы ими кормиться.

Но Оук-Хейвен — в полумиле отсюда. Протока — не просто ручей.

На вершине лестницы она смотрит дальше, за дом, — туда, где из тумана проступают леса, тёмные, словно тлеющие в раннем свете. И она понимает: шум мотора лодки с подвесным двигателем, прошедшей в тумане, не затихал постепенно, удаляясь. В такое спокойное утро звук разносится на огромные расстояния. Судно умолкло резко — будто пристало к берегу у северного конца её острова.

Кабинет оформлен в стиле «современная Скандинавия»; мебель выглядит куда более неудобной, чем есть на самом деле. Вместо кушетки пациенту предлагают кресло — точь-в-точь такое же, в каком сидит доктор. Три больших полотна — абстрактный экспрессионизм, полыхающий цветами, формами и иллюзиями движения: он допускает бесконечное число толкований, но сам по себе не значит ничего.

Доктор Эллисон Уинн-Сперри, тридцати пяти лет, во всём современный терапевт. Она физически подтянута, придерживается диеты из органических продуктов — мало углеводов, много антиоксидантов. Каждое утро по полчаса плавает и трижды в неделю ходит на пилатес. Одевается не в чопорной манере прежних поколений женщин её профессии, а со вкусом и шиком, никогда не переходя в вычурность, словно она постоянно по пути в дорогой ресторан — на ланч с тремя подругами, чьи «корочки» Лиги плюща как будто могут быть проштампованы у них на лбах. Она водит Tesla и носит не сумочку, а дипломат; впрочем, ретро-порывов не стесняется: на руке у неё Cartier, а на шее часто — платки Hermès. Доктор Уинн-Сперри поощряет пациентов развивать высокую самооценку, считать чувство вины и сожаления реликтами умирающей репрессивной культуры и вгрызаться в жизнь с агрессивным ожиданием самореализации.

По решению Кэти сегодня у неё последний день терапии — и доктор Эллисон Уинн-Сперри глубоко убеждена, что пациентка совершает ужасную ошибку.

— У вас успешная карьера — такой многие женщины позавидовали бы. С наследствами, страховыми выплатами и вашими сбережениями вы можете остаться здесь — конечно, в новом доме, — но в хорошем районе, где у вас будет вдохновение, которое только город и может дать художнику.

— Эндрю Уайет часть года жил в сельской Пенсильвании, вторую часть — в сельском Мэне, — говорит Кэти.

Доктор Уинн-Сперри на миг сжимает губы, будто досадуя на то, как трудно выстроить ответ. Потом говорит:

— Кэти, я достаточно хорошо вас понимаю, чтобы знать: вы стремитесь к признанию.

— Нисколько. Больше нет.

— К признанию честному и заслуженному, — настаивает доктор. — Вы хотите писать такое, что останется. Откровенно говоря, я не знаю никого, кто коллекционировал бы Уайета. И вы ещё так молоды, только входите в самые творческие десятилетия жизни — вы не можете просто взять и отказаться, уйти прочь от своей карьеры.

— Я буду писать и дальше. Просто мне неинтересны продажи, выставки галерей, интервью, вся эта художественная тусовка. Несколько лет — а может, и всегда — я хочу писать только для себя.

Уинн-Сперри смотрит в окно — на городскую панораму, на жизнь, в которую она сама так яростно врастает, что любой портрет, использовавший её как модель, мог бы, с символическим замыслом, изобразить её марширующей по проспекту, где небоскрёбы заметно изгибаются от неё прочь, покорённые её решимостью.

— Вы прошли через ад, — говорит доктор. — Многие сломались бы навсегда от того, что случилось, но вы не из большинства. Да, сейчас вы озлоблены, вы потерялись…

— Я озлоблена, но я не потерялась. Мне больно. Горе. Пустота. Тупая, злая, чёртова иррациональность всего этого. Страх.

— Всё это вы должны чувствовать, вам нужно это чувствовать. Но как бы трудно ни было поверить, даже горе не всегда будет таким острым, как сейчас. Горе становится печалью, а печаль становится…

— Выносимой, — говорит Кэти. — Я подозреваю, что печаль вдохновляет искусство лучше любого города.

После паузы Уинн-Сперри говорит:

— А как же Обещание, которое для вас так важно? Как вы можете хранить его в одиночестве, в замке, окружённом рвом?

— Это озеро, а не ров. Широкая вода, далеко за устьем реки. Тихая. Я буду жить — писать для себя и для них.

Уинн-Сперри смотрит на Кэти с жалостью.

— Для них… кто никогда не увидит того, что вы напишете.

— Увидят, — говорит Кэти. — И потом, это не мрачный замок, а всего лишь бунгало. По-моему, Джо Смит построил это место как свою защиту от Дахау, как убежище от самой возможности его.

Уинн-Сперри откладывает ручку и блокнот — не написав ничего.

— Дахау, Освенцим — прошлое осталось в прошлом. Вы молодая женщина, у вас есть будущее, если вы его хотите.

Кэти подаётся вперёд на стуле.

— Вы правда верите, что прошлое осталось в прошлом? Мне кажется, прошлое может оказаться нашим будущим — что мы скатываемся назад, в эпоху лагерей смерти. А те, кто закладывает основание для новых Дахау, новых Освенцимов, делают это под именем сострадания, прогресса, справедливости, процветания. Из тяжёлых уроков, которые человечество должно было усвоить, мы не усвоили ничего. Мы всё так же становимся добычей демагогов, невежества самоуверенных, ярости утопистов — как такие люди могут привести мир куда-нибудь, кроме его конца?

Доктор тянется к Кэти.

— Я за вас тревожусь.

Кэти сжимает протянутую руку.

— А я — за вас.

Туман поднимается к жару солнца не одним сплошным занавесом, а длинными, ватными, декоративными гирляндами искусственного снега, будто их сняли с сосен, словно те — рождественские ёлки, которые после праздников раздевают.

Пока дымка поднимается и чахнет, лес проясняется, пусть и становится лишь чуть светлее. Тени заостряются, будто их правили о шарфы тумана. Свет, просеянный сквозь переплетённые сучья стойких вечнозелёных, сквозь вот-вот распускающиеся ветви платанов и клёнов, размыто пробирается к лесной подстилке, раскрашивая всё не столько откровением, сколько тайной.

Главная тропа, по которой идёт Кэти, не прямая: она вьётся с юга на север, добавляя чуть меньше четверти мили к пути, который иначе занял бы полмили. Барвинок малый, жимолость, ленточная трава, снежная ожика, лапчатка, рано оправляющаяся после зимы, — остров предлагает богатейшее разнообразие растений, куда больше, чем она способна назвать, и подлесок густой.

То тут, то там в лес вторгаются скальные выходы, местами задрапированные миртом или японской лианой с пурпурными листьями. Дальше к северу, в более мелких водах архипелага, многие острова — осадочные, сложившиеся из ила, веками накапливавшегося; но её убежище рождено из хребта коренной породы, которая кое-где показывает наружу несколько своих позвонков.

По пути к северному концу Лестницы Иакова, обогнув выступ гладкого серого камня, она сталкивается с тремя взрослыми рыжими лисами, которые, похоже, бегут от какой-то угрозы. Завидев её, двое срываются с тропы и исчезают в подлеске.

Третья лиса, благодаря острым загнутым когтям, почти отвесно взлетает по высокому платану с прытью, едва ли уступающей беличьей, а её густой пушистый хвост тянется следом, как шерстяной шарф.

Раньше Кэти никогда не видела сразу больше одной лисы. Вместе они живут лишь во время спаривания и в первые месяцы жизни лисят. В остальное время каждая держится своей норы и охотится в одиночку. Она не знает, то ли остров кормит всего четырёх-пяти лис, то ли вдвое больше.

По тому, что хвост у лисы на дереве рыжее и с куда меньшим количеством чёрных крапинок, чем у остальных, Кэти узнаёт в ней самую смелую из местной популяции. Этот парень — и только он — охотится возле дома на полёвок и птиц. В нём живёт острое любопытство. Он никогда не исчезает при первом же её появлении, а остаётся и пристально наблюдает. Несколько раз он даже подходил к ней, приближаясь на десять футов. Она назвала его Майклом Дж. Фоксом — потому что в нём есть обаяние, похожее на обаяние актёра, которого она обожала в детстве, и ещё потому, что этот Майкл, похоже, обладает немалой долей храбрости — как и его человеческий тёзка.

Теперь Майкл Дж. наблюдает за ней с высоты платана. Он оглядывается назад по тропе, в ту сторону, откуда он и остальные лисы прибежали. Переведя внимание обратно на Кэти, он издаёт звук, в котором есть и тревога, и низкое шипение с рычанием от отвращения — а может, и предупреждение.

Прожив так долго почти без контакта с людьми, животные на Лестнице Иакова наверняка остро реагируют на внезапное появление двуногих гостей.

Уверенная, что судёнышко, мотор которого она слышала раньше, причалило у северного края её владений, а не прошло мимо, Кэти спешит навстречу тому столкновению, какое её ждёт.

В северо-восточном углу острова, в небольшой бухточке, лодку вытащили из воды на песок. Гоночная лодка с подвесным мотором. Мотор поднят и закреплён. Похоже, это одна из тех лодок, целая флотилия которых вчера вечером прочёсывала воду возле Рингрока.

На сыром песке следы двух мужчин дугой тянутся от вытащенной на берег лодки к лестнице, что ведёт к гроту. На этот раз сомнений нет: нарушители вторглись на её территорию.

За десятилетия, что Джо Смит жил здесь, он затеял строительный проект с куда большим замахом, чем бунгало, в котором теперь живёт Кэти. Почти сорок лет он трудился — и сам не знал, что именно создаёт. Даже когда ему казалось, что работа завершена, он не понимал, есть ли в ней ценность помимо того, что она наполняла его жизнь целью и не давала слишком долго всматриваться в самые тёмные воспоминания.

Смит подробно описывал процесс строительства в дневниках, которые Таннер Уолш сохранил и которые оказались куда интереснее аудиозаписей самого писателя-неудачника.

Размышления ветерана открывают Кэти родственную душу. В стремительном переходе от фермерского мальчишки к воину осознание человеческой способности к злу испарило его невинность — ту, которую он отчаянно хотел вернуть, хоть и понимал: потеряв её однажды, уже не вернёшь никогда. Когда мир оказался хаотичным, а его смысл — скрытым и недостижимым, он попытался построить свой собственный смысл — камень за камнем, кирпич за кирпичом.

Этот конец острова — бастион пластового известняка. Своими навыками резчика по камню и каменщика Смит превратил участок крутого обрыва шириной в шесть футов в двадцать четыре ступени, поднимающиеся на мыс.

Согретая тихо кипящим возмущением, Кэти поднимается по лестнице. Наверху узкая кирпичная дорожка, созданная Смитом и изъеденная временем и погодой, ведёт футов тридцать через полосу редкой жёсткой травы. Дальше она спускается к устью природного грота, который измученный ветеран десятилетиями формовал, стараясь превратить его в чудо.

Вход в грот находится в центре изогнутого двенадцатифутового утёса, образующего заднюю стенку полукруглой впадины в земле. Первоначально попасть в пещеру можно было через неровную пасть, над которой нависали лозы.

Джо Смит привёл её в порядок, оформив проём обрамлением шириной в шестнадцать футов и высотой в десять, а также глубоким преддверием с цилиндрическим сводом; всё это — из матового фактурного кирпича бургундского цвета по бетонным блокам. Будь кладка уложена в обычную перевязку, это могло бы выглядеть как вход в железнодорожный тоннель. Но одержимый каменщик добился узоров, каких Кэти прежде не видела: волн и завитков, которые, кажется, не могли бы быть прочными — и всё же, очевидно, были.

Из-за этого поразительный вход в грот наводит на мысль, будто за этим порталом может скрываться священный зал мистического ордена монахов или рыцарей. Что-то волшебное и странное.

Создавая это — и удивительную работу в самом гроте, — Смит время от времени пользовался помощью глухонемого мастера по имени Джуд Макаби. В особенно трудные периоды проекта молчаливый человек с материка жил на острове неделями. Судя по всему, Джуд был единственным другом Джо Смита. Джо не произнёс Джуду ни единого слова — и Джуд не произнёс ни единого слова Джо, — но между ними существовала глубокая дружба.

Для Джо тишина была защитой от всё более громкого безумия мира. Для Джуда тишина была тем, что ему даровала судьба.

Кэти шагнула под арку, в преддверие. Прислушалась. Голоса мягкие, и эхо ещё мягче, и слова не несут больше смысла, чем подземные сквозняки, шепчущие из глоток древнего камня внизу, — откуда они берутся, неизвестно.

Грот кажется тёмным, как закрытый гроб, но это не означает, что вторженцы не пользуются фонариками. Если главную пещеру уподобить театру, то там есть ложи и закулисье, откуда почти не выбивается свет; если уподобить собору — там есть ризницы и апсидальные капеллы и крещальни, которые вторженцы могут обследовать.

Не имея фонарика, не предвидев, что придётся лезть в пещеру, предпочитая столкновение при дневном свете, Кэти кричит в пустоту — и её голос отдаётся хором требований.

— Вы нарушаете границы частной собственности. Выходите оттуда и представьтесь.

Она отступает из преддверия, отходит футов на пятнадцать от входной арки и заправляет правую полу спортивного пиджака за рукоять пистолета в кобуре, чтобы они увидели, что она вооружена, и поняли: отвечать следует с уважением.

Через несколько минут появляются двое мужчин. Они высокие, подтянутые — само воплощение потенциальной энергии; из тех, кто способен в одно мгновение перейти в действие и действовать с убийственной решимостью. Их чёрные ботинки, чёрные брюки и чёрные трикотажные кофты с круглым вырезом — форма без каких-либо опознавательных знаков.

На них поясные ремни с кобурами. Кроме того, они несут AR-15, на которых установлены фонари, выставленные вдоль стволов. Винтовки висят у них за плечами на ремнях.

Одному на вид лет сорок с небольшим; волосы с проседью, глаза стальные серые, как ножи для разделки китов. Второй моложе — лицо слишком миловидное, взгляд слишком мягкий для его профессии.

Старший улыбается — и эта улыбка кажется Кэти тревожной.

Небо почти ясное, утреннее солнце уже показалось. Последние змеистые полосы тумана медленно извиваются по земле.

Едва Кэти просит, оба мужчины сразу предъявляют ламинированные удостоверения с голографической фотографией. Старшего зовут Роберт Зенон. Младшего — Хэмптон Райс. Оба из Агентства внутренней безопасности.

— ISA? — говорит Кэти. — Никогда о таком не слышала.

— Тем не менее, — уверяет её Зенон, — оно существует.

Имя её они не спрашивают. Очевидно, они и так знают, кто она.

— Что вы здесь делаете?

— Ищем кое-кого, — говорит Зенон.

— Кого?

— Секретно.

— Вы из Рингрока.

Зенон пожимает плечами.

— Что там происходит?

Он ничего не отвечает, лишь выдерживает её взгляд.

— Если кто-то перебрался оттуда сюда, мне грозит опасность?

Зенон бросает взгляд на кобуру с Glock.

— Зависит от того, как быстро и точно вы обращаетесь с этой штукой.

Она хмурится. Кажется, это глупость — или что-то похуже.

— Это угроза?

— Никакой истерики не надо, — говорит он. — Это всего лишь наблюдение. Мы здесь, чтобы обеспечить вашу безопасность.

Снова эта улыбка. Надменность и презрение раздражают Кэти.

— Это мой остров. По какому праву…

— По праву этого ордера на обыск.

Он достаёт сложенный документ из кармана, встряхивает, разворачивает и протягивает ей.

На первый взгляд он выглядит настоящим. Ей не хочется его читать, потому что тогда придётся отвести глаза от этих людей.

— Почему вы не пришли в дом, чтобы предъявить это?

— Мы не хотели зря вас тревожить. Нам нужно лишь осмотреть пещеру — и мы уйдём.

— Только грот? — недоумевает она. — Почему тот, кого вы ищете, не мог оказаться где угодно?

— Остальная часть вашего острова уже прочёсана.

Она задумывается.

— Дроны. Но это было прошлой ночью. С тех пор он мог выйти из грота и…

— Сегодня утром у нас другое, более мощное вооружение, на большей высоте. Второй поиск завершился несколько минут назад.

Кэти поднимает глаза к небу.

— Это безумие.

— То, что нам нужно, либо в пещере, либо нет. Просто вернитесь в дом и оставьте это нам. Вот и всё, что от вас требуется. Небольшое неудобство. Но это необходимо. И нужно это прямо сейчас.

Она смотрит на младшего.

— Вы хоть когда-нибудь разговариваете?

— О да. Просто не так много, как вы.

Если у Зенона это хотя бы похоже на улыбку, то у второго — скорее ухмылка. От этой наглости его мальчишеское лицо делается мягким, как испорченный фрукт.

Их наглость её не удивляет. С подобными она уже сталкивалась — почти три года назад. Тогда, правда, эта новая волна фашистов хотя бы немного старалась притворяться чем-то иным, не тем, чем была на самом деле. Теперь же, похоже, в этой истории они решили, что их время пришло: можно поступать как вздумается и не думать об ответной реакции.

Лестница Иакова — её последний редут. Она не может рисковать тем, что у неё его отнимут. Если она позволит им обыскать грот, возможно, они уйдут — как сказал Зенон. Ей нужно только, чтобы они убрались.

Несмотря на события вчерашнего дня и сегодняшнего утра, покой острова можно вернуть. Она сможет жить так, как ей хочется, как ей нужно. Она сможет выполнить Обещание. Она должна верить, что это правда, потому что больше у неё ничего нет.

Возвращаясь от грота — с севера на юг по Лестнице Иакова, — Кэти позволяет себе тлеть медленным гневом, который так и не разгорается дальше простого раздражения. Жизнь научила её: ум устаёт, а дух мрачнеет, если тратить силы и время на раздувание злости — когда причина ярости либо человек, на которого никак не повлиять, что бы ты ни делал, либо злокачественная сила в обществе, которая, если её тронуть, накроет тебя и растворит в метастатическом безумии. Терпение, ровность и надежда полезнее злости; поэтому, вопреки свидетельствам обратного, она всё ещё верит, что мир сотворён с замыслом — и замысел этот не в торжестве зла.

Снова и снова по пути от грота к бунгало она останавливается, охваченная интуитивным ощущением: её остров изменился. Скальные выступы, остававшиеся одинаковыми сотни лет, будто бы в неуловимой манере были заново вылеплены. Подлесок, деревья, то, как солнечный свет струится сквозь ветви и кроны, — всё не совсем такое, каким было в это же время вчера. И хотя перемены не разительны, они глубоки и ужасны.

Она воображает: так, наверное, чувствует себя человек, если уедет в отпуск на месяц, а по возвращении обнаружит тонкие признаки — но никаких прямых доказательств — того, что в его отсутствие здесь жил незваный гость.

Конечно, это всего лишь реакция на то, что её драгоценное одиночество было нарушено агентами ISA и тем, кого бы они ни искали. Скалы и деревья не изменились, не изменилась тропа, по которой она идёт, не изменился и дом из местного камня, который уже виднеется за последними вечнозелёными.

И всё же… Ощущение неправильности покалывает, словно под череп каким-то образом забилась колючка.

Когда тропа выходит из леса и Кэти ступает на луг позади дома, она слышит чаек. Высокое, тонкое ки-и-ил их полётных криков. Взвизги и короткие, возбуждённые вскрики тех, кто на земле и в безумии кормёжки.

На верхней площадке бетонной лестницы она смотрит вниз, на пляж и мелководье, где, пожалуй, с десяток кольцеклювых чаек обжираются дохлой рыбой, которую за ночь вынесло на берег. Другие носятся над головой — белые воздушные змеи, а чёрные кончики крыльев кажутся острыми, как осколки кремня.

Скоро птицы оставят от рыбы лишь силуэты из хрупких костей, которые мягкие озёрные приливы унесут, разберут по частям и растворят.

Внимание Кэти уходит дальше пляжа — к лодочному сараю, к причалу, который тянется вдоль его стены и ещё футов на пятнадцать уходит в воду. На конце этого пирса сидит что-то маленькое и пушистое, спиной к ней. Оно поворачивает голову, будто чувствует на себе взгляд, — и она понимает, что это лис.

Никогда прежде она не видела лиса у лодочного сарая — хотя это не значит, что они не рыскали там по ночам, когда голодны и охотятся.

Лисы едят падаль, а ещё бросаются на птиц, чтобы взять их врасплох. Но этот экземпляр, по какой-то причине, ни к одной из этих лакомых целей интереса не проявляет.

Когда лис снова поворачивает голову и смотрит на озеро, контраст между шумной, разнузданной птичьей стаей и созерцательным зверем на конце пирса усиливает ощущение Кэти: её маленький мир, обёрнутый водой, чуть-чуть сбился с курса, словно лодка, которая лениво рыщет при одном лишь предчувствии надвигающегося шторма.

Она спускается по лестнице к берегу, а потом поднимается по ступеням на причал. Держась ближе к перилам, чтобы дать лису возможность проскочить мимо неё, если он решит бежать, она медленно подходит.

Когда остаётся футов двадцать, она уже наверняка знает: это Майкл Дж.

Она в десяти футах от него, когда он снова поворачивает голову и смотрит на неё. Она не решается подойти ближе, чтобы не напугать. Шерсть у него рыжеватая, в чёрную и серую крапинку, а на горле — белая манишка; белая шерсть выстилает его всегда настороженные, торчком поставленные уши.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

После долгого пристального взгляда он ложится, вытянув передние лапы, подняв голову, и глядит под самой нижней горизонтальной перекладиной перил — туда, к озеру. К Рингроку.

Кэти видела, как лисы резвятся в игре и как подкрадываются к добыче. Видела, как они вынюхивают лесные тропы и луга, читая новости дня. Но никогда она не видела, чтобы лис медитировал — а именно этим, кажется, и занят Майкл Дж.

Когда сытые чайки заканчивают пир и улетают, оставляя обглоданные кости и лишённые глаз черепки лежать, словно предзнаменования неизбежной смерти озера, Кэти замечает: лис дрожит. По бокам у него пробегают судороги.

Ощущение неправильности, тянущееся с грота, теперь усиливается. Присмотревшись к лису, она начинает гадать: не потому ли он пришёл на конец пирса, что хочет отодвинуться как можно дальше от суши за его спиной. Он выглядит так, словно, будь возможность, он сбежал бы с острова.

Она смотрит в небо. Вспоминает дроны. Думает о «более мощном вооружении, на большей высоте». За многие мили над землёй спутник наблюдения может просканировать Лестницу Иакова; аналитическая программа способна отличить тепловую сигнатуру кролика от сигнатуры лисы — или человека.

Любой, кто прячется в гроте, защищён от сканирования — дроном или спутником. Но тогда и тот, кто в доме или лодочном сарае, тоже так же вне обнаружения. И всё же Зенон и Райс не настаивали на обыске этих строений.

Почему? Ведь, насколько им известно, она могла дать приют заключённому, шпиону или любому другому врагу государства, сбежавшему из Рингрока. Они должны были захотеть заглянуть в постройки — даже если те заперты с тех пор, до вчерашней суматохи в Рингроке. Более того, если кто-то извне украл секреты или кто-то изнутри предал проект в Рингроке, Зенон и Райс должны были настоять на допросе Кэти, чтобы понять, на чьей она стороне.

Неправильность, которую она ощущает, связана не только с неуловимой переменой в самой природе Лестницы Иакова, но и с необъяснимым отказом двух мужчин у грота следовать давно установленным, логичным процедурам поиска беглеца.

Их поведение подсказывает: подозревать её им не за что, а значит, беглеца, которому она могла бы дать убежище, просто нет. Они не ищут сбежавшего заключённого, шпиона или предателя. Они ищут нечто — не человека.

Лис встаёт, меняет позу, садится на задние лапы; великолепный хвост распускается за ним цветком. Он на миг встречается взглядом с Кэти — и кладёт подбородок на нижнюю горизонтальную перекладину перил. Его внимание переключилось с Рингрока на Оук-Хейвен. Неровные судороги дрожью пробегают по бокам. По его виду, в нём одновременно и тоска по острову, до которого ему не добраться, — и страх.

— Что ты знаешь такого, чего не знаю я? — говорит Кэти.

Лис не отвечает.

Их офисы занимают четыре верхних этажа высотки — царство сияющего мрамора, отполированного красного дерева и потрясающих городских панорам, которые подтверждают власть тех, кто работает здесь.

Репутация Линдмана — репутация бойца. Он — и фирма, которая носит его имя первым из четырёх, — одинаково почитаемы и вызывают зависть не только у тех, кто работает на него и вместе с ним, но и у целых легионов юристов этой страны, которые делают закон тем, чем он стал, и, больше чем представители любой другой профессии, формируют будущее Америки. Он бесстрашно вставал против самых богатых корпораций и проламывал их, казалось бы, непроницаемые обороны. От имени женщины, пережившей сексуальное насилие, он подал в суд на человека с состоянием в сорок миллиардов долларов, на олигарха, которого считали неприкасаемым, — и добился мирового на четыреста миллионов. Он свалил сенатора и губернатора и, благодаря работе pro bono, возможно, внёс значительный вклад во внезапное падение президента.

Линдману шестьдесят восемь; он плотный, массивный мужчина — но по всему видно, что в форме. Когда секретарь провожает Кэти в ультрасовременный кабинет адвоката с его контрастной выставкой древних терракотовых фигур лошадей времён династий Сун и Тан, Линдман вскакивает из кресла, как двадцатилетний. Он обходит стол, быстро подходит к ней, берёт протянутую руку в обе свои и выражает сочувствие с такой грацией и рыцарственностью, какие позднейшие поколения почти утратили.

В этом огромном гнезде есть две зоны для приёма клиентов. В первой — два дивана и два кресла. Вторая куда меньше: четыре кресла у стены окон, которые открывают панораму — от пола до потолка — на более низкие здания мегаполиса и дальше, к далёкому морю.

Столкнувшись с таким видом, человек с тяжёлой акрофобией мог бы лечь ничком на пол, охваченный парализующей паникой. Адвокат проводит Кэти к креслам ближе всего к стеклянной стене; они садятся друг напротив друга.

Лицо у Линдмана широкое, нестандартно красивое; морщины на нём говорят скорее об опыте, чем о возрасте. Голубые глаза необычайно ясные. Прямота его взгляда даёт понять: каждое её слово для него важно, — и Кэти кажется, что перед ней искреннее сочувствие, а не навязанная жалость.

Он тщательно ознакомился с её испытанием, но хочет услышать всё от неё — подробно. Она выговаривается с большим чувством, чем собиралась, но без слёз.

Когда она заканчивает, он просит прощения за резкие вопросы, которые обязан задать. Что она хочет? Ей нужны деньги в качестве компенсации? Если деньги — то сколько?

— Мне нужна справедливость, — говорит она, — но мне её не дадут. Я хочу, чтобы виновных судили, но они выше закона. Значит, да: единственный способ причинить им боль — отнять у них то единственное, что для них действительно важно, — как можно больше их денег.

Он понимающе кивает. Поворачивает голову к виду за окнами. После задумчивой паузы говорит:

— Во время строительства этого здания погибли два отличных парня. Высотники, которые ходят по голому стальному каркасу небоскрёба, закручивают болты, варят, ставят распорки, — порода храбрая. Падение с тридцати или сорока этажей — это долгий полёт, несколько секунд, которые, должно быть, кажутся вечностью.

Он снова смотрит на Кэти.

— Вы понимаете, чем рискуете?

— Судебная тяжба обходится дорого. Я могу проиграть. Я это понимаю. Но им придётся вынести много дурной огласки, общественное презрение.

— Это очень влиятельные люди.

— После всего, что я потеряла, — что мне ещё терять?

Он склоняет голову.

— Вы знаете Эзопа? Басню под названием «Большие и маленькие рыбы»?

— Если и слышала когда-то, не помню.

Он смотрит на свои руки, сложенные на коленях.

— «Рыбак вытащил сеть, которую забросил в море. Сеть была полна самой разной рыбы. Множество маленьких рыбок начали проскакивать сквозь ячейки сети и уходить обратно в глубину. Большая Рыба возмутилась этой несправедливостью, но рыбак остался непреклонен. Всю Большую Рыбу поймали и втащили в лодку, а все маленькие рыбки спаслись».

Когда он снова встречается с ней взглядом, Кэти говорит:

— То есть вы думаете, мы сможем поймать этих людей… вытащить их наверх?

Он качает головой.

— Боюсь, смысл басни не в этом. Эзоп хотел сказать, что именно ничтожность маленьких рыбок и гарантирует им безопасность.

Он делает паузу, давая ей подумать.

— Если вы попытаетесь подать гражданский иск против этих людей, вы сделаете из себя Большую Рыбу.

Кэти выпрямляется в кресле.

— Пусть так. Я их не боюсь.

— Мой лучший совет — быть как можно меньшей рыбкой. Возьмите ваши накопления, наследство, выплаты по двум страховым полисам — и сделайте предложение за тот остров, который вы присматриваете.

Она не сказала ему ни слова ни о своих финансах, ни об острове, который рассматривала как убежище. И всё же он знает.

Опуская руки на подлокотники, он постукивает пальцами правой ладони — выражая нетерпение.

— Если вы найдёте юридическую фирму, настолько наивную, чтобы взяться за ваше дело, я ожидаю, что с вами случится смертельный несчастный случай ещё до того, как вы попадёте в зал суда, — возможно, даже до того, как вы успеете подать иск. Более того: я это гарантирую.

То, что Кэти принимала за сочувствие и доброту, оказывается самодовольным расчётом.

— Вы представляете их?

— Нет. Скажем так: они и я состоим в одном клубе. Они — мои. Вы — никогда.

Он встаёт из кресла, и она тоже.

— Вам кажется, что вы достигли дна. Поверьте мне: вам ещё очень далеко падать. Очень далеко. Вы даже представить не можете, что с вами может случиться при таком долгом падении.

Идеально подстриженный, отполированный мужчина лет тридцати с небольшим, в костюме за четыре тысячи долларов, с ровно половиной дюйма манжет, выглядывающих из-под рукавов пиджака, с золотым Rolex — золотой циферблат, вместо цифр золотые галочки — невозмутимый, как принц этого царства, провожает её к лифту и входит в кабину вместе с ней.

Пока лифт опускается, он говорит:

— Вы знаете басню «Тщеславный волк и лев»?

Какая бы ругань ни сорвалась у неё с языка, на него она не подействует — и лишь унизит её саму.

Он улыбается.

— Бродя у подножия горы на закате, Волк увидел свою собственную тень — увеличенную, сильно вытянутую. Он сказал: «С чего бы мне — такому огромному, почти в акр длиной — хоть каплю бояться Льва? Да меня должны провозгласить царём всех зверей». Пока он произносил эти гордые слова, Лев напал на него и убил.

Её сопровождающий делает паузу — лифт успевает пройти два этажа, — и затем говорит:

— Вы улавливаете смысл?

Кэти молчит.

— Слишком высоко о себе думая, грубо переоценивая свою силу и своё место в мире, Волк сам привёл себя к гибели. Не думайте о себе слишком высоко.

Он провожает её до второго подземного уровня парковки. Остаётся в кабине, пока она выходит.

Он говорит:

— Хорошего дня.

Кэти приносит из дома два протеиновых батончика, бутылку Diet Pepsi и бинокль. Быстро возвращается на ступени, ведущие к берегу, и садится на верхнюю.

Она намерена ждать, пока не увидит, как гоночная лодка с подвесным мотором отправится обратно в Рингрок, увозя Зенона и Райса. Ей нужно знать, когда её остров снова станет только её — и ничьим больше.

Последние чайки улетели.

Майкл Дж. остаётся на пирсе.

В эту среду, ещё задолго до начала летних каникул у большинства, по озеру проходит лишь несколько прогулочных судов. Куда больше — грузовых: одни идут к оживлённым портам на юге, другие — к более дальнему озеру. У каждого типа судна свой голос: одни рычат, другие стонут; одни звучат, как пила по дереву, другие — как мурлыканье. Несколько больших кораблей, проходящих в милях от Лестницы Иакова, кажутся такими же беззвучными, как корабли-призраки.

Кэти съедает батончики, запивает их Pepsi и смотрит, и слушает. Она узнает подвесной мотор гоночной лодки даже издали.

В Рингроке, похоже, тихо. Вдоль берега не патрулируют лодки, и ни один вертолёт не прилетает и не улетает.

Она сидит на ступени уже полчаса, когда вдалеке слышит стрельбу из полуавтоматической винтовки. Треск доносится с севера, возможно — примерно от грота. Одна длинная очередь, затем более короткая; пауза — и после неё серия выстрелов, чуть более редких, чем до этого. В это почти безветренное утро даже на расстоянии в полмили звук AR-15 ни с чем не спутаешь.

Если Зенон и Райс пришли не за человеком, то по чему они стреляли? Или во что пытались стрелять?

В какое-то животное. Заражённое или заражающее.

Если Рингрок — не объект EPA, возможно, он работает под ведомством Центров по контролю и профилактике заболеваний или какого-нибудь другого агентства. Может быть, там учёные занимаются исследованиями усиления функций на экзотических вирусах. CDC нередко косвенно финансировали такую, юридически запрещённую работу в зарубежных лабораториях — и в конце концов это привело к случайной утечке и мировой пандемии. Может быть, они решили: безопаснее проводить такие потенциально катастрофические исследования — законные или нет — на изолированном острове в США, где лабораторные протоколы и охрана контролируются куда лучше… пока не перестают.

Кэти встаёт, лицом к лесу, ожидая новой стрельбы или внезапного появления беглого животного, по которому стреляли, но не попали. В экспериментах часто используют собак. Ещё чаще — обезьян. Иногда даже шимпанзе.

Разъярённый шимпанзе бывает не менее опасен, чем любое животное на планете. Семидесятифунтовый шимпанзе проворен, как кошка, сильнее человека вдвое крупнее себя и способен на кровавое бешенство, с которым не сравнится даже самый безумный человек. Кэти вспоминает новостной сюжет из детства: домашний шимпанзе напал на женщину и меньше чем за минуту откусил ей пальцы, выколол глаза и сорвал лицо с костей. В другом случае взбесившийся шимпанзе ослепил и оторвал гениталии мужчине, который держал его как питомца.

Прошлой ночью по стене её дома мог карабкаться именно шимпанзе — обследовать крышу, проверять колпаки дымоходов.

Вытащив Glock из кобуры и держа его у бедра, она думает, не взять ли свой AR-15. Но она не хочет пропустить Зенона и Райса, если они пройдут на гоночной лодке, пока она в доме. Пистолета должно хватить.

Она остаётся на ногах. Так она быстрее среагирует на любую угрозу. Хотя она ходит взад-вперёд, спиной к лугу и лесу за ним не поворачивается. По сравнению с сушей озеро кажется меньшим источником опасности.

Это рассуждение напоминает ей басню Эзопа под названием «Одноглазая лань». Лань с одним глазом паслась у моря, где ей казалось безопаснее. Единственным глазом она смотрела на сушу, высматривая охотников и львов, а слепой стороной была обращена к морю, откуда, как ей казалось, ничто не могло к ней подойти. Моряки, проплывавшие мимо на лодке, увидели её, наложили стрелы — и застрелили. Наши беды часто приходят оттуда, откуда мы меньше всего ждём.

Сбившись в стаю, на юг беззвучно пролетают канадские гуси — и исчезают так, словно они приснились, а не были на самом деле.

Веджвудово-синее небо чисто и неподвижно, но там, наверху, за оболочкой атмосферы, глаз на орбите мог бы и сейчас держать свой немигающий взгляд на Лестнице Иакова и на Кэти.

Она меряет шагами уже почти полчаса, когда слышит характерный звук подвесного мотора. Она убирает пистолет в кобуру.

Прижав окуляры к глазам, Кэти водит биноклем по усыпанной солнцем воде, выискивая низкий силуэт лодки.

Она ожидает, что та пойдёт вдоль восточного борта острова, держась прямой линии на Рингрок — к югу. Однако спустя минуту или около того, в течение которой подвесной мотор неуклонно звучит всё громче, тон его рычания едва заметно меняется — как это бывает, если гоночная лодка уже не идёт строго на юг, прямо на неё.

Пока знакомый звук медленно угасает, Кэти видит: лодка держит курс точно на восток — так, что она пройдёт к северу от Оук-Хейвена и в конце концов выйдет к материку. От Лестницы Иакова она уже так далеко, что различима лишь как тёмная черта, скользящая в ярком, беспрестанном танце солнечных фей, скачущих по рябящим волнишкам.

Кэти крутит колёсико фокусировки, проясняя картинку. Она подтягивает изображение, пока не остаётся сомнений: это тот самый тип лодки, какую Зенон и Райс вытащили на берег у северного края её острова.

Три тёмные фигуры кажутся тремя мужчинами. Значит, агенты ISA всё-таки пришли сюда за человеком — а не за зверем. Один занимает место на корме, рядом с подвесным мотором — либо Зенон, либо Райс — и держит румпель. Двое сидят бок о бок на передней банке.

Она не может понять, один из двоих на банке ранен и находится в плену — или, возможно, мёртв.

Собственно, они так далеко, что она не в силах различить ни Зенона, ни Райса. Это всего лишь три крошечные фигурки, завуалированные бесконечными солнечными бликами, вспыхивающими на рябящей глади озера.

И всё же она почти не сомневается: удаляющаяся лодка везёт агентов и их добычу. Если пленника увозят на материк, а не в Рингрок, то, вероятно, потому, что ему срочно нужна медицинская помощь, — или потому, что они собираются доставить его в суд и предъявить обвинение в каком бы то ни было преступлении, которое, по их словам, он совершил.

Лодка проходит мимо Оук-Хейвена и продолжает держать курс точно на восток. Она исчезает в дрожащем блеске. Кэти опускает бинокль и прислушивается к мотору — как звук то затихает, то возвращается, — пока не затихает и больше не возвращается.

Лис остаётся на пирсе.

Кэти идёт к дому, неся бинокль, пустую бутылку из-под Diet Pepsi и обёртки от протеиновых батончиков. Выбрасывает мусор и убирает бинокль на место.

Она могла бы провести остаток дня за чтением. Может быть, Диккенса. Может быть, Бальзака. Может быть, Остина.

Могла бы наконец взяться за отражающие поверхности на незаконченной картине. Витрины. Асфальт в лужах после дождя.

Снова выйдя наружу, она смотрит на Рингрок. Потом поворачивает на север и вглядывается в лес — за ним лежит бухточка под гротом.

На её острове тихо. Мир и порядок вернулись. Или иллюзия мира и порядка.

Кэти — не одноглазая лань. Истинное положение дел нельзя просто принять на веру. Его нужно подтверждать — действием и выяснением.

Она берёт свой Tac Light, запирает дверь и отправляется проверить, что лодка, вытащенная на берег, исчезла — и агенты ISA вместе с ней.

Странность, взращённая недавними событиями, и дальше делает эти леса загадочными — хотя раньше они были ей знакомы, как комнаты её маленького дома. Некоторые тени будто движутся сами по себе, не завися ни от чего, что их отбрасывает; местами дневной свет, преломляясь в ветвях, изгибается так, что это противоречит спектральной физике реального мира и делает мгновение похожим на сон. По крайней мере, так кажется.

Единственное, что успокаивает Кэти, — птичий хор: он везде, как и должен быть. Сладкие, высокие, чистые ноты жёлтых певунов. Немузыкальное жужжание и зид-зид-зид северных парул. Краснохвостки, водяные певуны, алые танагры, розовогрудые дубоносы, темноглазые юнко — она знает их названия, изучает их всех и узнаёт их разные голоса.

Возможно, потому что в лодке было трое мужчин и потому что лодки в классических картинах часто появляются как символы судьбы, ей невольно приходят в голову ещё три имени. Лупо. Хамал. Паркер. Те трое мужчин, три орудия демонической судьбы, которые украли у неё прежнюю жизнь — и которую ей уже никогда не вернуть.

Пока она идёт по следу среди деревьев, эти лица снова и снова проходят у неё перед глазами. После того кошмара она одержимо разглядывала фотографии Лупо, Хамала и Паркера. Каждая мельчайшая черта их лиц навеки выжжена в её памяти — словно она написала их портреты в своей фирменной манере.

Какое-то время она фантазировала: следить за ними по одному, ждать удобного мгновения и пристрелить насмерть. Это был единственный период в её жизни, когда ею полностью владела ярость. В те тёмные недели она окончательно поняла: там, где справедливости не существует, гнев не способен её сотворить. Трагедию, за которую она хотела отомстить, увенчала другая трагедия — и после неё ей уже нужна была не месть, а только убежище.

Тропа теперь спускается, выходит к берегу и огибает северо-восточный угол Лестницы Иакова — к бухточке, где лодка стояла на песке, когда она приходила сюда в прошлый раз.

Её нет. Песок глубоко изрезан там, где они волокли судёнышко обратно в воду.

Эта находка немного успокаивает её, но облегчение не полное. Стреляли. Скорее всего, пролилась кровь. Много ли она сможет выяснить по тем уликам, что остались после столкновения, — неизвестно. Но это её остров, и какие бы факты она ни сумела выудить, осмотрев грот — где, возможно, началось насилие, — они могут оказаться необходимыми, чтобы вернуть ей душевный покой.

Она поднимается по двадцати четырём ступеням к кирпичной дорожке, которая пересекает участок редкой, жухлой травы и ведёт вниз — к искусно оформленному входу в грот. Пройдя по тропе всего две ступени, она останавливается.

Сегодня — как никогда — это место напоминает Кэти мавзолей. Причудливые узоры кирпичной кладки на стене выглядят как завитки рун или иероглифов, которые любому, кто хочет войти, стоило бы сперва расшифровать. Тьма в открытом преддверии и дальше кажется такой плотной, будто у неё есть вещество, — будто даже Tac Light её не пробьёт. Арочный вход похож на проход в средневековый замок, где в любой миг может с грохотом рухнуть подъёмная решётка, отрезая путь — внутрь или наружу.

Она знает: никакой решётки там нет, Tac Light рассечёт темноту, а кладка доброго Джо Смита — всего лишь проявление его творческой жилки. Зловещее впечатление, которое производит грот, — просто следствие встречи с Зеноном и Райсом.

А может, это предвестие, дурное предчувствие. Она не из тех, кто верит в предзнаменования, приметы, сверхъестественные знаки. Но в интуицию она верит. Возможно, именно интуицию она и чувствует сейчас — сильнее, чем когда-либо.

Она не робкого десятка. И уж точно не трусиха. Она уже потеряла всё, потеряла больше, чем жизнь. Если за ней придёт Смерть, это будет похоже на вторую смерть — а значит, и бояться меньше. Но легко она не умрёт, не тогда, когда ей ещё нужно сдержать Обещание.

Смущённая собственной тревогой, она отступает к верхней площадке двадцати четырёх ступеней и замирает там.

Внизу ждёт пляж. Там, где суша встречается с водой, рельеф становится резким. Берег не уходит в озеро плавным уклоном. В десяти футах от уреза дно обрывается до глубины сорока-пятидесяти футов, а чуть дальше становится ещё глубже.

Будь она здесь часом позже, когда утреннее солнце поднимется к полуденному зениту, озеро стало бы зеркалом — и она не увидела бы того, что видит сейчас. Не завези сюда десятилетия назад зебровых мидий, вода была бы замутнена водорослями. С этой высоты кристально прозрачная толща воды открывает то, чего она не могла бы разглядеть с пляжа. Затонувшая лодка. Та самая гоночная лодка с подвесным мотором, на которой прибыли агенты ISA. Она видит судно отчётливо, от носа до кормы — поперечную банку, двигатель.

Должно быть, они либо прорубили дыру в днище, прежде чем столкнуть лодку на воду, либо утяжелили её камнями.

Трое мужчин, которых она видела — как лодка, тарахтя мотором, прошла мимо Оук-Хейвена к материку, — были не теми, кем она их сочла. Они вышли не с Лестницы Иакова, а с более северных островов архипелага.

Роберт Зенон и Хэмптон Райс всё ещё на её острове. И пока что они не хотят, чтобы она об этом знала.

Солнечный свет косо преломляется сквозь водяную линзу, пока рыбы и их тени скользят над катером, лежащим на глубине семи морских саженей.

Кэти не по себе возвращаться на южную оконечность Лестницы Иакова — и по прямой тропе, и по извилистой: обе идут через лес. Слишком много подлеска. Слишком много теней. Слишком много мест, где кто-то мог бы затаиться и поджидать её.

Хотя Зенон и Райс знают, что она вооружена, они не из тех, кто прячется в кустах в слабой надежде застать её врасплох. Они профессионалы, тяжело вооружённые, уверенные в себе до высокомерия. Если они придут за ней, то, скорее всего, пойдут дерзко и напористо.

Если они ещё способны прийти за ней. Если они вообще ещё существуют.

Агенты ISA могли погибнуть — и тогда вскоре её может начать выслеживать кто-то другой.

Увидев затонувший катер, она сперва решила, что его потопили Зенон и Райс. Теперь она понимает: не меньше — а то и больше — смысла в предположении, что тот, кого они искали, убил их и пустил ко дну их судно. В отличие от агентов ISA, этому неизвестному человеку, возможно, незачем покидать Лестницу Иакова; возможно, он намерен прятаться здесь — по крайней мере какое-то время.

Если Зенон и Райс мертвы в гроте, их убийцей мог быть иностранный агент или разоблачитель, который в конце концов собирается рассказать правду о Рингроке, — или кто-то ещё, чьих целей она пока не в силах вообразить.

Возможно, он — её естественный союзник. Что бы ни происходило на Рингроке, это, похоже, опасно, если не безрассудно; возможно, даже порочно. Разоблачителю, который ведёт крестовый поход, чтобы вывести правду на свет, незачем причинять ей вред.

Однако опыт научил её, что союзники в правом деле редки в мире корысти. Жди обмана. Недоверие — необходимое условие выживания.

Позади неё грот, вероятно, хранит ответы о судьбе Зенона и Райса — ответы, которые лишь породят новые вопросы. Она не настолько глупа, чтобы входить туда, не понимая, что это: кроличья нора или львиное логово.

Она достаёт пистолет и спускается по известняковым ступеням к бухточке. Примерно треть восточного склона острова — отвесная каменная стена высотой от десяти до шестнадцати футов; на этом участке нет берега, по которому можно было бы пройти пешком. Ей приходится идти более длинным путём: обогнуть северную оконечность Лестницы Иакова и двигаться вдоль западного берега, где тоже хватает коварной опоры под ногами.

Поскольку ей нужно быть осторожной — чтобы уклониться от засады и не получить травму при падении, — путь, скорее всего, займёт сорок пять минут. Следуя дуге маленькой бухточки и огибая северо-западный мыс, Кэти думает о том, что ждёт её на южной оконечности острова.

Во времена, предшествовавшие Лестнице Иакова, когда горе и гнев были всепоглощающими, когда окружной прокурор, судья и мэр подводили её, когда бессильное сочувствие полиции не приносило утешения, когда фантазии о мести казались реалистичными планами, которые она могла успешно осуществить, Кэти одержима не только фотографиями Лупо, Хамала и Паркера, но и тремя файлами, в которых была собрана с таким трудом добытая информация об их прошлом.

Когда Лупо исполнилось одиннадцать, он нашел банду. В течение следующих пяти лет его трижды обвиняли в незаконном обороте наркотиков, что означает, что он не продаёт их, а служит посредником между картелями, которые импортируют товар, и теми, кто продаёт его на улицах. Дважды его направляли на реабилитационную терапию, а в третий раз он провёл четыре месяца в колонии для несовершеннолетних. Он бросил школу, когда ему исполнилось шестнадцать. В том же году он стал одним из девяти мальчиков в возрасте до восемнадцати лет, которым, став взрослыми, были предъявлены обвинения в групповом изнасиловании двенадцатилетней девочки. Обвинения снимаются, когда жертва совершает самоубийство, а ключевые улики по делу признаются недостоверными, что делает маловероятным вынесение обвинительного приговора. В девятнадцать лет, когда он становится подозреваемым в избиении священника, получившего серьёзное повреждение мозга, его жизненный путь пересекается с жизненным путём Кэти. В то время ей было тридцать три.

Кэти в пути — мысли бегут впереди ног, пока она пробирается по каменистому берегу, рассечённому трещинами и вечно осыпающемуся. Веками, в самые суровые зимы, течения приносили к западному боку острова льдины; они с грохотом налетали одна на другую, и их тяжесть и острые кромки оставляли следы своей работы даже после того, как лёд таял. Этот естественный полигон препятствий полон мест, где любой, кто слишком торопится, наверняка подвернёт лодыжку и надорвёт сухожилие — а то и сломает кость.

Ей хочется добраться до дома настолько быстро, насколько позволяет этот путь, но она не хочет прийти туда без плана, который сможет немедленно привести в действие. Правильного плана. Самого умного плана.

Первый порыв — затаиться и держать оборону. Это её собственность. Агентство внутренней безопасности и те дураки, которые, похоже, изо всех сил стремятся приблизить какой-то апокалипсис на Рингроке, не имеют права находиться на Лестнице Иакова. Если Конституция всё ещё что-то значит.

Конечно, возможно, она уже не значит ни черта. Кэти сознательно избегала новостей больше двух лет. За такой срок многое может измениться, когда страна катится к гибели.

Есть Конституция или нет, если на её земле её жизни угрожают, она имеет право защищаться, вплоть до смертельной силы. Но — против правительственных агентов, у которых действительно законная миссия? Она знает, чем это кончится. Примерно тем же, чем кончится и в случае, если их миссия не законна.

Чтобы занять позицию, которая может потребовать отвечать насилием на насилие, ей нужно точно понимать, что происходит, кто здесь все действующие лица — как отличить хороших парней от плохих — и каковы ставки. А она не понимает ровным счётом ничего.

Её коробит сама мысль о бегстве перед лицом провокации. Ей дорога её самостоятельность. Это и есть она.

Если она уберётся на материк, ей придётся идти к шерифу округа и сообщать о нарушителях, выстрелах, возможном убийстве.

И что дальше? Федеральная власть выше местной. Право собственности легко гнётся, когда речь идёт о национальной безопасности.

Её не пустят на собственную землю, пока власти не сделают здесь всё, ради чего явились, и не сотрут все следы того, что именно они сделали. Когда она вернётся, Лестница Иакова, возможно, уже никогда не будет для неё прежней — местом тихого уединения, где спокойно, где она чувствует себя в безопасности, где может выполнить Обещание.

Когда она проходит чуть больше половины пути до бунгало, короткая очередь выстрелов сотрясает день.

Она замирает, разворачивается к стене сосен, прислушивается, ждёт. Треск был таким коротким, что она не может даже предположить, где на острове стреляли.

Проходит минута, другая. Больше выстрелов нет — и она снова в движении.

Как ей ни неприятно это признавать, она не может остаться здесь, не может быть уверенной, что поступает умно, что поступает правильно, пока не знает — кто, что и зачем.

Ей нужно дойти до дома, взять чековую книжку, достать маленький рюкзак, набитый стодолларовыми купюрами, спрятанный в кладовке, и отступить на материк.

Когда правильное кажется неправильным с семи сторон, оно всё равно остаётся правильным — и именно готовность сделать его отделяет быстрых от мёртвых.

Вспомнив одноглазую лань, она идёт осторожно, всматриваясь в тени между деревьями, тесно стоящими вдоль низкого обрыва над берегом, но оставаясь настороже и из-за проходящих мимо судов, которых мало и которые держатся на расстоянии.

Она достигает юго-западного угла острова и продолжает путь на восток. Из песчаной почвы пробивается прибрежная трава, под ногами уже не так коварно. Она ускоряется, беря Glock обеими руками.

Бунгало показывается впереди — выше и слева от неё, отступив от обрыва. Когда она огибает юго-восточный угол, мягкий песчаный пляж переходит в гальку.

Впереди — лодочный сарай и пирс. Она делает всего несколько шагов, прежде чем замечает, что дверь лодочного сарая распахнута.

Если он хочет её смерти — значит, она умрёт. Кто бы ни был там — Зенон или Райс, Зенон и Райс или кто-то, кого она никогда не видела, какой-нибудь тип, который, возможно, уже убил Зенона и Райса, — он вооружён AR-15 и, вероятно, проходил снайперскую подготовку. Кэти может метнуться от одного жалкого клочка укрытия к другому, пробежать пригнувшись, проползти на животе — и всё это не будет иметь значения. С высоты, с крыши дома, откуда бы он ни стрелял, он сможет взять её на прицел, вести и одним выстрелом разнести ей голову, будто мягкую дыню. С патроном .300 Win Mag снайпер способен сделать смертоносный выстрел с тысячи ярдов, даже с полутора тысяч; в данном же случае, хотя у него, скорее всего, не снайперская винтовка, а всего лишь AR-15, расстояние от ствола до цели всё равно что выстрел в упор.

Она торопится по ложу из вылизанной водой гальки и рыбьих скелетов, которые хрустят под подошвами, словно прядёное стекло, поднимается по ступеням на пирс и идёт по доскам к двери лодочного сарая.

Не нужно анализа Шерлока Холмса, чтобы понять: замок выбили очередью из винтовки, и именно этот короткий дробный треск она слышала, когда была уже на середине пути вдоль западного берега острова.

Помедлив, она переступает порог и щёлкает выключателем. Двадцатифутовый деревянный каютный катер стоит там, где она его оставила, закреплённый швартовами носом к ней, всё ещё на воде.

Наверху она одна. Внизу, у места стоянки, тоже никого — и, похоже, на борту катера тоже. С виду всё в порядке.

Если не считать… если не считать того, что стрелок выбил замок не затем, чтобы просто зайти, оглядеться и удовлетворить любопытство.

Спускаясь по трапу, Кэти видит проблему ещё до того, как подходит к судну. Грудную клетку словно сжимает — или сердце раздувается: в груди возникает стеснение, признак душевного, а не телесного, неблагополучия, — и на миг, лишь на миг, у неё подгибаются колени. Можно хоть сейчас повернуть назад. Нет смысла идти дальше — ни единого, кроме отказа верить собственным глазам. И всё же она продолжает идти.

Всегда двигайся, бывало, говорил Ави. Судьбы — первоклассные стрелки, а лёгкая мишень — тот, кто стоит на месте.

Кэти протискивается между закреплёнными концами, садится на планширь, перебрасывает ноги на борт и встаёт на кормовой палубе, позади каюты. От скега и винта до поворотного кронштейна гребной вал по-прежнему крепко зажат на транце. Двигатель снят.

У этого небольшого катера каюта без задней стенки. Ей не нужно заходить внутрь, чтобы понять: двигатель оставили не там. Его нет ни где-то ещё в лодочном сарае, ни вообще там, где она с какой бы то ни было вероятностью сумеет его найти.

Кто-то собирается покинуть остров на её лодке — тогда, когда сам захочет. Он. Или они. А пока что ей не дают сбежать.

Она сходит с катера и замирает у места стоянки, лихорадочно перебирая мысли.

Конические светильники на цепях освещают верхний ярус и бросают на чёрную воду зыбкие отблески, похожие на светящихся рыб, хотя между сваями и под настилом живут тени. Здесь пахнет озером, мокрым бетоном, креозотом и сырой тиковой доской. Вода тихо булькает и журчит, словно в каждом углу невидимые псы лакают из своих мисок, трап поскрипывает от едва ощутимого движения стоянки, а под стропилами птица — в этот час, конечно, сова — встряхивает крыльями, устраиваясь на балке поудобнее.

Всё это знакомо до мелочей — и когда-то успокаивало, — но теперь она всё отчётливее ощущает здесь какую-то новую жуть. Агенты ISA, национальная безопасность и шпионские киношные интриги не объясняют того, что происходит на Лестнице Иакова. И интуиция, и здравый смысл подсказывают ей: скрытая правда глубоко странна, и беда, в которую она, как ей кажется, попала, куда менее страшна, чем беда, в которой она по-настоящему оказалась.

Кэти по-прежнему чувствует себя мишенью, пока поднимается от берега по лестнице, пересекает двор и останавливается у двери дома.

Здесь замок не разнесли выстрелами. Она отпирает ключом, входит в прихожую и закрывает за собой дверь. Прислушивается.

То, что замок был заперт, ещё не значит, что в дом не проникали.

Она умеет зачищать дом и убеждаться, что в нём безопасно. Двигаться, прижавшись спиной к стене. Glock — в обеих руках. Никогда не заглядывать в комнату. Тот, кто заглядывает, получает пулю в лицо. Вести стволом, низко, через порог. Быстро очистить дверной проём — и снова прижаться к стене. Шкафы — та ещё дрянь, но их тоже надо проверять.

Она зачищает четыре комнаты и ванную. Остался только подвал. Чердака, куда можно попасть, в доме нет.

Снаружи ничто не выдаёт, что у бунгало есть подвал. Любой незваный гость, обыскивающий дом, не найдёт никаких следов двери в то нижнее царство.

Джо Смит устроил в спальне обычную, на виду, дверцу в подвал. Работая в одиночку, Кэти выстроила перед прежней стеной новую, образовав три кладовки — каждая со своей дверью. Левая и правая меньше третьей, и там висит одежда. Средняя дверь ведёт в пространство шириной десять футов; в центре — полки от пола до потолка, шириной в три фута, на них — обувь и прочие вещи. Вход в подвал спрятан за этими полками: если отжать скрытый рычаг, защёлка отпускает, и стеллаж можно откатить в сторону, открыв ступени вниз.

Остров — её убежище, дом — её приют, подвал — её последний оплот.

Она освобождает защёлку на стеллажах, отодвигает их и ступает на площадку. Щёлкает выключателем.

Нарастающая тишина кажется зловещей, но она спускается. Оставить поиск незавершённым — всё равно что не искать вовсе.

Она не знает, для чего Джо Смит пользовался подвалом, но Таннер Уолш набил его тем, что называл «литературными архивами», — каждым клочком бумаги, который когда-либо породил: включая множество черновиков рукописей, письма, дневники, погашенные чеки, списки покупок и стопы стихов, от которых хочется съёжиться, — а также запасом отборного шотландского виски, которого ему хватило бы на двадцать лет, если бы страна вдруг снова ввела сухой закон.

Теперь этот последний оплот состоит из двух длинных рядов полок высотой восемь футов, которые Кэти собрала из комплектов, доставленных с материка «Хокенберри Марин Сервисиз». Полки заставлены десятками трёхгаллонных герметично запечатанных банок с сублимированной едой, тысячей двухсот бутылок воды в термоусадочных упаковках по сорок штук, тысячей свечей и прочими базовыми запасами, необходимыми, чтобы пережить двухлетнюю пандемию хуже Covid-19, коллапс электросети или любой другой кризис, который мог бы надолго лишить её возможности что-либо получать с материка.

Петляя по трём проходам между рядами, она то считает свои приготовления чрезмерными, то — недостаточными. Чрезмерными, потому что она живёт здесь больше двух лет, а мир по ту сторону воды ещё не развалился. Недостаточными, потому что нынешнее вторжение доказало: Лестница Иакова — менее надёжное убежище, чем ей казалось.

Паранойя может быть серьёзным психическим заболеванием.

Но она же может быть и единственно верным состоянием ума для добычи во вселенной хищников.

Вернувшись на основной этаж, она гасит свет в подвале и закатывает маскирующие стеллажи на место.

Она уже не так остро, как прежде, чувствует, будто на неё нанесена мишень. Если бы они хотели снять её пулей, могли бы сделать это снаружи — или поджидать её в доме.

И всё же откуда-то из глубины плоти, крови и костей, где в её генах спрессованы тысячи лет человеческого опыта, поднимается предчувствие: впереди её ждёт нечто хуже смерти.

В мастерской Кэти берёт iPhone с чертёжного стола, где оставила его после разговора с Ганнером Линдбломом, риелтором, раньше сегодня. Ей противно просить помощи у офиса шерифа округа, у любой власти; она боится, что те, кто поклялся защищать невинных, снова не справятся, — но сейчас, кажется, выбора нет.

Она вводит код доступа в лучшем творении Apple. Сотовая связь в архипелаге была доступна задолго до того, как она купила этот остров. Сейчас её нет. Через мгновение, хотя телефон показывает заряд 72 процента, экран гаснет. Она выключает телефон, ждёт и снова включает — без толку.

Кэти больше не думает, что любой человек со значком на груди станет выдвигать против неё высосанное из пальца обвинение, лишь бы конфисковать оружие. Они даже не будут делать вид, будто действуют в рамках Конституции. Лишив её возможности уйти — выведя из строя катер и каким-то образом превратив её iPhone в бесполезный кусок электроники, — её враг (или враги) ясно дали понять: они исходят из того, что законы существуют, чтобы их нарушать, и что в той игре, которая здесь ведётся, правил нет.

Достав из спрятанного в мастерской тайника полуавтоматический дробовик с пистолетной рукояткой, она прячет его в кухонном шкафчике для швабр вместе с коробкой патронов. Заряжает AR-15 и три запасных магазина.

На кухне она кладёт винтовку на стол, пока на скорую руку, уже поздно, перекусывает: бутерброд с ветчиной, сыром хаварти, горчицей и ломтиками помидора. Запивает ледяным пивом. В нынешних обстоятельствах капля алкоголя, похоже, лучше успокаивает нервы, чем очередной удар кофеина.

Она могла бы остаться в запертом доме, с оружием под рукой, готовая отбить любую попытку вломиться внутрь. Одно из толкований происходящего подсказывает: всё, чего власти хотят от неё, — чтобы она не лезла им под ноги и не предупредила никого на материке о том, что на Рингроке случилась беда и что последствия докатились до Лестницы Иакова; когда они найдут своего беглеца или замоют то, что натворили, они оставят её в покое — растерянную, но живую и невредимую. Проще всего затаиться и ждать, пока всё это закончится, пока жизнь не вернётся к тому, что по её исковерканному определению теперь называется нормальностью.

Этот план не учитывает затонувший катер. И не допускает, что агенты ISA могут оказаться не теми, за кого себя выдают, — или что они вообще могут быть мертвы, оставив её на Лестнице Иакова один на один с одним или несколькими незнакомцами ещё более низкого пошиба и с ещё худшими намерениями.

Запереться — значит уступить тем, кто уже попрал её частную жизнь и её собственность. Полшага до трусости. Умиротворение никогда не работает. Слабость приглашает к новым злоупотреблениям.

Но и бросать им вызов так яростно, чтобы загнать их в угол, тоже нельзя. И всё же она должна не показывать страха, дать им понять, что она готова к худшему, если они вздумают и дальше посягать на её права.

Доев бутерброд и допив пиво, она выходит из дома: Glock 9 мм — на правом бедре, AR-15 — на ремне через плечо, в руке — бинокль. Она запирает дверь.

Она демонстративно патрулирует с оружием, но следит не только за угрозами. Есть шанс, что она увидит что-то — пусть даже на первый взгляд незначительное, — что поможет ей понять, что здесь происходит.

На верхней площадке лестницы, ведущей к берегу, она осматривает пляж и лодочный сарай, затем поднимает бинокль и наводится на остров Оук-Хейвен, в полумиле отсюда. Большой дом в стиле Кейп-Код с белой колоннадой веранды, огибающей три стороны, выглядит цитаделью здравого смысла и покоя.

На передних ступенях веранды сидит женщина. На лужайке стоит девочка и тоже смотрит в бинокль — изучает далёкий Рингрок.

Бинокль у Кэти — самый мощный из тех, что продаются на рынке. Картинка подтягивается настолько чётко, что она уверена: это та самая девчонка, которую она видела три или четыре раза, проходя мимо Оук-Хейвена на своём каютном катере. Светловолосая, лет тринадцати-четырнадцати, спортивная. Дважды она видела, как та отрабатывала на газоне перевороты и колесо.

То, что девочка смотрит на Рингрок, может означать тревогу — или хотя бы любопытство — из-за вчерашних событий, но взрослая на ступенях выглядит совершенно расслабленной: об этом говорит и её поза, и то, что она не сидит с оружием наперевес. С такого расстояния Кэти не разглядеть выражение лица женщины, но похоже, что семью на Оук-Хейвене никто не держит под прицелом.

Кэти опускает бинокль и идёт вдоль обрыва, минуя юго-восточный угол Лестницы Иакова. Ещё ярдов через пятьдесят она останавливается. Сначала оборачивается — убеждается, что никто не вошёл во двор у неё за спиной и не вышел на луг за двором, — потом всматривается в тёмную линию деревьев вдали, и лишь после этого поворачивается на юг и снова поднимает бинокль.

На Рингроке ничего не движется. Какая бы ни случилась там накануне беда, она, должно быть, уже разрешилась. Ни лодок, ни самолётов — никто не идёт к острову и никто не уходит от него. На длинном каменном молу не видно ни души — как и нигде вдоль берега.

Она вспоминает записи Таннера Уолша в дневнике о психическом «зове» — будто кто-то нуждался в нём; этот призыв заставил его ходить во сне и, возможно, в конце концов привёл к смерти — к утоплению.

За двадцать шесть месяцев здесь она ни разу не слышала такого призыва — ни во сне, ни наяву. Если то, о чём говорил Таннер Уолш, было правдой, почему же её не позвал — так же — тот необыкновенный человек, которого, возможно, каким-то образом удерживают на Рингроке? Может быть, чтобы услышать и почувствовать этот таинственный притяжитель, нужно быть чудовищно пьяным. Иногда она позволяет себе лишнего вина, но объёмы скотча, которые вливал в себя Уолш, делают её редкие излишества с каберне не более опьяняющими, чем воскресное причастие.

Пока она разглядывает Рингрок, её ощущение меняется. Вместо того чтобы означать восстановление порядка после катастрофы, нынешняя неподвижность может говорить о том, что никто не пережил случившегося. Предчувствие беды выползает из самого тёмного подвала её подсознания — из места, где самые шелудивые суеверия не поддаются изгнанию даже в самых современных умах. Ледяной озноб интуиции пробегает по коже, и она понимает: то, что произошло на Рингроке, не закончено — оно только начинается.

Таинственный остров уменьшается, когда она опускает бинокль. Без увеличения он ещё сильнее похож на остров мёртвых.

Далеко за Рингроком, низко по горизонту, на юге и западе медленно поднимаются тёмно-серые тучи — будто весь материк за изгибом Земли объят пожаром.

С тех пор как она поселилась на Лестнице Иакова, она ни разу не смотрела прогноз погоды. Ни солнце, ни ливень, ни метель не способны сделать её день лучше или хуже. Погода будет такой, какая она есть, а она пройдёт сквозь неё так же равнодушно к её воздействию, как равнодушна сама Земля в своём вечном вращении.

По прошлому опыту она ждёт, что буря придёт к ночи. Возможно, дробный барабанный стук дождя по крыше поможет ей уснуть.

Пройдя почти всю длину невысокого обрыва над южным берегом, заявив о себе тем, что не прячется, что поднимает флаг и не поддаётся запугиванию, Кэти завершает свой первый дневной обход тем, что возвращается к дому и обходит его кругом, проверяя, всё ли на месте.

Так она и заворачивает за угол — и видит Майкла Дж.: он присел, увлечённо расследуя какой-то запах, который его заинтриговал; пушистый хвост вытянут строго назад. Он поднимает голову, на миг смотрит на неё — и тут же снова принимается нюхать.

Шерсть у лиса на загривке вздыблена вдоль всей спины, и эта деталь заставляет Кэти понять: он унюхал то самое место — под перекошенным участком водосточного желоба, под одним из двух кухонных окон, — где утром она обнаружила разрытую землю, словно вороны выдёргивали куски дёрна в поисках личинок. Оттуда тянуло чем-то вроде аммиака. Вывороченные комья земли, разодранный дёрн и нетронутая трава выглядели так, будто их припорошило порошкообразным налётом, похожим на ложную мучнистую росу. Она собиралась вернуться сюда с фунгицидом, но уж точно день выдался не для забот о газоне.

Аммиачная вонь исчезла, как и бледный порошкообразный налёт. Газон… починился. Невозможно. Полностью. Яростно. Неровным кругом примерно восемь футов в диаметре — там, где весенняя трава была короткой и редкой и утром её только что выдрали клоками, — теперь стоит густая, сочная зелень высотой в четыре–шесть дюймов, такая плотная, как шерсть у лисьего хвоста, и растёт вплотную к стене дома. Куски разграбленного дёрна всё ещё лежат тут же, но почти теряются в новой, глубокой чаще стеблей. Никакое удобрение, которое она могла бы купить, не вырастило бы траву настолько роскошную — и за какие-то считаные часы. И землю не поливали, чтобы добиться такой силы роста.

Рыжий лис движется так, как движутся лисы: настороженно и грациозно, обнюхивая периметр этого круга необъяснимо буйной поросли. Шерсть на загривке у него остаётся дыбом, и он избегает ступать на новую траву, будто она может внезапно обвиться вокруг его лап и утянуть вниз, как насекомое — венерина мухоловка.

Кэти наклоняется, собираясь провести ладонью по траве, и в этот миг первый крик разрывает ткань дня. Это и рёв, и визг — ничего подобного она никогда не слышала: одновременно человеческий и нечеловеческий, вой отчаяния, в котором слышится и острая, почти ликующая нота, словно два голоса — добычи и хищника — так слиты в гармонии, что звучат как один.

Лис и Кэти вздрагивают. Майкл Дж. вскакивает на задние лапы — на мгновение, точно позируя для балета дикой природы. Потом срывается на все четыре и мчит прочь, мимо дома, к восточному берегу, возможно — к концу пирса, где раньше он уже находил убежище.

Крик повторяется — из-за луга, из дальнего леса. Будто тварь с лютыми зубами и бритвенно-острыми когтями разрывает сама себя, одновременно вопя от боли и экстаза, торжествуя в собственном саморазрушении.

Когда громкий, пронзительный плач затихает, Кэти стоит настороже, как никогда. Хотя её трогают и великая музыка, и великая литература, сильнее всего на неё действуют образы, нагруженные смыслом и чувством, — что естественно для человека, чьё дарование лежит в области визуального. До этой минуты она бы ни за что не поверила, что звук способен так же глубоко леденить, как «Сатурн, пожирающий своего сына» Гойи — или другая, безымянная картина того же художника: голова панически испуганной собаки, которая вот-вот исчезнет в зыбучем песке. Этот крик — голос олицетворённого нигилизма, безумный и свирепо пустой вопль ярости из-за самого факта существования мира.

В беременной тишине, которая следует за ним, Кэти парализована бдительностью: инстинкт предупреждает, что такой чудовищный крик должен сопровождаться внезапным нападением, которое может прийти откуда угодно — с неба или даже из самой земли, — хотя кажется, что вопль вырвался из леса.

Сотни птиц всех видов вдруг взрываются из крон, словно и они, как Кэти, на миг оцепенели от этой странности и от подразумеваемого в крике предельного насилия. Их разные переклички в полёте сталкиваются в хоре тревоги и беды. Они взмывают, ныряют, мечутся без привычной грации — как вихрь листьев, подброшенных бешеным ветром, — и на миг кажется, что они вот-вот снова осядут на ветви. Но затем, словно вороны, пеночки, танагры, юнко и дубоносы — птицы одного вида, они разом берут курс на восток, пролетают над берегом и над озером, будто покидая Лестницу Иакова и уходя на материк.

Кэти смотрит на невозможную траву, зеленеющую у её ног.

Она смотрит на ту часть неба, в которую исчезли птицы.

Она переводит взгляд на юг, где Рингрок темнеет на фоне низкой чёрной стены поднимающихся туч.

Когда она снова обращает внимание на лес, в её мысленном взоре возникает картина Генри Фюсли, «Кошмар», написанная им в 1781 году. Женщина, раскинувшаяся на сбитой постели, то ли мертва, то ли видит сон о смерти; на её груди сидит мерзкий демон с безумными глазами, а из тени за всем этим наблюдает обезумевший слепой конь — глаза белые от катаракты.

Кэти содрогается. Чары рушатся. Она заканчивает обход дома. Когда она отпирает дверь, ключ скользит в её влажной от пота руке.

В те далекие времена, когда Кэти была одержима идеей мести, которую она никогда не осуществит, изучая фотографии Хамала, она не видела на его милом лице никаких признаков жестокости в его сердце. Он привлекательный подросток, а к двадцати двум годам становится еще красивее. Его взгляд всегда открытый и прямой. Его улыбка обаятельна. В портрете честный художник стремится с помощью тонких приёмов передать истинную суть предмета, но природа — обманщица, делающая из ягнят чудовищ.

Когда Хамалу исполнилось четырнадцать, его рост составлял шесть футов, а вес — сто восемьдесят фунтов. Он и двое других членов банды обвиняются в убийстве еврейского ресторатора, который был зарублен мачете. Из-за чрезвычайного насилия и того, что это преступление квалифицируется как преступление на почве ненависти, Хамала судят как взрослого. Его сообщники — совершеннолетние люди. Они признаны виновными в убийстве. Из-за сочувствия присяжных к заблудшему юноше с ангельской внешностью Хамал признан невиновным. К семнадцати годам он уже известен как жестокий головорез банды, которому также нравится избивать женщин, с которыми он встречается. Его подозревают в убийстве трех девочек в возрасте от тринадцати до пятнадцати лет. Полиция разочарована тем, что те, кто сначала хотел дать показания против Хамала, впоследствии всегда пересматривают свое решение.

Хамалу исполнилось шестнадцать, а Лупо — тринадцать, когда первый стал наставником второго. Вскоре они быстро становятся друзьями, потому что у них много общих интересов и взглядов — таких, как любовь ко всем фильмам о супергероях, стремление занять более выгодные должности в банде, вера в снежного человека, пристрастие к девочкам-подросткам, презрение к тем, кто работает ради того, чего они хотят, вместо того, чтобы просто получать это, крутые дизайнерские носки, ярый антисемитизм, вдохновляющие толпы в Твиттере, обрушающие адский огонь на любого общественного деятеля, которого они считают мудаком, и желание создать прибыльный охранный бизнес в пригородном районе, который банда предоставила им в обмен на 50 процентов своей прибыли.

Хамалу двадцать два, а Лупо девятнадцать, они едут по каким-то важным делам на украденном Dodge Charger в тот день, когда жизнь Кэти рушится, а надежды рушатся вокруг неё.

Если в какой-то момент они решат лишить её удобств — света, тепла и проточной воды, — они выведут из строя генератор.

Она достаёт из запасов в подвале четыре фонаря Coleman, галлонную канистру топлива, коробку свечей и химический туалет. Ставит по фонарю в каждой из четырёх комнат — на случай, если понадобится. Свечи оставляет для кухонного стола, а химический туалет устраивает в углу спальни.

Дом из камня, со сланцевой крышей, почти не горит. Но в шкафу в коридоре у неё с полдюжины огнетушителей; она расставляет их по комнатам.

Что будет, то будет. Кэти не станет мерить шагами бунгало, обгрызая ногти до мяса и пытаясь угадать следующий поворот событий.

Страх полезен, пока он на поводке, как-то сказал Ави, но это всегда плохая собака, если отпустить её разгуливать у тебя в голове.

С тех пор как она поселилась на Лестнице Иакова, она подготовилась — насколько могла — к тому, что в её жизнь снова ворвутся ужас и хаос. Хотя она и не представляла себе сценария из «Сумеречной зоны» вроде того, в котором оказалась, ей нужно довериться укреплённости этого дома, своему умению обращаться с оружием и быстроте собственного ума.

Даже на войне жизнь продолжается, и одно из немногих, что до сих пор приносит ей удовольствие в жизни, — еда. До ужина остаётся больше трёх часов. Она собирается потратить это время на приготовление особенного блюда.

Она достаёт из морозилки вакуумно упакованный стейк филе-миньон на восемь унций, разворачивает его и кладёт в форму оттаивать.

Одно из её любимых блюд — ломтики картофеля, лук и зелёный перец, обжаренные на сливочном масле, с щепоткой соли, щепоткой перца, с щедрой порцией кинзы и с рублеными чёрными оливками, которые добавляются в самом конце. Она начинает с того, что чистит две картофелины и нарезает их в миску с холодной водой.

Окно над кухонной раковиной выходит на юго-юго-запад. Время от времени, переходя от картофеля к луку и к зелёному перцу, Кэти смотрит в сторону Рингрока и на грозовые тучи, поднявшиеся за островом на много миль. Чёрные облака движутся медленно. Они ещё не выглядят сплошной низкой пеленой, скорее создают иллюзию огромной стены, которая разрезает материк. Судя по скорости, дождь придёт уже после ужина.

Когда в следующий раз она смотрит в окно, человек, весь в чёрном, стоит у самого края обрыва, спиной к ней. По росту и тёмным волосам она почти уверена, что это Хэмптон Райс. AR-15 при нём уже нет, а его напарника, Роберта Зенона, нигде не видно.

Он поворачивает голову вправо, потом влево, оглядывая озеро, и даже со ста футов профиль подтверждает: это Райс. Когда он снова обращается к Рингроку, он стоит очень прямо — плечи расправлены, голова поднята. Его внимательная поза, которую он удерживает и удерживает, наводит на мысль, что он к чему-то прислушивается.

Неизбежно Кэти вспоминает описание Таннера Уолша: призыв на Рингрок был не звуком, а ощущением — чувством, что кто-то на том острове хочет его и нуждается в нём, притягательной силой, похожей на магнит, который тянет к себе кусочек железа.

Райс вытягивает руки во всю длину, ладонями к далёкому острову, будто говоря: Я здесь. Видишь меня? Я здесь.

Нет. Это неверное толкование. Он никому не подаёт сигнал. Пока он продолжает держать руки вытянутыми, Кэти начинает думать, что он выражает тоску по чему-то — даже обожание. Это похоже на позу верующего из секты, где проводят шумные, исступлённые службы, и она не удивится, если он вдруг начнёт кричать «аллилуйя» снова и снова.

Держи страх на поводке и продолжай двигаться. Никогда не отступай от столкновения, которое может научить тебя чему-то ценному о твоём положении.

Она берёт со стола AR-15. Ёмкость магазина и контроль отдачи, который даёт это оружие, делают его в этих обстоятельствах предпочтительнее пистолета.

У входной двери — единственной наружной двери — она медлит. Зенон мог бы поджидать её — присев под окном, за углом, прижавшись спиной к стене.

Нет. Поведение Райса слишком странное для приманки. Если он собирается выманить её под огонь Зенона, он будет изображать, будто выведен из строя ранением, или даже подстроит свою смерть.

Она отпирает дверь и ускоряется, когда та распахивается, выходя с винтовкой впереди: левая рука на цевье, правая на пистолетной рукоятке, палец легко лежит на спуске. Она прочёсывает взглядом день слева направо, справа налево.

Зенона нет.

Запирая дверь, она понимает, что надо бы привязать ключ к поясу шнурком или цепочкой, чтобы не выуживать его из кармана и не прятать обратно. Меньше времени — когда на винтовке только одна рука. Меньше шанс уронить ключ и потом наклоняться за ним.

Боком двигаясь к задней стороне дома, она до предела настороже, ловя движение краем глаза.

Хэмптон Райс всё ещё стоит на обрыве, лицом к Рингроку, тянется вперёд обеими руками, словно мог бы ухватить далёкий остров и подтянуть его ближе.

Свет падает с запада под углом в сорок пять градусов: солнце ещё над медленно поднимающимися бастионами чёрных облаков, озеро сине-серое, как сланец.

Ей бы хотелось прижаться спиной к стене дома и окликнуть Райса оттуда. Но рядом нужно учитывать участок необъяснимо буйной травы. Майкл Дж. его опасался. Кэти склонна уважать лисье чутьё.

К тому же она вряд ли узнает что-то полезное от Райса со ста футов. Как мышца, храбрость требует постоянных проверок, чтобы оставаться сильной, когда на неё давит ужас. Она идёт к агенту ISA.

Подойдя ближе, она понимает, что он растрёпан. Чёрная рубашка выбилась из брюк и помялась. Штанины форменных брюк забрызганы грязью, к которой прилипли кусочки сухой травы, обрывки мёртвых листьев, бурые сосновые иглы.

Когда Кэти слышит звук, который он издаёт, она останавливается примерно в тридцати футах от него. Он тихо напевает — как отец, убаюкивающий младенца в колыбели.

— Райс, — говорит она. — Хэмптон Райс.

Он продолжает напевать, а поднятые руки будто раздвигают воздух, словно день увешан занавесями, которые ему хочется ухватить и распахнуть, чтобы увидеть что-то по ту сторону.

— Чёрт тебя побери, Райс, поговори со мной. Что происходит? Что с тобой?

Он замолкает. Опускает руки. Медленно поворачивается.

Волосы у него торчат на лбу, спутанные и жирные. Лицо блестит от пота, хотя день не жаркий.

Он смотрит на неё растерянно, словно не может вспомнить, кто она такая, стоит, безвольно опустив руки вдоль тела, с приоткрытым ртом. Зубы в пятнах, между ними застряли клочья чего-то.

С правого бока рубашка задралась поверх кобуры, в которой нет пистолета.

— Что с тобой? — спрашивает она снова.

Он закрывает лицо ладонями и смотрит на неё между пальцами, словно он ребёнок, которого поймали на шалости.

— Что с тобой не так? — спрашивает Хэмптон Райс, возвращая вопрос Кэти и глядя на неё сквозь щели между сцепленными пальцами. Он по-разному расставляет ударения. — Что с тобой не так? — И затем снова — Что с тобой не так?

У Кэти, не так впечатляюще, как у лиса, поднимаются волосы на затылке, а кожа на голове стягивается по черепу.

Держа его на мушке винтовки, она оглядывается: влево, вправо. Сканирует верх обрыва за спиной Райса, ожидая, что оттуда кто-нибудь перемахнёт через край.

Никого. Ничего. Ни белки, ни лиса. Ни птиц, ни птичьего щебета.

— Где Зенон? — спрашивает она.

Из-за своей маски из пальцев он говорит:

— Что такое «где»?

— Зенон. Роберт Зенон. Твой напарник.

— Напарник, частица, корпускула. Соединить, интегрировать, агрегировать.

Он начинает тихо напевать в сложенные ковшиком ладони.

Звук, который он издаёт, не просто то, что ей сперва показалось. Да, напев — но он перетекает из напева в стон и обратно, словно мысли у него всё время перескакивают с чего-то, что его радует, на тему, которая мучит.

Либо он изображает это — с целью, которую она не в силах понять, — либо он вцепился в бред: из-за наркотика, токсина или жара. Бред всегда временный. Райс не мог быть утром, в гроте, железобетонно здравомыслящим — и уже к вечеру стать безнадёжно, навсегда безумным.

В спутанном сознании человек всё же способен знать правду и время от времени произносить её вслух.

— Что ты сделал с двигателем катера? Где ты его спрятал?

Его руки сползают с лица, по бокам — к бёдрам, и повисают вдоль тела кулаками, так крепко сжатыми, что костяшки белеют. Он кривится — и эта гримаса превращается в улыбку, пьяную, похабную. Он кивает и подмигивает.

— Спрятано, укрыто, погребено. Костный мозг. Костный мозг в кости.

Когда он делает шаг к ней, она стреляет поверх его головы. Даже если он не желает ей зла, теперь ей приходится учитывать возможность болезни — жара, который мог свести его с ума. Дистанция жизненно важна.

В стихнувшем громе выстрела она кричит:

— Не подходи ко мне. Ещё шаг — и я тебя, чёрт возьми, убью. Я не шучу. Клянусь, убью.

Его ухмылка гаснет, и лицо перекашивает что-то вроде горя. Глаза наливаются, и слёзы катятся по вспотевшим щекам.

— Соединить, интегрировать, агрегировать. Кто был — того нет. Кто будет — того не будет. Так трудно. Так трудно сделать так, чтобы один и один стал чем-то одним другим.

Кэти кажется, будто она провалилась в кроличью нору — и разговаривает с Безумным Шляпником, только без чая и без стола.

Она не отступает.

— Чёрт тебя побери, где ты спрятал двигатель катера?

Он качает головой.

— Пять тысяч на пять тысяч лет — и ещё пять тысяч сверху. Кто знает где, зачем, как долго? Узнаешь, что это такое, — пожалеешь, что узнал. Гордыня и невежество, все эти невежественные гении, которые были и которых уже нет, неучи, которые знают всё. И что теперь? Что теперь?

Он будто изрыгает бессвязную болтовню и бред, но Кэти чувствует: в ткани его слов есть откровение — нить, которую, возможно, удастся вытянуть из этого абсурда.

Прежде чем она успевает вцепиться в него новыми вопросами, Райс закатывает глаза, как испуганная лошадь. Его пробирает крупной дрожью. Он отхаркивает комок мокроты и плюёт на землю. Дёргает головой, словно пытаясь стряхнуть капюшон, который на него насильно натянули. Прижимает ладони к черепу и кривится, как человек, которому внезапная мигрень рассекла мозг надвое.

— Нет. Нет, нет. НЕТ!

Она отступает.

Когда их взгляды встречаются, его глаза впервые с того момента, как она его остановила, становятся кристально ясными: бред на мгновение отступил.

— Беги! — умоляет он. — Ради бога, уходи, убирайся, спасайся. Это эпицентр. Все, кто живёт здесь, скоро будут мертвы. Все в радиусе миль. Мили и мили. Пока они это не остановят — если вообще смогут остановить, — а они не остановят, эти невежественные дураки.

С этими словами он отворачивается от неё и идёт вдоль обрыва — в сторону лестницы к берегу.

Помедлив, Кэти делает за ним несколько шагов, но останавливается, когда слышит, как он спорит сам с собой. Она не разбирает слов, но ссору он ведёт двумя отчётливо разными голосами: тем, которым говорил с ней, и вариантом ниже, с хрипотцой. Он звучит всё более и более надломленно. И, возможно, в конце концов он не столько в бреду, сколько безумен.

Без лодки она не может последовать его совету и бежать. Ей хватит сил доплыть полмили до острова Оук-Хейвен — но не до материка. В любом случае придётся раздеться, чтобы плыть, и оружие она с собой не возьмёт. Она прибудет туда измождённой и беззащитной.

Солнце клонится к закату, чёрные тучи поднимаются всё выше.

Рингрок отбрасывает всё более грозную тень. Озеро мрачно темнеет.

Косой солнечный свет наполняет окна бунгало иллюзией огня.

Она возвращается в дом и запирается изнутри.

На своих фотографиях Паркер старается выглядеть простолюдином, но он до мозга костей преппи и никогда не выглядит иначе, как привилегированным ребенком, переодетым для совершения преступления. Согласно досье, которое Кэти хранила на него, в те времена, когда она мечтала о справедливости, Паркер получал наибольшее удовлетворение от бунта против всех норм. К тому времени, как он получил диплом об окончании средней школы, его выгнали из трех дорогих частных школ. Администрация четвёртого учебного заведения, благодарная за щедрость его отца, терпит этого парня, но со временем все, от мягкотелого директора до самого склонного к убийствам учителя-марксиста, чувствуют себя настолько подавленными Паркером, что вынуждены принимать «Прозак». Чтобы указать ему на дверь на год раньше срока, администрация придумывает академическую справку, полную занятий, которые он никогда не посещал, оценок, которые он никогда не получал, и общественных работ, которые он никогда не выполнял; будучи младше, он заканчивает школу вместе со старшим классом, который в шутку присваивает ему звание «наиболее вероятного победителя».

Бенефициар трастового фонда с семизначной суммой, которому суждено унаследовать еще большее состояние, Паркер обладает ресурсами, позволяющими ему приобретать всё, что он пожелает, в том числе рекреационные наркотики, огнестрельное оружие, продаваемое вне рынка, и бандитское снаряжение, как это определено GQ и различными журналами о поп-культуре. Более того, связи его семьи и весьма успешный опыт дачи взяток государственным чиновникам научили его большему, чем он знал в школе, и он мастер убеждать полицию не арестовывать его, даже когда в двадцать лет его застукали голым с пятнадцатилетней девочкой, когда он учил её как самостоятельно вводить ДМТ. В тех редких случаях, когда его арестовывают, обвинения спокойно снимаются в течение сорока восьми часов; единственное исключение касается упрямого полицейского и молодого помощника окружного прокурора, которые считают, что никто не стоит выше закона, и вскоре они подвергаются безжалостной критике со стороны судьи, который отклоняет обвинения как «совершенно необоснованные, основанные на сфабрикованных доказательствах», хотя эти доказательства действительно были уликами и были «сфабрикованы» Паркером во время совершения им преступления.

Отношения Паркера с Лупо и Хамалом изначально были отношениями покупателя с продавцом. Он покупал их наркотики. Вскоре они узнают, что Паркер может приобрести для них определенное экзотическое оружие военного назначения, которое даже они не могут найти. Его богатство и связи открывают дверь, которая позволяет ему быть принятым в качестве своего рода почётного члена банды, хотя некоторые, кто стоит выше по служебной лестнице, чем Лупо и Хамал, часто называют Паркера «женским помощником». Между Паркером, Лупо и Хамалом возникает связь, тот союз, который мужчины, неспособные к настоящей дружбе, тем не менее считают настоящей дружбой. У них общие интересы — от снежного человека до «куколок», как они называют молодых девушек. Все трое — нигилисты, хотя ни один из них, вероятно, не сможет определить это слово или произнести его по буквам, и все они обладают сверхвысоким уровнем самооценки, характерным для психопатов. Паркер часто ездит верхом вместе с Лупо и Хамалом, когда они занимаются бизнесом или просто ищут, что бы совершить, чтобы убедиться в своей силе и превосходстве. Паркеру двадцать три года, он празднует свой день рождения в то утро, когда Лупо и Хамал отодвигают занавес, чтобы показать Кэти, что Калифорния может быть Адом на Земле.

После тревожной встречи с агентом Хэмптоном Райсом Кэти продолжает готовить ужин. Так она умела держаться и в личных катастрофах, которые должны были её уничтожить: сосредоточиться на повседневных нуждах и довериться тому, что распорядок со временем вернёт жизни смысл и утихомирит страх. Готовить, убираться, застилать постель, стирать, драить пол. Пустые часы остры: они вновь вскрывают раны в сердце и колют тревогой разум.

Ингредиенты для картофельно-лукового блюда лежат в холодильнике — остаётся только собрать их в сковороде, чтобы ближе к ужину приготовить. Потом она нарежет филе-миньон поперёк волокон и обжарит его на сливочном масле с коричневым соусом из мадеры.

Сейчас она взбивает начинку для орехово-кумкватных крепов. Кладёт в металлическую миску шесть унций мягкого несолёного масла. Добавляет одну чашку сахара, три крупных яйца, три столовые ложки коньяка. Открывает банку кумкватов в сиропе, мелко рубит шесть плодов и вмешивает их в миску. Перемалывает шесть унций грецких орехов и взбивает всё вместе. Накрывает миску пищевой плёнкой и ставит в морозилку — чтобы, загустев, начинка не расползлась сразу, как только крепы окажутся в духовке.

За эти два с половиной тяжёлых года самое обнадёживающее, что Кэти узнала о себе, — то, что она выносливее, чем когда-либо думала. Возможно, её можно сломать, но пока этого не случилось. Её можно согнуть так сильно, что кажется — она уже никогда не распрямится, — но она всегда распрямляется. Она живёт дальше, делая то, что надо делать.

И наоборот: если она и поняла о себе что-то самое удручающее, так это то, что она невосприимчива к иллюзиям, в которых так многим людям уютно. Даже если утешение, построенное на иллюзии, само иллюзорно, оно на время избавляет от тревоги и экзистенциального ужаса, которого современный мир способен породить в избытке. Она не верит, что какая бы то ни было политическая идеология может превратить общество в утопию. Она знает: самые искренние утописты всегда и везде создают чудовищные антиутопии. Она не верит, что учёные всегда честны, что стремительно развивающиеся технологии неизбежно спасут нас, что всё, что называют «прогрессом», и правда является прогрессом. Она знает, что «эксперты» часто оказываются мошенниками, что «интеллектуалы» способны быть такими же невеждами, как кто угодно, и что те, кто громче всех сигнализирует о своей добродетели и за это прославлен, неизменно окажутся среди самых коррумпированных. Такая врождённая ясность взгляда гарантирует: утешительные иллюзии будут ускользать от неё — хотя порой, как сейчас, ей хотелось бы их утешения.

Когда большинство людей в любом обществе разделяет один и тот же набор иллюзий и страстно цепляется за него, они будут подбадривать друг друга, пока иллюзия не станет заблуждением, а заблуждение — массовым помешательством. Целые общества сходят с ума. История полна леденящих примеров. Джо Смит знал это, когда строил этот дом.

Кэти отказывается думать о том, какой могла бы стать её жизнь в мире, сошедшем с ума, — в мире, где по самой своей природе она окажется среди тех, кому отказано в утешении иллюзий, в броне самообмана и в товариществе массового безумия.

На потом, когда крепы будут готовы, она готовит соус, в котором их будет фламбировать. Сахар, масло, кумкватный сироп, коньяк и четыре кумквата, нарезанные соломкой.

Она ставит соус в холодильник, когда Хэмптон Райс стучит в окно над кухонной раковиной и зовёт:

— Мать?

Хотя Кэти и ждала чего-то неожиданного, она вздрагивает, резко разворачивается.

С виду он почти не изменился с тех пор, как она видела его меньше часа назад, — и всё же это жуткое зрелище. Он пугает не тем, что яростно на неё зыркает (он не зыркает), а тем, что черты у него обвисли, лицо стало лунообразным, будто плоть размякла и распухла. Глаза не злые, не пылают ненавистью — они словно окна в огромную пустую комнату.

Он снова стучит по стеклу и говорит:

— Мать, ты уже здесь? Ты там?

— Уходи, — говорит Кэти.

Райс прижимает ладонь к стеклу. Голос у него дрожит от тревоги.

— Мать, пожалуйста. У меня не получается нормально объединиться. Уже шесть часов. Ничего не происходит так, как должно. У меня состояние отторжения. Я хочу быть нами. Мне нужно быть нами.

До заката остаётся ещё пару часов, но злокачественные тучи уже выгнули дугу от горизонта и проглотили садящееся солнце. День серый и кажется безнадёжным, будто часы сезонов перемотали назад — от ранней весны к поздней зиме.

Райс прижимает к стеклу обе руки, как маленький мальчик — очень странный мальчик, — который разглядывает в витрина магазина вещь, о которой мечтает, но получить не может.

— Уходи, — повторяет Кэти и опускает плиссированную штору.

Она не успевает перейти к другому кухонному окну, как Хэмптон Райс уже там, стучит по стеклу.

— Мать, пожалуйста, помоги мне. Ничего не происходит. Не оставляй меня.

Стекло слегка приглушает его голос и делает его жестяным.

Хотя Кэти почти наверняка не узнает ничего полезного от человека, чьё сознание так очевидно распадается, она всё же вступает с ним в разговор.

— Кто эта твоя Мать? Это не я. Она здесь не живёт.

Райс открывает рот, чтобы ответить, но не произносит ни слова; на его бледном, рыхлом, как пудинг, лице появляется крупица живого выражения — озадаченность.

— У тебя не получается нормально объединиться? «Объединиться» — это что значит?

Пытаясь заглянуть мимо неё в кухню, он водит глазами — влево, вправо, — как механическая кукла, у которой движения глаз имитируются противовесами.

— Мать где-то там, внутри.

— Что случилось шесть часов назад?

Озадаченность расплывается мягкой нахмуренностью.

— Шесть часов? Что происходит через шесть часов?

— Ты сказал, что уже шесть часов и ты в «состоянии отторжения».

Он качает головой.

— Я? Я сказал? Не знаю.

— Это ты сказал. Что случилось шесть часов назад?

— А… ну, может…

— Может что?

— Наверное… в гроте. Это было в гроте?

— А что в гроте?

Его лицо снова становится безжизненным, манекенным.

— Мне плохо.

Кэти давит на него:

— Что случилось в гроте?

— Я чувствую себя неправильно. Я должен чувствовать много, а чувствую меньше, чем один.

— Что случилось в гроте?

— Случилось?

— Ты и Роберт Зенон ходили в грот.

— Роберт кто?

— Зенон. Твой напарник. Вы пошли в грот искать кого-то. Кого вы искали?

— Я Роберт Зенон?

Он смотрит не на неё, а сквозь неё — или вообще не дальше поверхности стекла между ними. Он не выглядит так, будто притворяется. Разум ему отказывает.

— Тебя зовут Хэмптон Райс.

Он обдумывает услышанное, моргает, моргает, моргает — и отрицает, что он тот, кто он есть.

— Нет. Не Райс. Но я думаю… думаю, я когда-то его знал.

Он отворачивается от окна и уходит из поля зрения.

Опуская штору, Кэти слышит Райса у окна в спальне:

— Мать? Мать, ты уже здесь? Ты там, внутри?

Она идёт в спальню и опускает штору, а Хэмптон Райс — словно мотылёк, упрямо бьющийся об освещённое стекло, — стучит по окну.

Тук, тук, тук, тук, тук.

К тому времени, как она добирается до гостиной, он уже у одного из окон и зовёт мать.

Опуская шторы, Кэти жалеет, что не установила изнутри ставни. Перекладины не дадут ему проникнуть в дом. Но он может разбить стекло и бросить внутрь что-нибудь. Что-нибудь подожжённое. Огнетушители у неё есть — с огнём она справится. Но ставни всё равно были бы утешением.

Из гостиной она пересекает холл, входит в мастерскую и опускает шторы там — прежде чем он успевает перейти к этому окну. Она слышит, как он трясёт входную дверную ручку.

Снова выйдя в коридор, Кэти стоит и смотрит на дверь. Он трясёт ручку и зовёт мать. Он не пробьётся сквозь толстую, окованную железом дубовую плиту с двумя засовами.

Она возвращается на кухню.

Она кладёт на стол салфетку-подложку. Салфетку. Нож, вилку, ложку.

Четыре свечи в красных стеклянных стаканчиках.

На третьей свече у неё перестают дрожать руки.

Что бы ни принесла грядущая ночь, сначала будет удовольствие ужина. Филе-миньон, обжаренное на сливочном масле и поданное с коричневым соусом из мадеры. Сложное картофельное блюдо. На десерт — два или три крепа с богатой начинкой, возможно с шариком мороженого сбоку.

Для последнего ужина смертника в камере смертников — вполне достойно.

— К чёрту это, — говорит она. — Просто ещё один ужин.

У неё осталось полбутылки каберне-совиньона со вчерашнего вечера. Поставив бокал, она прикидывает, не налить ли прямо сейчас.

Лучше подождать. Ей ещё понадобится вино как снотворное.

Пока есть время до финальных приготовлений к ужину, Кэти сидит за кухонным столом и читает Т. С. Элиота. Ей отрадна изящная строгость его строк, его глубокая вера в то, что милосердие и смысл вплетены в ткань этого мира. Эта вера — как и её собственная — не только сердечная, но и умственная; возможно, ей не следовало бы нуждаться во втором, следовало бы полагаться лишь на благодать надежды, но она — это она. Как художник, она может творить только двумя кистями: одной — чувства, другой — смысла: Вот что я чувствую и вот что знаю, и на этом холсте — небольшой кусочек мира не просто такой, каким я его вижу, но такой, каков он на самом деле.

На столе перед ней стоят четыре бронзовые урны — простые по форме; одна меньше, три другие одинаковые; за каждой — свеча в красном стеклянном стаканчике. Она принесла их из шкафа в спальне, где уже год они стояли на полке, спрятанные от глаз.

Она не сентиментальна; она не предаётся чрезмерно нежным чувствам, которые пышной мишурой замазывают голую правду утраты и боли. Утрата — базовый факт жизни; всякая плоть — трава и вянет. Боль — ей не враг, а союзник. Она не хочет затупить скальпель боли до уровня одной лишь меланхолии, потому что его острота удерживает её внимание на том, что важно — в жизни и в её искусстве. И напоминает ей об Обещании, которое она обязана исполнить.

Эти четыре урны стоят на столе не затем, чтобы служить ей поводом выпить лишнего вина и утонуть в скорби — как в отвлечении от страха. Она хочет, чтобы они были рядом на случай, если на остров прибудет отряд помощников шерифа, национальной гвардии или иных властей, чтобы эвакуировать её. На спинке одного из стульев висит сумка — туда можно быстро сложить урны. Что бы ни произошло на Рингроке, это дело не мелкое, и последствия не удержались в пределах острова; они расползаются. Если власти ещё не понимают этого, то скоро поймут — и попытаются отсечь угрозу, пусть даже и неумело.

Она вслух читает у Элиота: «Я сказал своей душе: молчи и жди без надежды, ибо надежда была бы надеждой не на то», — а потом закрывает книгу и отодвигает её.

Самая маленькая и самая простая из четырёх урн хранит прах золотистого ретривера по имени Кэсси — собаки, прожившей двенадцать лет в той великолепной радости и невинности, что выпадает на долю любимых собак. Кэти было двадцать, когда Кэсси вошла в её жизнь, и тридцать два, когда рак отнял Кэсси у неё. Боль, которая выкрутила Кэти в тот день прощания, очень скоро окажется даром: подготовкой к утрате, которая — не будь у неё прежде опыта такой страшной скорби — могла бы её уничтожить.

Она принимается за ужин. Пока ингредиенты картофельного блюда подрумяниваются и становятся хрустящими в глубокой сковороде, она начинает нарезать филе.

Когда что-то глухо стукает в окно над раковиной, она через плечо смотрит на плиссированную штору.

— Уходи, — говорит она, решив, что в бреду вернулся Хэмптон Райс.

После короткой паузы жалобный писк — как у животного в беде — заставляет её положить нож и подойти к раковине. Этот тонкий, несчастный звук слишком по-детски слаб для взрослого мужчины вроде Райса.

Писк не стихает. Она поднимает штору и видит: Майкл Дж. запрыгнул на глубокий оконный выступ. Лис смотрит на неё, как смотрел и прежде, но теперь во взгляде нет любопытства — только мольба. Он начинает перемежать всхлипы нетерпеливым, лихорадочным сопением.

Раньше, на пирсе, Кэти думала, что он рвётся уйти с Лестницы Иакова — на Оук-Хейвен или на материк. Теперь она ещё больше уверена, что правильно понимает его нынешнюю муку: если он не может покинуть остров, то отчаянно хочет получить приют в доме — хотя бы на эти последние два часа дневного света.

На её острове нет бешенства. Нечего бояться лиса весом с десяток килограммов. Такие, как он, едят птиц и яйца, ящериц, мышей, ягоды, орехи, травы и корешки.

И всё же она медлит, когда его сопение становится всё более отчаянным. Она переводит взгляд на стол со свечами, на самую маленькую из четырёх бронзовых урн. Это поскуливание напоминает ей звуки, которые издавала Кэсси, пока ветеринар готовил катетер, через который собаку избавят от рака и подарят милосердную смерть.

В память о Кэсси — и с ощущением, что всем тварям природы, возможно, грозит не меньшая опасность, чем ей самой, — Кэти решает выйти наружу и, судя по поведению Майкла Дж., попытаться уговорить его зайти в дом.

Но стоит ей отвернуться от окна, как лиса охватывает паника. Он вскидывается на задние лапы, цепляет передними горизонтальную перекладину и царапает стекло когтями — так, что звук похож на скрежет мела по школьной доске. Его поскуливание становится громче и длиннее — пронзительные выкрики ужаса.

Она выключает огонь под сковородой. Надеясь успокоить зверя, чтобы он дождался, пока она выйдет и проведёт его к двери, она отщёлкивает защёлку створчатого окна. Две половинки открываются внутрь.

Майкл Дж. тут же опускается на все четыре на выступе и проталкивает голову в нижний правый сектор, образованный стальными перекладинами. Пока Кэти настороженно отступает, лис — худой, гибкий, движимый паникой — извивается, протискивается в проём, падает в раковину, царапается по нержавейке, бешено дыша, с огромными, расширенными глазами. Он вылетает на столешницу, прыгает на пол и юркает в дальний конец кухни.

Кэти смотрит, как гость ходит взад-вперёд и нюхает пол, больше не скуля; как он обнюхивает узкую вертикальную щель, где сходятся две нижние дверцы шкафа; как оценивает зазор под дверью в спальню. Успокоен он или нет — дышит он уже не так часто. Он стоит и смотрит на неё, пока она смотрит на него; хвост вытянут строго назад — как у него бывает, когда он бежит или собирается бежать.

Кэти говорит с ним так, как когда-то говорила с Кэсси, — с убеждённостью, что либо по инстинкту, либо по какой-то психической способности считывать эмоции и намерения он в целом понимает, что она ему говорит, пусть, конечно, и не следит за словами одно к одному.

— Всё больше думаю, что ты — вестник того, что надвигается. Если бы утром, в лесу, я прислушалась к тебе, хорошенько подумала о страхе, который загнал тебя на дерево, то после встречи с Зеноном и Райсом у грота, возможно, успела бы уйти на материк, пока у лодки ещё был двигатель. Что дальше, мистер Лис?

Он высоко поднимает голову, нюхает воздух и смотрит мимо неё. Кэти оборачивается — и видит открытое створчатое окно.

Она возвращается к нему. Прохладный ветер шевелит ей волосы, пока она закрывает обе половинки и защёлкивает.

Хотя солнце утонуло в ещё не пролившемся море бури и дневной свет стал косвенным, половина неба всё ещё синяя. Расползшийся шерстяной вал облаков кажется слипшимся от сажи, но молнии ещё не исчертили небосвод, а гром пока заперт в тёмном горле шторма.

Рингрок лежит под тенью облаков. В любой другой поздний час, при таком собирающемся ненастье, там уже горели бы огни. Не сегодня.

Она опускает штору и снова смотрит на лиса.

Он минуту глядит на неё серьёзно, затем нюхает пол, кружит, будто идёт по спирали запаха, и сворачивается справа от двери в спальню. Кладёт морду на скрещённые лапы и наблюдает за Кэти; уши у него, как всегда, торчком — будто он настороже и его нынешняя безопасность вовсе не гарантирована.

Жёсткой губкой, мылом и горячей водой Кэти вымывает раковину. Наливает воду в миску и ставит её в угол — чтобы Майкл Дж. мог пить, когда захочет.

Она возвращается к филе-миньону, которое нарезала, когда в окне раздался звук. Около четырёх унций от восьмиунцевого стейка она оставляет себе на ужин; остальные четыре нарезает в миску и ставит сырое мясо в двух футах от лиса.

Он поднимает голову, нюхает воздух. Но потом снова кладёт подбородок на лапы.

Включая огонь под сковородой, она говорит:

— Если тебя волнует влияние коровьих газов на экологию — не волнуйся. Это миф. Убьёт нас всех не коровья газообразность, а газообразность политиков.

Она переворачивает картофель, лук и перец — всё красиво подрумянилось. Когда она нарезает оставшуюся часть стейка, слышит, как Майкл Дж. подходит к миске.

Быстро доев предложенное, он стоит, облизываясь, и смотрит на неё. Либо по инстинкту, либо по какой-то собственной психической способности Кэти читает лиса так же легко, как он читает её.

Она заканчивает резать вторую половину стейка и несёт к его пустой миске. Он отступает, когда она подходит.

— Всё нормально. У меня в морозилке есть фрикадельки. Себе я разогрею парочку в микроволновке. Только не думай, что филе-миньон будет каждый день.

Пока она ставит фрикадельки в микроволновку, Майкл Дж. снова подходит к миске.

Она по-прежнему одна в защите своей свободы и своей жизни — но одно лишь присутствие лиса неожиданно сильно облегчило её одиночество.

Глядя, как он ест, она думает: почему же она не привезла на Лестницу Иакова собаку — спутника, такого же ласкового, как Кэсси?

Чтобы ответить на вопрос, теперь почти не нужно думать. Она удивляется, что прожила здесь больше двух лет и ни разу прежде не задала его себе.

Она выбрала жить одна, чтобы больше никогда не отдавать сердце тому, что умрёт. Она сделала это бессознательно, без обдуманного намерения.

К тому времени как она садится за стол со своим ужином и бокалом вина, она приходит к тревожной мысли: Обещание она соблюла лишь в самом минимальном смысле — не во всей полноте его значения. Она сделала то, о чём просил Ави, когда умирал, — но оказалась скупа в своём толковании ключевого слова Обещания.

Он не просил её написать его портрет — чтобы её дар сделал его бессмертным. Но даже если бы и попросил, она бы и представить не могла, что холст размером с почтовую марку удовлетворил бы такую просьбу.

Нет; боясь, что скорбь уничтожит её, он заставил её пообещать, что она будет жить. «Живи, Кэти. Живи ради меня. Живи ради девочек. Живи ради нас. Пока ты жива, мы будем жить в тебе».

Она не живёт в том смысле, который он вкладывал в это слово.

Она выживает. Существование размером с почтовую марку.

Она смотрит через стол на лиса, свернувшегося на полу справа от двери в спальню. Он спит.

Последний дневной свет угас за шторами.

Четыре перекрывающихся пятна свечного света и тени мерцают и пульсируют на потолке. Проходя через красное стекло вотивных стаканчиков, туманы алого сияния светятся в золотистой сосновой мебели и обшивке.

Почти подсознательный звук будит страх, который рвётся у неё с поводка. Возможно, это первый дальний перекат грома: буря ломится где-то далеко на юге и западе.

Для Лупо, Хамала и Паркера суббота - это вечер вечеринок, вечер, когда они вместе принимают наркотики и принимают девчонок. Их теория вечеринок заключается в том, что хорошая вечеринка должна быть суровой по отношению к посетителям, должна оставлять их опустошёнными и потными, раздутыми от своих излишеств и в то же время опустошенными, как переутомлённые племенные лошади. Если девушка из тех, кто рассчитывает, что им заплатят, то к концу вечера они хотят, чтобы она была в таком состоянии, что ей придется выползать из заведения чуть ли не на четвереньках. Они хотят, чтобы она почувствовала, что во всем мире не хватит денег, чтобы заставить ее снова пойти с ними на вечеринку. Если девушка из тех, кому не платят, и которая верит, что кто-то из них может полюбить её, они не так требовательны физически; вместо этого они хотят, чтобы она закончила вечер эмоционально подавленной, задаваясь вопросом, так ли она бесполезна, как кажется; они хотят, чтобы она не смогла забыть плохо скрытое презрение в котором они делали ей комплименты по поводу её внешности и навыков. Если они сокрушат её дух совершенно правильным образом, бедняжка, сбитая с толку, захочет снова быть с ними, чтобы доказать им и самой себе, что она чего-то стоит.

В те редкие случаи, когда вечеринка начинается поздно — потому что Лупо, Хамал и Паркер проспали вторую половину дня, набираясь сил перед тем, что их ждёт, — они иногда остаются вместе до рассвета, хотя программа с девушкой уже завершена. В таком случае у них нередко хватает энергии прокатиться в поисках какого-нибудь приключения, которое подтвердило бы им: они — князьки этого мира, выше любых законов, неуязвимы для последствий, с такими яйцами, что обычным мужикам остаётся только завидовать. Если они находят одинокого старика-еврея, который осмелился идти в кипе, обозначая свою религию, или пацана, который, как им известно, уклонился от приглашения вступить в банду, — они способны выплеснуть остаток энергии и получить желанное подтверждение собственной крутости.

В это воскресенье они едут на Dodge Charger, который Хамал угнал накануне: мать у кабинета детского стоматолога предпочла отдать машину, лишь бы не видеть, как изуродуют лицо её одиннадцатилетней дочери. Никто теперь не ищет этот автомобиль, потому что Хамал поменял номера на те, что снял с Lincoln Continental, стоящего на долгосрочной парковке, пока владелец в отпуске.

Им не нужно искать старика-еврея или глупого пацана, который думает, будто банда им не владеет. У них уже есть предпочтительная цель. На территории, где Лупо и Хамал, под эгидой банды, держат крышу, в одной торговой галерее семь магазинов. Шесть владельцев достаточно реалистичны, чтобы платить ежемесячную страховку и заниматься своим делом. Седьмой магазин — бойкая лавка мороженого, где сорок вкусов и где заказывают фирменные торты из мороженого для праздников, — принадлежит вьетнамской семье, которая считает себя достаточно крепкой, чтобы защитить свою американскую мечту. Они — плохой пример для тех предпринимателей, кто уже встал на путь исправления, и с ними нужно что-то сделать.

В синих тканевых масках и самых тёмных солнцезащитных очках на рынке — словно они вечно боятся очередного смертоносного вируса из Китая и ретинальной меланомы, — Лупо, Хамал и Паркер приезжают в торговую галерею в 10:10 воскресным утром. Маникюрный салон по воскресеньям открывается в одиннадцать, пиццерия — в полдень, три других магазина — вообще нет. Лупо и Хамал ошибочно думают, что лавка мороженого не открывается до одиннадцати, и предполагают, что если внутри кто-то и есть, то это кто-то из семьи владельцев. На деле она открылась в десять.

Облака висят низко, но сильный дождь закончился четверть часа назад. Большие лужи лакируют асфальт. Перед пиццерией стоят Ford Explorer и седан Honda; они предполагают, что машины принадлежат сотрудникам, готовящим зал к полуденному открытию. За рулём Хамал. У Лупо — AK-47 с тридцатизарядным магазином, у Паркера — автоматический пистолет Heckler & Koch VP70 с восемнадцатизарядным магазином. Позже им придёт в голову, что никогда не стоит заниматься работой по крышеванию после долгой ночи гулянки. Но в этот раз их рассудок подорван тем, что они в себя напихали.

Хамал паркуется параллельно бордюру прямо перед лавкой мороженого. Лупо распахивает переднюю пассажирскую дверь, выходит и наводит автомат на витрину. Утренний свет превратил большие окна в зеркало, а внутреннее пространство дополнительно закрыто баннером, рекламирующим пять новых вкусов. Насколько Лупо видит — или хочет видеть, — внутри никого. Он выпускает по лавке тридцать оболочечных пуль, разбивает окна и разносит к чёрту всё, что попадается на пути, — оборудование, морозильники, всё. Паркер, выбравшийся с заднего сиденья Dodge, поставил переводчик VP70 на трёхвыстрельные очереди. Он опустошает магазин шестью быстрыми нажатиями на спуск. Он не рассчитывает добавить к разрушению Лупо что-то существенное; ему просто хочется участвовать в веселье.

Минуту назад они вышли из Dodge Charger, развязно, как персонажи фильма Тарантино, — а теперь уже снова внутри, и Хамал даёт газу до упора. В пяти кварталах от торговой галереи они, как было оговорено, бросают машину в складе, где специалисты по разборке разберут её и продадут детали в Мексике. Там же ждёт Cadillac Escalade Хамала; они с Лупо и Паркером завершают ночь разврата и утреннее убеждение клиентов завтраком в IHOP.

Они не ожидают, что могли кого-то застрелить в пустой лавке мороженого, хотя, если кто-то из семьи владельцев случайно оказался бы внутри и словил пару пуль… ну, их бы сгубила гордыня: отказ согнуться перед волей тех, кто выше.

На самом деле один член семьи был за витринами-холодильниками с мороженым. Ещё двое — на кухне. Но никто из них не пострадал.

Погибшие были в зоне, где покупатели ждут, пока им соберут заказ на вынос, или садятся за маленькие столики поесть на месте. Среди жертв — Гарри и Эмма, мать и отец Кэти: они покупали кварту «вишнёвого восторга» и ещё одну — «черничный вихрь», чтобы подать к обеду. Гарри и Эмма пришли в лавку прямо из церкви вместе с Пенни и Реджиной, своими восьми- и десятилетней внучками, которых они взяли к себе на день. Девочки получили множественные тяжёлые ранения. Когда их отец, Ави, бывший морской пехотинец, прошедший боевые действия на Ближнем Востоке, опознавал Пенни и Реджину для судмедэксперта, он начал спуск в отчаяние, который приведёт его к тому, что он возьмёт закон в собственные руки, — и закончится его гибелью.

Не вернувшись накануне домой, Франческа наконец ведёт их лодку обратно с Рингрока и прибывает как раз тогда, когда Сара и Либби уже закончили ужинать. Роли с ней нет. Франческе нечего толком сообщить о том, что там произошло и из-за чего поднялась вся эта суматоха. Взрывы, говорит она, были «просто экспериментом». Почему Роли всё ещё на Рингроке, она отвечает лишь: «Он занят», — и вешает ключ от каютного катера на перфорированную доску у задней двери. Сара — экономка-няня-репетитор-кухарка — предлагает сделать мартини, и Франческа соглашается. У кухонного острова, пока готовится коктейль, между Сарой и Франческой пробегают многозначительные взгляды. Юная Либби остро чувствует: одними глазами две женщины договорились поговорить позже. Сара — нечто большее, чем экономка-няня-репетитор-кухарка, но Либби так и не удалось выяснить, что именно это «большее» собой представляет. С мартини в одной руке и с ноутбуком в другой, объявив, что она вымоталась, Франческа собирается уйти в хозяйские апартаменты и принять душ. Прежде чем покинуть кухню, она единственный раз обращается к Либби — задаёт ей два вопроса по культуре ацтеков, которая сейчас в программе, проверяя, не запустила ли девочка занятия.

Пока Сара убирает со стола остатки ужина, Либби выходит во двор и отрабатывает сальто назад, колёса, кувырки и хождение на руках — пока шторм не разразится и не загонит её в дом. Темно, но она могла бы делать гимнастику с завязанными глазами.

Либби четырнадцать, но она не увлекается бой-бэндами, модой и соцсетями ровно так же, как не увлекается анорексией, самопорезами или суицидальными мыслями. На пианино она зажигает, а книги поглощает так, словно это героин. Хотя Сара обучает её дома, Либби — яростный автодидакт, способный самостоятельно освоить почти что угодно, включая метание топориков.

Она прочитала статью про Олимпиаду лесорубов, и мысль о том, чтобы с невероятной точностью метать топорики, по-настоящему её взбудоражила. Большинство родителей не купили бы дочери шесть зловеще острых топориков и целую серию мишеней из дугласовой пихты — четыре фута в диаметре и фут толщиной, — но Либби не обременена благоразумными мамой и папой.

Франческа и Роли — формально мама и папа — предпочитают, чтобы она звала их по именам, а не родительскими титулами, потому что верят: семья успешнее, если устроена строго как социальный договор, а не как многопоколенная кровная линия. Либби почти не получала от Франчески и Роли ласки; однако их холодность она на свой счёт не принимает. Давно уже она поняла, что в матрице личности каждого из её родителей есть прорехи; не умея проявлять привязанность — даже друг к другу, — они заменяют её уважением, а это всё-таки хоть что-то.

Либби действительно получила от них поразительно высокий IQ, и она благодарна за результат их общей ДНК. Они учёные, на двоих у них несколько докторских степеней, и они всегда узнают что-то новое, потому что учиться — это то, чем они занимаются вместо того, чтобы жить. Они дали ей и такую степень свободы, которой у большинства детей нет: всё, чего она захочет, — чтобы побуждать её развивать эмоциональную и интеллектуальную самостоятельность, но ещё — подозревает она — потому что, при всей их колоссальной эрудиции по множеству предметов, они в сущности понятия не имеют, сколькими способами ребёнок может слететь с рельсов, если его совсем не направлять.

К счастью для неё и для них, Либби никогда не хотела ни наркотиков, ни заливать в себя бухло, ни играть со спичками, ни завести собственноручно четырнадцатифутового питона. Её интересы целиком здоровые и в основном безопасные; даже метание топориков полезно, потому что развивает силу верхней части тела, шлифует координацию «глаз—рука» и помогает выпускать негативную энергию, обычную для подросткового возраста из-за того, что организм пытается нащупать правильный уровень выработки разных гормонов. А когда лет через десять она выйдет замуж за лесоруба-красавчика по имени вроде Пола Баньяна, у них будет общее мастерство в олимпийском виде спорта — помимо желания набрасываться друг на друга по пять раз в день.

Вдобавок к уму и свободе Либби получила в подарок Оук-Хейвен. Франческа и Роли островом не владеют, но он прилагается к их должностям на Рингроке. Отец Либби — директор проекта там, а мать — сверхгений, придумавшая институциональные протоколы, системы безопасности, исследовательские процедуры и список экспериментов, которые проводят более сорока тяжеловесов из разных наук. Они живут здесь семь лет. Круто иметь собственный остров — и не надо ходить в обычную школу и слушать, как на тебя монотонно бубнят. Сара переживает, что Либби вырастет без нормальной социализации, но Либби уверена: она будет социализирована несоизмеримо больше, чем Сара.

Саре сорок шесть, она привлекательная, умная, явно отлично образованная, смешная — ей бы жить там, во внешнем мире, гоняться за мужчинами… или за женщинами, если ей интересна такая охота. Ей бы вести бизнес, ходить в круизы к экзотическим портам, готовиться к появлению первых внуков. Вместо этого уже семь лет она на Оук-Хейвене и берёт всего три недельных отпуска в год — и каждый раз проводит их с матерью в Индиане. Либби нравится Сара, но она не понимает её совершенно.

Когда Сары нет, её заменяет Мардж — загадочная женщина лет пятидесяти с лишним, не такая умная, как Сара, и смешная примерно как грибок на пальцах. Есть основания подозревать, что Мардж — офицер в армии, хотя, скорее всего, в российской, где улыбаться разрешают только когда ты в кого-то выстрелил или удачно вторгся в другую страну.

Теперь, в ранней темноте, за островом Рингрок, первая молния разветвляется в облаках и вонзает свои светлые зубья в огромную тёмную тарелку озера. Либби отсчитывает три секунды, прежде чем этот фейерверк догоняет удар грома, потом отсчитывает ещё три — и Сара выходит из дома и зовёт её внутрь.

Поднимаясь по ступенькам на веранду, Либби говорит:

— Знаешь, мне в тысячу раз вероятнее случайно отрубить себе топориком пальцы на ногах, чем получить удар молнией.

— В тысячу раз? Это предполагает, что ты ужасно неуклюжая девочка. Чтобы проверить твою гипотезу, почему бы тебе не принести топорики и не потренироваться здесь, на лужайке? Через час посмотрим, ты кучка тлеющих останков или просто девочка, у которой по-прежнему по пять пальцев на каждой ноге.

— Ты куда язвительнее, чем Мэри Поппинс.

— Могу быть и послаще, если ты предпочитаешь.

— Фу, уволь. Сахар прибереги, — говорит Либби, открывая сетчатую дверь. — Ты мне нравишься такая, какая есть.

Сегодня в воздухе что-то странное — какое-то свойство надвигающейся грозы, вайб, который подталкивает Либби отбросить осторожность и надавить, добиваясь ответов, которых ей прежде никак не удавалось получить, словно это её последний шанс.

— Мне всё-таки интересно, почему ты здесь, на Оук-Хейвене, а не где-нибудь поинтереснее — капитаном индустрии, или техномагнатом, или матерью двенадцати детей.

— Двенадцати! — восклицает Сара, следуя за Либби в дом. — Так мне что, рожать помётами?

— По-моему, ты очень плодовитая. Серьёзно. Почему ты здесь?

Сара закрывает дверь и поворачивает засов. Дом запирают наглухо каждую ночь, хотя на Оук-Хейвене больше никто не живёт, а материк в милях отсюда. Роли объяснял этот распорядок тем, что даже плохие парни достаточно умны, чтобы пользоваться лодками.

— Мне здесь нравится, Либби. Я здесь счастлива. И вообще, мне больше негде быть после…

— После чего?

— После того, где я была. Тема закрыта.

Как минимум последние два года Либби уже достаточно взрослая, чтобы чувствовать: под Сариной показной довольностью лежит давняя печаль. Сара сделала нечто, о чём жалеет, и по какой-то причине это сожаление ограничивает её возможности в жизни.

Стоя в прихожей, Сара берёт одну из ладоней Либби в обе свои и целует. Она вообще склонна к таким нежным проявлениям привязанности отчасти потому, что такова её натура, но ещё — несомненно — потому что понимает: Франческа и Роли не способны дать дочери подобных заверений в любви.

— У тебя есть твоя гипотеза про топорики и молнии, — говорит Сара, — а у меня есть собственная теория, которая наполняет мои дни смыслом и делает меня счастливой. Теория, знаешь ли, лучше гипотезы. Её поддерживает больше доказательств.

— Какая теория? — спрашивает Либби.

— Я собрала достаточно неопровержимых фактов, чтобы с большой уверенностью предположить: однажды ты станешь женщиной огромных достижений, человеком, который важен в этом сумасшедшем мире, важен по всем правильным причинам, и мне глубоко приятно быть здесь ради тебя, с тобой, в эти годы твоего пути.

Может быть, Сара хотела так ошеломить Либби, так подавить её, так смирить, чтобы девочка больше не допытывалась о личном. Если так, то это работает. Слёзы переполняют глаза Либби. Она обнимает — и в ответ её обнимают тоже.

К своему огорчению, после объятия Либби не знает, что сказать. Она пулей взлетает по лестнице, как растерянная десятилетняя девчонка, ей-богу.

Мяса с картошкой Кэти достаточно. Она слишком взбудоражена, чтобы тратить время на то, чтобы завернуть начинку в крепы и фламбировать их. Она моет посуду вручную и убирает её на место.

Второй бокал каберне-совиньона не защитит её от того, кто может бродить этой ночью по Лестнице Иакова, но и не настолько силён, чтобы затуманить ей разум и ухудшить положение.

После долгой тишины тот низкий звук, что она слышала раньше, возвращается снова — протяжный гул, едва различимый. Если это далёкий гром, то буря собирается так медленно, что, может быть, и вовсе не разродится дождём.

Пока она доливает бокал, лис просыпается, зевает и, наклонив голову, изучает её. Лёгкость, с которой он приспособился делить это пространство с человеком, заставляет Кэти задуматься: а не приручал ли когда-то Таннер Уолш этого зверя. Лисы живут двенадцать лет, а то и дольше; этот мог быть на Лестнице Иакова ещё тогда, когда здесь жил писатель.

Майкл Дж. поднимается на лапы и проходит по кухне к столу, обнюхивая пол.

— Если я что-то уронила, — говорит Кэти, — это тебе.

Он пробирается под столом, между стульями, а потом — к шкафчикам под раковиной, держа нос в дюйме от дубового пола, в своём нюх-сафари и, похоже, совершенно не замечая её.

Она уносит бокал вина в кабинет и останавливается перед незаконченной картиной.

Её предположение, что работу можно успешно завершить лишь добавив призрачные фигуры в окнах и в лужах дождевой воды, стало убеждённостью. Двое мужчин в медицинских масках и солнечных очках. Смутный намёк на Dodge. Каждое отражение должно быть искажено углом, под которым оно легло, и обычными причудами света — так, чтобы правда проступала лишь при долгом разглядывании. А ещё лучше — Лупо и Паркер будут показаны не как искажённые версии их настоящей внешности, в качестве комментария к состоянию их душ, а изображены каким-то символическим образом, который пока от неё ускользает.

Впервые она понимает: она давно знала это решение проблемы данной картины — и не хотела признавать. Возможно, у неё не хватит таланта, чтобы справиться, и это будет мучительно обескураживающей неудачей. А если она сумеет справиться, то свернёт за поворот — перейдёт из одной фазы жизни в другую, увеличив расстояние между собой и теми, кого потеряла. Сейчас воспоминания о семье согревают её. А на большей дистанции — какой холод может ждать впереди?

Она одержимо писала эту сцену восемнадцать раз. Семнадцать уничтожила. Два года она не писала больше ничего.

Живи, Кэти. Живи ради меня. Живи ради девочек. Живи ради нас. Пока ты жива, мы будем жить в тебе.

Это и есть Обещание, которое она дала: жить ради них. Но она делала немногим больше, чем выживала.

Для неё — особенно теперь, когда у неё никого не осталось, — жить значит писать удачно: не только этот единственный роковой холст, но и всё искусство, что теснится у неё в голове.

Страх, посетивший её в этот странный день, встряхнул её и заставил увидеть другой страх, который мешал ей, — страх двигаться дальше, не дающий исполнить Обещание.

Майкл Дж. входит в мастерскую, всё ещё ведя след того запаха, что его заворожил.

Звук, который прежде казался далёким громом, раздаётся в третий раз. Теперь Кэти понимает: это не грозный рёв, ослабленный расстоянием. Это звук куда более близкий, тонкий и рядом — либо сразу за стенами дома, либо из источника в этих комнатах.

В своей комнате, при тусклом свете маленькой лампы, Либби сидит на банкетке у туалетного столика, выдёргивает из коробки салфетку «Клинекс», промокает глаза и сморкается. Она смотрит на себя в зеркало и думает: может ли хоть что-то из того, что Сара сказала о её будущем, иметь хоть какой-нибудь шанс сбыться. Может быть. Нет, ни за что. Ну ладно — вероятность примерно как получить удар молнией, но всё же не нулевая.

Геометрия окон снова и снова отпечатывается на комнате, когда молнии дробят небо и мегатонны грома раскалывают тьму. Ветер, как ударная волна, швыряет дождь в окна. По крыше маршируют батальоны.

Либби вдруг становится стыдно за то, что она разглядывает своё отражение, выискивая признаки будущего величия. Она чувствует себя самовлюблённой дурой из тех подростковых фильмов, от которых ей хочется выблевать целый океан. Она идёт в соседнюю ванную и плескает на лицо холодной водой, старательно избегая соблазнительного зеркала над раковиной.

Вернувшись в спальню, она зажигает вторую лампу и берёт с полки карманную книгу — любимый роман, который она уже дважды читала. Там есть персонаж, девочка по имени Лейлани Клонк, с которой Либби себя отождествляет. У Лейлани вывернутая нога, из-за которой ей нужна скоба, и деформированная рука, которую операция не может исправить, но есть и другие вещи в ней самой и в её положении, с которыми Либби тоже может себя соотнести.

Она садится в постели, перелистывает книгу, перечитывает места, которые отмечала раньше. Буря внутри у неё тише, чем шторм снаружи, но это всё равно буря. Странность недавней суматохи на Рингроке стянула ей нервы узлом. Она надеется, что Лейлани его развяжет, но внимание снова и снова тянет к окнам — к ночи и грозе, в которые Рингрок исчез, словно его никогда и не было.

Франческа и Роли думают, будто Либби не знает, чем они занимались на Рингроке последние семь лет. Это — секретнее некуда. Ни один компьютер в исследовательском комплексе не подключён к интернету, так что их не взломать. Люди, работающие там, имеют допуски, на которые и сам Господь Бог бы не прошёл. Когда родители приносят работу домой — а делают они это постоянно, — всё всегда на ноутбуках. На ночь Франческа запирает их ноутбуки в нижнем ящике картотечного шкафа в кабинете. Шкаф прикручен болтами к стене и оснащён сигнализацией: она сработает, если кто-то попробует высверлить замок или взломать ящик.

Либби не из тех, кто любит совать нос куда не надо, — по крайней мере, ей так кажется, — но в каждой девочке определённого возраста живёт немного Нэнси Дрю; а у кого не живёт — та жалкая. А когда ты годами живёшь на острове, пропитанном загадками не меньше, чем солнцем и лунным светом, с родителями, занятыми тайными делишками и столь же молчаливыми, как каменные головы на острове Пасхи, если ты рано или поздно не попытаешься утолить своё любопытство, у тебя череп взорвётся.

Череп у Либби не взорвался. Чтобы добыть секреты национальной безопасности, нужно было успешно выполнить две задачи.

Во-первых, найти ключ от картотечного шкафа.

Она не раз видела брелоки с ключами у матери и у отца: на каждом — одни и те же два ключа, один от дверей дома, другой от тридцатифутового каютного катера. Она решила, что ключ от картотеки, для удобства, где-то спрятан в кабинете. При каждом удобном случае, когда Франческа и Роли были на Рингроке, а Сара возилась с обедом или была занята другими делами, Либби обыскивала кабинет. Она нашла ключ в конверте, приклеенном скотчем внутри одной из пятидесяти или шестидесяти биографий в твёрдом переплёте, заполнявших книжный шкаф. Франческа и Роли никогда не читают художественную литературу для удовольствия — только биографии. Эта была биографией Фрэнсиса Скотта Ки.

Во-вторых, узнать пароли к обоим ноутбукам.

Хотя её родители, без сомнения, гениальны и странны — по одним меркам эксцентричны, по другим гротескны, — они всё равно люди, а значит, при достаточном старании их можно прочитать. Либби, как внимательный наблюдатель этого динамичного дуэта, давно знает: то, чем они занимаются, пугает их ровно так же, как и одержимо притягивает. На Рингроке опасная служба. Будучи педантами, Франческа и Роли наверняка тревожатся: если они оба погибнут в одном рабочем инциденте, новому руководителю рингрокской команды может срочно понадобиться доступ к данным и размышлениям в их ноутбуках. Чтобы подготовиться к такому случаю, но при этом сохранить безопасность до того, они могли записать пароли, запечатать их в конверт и доверить кому-то — скорее всего, тому же надёжному и загадочному человеку, которому они доверили заботу о своей дочери.

Сара — нечто большее, чем экономка-няня-репетитор-кухарка, но даже после разговора в прихожей несколько минут назад Либби не может и близко понять, что это за «большее».

Полное имя Сары, как утверждается, — Сара Стэкхаус-Гейнс. По данным Google, такого человека не существует. Значит, она — привидение. Не из тех, что бродят по дому. Из тех, что работают под прикрытием на то или иное государственное ведомство.

Как бы то ни было, за несколько недель, ощущая себя на этот раз меньше Нэнси Дрю и больше маленькой хитрой гадиной, Либби украдкой обшарила спальню и ванную своей няни-репетитора — по пятнадцать минут тут, по двадцать там. Она нашла пистолет, запасной магазин и коробку патронов — и это её не удивило. Обыскивая родительскую спальню, она ожидала бы найти два ствола. У всех на Оук-Хейвене был вид людей, готовых к чему-то; вот к чему именно — это она и надеялась узнать из ноутбуков. После пистолета она долго не находила ничего интересного — пока не наткнулась на конверт в коробке с тампонами, в ванной, в шкафчике под раковиной.

Конверт был из плотной кремовой бумаги. Целая печать из красного сургуча с инициалами отца подтверждала: конверт не вскрывали.

Роли был из тех мужчин, что носят бабочки, кардиганы и вельветовые брюки; предпочитают броги с перфорацией ко всему, кроме пижамы; курят трубку; смотрят на мир сквозь очки в проволочной оправе; и находят утешение в таких суетных деталях, как сургучные печати и перьевые ручки, к которым полагаются разные перья.

Либби унесла конверт к себе и спрятала между матрасом и основанием кровати. Короткий заход в кабинет подтвердил: в кладовке с припасами есть коробка точно таких же конвертов.

Вернувшись в комнату, она сорвала сургучную печать, разорвала конверт и вытащила обложку старого карманного издания Alas, Babylon— «Увы, Вавилон» Пэта Фрэнка. Похоже, действие происходило в 1960-х и книга точно была о выживших после ядерной войны. Над первым словом названия кто-то — нетрудно догадаться кто — перьевой ручкой, с росчерком, вывел букву R. Над вторым словом он вывел букву F.

Той же ночью, убедившись, что все спят, Либби спустилась в кабинет, вложила обложку в новый конверт, облизала клейкую полоску, запечатала его и с помощью ролиевой сургучной штуковины дополнительно закрепила клапан. На следующий день, когда выдался случай, она положила новый конверт обратно в коробку с тампонами.

Небольшое исследование в интернете с её собственного компьютера показало, что Вавилон — это город в Библии, уничтоженный, обращённый в развалины и пыль.

Мысль о том, что родители работают над каким-то новым видом ядерного оружия, так встревожила Либби, что ей понадобилось несколько дней, чтобы собрать мужество и попробовать пароли.

И вот однажды ночью, когда все крепко спали, она прокралась в кабинет, достала ключ из книги о Фрэнсисе Скотте Ки, открыла картотечный шкаф, вынула ноутбук Роли и поставила его на стол. Alas — это восклицание, которым выражают скорбь, горе, жалость или предчувствие зла. Она замешкалась, прежде чем набрать его, наполовину боясь, что если это не пароль Роли, защитная программа решит, будто она китайский агент, и тогда ноутбук взорвётся у неё перед лицом. Не взорвался.

Открывая файлы и вчитываясь в содержимое, она сначала терялась в жаргоне, потом была просто озадачена — а затем, когда понимание начало проступать, пришла в тревогу. К тому времени, как она вышла из системы, выключила ноутбук и вернула его в картотеку, её пробрало до костей. Если бы все эти светила, вкалывающие на Рингроке, разрабатывали всего лишь новый тип ядерного оружия, она, возможно, вернулась бы в постель и уснула. Как бы не так.

Та ночь откровения была одиннадцать месяцев назад, и ещё долго Либби жила с тревогой, которую приходилось скрывать, терпя кошмары хуже любых прежних.

Забавно — хотя и не «ха-ха»-забавно, — как тебе кажется, будто ты не сможешь жить с внезапно обнаруженным ужасом, как он вытесняет из головы всё остальное; но со временем он становится просто ещё одной жуткой возможностью — вроде рака, слепоты, уховёртки, откладывающей яйца тебе в мозг, пока ты спишь, обезглавливания маньяком, травмы спинного мозга с квадриплегией и так далее. Ты решаешь: да, астероид размером с гору может врезаться в Землю и стереть цивилизацию, но при твоей жизни этого не случится. Да, рак существует, но у тебя, скорее всего, есть какая-то генетическая защита от всех форм этой болезни. Либби любит эту способность к отрицанию не меньше других людей. Сначала она её удивляет, потом — уже не так, а в конце концов — вовсе нет. И вообще, всякий раз, когда Либби начинает задумываться о цели тех, кто на Рингроке, она облегчает себе отрицание, сосредоточившись на том, что ей нравится: на хорошей книге, гимнастике, метании топориков или на том, как она воображает себя замужем за лесорубом и с собственными детьми, которым никогда не придётся гадать, как сильно она их любит.

Но сейчас, после недавних событий на Рингроке и учитывая стаю дронов, пролетевших над Оук-Хейвеном прошлой ночью, страх, навеянный содержимым ноутбука Роли, острее, чем был уже многие месяцы. Лейлани Клонк не отвлекает достаточно, в спальне слишком мало свободного пространства для колёс, а Сара не позволит ей выйти на улицу метать топорики в грозу. В такие моменты хорошо бы уже дорасти до возраста, когда можно было бы напиться до крепкого сна.

Она откладывает книгу, встаёт с кровати и подходит к ближнему окну.

Ослепительный свет снова и снова смывает ночь, словно между этой жизнью и Раем то и дело распахивается дверь. Тени, которые прыгают и пульсируют при каждой вспышке, — в основном это образы дубов, будто бы яростно сбрасывающих с себя старую кожу, но Либби кажется, что по тёмному двору движется призрачное присутствие, не зависящее от молний: нечто столь же тёмное, как тень, но не столь бесплотное.

Обычно ей нравятся бури — природа в своём самом буйном настроении, — но не эта. От странного ощущения не избавиться: это не просто плохая погода; это ещё и прикрытие, камуфляж, и где-то там движется зверь страшнее любого монстра, когда-либо вызванного в самых страшных кошмарах.

Крик, разрывающий дом, обладает толчковой силой: он разворачивает Либби от окна к закрытой двери её комнаты и к коридору наверху за этой дверью. Пронзительный от ярости и нужды, это свирепый вопль чего-то такого, что терзает всё, что его оскорбляет, и пожирает остатки. Это звучит как нечто, не рождённое на Земле, — и всё же Либби уверена, что слышит в более громком визге голос матери, утопленный в нём; не так, будто мать кричит от страха, а так, будто это один зверь с двумя глотками — одной внутри другой — и он, в унисон, выкрикивает одним ртом, где сцеплены человеческая и нечеловеческая ненависть, в хищнике, не способном на милосердие. Если это существо — то, что, по данным с ноутбука Роли, оно и есть, тогда, найдя Либби, оно введёт её в общность с собой, но и с матерью тоже — если Франческа уже едина с ним, как и должна была стать, вернувшись домой с Рингрока. Такая общность плоти и разума, человеческого и нечеловеческого, в исступлении кровожадности и насилия, была бы существованием более ужасным, чем всё, что когда-либо воображали себе об Аде.

Оно соединяется.

Следом за визгом разрывается стрельба. Раз, два, три выстрела. Что-то тяжёлое падает, звенит стекло, хлопает дверь. Как кракен, поднявшийся из глубин, голос которого никогда прежде не звучал в мире над водой, незваный гость говорит снова — рёв, переплетённый со свистящим визгом. На этот раз Либби слышит, как в более громком звуке, приглушённое и искажённое, обёрнуто её имя — «Лииииббииииии» — не в том тоскливом тоне, каким мать зовёт дочь, а так, как мёртвые и проклятые могли бы ревниво звать живых. За первыми тремя следуют ещё три выстрела.

Либби бросается к столу и хватает прямоспинный стул. На двери есть защёлка приватности, которая включается кнопкой на дверной ручке, — без засова. Хотя сама дверь крепкая, защёлка хлипкая: если что-то достаточно большое захочет сюда попасть, она разлетится. Либби наклоняет стул и втискивает верхнюю перекладину спинки под ручку. Это должно удержать дверь какое-то время — но не всю ночь, не до тех пор, пока не прибудет морская пехота; да и морская пехота всё равно не прибудет.

Она дышит часто и поверхностно. Почти задыхается, а сердце стучит так громко, что она его слышит. Сердце она успокоить не может, но ей ненавистен панический звук собственного дыхания, и она заставляет себя дышать медленнее и глубже.

Её шесть топориков висят на стене на стойке. Она считает их произведением искусства. Она расписала рукоятки декоративными узорами — не место хвата, а сами рукоятки, — и это выглядит классно. Она снимает два и встаёт у противоположной стены напротив двери. Один топорик кладёт на кровать, так, чтобы легко дотянуться, а второй держит в правой руке, покачивая им взад-вперёд, позволяя весу напрягать мышцы, растягивать их, готовить.

Сквозь барабанящий по крыше дождь и шум ветра в окнах, даже сквозь тяжёлый раскат грома, в доме гулко отдаются топочущие шаги. Кто-то бежит вверх по парадной лестнице. Уже в коридоре.

— Либби! — кричит Сара. — Либби, ты где? — Она дёргает дверь, обнаруживает, что та заперта. — Либби, это я, Сара. Либби, открой.

Голос звучит как у Сары, и, скорее всего, это действительно Сара, но Либби слишком хорошо помнит то, что было в ноутбуке отца. Сейчас Сара выглядит Сарой — но кем она будет через два часа, через час, через пятнадцать минут? Франческа, когда вернулась домой, казалась собой, но, очевидно, она была ещё и чем-то другим; очень скоро это другое взяло верх.

Оно соединяется.

— Либби, нам надо выбираться отсюда, с острова. Я могу тебя защитить, но действовать надо быстро.

Даже такие острые, два топорика — жалкая защита против Молоха. Таков кодовый псевдоним, который рингрокские светила дали объекту своих исследований. Молох был богом древнего народа, приносившего ему в жертву собственных детей. Он был ненасытен; его голод по человеческой плоти был так силён, что он не всегда мог ждать, пока ребёнка зарежут для него на алтаре. Тогда он нисходил из какой-то безымянной божьей страны — уж точно не из Рая — и пожирал детей и их родителей, что должно было бы кое-чему научить этих людей насчёт несостоятельности их богословия. На Рингроке нет древнего бога — есть лишь проект, названный в честь него, хотя Либби предпочла бы встретиться с настоящим Молохом, чем с каким-то его тёзкой, который, возможно, уже в доме.

Сара снова яростно колотит в дверь и повторяет обещание защитить, и оцепенение, сковавшее Либби, наконец отпускает. Она отодвигает наклонённый прямоспинный стул, отжимает защёлку приватности, но, открывая дверь, крепко держит топорик.

Женщина в коридоре похожа на Сару — только выглядит до усрачки перепуганной, а такой Сары Либби ещё не видела.

— Давай, быстро, — говорит она, разворачивается и торопливо идёт по коридору к задней части дома.

Либби должна довериться своей единственной подруге, хотя настоящего имени Сары она не знает. Франческа никогда по-настоящему не была ей матерью — лишь старшим участником их «социального договора», на Рингроке по работе больше, чем дома, — и теперь, похоже, Франческа уже вообще не человек. Доверять Либби некому, кроме себя самой и Сары. Одна она не выживет. Она выходит в коридор и бросается следом за женщиной.

Цепь громовых раскатов прокатывается над озером и островом, громко нарастая с запада и затухая к востоку. Спустя несколько мгновений в самом доме поднимается другой гул — тихий и недолгий; сопутствующие ему сотрясения едва заметны, но всё же достаточны, чтобы задрожала поверхность вина в бокале, стоящем на столике для рисунков.

Лис, обнюхивая всё подряд, выходит из мастерской, пересекает холл и направляется в гостиную — Кэти следует за ним.

Сначала его поведение казалось всего лишь поведением зверя, который исследует новую для себя обстановку. Теперь же она связывает его с вибрациями, проходящими сквозь дом, словно запах, который может учуять только он, и звук, который слышит она, должны быть как-то связаны.

Это места, не подверженные землетрясениям. До Калифорнии отсюда пару тысяч миль, и эта часть континента считается стабильной.

Вспоминая глубинные бомбы, которые накануне вертолёты сбрасывали в озеро, она задаётся вопросом: не означает ли то, что она слышит и ощущает, что на Рингроке снова подрывают взрывчатку.

Другой шум заставляет её выйти в коридор. Входная дверь дребезжит в коробке. Она могла бы списать это на порывы ветра, но не тогда, когда видит, как дверная ручка ходит взад-вперёд.

Хэмптон Райс, в каком бы безумном состоянии он ни пребывал, всё ещё где-то там, снаружи. И Роберт Зенон — тоже.

Окованная железом дубовая дверь толщиной в три дюйма куда прочнее двери лодочного сарая. И всё же несколько очередей из AR-15 выбьют замок.

В последний раз, когда она видела Райса, казалось, он потерял оружие. Если он его нашёл, то мог настолько обезуметь, что уже не вспомнит, как им пользоваться.

Она вспоминает, как на миг прояснились его глаза, как к нему вернулся разум, как внезапно отчаянно прозвучал голос. Ради бога, уходи, убирайся отсюда, спасайся. Это эпицентр. Если он когда-то и был её врагом, в тот миг он ей врагом не был. Все, кто живёт здесь, скоро умрут. Все в радиусе многих миль. Миль и миль.

Если Зенон не решил заменить двигатель с поворотно-откидной колонкой и воспользоваться её лодкой, чтобы сбежать, если он всё ещё на Лестнице Иакова, то, скорее всего, он в состоянии, похожем на состояние Райса.

Соединить, интегрировать, агрегировать. Кто был — не есть. Кто будет — не будет. Трудно. Так трудно сделать так, чтобы один и один стали одним другим.

Следя за дверью и ожидая, не повернут ли ручку снова, Кэти думает о том, что случилось с Райсом в гроте. Есть ли на острове третий человек? Как передаётся это умственное вырождение — токсином, вирусом, нервнопаралитическим газом?

Я соединяюсь плохо. Всего шесть часов… а я уже чувствую, что я в состоянии отторжения.

Того, кто был у двери, теперь, по-видимому, там нет. Может, он переместился к окну.

Майкл Дж. обходит гостиную по кругу, возвращается в коридор и направляется на кухню, издавая тонкий тревожный звук.

Glock в кобуре у Кэти на бедре, но AR-15 и дробовик вдруг кажутся опасно далёкими — даже в этом небольшом доме.

Следуя за лисом на кухню, она слышит шёпот — это мог бы быть ветер, разговаривающий сам с собой в дымоходе, — но звук так похож на человеческие голоса, что она выхватывает пистолет. Единственная наружная дверь цела и заперта на два засова, на окнах решётки. Никто не мог проникнуть внутрь, но в эту гоблинскую ночь она не верит, что невозможное вчера так же невозможно и сегодня.

Она низко пригибается и быстро пересекает порог, ведя перед собой пистолет. На кухне нет незваного гостя, но шелестящий шёпот звучит громче и сильнее, чем когда-либо, и ещё больше похож на человеческие голоса — два или больше, переговаривающиеся сценическим шёпотом, хотя ни одного слова она разобрать не может. Она наклоняется к камину, но звук идёт не оттуда.

Окна закрыты, шторы плотно задвинуты. Свечи пульсируют, полируя четыре урны дрожащим багровым сиянием.

Когти постукивают по дубовому полу: лис пересекает кухню и опускает морду к закрытой двери в спальню Кэти — единственную комнату, которую он ещё не исследовал. Он обнюхивает порог и затем смотрит на неё.

Она прислушивается у двери, и хотя шёпот немного стихает, она уверена: он идёт из спальни. Пистолет в правой руке — левой она тянется к дверной ручке.

Чем дольше она слушает, тем более зловещей становится эта звучащая тень.

И она, и Майкл Дж. передумывают и отступают. Она убирает пистолет в кобуру и берёт со стола AR-15.

Тяжело дыша, Сара втягивает Либби в свою спальню в задней части дома, захлопывает дверь, включает защёлку. Порыв иссякает. Она замирает.

— Тише, — шепчет она.

И задерживает дыхание, прислушиваясь, словно только сейчас ей пришло в голову, что она могла запереть их в комнате, где их кто-то ждёт. В ночи сталкиваются, крошась, зазубренные мечи молний. Яркие вспышки в двух окнах выхватывают из цельной тьмы очертания мебели по всей большой комнате — но ничего худшего. Сара снова двигается, и щёлкает выключатель: у кровати распускается свет ночной лампы.

Она выглядит жутко — бледная, как кость, ни капли цвета даже на губах; глаза такие распахнутые, будто без век. Страх украл у неё красоту.

В руке у неё пистолет — тот самый, который Либби нашла одиннадцать месяцев назад, когда обыскивала эту комнату в поисках паролей к ноутбукам родителей. Значит, именно из него внизу прозвучали шесть выстрелов. Сара бросает пистолет на кровать, туда же — ключ от тридцатифутового каютного катера, на котором Франческа сегодня вернулась с Рингрока; тот ключ, что раньше висел на перфорированной доске в кухне.

Сара указывает на ручку двери в коридор.

— Подопри стулом, — говорит она.

И торопится к шкафу.

Прямоспинный стул не идеален в роли клина. Спинка мягкая. Стул с деревянной перекладиной подошёл бы лучше. Шелковистая ткань может выскользнуть из-под дверной ручки, когда эта тварь — кем бы она ни была, чем бы она ни была — врежется в дверь с той стороны. Но другого нет, и Либби всё равно подпирает ручку стулом.

Сара выходит из шкафа с дробовиком с пистолетной рукояткой, коробкой патронов и чёрной нейлоновой ветровкой с карманами на молниях. Одиннадцать месяцев назад дробовика у неё не было.

Сара бросает ветровку Либби.

— Надень.

Либби не спрашивает, из-за чего была стрельба, что за существо издало тот вопль ярости и нужды. Она не знает, как оно выглядит, но знает, что это и кем оно когда-то было. Ветровка слишком велика, и будто сопротивляется ей; Либби борется с ней, пытаясь просунуть руки в рукава.

— Я скажу тебе кое-что безумное, но это правда, — говорит Сара.

— Молох, — произносит Либби.

Сара ошарашенно смотрит на неё.

— Я нашла пароли к ноутбукам через твои тампоны. Прости. Но мне нужно было знать.

— Когда?

— Почти год назад.

— Господи, Либби.

— С тех пор мне… в общем, страшновато.

— Ну ты даёшь, милая. — Сара срывает крышку с коробки и высыпает патроны на матрас. — Набей ими карманы.

Она заряжает дробовик.

— Смотри, как делается. Один в патронник, три в магазин. Дробовик полуавтоматический. Газоотвод выбрасывает стреляные гильзы.

Страхов в голове у Либби толпится столько, что для нового места нет, но он всё равно вклинивается в этот мысленный цирк.

— Я никогда не стреляла. Он огромный. Я с таким не справлюсь.

— Ты сильная девочка. Гимнастка, метательница топориков. Это итальянская штука, с современной системой снижения отдачи. Пистолетная рукоятка. Тряхнёт так, что пятки зазвенят, но из ботинок не вышибет. Через минуту покажу, как с ним обращаться. А сейчас просто набей карманы. И застегни молнии — держи патроны сухими.

После второго захода в шкаф Сара возвращается уже в стёганой куртке, с фонариком и винтовкой.

— Не так страшно, как кажется. Обычный AR-15. Своё дело сделает.

Она быстро показывает Либби, как держать двенадцатый калибр на ходу, как вставать в стойку для стрельбы.

— Держи палец на скобе спускового крючка. Переводи на спуск только когда действительно нужно стрелять.

— Ты стреляла во Франческу, да?

— Она больше не твоя мать.

— Понимаю.

Во всём, что значило больше всего, Франческа и раньше не была Либби матерью — и всё же осознание, что эту женщину забрали, что она исчезла, кольнуло острой потерей.

— Куда мы идём?

— На материк.

— Роли больше не вернётся, да?

Сара встречает её взгляд.

— Мне так жаль. Если бы не я… — она не заканчивает мысль.

— Эти выстрелы, — говорит Либби.

— Стреляла на панике. Ранний «два-в-одном» чертовски быстрый. И нужно много попаданий, чтобы его остановить.

— «Два-в-одном»?

— Технически это называется слияние.

— Как там было в ноутбуке.

— Но чаще мы говорим «два-в-одном». Кладбищенский юмор.

— То, что я прочла: слияние — это стадия.

— И нам не стоит оставаться здесь на то, что будет дальше.

— Порождение.

— Да. Держись рядом.

— Их правда можно убить?

— Они нестабильны. Они самоуничтожаются. Всё, что мы можем, — помочь им развалиться быстрее.

Сара выдёргивает стул из-под дверной ручки, и Либби говорит:

— Я даже не знаю твоего настоящего имени.

Сара удивляется.

— Ноутбук.

— Я прочла то, что смогла понять. Но многое — тарабарщина.

— Я Шелли Фрэмингтон. Но зови меня Сарой. Мне не нравится, кем была Шелли, что она сделала.

— Что она сделала?

— Всё разрушила. Из гордости. Чтобы войти в историю. А теперь встань в сторону, за дверь, и распахни её, когда я скажу.

Либби отходит, как велено, держа дробовик. Оружие будто живое у неё в руках: ствол уходит вверх, вниз, вверх. Ей нужно взять его под контроль, прежде чем она сможет им пользоваться.

Сара выключает свет и отжимает защёлку. Ждёт, что что-то ворвётся в комнату. Но ничего не появляется.

— Сейчас.

Либби тянет дверь на себя, укрываясь за ней, а Сара выставляет перед собой AR-15.

В коридоре полумрак. Там ничего не ждёт.

Шторм прожигает небо и говорит своей мощью, а где-то в доме женщина, которую Либби пыталась полюбить, — уже меньше чем наполовину та, кем была, и, возможно, не способна на человеческие чувства, кроме ненависти и ярости.

Творения Молоха нестабильны. Они самоуничтожаются. Может быть, штука Франчески уже успела породить. Может быть, все порождения мертвы.

Либби следует за Сарой в коридор второго этажа.

Если не считать бессловесного, но зловредного шёпота, спальня Кэти такая же, как и была: всё на своих местах, кровать аккуратно застелена, окна закрыты шторами. Она не может определить источник звука, который обступает её со всех сторон, будто духи силятся протиснуться сквозь врата Ада и вернуться в этот мир, где их когда-то взрастили.

Лис на пороге колеблется, но всё же следует за ней в комнату.

Волки свирепы и охотятся стаями, а лисы хитры и чаще охотятся в одиночку — хищники скромного масштаба, всеядные, готовые есть что угодно, когда не удаётся добыть мясо. Лисы не из тех, кто бросает вызов существам своего размера или крупнее; они живут с убеждением, что осторожность ценнее отваги.

И всё же Майкл Дж., хотя у него поднялась шерсть на загривке и дрожат бока, смело обследует спальню: любопытство сильнее страха. Иначе его поведение не объяснить — разве что предположить, что он уловил запах, которого никогда прежде не чуял, и хочет понять, что это: запах неживого или живого, того, чего следует просто избегать, или того, чего нужно бояться активно.

Петляя, он подходит к среднему из трёх шкафов. Когда он нюхает узкую щель у порога, шёпот внезапно обрывается.

Лис пятится, раздув ноздри и поджав хвост: он, похоже, решил, что по ту сторону — живая угроза.

Кэти проходит мимо него, колеблется и с силой стучит стволом винтовки по дверце — раз, два, три, — проверяя, не ответит ли кто-нибудь внутри на провокацию. Ничего не происходит. Шёпот не возвращается.

Слышны только звуки шторма да тяжёлое дыхание лиса — и сердце Кэти, колотящееся, как конские копыта по дерну.

Она становится сбоку от двери, с противоположной от петель стороны. Одной рукой поворачивает ручку. Отбрасывает дверь от себя, тут же вновь перехватывая винтовку двумя руками. Ничто не врывается в комнату. Она делает шаг вперёд и осматривает шкаф. Там никто не прячется.

Полки, скрывающие вход в подвал, на месте и закреплены с этой стороны скрытой защёлкой.

Она заходит в шкаф и прислушивается. Из царства внизу не доносится ни звука.

Защёлка прячется под свесом полки, где стоят туфли. Кэти нащупывает её левой рукой.

Она оглядывается. Лис отступил к открытому проходу между спальней и кухней.

Пальцы находят фиксатор — но Кэти не нажимает. Инстинкт поднимается в ней так же властно, как и в Майкле Дж. Раньше шелестящий шёпот — словно несколько голосов переговариваются вполголоса — казался ей повсюду в воздухе, потому что поднимался из подвала в каждую комнату.

В подвале нет окон, нет наружной двери, нет вентиляции. Туда не могло проникнуть ничто материальное. Джо Смит так хорошо спроектировал фундамент, уложил такие широкие барьеры из горошкового гравия и устроил вокруг дома такие французские дренажи, а бетон промазал столькими толстыми слоями креозота, что даже спустя десятилетия дождевая вода надёжно уходит прочь от дома в самые мокрые годы. Подвал никогда не доставлял ей проблем с сыростью. Если вода не может найти путь внутрь — значит, и ничто другое не может.

Инстинкт не отпускает. Кэти убирает палец с фиксатора защёлки.

А прошлой ночью — какое существо бесновалось над головой, вывернуло водосточный желоб, когда тот сорвался с крыши, и оставило под кухонным окном какой-то иней? И что насчёт травы, которая всего за несколько часов так разрослась? Какими были корни — насколько толстыми и многочисленными, с какой нащупывающей силой? Мог ли за столь короткое время подземный лесок корешков пробиться сквозь долго сопротивлявшийся креозот, отыскать крошечные трещины в бетоне и вторгнуться в подвал? Зачем? Просто чтобы заполнить его травой? Нет, не это, а что-то… что-то за пределами понимания.

Она выходит из шкафа и закрывает дверь. Замка на ней нет. Полки, скрывающие вход в подвал, сделаны прочно, но Кэти не знает, какую настойчивую сущность им, возможно, придётся сдерживать — если вообще придётся. Она кладёт AR-15 на кровать и придвигает высокий комод вплотную к дверце шкафа. Дополнительная преграда получается не слишком внушительная, но, по крайней мере, будет много шума, если комод попытаются оттолкнуть или он опрокинется.

Из комнаты Сары самый прямой путь к лодочному сараю — вниз по служебной лестнице на кухню и через заднюю дверь. У них есть двенадцатифутовая прогулочная лодка с подвесным мотором, но куда более крупное судно, на котором Франческа сегодня пришла с Рингрока в Оук-Хейвен, лучше подходит для пути на материк в штормовую ночь.

Ровный натиск ветра и дробь дождя складываются в белый шум, который из-за своей постоянности почти не отмечается сознанием Либби, и потому кажется, будто в доме воцарилась тишина. Несмотря на эмоциональную отгорожённость родителей и даже после того, как Либби узнала, что за работа ведётся на Рингроке, этот дом оставался тёплым и гостеприимным убежищем — благодаря пропорциям, элегантности и прекрасным деталям. Сейчас же с ним что-то случилось: сама геометрия строения словно искривилась и сжалась под силой зловещего присутствия, которое теперь крадётся по нему и содрогается в нём. Верхний коридор кажется уже, чем был, потолок — ниже; двери комнат будто набухли напряжением, словно вот-вот распахнутся, как крышки коробочек с выскакивающим чёртиком. Эта кажущаяся тишина — вовсе не тишина, а ожидание близкого громкого и смертельного взрыва насилия.

На площадке у верхней ступени чёрной лестницы Сара ведёт их вперёд — но лишь на три ступени вниз: из кухни, внизу, раздаётся шум, громкий лязг. Там, внизу, что-то ждёт.

Сара разворачивается и пропускает Либби вперёд, отступая обратно на второй этаж. Показав AR-15, она жестом указывает в дальний конец коридора. Придётся спускаться по главной лестнице и выходить через парадную дверь. Они бесшумно идут по ковровой дорожке: половицы не издают ни одного протеста, хотя, когда Либби слишком прижимает руки к бокам, рукава её ветровки тихо посвистывают о ткань.

Главная лестница открыта — один марш плавно спускается в прихожую. Люстра ниспадает в неблестящей тьме грушевидных хрустальных подвесок. Тенистую прихожую внизу едва освещает бледный свет, сочащийся из одной из двух дверей в гостиную. Когда они уже собираются начать спуск, эта открытая дверь сама собой наполовину прикрывается. Это хорошо построенный дом: здесь двери не двигаются от сквозняков.

Что бы ни таилось в гостиной, за дверью, это, скорее всего, не то же самое, что шумело на кухне. Порождение почти наверняка уже началось — а может, и завершилось. Невозможно знать, сколько их ползает по комнатам внизу: три или шесть; каждой нужно успешное слияние с чем-то, что не относится к её собственному виду. Они ищут с неотложной жадностью, потому что их окно конъюгации очень коротко; это отчаянные сущности нужды и ярости.

Сара оттаскивает Либби от лестницы и ведёт её в первую комнату по восточной стороне коридора — в хозяйские апартаменты. Закрывает за ними дверь, включает защёлку.

Одежда, в которой Франческа вернулась домой, разбросана по кровати и полу. Похоже, некоторые вещи она буквально разодрала на себе. Она понимала, что заражена — или это вторжение, завоевание? — что уже больше не человек, что в ней укрылась сущность, которая быстро переделывала и её, и себя, превращая обе в гибридное существо. Она разделась не затем, чтобы принять душ, а чтобы освободиться от стеснения одежды, которая могла бы помешать грядущей физической трансформации — такой, что рядом с ней все легенды об оборотнях и прочих меняющих облик казались бы обыденными.

— Окно, — шепчет Сара. — Во двор, к лодочному сараю.

Три окна, все — с двумя подвижными рамами, дают выход на крышу веранды. Лодочный сарай на востоке, и они пробуют восточное окно, но нижняя рама либо перекосилась, либо закрашена так, что намертво приросла, — Саре не сдвинуть.

У первого окна на южной стене поворотный фиксатор разъеден коррозией, но всё же поддаётся по чуть-чуть, с шершавым скрежетом: корка ржавчины трескается.

Словно настигнутая предчувствием близкой смерти, Сара признаётся, пока крутит фиксатор и пытается поднять упрямую нижнюю раму. Она говорит, кем была раньше, почему виновата, и как правительство будет пытаться сдержать Молоха, когда — неохотно — примет, что угроза уже не ограничена островом Рингрок, — всё это меньше чем в пятидесяти словах, выпаленных в состоянии испуганного ожидания.

Сжимая дробовик, Либби ныряет под поднятую раму, переносит через подоконник сначала одну ногу, потом другую и выбирается на крышу веранды, опоясывающей дом с трёх сторон, — в хлещущую мокроту шторма. Она делает два шага и оборачивается, уверенная, что Сара уже карабкается из окна, — и именно в этот миг тварь вышибает дверь спальни, рывком пересекает комнату и взбирается женщине на спину. Сара рефлекторно выпускает четыре выстрела из AR-15, но её схватывают так быстро, что она не успевает повернуться к нападающему лицом и даже опустить винтовку. Пули долбят потолок, вырывая целые плевки разбитой штукатурки.

Сара роняет винтовку — или её вырывают из рук, — и её швыряет вперёд: лицо прижато к стеклу поднятой рамы, глаза распахнуты в ошеломлении, рот открыт в беззвучном крике. Тварь, оседлавшая её, — примерно пяти футов ростом, сотня фунтов бледных мускулистых колец, которые, кажется, извиваются в жирных узлах; и всё же у неё четыре клешнеподобные ноги, которыми она яростно вцепляется Саре в спину. Пальто и прочая одежда рвутся на ней, как папиросная бумага. Нападающий давит сверху, словно совершая толчки в половом акте, — существо столь странное, что никакими словами не передать всего ужаса. Как демон во сне, оно будто непрестанно меняется: в его генах закодирован миллион видов, и оно может призвать себя в любой облик, какой пожелает. Самое страшное в нём — уродливо деформированная голова; это человеческая голова, в которой кости стали мягкими, как воск, и всё же лицо, при всей его страшной искажённости, остаётся узнаваемым — лицом Франчески. Глаза у неё кислотно-жёлтые, а черты выкручены в выражение такой ярости, что она далеко превосходит любые чувства, которые Франческа могла испытывать, пока была лишь своей бесстрастной прежней собой. Это чудовище, порождённое — вместе с другими — слиянием Молоха и Франчески, теперь, кажется, не просто ездит верхом на Саре, но и соединяется с ней, будто перекраивая её плоть так же легко, как и свою собственную; и Сара кричит в стекло. На миг крик человеческий — но затем становится двумя голосами, свитыми в нечестивый визг, одновременно криком ужаса и восторга, отчаяния и торжества.

Ужас разворачивает Либби от окна и гонит её через крышу веранды, вокруг угла дома — с южной стороны на восточную, туда, где вдали стоит лодочный сарай. Вода, стекая по скату в жёлоб, тащит её, ноги скользят по мокрому сланцу; она почти падает, почти срывается в пустоту. Она удерживает равновесие. Держа дробовик обеими руками над головой, она останавливается и напрягает ноги. Прыгает и приземляется — ступни расставлены так точно, как при сходе с брусьев на гимнастических соревнованиях.

Позади неё в ночи пронзительно визжит нечеловеческая двухголосая стридуляция. Долгая молния женит небо с землёй; тучи кипят белым огнём, и бледный свет вздувается над мокрой травой. Душа у неё дрожит, а тело судорогой несёт её к лодочному сараю.

В месяц, последовавший за стрельбой в кафе-мороженом, становится ясно: некая неизвестная сила препятствует полицейскому расследованию. Говорят, что внешние камеры наблюдения в торговой галерее дали сбой и ничего не записали из событий того дня. Опытного детектива, назначенного по делу, заменяют зелёным молодым парнем, у которого всего год стажа в отделе по расследованию разбоев и убийств. Сотрудник пиццерии, который утром в день нападения готовил заведение к открытию в одиннадцать — потенциальный свидетель, сперва охотно сотрудничавший, — внезапно возвращается в Мексику, не оставив адреса.

Ави — бывший морской пехотинец и двенадцать лет — морской котик; он награждён Крестом ВМС. Уйдя со службы, он стал успешным предпринимателем в сфере частной охраны. У него достаточно знаний, ресурсов и связей, чтобы расследовать само расследование. Его горе глубоко, черно и не отпускает. Когда горе не созревает до печали, он остаётся столь же измученным, как в тот час, когда узнал, что его тестя с тёщей и его дочерей расстреляли. Уверенный, что власти работают не на то, чтобы раскрыть правду, а на то, чтобы скрыть её, он приводит в действие каждую услугу, которую ему должны, нажимает на каждую кнопку, выкручивает каждую руку, которую можно выкрутить, — пока не узнаёт: есть трое подозреваемых, имена которых так и не назвали. Неофициально старший детектив, которого сняли с дела, сообщает ему эти три имени, давая понять, что обвинений никому из них предъявлено не будет, а если когда-нибудь и предъявят кому-то, то это будет козёл отпущения. Потому что тот, кого зовут Паркер, — сын сенатора США с президентскими амбициями. Паркер сейчас в роскошной частной клинике — реабилитационном центре в живописном Биг-Суре — под опекой родителей; его попытаются вытащить. Если не получится, его, скорее всего, признают пострадавшим от передозировки с повреждением мозга и переведут в столь же роскошное учреждение длительного пребывания, где его будут медикаментозно поддерживать в состоянии вечной, послушной безмятежности. Лупо и Хамал, имея ресурсы, чтобы начать новые и благополучные жизни, выведены из Соединённых Штатов под конвоем и никогда не вернутся. Сделка была выработана в задних комнатах как цепочка джентльменских соглашений, по рукопожатию, без бумажной волокиты, — и всех причастных такой исход устраивает.

Ави всегда верил в обещание своей страны; и сейчас он в него верит. Он всегда знал: есть хорошие мужчины и женщины, которые хотят служить и управлять, а есть худшие — те, кто ищет власти править. Он не питает иллюзий: там, где у руля вторые, закон применяется не ко всем одинаково, а справедливость остаётся мечтой, а не реальностью. Провоевав за идеалы своей страны множество командировок в самых опасных точках мира, он уверен: бороться за эти идеалы здесь, в солнечной Калифорнии, — не меньшая его обязанность и куда более верный путь к праведной победе. Опыт зла и его уловок даёт ему преимущество, и его сильные руки, изрубцованные войной, — орудия правосудия.

По натуре Ави не злой человек. Но невыносимое горе может стать рассадником ярости — особенно для мужчины, который чувствует ответственность не только за тех, кого должен защищать, но и вообще за торжество зла. Возможно, эта несвойственная ему ярость делает его менее осторожным, чем обычно; а возможно, сейчас такое время, когда всякий, кто ищет в нынешней тьме честного человека, наверняка износит столько фонарей, сколько сможет себе позволить. Хотя Ави понимает, что журналисты ничуть не меньше людей в любой другой профессии готовы продать душу — за идеологию или за маммону, — он доверяется одному из них, который, судя по всему и по отзывам, человек прямой и честный. Он назначает встречу репортёру в парке на рассвете, где они могли бы быть всего лишь двумя мужчинами, бегущими по одной дорожке. В конце пробежки он передаёт репортёру флешку со всеми собранными доказательствами. Десять часов спустя Ави становится жертвой наезда: его сбивает человек на внедорожнике Porsche, летящем со скоростью больше восьмидесяти миль в час.

Машина угнана. Водитель бросает её в двух кварталах от места удара и уходит пешком.

Травмы Ави так тяжки, что он должен бы умереть на месте, но он держится — до того, чтобы в больнице попрощаться с Кэти и вырвать у неё Обещание: что она не сдастся отчаянию, что будет жить.

Водителя Porsche так и не находят.

Журналист не пишет ни слова о встрече в парке.

Дом был её крепостью. Кэти неохотно признаёт, что это изменилось. Но дом — не крепость, если в подвале что-то живёт и трудится там ради враждебной цели. Её спальня больше не место для отдыха, потому что именно оттуда всё, что обитает в нижнем царстве, может получить доступ на основной этаж. В мастерской ждёт незаконченная картина, которую она теперь знает, как завершить, но которую, возможно, уже никогда не успеет закончить; сейчас она не только не является возможностью достойно увековечить тех, кого она потеряла, а потом жить полнее, но ещё и служит гнетущим предостережением: быть может, в этом падшем мире примирение с утратой невозможно. Гостиная всегда была для неё самой нелюбимой комнатой, потому что само её назначение — быть общей, комнатой, где собираются с другими, а значит, минута за минутой напоминать, что она — и, возможно, всегда будет — одна, и три из четырёх кресел зарезервированы за теми, кто никогда не вернётся, чтобы занять их. Её безопасное пространство сузилось до кухни, и даже она теперь кажется не убежищем, а камерой, пока Кэти ждёт настойчивого стука в дверь или умоляющего, безумного голоса у одного из окон. Мать, ты там?

Майкл Дж. пьёт из миски с водой, которую она для него поставила, а потом сворачивается на диванной подушке, принесённой ею из гостиной. Он минуту смотрит на неё, словно дивится союзу, к которому их принудили эти ведьмовские обстоятельства. Затем опускает подбородок на лапы, закрывает яркие глаза и переходит на медленное, ритмичное дыхание спящего, погружённого в глубокий сон без сновидений.

Кэти сидит при свечах за столом и водит пальцем круг за кругом по ободку бокала, который принесла из мастерской. Хотя прошлой ночью она спала меньше пяти часов, она уверена, что предстоящей ночью не заснёт: боится проснуться и увидеть напротив себя ухмыляющееся привидение.

Глядя на лиса, Кэти размышляет о стоическом нраве всех земных созданий, кроме человека. Их жизнь коротка и тяжела и всегда затенена угрозой; они переживают голодные периоды, когда, добывая корм, не находят ничего; они переносят болезни, не понимая, от чего страдают; они видели, как других пожирает кто-то крупнее, с более острыми зубами. И всё же, несмотря на всё, чего им следует бояться, они спят так, будто в бессознательности они в безопасности, и встречают каждый новый день с воодушевлением. Они спариваются, вылизывают детёнышей, играют; лисы особенно охотно резвятся в лисьих играх. Кто-то говорит, что их неведение о смерти и инстинкт обеспечивают им эту жажду жизни. За годы наблюдений за животными на Лестнице Иакова Кэти пришла к убеждению, что — вопреки распространённому мнению — животные знают, что такое смерть. Их довольство своей долей обеспечивает не неведение. Скорее, похоже, они знают нечто крайне важное, что человечество забыло; это знание их утешает.

Сделав глоток вина, она замечает, что ободок бокала влажный. Когда она ведёт по нему кончиком пальца, возникает звук — серебристый, как колокольчик, и при этом жуткий, словно его извлекает терменвокс, тот инструмент, который так часто использовали в очень старых фильмах эпохи Карлоффа и Лугоши.

И вдруг шёпот возвращается. Как и прежде, он кажется хором голосов — словно угрозы толпы, скандирующей обещания насилия на митинге где-нибудь на далёком стадионе.

Она отставляет бокал и встаёт. На этот раз звук идёт не со всех сторон — у него есть локальный источник.

Её тянет к раковине, и она смотрит на сливную решётку, сквозь отверстия которой поднимается шёпот.

Содержимое единственного туалета смывается в выгребную яму — так было бы нельзя, если бы бунгало построили позже 1950-х, когда уже потребовался бы обслуживаемый септик. Но все серые стоки из кухни и ванной идут по трубам в глубокий французский дренаж, оттуда — в фильтрующие слои цистерны, потом со временем — через грунт и коренную породу, в конце концов — в озеро, уже очищенные от мыла и химии. Если нечто смогло проникнуть сквозь толстый креозот и бетон стен подвала, оно могло найти путь и во французский дренаж, и в трубы, по которым серые стоки уходят из дома.

Прислушиваясь, она начинает подозревать: шёпот производят не голоса — возможно, это следствие возмущения. Трения чего-то, что движется по стенкам прохода или ограничивающей конструкции. Или множества вещей, трущихся друг о друга — касаясь, прошуршивая, корчась. Ей вспоминаются насекомые, змеи, грызуны в огромном количестве, но ни одно из этих существ не кажется вероятной причиной такого звука.

Сливная решётка состоит из двух частей и образует водонепроницаемое уплотнение, когда внутреннюю корзинку проворачивают. Она закрывает слив.

Из кладовой она приносит галлонную канистру топлива для фонарей Coleman, которые днём подняла из подвала. Ставит её у раковины на столешницу. Теперь, когда сливная решётка загерметизирована, звук приглушён.

Майкл Дж. продолжает спать.

Прежний хозяин, Таннер Уолш, заменил старые железные трубы, ржавые и ненадёжные, не на новое железо и не на ПВХ, а на первоклассную сталь. Трубы отсюда и до французского дренажа выдержат огненный поток.

Почему-то в памяти звучит голос Хэмптона Райса: Мать, ты уже там? Ты внутри?

Она тянется к сливной решётке.

Пять тысяч на пять тысяч лет — и ещё пять тысяч сверху. Кто знает где, зачем, как долго? Узнаешь, что это такое, — пожалеешь, что узнал.

Она оставляет решётку как есть и ставит галлонную канистру прямо на неё, а сама отступает от раковины, чтобы обдумать варианты.

Лодочный сарай стоит в сотне ярдов от дома — примерно на длину поля для американского футбола. Либби бесчисленное количество раз пробегала это расстояние; иногда — раскинув руки, подражая птице в полёте. Сейчас она то сбивается с шага, то шарахается в сторону, снова и снова — как игрок, который лавирует, уходя от захватов, но колени у него ни к чёрту, — и продвигается рывками, потому что темнота больше не та темнота, которую она знала всю жизнь: теперь она чужая, как чернильно-чёрный кратер на несолнечной стороне Луны. Ветер холоднее, чем должен быть в это время года; дождь будто пощёлкивает по лицу, словно это не дождь, а ледяная крупа, — или, может быть, холод не в ночи, а в ней самой, поднимается из костного мозга. Налетая с озера, шквал трясёт дубы, и они тарахтят так, будто с их ветвей свисают, качаясь, скелеты повешенных — целые мобильные конструкции из костей; и каждый новый всплеск этого лязга — или может им быть — предупреждение об атаке, потому что в этом мире, который переделывают заново, в деревьях могут прятаться чудовища.

Она откинула капюшон ветровки, чтобы слышать любой звук, который мог бы подсказать близкую опасность. Но ночь — сплошная какофония воя ветра и всего, что швыряет и трясёт буря; а она сама шумит больше, чем хотела бы: никак не может перестать хватать ртом воздух — и от бега, и от ужаса, — ноги грохочут по земле, расплёскивают лужи. Если и прозвучит какой-нибудь верный знак — рычание, шипение, ненавидящий крик, — ей вряд ли удастся вычленить его из буйства стихии вовремя, чтобы спастись.

Сара мертва. Сара мертва. А если в каком-то смысле она ещё жива и способна осознавать, значит, она хуже чем мертва — слита с демонической сущностью, спаяна с ней ради целей, которые невозможно представить. Мертва или нет — Сары больше нет. Этот факт невыносим, нестерпим, непреложен. Франческа ушла. Роли ушёл. После семи лет на Оук-Хейвене Либби не к кому обратиться, кроме незнакомцев на материке.

Буря ещё не исчерпала молнии: она выпускает свои стрелы целыми колчанами; при каждом вспарывающем небо разряде дубы вздрагивают и подпрыгивают, по земле пляшут чужие формы — быстрые, как кошки, и ещё быстрее, — в основном тени, да, но, возможно, не одни лишь тени. Отскакивая эхом по роще, молнии заставляют Либби ждать, что её вот-вот схватят, пронзят, грубо оседлают и сожрут, — или что земля распахнётся под ногами и она провалится в логово, как у паука-ловца с крышечкой. Хоть она и держит дробовик обеими руками, в панике она забыла почти всё, чему её учили. Даже если в смертельной минуте она вспомнит, что делать, уверенности у неё нет: хватит ли оружия, чтобы остановить то, что может за ней прийти.

В ночи вырастает белый прямоугольник — словно часовня без шпиля и без витражей: лодочный сарай. Когда молния, вспыхивая, дрожит, восемь ступеней к соседнему причалу кажутся падающими одна на другую, доминошной цепочкой. На верхней ступени Либби поворачивается и смотрит назад, сквозь рощу, к дому — и с изумлением обнаруживает, что держит дробовик с пистолетной рукояткой так, как её учили; и удивляется — но не успокаивается, — что за спиной у неё нет ни одного зверя с непостоянной биологией. Порождения франческова слияния где-то там, в ночи; они в отчаянной спешке ищут, потому что времени у них мало. Дом вдалеке светится не обещанием убежища, а как святилище древнего, безжалостного бога, и леса вокруг — с привидениями.

Либби торопится по настилу: слева — лодочный сарай, справа — озеро, чёрное и такое огромное, словно океан. Только теперь она понимает, что плачет; глаза жжёт соль слёз. Ей стыдно, что она рыдает не только по Саре — и совсем мало по родителям, — но и по себе самой почти так же, как по потерянной подруге. Она понимает: даже если она выберется отсюда и переживёт эту ночь, даже если то, что на Рингроке, удастся уничтожить, то обещающее будущее, которое было её будущим, исчезло навсегда. Сейчас не время думать глубоко — ей нужно сосредоточиться на выживании, — но она не может не быть собой: она девочка, которая всегда думает. Ей уже ясно: в значительной степени её будет определять тот факт, что её мать и отец были учёными, стоявшими во главе этого проекта, среди тех, чья гордыня едва не уничтожила мир — если только ещё не слишком поздно его спасти. Человеческая натура такова, что, глядя на ребёнка, видят грехи родителей — если действия родителей привели к чудовищным страданиям и массовой смерти.

Лодочный сарай они никогда не запирают. Уверенная, что все порождения, родившиеся из распада франческова слияния, остались позади, Либби переступает порог, тянет дверь на себя, закрывает и на ощупь ищет выключатель на стене. Из конусных плафонов, свисающих на цепях с потолка, падают круги света. И только когда из темноты проступает каютный катер, Либби понимает, что не сможет запустить стационарный двигатель. Ключ был в кармане пальто Сары.

У кухонной раковины Кэти прислушивается к полушёпотному хору какого-то обитателя — или целой орды, — который, должно быть, зародился глубоко в горошковом гравии французского дренажа, но, кажется, подбирается ближе: теперь он идёт вспять, поднимаясь по стальной трубе.

Каким бы ни было то чрезвычайное событие, что произошло на Рингроке, осада Лестницы Иакова рано или поздно закончится. Всё разрешится. Нормальная жизнь вернётся. Кэти нужно лишь переждать, остаться в живых — и она получит свою жизнь обратно. Ей надо учиться у лиса, который по-прежнему спит в углу кухни, учиться у всех стоических животных, верить, что, несмотря на то зло, которое люди способны творить — или которому способны способствовать, — этот мир, выкованный из пустоты и с такой фантазией вылепленный до мелочей, устроен правильно и выдержит. Ей нужно сохранять спокойствие, доверять — как доверяет лис, — и прикончить к чёрту любого человека или любую штуку, что попытается её убрать.

Неизвестное присутствие в подвале, вероятно, столь же враждебно, сколь и странно. Это не серия дедушкиной «Сумеречной зоны», рассчитанная на приятный озноб для зрителей всех возрастов. Но сущность внизу пока не может до неё добраться. Как не может и Хэмптон Райс, в своём безумном блуждании по ночи. Роберт Зенон пропал. В зависимости от того, что именно изучает стальную трубу, начиная от её конца, глубоко в французском дренаже, раковина может оказаться слабым местом в её обороне.

Если она зальёт в слив топливо для фонаря и бросит следом горящую спичку, огонь не будет ни достаточно горячим, ни достаточно долгим, чтобы уничтожить — или хотя бы повредить — стальную трубу. Зато пары, собравшиеся в этом тесном проходе, почти наверняка окажутся достаточно густыми, чтобы вызвать взрыв, который может разрушить дренаж и привести к прорыву, который трудно заделать — и трудно защищать.

Она возвращает канистру с топливом в кладовую и приносит два пластиковых бутыля: в одном — средство для прочистки труб, которым она пользуется редко, во втором — Clorox. В первом два действующих вещества, которые растворяют волосы и жир — медленно, но всё же; она читает этикетку, убеждаясь, что там нет аммиака, который в сочетании с отбеливателем дал бы смертельный газ. Можно.

Когда она проворачивает внутреннюю корзинку, нарушая водонепроницаемое уплотнение, и вынимает узел из раковины, шёпот слегка прибавляет в громкости — но куда сильнее меняется в тоне, становясь заметно более зловещим, будто что-то, продвигаясь вперёд, оживилось и ободрилось. Поднимаясь прямо по трубе, голоса звучат яснее и богаче оттенками, чем тогда, когда они поднимались через пол из подвала. Она почти различает несколько слов. На миг открытый слив кажется ей широким жерлом военного оружия, но затем выглядит уже безобиднее — как мембрана в конусе стереодинамика, всего лишь устройство, чтобы донести до неё прояснившийся звук. Она наклоняется к раковине и подставляет левое ухо к сливу, напрягаясь, чтобы разобрать слова в этом шелестящем хоре.

И вдруг она понимает: в шёпоте, в конце концов, нет ничего злонамеренного; напротив, в нём есть умоляющая нотка, ласковая просьба, обращённая к ней. Более того: её ценят, даже лелеют. Она нужна — так, как не была нужна никому уже три года. Её захлёстывает ощущение цели, стремление пойти туда, где она может быть полезной, где её ждёт важная задача.

Лис встаёт на задние лапы, упирается передними в её ногу и прихватывает зубами её руку, не прокусывая кожу. Укус ровно настолько острый, чтобы встряхнуть её, но не напугать. Она смотрит ему в глаза, а он издаёт тихий тревожный звук.

Не замечая, что отошла от раковины, она уже вышла из кухни и оказалась в спальне. Она стоит у дверцы шкафа — того самого, который раньше заблокировала высоким комодом.

В одно мгновение растерянность уступает тревоге. Она вспоминает Таннера Уолша, который откликнулся на зов чего-то на Рингроке. Но он тогда лунатил. Она же поддалась, будучи в полном сознании, — возможно, потому, что то, что зовёт её, находится не на далёком острове, как тогда, когда оно тянулось к Уолшу, а прямо здесь, на Лестнице Иакова.

Лис опускается на все четыре лапы. Распушив хвост, вытянутый прямой линией за ним, он мчится из спальни — на кухню.

Ключ от лодки.

Шок от положения, в котором оказалась Либби, бьёт так сильно, что её качает на пятках. На мгновение она не может вдохнуть, а когда воздух всё-таки приходит, вдох причиняет боль. Боль под грудиной быстро разрастается, превращаясь в судорогу в животе.

Она стоит на верхнем ярусе лодочного сарая, у начала трапа, и смотрит вниз на тридцатифутовый каютный катер — полностью деревянный, самый прекрасный механизм из всех, что она когда-либо видела. На корме у него выведено имя — «Пятый день», и это загадка, которую мог бы объяснить только первый владелец, давно умерший, а потому вокруг неё родилось множество теорий. Дом и катер одной эпохи. Человек по имени Лайонел и его сыновья, Саймон и Джек, приезжают с материка четыре раза в год и швартуют своё судно на неделю, чтобы обслужить дерево, двигатель и все механические системы «Пятого дня». Катер быстрый, послушный, устойчивый в плохую погоду — и совершенно бесполезный без ключа, который запускает стационарный двигатель.

Либби по очереди стояла за штурвалом в открытой воде с девяти лет. Теперь она умеет швартоваться и управляться с каютным катером в любых условиях. Она изо всех сил заставляет себя быть лучшей во всём — от домашнего обучения до гимнастики, от вождения лодки до дайвинга и заплывов на дальние дистанции. Хотя она никогда не ожидала смерти Сары, она знала: эта женщина не останется в её жизни навсегда. Либби хотела быть как можно более готовой к тому дню, когда у неё не останется никого, кроме родителей, которым до неё меньше дела, чем до собственных профессиональных достижений; готовой опираться на себя и держать свою жизнь под контролем настолько, насколько это возможно.

И вот теперь, глядя вниз на лодку, к которой у неё нет ключа, она вспоминает то, что когда-то прочла: Не было гвоздя — подкова пропала, не было подковы — конь пропал, не было коня — всадник пропал. Это верно, но без надежды всё пропало — а она не собирается сдаваться.

Дверь человеческого роста между причалом и лодочным сараем нельзя запереть изнутри. Одно из оставшихся порождений может идти по её следу — возможно, уже сейчас поднимается по ступеням на причал.

Она нажимает кнопку, поднимающую большие секционные ворота со стороны озера.

Помимо большого прекрасного деревянного каютного катера, в широком швартовочном месте стоит двенадцатифутовая лодка с подвесным мотором. Для неё ключ не нужен — нужна только сила, чтобы дёрнуть шнур стартера.

Пока ворота со стороны озера поднимаются, она спешит по трапу вниз, к плавучему причалу.

Она не из тех, кто сдаётся. Никогда. Если бы она собиралась сдаться, она сделала бы это в первые семь лет своей жизни — до милой Сары, — когда родители были ещё более отстранёнными, чем здесь, на Оук-Хейвене. В те годы Либби отдали на попечение Клариссы, которая считала титул «няня» оскорблением. Двадцати-с-чем-то-летняя «специалист по уходу за детьми», Кларисса получила какую-то степень, которая впечатлила Франческу и Роли. Она верила в силу прикладной психологии — как она, улыбаясь, говорила, — «чтобы превратить самого упрямого маленького дикаря в образцового гражданина». Любой диктатор с многочисленными политзаключёнными высоко ценил бы Клариссу за умение психологически пытать, хотя временами она не гнушалась и щипками, и шлепками, и тычками. Как бы мала ни была Либби — сначала дошкольная кроха, потом школьница младших классов, — она могла бы сломаться под этой мучительницей, если бы не была такой умной и если бы Кларисса не была такой дурой. И всё же, если бы Кларисса согласилась остаться с ними, когда они переехали в Оук-Хейвен, и если бы Сара не захотела занять это место как форму покаяния, к этому времени Либби могла бы уже окончательно съехать с катушек. Можно не сдаваться — и всё равно быть сломленной в процессе несдачи.

У основания трапа она торопливо пересекает переднюю перемычку швартовочного места и обходит к меньшему судну. Оно привязано к кнехтам спереди и сзади. Дверь у начала трапа остаётся закрытой: с причала внутрь никто не вошёл. Она прячет дробовик под пассажирской поперечной банкой, где он будет хоть немного защищён от дождя, отвязывает концы и перебирается на борт — на кормовую скамью. Ей приходится дёрнуть шнур стартера трижды, но мотор заводится. Она прибавляет газу и выводит лодку из швартовочного места, из лодочного сарая.

Небо чёрное, вода чёрная, и молнии ничему не помогают. Выходя из лодочного сарая, она смотрит точно на восток. В ясную погоду огни на побережье далёкого материка — яркая трещина в иначе полной тьме, будто ночь — скорлупа раскалывающегося яйца. Сквозь этот ливень и рваные лоскуты тумана, который гонит ветер, она не видит ни следа сияющей береговой линии. На каютном катере есть компас; на этой маленькой лодке — нет. В переходе она будет почти слепа. Без компаса и без зрительных ориентиров потеря направления неизбежна. Ей может казаться, что она идёт к ближнему берегу, а на самом деле её унесёт на юг-юго-запад, мимо Рингрока, в полную длину огромного озера, где она может оказаться в нескольких милях от суши — без топлива и в дрейфе.

Там, в доме, пока Сара, пытаясь поднять окно, выбиралась из хозяйской спальни, она, среди прочего, сказала, как правительство попытается сдержать Молоха. Времени, чтобы выскользнуть из санитарного кордона, оставалось всё меньше: молот, скорее всего, опустится задолго до рассвета — возможно, не позже полуночи, то есть через три часа.

Не будучи уверенной, что в подвесном моторе хватит топлива, чтобы добраться до материка, даже если она удержит курс одной лишь интуицией — и с часами Судного дня, тикающими где-то на заднем плане сознания, — Либби идёт на юг. У юго-восточного угла Оук-Хейвена она резко берёт вправо и ложится на курс северо-северо-запад — к Лестнице Иакова.

Судя по тому, что она видела, Либби считает, что женщина на Лестнице Иакова живёт одна. Кто бы она ни была, ей, очевидно, не нужна компания: она ни разу не пыталась наладить контакт с ближайшими соседями на Оук-Хейвене — да и вряд ли её встретили бы радушно, особенно если бы она задавала вопросы о Рингроке. Однако у неё есть каютный катер — меньше того, на который Либби надеялась, но вдвое больше этого катерка; наверняка там есть компас, а может, и продвинутая навигационная электроника.

Иногда женщина проходила на лодке близко к Оук-Хейвену, когда Либби играла во дворе, и была достаточно дружелюбной, чтобы махнуть рукой. И точно так же, когда Либби каталась на этой лодке и видела женщину на её причале, у берега или на обрыве, где стоит маленький каменный домик, они махали друг другу.

Переход между двумя островами куда менее пугающий, чем долгий путь к материку. Даже в такую мерзкую погоду огни дома на Оук-Хейвене, возможно, ещё не успеет смыть дождём у неё за спиной, прежде чем впереди раздуются огни на Лестнице Иакова. А если она на какое-то время останется без путеводного света — ни позади, ни впереди, — этот период слепого движения будет настолько коротким, что она сумеет не уйти далеко от верного курса.

Молния находит воду, лакированная гладь озера кажется не глубже зеркала, ветер воет, будто оплакивает мир, и Либби одна — пока ночь смывает всё к Апокалипсису или просто к Армагеддону.

Кэти кажется, будто она очнулась не только от тёмного наваждения, но и вырвалась из того растлённого, безумного мира, в котором жила, — в другой, ещё более тёмный и ещё более безумный. В мире, который больше полувека кроили нигилисты, где детей и их дедушек с бабушками могут в воскресное утро расстрелять в кафе-мороженом люди, не платящие за свои поступки никакой цены, по крайней мере в подвале не сидели враждебные таинственные сущности, и сирены не шептали из труб, призывая её к скалам погибели.

Кэти спешит из спальни на кухню, где шелестящие голоса, способные набросить на слушателя гипнотическую сеть, прядут из слива свои звуковые нити притяжения. К собственному удивлению, чтобы защититься от воздействия этого жуткого хора, она сосредотачивается на последних четырёх строках «Полых людей» Т. С. Элиота, повторяя их снова и снова, пока откручивает крышку с галлона средства для прочистки труб и льёт его в раковину: «Вот как кончится мир / Вот как кончится мир / Вот как кончится мир / Не взрывом, а всхлипом».

Майкл Дж. запрыгивает на обеденный стул и смотрит напряжённо, словно готов в любой миг перемахнуть через стол и снова цапнуть её без крови, если Кэти начнёт соскальзывать в транс.

— «Вот как кончится мир…»

Она не думает, что то, что шепчет из слива, способно подняться по нему наверх — по крайней мере в достаточном количестве, чтобы представлять угрозу, потому что, будь это так, они уже хлынули бы на кухню. И она также сомневается, что токсичные вещества, которые она заливает в трубу, убьют то, что зовёт её, но даже слабая кислота и отбеливатель должны оказаться достаточно неприятными, чтобы орда отступила.

— «Вот как кончится мир…»

Покончив со средством для прочистки, она быстро свинчивает крышку с галлона Clorox. Шёпот немного стих. Она опрокидывает горлышко канистры в слив. Едкие пары отбеливателя перехватывают дыхание, и она отворачивает голову вправо, пытаясь вдохнуть более свежий воздух, и хрипло выговаривает строки из стихотворения Элиота.

— «Не взрывом, а всхлипом».

Когда галлон пустеет, она закрывает канистру и отставляет её в сторону, затем ставит на место корзинку слива. Поворачивает внутреннюю пробку, создавая герметичное уплотнение, которое заодно перекрывает пары, поднимающиеся из стока.

Шёпот прекратился.

Она отходит от раковины, глубоко вдыхая чистый воздух.

Когда у неё отняли семью, у неё не осталось никого, кроме самой себя, но по крайней мере у неё была власть фантазировать о мести и в конце концов решиться жить ради Обещания. Даже если больше ничего не было, у неё оставалась свобода воли — этот главный, жизненно важный дар человеческого существования, — чтобы придать форму своему будущему, каким бы мрачным и урезанным оно ни оказалось.

Но этим вечером, в течение нескольких ужасных минут, у неё отняли даже свободу воли — этот самый основной и драгоценный дар. Её поработили. И если это случилось однажды, значит, может случиться снова.

Лис, сидя на стуле, следит за ней. Поднимает голову, прислушивается, принюхивается. Спрыгивает на пол, возвращается к диванной подушке, которую она приспособила ему вместо лежанки, сворачивается на ней и кладёт подбородок на лапу.

Кэти не может перестать дрожать.

Её отец страдал наследственным тремором — доброкачественным, но досадным; он то приходил, то уходил. Красное вино нередко его приглушало.

Она возвращается к столу, берёт свой бокал и допивает оставшееся в нём вино, леча себя.

Всё ещё дрожа, она стоит и смотрит в потолок, слушая, как дождь барабанит по сланцевой черепице.

За шесть лет до кризиса на Рингроке

Свирепый ветер взбаламучивает озеро, и маленькая лодка так тяжело бьёт по короткой волне, что Либби сжимает челюсти, чтобы не прикусить язык до крови. Никогда прежде она не выходила на воду в такую грубую погоду и в такой сбивающей с толку темноте. Она работает газом, подбирая идеальную скорость. Стоит слишком сбросить ход — лодка начинает клевать носом на невысоких валах, порой так резко соскальзывая вниз, что появляется риск зачерпнуть воды. Один раз она, наоборот, даёт слишком большой ход, и судёнышко шлёпает по волнам, подбрасывая её на кормовом сиденье; на миг отрываясь от воды, оно влетает в межволнье и так резко кренится, что чёрная вода плещет через левый борт. Никогда ещё левая рука не ныла у неё так сильно от усилия удерживать румпель по курсу.

Когда светящиеся окна дома в Оук-Хейвене остаются у неё за спиной, они подтверждают, что она идёт на северо-северо-запад, к Лестнице Иакова, но дождливая ночь смывает их быстрее, чем она ожидала. Вскоре они исчезают совсем, а впереди по-прежнему не видно ни единого огня. Дом на Лестнице Иакова невелик; окон в нём мало, и они маленькие. Когда тьма смыкается вокруг неё, Либби подаётся вперёд, щурится, пытаясь усилием воли вызвать хотя бы слабейший огонёк лампы на острове, который, как она всё ещё уверена, находится прямо по курсу. Каждая яркая, но мимолётная вспышка бури ничего полезного не показывает, прежде чем небо снова складывает свой свет.

Воображение, подпитанное всеми прочитанными книгами, помогало ей сохранить рассудок все эти семь лет в Оук-Хейвене, но теперь оно её мучает. Она вспоминает золотой день вчерашнего дня, когда вертолёты сбрасывали глубинные бомбы в воду у Рингрока, когда Франческа позвонила, чтобы заверить Сару: ничего не случилось, беспрецедентная акция — часть запланированного эксперимента, и они с Роли останутся ночевать в лаборатории, как иногда бывало. Тогда слова про «эксперимент» показались полуправдой; день спустя уже нет сомнений: это была бесстыдная ложь. Что было в озере такого, что это нужно было уничтожить? Что могло уцелеть после глубинных бомб? Даже в хорошую погоду эта лодка сидит в воде низко. Сейчас её то швыряет носом, то валит на борт. Вода поднимается то у носа, то у кормы, то слева, то справа. Она уже почти ждёт, что в чёрной воде всплывёт какой-нибудь бесконечно странный, светящийся пловец, зацепится одной страшной рукой за борт, потом другой, опрокинет эту лодчонку и вывалит её в воду — или вползёт внутрь во всей своей омерзительной неистовости.

То, что ни Франческа, ни Роли не предупредили Сару бежать с дочерью на материк, либо подтверждает их нарциссизм и высокомерие, либо недвусмысленно показывает, что они были неспособны к той любви, которую родитель должен испытывать к ребёнку. Или и то и другое сразу. Должно быть, они были так уверены в собственной гениальности и в своей способности справиться с любым кризисом, что не могли вообразить, будто облажаются в таком важнейшем деле, как не дать Молоху или любому из его слияний с животными вырваться с Рингрока. А когда они всё-таки именно это и сделали, когда поняли, что гибель надвигается и на них, неужели они были пьяны от крепкого коктейля самовлюблённости и отчаяния, настолько нетрезвы умом, что судьба их единственного ребёнка их уже не волновала? Что толку в гениальности без смирения? Чего она стоит, если не связана нерасторжимым браком с добротой и эмпатией?

Если ей суждено умереть в этом озере, она будет не первой и не последней, кого оно поглотит в своей глубине. Она много читала о смерти — в романах, столь же непохожих друг на друга, как «Маленькие женщины» непохожи на «Убийство в „Восточном экспрессе“». Она часто думала о собственной смерти, о мире без неё, о том, как это повлияет — если вообще повлияет — на тех, кто её знал. Бывало, когда Сара уезжала в отпуск, её сменщица Мардж мрачно сидела где-то в стороне одна, а Либби оставалась на веранде с родителями, — ей казалось, будто она уже умерла, сама того не заметив, и теперь занимает своё кресло на крыльце, как призрак, невидимый и неузнанный. Франческе и Роли всегда было что сказать друг другу — вопросы для обсуждения, теории для споров, карьерные планы для выстраивания, соперники в их области, из-за которых можно было кипятиться, — но разговаривать с детьми они не умели. Более того, они, похоже, считали, что вовсе не обязаны снисходить до простых и скучных интересов юных, если конкретный ребёнок умеет быть хорошим слушателем и его можно социализировать, просто заставляя тихо внимать мудрым разговорам старших. Теперь, когда родителей нет и своей смертью они заслужили у неё жалость, но не горе, а смертельная опасность заставила её в полной мере осознать, кем она стала, Либби понимает: именно их равнодушие и побудило её стать не такой, как они, обрести то, чего они не дали бы ей никогда. Вместо того чтобы навеки поблёкнуть на веранде, она стала ярче, решила погрузиться в чудеса мира и радоваться всему, что он может предложить. Если ей суждено умереть в этом озере, она будет не первой и не последней, кого оно поглотит в своей глубине, но она не умрёт здесь — ни сегодня ночью, ни завтра, ни здесь, ни где-либо ещё, по крайней мере ещё очень, очень долго. Хотя рука болит, она крепко держит румпель, и вибрация двигателя гудит у неё в костях. Всякий раз, когда лодка не режет волну, а с грохотом налетает на неё, она воспринимает удар не как угрозу судну, а как острое ощущение, за которое охотно заплатила бы, будь это аттракцион в парке. Озарённая этим новым пониманием себя, Либби кричит в ветер, дождь и темноту. Это не крик страха, а вопль восторга, дерзкий вызов буре и любому левиафану, что может жить в озере, отказ покориться любой из гибельных участей, которые хозяева Рингрока, возможно, собираются ей навязать.

Сквозь дождевую пелену проступают бледные огни выше над водой — окна дома на Лестнице Иакова. Наконец у бури появляется что освещать. Из ночи заново собирается эллинг. После того как молния высвечивает его стены и небо снова гаснет, строение уже открыто глазу и остаётся видимым — призрачной архитектурой.

Сперва Либби собирается выбросить лодку прямо на берег, хотя это, скорее всего, повредит скег, винт, антикавитационную плиту и приводной вал. Но благоразумие подсказывает ей другой вариант: пирс. Он устроен необычно: одной стороной вмурован в каменную кладку эллинга, а внешний пролёт держится на ряду бетонных свай, так что под ним остаётся более широкое пространство, чем было бы при двух рядах свай.

Она направляет лодку под укрытие пирса, сбрасывает газ и глушит двигатель, позволяя инерции протащить её между сваями и каменной стеной. Судёнышко проходит под пирсом две трети длины, прежде чем, потеряв ход, останавливается и мягко ударяется о сваи. Здесь, под укрытием, волна почти не чувствуется; лодка не пострадает. Вряд ли она ещё понадобится, но мало ли. Либби берёт кормовой швартовый конец и прихватывает лодку к одному бетонному столбу, затем, пригнувшись, пробирается к носу и вторым концом крепит его к другой свае.

Она усаживается на пассажирскую банку, достаёт из-под неё ружьё и сидит с оружием поперёк бёдер, глубоко вдыхая воздух, пахнущий мокрым камнем, мокрым деревом, застоявшимся лодочным выхлопом и мёртвой рыбой. Прошлой ночью рыбу выбросило на берег в Оук-Хейвене — её убили глубинные бомбы, сброшенные вчера днём у Рингрока. Видимо, подобная водная падаль приплыла и сюда, и чайки не нашли ту часть шведского стола, что осела под пирсом, а не на пляже.

Запрокинув голову, моргая в тёмное брюхо пирса и вдыхая воздух, который тянет между сваями и который чуть менее отвратителен, чем у самой воды, она собирается с мыслями. Ей нужно убедить женщину, живущую здесь, что теперь на Рингроке правит тварь не из этого мира, что она распространила свою власть и на Оук-Хейвен и что им надо как можно скорее использовать её каютный катер, чтобы безопасно добраться до материка. Учитывая, насколько подробно ей придётся всё рассказать, что она рисковала жизнью, приплыв сюда в такую погоду, и что её собеседница наверняка видела, как сбрасывали глубинные бомбы, Либби надеется, что ей поверят. Нужно потратить минуту, чтобы понять, как сделать так, чтобы правда звучала как правда, а не как полная чушь. В конце концов, её история фантастична. Ей было бы гораздо проще, если бы удалось взять ноутбук Франчески. Но продавать свою историю ей нечем, кроме прямого взгляда, трезвой собранности и тех повествовательных навыков, которые она впитала, прочитав несколько сотен романов.

Больше не мешкая, она переваливается через правый борт, держа ружьё высоко в правой руке. Хотя она рядом с нижними ступенями пирса, а значит, уже близко к берегу, она не знает, какая тут глубина — может, фута два, а может, шесть. Оказывается, по колено. Теперь ружьё у неё в обеих руках, и она идёт вперёд, шумно расплёскивая воду. Что-то мягкое задевает её, и она решает, что это гниющая рыба. Она делает шаг влево между двумя последними сваями, выходит из-под пирса, на галечный берег, в чисто пахнущий ветер.

Лестница Иакова поднимается над водой гораздо выше, чем Оук-Хейвен, чей берег уходит в озеро пологим склоном. Дом стоит на уступе, к нему ведёт лестница. Либби ступает на вторую ступеньку, когда понимает, что на самом верху кто-то стоит — человеческая фигура, почти такая же тёмная, как ночь. Молнии каскадом стекают по горам чёрных облаков, но там, на северо-западе, далеко за фигурой на лестнице; поэтому они не открывают никаких деталей, показывают лишь силуэт, который может принадлежать как мужчине, так и женщине.

С AR-15 в руках Кэти обходит дом — комнату за комнатой, окно за окном, снова и снова. Жилище всегда было небольшим. Но сейчас, пока она делает свой круг, ей кажется, что дом сжимается, словно это карманная вселенная, за стенами которой нет ничего, кроме пустоты, будто её собственная вселенная вошла в состояние коллапса, вот-вот сомкнётся вокруг неё и превратится в одну комнату, а та будет становиться всё меньше и меньше, пока в конце концов не перестанет быть местом для живых и не станет домом для мёртвых — ровно таких размеров, как гроб, в котором она уже не сможет дышать.

Эта клаустрофобия ей знакома: она накатывала время от времени после смерти Ави, после того как были похоронены родители, когда муж и дочери существовали только в воспоминаниях и в прахе, запертом в урнах. Оставаясь одна в их доме в Калифорнии, она порой чувствовала, будто из комнат выкачивают воздух; ей отчаянно нужно было выбраться наружу, на патио, во двор, чтобы наполнить лёгкие. Ей снились кошмары, в которых дом не уменьшался, но окна становились размером с почтовые марки, а двери — не больше открыток, так что выбраться она не могла.

Теперь, когда она ходит по дому на Лестнице Иакова, причина её тревоги та же. Не горе, не одиночество и не страх заставляют её чувствовать, будто её заключают в оболочку, сдавливают и душат в том самом месте, которое должно быть спасительным убежищем. На самом деле ощущение тяжести, сжатия, почти до гибели, не имеет отношения к дому. И связано оно не столько со странностью последних событий и той угрозой, что в них заключена. Как всегда, когда на неё накатывает эта фобическая реакция, причина по большей части одна и та же — её неспособность понять, почему. Что происходит, для неё менее важно, чем почему, потому что что именно произошло, рано или поздно становится известно, а вот почему это произошло, подлинная причина, часто так и не открывается. И пока почему остаётся тайной, что будет повторяться снова и снова; облегчения не будет никогда.

Она в студии, когда по дому проходит тот звук, который не гром, — низкий рокот. На этот раз она уверена: он идёт из подвала. С минуту она смотрит в пол, пока звук не затихает, а потом продолжает свой беспокойный обход.

Почему? Почему власти позволяют преступным бандам, терроризирующим целые районы и города, так вольготно существовать? У политиков, генеральных прокуроров, окружных прокуроров и ФБР есть власть разгромить банды и предотвратить большинство их преступлений — убийства, изнасилования, торговлю людьми и нескончаемый поток наркотиков через границу, ненавистные убийства убийства убийства верных мужей и маленьких девочек в воскресных платьях. И всё же люди, у которых есть власть остановить таких, как Хамал, Лупо и Паркер, часто содействуют их деятельности. Может быть, большинство политиков и их назначенцев коррумпированы, но не все же. Неужели те, кто не коррумпирован, так часто оказываются бесполезны, потому что они трусы, ленивы или глупы? Неужели верность партии, классу, клубу или идеологии для них важнее, чем поступать правильно? Почему? Почему они не видят, что преступность и анархия, которым они позволяют расцветать в бедных и средних районах, в конце концов метастазами прорастут в анклавы элиты, где они живут своей привилегированной жизнью? Почему они презирают тех, кто не входит в их круг? Почему они не понимают, что быть частью народа, а не властвовать над ним, — единственный способ выжить для них самих?

Кэти в коридоре, когда из подвала доносится удар и долгий грохот, будто там что-то трясёт припасы и сбрасывает их с полок. Шум затихает, и она идёт дальше, на кухню. Дом на самом деле не сжимается, но сужаются её варианты, и это лишь усиливает клаустрофобию. До сих пор выбор оставаться здесь или выйти в ночь принадлежал ей, но если то, что живёт внизу, решит подняться, а защититься от него она не сможет, у неё останется только ночь.

Какой бы ужас ни вырвался на свободу на Рингроке, это окажется делом рук людей «лучшего сорта» — высокообразованных, изысканных, но в одном смертоносном отношении таких же, как Хамал, Лупо и Паркер: заражённых той же гротескно раздутой самооценкой, столь обычной для психопатичных бандитов, с той же спесью, с тем же отсутствием смирения и эмпатии, с той же опасной неспособностью к самоанализу. Хотя она ещё не знает, что именно произошло на Рингроке, она уже знает, какие люди это сделали. Даже когда она узнает что, удовлетворительного почему не будет. Больше всего её пугает — сдвигает стены к ней и опускает потолок — то, что у людей, пустившихся на этот безрассудный путь и принявших недостаточные меры предосторожности, будет объяснение своих поступков — их почему — которое всякому здравомыслящему мужчине и женщине покажется безумным. Они не станут заглядывать в совесть, чтобы найти истинные мотивы, потому что их представление о себе — лишь картинка; под ней нет никакой сущности, которую можно было бы исследовать. Они ничему не научатся из катастрофы.

Ужас перед врагом неизвестным и непостижимым, странность и крайность угрозы, её непосредственная близость доводят её до точки, где она либо сломается, либо переживёт сатори — внезапное просветление, которое может ослабить её напряжение. Она не ломается. Бездетная вдова, пытаясь справиться со своими утратами, она искала — как теперь понимает, нерационально — понимания зла, даже пыталась воплотить его в зримой метафоре на холсте, которая говорила бы уму и сердцу: Вот почему. Теперь она приходит к пониманию, что почему зла не найти ни в изъянах общества и его институтов, ни в рассуждениях самого учёного и красноречивого философа. Почему зло — в человеческой душе, которую не просканируешь на КТ или МРТ, чтобы обнаружить тёмную массу, и не вскроешь на аутопсии, чтобы узнать, в какой артерии смертельной оказалась кальцификация. Зло — загадка для богословов, а она не богослов. Зло иррационально. Не существует такого исчерпывающего почему, которое её удовлетворило бы. Вместо того чтобы тратить жизнь на бесплодные попытки понять зло и тех, кто его творит, она может не больше — и не меньше — чем сопротивляться ему. Она решила для себя, что Обещание состоит из двух частей: жить и понимать, почему произошло то, что произошло. Теперь она понимает, что вторая часть — сопротивляться.

Когда Кэти снова заходит на кухню, лис уже перебрался с диванной подушки на один из обеденных стульев и сидит насторожённо, как сидел тогда, когда она залила раковину отбеливателем и средством для прочистки труб. Возможно, шум в подвале убеждает его, что на расстоянии от пола безопаснее.

При виде Майкла Дж. Кэти становится легче дышать. Если потолок и опустился, теперь он снова поднимается на прежнюю высоту, и стены больше не кажутся смыкающимися вокруг неё.

— Когда всё это останется позади, — говорит она, — я хочу написать ваш портрет, мистер Лис. И не по памяти — с натуры. Останьтесь со мной, доверьтесь мне.

Когда молния снова спускается с облаков, очертания фигуры на верхней площадке лестницы всё равно не проясняются, но по силуэту Либби почти уверена, что это мужчина. Она считала, что женщина, которую она видела на Лестнице Иакова, живёт здесь одна. Может, она ошиблась. Человек наверху, похоже, смотрит на неё. Ночь хоть и очень тёмная, но он наверняка видит её прямо под собой — однако не спрашивает ни кто она, ни зачем пришла.

Либби берёт инициативу на себя, повышая голос, чтобы перекричать ветер и дождь.

— Я приплыла из Оук-Хейвена. Меня зовут Либби.

Он не отвечает и не шевелится, просто стоит, как тотем, вырезанный из камня суеверным ваятелем и поставленный здесь, чтобы отгонять духов утопленников.

— Мне нужно на материк! — кричит она. — На моей маленькой моторке я туда не доберусь!

Он по-прежнему молчит, но поднимает руки и, вновь подсвеченный бурей сзади, будто дёргает несуществующие верёвки, словно звонит в карильон соборных колоколов — как горбун в том старом фильме про Нотр-Дам, который так любила Сара.

Может, он пьян или не в себе, и это объясняет, почему он торчит под ливнем. По силуэту видно, что дождевика на нём нет.

Стоять здесь и кричать про Рингрок и чудовищ, рассчитывая, что ей поверят, бессмысленно. Либби поднимается ещё на одну ступень.

Мужчина что-то говорит, но недостаточно громко — сквозь пронзительный свист ветра ничего не разобрать.

— Я вас не слышу! — кричит она.

Он перестаёт тянуть несуществующие верёвки и повышает голос.

— Мать? Мать, это ты?

— Нет, — кричит она в ответ. — Я с ближайшего острова. Ваша соседка. Мне нужна помощь.

Он повторяет последние три слова.

— Мне нужна помощь. Мне нужна помощь. Укажи мне путь, Мать. Ты здесь, Мать?

— Я не ваша мать! — кричит она. — Я просто девочка!

— Что случилось с Матерью? Помоги мне найти Мать.

Он возбуждённо жестикулирует, словно отбивается от тучи назойливых слепней, отворачивается от лестницы и идёт вдоль обрыва.

В такую бурю лестница превращается ещё и в водосброс: по ступеням струятся ручейки. Либби, разбрызгивая воду, взбегает наверх и бросает взгляд на маленький каменный дом.

Когда незнакомец снова начинает звать свою мать, в его голосе столько отчаяния, что Либби решает: она попала прямо в разгар чужой беды. Лучшее, что она может сделать, — помочь в поисках. Чем скорее они найдут пропавшую женщину, тем скорее этого человека можно будет уговорить отвезти её на материк.

Идя за ним, она спрашивает:

— Как её зовут? Как зовут вашу мать?

Он и правда может быть пьян: его шатает так, словно невидимые мучители толкают его то в одну, то в другую сторону. Ветер сильный, но не настолько, чтобы валить с ног. Он останавливается и неуклюже разворачивается, явно собираясь пойти обратно. Но вместо этого хватается обеими руками за голову и, всё ещё оставаясь тёмной человеческой тенью, падает на колени, издавая звериное блеяние — вопль невыносимой боли и душевной муки, такой, на какой человеческий голос не способен.

Когда Либби замирает в десяти-двенадцати футах от него, над ними вспыхивает грозовой разряд — целая серия молний, каждая словно что-то открывает. Его руки белы, как рыбье брюхо, но от первой фаланги к ногтям пальцы темнеют; ногти и вовсе превратились в когти, раздирающие в кровь пятнистую кожу безволосой головы. Лицо у него скорее человеческое, чем нет, но кость и плоть всё время едва заметно, непрерывно перекраиваются, словно какой-то жестокий бог завершает работу над своими созданиями уже после того, как вдохнул в них жизнь, чтобы они успели понять: рождены для вечной муки и им не позволено даже питать иллюзий о благодати и надежде.

Благодаря времени, проведённому с ноутбуком Роли, Либби знает, что стоит перед ней на коленях. Одни слияния удачнее других, но все они в конце концов распадаются через день-два, что приводит к порождению недолговечного потомства. Злобные порождения либо умирают за час-другой, не успев слиться с другой формой жизни, либо находят добычу — и тогда это вторичное слияние проваливается ещё зрелищнее, чем первичное. Это уродство перед ней — первичное слияние, человек и Молох, застрявшие в процессе соединения. Бесчисленные лабораторные животные — крысы, собаки, шимпанзе — так или иначе погибают после контакта с клетками Молоха, и каждый пятый обречён именно на такое состояние незавершённого соединения, когда клетки Молоха по какой-то причине не могут добиться полной интеграции с носителем. Этот человек — кем бы он ни был прежде — в нескольких часах, а может, и в нескольких минутах от смерти.

Разряд, настолько яркий, словно это возвещение конца света, вспарывает тьму и поднимает слияние на ноги. В этой вспышке Либби видит: один глаз у него голубой, человеческий, другой — чёрный, с красным эллиптическим зрачком, каких на Земле не бывает. Оно бросается к ней, и она отшатывается, вскидывая ружьё, а тварь быстро, снова и снова повторяет непристойность, требуя совокупления, под которым понимает не секс, а сплавление воедино их плоти, крови и костей. Либби нажимает на спуск, и система снижения отдачи оказывается столь же эффективной, как обещала Сара. Отступая, Либби стреляет ещё раз, и слияние рушится на землю, корчась на размокшей траве. Она так близко — и подходит ещё ближе, чтобы дать третью порцию картечи, — что видит, как череп распухает и смещается, принимая нечеловеческие формы, а черты лица непрерывно перелепляются в то, что при лучшем освещении выглядело бы галереей цирковых уродцев. Она спускает курок в третий раз, и тварь дёргается от удара. Судорожно перевернувшись со спины на четвереньки, она отползает от неё, издавая тонкий жалобный вой, и Либби осмеливается идти следом, выпуская последний патрон. Слияние снова валится, яростно бьётся в спазмах, а затем замирает ничком в мокрой траве и грязи.

Либби рыдает от ужаса — и от понимания, что эта ночь может стать для неё последней. В ружье не осталось патронов. Она расстёгивает карман ветровки и выуживает оттуда патрон. Руки у неё дрожат, и она напоминает себе, что боеприпасы на вес золота.

Если эта чёртова тварь мертва, то погибла она из-за анархии, заложенной в её чужеродных клетках. Если она мертва, Либби не приписывает это ружью, которое в лучшем случае лишь ускорило её конец на несколько минут. Если она мертва. По словам Роли, сам Молох, якобы надёжно запертый на Рингроке, бессмертен — масса плотной, но изменчивой ткани, — однако слияния по каким-то причинам неустойчивы. Они умирают, гниют и не восстают вновь.

Не сводя взгляда с тёмной массы, сжавшейся на ещё более тёмной земле, она досылает патрон в патронник. Потом перекладывает из кармана в магазин ещё три патрона и застёгивает молнию.

В ушах звенит после выстрелов; Либби отступает на несколько шагов, прежде чем решается отвести взгляд от слияния. Подавив рыдания, теперь она старается дышать тише, всматриваясь в ночь. Если один носитель Молоха добрался до Лестницы Иакова, нельзя исключать, что здесь есть и другой.

Рухнувшее слияние не шевелится, не шевелится; дождь колотит по нему, проходит ещё минута. Оно лежит тихо и неподвижно — в той гротескной конфигурации, которую успело себе придать в последние мгновения.

Либби смотрит на дом. Окна, светившиеся сквозь шторы, наполнили её надеждой, когда она вела моторку к пирсу. Теперь же она думает, что ждёт её внутри и чем она рискует, если постучит в дверь.

Она подумывает пойти в эллинг. В отличие от большого каютного катера в Оук-Хейвене, здешний — по крайней мере, издали — вроде бы с двигателем с поворотно-откидной колонкой, который, если повезёт, можно будет запустить пусковым шнуром. На нём может даже оказаться простая электронная навигация, а если нет, то уж компас над консолью управления будет наверняка. Даже в такую бурю по компасу она найдёт путь на материк.

Кражу лодки можно было бы оправдать, если бы она точно знала, что женщина в доме уже не та, что прежде, что она стала слиянием, как Франческа, ещё внешне похожим на человека, но почти входящим в фазу распада. Однако если эта женщина не из них, тогда, украв её лодку, Либби обречёт её на смерть, когда военные ударят по Молоху на Рингроке — как Сара сказала, они непременно это сделают до полуночи, а может, и раньше. До полуночи осталось чуть больше двух с половиной часов, а раньше — это раньше.

Если Либби возьмёт лодку, она тем самым скажет: важна только она сама, — совсем как её родители, гениальность без эмпатии, без смирения. И что им это дало, кроме смерти?

Может, хорошие и правда умирают молодыми, как говорят, но кому хочется умирать, зная, что обращалась с людьми как с дерьмом? К тому же никто не живёт вечно — кроме, возможно, Молоха, — а кто в здравом уме захочет быть таким жутким ублюдком?

Из подвала снова поднимается низкий, долгий рокот. Кэти не только слышит его, но и чувствует ногами. Майкл Дж. перегибается через подлокотник своего стула и смотрит в пол. От вибрации в кухонном шкафу звякает стекло о стекло, а в ящике дребезжат столовые приборы.

Едва это явление проходит, Кэти начинает казаться, что в буре слышны голоса — женский и мужской, они кричат друг на друга, но слов не разобрать. В некоторые ночи ветер разговаривает в дымоходах, и это звучит как далёкие человеческие голоса — может, и сейчас так. Она приседает у кухонной топки, тянется внутрь и ненадолго открывает заслонку, но ничего определённого не слышит. Потом слушает у кухонного окна, не поднимая плиссированную штору и не распахивая створки. Со своего насеста на обеденном стуле лис наблюдает за ней, но, поскольку уши у него по природе всегда насторожены, Кэти не может понять, слышит ли он что-то, кроме бушующей бури.

Следующие за голосами выстрелы — это уже точно выстрелы, и они подтверждают: голоса ей не померещились, это был не обман ветра. По звуку она решает, что стреляли из дробовика. В чьих руках — представить не может. У Зенона и Райса были винтовки и пистолеты.

Четыре выстрела говорят о том, что, если кто-то и убит, убить его было нелегко.

Кэти ждёт, что будет дальше, и через несколько минут в дверь стучат — быстро, сильно, будто прикладом оружия.

Опасаясь, что кто-то может прострелить один или оба засова и осыпать прихожую осколками, Кэти боком подбирается к двери, прижимаясь спиной к стене и стараясь быть как можно менее заметной. Доходит до своей студии и становится в открытом дверном проёме, вне линии огня. После новой серии громких ударов, когда посетитель явно не собирается уходить, Кэти кричит:

— Кто там?

Толстый дуб, окованный железом, глушит голос, но слова всё же можно разобрать.

— Меня зовут Либби. Я с Оук-Хейвена. С ближайшего к вам острова.

Голос звучит молодо и испуганно. Искренне. Но это может ничего не значить.

— Что вам нужно? — кричит Кэти.

— Помощь. Мне нужна помощь.

— Какая помощь?

— Добраться до материка. Пока не поздно.

Доверию часто отвечают обманом. Такова природа мира в его долгом расчеловечивании.

В ответ на молчание Кэти девушка умоляюще говорит:

— Пожалуйста.

— Что это была за стрельба?

— Я убила человека.

— Какого человека?

— Он бы меня изнасиловал. Убил бы. И сделал бы кое-что похуже.

Сейчас идёт дождь; в то воскресное утро, у кафе-мороженого, он уже перестал, оставив на асфальте лужи.

— Сколько вам лет?

— Четырнадцать. Вы меня видели. Мы махали друг другу.

Тик-тик-тик когтей по деревянному полу. Лис подошёл ближе от кухни. Он смотрит на Кэти снизу вверх.

— Это вы делаете колесо на лужайке, — говорит Кэти.

— А вы рисуете. Я видела вас с мольбертом на вашем пирсе.

Учитывая загадочную природу этого мира, Кэти невольно думает: а что, если эта девочка — духовный двойник одной из её дочерей, посланный сюда, чтобы Кэти сделала для неё то, чего не смогла сделать для своих любимых Пенни и Реджины, и тем самым хоть немного полнее исполнила Обещание, данное Ави?

Она возвращается в прихожую, проходит мимо лиса к двери.

— Я впускаю вас.

— Слава богу. Спасибо.

Отводя первый засов, Кэти говорит:

— У меня оружие.

Девушка отвечает:

— Своё я не опущу.

— Вот будет глупо, если мы перестреляем друг друга.

— Я опущу, когда буду уверена, что вы человек.

Кэти замирает, положив пальцы на вертушку второго засова. Когда буду уверена, что вы человек. За последние тридцать с лишним часов её воображение забиралось в области, куда прежде никогда не заходило, а теперь ведёт её ещё дальше — по тропе темнее всех прежних. Она отпирает дверь и отступает на несколько шагов. Держа AR-15 наготове, говорит:

— Ладно. Входите, Либби.

Дверь открывается, и девушка переступает порог, сжимая обеими руками дробовик с пистолетной рукоятью. На ней непромокаемая куртка, но в остальном она промокла насквозь. Бледная. Дрожит. Если в её нервной проводке и поёт лихорадка страха, на лице всё равно читается решимость: челюсти сжаты, губы поджаты, глаза прищурены от подозрительности.

Девушка не закрывает дверь рукой, а наваливается на неё всем телом и захлопывает, оставаясь стоять к ней спиной.

— Как вас зовут?

— Кейт. Люди зовут меня Кэти. Вернее, звали.

— Это лис.

— Не просто лис. Его зовут Майкл Дж.

— У вас лис как домашний питомец?

— Он не питомец.

— Тогда кто? Он кажется ручным.

— Он захотел внутрь, потому что боится того, что снаружи. Подозреваю, он знает об этом больше меня, потому что я сама не знаю почти ничего.

— А я знаю слишком много, — говорит девушка.

— Тогда идите на кухню и расскажите.

Кэти опускает AR-15 не потому, что уверена, что девочка не способна на обман, — а потому, что не может убить ребёнка. Если Либби не та, за кого себя выдаёт, Кэти изрешетят картечью, и она уйдёт в могилу вслед за своей семьёй. Умереть, но не убить ребёнка — не значит нарушить Обещание, это значит почтить его. Те, кто убивает детей, уже убили собственные души и не живут, а лишь существуют — и в грядущем мире не будут ни жить, ни даже существовать.

Опуская дробовик, Либби говорит:

— У нас почти не осталось времени. Здесь нельзя оставаться. Я расскажу вам всё, что знаю, по дороге на материк или когда доберёмся. В моей моторке нет компаса и слишком мало топлива. Нам нужен ваш каютный катер.

— Он нам не поможет. Он выведен из строя.

Девушка выглядит потрясённой.

— В каком смысле выведен из строя?

— Кто-то хотел наверняка лишить меня возможности им воспользоваться — снял двигатель. Может, тот человек, которого вы застрелили, хотя утром сюда высадились двое, агенты ISA.

Девушка качает головой; с мокрых волос летят брызги дождя.

— Но нам надо убираться отсюда, на материк, иначе мы умрём. И я не уверена, что даже там будет достаточно далеко.

Кэти подходит к ней, обнимает за плечи и ведёт, а впереди них идёт лис, на кухню.

— Если наше время вышло, значит, вышло у нас обеих, и по крайней мере не поодиночке. Но одно я знаю точно: как раз тогда, когда тебе кажется, что всё кончено, — это ещё не конец.

За шесть лет до кризиса на Рингроке

Лис проходит на кухню, но Либби останавливается и стряхивает с себя ласково направляющую руку Кэти. С её лица сошёл и тот небольшой румянец, что был, когда она вошла с улицы; теперь кожа у неё алебастровая, а глаза, на этом фоне, — тёмно-синие, как полночь.

— Вы не понимаете. Материнская масса на Рингроке. Бить нужно по ней. Уничтожить её, уничтожить наверняка — и, по идее, тогда все слияния тоже погибнут.

— Милая, для меня это тёмный лес. Материнская масса? Слияния?

Девочка торопливо добавляет новые подробности, не менее загадочные, чем сама материнская масса.

— Слияния связаны с ней микроволнами, как будто телепатически или что-то вроде того. Может, чтобы их убить, надо перегрузить материнскую массу, выжечь её к чёртовой матери.

Кэти качает головой.

— Я не...

— На Рингроке ядерная бомба. Её можно подорвать дистанционно. Они испарят всё это место, весь остров.

— Откуда ты можешь знать...

— Мои родители там работали! — нетерпеливо говорит Либби. — Они были учёными в этом дурацком проекте. Они мертвы, считай что мертвы, хуже чем мертвы.

Искренность девочки и её почти паника делают своё дело: предупреждение звучит убедительно. Как бы невероятно это ни было, как бы ни потрясало, Кэти ей верит.

— Когда? — спрашивает она.

— Не знаю. Откуда мне знать? Самое позднее — в полночь. Может, через час, через десять минут, а может, сейчас.

Лестница Иакова вдруг становится для этого острова куда более подходящим названием, чем минуту назад.

— До нас две мили.

— Это здоровенная, мать её, ядерная бомба! Даже те идиоты, которые твердили, что не боятся этой штуки, сами до смерти её боялись, потому и заложили бомбу. До материка, может, и достаточно далеко, чтобы было безопасно — ну, относительно безопасно, — но не здесь, не в Оук-Хейвене. Мы, скорее всего, в зоне поражения.

— Мне нужно знать всё, что знаешь ты.

— Времени нет, Кэти. Ваша лодка — это всё.

— Но у неё нет двигателя.

— О боже. Господи Иисусе, я не хочу умирать.

Кэти прислоняет AR-15 к стене и берёт Либби за плечи.

— Паника нас убьёт, милая. Паника — быстрее, чем бомба.

Она притягивает девочку к себе и обнимает.

— В тебе есть стержень. Ты не из тех, кто впадает в панику. Останься со мной, держись спокойно — и мы выберемся из этого вместе. Я не сдаюсь, Либби. А ты? Ты из тех, кто сдаётся?

— Нет.

— Скажи: «Чёрта с два».

— Чёрта с два.

— Скажи: «Нет, чёрта с два, хрена с два, ни хрена, я никогда не отступлю».

Либби повторяет это, и Кэти отпускает её. Они смотрят друг на друга, и у девочки вырывается дрожащий смех — мрачный смех, но всё-таки смех.

— Это было безумие.

— Ещё какое, — говорит Кэти. — Пошли. На кухню. Берёмся за дело.

Ночь полна чудовищ, бредущих сквозь бурю неизвестно зачем — этого не знает никто, кроме них самих, — а маленький каменный дом, её убежище, теперь населяют твари из подвала, и та, что сидит там внизу, если решит показаться, окажется совсем не таким безобидным существом, как призрак. Если весь мир и не стоит на пороге катаклизма, то Кэти и эта девочка, эта сирота, стоят на краю бездны, и непонятно, как перебраться через неё к спасению. Им нужны ясная голова, собранность и удача; кофе, конечно, не даст третьего, но с первыми двумя поможет. Им не нужен ни кофе из капсулы с ароматом фундука или булочки с корицей, ни декаф, — им нужен полный кофейник настоящего крепкого кофе, чёрного, как Либби пьёт его с семи лет, а Кэти пьёт с тех дней, когда у неё отняли семью и она старалась не засыпать из-за кошмаров, приходивших вместе со сном.

Когда кофе готов и они уже сидят за столом с полными кружками, в компании любопытного лиса, который наблюдает за ними с непроницаемым видом, Либби продолжает:

— В общем, настоящее имя Сары — Шелли Фрэмингтон.

— Астронавт.

— Ага. Она была командиром Международной космической станции, когда эту штуку нашли. Это она настояла, чтобы её доставили обратно на шаттле, и добилась на это разрешения с Земли. Тогда все думали, что это инопланетный артефакт, а это было большое дело. В одном из модулей станции такое не изучишь. Её изолировали на Рингроке, изучали месяцами, прежде чем поняли, что внутри — живое существо. Я прочитала про это в ноутбуке Роли, перепугалась до чёртиков, но не знала, что Сара — это и есть Шелли Фрэмингтон. Она сказала мне сегодня вечером, прямо перед… перед тем, как умерла.

Роли кратко излагает историю обнаружения артефакта

После пятнадцати напряжённых минут взаимных откровений девочка больше не может усидеть на месте. Она встаёт, ходит по кухне, держа кружку с кофе обеими руками, словно ей нужно не столько кофе, сколько тепло.

Оставаясь на стуле, Майкл Дж. поворачивает голову и следит за Либби, куда бы та ни пошла.

— С «дыней», с артефактом, одновременно работали только двое учёных.

— Чтобы ограничить риск, — предполагает Кэти.

— Ага. Когда они выходили из лаборатории, то проходили четыре полных погружения в противомикробные и противогрибковые растворы, потом подвергались длинноволновому излучению — что бы это ни было. В большой карантинный бокс со стеклянными стенами они не заходили, но всё равно носили маски и дышали воздухом из баллонов, чтобы экзогенные микробы не вырвались из лаборатории.

— Экзогенные? — спрашивает Кэти.

— Не местные, не с Земли. В общем, когда они поняли, что «корка» толщиной шесть дюймов, решили вскрыть её, добраться до внутренностей «дыни».

— Чем?

— Алмазными бурами, лазерами. Не знаю чем ещё. Ничего не помогало. А потом, спустя все эти месяцы, в ней просто появилась дырка.

— Дырка. Появилась как? — спрашивает Кэти.

— Сама открылась — от размера меньше булавочного прокола до примерно дюйма в диаметре, — и оттуда вылезло что-то вроде червя.

— Вроде?

— На самом деле не червь. Потом они назвали это «аморфной тканью» — как живая глина, дюймов восемнадцать длиной, готовая… ну, к чему угодно. Оно свернулось, как змея, и ждало.

— Чего ждало?

— Наверное, пока эти умники с большими мозгами что-нибудь сделают.

— И что они сделали?

Либби стоит, глядя на лиса сверху вниз, а Майкл Дж. выдерживает её взгляд.

— Всё висит на волоске, — тихо говорит она.

— Что они сделали? — настаивает Кэти.

Снова начиная ходить, Либби говорит:

— Через передаточный шлюз они запустили в карантинный бокс крысу. «Червь» превратился во что-то такое, что до усрачки напугало всех, — во что-то, чего они раньше не видели и больше никогда не хотели бы видеть. На ноутбуке Роли не было видео, хотя в основных файлах проекта оно наверняка есть. Потом эту штуку назвали «Тератизм Один», то есть монстр номер один. Она бросилась на крысу и соединилась с ней.

— Соединилась?

— Так быстро, что они едва успели понять, что происходит: «Тератизм Один» просто втёк в крысу. Минуту или две это была просто крыса, а потом тератизм и крыса превратились во что-то гибридное — немного похожее на каждого из них и ещё более омерзительное.

— Они должны были сразу залить этот чёртов карантинный бокс цианистым газом или самой сильной азотной кислотой, чем угодно.

— Не были готовы. Гибрид впал в бешенство, несколько минут бился в стены из пуленепробиваемого стекла, а потом метнулся обратно к «дыне» — которая на самом деле просто оболочка, — снова стал как червь, вполз в отверстие, чтобы воссоединиться с материнской массой, и дырка закрылась.

— И после этого они ещё шесть лет не сворачивали проект?

— Шок быстро прошёл. Возможности их взбудоражили.

— Взбудоражили? Да они должны были в ужасе обделаться.

— Некоторые и были в ужасе. Через год новых экспериментов четверо исследователей потребовали закрыть проект и уничтожить Молоха.

— Молоха?

— Это демон или бог, который пожирал детей. Им показалось, что это для этой штуки крутое название.

— Крутое? Господи Иисусе, этим учёным что, по тринадцать лет?

— Роли хотел назвать его Протеем…

— Классический миф. Морской бог, который умел менять облик.

— На Рингроке его зовут Молохом. Если там вообще ещё кто-то жив.

За пять лет и пять месяцев до кризиса

Этот островной приют, который до сих пор поддерживал её, теперь оказывается вовсе не приютом, потому что в эти дни миром правят высокомерные нарциссы, обменявшие свои души на обещание власти, и при всей своей болтовне о справедливости и благе «народа» они не заботятся ни о ком, кроме самих себя. В своей чрезмерной гордыне они стали мастерами разрушения и втискивают свои многочисленные виды разорения в каждую щель и каждую трещину, так что даже самое далёкое убежище со временем принимает на себя последствия их безумия.

Кэти едва держит в узде чувство неотложности с тех пор, как услышала слово «ядерка», а после мрачных откровений Либби её нервы и вовсе натянулись до предела. Она велит себе собраться не только ради Обещания, но и ради этой девочки, которой нужна её помощь. Кэти встаёт из-за стола, снимает с кресла пустую сумку и расстёгивает молнию.

— Ты сказала, эти слияния распадаются на порождения, которые тоже не выживают.

— Они мерзкие, отвратительные, — говорит Либби.

— Но Молох не может быть существом, у которого всё время ничего не выходит. Неудачные формы жизни просто… вымирают.

— Они считают, что ему просто нужна практика, много практики.

— Звучит как шутка.

— Нет. Понимаете, на Земле мы — формы жизни на углеродной основе. Может, на других мирах основа другая. Живые клетки с другой химической структурой. Уникальные белки. Ну, что угодно.

Кэти кладёт в сумку первую похоронную урну — сладкую Пенни.

Потом дорогую Реджину.

— То есть ты хочешь сказать, Молоху надо выучить правила этого мира, прежде чем он сможет успешно манипулировать нашими клетками, тканями, органами.

Реальность кремированных останков соперничает с нереальностью ненасытного существа, меняющего облик, из другого мира, за право называться лучшим определением ужаса. Без вариантов. Ужас — это прах тех, кого мы любим, даже когда мы бережно храним кремационные останки как символ всей той красоты, что когда-то была нашей.

— Ага, — говорит Либби. — Чтобы научиться, Молох должен попытаться слиться с множеством местных видов, может, сотни или тысячи раз, а в изоляционном боксе он этого сделать не мог. Ему доставались только крысы, кролика, собаки и шимпанзе, которых ему подсовывали.

Осторожно укладывая в сумку урну Ави, а следом за ней — меньшую бронзовую урну с прахом Кэсси, собаки, Кэти говорит:

— Но если Молох выпустили, он может сливаться со всем живым, что встретит.

Поставив пустую кружку из-под кофе на стол, Либби говорит:

— Так и было с самого побега вчера.

— Что сбежало? — спрашивает Кэти, просовывая руки в рукава непромокаемой ветровки и застёгивая молнию.

Либби говорит:

— Кто-то или что-то, что, похоже, доплыло сюда, на Лестницу Иакова. А сегодня… Франческа. Может, и другие.

— Что-то, способное проплыть две мили?

— Слияние может быть частью морского животного из другого мира — чего-то, что когда-то плавало в чужом океане.

Спеша к кладовой и распахивая дверь, Кэти говорит:

— Дальше.

— Когда оно добралось до Лестницы Иакова — не знаю — может, приняло ещё одну форму, уже сухопутную. Что-то, что хорошо лазает. Может, это вы и слышали на крыше.

В кладовой Кэти сметает с полки пачки макарон, шуршащие пакеты кукурузных чипсов, пакеты сухой фасоли, пластиковые банки с жареным арахисом. В глубине пустой полки сдвижная панель открывает нишу глубиной в фут. В неё втиснут небольшой рюкзак. Внутри — двадцать пять перетянутых банковскими лентами пачек стодолларовых купюр, всего двести пятьдесят тысяч.

Когда Кэти выходит из кладовой, просунув руки в лямки рюкзака и подтягивая поясной ремень, из подвала поднимается затяжной рокот. Стаканы о стаканы, тарелки о миски, сковороды о кастрюли — содержимое шкафов звякает и гремит. Скрипят половицы.

Лис спрыгивает со стула и стремглав несётся в коридор. Там он останавливается, оглядывается на них: шерсть на загривке дыбом, хвост опущен, лапы напряжены.

Когда толчки стихают и остаётся только буря, разбивающая свою плоть о сланцевую черепицу крыши, Либби говорит:

— Вот об этом вы мне и рассказывали за кофе.

Кэти затягивает рюкзак как следует.

— Я не знаю, что там внизу.

— Может, я примерно знаю.

— Ну да, а мне и не надо знать.

Кэти рывком выдвигает хозяйственный ящик, где у неё лежат Tac Light, батарейки и прочие мелочи.

Либби говорит:

— Когда неудавшееся порождение распадается, это, если я правильно поняла из того, что читала, такая мерзкая хлюпающая жижа, клеточный суп.

Кэти даёт ей ножницы и рулон армированного скотча. Прижимает Tac Light к правому предплечью.

— Примотай его, пока я держу. Луч будет светить туда, куда я наведу ружьё.

Пока она обматывает длинную рукоять фонаря виток за витком, Либби говорит:

— Клеточный суп пытается снова стать чем-то, но не может. Он утратил нужную сложность, чтобы принимать указания от материнской массы и формировать себя.

— Хорошо. Хватит. Отрежь скотч.

— Через какое-то время эта жижа из порождения умирает, начинает гнить. Она становится просто удобрением, очень богатым удобрением.

Кэти вспоминает густую траву за домом.

Положив ножницы, Либби говорит:

— Но прежде чем она умрёт, если ей удастся вступить в контакт с живым существом, хоть самым простым, у неё может начаться третья жизнь — ослабленная и недолгая, но всё-таки жизнь. Слияние — в порождение, потом порождение — во что-то ещё более примитивное. Они так предполагали, наблюдая все неудавшиеся порождения в изоляционном боксе.

Девочка хватает со стола дробовик.

Кэти протягивает ей сумку с похоронными урнами.

— Она тяжёлая, но лучше ты понесёшь, а стрелять буду я.

— Она совсем не тяжёлая, — говорит девочка.

— Ладно. Тогда пошли.

— Куда?

— В эллинг.

Кэти берёт AR-15.

— У меня есть канистры с топливом для твоего подвесного мотора, более чем достаточно, чтобы добраться до материка.

— Но в темноте и под дождём, при почти нулевой видимости…

— Я подумала. На моём каютном катере есть компас. Он закреплён сверху на приборной панели. Сорвём его, возьмём с собой. У нас есть шанс.

Дом содрогается.

Много лет назад люди, которых Кэти никогда не встречала и никогда не встретит, люди, которые всерьёз никогда не думают о жизни тех, кто не входит в их круг, распорядились о спешной переделке комплекса на Рингроке, вбросили в проект первые десятки миллионов долларов — при слишком слабом планировании, при слишком малом понимании того, что поставлено на карту и как легко это можно потерять. Это были люди большой учёности и нулевой осмотрительности, чьё воображение было искалечено тем, что их мечты не выходили за пределы фантазий о власти и утопической славе. Они могли бы закрепить инопланетный артефакт снаружи космической станции, где ни один член экипажа не подвергался бы риску; могли бы распорядиться, чтобы его носили вокруг Земли год, два, десять лет — столько, сколько потребовалось бы, чтобы обдумать все возможные пути к катастрофе. Его можно было бы не спускать на планету, пока не выбрали бы место получше, чем остров Рингрок, — в изолированной местности, — не построили бы отказоустойчивый объект и не подготовили бы как следует исследовательскую группу, обученную управлению рисками. Однако те, кто верит в революционные перемены и великие скачки вперёд, всегда приходят в трепет от обещания нового — сверх всякой меры и разума. Когда такие люди правят страной, они становятся мастерами её разорения, — и в этом случае, похоже, именно они инженеры гибели всей планеты. Что бы ни надвигалось в ближайшие дни, уже сейчас они обрекли дом Кэти на разрушение и сделали так, что её выгонят из этого непритязательного Эдема во тьму внешнюю.

Дом содрогается, и пол качается у неё под ногами так, что она едва удерживает равновесие, налетает на стол и опрокидывает один из стульев.

Либби вскрикивает, когда её швыряет на колени. Она вскакивает и хватает ружьё, выскользнувшее у неё из рук.

Белые шторы на окнах хлопают, как белые флаги, дверцы шкафчиков дребезжат, свет мигает, пол ходит ходуном. Под ногами вспучиваются и трещат шпунтованные доски; по комнате сыплется полоса щепок, будто сосновые половицы вздыбили шерсть на загривке. Уверенная, что сейчас из подвала что-то вырвется наружу, Кэти, шатаясь, бросается за Либби, выскакивает в коридор и оглядывается — и в этот миг с грохотом проваливается нечто иное: середина кухонного пола рушится в комнату внизу, утягивая за собой стол и стулья.

Хотя она оставила подвал в темноте, несколько ламп там всё ещё работают. Тени содрогаются в этом подземном пространстве, и то, что их отбрасывает, бурлит среди завалов, разбитого пола, кухонной мебели и опрокинутых стеллажей. Ей хочется знать, увидеть, понять, что там внизу, и она не может перестать прокручивать в голове то, что узнала. Оно питается не только материей, но и светом. Каждое порождение вскоре расползается в липкую жижу, в клеточный суп, который связывается с любыми примитивными формами жизни, какие только найдёт, по-прежнему стремясь пожирать всё вокруг в своём деградировавшем виде, пытаясь стать чем-то более сложным. В подвале есть свет, но есть и запас сублимированной еды — богатая добыча, топливо, на котором это биологически хаотическое существо может попытаться поддерживать себя даже тогда, когда выродится до состояния, в котором уже не сможет сохранять контакт с материнской массой на Рингроке. Желание Кэти увидеть так же велико, как и её страх, и когда шёпот поднимается из подвала, как поднимался раньше, она понимает, что её снова завлекают в состояние любопытства и извращённого влечения, которое приковывает её, как муху приковывают ослепительные узоры паутины и обещание ликёра, которым манит венерина мухоловка.

Либби тоже это понимает и дёргает Кэти за рукав.

— Не слушай. Пошли, пошли, уходим!

Кэти заглушает этот сиренный зов, мысленно повторяя строки Элиота, которые уже однажды её спасли.

Лис стоит в дальнем конце коридора на задних лапах, передние упёрты в входную дверь, голова повернута назад; он инстинктивно встревожен тем, что его убежище стало тюрьмой, которая скоро может превратиться в мертвецкую. Он лает — и ещё раз, чего раньше не делал.

Кэти знает это чувство. Когда-то весь мир принадлежал ей — прошлое, настоящее и будущее, — но потом у неё остались только остров и настоящее; прошлое стало пустошью, а будущее — лишь продолжением настоящего, дающим надежду, но не открывающим никаких перспектив.

Хотя коридор не длинный, теперь он вдруг словно выдвигается вперёд телескопом, когда она слышит, как всё новые куски кухни обваливаются в подвал, и понимает, что в любой миг сама может провалиться с основного уровня к тому, что голодно ждёт внизу. Верхний свет вспыхивает, вспыхивает, вспыхивает, и её тень раз за разом летит вперёд, к Либби, — как сама Смерть, явившаяся, чтобы скосить душу. Может быть, стены и правда ведёт, а может, это ей мерещится, но одно несомненно: она чувствует, как пол за её спиной трескается и расползается, резко уходя вниз, как балки, черновой настил и сосновые доски валятся прочь, а у самых её пяток разверзается пустота. Справа толчок конструкции захлопывает дверь в её мастерскую, но тут же распахивает снова, перекошенные петли визжат, будто бунгало ожило и враждебно к ней; перемычка трескается и проседает. И теперь уже нет сомнений, что несущую стену между коридором и мастерской выгибает, стойки трещат, гвозди визжат, когда их с мучением вырывает из дерева, которое так долго и крепко их держало. В гостиной слева крошится раствор, и камни из камина, осыпаясь лавиной, стучат о мебель. Лис царапает дверь, а Либби бьётся с тугими засовами, которые заклинило в перекошенных ответных планках, потому что дверной косяк скрутило движением дома. Потолок из сосновых досок гремит доска о доску — будто скелеты лязгают костью о кость. Один засов наконец поддаётся, потом другой, Либби распахивает дверь, и ночь с воем врывается в дом, а она и лис вырываются наружу.

На пороге Кэти оборачивается и смотрит назад, в проход, который они только что преодолели. Потолок завален вправо. Стены накренились, как в комнате смеха. Пол в коридоре почти весь исчез — осталось лишь несколько растрескавшихся балок да обломки сосновых досок. На основном уровне и в подвале свет мигает и пульсирует, из светильника, где лопнула лампочка, сыплются искры. В этом столпотворении сверкающего света и пляшущих теней какая-то сущность пытается подняться из нижнего мира — слишком огромная масса, чтобы пролезть в ширину коридора. Если порождение слияния распалось в то, что Либби назвала «слип-слопом», и если эта масса ушла в почву и просочилась сквозь фундаментную стену, то вместе с ней пришёл и геном червя; теперь это мать всех червей, толщиной с коаксиальный кабель, скрученная в бесконечные извивы, корчащаяся так, будто непрестанно совокупляется сама с собой. Кэти едва не отшатывается от неё, готовая оставить эту тварь рушить дом на себя и разжижаться в смерти, как, по слухам, и заканчивают все подобные существа Молоха на последней стадии. Однако один её признак настолько ужасает Кэти, что она цепенеет — должно быть, так же оцепенел автор Откровения, когда увидел зверя, выходящего из земли и заставляющего каждого мужчину и каждую женщину принять его начертание и навеки связать себя с ним. Тут и там в этой массе — человеческие лица; где-то целые головы, где-то только лики, и всякий раз одно и то же лицо мужчины лет пятидесяти. Возможно, он работал на Рингроке, был учёным в проекте, попал к Молоху и был обращён в слияние, которое ускользнуло, приплыло сюда и уже после прибытия в какой-то момент породило это. Сущность, которая рвётся хлынуть в коридор, чудовищно нефункциональна: она держится на свете и сублимированной еде, воссоздавая искажённое мукой лицо своей первой жертвы безо всякой цели — лицо, беззвучно кричащее и вращающее от ужаса глазами, хотя это уже не тот человек, а всего лишь исполнение роли. Вот плод высокомерия, сорванный с дерева гордыни, — такой же гнилой, как умы тех, кто верит, будто может постичь всё сущее и управлять чем угодно, чем пожелает, кто считает, будто имеет право — выше прав всех прочих мужчин и женщин — определять судьбы соседей, городов, стран и всей Земли по собственной прихоти.

Она отступает от порога, захлопывает дверь и поворачивается к ночи, к девочке, к лису. Накал событий в доме так потряс и перепугал её, что на миг она выпала из большего контекста времени и места; ветер и дождь застают её врасплох. Раскат молнии говорит яростью грозы и полосует остров яростным прожектором, и Кэти уже не уверена, что всё, что вспыхивает в этом свете, осталось прежним, что всё это уже не изменилось и не продолжает меняться под влиянием сущности, рождённой не в этом мире.

Когда вот-вот грянет ядерная стерилизация, им нужны компас, канистра-другая топлива и катерок, который Либби оставила привязанным под пирсом. Если они не успеют и будут испарены, их сотрут из истории человечества. От них не останется даже праха для урны. Не будет никого, кто оплачет и вспомнит их, никого, кто вспомнит Пенни, Реджину и Ави, никого, кто проживёт за них и сохранит Обещание.

— Держись рядом, — предупреждает она Либби, и они вместе, в сопровождении лиса, спешат к лестнице, ведущей к берегу и к эллингу.

В этом похоронном доме много комнат: в одних готовят умерших, в других скорбящие могут проститься с ними у открытого гроба, в третьих продают гробы и оформляют оплату, есть внеконфессиональная христианская часовня, есть помещение для тех, кто предпочитает медитировать, а не молиться, и есть дополнительные комнаты загадочного назначения. Есть, разумеется, и крематорий, при котором не поощряют присутствие скорбящих при самой кремации, а рядом с ним — комната ожидания с примыкающей небольшой уборной для тех, кто всё же считает нужным быть поблизости, пока плоть и кости обращаются в прах.

Эта комната без окон невелика, но, если подумать, скорее всего, даже больше, чем нужно. Вдоль двух самых длинных стен расставлены восемь удобных кресел. Между каждой парой кресел — маленький столик, на котором веером разложено несколько журналов. В одном конце комнаты на стене висит телевизор — для любого скорбящего, кому требуется отвлечься настойчивее, чем позволяют печатные страницы. У четвёртой стены, той, что ближе к двери, стоит стол с кофеваркой, подогревающей кофейник; другие напитки и поднос с печеньем приносят по просьбе.

Кэти не интересуют ни печенье, ни телевизор, ни журналы.

Ей нужны только кофе и мужество, а второго в эти часы дозора порой остро не хватает.

Мягкий ковёр — сапфирово-синий, деревянная панель внизу стен — тёмный орех, сами стены — более бледного оттенка синего, потолок из акустических плит — белый. Картины подобраны так, чтобы навевать покой и создавать ощущение вечности: широкий луг, уходящий к далёким деревьям, весь залитый золотистыми сумерками; лес секвой, где в лучах света видны папоротники, словно усыпанные драгоценностями недавнего дождя.

Тишина здесь глубокая, глухая, и лишь едва слышный шум, в котором Кэти не сразу узнаёт звук пламени, питаемого струями газа под давлением.

Когда проходят часы, консультант по работе с горем по имени Ариэль приносит Кэти урну с прахом Ави. Бронза тёплая от содержимого. Ариэль, похоже, понимает, что этой вдове не нужны утешительные банальности и что лучше всего ограничиться самым простым добрым пожеланием.

Чёрный Cadillac Escalade с тонированными стёклами выезжает за Кэти с парковки похоронного дома. Хотя на машине есть номера, она даже не пытается их записать, потому что никому из властей это не будет интересно. В эти дни за ней следят повсюду, и те, кто ведёт наблюдение, хотят, чтобы она это знала. Она едет прямо домой, чтобы поставить урну рядом с теми, где хранится прах её дочерей.

Поздним днём она приезжает на кладбище, где похоронены её родители. На пригорке ярдах в пятидесяти от неё, между двумя величественными финиковыми пальмами, стоит мужчина и наблюдает за ней в бинокль.

Они не станут устраивать ещё один наезд с бегством или какой-либо иной несчастный случай, потому что, при всём их огромном влиянии на прессу, ещё остались журналисты, которые сочли бы своим долгом расследовать очередную преждевременную смерть.

Она уверена, что её телефонные разговоры прослушиваются. Она подозревает, что всё, что она может сказать кому угодно в уединении собственного дома, будет подслушано.

У неё нет друзей, которые могли бы принести свет в эти тёмные дни. Кто-то предпочёл держаться подальше, лишь бы не попадаться на глаза опасным людям. Других, похоже, предупредили, и они отнеслись к предупреждениям серьёзно. Ради безопасности тех друзей, что действительно оказались настоящими, Кэти сама отстраняется от них: они слишком наивны, чтобы понять неумолимое зло — и риск для них самих, исходящий от тех, кто прикрывает сенатора, его сына и безумных дружков этого сына.

Хотя они не осмеливаются подстроить несчастный случай, её враги могут попытаться убить её так, чтобы представить её тело в убедительной инсценировке самоубийства. После всего, что она потеряла, никто не станет спорить, что она вполне подходит на роль человека, способного покончить с собой. Неделями она надеется, что они попробуют: отключат её сигнализацию и проникнут ночью тайком, принеся с собой всё, что нужно, чтобы усыпить её без следа от укола, вставить трубку ей в горло, когда она потеряет сознание, и скормить смертельное количество капсул Nembutal или Seconal. Она хорошо вооружена и настороже, а закон нельзя вывернуть настолько, чтобы объявить её преступницей за убийство тех, кто врывается в её дом.

Но они не приходят ни ночью, ни при свете дня, хотя и не прекращают следить за ней. В конце концов она убеждается, что её единственная надежда на покой, на избавление от постоянного страха — отступить, тем самым убедив их, что в душе она кролик, а не волк. Лестница Иакова ждёт её.

Кэти знает свой остров и днём, и ночью, знает его так, словно родилась здесь: каждый день часами бродит по нему и в хорошую погоду, и в дурную, в залитые солнцем летние дни и в лютый холод, потому что это всё, что у неё есть от мира, и всё, что, как она ожидает, у неё когда-либо будет, — будто она потерпела здесь кораблекрушение и шансов на спасение у неё не больше, чем если бы это был атолл в южной части Тихого океана, а на дворе стоял 1650 год. Но в эту ночь остров знаком ей лишь так, как во сне странно знакомы места, где ты никогда не бывал. Либби рядом, они спешат прочь от повреждённого дома, которого её лишили, и Кэти водит лучом Tac Light, примотанного к руке, а значит, и стволом AR-15, который держит наготове, по двору. Порождения, разросшегося в подвале, она не боится: скоро оно погибнет от собственного внутреннего хаоса — или ещё раньше, когда этот край архипелага внезапно, на краткий миг, станет ярким, как солнце. Она боится лишь того, чего не может предугадать: других проявлений Молоха, если глубинные бомбы были ответом на побег не одного слияния.

Вдали грохочет гром, и гроза расходует молнии где-то далеко, так что чёрные тучи прямо над ними лишь едва очерчиваются отблесками, бегущими по их водянистым извивам. Дождь льёт всё теми же нескончаемыми потоками. Луч Tac Light высвечивает бетонные ступени, уходящие вниз к берегу, который уже не кажется обычным, — камни и гальку пляжа, похожие на раковины какого-то ядовитого моллюска, — и воду озера, тёмную, густую, без пены, как загрязняющая жижа.

Бетонные ступени сменяются деревянными, ведущими к пирсу. Лис ждёт их наверху — промокший до нитки, совсем не лукавый на вид, а смелый и подбадривающий, как домашняя собака, которая двумя короткими лаями пытается передать всю срочность положения.

Идя вдоль стены эллинга, Кэти чувствует запах гниющей под пирсом рыбы — зловоние, которое даже ветер не в силах смести до конца. Другой запах, куда более слабый, сначала кажется просто химическим, но быстро узнаётся как бензин. Она останавливается, и Либби тоже замирает рядом. Даже проливной дождь не сразу смывает следы недавнего разлива топлива на досках пирса. Упрямые радужные разводы нефтепродукта плавают на плёнке дождевой воды — синие, зелёные, серно-жёлтые арабески, мерцающие в луче.

Когда Кэти выключает фонарь, впереди слева, у двери эллинга, виден тусклый свет. Веер бледного сияния то расширяется, то сужается, снова расширяется, снова сужается. Лис замирает в этом слабом полукруге, поднимает нос, вынюхивая какие-то запахи, а потом спешит дальше, к концу пирса.

Раньше Кэти не оставляла здесь свет включённым — тогда, когда обнаружила выбитый замок и пропавший подвесной мотор.

— Держись за мной, — говорит она.

Либби слушается, и они подходят ко входу.

Дверь качается под ветром, петли поскрипывают. Кэти прижимается лицом к щели, но никого не видит.

Крепко сжав AR-15 обеими руками, она стволом отжимает дверь. Быстро переступает порог, ведя винтовкой слева направо, — угрозы нет.

Лязг металла о металл и трещоточный звук заставляют её посмотреть к началу трапа. Штормовой накат, прорываясь под большими воротами со стороны озера, взбаламучивает воду в швартовочном месте; она бурлит медленно, как поганое варево в ведьмином котле. Отражения подвесных ламп, искажённые волнами, кажутся не поверхностными, а глубинными — будто там, внизу, шевелятся щупальцевидные существа нездешнего происхождения. Маленький каютный катер поскрипывает, налегая на кранцы, которые защищают его от ударов о стенки швартовочного места. На открытой палубе у транца высокий мужчина, склонившись, занимается делом — снова подсоединяет двигатель и топливный бак. Он роняет инструмент и выпрямляется, вытирая руки о чёрную форму; работа закончена, и он стоит спиной к Кэти, которая осторожно спускается по трапу. Мужчина поворачивается, вероятно, чтобы отдать швартовы, закреплённые на утках.

Увидев её, он реагирует не удивлением, а той холодной надменностью и едва скрываемым презрением, которые Кэти впервые пришлось вынести, когда они встретились у грота больше двенадцати часов назад.

— А, это вы, — говорит Роберт Зенон. — Я как раз собирался идти к дому и предупредить вас. Надо уходить. Объявлена эвакуация.

— Вы забрали мотор и оставили меня здесь.

— Только чтобы вы не ушли без меня. Я с самого начала собирался забрать вас с собой, когда придёт время уходить. Мой напарник, Хэмптон, разбил лодку, на которой мы сюда приплыли. Он был… заражён. И я не хотел, чтобы он сбежал на вашей.

— Если твоя винтовка лежит на палубе, даже не вздумай за ней наклониться. С AR-15 не обязательно быть чертовски хорошим стрелком, но я как раз такая, и я разнесу тебе голову.

— Моя винтовка в каюте, — он указывает в сторону носа. — Я вам не враг.

Выдержав долгую паузу и дав ему вдоволь насмотреться в дуло винтовки, она говорит:

— Пистолет у тебя на бедре. Достань его за рукоять левой рукой, только большим и указательным пальцами, и брось за борт.

— Моё удостоверение ISA — настоящее. Мы с вами на одной стороне.

Она стреляет один раз, кладя пулю так близко от его головы, что он наверняка слышит её свист в воздухе — даже сквозь треск выстрела.

Он вздрагивает.

— Чёрт! Вы угрожаете офицеру закона.

— Любому полицейскому на углу я, может, и доверюсь, если на нём форма. Но никаким законом, который вы там примете, меня не заставишь доверять таким, как ты. Доверие заслуживают. Бросай пистолет в воду — или я брошу туда тебя.

Переведя взгляд на Либби, уже спустившуюся по трапу, Зенон говорит:

— Это кто у нас, Сьюзи с дробовиком?

Он щурится, узнавая её.

— Ты. Ты их дочь. Какого чёрта ты сюда добралась из Оук-Хейвена?

— Не слушай его, — говорит Кэти девочке. — От него одни неприятности. Отойди от меня, милая. И от него тоже. Обойди швартовочное место и иди к носу катера.

Пока Либби идёт вперёд по мокрым доскам, Зенон напускает на себя начальственный вид и смотрит на Кэти умоляюще, но строго.

— Послушайте, вы не понимаете, что происходит. На Рингроке кризис. Здесь небезопасно.

— Молох, — отвечает Кэти. — Слияния, порождения, ядерный заряд, который может сработать в любую секунду. Кое-что я понимаю. Брось пистолет за борт.

Он недоверчиво снова смотрит на Либби.

— Они тебе сказали? Они рассказали ребёнку обо всём этом?

Кэти уверена, что его изумление неподдельно, но знает и другое: он тянет время, выжидая момент, когда она отвлечётся.

— Эй, мудак, делай, что я сказала. Сейчас же!

— Ладно, хорошо. Я понимаю, почему вы так взвинчены. Но я правда на вашей стороне.

Левой рукой, потянувшись через грудь, он вынимает пистолет из кобуры большим и указательным пальцами. И бросает его в воду.

— А теперь убирайся с катера, — требует она.

— Вы не можете оставить меня здесь. Вы не из таких.

— Уверена, у тебя есть телефон. В отличие от моего, который вы каким-то образом отключили, твой, надо полагать, работает.

Он не спорит.

— Сейчас за мной никто не придёт. Не при всём этом… при том, как всё теперь есть, и когда время уходит.

— С катера. Живо.

Он опускает голову и изображает уныние, но Кэти подозревает, что он смотрит на свою винтовку, лежащую на палубе, — просчитывает, лихорадочно строит планы. Несмотря на всё, что он говорил, у него и в мыслях не было идти к дому и забирать её с собой, когда он покинет Лестницу Иакова.

Она говорит тихо, но голос её звучит отчётливо:

— Через пять секунд ты труп. Раз… два… три…

Он перемахивает через борт на настил швартовочного места. Вид у него испуганный и побеждённый, но это тоже поза. Он настороже и ждёт любого преимущества, которое может ему выпасть. Если сможет — он её убьёт.

Вонь от рыбы, гниющей под пирсом, сюда, сквозь стены, не проникает, но в этот необычайный миг эллинг всё равно кажется таким же пристанищем Смерти, как любой мавзолей. Похоже, сама гроза изменила свой ритм, а крыша стала мембраной барабана, и потому эта дробь звучит уже не как дождь, а как поступь похоронной процессии — торжественное и глубоко тревожное объявление неотвратимой судьбы.

Держа AR-15 наготове, Кэти пятится от Роберта Зенона к Либби, оставляя ему свободный путь к трапу.

— Поднимайся туда, подальше от нас и от катера.

— Ты не можешь так со мной поступить.

— Могу, — заверяет она.

— Это смертный приговор.

— Такие, как ты, всегда находят выход.

— Господи, Кэти.

— Причём тут Он? — спрашивает Кэти.

— Ты не совсем лишена жалости.

— Может, и не совсем. Но, по-моему, ты — да. Поднимайся по трапу.

Он разводит руки ладонями вверх — проситель, умоляющий её стать добрым самаритянином.

— Как мне доказать, что я не враг?

Ей хочется застрелить его на месте. И она это сделает, если он ринется на неё. Но хладнокровно срезать его, когда непосредственной опасности нет, она всё же не может. Обещание было — жить ради Ави и девочек, а не убивать ради них.

— Зачем вы приехали на Лестницу Иакова?

Он отвечает без колебаний:

— Один учёный в проекте был заражён, стал слиянием, и никто этого не заметил. Какое-то время, несколько часов, он мог выдавать себя за самого себя, пока не началась дисфункция. К тому моменту он уже был в положении, чтобы сбежать.

— Это по нему вы били глубинными бомбами.

— Да.

— Оно питается энергией. Глубинная бомба — это взрыв, то есть энергия.

— Нельзя за один раз съесть сотню стейков. Молох тоже не может переработать неограниченное количество энергии. Любое слияние можно перегрузить, выжечь, как электрическую цепь. Это мы и пытались сделать.

— Это просто теория — или уже доказано?

— Доказано.

— Тогда зачем вы с Райсом приехали сюда утром?

— Убедиться, что Шифф не выжил и не добрался так далеко.

— Учёный.

— Да.

— И что вы нашли?

— Порождения. Два. В гроте.

Вспомнив лицо мужчины лет пятидесяти, многократно проступавшее в толще того порождения, Кэти говорит:

— В подвале моего дома есть третье.

Он выглядит удивлённым — возможно, тем, что она всё ещё жива.

— Мы уничтожили два в гроте. По крайней мере, я так думал.

— Они прислали только тебя и Райса, а не взвод?

— Чем больше людей на месте, тем выше риск, что кто-нибудь заговорит о том, что видел. А это утечка.

— Вы сами-то себя когда-нибудь слышите?

На лице у него по-прежнему маска униженного и напуганного человека, но взгляд становится острее — в нём проступает надменность, и это уже настоящий он.

— В гроте был хаос. Всё стало отчаянно. Мы с Райсом... нас разделили всего на две-три минуты.

— И с ним что-то слилось.

— Я не знал этого, пока Райс — то, что притворялось Райсом, то, что ещё наполовину было Райсом, — не напал на меня. Я отбился, а потом весь день выслеживал его.

— Ты меня не предупредил.

— У вас нет допуска.

— Да, у вас никогда его не бывает, — говорит она.

Он хмурится, не понимая:

— Никогда не бывает — чего?

— Вы никогда не слышите сами себя. Так где Райс?

— Я убил его. Порождения из него не вышло. Ваш остров теперь чист.

Не сводя внимания с Зенона, Кэти окликает Либби:

— Милая, кто застрелил Хэмптона Райса?

— Я, — отвечает девочка.

— Как?

— Из этого ружья. Он застрял. Не мог завершить слияние.

Несколько мгновений Зенон молчит и стоит неподвижно. Потом поворачивает голову к катеру в нескольких футах справа от себя.

Кэти читает его так же легко, как время на циферблате. Он прикидывает, выстрелит ли она ему в спину, если он рванёт к катеру за своей винтовкой.

Она стреляет второй раз — так близко от его головы, что он вздрагивает и прижимает руку к левому уху, словно пуля всё-таки чиркнула его.

— На трап. До самого верха. Шевели задницей, сейчас.

Его презрительная ухмылка совсем не к лицу мужчине его возраста — такая бывает у холёного двадцатилетнего мальчика-модели из мужского журнала, чьё чувство превосходства держится почти исключительно на уверенности в собственном вкусе к одежде.

— Ты уже труп, сука.

Она едва не убивает его прямо сейчас — и убила бы, если бы он не взлетел по трапу с неожиданной прытью. Всё так же держа Зенона на прицеле AR-15, она зовёт Либби к себе:

— Сможешь вести катер?

— Я много раз водила наш в Оук-Хейвене. А он даже больше.

— На борт. Заводи. Пульт от двери — на панели управления, перед рычагами газа.

Либби перегибается через борт, кладёт на кормовую палубу ружьё и сумку с урнами. Торопливо проходит по швартовочному месту, отвязывает швартовый конец с носовой утки и возвращается на катер, оставляя второй швартов Кэти.

Зенон смотрит с верхней площадки трапа, наверняка лихорадочно перебирая в уме, как помешать им уйти.

Большая дверь со стороны озера начинает подниматься, и внутрь с рыком врывается ветер, фыркая, как разъярённый бык, выпущенный из родео-загона. Двигатель катера с рёвом схватывает.

Майкл Дж. вбегает в эллинг, проносится мимо Зенона и вниз по трапу; его водоотталкивающая куртка капитулировала перед таким ливнем и облепила тело так, что он выглядит тощим, как беглец из какой-то лаборатории, где опыт требует держать его без всякой пищи. Но эта измождённость — обман: он ускоряется, пролетает мимо Кэти и легко перемахивает через борт на кормовую палубу.

Не спуская глаз с Зенона, Кэти быстро снимает швартовый конец с утки и тоже запрыгивает на катер. На палубе, рядом с ружьём и сумкой с урнами, лежит AR-15 агента — именно как она и подозревала.

Она опускает свою винтовку и поднимает его. Выщёлкивает магазин — у Зенона наверняка есть ещё два-три. В патроннике остаётся патрон, и она выпускает его в потолок. Когда катер начинает движение, она бросает винтовку на швартовочное место, где Зенон сможет её подобрать. Несмотря на его слова, что на зов о помощи никто не придёт, ISA его не бросит. А пока даже ему не стоит оставаться безоружным в такую гоблинскую ночь.

Либби — талантливый рулевой: ведёт судно превосходно и с нужной скоростью. К тому времени, когда Зенон добирается до нижней части трапа, они уже выходят из эллинга в открытую воду. Ночь проглотит их; без ходовых огней они исчезнут в глотке бури прежде, чем агент успеет вогнать в винтовку новый магазин.

За штурвалом каютного катера Либби понимает, что думать о будущем — неразумно. Если представлять себе жизнь, которая была бы у неё, не привези Молоха на Землю, недолго и в отчаяние впасть; а если вообразить ужасы, которые ещё могут сбыться в ближайшие часы, её и вовсе может парализовать страх. Но ей, на беду, достался ум, который не умеет жить только настоящим. Прошлое давит на неё всей тяжестью, а будущее — даже если по великой удаче это будет не война за выживание — всё равно уже не станет идиллией с мужем-лесорубом, с которым она соревнуется в метании топора и кувыркается в постели по пять раз на дню. Может, это и была глупая, почти детская мечта, но она казалась желанной, достижимой и весёлой — а ни одно из будущих, которые Либби сейчас способна себе представить, этими тремя качествами не обладает. Сильнее всего её преследует призрак одиночества: что рядом не будет никого, кому она небезразлична и кто по-настоящему дорог ей самой. Первые семь лет жизни она прожила в душевной изоляции, пока не появилась Сара — Шелли Фрэмингтон, астронавт, но для Либби она навсегда Сара, — а теперь и этот единственный друг ушёл, чтобы уже не вернуться.

Майкл Дж. лежит, свернувшись клубком в углу рубки, мокрый и несчастный, но не скулит. Либби всегда думала, что животные живут только настоящим: прошлое для них неважно, о короткости своей жизни и об опасностях будущего они не знают. И всё же поведение лиса раз за разом словно опровергает это представление. У Роли и Франчески не было ни терпения, ни интереса к домашним животным — они считали их ещё большей тратой времени, чем, ну да, на детей. Может быть, спасение Либби от одиночества — в животных: они куда усерднее заботятся о своём потомстве и, возможно, смогут когда-нибудь позаботиться и о ней.

— Курс точно на восток, — говорит Кэти, сверившись с компасом. — Ты отлично справляешься, милая.

Катер режет волну куда увереннее, чем маленькая моторка Либби, и опасность, что их захлестнёт, уже миновала. Чтобы держать курс, нужна сила: руль тянет течением, ветер бьёт в борт, — но Либби не из тех слабеньких девочек, которые всю жизнь поднимали только флаконы с косметикой, тюбики крема и помаду.

Они проходят чуть южнее острова Оук-Хейвен, достаточно близко, чтобы Либби различила отдельные окна дома, укрывавшего её семь лет, — каждое стекло мягко светится. Возможно, нечто, что когда-то было Франческой, когда-то было и Сарой, нечто, в чьём единственном воплощении теперь теснится множество миров жизни, всё ещё рыщет по этим комнатам в поисках девочки, которой можно поживиться. Живо это существо или уже мертво — дом в стиле кейп-код с его красивой верандой больше не гавань, а угроза, как дом в рассказе или поэме По, где за окнами мерцает свет вечного ужаса, льющийся из ламп самого Ада.

Когда Оук-Хейвен остаётся позади, ливень хлещет в окно рубки, размывая ночь за стеклом, а сама ночь и без того — сплошное месиво дождя и сносимой ветром водяной пыли. В такой час и в такую погоду прогулочных судов на озере нет. Весь трафик — коммерческий: большие корабли со множеством ходовых огней. Даже в этой хмари Либби заметит такого левиафана. Если он пересечёт её курс, она сбросит газ и, если понадобится, возьмёт влево или вправо, чтобы пройти у него за кормой. А если президент — или кто там сейчас главный — уже принял решение взорвать ядерный заряд под объектом на Рингроке, федералы, под тем или иным предлогом, наверняка уже перекрыли движение в зоне взрыва или пустили суда в обход.

За те четверть часа с небольшим после того, как Либби постучала в дверь Кэти, они успели — за кофе — обменяться всем, что знали о положении, в котором оказались, но о прошлом самой женщины Либби так ничего и не узнала: откуда та приехала, как оказалась на Лестнице Иакова, почему живёт одна — если не считать лиса. Можно молча идти эти мили к материку, ожидая взрыва, который либо испарит их, либо хотя бы поднимет волну и захлестнёт катер, так что даже это короткое плавание покажется бесконечным; а можно отвлечься разговором. Но при таких обстоятельствах светская болтовня кажется невыносимой глупостью — как обсуждать рецепт яблочного пирога, стоя в очереди к гильотине. Либби понимает, что запечатанные бронзовые сосуды, все разные, — наверняка погребальные урны с прахом, и это, должно быть, одна из самых болезненных тем, которые только можно поднять. У вселенной, может, и не будет конца, и время будет тикать вечно, но в эту безумную ночь их с Кэти время ограничено — то ли десятью минутами, то ли пятьюдесятью годами, — и, когда над ними уже нависает молчание конца времени, говорить, кажется, стоит только о самом болезненном. И она решается спросить.

Кэти не обижается и не колеблется. Меньше чем за пять минут она сжимает своё испытание в короткий рассказ; чувства у неё задавлены, голос так полон призраков, будто она сама уже мертва и говорит с Либби на спиритическом сеансе, где некий медиум вызвал её обратно в этот мир. Это история о чудовищах, хотя все они — люди, и горе, выпавшее Кэти, Либби не в силах до конца постичь. Деталь за деталью девочка понимает, что это и древняя история, рассказанная во многих книгах внутри одной книги и здесь сведённая к самой сути. Это объяснение состояния мира, которое её родители не позволяли ей читать и о котором она знает только по книгам, что Сара тайком приносила ей, — история, раскрывающая происхождение зла, объясняющая, почему невинные страдают от рук тех, кому не нужна правда, почему она им не нужна и как их презрение к правде делает мир тёмным и всё более тёмным. При всей трагической утрате и всём ужасе истории Кэти рассказывает её так, что не отнимает у неё надежду; Либби не может объяснить, как именно, но это всё равно действует на неё — и она остаётся с сухими глазами и прямой спиной там, где ей впору было бы рыдать, съёжиться и дрожать.

Кэти заканчивает словами:

— Нельзя уступать злу, нельзя уступать тем, кто такое творит, потому что они только этого и хотят: чтобы мы затихли, оцепенели и больше им не отвечали. Эти два года я пыталась понять, как им отвечать, и, честно, получалось у меня плохо. Мой Ави говорил: «Всегда двигайся. Судьбы — мастера-снайперы, и лёгкая мишень — тот, кто стоит на месте». И под «двигайся» он тоже имел в виду: говори правду, делай, что правильно, верь, что твои поступки что-то значат, потому что, когда перестаёшь верить в правду, сам становишься одним из них.

Небо чёрное, и озеро чёрное, но у компаса есть подсветка. Либби видит курсовую риску и линию пеленга. Она держит верный курс, ночь ещё не загорелась, и она намерена держать курс, что бы ни случилось.

После рассказа Кэти о том, как она потеряла свою семью, Либби не прибегает к банальностям, а погружается в задумчивое молчание.

Тьма неприветлива, час поздний, и городок, к которому они идут, невелик и не славится ночной жизнью, однако продвигаются они так хорошо, что Кэти уже ждёт, что вот-вот увидит огни берега.

Она думает о мощности заряда. Если это небольшой боеприпас и он заложен на глубине четырёх этажей под Рингроком, то взрыв может обратить большую часть комплекса в пыль, копоть и лужи расплавленной стали, испарить материнскую массу Молоха, как и задумано, — и почти не причинить вреда за пределами острова. Но в последние десятилетия у многих, кто стоит у власти, заметна склонность к гигантомании во всём: если небольшое решение даёт девяностопроцентный эффект, то программу в десять раз масштабнее считают единственным способом решить проблему полностью. Столкнувшись с угрозой злобного инопланетного существа, способного уничтожить человеческий род, выберут ли политики взвешенные рекомендации экспертов — или, наоборот, постараются набить в систему самоуничтожения Рингрока как можно больше разрушительной силы? Если это не заряд, который можно было бы назвать тактическим, а, скажем, крушитель мегаполисов, способный сравнять Лос-Анджелес с землёй от центра до Беверли-Хиллз, тогда Оук-Хейвен и Лестница Иакова получат ударную волну и, возможно, загорятся от края до края. Даже в этом случае ущерб на материке должен быть небольшим или вовсе нулевым — если не считать последствий радиации.

Всегда двигайся.

Наконец Либби говорит:

— Куда бы мы ни пошли, если мы вообще проживём достаточно долго, чтобы куда-то пойти, я хочу быть с тобой. Это… это возможно?

— Милая, ты меня почти не знаешь.

— Я знаю достаточно. Ты… настоящая. Ты умеешь решать проблемы.

— Но у твоей семьи на это наверняка будет свой взгляд.

— Была только Роли и Франческа. Какая это семья. По-моему, они завели меня потому, что с ребёнком их резюме выглядели солиднее. Звучит зло и глупо, но, кажется, это правда.

— У тебя ведь должны быть ещё родственники.

— Бабушка Жизель. Мамина мама. Ей восемьдесят четыре. Она живёт в Париже.

— Она будет беспокоиться.

— В последний раз я видела её, когда мне было шесть.

— И всё же…

— Они с Франческой были в ссоре. Уже почти шесть лет не разговаривают.

Раньше девочка не казалась маленькой. А теперь вдруг кажется — маленькой и внезапно хрупкой.

— И больше никого? — спрашивает Кэти.

— У Роли были младший брат и сестра.

— Один из них…

— Ундина умерла от передозировки в тридцать семь. Проктору сорок восемь. Я к нему ни за что не поеду.

— Почему?

— Он приезжал к нам в Оук-Хейвен, когда мне было девять. Мне казалось, я ему правда нравлюсь. А нравилось ему меня лапать.

— Он к тебе приставал?

— Нет. За задницу хватал, вроде как в шутку. Клал руку мне на бедро и держал. Делал массаж шеи, которого я не просила. Любил, когда я сидела у дяди Проктора на коленях. Но чего он на самом деле хотел, это было видно по глазам.

— Господи боже.

— Мне было всего девять, но я быстро всё поняла. Он мерзкий. — Она встаёт на цыпочки, чтобы наклониться вперёд и посмотреть на компас. — Я пойму, если ты не можешь. В смысле, у тебя и так на руках столько всего, всё, что с тобой случилось, — этого уже слишком много. Просто я боюсь, что они могут сделать со мной.

— Что ты имеешь в виду?

— Если поймут, что я знаю про Рингрок, про Молоха — про всё.

— Скоро об этом узнает весь мир.

Либби косится на Кэти; глаза у неё слабо поблёскивают в свете подсветки компаса.

— Думаешь, они признают, что бомба была их? Почему бы им не свалить всё на террористов? Придумать совсем другую историю о том, какие исследования велись на Рингроке, сделать вид, будто это был такой объект, который какая-нибудь группа психов могла захотеть взорвать.

— Это ядерный взрыв на американской земле. Чтобы уничтожить экзистенциальную угрозу. Слишком крупно, чтобы замять. Слишком много людей в это посвящено.

Девочка смотрит вперёд, не сбиваясь с курса.

— Они держали Молоха в тайне больше семи лет. Разве теперь кто-то вообще берёт на себя ответственность за то, что накосячил? Может, говорят, что берут, — но правда берут? Разве не пытаются скрыть правду или свалить вину на других?

Со вчерашнего дня Кэти не отпускает мысль о странности и всё нарастающей жути происходящего. После откровений последних часов, когда оказалось, что угроза действительно иномирная, её страх был страхом перед неизвестным; её беда лежит за пределами человеческого опыта, следующий поворот винта непредсказуем, а потому и ужасен. Но сейчас ей напомнили то, чего она никогда не должна была забывать: истинный князь мира сего — не Молох. Истинный князь мира сего — отец лжи, и последователей у него легион. Те, кто контролирует повествование, и впрямь могут оторвать Рингрок от самого взрыва, заявить, будто террористы перевозили ядерный заряд с этого озера на другое, нацелив его на какой-нибудь город, и он сдетонировал раньше времени. Такая ложь, проданная народу высшими властями, не только прикроет безрассудный проект на Рингроке, словно его никогда не существовало, но и даст им предлог ограничить свободы и ещё крепче сосредоточить власть в своих руках. Конец Молоха может оказаться только началом чего-то иного — столь же мрачного и зловещего, как то биологическое оружие со звёзд.

Либби права, что боится: за ней могут прийти и заставить её замолчать — так или иначе. В мире, где правду и добродетель чаще высмеивают, чем чтят, жизнь четырнадцатилетней девочки стоит немного. Каждый год в этой войне и в той, даже в наших собственных городах, гибнут бесчисленные дети, а те, кто поливает их пулями — или закладывает бомбу у дороги, санкционирует применение нервно-паралитического газа, отправляет дрон с ракетой Hellfire, которая бьёт не по той цели, — не проливают ни слезы, называя этих безвременно погибших всего лишь «сопутствующим ущербом», если вообще удостаивают их упоминания.

И жизнь тридцатишестилетней вдовы не стоит для них ничего, когда у неё накапливаются такие знания, какие Кэти получила за последние сутки. Остров — недостаточное убежище. Как и далёкая горная вершина, или непроходимые джунгли, или арктический форпост. Теперь безопасность требует одного: стать кем-то другим. В бедламе, который последует за уничтожением Рингрока, у неё и Либби, возможно, будет шанс скрыться, уйти далеко на запад, изменить внешность, взять новые имена, выдумать другое прошлое — как у матери и дочери — и надеяться на будущее. Ави, благослови его Господь, дал ей сведения, которые нужны, чтобы, как феникс, восстать из руин её нынешней жизни.

Либби говорит:

— Огни берега!

Шесть, а может, восемь тысяч человек называют этот город своим домом. Он слишком далеко от ближайшего крупного города, чтобы считаться пригородом, хотя и деревенским по укладу или торговле его тоже не назовёшь. С конца весны до середины осени сюда одновременно съезжается больше тысячи туристов — в основном семейных, — ради местных радостей: пляжей, лодок, хороших гостиниц и уютных ресторанов. Этот сезон ещё не начался, но даже в разгар его здесь не Ривьера с блеском ночных клубов и шумными барами для съёма. Самые высокие здания — в четыре-пять этажей, но большинство — двух- или трёхэтажные. И когда город проступает из тьмы и дождя, он кажется зачарованной бухтой, к чьим берегам странные приливы вынесли драгоценные камни, чтобы озарить их и усыпать самоцветами.

Волны хлещут в каменную стенку причала и плещутся в наклонные вырезы спусков, откуда владельцы лодок могут спускать суда на воду. Дальше бледные струйки испаряющегося дождя курятся от тёплых металлических колпаков фонарей на столбах, а вода, усыпанная принесённым ветром мусором, бурлит среди свай у общественных причалов, где плавучие швартовочные места ходят вверх-вниз вместе с беспокойным движением озера.

Либби заводит каютный катер в швартовочное место. Кэти сходит на берег и швартует его с носа и кормы, а лис не отстаёт ни на шаг.

Ветер и дождь не слабеют, но небо больше не гремит и не вспыхивает, словно небесный режиссёр сцены притушил театр, чтобы зрители как следует впечатлились ядерным началом третьего акта.

Кэти с рюкзаком, набитым обёрнутыми в пластик пачками стодолларовых купюр, и Либби с сумкой урн поднимаются по трапу к причалу. Майкл Дж. держится рядом. Они поднимаются по лестнице к парковке, шлёпают через это продуваемое ветром поле мокрого асфальта и выходят на первый квартал Мейн-стрит.

У Кэти AR-15, у Либби — ружьё. Оставлять оружие и полагаться для защиты только на пистолет им не хочется. В этом маленьком городке, где преступность и насилие в основном сводятся к редким неосторожным выходкам подвыпивших туристов, открытое ношение серьёзного оружия сразу привлечёт внимание полиции, а те наверняка разоружат их и задержат. Каждая несёт своё оружие справа, дулом к земле, прикрывая его корпусом от людей в машинах, которые могут проехать мимо.

В такой поздний час и в такую мерзкую погоду все магазины и даже рестораны закрыты. Пара баров, может, и работает, но, возможно, даже управляющие этих заведений решили, что один-два упрямца, цедящих разливное пиво, не окупают расхода на электричество, и погасили свет, отправив их шататься домой. Сейчас на улице только Кэти и Либби. Пока они спешат к первому перекрёстку, единственная машина в поле зрения — белый внедорожник, пересекающий Мейн-стрит с севера на юг.

Им нужно пройти всего четыре квартала на восток, один квартал на север, а потом ещё полквартала по переулку до арендованного гаража, где ждёт чёрный Range Rover Кэти. На первом перекрёстке она смотрит налево, потом направо — и видит, похоже, патрульную машину. Та в двух кварталах от них, с тёмной пока мигалкой на крыше, и медленно катится в их сторону.

— Копы, — говорит Либби.

— Не беги, — отвечает Кэти.

С такого расстояния то, что они вооружены, ещё не должно бросаться в глаза. Но, поскольку они здесь единственные пешеходы, полицейские наверняка заинтересуются. Любой коп, заслуживающий свой жетон, прибавит скорость и свернёт на Мейн, чтобы разглядеть их получше.

Они переходят к следующему кварталу, и патрульная машина скрывается из вида. Прямо впереди — автобусная остановка, с крышей и тремя стенками, где туристы (но только в сезон) ждут местную маршрутку. Кэти бросается туда, ныряет внутрь, просовывает винтовку под скамью, принимает у Либби ружьё и прячет его рядом с AR-15.

Дальше они идут по Мейн-стрит на восток, пригнув головы и ссутулив плечи под ударами шторма.

— В это время года маршрутка не ходит. Оружие никто не найдёт. Через десять минут вернёмся за ним на Range Rover.

— Ты быстрая, — говорит Либби.

Улыбка у Кэти выходит жёсткая, словно судорога, но всё-таки это улыбка.

— Ты тоже.

Вдруг её обдаёт тревогой.

— Чёрт, Майкл Дж. Он же не собака, и поводка у нас нет, чтобы сделать вид, будто собака. Коп точно офигеет.

Либби наклоняется и подхватывает лиса. Он не кусается и не сопротивляется. Она прижимает его к груди, одной ладонью прикрывая голову, чтобы не так бросалось в глаза, что на роль в ремейке «Лесси» он точно не годится.

Патрульная машина сворачивает за ними. В её фарах дождь разлетается от асфальта хрустальными брызгами. Чёрно-белый Dodge Charger равняется с ними и сбавляет ход, подстраиваясь под их шаг. Кэти поворачивает голову и видит, что в машине только водитель. Он подался к центральной консоли и, опустив голову, рассматривает их через окно пассажирской двери. Кэти улыбается и показывает ему два поднятых больших пальца — мол, всё в порядке. Несколько секунд он едет рядом, потом ускоряется и уходит вперёд.

— Майкл Дж. дрожит, — говорит Либби, — но, по-моему, ему нравится, когда его держат на руках.

Они с Кэти продолжают идти по Мейн-стрит на восток, пока ветер шумит в деревьях и поёт в проводах.

Извилистые отражения фонарей скользят по воде, которая тонким слоем течёт по гладкому чёрному асфальту к водостокам. Свет фонарей превращает витрины в мутные зеркала, где изуродованные отражения Кэти и Либби будто крадутся за ними от магазина к магазину — с недобрым умыслом.

Ближе к концу второго квартала — пиццерия, в начале третьего — магазин мороженого, дальше — маникюрный салон; ночной дождь накидывает на каждое из этих заведений тёмный блеск. Это мелкое совпадение действует на Кэти сильнее, чем должно бы, словно в её жизнь снова вдавливается зловещий узор, и треск выстрелов из прошлой трагедии в этот раз должен отозваться ядерным рёвом.

И всё же город ей нравится — место, где они с Ави могли бы спокойно растить девочек в ценностях, которые хорошо послужили бы им в жизни. Он уютный, живописный, но настоящий; ухоженный, а не отреставрированный под сентиментальное представление какого-нибудь комитета, одержимого диснеификацией всего на свете.

Когда они сворачивают с Мейн-стрит на пересекающую её авеню, Кэти говорит:

— Даже если это тактический ядерный заряд и здесь, на материке, нет опасности от ударной волны или сильной радиации, мне всё равно кажется, мы должны что-то сделать, предупредить людей, чтобы валили отсюда к чёрту. На всякий случай.

— Я тоже так думаю. Но кто нам поверит? — спрашивает Либби.

— Никто. Не успеют.

В арендованном гараже в переулке Кэти отпирает боковую дверь, заходит внутрь, Либби — сразу за ней. Она включает свет и с облегчением вздыхает, увидев, что Range Rover на месте.

Девочка опускает лиса на пол, и тот энергично отряхивается, осыпая всё вокруг щедрым веером дождевых капель. Кэти с пульта поднимает гаражные ворота в переулок, потом открывает заднюю дверь Range Rover. Майкл Дж. смотрит то в ночь, то на машину, то на Кэти — и запрыгивает назад, где сворачивается в углу.

Когда Кэти закрывает заднюю дверь, Либби говорит:

— У тебя лис, который сам себя приручил.

Кэти садится за руль, Либби — на пассажирское сиденье. Она сдаёт назад из гаража в переулок и едет обратно.

— Если на Рингроке всё пошло вразнос — а мы знаем, что так и есть, — почему бомбу до сих пор не взорвали? Почему не несколько часов назад?

Либби сутулится в кресле, будто сама мысль об этом придавливает её.

— Кто-то должен решить, взять на себя ответственность. Ну, например, президент.

Кэти этого не говорит вслух, но думает: если решение должен принять политик и лично рискнуть последствиями, то к тому времени, как он наконец определится, Землю, возможно, уже придётся переименовывать в Молох.

Она едет на запад по Мейн-стрит, возвращаясь к месту, где они спрятали оружие, и тут видит одинокого мужчину, идущего по тротуару на восток. Высокий, согнувшийся под ветром, идёт целеустремлённо и несёт, похоже, AR-15. Роберт Зенон.

Роберт Зенон выглядит ещё хуже после тяжёлого пути с Лестницы Иакова. Чёрная одежда облепила его мокрыми, обвисшими складками — точно погребальные пелены, когда-то мумифицировавшие его, но теперь провисшие гнилой мягкостью глубоко порочного человека, который их носит. Согнувшись против ветра, он держит винтовку обеими руками, наискось поперёк груди. В его яростной ауре решимости и безумного гнева чувствуется, что у него есть некая жизненно важная цель, до которой он должен добраться любой ценой, и потому он словно не замечает город, через который бредёт. Он идёт на восток, Кэти едет на запад мимо него, но он никак не показывает, что заметил Range Rover, и даже не смотрит в его сторону.

Очевидно, он нашёл моторку Либби под пирсом, взял канистру топлива Кэти и ушёл к материку на полном газу. Если его телефон ещё работает и у него есть приложение-компас, именно так он смог держать курс и прибыть всего на десять минут позже них.

На перекрёстке Кэти разворачивается, подъезжает к бордюру у автобусной остановки и говорит, пока Либби распахивает дверцу и выскакивает за оружием, которое они оставили под скамейкой:

— Я не выпущу его из виду.

Снова тронувшись, она катится на восток с выключенными фарами, чтобы не привлекать внимания Зенона, и держит их цель примерно в квартале впереди; его силуэт дрожит сквозь дождевую пелену и на миг проясняется при каждом взмахе дворников. Возможно, он просто хочет оказаться как можно дальше от озера, прежде чем взлетит на воздух Рингрок. У ISA бюджет — десятки миллиардов, агентов больше, чем в стране стоматологов, и целые флоты транспорта. Зенон мог позвонить, чтобы ему подали машину, — или чтобы Кэти и Либби задержали, едва они пришвартовались у общественных причалов. Похоже, он утратил веру в способность агентства сдержать этот кризис и теперь думает только о собственном спасении.

Полицейская машина — возможно, та самая, за рулём которой был офицер, уже проявивший интерес к Кэти и Либби, — сворачивает на Мейн-стрит меньше чем в полуквартале впереди Зенона.

Кэти прижимается к бордюру и останавливается, но передачу не выключает, держа ногу на тормозе.

На Dodge Charger вспыхивает световая балка, разбрасывая синие и красные блики и превращая дождь в весёлое конфетти, а поворотный прожектор выхватывает Зенона в центр сцены. Эта понятная реакция на человека с винтовкой основана на предположении, что в этом прежде мирном городке такой человек, скорее всего, имеет законную причину открыто носить оружие и хотя бы в какой-то мере уважает закон. Не исключено даже, что коп знает: Зенон из ISA и действует в координации с местными властями. Какова бы ни была причина уверенности офицера, он платит за неё высшую цену: федеральный агент вскидывает AR-15. Пули — тук, тук, тук — бьют в лобовое стекло; оно рассыпается. Зенон продолжает стрелять, подходя ближе, и из решётки радиатора валит пар, как дух, изгоняемый из этого мира: радиатор не выдерживает попадания высокоскоростной пули в цельнометаллической оболочке. Агент рвёт дверь на себя и вытаскивает водителя из машины. Тело валится на мостовую. Зенон садится в Dodge и минуту-другую, очевидно, пытается сдвинуть машину с места, будто не в силах понять, что убил и человека, и автомобиль. Он распахивает дверь, выбирается наружу и, стоя рядом с машиной, вщёлкивает в AR-15 новый магазин. Офицер наверняка мёртв, но Зенон всё равно выпускает в него ещё две пули, прежде чем идти дальше.

Даже с расстояния в квартал это убийство выглядит чудовищно. Кэти жаль, что Либби это увидела. В эту ночь девочка видела и худшее, но каждое новое посягательство на её невинность оставляет на душе ещё один шрам.

— Он идёт как пугало, — говорит Либби.

Дворники, смахивая дождь, придают движению Зенона стробоскопическую дёрганость, но и впрямь видно, что той ловкости, которая была у него на Лестнице Иакова, у него больше нет.

— Как будто он разучился ходить.

И правда: пока Кэти смотрит, как агент ISA добирается до дальнего перекрёстка и сворачивает на поперечную улицу, он ковыляет так, будто только что снялся с крестовины посреди кукурузного поля и ещё толком не освоился с этой штукой под названием подвижность. Тот машинный шаг, с которым он шёл до встречи с патрульным, исчез.

Либби озвучивает мысль, которая у Кэти только сейчас складывается в голове:

— Помнишь, что я говорила про Молоха и практику, про то, как он изучает тонкости нашей химической структуры, наши особые белки, гормоны…

В эллинге на Лестнице Иакова Зенон таким не был. Если тогда он уже был слиянием, значит, слияние было удачным, убедительным. А если он вот-вот породит порождение, может быть, это новое порождение окажется ещё удачнее, когда, в свою очередь, сольётся с человеком. Может быть, оно будет полностью успешным — сможет сходить за человека, пока вдруг не изменится и не нападёт.

Экзистенциальная ли он угроза всему миру или нет, агент ISA всё равно представляет немедленную опасность для жителей этого города — для того, кого он ищет, если он вообще ищет кого-то конкретного, и для любого несчастного, кого судьба выведет ему навстречу. Выстрелы в эту бурю не могли остаться незамеченными, даже в этом торговом районе, где почти никто не живёт, но любая реакция наверняка будет запоздалой и сумбурной — слишком поздней, чтобы спасти следующего, на кого Зенон наведёт оружие.

Когда он исчезает на боковой улице, Кэти отъезжает от бордюра и с выключенными фарами мчится мимо патрульной машины и убитого офицера, мимо улицы, куда свернуло это пугало, сгорбившись навстречу тому нечестивому перерождению, что, возможно, ему суждено. В середине следующего квартала она тормозит и резко сворачивает направо — на парковку между зданиями. Ставит внедорожник под углом влево, переключает на парковку, затягивает ручник и глушит двигатель.

Её AR-15 стоит между сиденьем Либби и приборной панелью, и, когда Кэти берёт винтовку, Либби спрашивает:

— Ты собираешься его убить?

— В общем, именно так, — отвечает Кэти. — Присмотри за Майклом Дж.

Она вынуждена действовать не только потому, что Зенон убил полицейского и, возможно, является той самой биологической революцией, которую Молох семь лет готовил выпустить в мир за пределы Рингрока. Все последние события вырвали её из сна о вечном бегстве и вернули к реальности: в хорошо прожитой жизни нет никакого окончательного бегства — ни от обязательств, ни от ответственности не только за семью, но и за других, кого сметут жестокие. Она также ясно увидела: даже если у половины человечества такого чувства ответственности нет, их равнодушие не даёт ей права уходить в жизнь, замкнутую на собственной выгоде. Если бы когда-нибудь кто-то встал и заставил Лупо, Хамала и Паркера ответить за одно из их многочисленных преступлений — ещё до того воскресного утра в кафе-мороженом, — её родители, её девочки и её муж были бы живы. И теперь она должна стать этим кем-то — воплощением правосудия — ради тех, кто ещё не погиб от руки Зенона.

Либби хватает ружьё.

— Лис в безопасности. Я с тобой.

— Милая, нет, — говорит Кэти.

Девочка распахивает дверцу.

— Твой муж сказал: «Продолжай делать то, что правильно… иначе сама станешь одной из них».

— Тебе всего четырнадцать.

— Нет, мои родители никогда не давали мне побыть такой маленькой.

Кэти нужно быть для этой девочки примером, но она понимает и другое: стремление Либби доказать самой себе, на что она способна, — тоже необходимость. Таковы требования человеческой природы: они позволяют героизму возникнуть даже там, где он соседствует с трагедией.

Парковка с рядами размеченных мест слева и справа соединяет Мейн-стрит с переулком. Пока Кэти и Либби спешат к служебному проезду за магазинами, ветер налетает порывами поверх крыш, мечется между зданиями и свистит в улицах, а тяжёлый дождь поднимает многоголосие воды — в верхних жёлобах, в водосточных трубах, в ливнёвках, — но сирен всё ещё не слышно: никакая процессия правосудия пока не спешит к убитому офицеру, чью кровь буря уже разбавляет водой.

Они сворачивают направо в тёмный переулок. Улица, на которую убежал Зенон, — в полуквартале к западу.

Бабушка Джана Гаспарелли когда-то была стройной черноглазой красавицей с шелковистыми чёрными волосами; теперь же, в восемьдесят девять, она — настоящая кадка, с бюстом, который время превратило во внушительную полку, удобную опору для скрещённых на груди рук. Её глаза — чёрные оливки в хорошо вымешанном тесте лица, а волосы не белые, как можно было бы ожидать, а местами бледно-жёлтые, с проседью, словно она моет их мочой, а напоследок присыпает сажей из пульверизатора. Из всего, чего не увидишь на фотографиях шестидесятилетней давности, сильнее всего поражают её руки: тогда они были тонкими, женственными, а теперь — и уже десятилетиями — такие, что впору портовому грузчику, будто большую часть жизни она тайком от всех тягала штангу у себя в спальне. В наши дни большинство бабушек носят розовые спортивные костюмы или что-то в этом роде, но бабушка Джана упрямо ходит в домашних платьях, словно на дворе всё ещё 1955 год, — хотя где она находит достойные наряды фасонов той ушедшей эпохи, да ещё своего размера, загадка не меньшая, чем происхождение Стоунхенджа.

Она — бабушка Роберта Зенона по материнской линии, и он обязан ей всем. Сорок один год назад, когда ему было всего пять, его мать, Паломита, умерла от передозировки героина. Поскольку Паломита утверждала, что отца звали Аристотель Зенон, именно эту фамилию она и навесила на сына. Никому так и не удалось найти такого Аристотеля, который согласился бы — или отказался бы — признать, что Бобби его отпрыск. Бабушка Гаспарелли без единой жалобы взяла мальчика к себе. Ей тогда было сорок восемь, и уже пять лет как она овдовела.

Своего деда по матери, Нино, Бобби Зенон не знал. Хотя Нино был на четырнадцать лет старше жены, умер он всё равно рано — в пятьдесят семь, в разборке с деловым соперником, которого бабушка Джана никогда не называла по имени, а только то «этот чёртов еврей», то «этот чёртов латинос», то «этот чёртов поляк». Какой бы национальности ни был конкурент Нино, времена менялись; мелкий мафиозо уже не мог рассчитывать на силовиков, которые служили семьям в больших городах. Но за тридцать лет в роли капо, державшего криминальные дела в шести или семи приозёрных городках, он всё же успел оставить жене достаточно денег, чтобы она ни в чём не нуждалась.

Бабушка Джана всю жизнь прожила в этом городе и в этом красивом доме с видом на озеро — с тех самых пор, как вышла замуж. Три молодые женщины у неё в прислуге убирают дом, ходят по магазинам и возят Джану, куда ей вздумается.

— Они меня обожают, Бобби, правда обожают, хоть эти сучки и обкрадывают меня почём зря. А что старухе делать? Уж лучше маленькие воры, которых знаешь, чем большие, которых не знаешь. У молодых нынче никакой чести.

В тот вечер Бобби и его бабушка одни в доме, ужинают на кухне. Готовит она великолепно, и красное вино превосходное. Начинают с acquacotta — тосканского крестьянского супа с капустой и фасолью. Есть ещё фокачча с луком, по-генуэзски.

С супом приходят семейные новости.

— Твой дядя Витторио — ему семьдесят шесть — только что взял пятую жену. Ей тридцать четыре. Я люблю брата больше жизни, но мы с тобой оба знаем: он мог бы куда большего добиться, если бы не принимал каждое решение своим хером.

— Твоя кузина Камилла такая дура, что можно подумать, будто какого-то французского младенца по ошибке подложили в итальянскую колыбель. Вся сияет: её младший мальчик, мол, станет священником. Нет, священники нам нужны — и венчать, и быстренько молитвами через Чистилище проводить, — но какая сумасшедшая сука захочет такого в семье?

— У твоего кузена Поли рак простаты. Кто бы мог подумать, что он вообще настолько мужик, чтобы у него простата была.

После супа она подаёт запечённую поленту с соусом болоньезе, и Бобби совершенно искренне рассыпается в похвалах, а потом говорит:

— Нонна, всё, что ты тогда для меня сделала, чтобы я поступил в Гарвард, сейчас вот-вот окупится по-крупному.

— В Гарвард ты сам себя затащил своими оценками, dolce bambino. Я только напихала денег в штаны этим ублюдкам из приёмной комиссии, из голубой крови, чтобы они поверили, будто твоя семья приехала сюда с самыми сраными пилигримами.

— Ну, диплом Гарварда здорово смазал мне дорогу в ФБР.

— Твой нонно в гробу бы перевернулся, доживи он до того дня, как ты переметнулся на сторону закона.

— И всё же я правильно сделал, что через шесть лет ушёл в ЦРУ.

— По крайней мере, это вытащило тебя из правоохранителей, да упокоит Господь душу твоего нонно. А когда ты пошёл в ISA, вот тогда он бы гордился тобой так же, как когда-то своим отцом за дружбу с Муссолини.

Примерно тогда, когда Бобби подписался на работу в ISA, бабушка рассказала ему о своей уверенности, что правительство ведёт какой-то странный проект на острове Рингрок, который она видит из разных комнат своего дома с видом на озеро. Подозрительность у неё в крови, а ещё у неё почти сверхъестественный дар — чуять, когда люди из кожи вон лезут, лишь бы скрыть свои настоящие намерения. Бобби отнёсся к её словам всерьёз. За несколько лет он задействовал связи в ЦРУ и использовал своё положение в ISA, чтобы собрать слухи о Рингроке и превратить слухи в факты. После долгих манёвров в прошлом году он стал начальником службы безопасности проекта на Рингроке.

— У меня всё в руках, Нонна: самая большая история века — да что там, любого века, — и я могу выжать из неё огромную выгоду.

— Рассказывай.

— Инопланетянин. И не из какой-нибудь вшивой страны третьего мира, а с другой планеты.

Он выкладывает ей всё: что у него на флешках все записи по проекту, — и она слушает, затаив дыхание.

— Dolce bambino, мне не терпится услышать, как ты пустишь эту информацию в дело и сорвёшь самый большой куш. Но сначала я поставлю на стол баранину.

Баранина у неё — обжаренная на сковороде с ягодами можжевельника, поданная с дроблёным перцем и спаржей.

Пока они отдают должное лакомству на тарелках, Бобби говорит:

— Эксперименты, которые они ставят на Рингроке, опасны так, что умом не объять. Это безумие, работа невыносимых людей, которые считают, что ошибаться не могут. И вот что самое вкусное: год за годом президент лично следил, чтобы на проект шли всё большие суммы по закрытым статьям бюджета — миллиарды!

Бабушка Джана хмурится.

— Какой ещё президент?

— Соединённых Штатов. Он же...

— Дурак.

— Да.

— Но наш дурак.

— Ты же даже не голосуешь.

— И без меня украдут.

— Вот в чём дело, Нонна. После всего, что правительство натворило в последние годы, люди будут в ужасе, когда узнают, на какие безумные риски они идут с этим Молохом. В настоящем ужасе. У меня есть видео. После него вся ковидная истерия нескольких лет назад покажется ерундой. Это взорвёт нынешнюю администрацию. Если я дождусь, пока другая партия выдвинет кандидата, и потом приду с этим к нему или к ней — как ты думаешь, кто станет директором ISA после выборов в ноябре?

Улыбка бабушки Джаны от удивления и восторга так широка, что кусочек баранины выпадает у неё изо рта. Она хлопает пухлыми ладонями и объявляет:

— Ты! Ты станешь директором тайной полиции.

— Полутайной. Люди знают, что мы существуем, но не знают, чем занимаемся.

— Бобби, когда ты сядешь в это кресло, на этот трон, ты узнаешь все их секреты, всё про всех этих ублюдков, даже про президента, и тогда ты будешь ими владеть.

— И всё благодаря тебе, — говорит Бобби. — Всему, что ты для меня сделала, всему, чему научила.

— Я sopraffatta, — говорит она и промакивает глаза салфеткой, будто вообще способна плакать.

Позже, после салата, за десертом из пудинга из чёрного винограда и пончиков из рикотты, она говорит:

— Пообещай мне, dolce bambino.

— Что именно пообещать, Нонна?

— Когда узнаешь все секреты — правь железной рукой.

— Так и будет. Не сомневайся.

— Железной рукой, а не как какой-нибудь гарвардский маменькин сынок.

— Гарвардские мальчики — ещё те хищники, Нонна. Бессердечные, в спину бьют только так. И женщины тоже.

— Но внутри они всё равно слабые, — говорит она. — Не будь слабым.

— Обещаю, не буду.

— Ломай этих ублюдков, сладкий, гни их под свою волю.

Он разливает по стопкам граппу, они чокаются, и она снова промакивает сухие глаза, чтобы он видел: сердце у неё переполнено.

Если на миг Кэти кажется, будто дождь несёт их сквозь ночь и город, то это не дождь; и если кажется, будто их гонит ветер, то это не ветер. И движет ими не какая-то сила природы, а внутреннее принуждение, которое и возбуждает её, и пугает. Источник его — не мужество, хотя мужество здесь необходимо; или, по крайней мере, им нужна та дерзость, что рождается из страха оказаться трусом и зовётся мужеством. В разгар действия лучше не подбирать слов для причины их решимости идти на такую опасность: ни одно слово не будет достаточным, а любое слово только удешевит то, что они чувствуют, ослабит их возбуждение и усилит ужас.

Переулок выводит их с парковки через полквартала к улице, куда Зенон свернул после убийства полицейского. Решив, что он не повернул обратно к центру города, а продолжил идти на юг своей шаркающей походкой пугала, они не идут по тротуару, а выбирают середину улицы — так лучше видно всё впереди.

В этом квартале витрины постепенно уступают место жилым домам. После суровой зимы лиственные деревья, полосатые клёны, только-только и неуверенно начинают покрываться листьями. Там, где фонари поднимаются над нижними ветвями, по мостовой без толку скребутся тени, похожие на гротескных пауков со слишком большим числом ног, изломанных под странными углами. Зенона нигде не видно.

За следующим перекрёстком торговые здания исчезают совсем, и дальше стоят только дома, а деревья здесь уже в основном раскидистые хвойные — вечнозелёные заслоны, не дающие фонарному свету разливаться вширь и отдающие темноте ещё большую власть. Из этого мрака доносится ритмичный звук, похожий на погребальный звон буя, отмечающего ночью фарватер: плоский колокольный удар, каждый раз чуть иной. Ветер в грозу слишком порывист, чтобы выбивать такой ровный лязг, а в этот час на этих продуваемых улицах вряд ли кто-то, кроме Роберта Зенона, бродит пешком.

Плечом к плечу, с оружием наготове, Кэти и Либби быстро проходят через яркое пятно света на перекрёстке и входят в запах и тени шумящих сосен, где уже идут медленнее, насторожённо следя за всем, что движется в этой содрогающейся ночи. Опавшая хвоя образует под ногами шевелящееся, скользкое покрывало, а другие иглы, сорванные ветром, словно ломкие насекомые, бьют Кэти по лицу. Метрономический лязг продолжается — будто в огромной машине с уродливо перекошенными шестернями зубья нехотя сцепляются, выполняя какую-то тяжёлую работу.

У обоих бордюров жители оставили машины — больше, чем помещается в их гаражах. Фонарный свет серебрит лобовые стёкла, а качающиеся сосновые ветви рисуют на этих зеркалах призрачные силуэты зловещих пассажиров на передних сиденьях. Со всех сторон ночь полна ложных присутствий, призрачных отвлекающих образов, которые дают Зенону укрытие.

Во многих домах окна тёмные, а в большинстве тех, где горит свет, люди, похоже, на втором этаже. Ещё день назад Кэти прошла бы мимо этих домов, почти не думая о тех, кто в них живёт, — разве что с привычным недоверием к чужим. Теперь же она чувствует родство с ними, какое-то общее сострадание и щемящее ощущение их тяжёлой уязвимости. Что-то важное в ней, долго лежавшее мёртвым грузом, оживает, и она видит свою жизнь в жизнях других.

— Вон там! — шепчет Либби и указывает стволом ружья.

В дальнем конце квартала, справа, почти бесплотный, как тень, высокий человек проходит мимо машин, вздыбленных, как слоны, замерших в цирковом строю. И доказывает, что это всего лишь машины: размахивается чем-то — наверняка винтовкой — и бьёт по каждому заднему колесу, потом по каждому переднему, постукивая дулом по металлу, словно этот звук подчёркивает мысленный счёт, который он ведёт, перебирая задачи своей миссии.

Когда Зенон выходит в освещённый следующий перекрёсток, где-то в другом конце города взвизгивает сирена. С момента убийства офицера на Мейн-стрит прошло не больше четырёх минут — обычный срок между звонком в 911 и прибытием полиции, хотя кажется, будто прошло куда больше. Агент ISA ускоряет шаг, пересекает перекрёсток и уходит в очередной квартал тусклого фонарного света, приглушённого густыми ветвями ровно посаженных сосен.

Не понимая, не несётся ли сирена к Мейн-стрит с той стороны, откуда патрульная машина может проехать мимо них, Кэти и Либби проскальзывают между двумя внедорожниками, уходя с проезжей части на тротуар. Слева машины дают им прикрытие, а нависающие ветви — ещё более плотную тьму. Они спешат следом за Зеноном, надеясь подобраться ближе, застать его врасплох и понять, только ли он тот, кем кажется, или же он — вестник преображения мира.

К тому времени, когда они достигают перекрёстка и переходят поперечную улицу, они теряют его из виду. Сирена звучит громче, но теперь позади — не отсюда. Они двигаются быстрее и уже менее осторожно, входя в ещё один хвойный тоннель. Кэти думает, что им стоило бы повернуть назад и больше не рисковать. Чем бы ни был Зенон, ничего хорошего в нём нет — будь он просто надменным беззаконным агентом ISA или слиянием. Полночный час близко; с каждой секундой они всё дальше от Range Rover — их единственного шанса на спасение, если спасение вообще возможно.

Страх полезен, пока сидит на поводке, но он всегда дурной пёс, если дать ему разгуляться у тебя в голове.

Примерно в сотне футов впереди Зенон выходит из-за двух машин, пересекает тротуар и проходит через открытую калитку, не обращая на них никакого внимания.

Участок занимает два крайних дома квартала и обнесён кованой оградой с копьевидными навершиями и завитками. Двое нарядных ворот — по одному у каждого конца кругового подъезда — сейчас открыты. Дом более-менее в георгианском стиле: кирпичный, с известняковыми или литыми каменными наличниками; впереди — внушительный портик с колоннами, под которым проходит мощёный булыжником подъезд. Это, должно быть, самый важный дом на этой улице, а может, и во всём городе, и уж наверняка с видом на озеро.

Вторая сирена набирает силу, вплетая свой тревожный визг в первую, пока Кэти и Либби, пригнувшись, сидят у ствола сосны и разглядывают дом сквозь прутья ограды. Роберт Зенон идёт по подъездной дорожке к портику, уже не так резко заваливаясь, как раньше, хотя в его движениях по-прежнему есть странность, напоминающая Кэти Карлоффа в его коронной роли. Возможно, Зенон ранен после бегства с Лестницы Иакова. Он поднимается на несколько ступеней к двери и входит так быстро, что, значит, не пользовался ключом и не звонил.

— Если он породит... — говорит Либби.

— Мы не знаем, слияние ли он, — напоминает Кэти.

— Слияние. Должно быть. Видно же, что с ним что-то не так.

— С ним всегда было что-то не так.

— Если он породит, — упрямо продолжает Либби, — всем в этом доме хана.

— Может, это его дом. Он вошёл как к себе. И там вообще может никого не быть.

Одна сирена смолкает, потом другая, и Либби возражает:

— Мы же не затем за ним пошли, чтобы теперь струсить.

— Чужой дом может оказаться ловушкой. Я не дам тебе там погибнуть.

После паузы девочка говорит:

— Пенни и Реджина не из-за тебя погибли. Тебе нечего искупать. И я — я топоры метаю, если что. С ружьём умею. Я не маленькая. Я давно выросла, и меньше всего хочу стать как Франческа и Роли — так заботиться только о себе, что никого вокруг не видеть.

— Не в этом дело.

— В этом, — настаивает Либби. — Именно в этом. Если это последняя ночь мира, я не хочу поступить неправильно. Отвернуться сейчас, дать Зенону делать что хочет — это неправильно. Если в конце нас будут судить, как я объясню, почему ничего не сделала?

— Это не последняя ночь мира, — говорит Кэти.

Либби говорит тихо, не споря, но с такой отдающейся эхом убеждённостью, что в Кэти оживает чувство: они не заперты в фильме ужасов, а втянуты в череду мистических событий, которые либо подтвердят священную природу человеческой души, либо низведут человечество до положения добычи и скота. Либби — всего лишь девочка, но девочка такого же возраста в 1428 году сняла осаду Орлеана и сломила английскую армию, и никто не может сказать, что способна вынести или совершить девочка.

— Может, это последняя ночь, когда у мира ещё есть шанс на надежду и свободу, — говорит она. — Если практика ведёт к совершенству, если Зенон — устойчивое слияние, первое за семь лет, если эти умники ошибаются, когда говорят, что испарение материнской массы уничтожит и связанные с ней слияния, тогда он на свободе — оно на свободе, — и миру конец. А они ошибались почти во всём.

Разбухшие от воды — той, которую их жёсткая кожица и восковые иглы впитывают плохо, — ветви над головой собирают дождь в ручейки и ведут их к кончикам, окропляя Кэти и Либби тёмными струями, несущими ладанный запах сосны, похожий на запах тиса. В нескольких кварталах отсюда люди закона занимаются телом одного из своих, убитого и лежащего на мостовой, будто это ненужный обломок на поверхности общества, потерпевшего кораблекрушение, будто в этом теле никогда не жил разум с бесконечными возможностями. Так же лежал Ави на оживлённой городской улице, в солнечном свете без тени, с переломанным позвоночником и пробитыми жизненно важными органами, цепляясь за жизнь лишь затем, чтобы успеть попрощаться и получить от неё Обещание.

— Будь Зенон просто тем человеком, каким был всегда, или чем-то иным — милости быть не может, и это будет на нас, — говорит Кэти.

— Я знаю, — отвечает девочка.

— Тогда идём.

Пока они с Либби идут по дуге мощённой булыжником подъездной дорожки, Кэти вспоминает, что где-то читала: дорога в Ад вымощена костями неверных священников, а путь освещают фонарные столбы, в которые обращены епископы, при жизни без раскаяния нарушавшие обеты и теперь вечно горящие. Она не понимает, почему в этот напряжённый миг ей приходит в голову такой мрачный образ, — разве что это предупреждение, предчувствие: этот дом окажется кратким и уменьшенным, но всё же настоящим преддверием Ада.

Под крышей портика они откидывают капюшоны, поднимаются по четырём ступеням и заглядывают через скошенные стеклянные вставки по бокам двери. За ней — просторный вестибюль, залитый светом огромной люстры с сотней длинных хрустальных подвесок, похожих на перевёрнутые обелиски: их пирамидальные кончики остры, как ледорубы, будто их можно одним щелчком высвободить, и тогда на незваного гостя обрушится смертоносный дождь. Справа изящная известняковая лестница с персидской ковровой дорожкой плавно уходит на второй этаж без промежуточной площадки, а прямо впереди коридор ведёт к закрытой двери в глубине дома.

Даже в нынешние времена — при росте преступности и повсеместной наркотической эпидемии — это всё ещё такой городок, где двери поколениями не запирали и до сих пор не запирают. В Америке уже не осталось места, настолько безопасного, чтобы Бивер Кливер мог кататься на велосипеде до вечера без риска быть похищенным, изнасилованным, обезглавленным и выброшенным на свалку. И всё же здешние люди не привыкли к регулярным зверствам, от которых в других местах их сограждане уже онемели, — к насилию столь жестокому, что оно кажется почти сатанинским. Кэти готова искать другой путь в дом — например, через незапертое окно, — но когда она пробует входную дверь, та открывается без малейшего скрипа протеста.

Они входят в вестибюль, закрывают за собой дверь и замирают, стекая дождевой водой под хрустальными кинжалами, отбрасывающими на бледный известняковый пол симметричные узоры серых линий. Дом построен так добротно, что голос бури едва просачивается сквозь стены, а ни один внутренний звук не подсказывает, куда ушёл Зенон и сколько ещё людей живёт здесь.

Справа, перед лестницей, открыта дверь в тёмную комнату. Если судить по красивому письменному столу, частично освещённому из вестибюля, это кабинет.

Резиновые подошвы их обуви тонко поскрипывают по известняку, пока они осторожно выходят из вестибюля, держа оружие двумя руками. Слева арка с многоярусным молдингом ведёт в просторную гостиную, которая, однако, заставлена крупными диванами, креслами и старинными итальянскими буфетами. Стены украшены картинами с видами знаменитых римских зданий в рокайльных позолоченных рамах, а комнату тепло освещают витражные лампы явно дорогого происхождения.

Персидская ковровая дорожка впитывает дождь, стекающий с них, и глушит звук размокшей обуви, когда они проходят мимо столовой, где сейчас горят лишь два бра Lalique. Шаг за шагом, пока буря за толстыми стенами словно немеет, пока ни единый домашний шорох не тревожит скопившуюся тишину, Кэти всё сильнее чувствует угрозу именно в этой тишине: это тишина слежки, будто цветы на обоях нарочно выведены так хитро, чтобы скрывать крошечные камеры, передающие их продвижение на экран, где улыбающийся наблюдатель ждёт подходящего момента, чтобы привести в действие устройство — сбросить на них тяжёлые сети или распахнуть люк и уронить их в огромную глубину мрака, где они окажутся среди костей тех, кто сорвался туда прежде.

Они подходят к распашной двери с нажимной пластиной из матовой нержавейки. Наверняка за ней кухня. Из-за двери просачивается более яркий свет, чем в коридоре, чётко очерчивая узкую щель между полотном и косяком. Но этот ясный свет не приносит с собой ни звука. Кэти смотрит на Либби; девочка кивает. Кэти, не отпуская винтовку, толкает дверь плечом и входит в комнату, где приятно пахнет чесноком, базиликом и свежим хлебом.

Кухня такого размера, с множеством приборов и обеденным столом, накрытым красно-белой клетчатой клеёнкой, — сердце дома. На большом островке стоит блюдо со свежими артишоками, ожидающими своей очереди, и миска крупных чёрных слив, дозревающих на виду.

Старая женщина — ростом около метра шестидесяти, весом, наверное, под сто килограммов — в короткорукавном платье до щиколоток из шелковистой ткани, с узором из синих и жёлтых птичек с розовыми ленточками в клювах. Волосы собраны в пучок, заколоты и дополнительно стянуты эластичной сеточкой, словно она уже собралась ко сну. Швы её домашних тапок на меху местами разошлись, и ступни будто выпирают наружу. Она стоит у островка, перед разделочной доской, режет и ест тончайшие ломтики пепперони. Рядом с доской — низкий стакан красного вина, а бутылка кьянти обещает добавку.

Она поднимает взгляд, когда Кэти и Либби входят на кухню, жуёт, глотает и говорит:

— Если у вас жалоба на Нино, то вы опоздали на сорок шесть лет. Этот чёртов поляк убил его и сделал меня вдовой ещё до вашего рождения.

Невозмутимость женщины слишком уж странная и слишком уж расчётливая, чтобы быть убедительной, и её выдаёт то, как она перехватывает нож — сжимает его в кулаке, будто надеется, что подвернётся случай пустить его в ход как кинжал.

Помимо распашной двери, на кухне ещё четыре, и это слишком много, чтобы одинаково внимательно следить за всеми. Одна — наружная, с четырьмя стеклянными вставками в верхней половине. Одна, вероятно, в кладовую, другая — в подвал, четвёртая — либо в гостевой туалет, либо на чёрную лестницу.

— Я вас, девочки, знаю? Ну конечно знаю.

— Где он? — спрашивает Кэти.

— Это мой дом... иногда. — Старуха оглядывается, словно в замешательстве. — А иногда как будто и не мой.

— Где Зенон?

Она хмурится.

— Это ещё что за Зенон?

— Роберт Зенон.

— Какой-то мужчина?

— Мы видели, как он вошёл сюда.

— Такой vecchia donna, как я, мужчина не нужен.

— Он опасен.

— Мужики — они все опасные.

— Он убил полицейского.

Старуха никак не реагирует на это признание. Она кладёт нож. Её внезапная, приторная улыбка почти убедительна — если бы не взгляд, острый, как у гадюки.

— Девочки, вы мои девочки? У меня работаете? Чего ночью работаете?

— Не покупаюсь я на этот старческий спектакль, бабуля.

— Если вы не мои девочки с работы, значит, вы гости. Ко мне теперь не так часто гости ходят, как раньше.

— Кончай вешать лапшу. Где он?

Старуха неодобрительно цокает языком.

— Какой грязный ротик. Иисус всё слышит, юная леди.

Она отворачивается от них и, шаркая, обходит дальний край островка, бормоча что-то по-итальянски.

— Что вы делаете? — спрашивает Кэти.

— Гостей надо принимать как положено, меня так мама учила.

— Стойте на месте.

Она останавливается и делает улыбку ещё слаще.

— Домашняя sbriciolona с бокальчиком vin santo... или, может, портвейна. Ну разве не чудесно?

И снова двигается.

— Ты достань красивые десертные тарелочки, с ажурным краем, дорогуша, и не забудь нарядные салфетки. Не бумажные — бумажные гостям не годятся. Ко всем надо как к capo di capi.

Пока Либби, прижавшись спиной к стене шкафов, пытается одновременно следить за четырьмя дверями, Кэти обходит ближний край острова, чтобы перехватить старуху.

— Может, у меня ещё свежая ciambella есть. Я её с анисом делаю, не лимоном. В сладкое вино макать — самое то.

Кэти преграждает ей путь, когда та тянется к жёлтому эмалированному хлебному ящику с откидной крышкой на столешнице между двумя холодильниками Sub-Zero.

— Послушайте, я не хочу делать вам больно.

С видом искреннего недоумения старуха говорит:

— Это мой хлебный ящик. Ты что, ciambella не любишь? У меня ещё crema fritta есть — или это пудинг из чёрного винограда? — в холодильнике. Я вчера сделала, если вообще делала... а может, уже съела.

Держа AR-15 в правой руке — палец на спуске, дуло у старухи под горлом, — Кэти левой открывает крышку. В хлебнице и правда лежит выпечка, на вид очень аппетитная, — а ещё пистолет девятого калибра.

— Серьёзно? Вы хотели в нас стрелять? С пистолетом против винтовки и дробовика?

Старуха изображает недоумение.

— Стрелять в кого-то ciambella? Я ни в кого никогда не стреляла из сдобного колечка.

Кэти вынимает пистолет из хлебницы. Отступает от несостоявшейся убийцы, вне досягаемости. Выщёлкивает магазин, убирает его в карман, вытряхивает патрон из патронника и тоже убирает. В островок встроен мусорный пресс, открывающийся ножной педалью. Кэти бросает разряженный пистолет в контейнер и захлопывает пресс.

— Роберт Зенон, — говорит она. — Он наверху? В подвале? Где именно? Не заставляйте нас обыскивать комнату за комнатой.

Лицо старухи — большой ком картофельного теста, из которого не вышло приличной ньокки, или, наоборот, его слишком долго месили, и теперь оно тяжёлое, грубое, неспособное принять форму хоть сколько-то аппетитной клёцки. Её чёрные глаза — словно мерзкая примесь, попавшая в тесто от какой-то крысы. Когда она теперь говорит — уже с ясной головой и без всякой маски, — слюна разлетается ядовитым туманом и пузырится на губах, будто это и вправду может быть яд.

— Вон из моего дома, сифилитная шлюха. Мне год понадобился, чтобы того польского ублюдка-латиноса в мясорубку пустили за Нино, но я своего добилась, и даже теперь, спустя столько лет, у меня всё ещё есть доля в деле и друзья где надо.

Кэти больше не может представить ни одного варианта того, как всё должно было развернуться после того, как они вломились за Зеноном в дом. Эта мерзкая старуха непредсказуема, и тот хаос, который она вносит в и без того адскую ситуацию, с каждой секундой делает их положение опаснее.

— Послушайте, успокойтесь. У нас к вам нет претензий. Этот тип убил копа. Правда убил. Буквально несколько минут назад. Зачем прятать убийцу? Кто он вам?

— Мой внук. Мой единственный nipote. Да мне плевать, хоть сотню грёбаных копов он бы перестрелял. Надеюсь, и вас прикончит, кем бы вы там ни были.

Либби, всё так же стоя спиной к шкафам и нервно следя за пятью дверями, говорит:

— Он не просто убил полицейского. Он не тот, за кого вы его принимаете. Уже нет. Теперь он чудовище.

Старуха в бессильной ярости хватает с острова крупную сливу, швыряет в Либби и промахивается.

— Ах ты, тупая соплячка. Ты чудовище. Эта сука с тобой — чудовище. Я чудовище. Мир полон чудовищ, и кто думает, что он не чудовище, — того первым сожрут живьём.

— Кэти, ради бога, скажи ей про Молоха, пусть поймёт, — говорит Либби.

Напряжённая, ожидая от старухи нового трюка с хлебницей, Кэти не сводит с неё глаз; когда Либби произносит «Молох», Кэти замечает дёрнувшуюся мышцу, раздувшиеся ноздри, расширившиеся глаза.

— Ты знаешь. Ты знаешь про Рингрок.

— Кто ты такая, чтобы знать? — требует старуха. — На кого-то важного ты не похожа. Надо быть кем-то, чтобы про такое знать.

— Он испорчен, заражён. Ваш внук. Он не тот, кем кажется. Это случилось за последние сутки, на моём острове, на Лестнице Иакова. На данный момент это самое успешное слияние.

С перекошенным от ярости лицом — а теперь, возможно, и от настоящей растерянности — старуха прижимает ладонь ко лбу, будто проверяет жар. Пытается провести рукой по волосам, забыв, что они заколоты, — сеточка пугает её, путается в пальцах. Она с тонким вскриком срывает её, словно на миг верит, что это живое существо, цепкий захватчик- насекомое из другого мира. Бросает на пол и дважды наступает.

— Срань господня! Глянь, до чего вы меня довели. Вломились сюда, как к себе домой, и довели меня до состояния.

Она смотрит исподлобья сквозь пряди, свисающие по лицу, как змеи Горгоны.

— Да что ты можешь знать о моём мальчике, умнике моём, кто он и кто не он? Ничего ты не знаешь. Мой Бобби слишком умный, чтобы заразиться. Ты просто тупая шлюха, вот ты кто.

Она отворачивается от Кэти.

— Вот, разыгрался у меня ишиас, будь вы прокляты. Разыгрался ишиас. Господи Иисусе, сесть надо. Что ж ты просто старуху в голову не пристрелишь — и дело с концом?

То, чему Кэти научилась у Ави за эти годы, вместе с интуицией до сих пор сохраняло ей жизнь; сейчас её внутренние тревожные колокола гремят так же громко, как тогда, когда эта карга, притворно шаркая, ковыляла к хлебнице. Её хромота слишком уж театральна — перебор даже для капитана Ахава в разгар погони за белым китом, — а при этом двигается она проворно, и лицо у неё искажено не столько болью, сколько самой чёрной ненавистью. Кэти встаёт между ней и столом, преграждая дорогу, терпя сыплющиеся проклятия.

— Либби, проверь под столом и стульями. Начни с того конца, куда она шла.

— Проверить что? — спрашивает девочка.

— Ciambella, — отвечает Кэти, — sbriciolona, может, ещё пудинг из чёрного винограда.

Либби пересекает кухню, кладёт дробовик на стол, опускается на четвереньки и заползает под свисающую клеёнку.

Оказавшись лицом к лицу с Кэти, старуха говорит:

— Будь я в твоём возрасте, ты бы уже сдохла. Я бы тебе язык вырезала за то, как ты со мной разговариваешь.

Пять дверей. Одна у неё за спиной. Другая далеко справа, почти вне поля зрения. Кэти не хочет отводить глаз от старухи, которая стоит на расстоянии вытянутой руки. Эта престарелая психопатка держит руки в карманах домашнего платья, и тут не надо быть параноиком, чтобы заподозрить: в одном или в обоих карманах у неё простое оружие — пилочка, перочинный нож, лезвие, — которым она с радостью полоснёт по сонной артерии или выколет глаз.

— Он рассказал вам про Молоха, — говорит Кэти, — но вы не понимаете, что это значит.

— Я понимаю больше, чем ты поймёшь, даже если до тысячи лет доживёшь. Бобби никакого копа не стрелял. Он теперь в Рингроке всем рулит. Принёс мне большие новости, хорошие новости, хотел рассказать, как душ примет. Он на Рингроке главный, а вот ты — просто брехуха.

Либби выползает из-под стола, поднимается на ноги и показывает пистолет.

— Он был закреплён снизу на пружинной скобе.

Это кухня ведьмы. Кэти и Либби — две Гретель без Гензеля, и они всё равно могут закончить в печи.

— Проверь тот стул, — говорит Кэти.

Девочка садится на стул, к которому направлялась старуха. Обеими руками ощупывает сиденье снизу.

— Чисто.

Когда Либби встаёт, Кэти велит старухе сесть, но ведьма отказывается.

— Уже не надо. Ишиас вдруг отпустил. Мне в туалет надо — если только ты не извращенка, которой нравится смотреть, как старая бабка под себя ходит.

На втором этаже что-то падает с жёстким грохотом; удар отдаётся в перекрытиях, и в шкафах звенит стекло о стекло, словно это тонкий смех злых эльфийских тварей, тайно живущих в многочисленных укромных закутках кухни.

Либби не знает, сколько раз в минуту может биться сердце, прежде чем разорвётся, но ей кажется, что она уже на две трети пути к смертельной частоте — и это всего лишь от одной мысли о том, что им придётся подняться наверх и посмотреть, во что превратился Роберт Зенон.

На кухне одна из пяти дверей ведёт к чёрной лестнице, состоящей из двух пролётов и площадки, так что, если они окажутся на нижнем пролёте, то не увидят, что ждёт их на верхнем, пока не повернут на площадке. А там, оказавшись лицом к лицу с кем-то — или с чем-то, — им придётся либо стоять насмерть, либо подставиться под удар со спины, когда они попытаются развернуться и бежать. К тому же эта лестница тесная и закрытая, как проход на скотобойне. Нет уж.

Парадная лестница, напротив, открытая, плавно изгибается вверх без площадки, и по ней видно весь верхний холл. Когда они поднимутся туда, дальше уже ничего нельзя будет гарантировать, но хотя бы во время подъёма они не будут вслепую идти навстречу тому, что их там ждёт.

Что бы ни было наверху, оно может ускользнуть от них, спустившись по чёрной лестнице. Однако порождения Молоха до сих пор не уклонялись от столкновения.

Либби хотелось бы запереть бабку Дракулу в чулане или привязать к стулу, но времени нет. К тому же ведьма, наверное, способна одним заклинанием заговорить любые цепи и замки, а меньше всего им сейчас нужно, чтобы она вдруг застала их врасплох с одним из, возможно, сотни пистолетов, спрятанных по дому. Кэти хочет, чтобы старуха шла первой, чтобы держать ствол у неё между лопаток и заставить её первой встретиться с обожаемым внуком — в каком бы виде он теперь ни был.

После того как карга вывернула карманы домашнего платья и позволила себя обыскать, она решает снова устроить им представление и отказывается подниматься наверх. Кэти говорит, что, если та пойдёт первой, у неё будет шанс поговорить с Бобби и как-то заставить его доказать, что он не слияние, а если откажется — Кэти выстрелит в него сразу, как только увидит.

Когда старая ведьма в ответ выдаёт непристойное предложение и плюёт ей в лицо, Кэти поражает и их, и, возможно, саму себя: в одно мгновение перехватывает винтовку и с размаху бьёт прикладом старухе в рот, разбивая губы и отшвыривая её к холодильнику. В жидкой плёнке крови по подбородку старухи скользит сломанный зуб — не такой жёлтый, как кукурузное зерно, — и падает на птиц с розовыми ленточками, рассыпанных по полочке её груди.

— Второго шанса не будет, — предупреждает Кэти. От ярости её лицо так изменилось, что она кажется другим человеком. — Не всё в мире крутится вокруг тебя и твоего заносчивого внука, которого ты сама же и угробила. Есть и другие люди, дрянь ты эгоистичная, и они тоже имеют значение. Пойдёшь первой — сейчас. Иначе я прострелю тебе живот, и будешь валяться на полу и орать, пока не сдохнешь.

Это производит на старуху поразительный эффект, будто ей за все восемь с лишним десятков лет ни разу не приходило в голову, что кто-то может поднять на неё руку. Не считая яркой крови, капающей изо рта, она белая, как крутое яйцо, а лицо лоснится от жирного пота. Глаза широко распахнуты от шока — а может, и не только от шока: от холодного страха, такого же нового для неё чувства, каким была бы для неё и смиренность, если бы эту добродетель можно было вбить одним ударом в рот. Она не дрожит и не плачет. По-прежнему сыплет проклятиями в адрес Кэти, но её ругань и богохульства звучат уже не как вызов и презрение, а как бормотание — словно только затем, чтобы убедить саму себя: она всё та же драконья баба, какой была всегда. Зажав рот рукой, она без дальнейших препирательств идёт к парадной лестнице.

Кэти смотрит на Либби и затем подталкивает старуху к распашной двери. В этом коротком взгляде Либби читает не только злость и страх, но и какую-то грусть, и сожаление. И она знает, что не вычитывает лишнего. Девочка, прошедшая через несколько сотен книг, стала внимательным читателем. Люди тоже в каком-то смысле книги, каждый — отдельная история. Иногда одним только взглядом, жестом или пронзительным словом они перелистывают для тебя страницу и открывают о себе более глубокую правду, чем ты видел прежде. В этих крайних обстоятельствах Кэти сделала лишь то, что было необходимо, когда ударила старуху. И всё же, будучи Кэти, она сама назначит себе цену за случившееся, потому что понимает: необходимость не до конца оправдывает жестокость.

Идя вслед за двумя женщинами в холл, Либби понимает: если они переживут эту ночь, то в Кэти она нашла ту мать, которой была лишена четырнадцать лет, — опору любви и бескорыстной отдачи, которая всегда и неизменно будет поддерживать её. Сейчас она говорит то, чего никогда не говорила никому, даже Саре:

— Я люблю тебя, — но почти шёпотом, потому что боится сглазить эту последнюю, лучшую надежду, если произнесёт эти слова слишком громко.

Верхний холл — это не просто место, но ещё и воплощение ужаса Кэти: проход, похожий на пульсирующую глотку, забитую тьмой и готовую проглотить всякого, кто в него ступит. Один из выключателей внизу зажигает свет наверху, но изгнанная тьма не рассеивает ауру угрозы, повисшую там.

Старуха идёт первой, неохотно. Правой рукой прикрывает рот, что-то бормочет в пухлые пальцы, левой держится за перила и с каждой ступенью вверх тащит бремя собственной плоти — и ещё унижения, которое куда тяжелее. Уязвимость потрясла её, но явно не настолько, чтобы это привело к хоть сколько-нибудь полезной саморефлексии. Кэти почти слышит, как та уже строит планы, как сведёт счёты. Карга знает про Рингрок и понимает, что ошибка там может поставить под угрозу весь мир; возможно, она даже догадывается, что с её внуком что-то не так. Но судьба человечества, скорее всего, её не волнует вовсе: слишком уж она нарциссична, чтобы поверить, будто умрёт вместе со всеми. По всему видно, жизнь её прошла в тепличной криминальной культуре наследуемого положения; к тому же у неё, похоже, редкий талант годами удерживать отношения власти и зависимости. Большинство людей за восемьдесят хотя бы иногда думают о смерти; но эта, когда вспоминает свои восемьдесят девять, наверное, видит в долголетии доказательство, что и ещё восемьдесят девять вполне возможны. Те, для кого любовь к себе — единственная любовь, виртуозно создают фантазии, в которых живут счастливо, пока реальность не грозит лопнуть их пузырь; и тогда ради защиты своих заблуждений они способны на любое злодейство. В идеале вела бы их не она, но оставлять её у себя за спиной нельзя. Убить её — лишь крайний выход: и ради совести Кэти, и потому, что такая сцена навсегда загноится в памяти Либби.

Последней в их процессии поднимается девочка, боком, спиной к перилам, чтобы сразу заметить, если сзади что-то выползет в поле зрения. Дробовик она держит низко, готовая стрелять от бедра, понимая, что то, что выползет, может в следующий миг броситься на неё. Даже с системой гашения отдачи двенадцатый калибр легко выбьет её из равновесия, если стрелять придётся, стоя ногами на разных ступенях.

Чем бы ни был вызван грохот, впервые выдавший движение на втором этаже, после него не слышно ни звука — до самой верхней ступени. А там отовсюду словно поднимается шипение, тонкое, как летняя ночная песнь насекомых. Они замирают, поворачивают головы, пытаясь найти источник, а шипение нарастает и проясняется, превращаясь в электронный плач — вроде звона в ушах, который от стресса мучает страдающих бессонницей. Поднявшись наверх, они оказываются над большой люстрой, вечно ниспадающей слева, за перилами, над вестибюлем. Подвесные хрустальные кинжалы отражают звук, и среди них это уже не один голос, а зловещий хор, напоминающий рой шершней.

Шагнув в верхний холл, старуха убирает ото рта окровавленную руку и вытирает её о платье. Будто забыв о боли и на время отложив мысли о расплате за выбитый зуб, она делает три шага вперёд, вертя головой вправо-влево, вскидывая взгляд к потолку, высматривая. Звук неестественный и слишком пронзительный, чтобы не предвещать серьёзных последствий; это звук давления, растущего к прорыву или расплавлению, где повреждение неизбежно. Руки, висящие по бокам на расстоянии вытянутой, сжимаются в кулаки, пока она обдумывает это новое оскорбление.

— Кто здесь? — кричит она, словно это может быть кто угодно, кроме её внука, какой-нибудь злоумышленник, забравшийся сюда грабить и крушить, не зная, что это вотчина вдовы Нино, где не терпят никаких преступлений, кроме тех, что совершает хозяйка. Кэти хочет не привлекать к себе внимания и не терять элемент внезапности, если он у них ещё остался, но она понимает: заставить замолчать эту упрямую восьмидесятидевятилетнюю соплячку можно разве что пулей. По мере того как жуткий электронный вой становится громче, женщина повышает голос.

— Эй, мудак, это мой дом! Ты знаешь, кто я такая? Где ты, какого хрена ты творишь?

Лицо её сведено яростью; старуха направляется к двери справа, и кровавая пена капает с подбородка, будто она бешеная. Гнев — её хлеб насущный: он питает в ней свирепую уверенность, которая всегда подавляла тех, кто пытался ей противиться. Она явно ждёт, что и сейчас это сработает.

Испуганная безрассудством карги, Либби говорит:

— Кэти, сделай что-нибудь.

Кэти жестом велит девочке подняться на последние две ступени и встать рядом с ней в холле.

Старуха распахивает дверь, переступает порог и щёлкает выключателем. Из виду она исчезает меньше чем на полминуты, но, когда возвращается, она ещё злее, чем прежде, — лицо у неё багровое от ярости. Где-то в этих комнатах ждёт жестокое создание, рождённое Молохом, и, судя по пронзительному электронному вою, который теперь усилился, оно занято чем-то таким, чего они раньше не видели; но эта женщина не проявляет ни капли страха перед неизвестным. Её самолюбие, кажется, с годами удвоилось и ещё раз удвоилось, разрослось метастазами до такой степени, что она верит: знает всё или верно всё угадывает, а неизвестное — особенно Неизвестное, именно так, с большой буквы, — существует только для других, для тёмных и глупых. Удар, который нанесла ей Кэти, теперь можно отправить в дыру забвения: этот новый нарушитель дал ей шанс снова самоутвердиться. Переходя через холл к другой закрытой двери, она даже не смотрит на Кэти; глаза у неё кажутся без век, раздутыми в орбитах давлением ярости. Она орёт на воображаемого вандала:

— Тихо! Прекрати, что бы ты там ни делал, сейчас же прекрати!

Она распахивает дверь и врывается в комнату, но проклятие обрывается у неё на полуслове, и эта внезапная тишина почти так же жутка, как крик.

— Будь начеку, — говорит Кэти Либби и осторожно подходит к порогу.

Старуха стоит с разинутым ртом и смотрит на что-то в дальнем конце спальни — на то, что Кэти пока не видит. Кэти стволом винтовки отжимает дверь шире, до упора к стене, и входит.

Если Молох — оружие, как говорит Либби со слов тех, кто его изучал, то создан он не только для того, чтобы убивать, и не только для того, чтобы наводить ужас, но в равной мере и для того, чтобы лишать духа. Какая бы цивилизация ни придумала его, ни создала и ни выпустила на волю — возможно, легионами, тысячелетия назад, — это, должно быть, было воплощённое зло, апостолы нигилизма, желавшие доказать бессмысленность вселенной, ведя вечную войну со всяким разумным видом, на планетах известных им и неизвестных, даже после вымирания собственного рода. Они, должно быть, воевали с надеждой и самой идеей превосхождения, потому что биологический хаос, открывшийся здесь, глумится над понятием благого творения и над ценностью души, внушая отчаяние и готовность сдаться небытию.

Одежда и оружие Роберта Зенона валяются на полу, а сам он раскинулся на кровати — непристойность в самом грубом, омерзительном виде. Непристойна не его нагота, а то, чем он стал и во что продолжает превращаться. Если раньше в нём было фунтов сто семьдесят, то в нынешнем воплощении — больше трёхсот; складки плоти уложены слоями не так, как ткани располагаются в человеческом теле, а напоминают жёсткий гриб polyporus igniarius, который на Лестнице Иакова облепляет нижние стволы некоторых деревьев, словно стопку блинчиков, чуть сдвинутых один относительно другого. Огромная туша лоснится веществом, которое кажется жирнее пота. Широкие ступни, пальцы загнутые, в роговой броне. Увеличенные кисти, длинные лопатообразные пальцы. Шея толщиной с голову, а голова в полтора раза больше, чем должна быть. Даже при искажённых чертах в нём узнаётся Зенон, агент ISA. Вопрос о том, осталось ли в нём хоть что-то от того человека, каким он был, — какое-нибудь качество ума, хоть какая-то степень самосознания, — слишком чудовищен, чтобы его даже обдумывать. Ни с кем взглядом он не встречается, только смотрит в неподвижную точку над их головами. И не кричит ни от муки, ни с мольбой, потому что из раскрытого рта у него исходит тот самый звук, что начинался как шипение и вырос в электронный визг.

Как он, слияние, смог так чудовищно увеличиться за то короткое время, что прошло после убийства полицейского и бегства сюда, — вовсе не загадка. Либби говорила, что Молох и создаваемые им гибриды могут питаться чистой энергией, чтобы с поразительной скоростью наращивать материю. Из позвоночника этого урода выходит шнур толщиной примерно в дюйм — как коаксиальный кабель с позвонками, — тянется с кровати к электрической розетке в стене; накладка сорвана, и змеиное продолжение гибрида Зенона само вживилось в гнездо, высасывая ток для роста. Теперь Кэти замечает, что гора плоти едва уловимо пульсирует, что даже череп бьётся пульсом, словно кость непрерывно перестраивается и расширяется. Если эта лихорадочная скорость роста — не просто хаос, то смысл пока ускользает от Кэти, — пока не становится очевидным.

Старуха оцепенела при виде того, во что превратился её внук, но не отшатывается. И не дрожит, и не стоит со сжатыми кулаками в своей обычной позе ярости. Напротив, в выражении её лица есть что-то трудноуловимое, странный изгиб рта, что-то в чёрных глазах — не свет, но будто свет, — и всё это необъяснимо подсказывает: происходящее с Зеноном вызывает в ней не ужас, не страх, а чувство изумления, какого она никогда прежде не знала. Его превращение — демонстрация силы, превосходящей всё, что она когда-либо могла вообразить, а она из тех женщин, для кого сила — единственное, чему следует истово поклоняться. Будто в трансе, будто её зовёт тот самый сиренный голос, за которым Таннер Уолш пошёл в озеро в ночь своей гибели, тот же голос, что говорил с Кэти из кухонного слива, бабка приближается к отвратительной твари на кровати.

— Бобби? — говорит она.

— Нет, — предупреждает Кэти.

С большей скоростью и текучестью, чем у амёбы при делении, чудовище на кровати образует глубокую борозду разделения и со звуком, похожим на лаву, что сочится, булькает и потрескивает в жерле вулкана, разделяется на две сущности — не больше чем за двадцать секунд. Поначалу каждая из них имеет массу одного Роберта Зенона, распределённую по телу с одной ногой и одной рукой, словно это жертва неудачного суда неразумного царя Соломона. В каждом случае единственный глаз пялится из уродливого черепа: с одной стороны выпуклого, с другой — плоского. Вещество этого раздвоенного существа пластично, как амёбовидная цитоплазма; плоть перетекает, наполняя полноту двух Зенонов, как воздух расправляет наполовину сдувшиеся шары.

Сердце колотится как бешеное, и Кэти отступает на три шага к двери в холл, когда новообразованный Зенон — тот, что не прикреплён к розетке пуповинным кабелем, — поднимается с кровати. Он выглядит вполне реальным и безупречно сложенным мужчиной, каких она видела в жизни, — за одним исключением: у него нет ни яичек, ни пениса, словно в признание того, что он — продукт бесполого размножения. Учитывая, с каким гиперреализмом создано всё остальное, отсутствие этих органов похоже на заявление о презрении к продолжению рода через совокупление — а возможно, и ко всему, что из этого вырастает: к семье и узам, связывающим поколения.

Практика ведёт к совершенству. Молох достиг полного знания и мастерства в обращении с человеческим геномом, с белками и химией, необходимыми для безупречной мимикрии. Терпение — единственная добродетель дьявола, хотя семь лет для существа, пролетевшего тысячу раз по тысяче галактик, — всего лишь неделя, день, час.

— Бобби?

Когда старуха произносит его имя, он переводит взгляд на неё и говорит:

— Нонна.

Увлечённая ли сиренным голосом, или собственным искривлённым нутром, а может, и тем и другим сразу, она с изумлением смотрит на этого воскресшего двойника и касается ладонью его лица.

— Бобби?

— Нонна Джана, — говорит он, и голос у него ровный, холодный.

На кровати второй Зенон лежит как бесчувственный, привалившись к стопке подушек, всё так же уставившись в потолок с открытым ртом. Только теперь Кэти понимает, что однотонный визг немного ослаб и больше не исходит от лежащей фигуры. Теперь он доносится из смежной ванной, где дверь приоткрыта, а за ней клубится тьма.

Изначально визжали два электронных голоса, в точном согласии друг с другом. Внезапно громкость снова возрастает до прежнего уровня. Снова два источника издают пронзительный звук, а Зенон на кровати начинает пульсировать. Из него формируется новая плоть, слоями, смещёнными друг относительно друга, как свисающие грибные массы polyporus igniarius.

Обнажённый мужчина, стоящий перед нонной Джаной, очевидно, не первый, кого лежащий Зенон изготовил из потока электричества. В ванной должен быть ещё один — соединённый с розеткой, как пуповиной, — и он воспроизводит собственную копию.

Тяжело и часто дыша, не заметив даже, как двинулась, Кэти обнаруживает, что уже отступила к самому порогу комнаты.

Зенон, вставший с кровати, обнимает старуху, притягивает к себе. Будто она не из плоти и крови, а всего лишь энергия в форме материи, он впитывает её, и всё его тело — словно губка. Ни брызг крови, ни треска ломающихся костей, ни каскада внутренностей. Только звук, похожий на многократно усиленное всасывание густого молочного коктейля через соломинку. Быстрее, чем это способна объяснить человеческая наука, её не становится — словно она никогда и не была ничем большим, чем пар; одежда опадает на пол, драгоценности больше не имеют для неё цены, а тапки на меху стоят пустые. Объём бабки раздувает Зенона. Возникнув через деление, теперь он становится слиянием. Разбухший, скользкий от какого-то маслянистого выделения, этот громадный ком оседает на пол рядом с кроватью и начинает делиться надвое — так же, как прежде разделился Зенон на кровати.

Зрелище чудовищно, но не менее завораживающе; кажется, оно сворачивает душу Кэти внутрь, как полностью распустившийся цветок сворачивает лепестки в тугой бесцветный бутон, и в ней не остаётся мужества двинуться.

Деление, происходящее у неё на глазах, выбрасывает третью сущность, куда меньшую, чем два становящихся Зенона: массы здесь больше, чем нужно для пары. Меньше двухлетнего ребёнка, это существо корчится по ковру, как кокон, ставший подвижным от того, что извивается внутри; на ходу оно принимает форму, забивается в угол и становится крошечной копией бабки — её старое лицо в теле младенца. Оно смотрит через комнату на Кэти; чёрные глаза вдвое больше, чем должны быть, взгляд напряжённый, ненависть осязаема; беззубый рот работает, пока не начинают прорастать зубы. Это не нонна Джана, а лишь её издевательская пародия — и вместе с тем существо чистого зла, пронёсшееся сквозь пустоту бессчётные световые годы, чтобы добраться до драгоценной земли Земли.

Хотя она не слышит сиренного голоса, крадущего её волю, Кэти чувствует себя околдованной — возможно, ледяным ужасом, доведённым до такой концентрации, что он парализует разум. Она слышит, как сама начинает повторять строки Элиота: «Всё будет хорошо, и / всякое дело будет к добру. Всё будет хорошо, и / всякое дело будет к добру», — словно этим заклинанием можно разрушить тёмные чары, сковавшие её.

В углу миниатюрная копия карги шипит, как змея, а из-за спальни доносится крик Либби:

— Кэти!

Дверь ванной распахивается в темноту, и в проёме нависает высокая фигура.

Кэти резко поворачивается к холлу, захлопывая за собой дверь. Хватает девочку за руку и тащит к парадной лестнице.

— Беги!

Этот дом — сумасшедший дом и царство колдовства, где зло можно вызвать уже одним только ожиданием. Парадная лестница — всего в каких-то пятнадцати футах от двери, которую Кэти захлопывает за собой, отсекая комнату, где копии вылепляются в мир, как демоны, вызванные из котла. И всё же, когда они с Либби достигают верхней ступени, ещё один Зенон выходит из коридора первого этажа в вестибюль и останавливается у подножия лестницы, под обелисковидными хрустальными подвесками жужжащей люстры.

Наука этой развитой инопланетной цивилизации, отточенная за десятки тысяч лет, кажется магией — только не диснеевского толка. Когда у науки нет иной цели, кроме власти, она сама накидывает на себя плащ злобы. Те, кто владеет такой силой и убеждён в собственном бессмертии, не поклоняются никакому богу, кроме Смерти, а Смерть у них на службе.

Кэти и Либби замирают, увидев копию внизу. Это, должно быть, первый экземпляр, созданный Зеноном, подключённым к розетке, — тот самый, что спустился по чёрной лестнице на кухню на их поиски. Поскольку он рождён не только убивать, но и наводить ужас, потому что может, он вызывает из своего всеобъемлющего набора инопланетных геномов альтернативный человеческой двуногости вариант и меняется: превращается в безрукого человека с шестью мускулистыми, но отчасти насекомьими ногами — так ему удобнее низко и стремительно взлететь вверх по ступеням.

— К задней двери! — кричит Либби и бросается по верхнему коридору.

Кэти согласна: чёрная лестница и кухонная дверь — их лучший путь к выходу. Но она медлит ровно настолько, чтобы выпустить четыре пули из AR-15. На такой дистанции и под таким углом тварь получает все четыре попадания, как минимум два — в голову, и валится назад, хотя Кэти не рассчитывает, что убила её или вообще может убить. Она надеется лишь выиграть решающие полминуты, пока существо заживляет свою протеистическую плоть и собирает форму заново. Разворачиваясь вслед за девочкой, она замечает, что из ран не брызнула кровь. И ещё ей кажется — хотя проверять некогда, — что куски выгнутого черепа и обломок лица с пустой глазницей каким-то жутким способом ползут к дёргающейся копии, чтобы снова к ней прирасти, а комья вещества на стене лестничного пролёта стягиваются туда же с тем же намерением.

Она мчится по коридору вслед за Либби, задыхаясь не потому, что вымоталась физически (это не так), а потому, что чувствует подступающее головокружение и пытается сбить его, насыщая мозг кислородом, пока через её мысли кружится карусель теней-страхов. Всё, что Молох показывает в своей биологической виртуозности, — прямое приглашение к безумию для любого свидетеля. Когда-то потеря семьи и неспособность системы наказать убийц едва не столкнули её за грань рассудка. После того испытания у неё, кажется, выработался иммунитет к безумию — если не к отчаянию, — и, когда дурнота начинает отступать, она не сбавляет хода.

В конце коридора Либби ждёт её и кричит:

— Сзади тебя!

Кэти прижимается к стене, перекатом разворачивается лицом назад и, пятясь к девочке, открывает огонь по двум Робертам Зенонам — уже на двух ногах. В магазине остаётся шесть патронов, и она выпускает все, нанося достаточно повреждений, чтобы повалить обоих преследователей, хотя надолго их этим не остановить.

Жена морского пехотинца, вдова морского пехотинца — всегда верная, как и обещает девиз Корпуса, — с Обещанием, которое ещё нужно исполнить, она выбрасывает пустой магазин и вгоняет новый. Бежит за Либби вниз по чёрной лестнице, оставляя дверь наверху открытой: замка там нет. Это скорее шахта, чем лестничный пролёт. Изношенные резиновые накладки на ступенях отходят от дерева. Нижний марш за площадкой не виден. Там, внизу, могло ждать что угодно — поднимаясь им навстречу. Ей следовало идти первой, даже при том, что у девочки дробовик, — первой, чёрт побери; впрочем, если одной из них суждено умереть в этом ненавистном колодце, значит, здесь умрут обе.

На нижней части лестницы никого нет. Либби, а за ней Кэти врываются в кухню, в запах чеснока и свежего хлеба. Адский электронный визг стал ещё громче. Кэти захлопывает дверь на лестницу. Замка нет. Либби одной рукой подцепляет стул от обеденного стола и волочёт по полу. Кэти подхватывает его, ставит на задние ножки и заклинивает верхней перекладиной ручку двери.

В кухне пусто. Распашная дверь закрыта. Зенон с лишними четырьмя ногами может сейчас нестись на второй этаж — а может, сюда. Надо выходить через заднюю дверь. Другого пути нет.

Открыв дверь на крыльцо, Кэти получает удар ветра, пахнущего дождём и озоном, оставшимся после недавней молнии. Едва она выходит из дома, как слышит звук, который на миг принимает за гром, но тут же понимает: это дитя Молоха бежит по крыше над головой. Выскочив из окна в конце коридора второго этажа, один из Зенонов прыгает на лужайку за крыльцом, по пути меняя форму и перекатываясь по земле. Поднявшись, он уже преобразился — в нечто, выходящее за пределы всякого понимания, существо, которое условия этого мира никогда не могли бы породить. Это конструкция, приспособленная сновать по дну нездешнего моря, в тяжёлых чёрных и ядовитых водах: вся в шипах, как колючий кактус, в броне, с несколькими глазами, красными, как кровь. Кэти опустошает в него магазин, но тварь всё равно прёт вперёд — как лавкрафтовский кошмар.

Она отступает в кухню, захлопывает дверь и запирает её, но одно стекло в двери взрывается, затем второе. В ту же секунду чудовищный удар приходится в дверь у подножия лестницы, подпёртую стулом. Кэти присоединяется к Либби; они становятся по другую сторону островка, между собой и двумя преградами, которые сейчас ломают, и Кэти, путаясь пальцами, вставляет в AR-15 последний магазин. Распашная дверь у них слева — она может дать спасение, а может вывести на столкновение ничуть не лучше двух тех, что вот-вот случатся.

Дверь на лестницу колотят, колотят; стул дёргается под ручкой, а в задней двери вылетают ещё два стекла. Трескается ножка стула. Стул проседает. Ножка расщепляется. Стул рушится. И одновременно заднюю дверь срывает с петель и отбрасывает на крыльцо. На кухню врываются сущности не менее омерзительные, чем те в чудовищной толпе, что хлынула из «Заколдованного дворца» По.

Вдалеке, над великим озером, разрастается зарождающийся свет и на миг сжимается, словно вот-вот рухнет в самого себя — в чёрную дыру невообразимой гравитации, порождённую собственным созреванием. Затем он вспыхивает такой яркостью, что тени столбов крыльца и оконных переплётов отпечатываются по кухне, как иероглифы — срочные, но неразборчивые по смыслу. В этом бешеном свете у самой задней двери громоздится мерзость, которая могла бы быть самим королём Ада, а из лестничного проёма нависают демоны помельче, и кажется, будто время остановилось. Потом приходит ударная волна — и рёв. Кости дома дрожат в стенах, стекло в окнах гудит, всё кругом звякает и гремит. Но ничего не ломается, ничего не падает, ничего не загорается, и лампы в доме лишь мигают, потому что взрыв произошёл на значительном расстоянии: это сработало крупное тактическое оружие на глубине в четыре этажа, а не заряд, способный снести целый город, подорванный в воздухе.

Связанные микроволновым каналом с материнской массой на Рингроке, свирепые порождения Молоха замирают на страже — неподвижные, настороженные, словно ждут, что их создательница втянет этот колоссальный выброс энергии в свой ткацкий стан и вплетёт его в собственную субстанцию, вырастая во много раз больше нынешнего. Кэти и Либби стоят лицом к лицу, отчаянно надеясь, что, напротив, тварь уничтожена, испарена. Турбулентность быстро стихает. Прилив жёсткого белого света остывает до оранжевого и отступает, возвращая дому его лампы. И тогда те сущности, чьё происхождение уходит на бесчисленные тысячелетия и неисчислимые световые годы назад — к безымянному миру и безымянной расе, — вдруг теряют структуру так же стремительно, как слепленные снеговики в неожиданно летний день: массы вещества сползают на пол и растекаются не как талая вода, а непристойно — так могла бы разлагаться древняя плоть вампиров, живших чужой кровью, если бы её выставили перед крестом, прославленным на Голгофе. Эта инопланетная ткань, ещё недавно столь искусная в мимикрии, лежит неподвижная, серая и всё более сереющая, уже не тянется ни к какой форме и не клокочет в хаотических судорогах. От неё поднимается смрад: отчасти гнилое мясо и канализация, но ещё и горелая резина с плавящейся медью — вонь, которая почти наверняка подтверждает: у Молоха не будет воскресения.

Теперь в доме слышны только шелестящий шёпот дождя да хрип и свист ветра, врывающегося через пустой проём задней двери, — пока не взвывает одна сирена, а за ней другая.

Кэти и Либби смотрят друг на друга, но ни одна не говорит ни слова: для этой минуты слов попросту нет.

Если им и кажется, что они спасены и в безопасности, обе знают: безопасность — иллюзия. Если те, кто вытащил Молоха на поверхность Земли, решат скрыть правду, они состряпают версию с террористами или какими-нибудь другими злодеями. Они мастера подавлять истину и ослеплять выдумками убедительной сложности. Они не пощадят никого, кто знает правду и может открыть её гражданам, которым они якобы служат. Они будут уверены, что Либби знает слишком много. А то, что они найдут на Лестнице Иакова, наверняка убедит их, что Кэти, всё ещё не простившая несправедливость, которую ей пришлось пережить, — угроза правящему классу; а в их представлении это то же самое, что экзистенциальная угроза государству.

Они с девочкой не в непосредственной опасности. У них есть несколько дней, чтобы придумать, как уйти от своего настоящего прошлого в будущее, где им придётся быть не теми, кто они есть на самом деле. Но двигаться нужно немедленно — подальше от озера, от городка и от этого штата, пока не выставили блокпосты, чтобы подкрепить ложь о поиске террористов.

Чтобы убедиться, что девочка всё поняла, Кэти говорит:

— Мы оставляем всё это позади.

Либби кивает.

— Всё, чего мы хотим, — не здесь.

— Тогда пойдём и сделаем это.

После взрыва, когда страх повсюду, а власти подозрительно косятся на каждого, кто уже дорос до того, чтобы ходить своими ногами, любой, кто открыто несёт оружие, скорее всего, будет вынужден либо сдать его, либо пустить в ход. Пальто из шкафа в прихожей нонны Джаны становятся пелёнками, в которых можно спрятать винтовку и дробовик, чтобы нести оружие, как младенцев, укутанных от дождя.

В грядущие годы у мира будут свои чудовища, но уже исключительно земные — рождённые мужчиной и женщиной, невинные и безобидные, пока их не преобразят зависть, ненависть и идеология. Против детей Молоха огнестрельное оружие оказалось малоэффективным; однако в будущих кризисах оно будет необходимо для защиты правых и невинных.

Небо — перевёрнутый океан, и его вещество падает волнами густых брызг; в эту мрачную минуту Кэти кажется, будто дела человеческие рискуют оказаться всего лишь кораблекрушениями на отмелях и берегах безжалостного времени. Пока они с Либби спешат по изгибу булыжной подъездной дорожки, через открытую калитку, под хвойными деревьями, ветер бьёт их и словно насмехается. Деревья мотают кронами, трясут сучьями, хлещут ветвями и швыряют вниз шишки, которые скачут по мостовой, как живые гранаты. Ливнёвки забиты, водостоки переполнены, перекрёстки затоплены. Взрыв на далёком Рингроке разбудил горожан; в окнах, которые прежде были тёмными, зажигается свет, и сквозь струящиеся стёкла видны лица с затенёнными чертами. Во многих домах люди вышли на крыльцо, иногда целыми семьями. Как обычно бывает, когда обычная жизнь внезапно содрогается в основаниях, даже в тех случаях, когда событие кажется грозным, но ещё не вполне понято, по тем, кто вышел и ищет новостей, проходит не лишённый приятности трепет — словно в человеческом геноме зашито глубокое знание о том, что история в родовых муках движется к апокалипсису, и это, возможно, лишь начало, когда ужас человеческой участи наконец будет объяснён, а мир исправлен — ценой, да, но ценой, которую стоит заплатить.

— Что происходит, что это был за звук, что это был за свет, куда вы идёте, что вы видели?

Они видели всё — но ничего такого, что утолило бы бессознательную жажду тех, кто окликает их, и потому не отвечают никому.

Сирены режут ночь в таком количестве, какое кажется странным для городка в шесть-восемь тысяч жителей, — будто подняли каждую патрульную машину, каждую «скорую» и каждую пожарную. Видимых пожаров нет, хотя с Рингрока к берегу уже донёсся новый запах гари и пепла даже сквозь этот промозгло-мокрый ветер. Ударная волна была недостаточно сильной, чтобы что-то повредить на материке. Да и сердец, настолько слабых, чтобы получить приступ от взрыва за много миль, немного. Кэти невольно думает: а не предупредило ли какое-нибудь федеральное ведомство местные власти за считаные минуты до детонации, чтобы подключить их к реагированию с минимальной задержкой? Если так, то выбраться из города нужно ещё срочнее — пока его не перекрыли.

На парковке посреди квартала, между переулком и Мейн-стрит, Range Rover стоит там, где они его оставили. У заднего окна Майкл Дж. наблюдает за ними без заметной тревоги, будто ни секунды не сомневался, что они вернутся.

Кэти удивляется чувству, которое поднимается в ней при виде лиса. Он значит для неё больше, чем это можно было бы счесть разумным. Он — именно тот, кем казался, в пору, когда слишком многое оказывалось не тем, чем выглядело. Его красота — это правда мира, ответ на всё уродство, навязанное ему теми, кого покинул разум. Если ей и вправду суждено снова писать, как она надеется, — не искать в своих сюжетах почему, а передавать во всей полноте что в них есть, ту неповторимость, которая, если увидеть её по-настоящему, отвечает на самые трудные вопросы о смысле жизни, — тогда начать она должна с этого скромного лиса и воздать должное его великолепию.

Прежде всего им с девочкой нужно остаться в живых. И на свободе.

Они кладут оружие на пол позади передних сидений и накрывают пальто. Кэти снимает маленький рюкзак, набитый деньгами, и Tac Light, примотанный к руке, и кладёт их рядом с винтовкой.

Она садится за руль, Либби устраивается на пассажирском месте. Они промокли и продрогли до костей, но, когда Range Rover заводится нажатием кнопки, они улыбаются друг другу — будто рокот двигателя предвещает ту судьбу, к которой они стремятся.

Они пробираются по городку переулками и второстепенными улочками, обходя все источники сирен. На одной из задних улиц им навстречу вылетает с десяток подростков, все пешком, никто не одет по погоде, — но не с дурными намерениями. Они возбуждённо перекрикиваются и бегут к озеру, в какое-то своё полуночное приключение после взрыва, вероятно, наслушавшись, что леса Рингрока полыхают с такой силой, что дождю их не погасить. Если власти и беспокоятся о радиации, то, похоже, ещё не начали предупреждать местных — эвакуироваться или хотя бы оставаться дома, чтобы снизить облучение. Возможно, считается, что объём и сила дождя очистят воздух от выпадений, смыв радиоактивные частицы в огромную разбавляющую массу озёрной воды, прежде чем те доберутся до материка. А может, заряд был менее грязным, чем стандартное тактическое оружие. А может, тем, кто должен думать о последствиях для общественного здоровья, нет дела ни до чего, кроме сокрытия правды и перекладывания вины на несуществующих злодеев. Некоторые мальчишки хлопают по бокам Range Rover, проносясь мимо с обеих сторон, а кто-то корчит смешные рожи — яркие фигуры в свете фар, исчезающие, как только машина проходит. В зеркале заднего вида они превращаются в тёмные силуэты, отражающие красноту задних огней, как угольки, уносимые к угасанию.

Прошло всего три дня с тех пор, как Кэти овдовела, когда к ней приходит друг — бывший морской пехотинец по имени Суди, партнёр Ави по их охранной компании. Он приносит пакет, который ему было поручено передать в случае смерти Ави.

Суди внушителен, как сверхъестественное явление: высокий, сильный, чернокожий, с кожей цвета полированного эбена, отец четверых детей, муж Шанды, воин и настоящий человек. Он хотел сам вступить в борьбу, начавшуюся после того, как Ави убили наездом и бегством, но Кэти ему запретила. Она крёстная их старшего ребёнка и почётная тётя всем четверым, и она не позволит, чтобы у этих детей отняли отца. На полях настоящей войны, где жизни и свобода миллионов под непосредственной угрозой, злу нужно противостоять всеми доступными средствами и подавляющей силой. Но на полях повседневной жизни действуют другие правила: сопутствующий ущерб здесь куда менее оправдан, а сопротивление нечестивым должно происходить в такое время, в таком месте и в такой форме, которые выбирают не они, а те, кому они причинили зло.

Пакет, который приносит Суди, — всего лишь манильский конверт девять на двенадцать дюймов, внутри которого восемь страниц информации. Самозаклеивающийся клапан дополнительно закреплён наклейкой с орлом, глобусом и якорем — неизменным символом Корпуса морской пехоты США.

Они сидят за кухонным столом с кофе, и Суди объясняет, что это за конверт. Ави просил его только передать пакет, и всё, что он сейчас говорит, — слова самого Суди. Все морские пехотинцы стремятся к той бдительности, отваге и благородству, которые олицетворяет орёл, и почти все проходят службу с полной честью для Корпуса и его традиций.

— Но некоторые, — говорит он, — орлы покрупнее других, и мы оба знаем, что Ави был именно таким. Не многим вручают Крест ВМС. И при всём этом он оставался скромным. Он бы никогда не назвал орлом себя, но считал львом тебя. После того, что случилось с твоими родителями и девочками… когда он взял на себя поиск правды и справедливости, он тревожился, что ты сделаешь, если с ним что-то случится. Он боялся, что в тебе будет один только бой и ни капли страха. Он хотел, чтобы ты жила, — и понимала: львица не трусиха, если отступает от схватки с целым семейством крокодилов. Он хотел, чтобы у тебя было знание, которое даст тебе выбор, если его уберут и ты останешься одна.

Глядя в кофе так, словно владеет элеомантией и умеет читать будущее по поверхности жидкости, она говорит:

— Он взял с меня обещание жить — ради него, ради них, — и я ни разу не нарушила обещание, данное ему. И не нарушу. Мне просто нужно понять, как жить.

— Один из вариантов может оказаться таким: тебе придётся стать кем-то другим. — Он постукивает по конверту. — Здесь всё, что тебе нужно знать, если обстоятельства вынудят тебя сделать этот выбор.

Когда Суди уходит, она открывает конверт. Любовного письма она не ждёт — и его там нет. Им с Ави не нужно было записывать свою любовь словами: они проживали её каждым поступком, каждый день своей жизни. Ави оставил ей подробное объяснение, что нужно сделать, чтобы исчезнуть, раствориться как Кэти и стать кем-то другим так надёжно, чтобы не осталось никакого следа. В ходе расследований, которые он вёл для корпораций, благотворительных фондов, университетов и других заказчиков, он находил людей, переделавших себя под новыми личностями, — но были и те, кого он так и не сумел отыскать. На своих неудачах он узнал не меньше, чем на удачах, включая имена и адреса нескольких поставщиков документов и связанных с этим услуг — лучших в своём деле и неизменно преданных тем, кому помогают перейти в новую личность. В последнем абзаце он просит её выучить наизусть каждое слово его инструкции, включая эти контакты, а затем уничтожить документ.

Ей требуется четыре дня напряжённой учёбы, по двенадцать часов в сутки, чтобы врезать в память каждое слово. Глаза горят, головные боли то приходят, то уходят, но эта работа даёт ей занятие помимо горя и помогает не сойти с ума.

Но вместо того чтобы сразу воспользоваться этим знанием, она сначала решает исполнить обязанности душеприказчицы по наследству родителей, продать их дом и свой собственный, избавиться от своей доли в охранном бизнесе, получить выплаты по страховым полисам и уехать на Лестницу Иакова. Если сенатор и те, кто готов расчистить ему путь к дальнейшей власти, решат, что с ней дело ещё не закончено, они будут знать, где её искать, — и она будет готова.

Время от времени вспышки молний выхватывают из тьмы грозовые тучи, похожие на горы, медленно меняющие очертания, но это уже мягкие, поздние разряды уходящей бури, бегущие по небесным холмам и долинам без прежнего драматизма. Дождь всё ещё тяжёлый, но ветер слабеет, и впереди — лучшая погода.

Они едут на запад по межштатной автомагистрали и ищут новости по радио. Целый час — ни слова о взрыве, который, должно быть, потянул как минимум на четыре балла по шкале Рихтера в краях, где даже умеренные землетрясения редкость. Музыка на любой вкус, рекламные передачи, проповедники, желающие, чтобы все знали Иисуса так же близко, как они, ночные разговорные шоу о внетелесных переживаниях и людях-тенях из других измерений — этого сколько угодно; но если новости и попадаются, то только о текущих политических стычках, разводах знаменитостей и чиновниках, отрицающих обвинения в изнасиловании. Отсутствие сообщений о разрушении Рингрока может быть следствием журналистской лености, но Кэти и Либби сейчас склонны думать, что эту историю придерживают, пока власти не решат, как именно ею распорядиться.

На полосах встречного движения появляется фургон, увенчанный россыпью мигающих красных и белых огней, которые превращают тёмный дождь в кровь и слёзы, хотя сирены он не включает. Это предвестник колонны, похожей на военную: тяжёлые фуры с прицепами, но без каких-либо знаков различия или опознавательных отметок. Восемь, десять, двенадцать громадных машин проносятся мимо — зловещие, как вагоны поезда, идущего прямиком в Ад; срочность их миссии выдают не только вспышки огней впереди, но и то, что они сильно превышают скорость и вышли в путь в час, когда весь остальной мир обычно уже сбавляет ход.

— Когда мы будем в безопасности? — спрашивает Либби.

Кэти смотрит в зеркало заднего вида на редеющий конвой.

— Не этой ночью.

Пока Кэти мчится на запад, дождь уходит на восток. Через двадцать миль, когда дворники больше не нужны, тучи редеют, и луна, недавно утонувшая в них, воскресает.

За ночь драки и бегства их сделали быстрее, сильнее и бодрее адреналин и страх — и они всё ещё держатся на этом. Но Кэти хочет как можно скорее увеличить расстояние между ними и Рингроком ещё на несколько сотен миль, а скоро наступит момент, когда от изнеможения и сна уже спасёт только кофеин. И Range Rover тоже скоро потребуется заправка, так что Кэти с облегчением видит знак: трак-стоп через одиннадцать миль.

— Как только заправимся, ты сможешь поспать, — говорит она девочке. — Я обойдусь чёрным кофе.

— Ну уж нет. Я хочу накачаться кофеином по полной. Не хочу засыпать, пока не вымотаюсь так, что не буду просыпаться каждый час от кошмара.

— Слишком много кофеина может сделать сны ещё хуже.

— Рискну. Когда мы пропадём, они подумают, что мы мертвы, стали жертвами Молоха?

— Может быть. Если удастся сделать так, чтобы этот Range Rover исчез. Но нам придётся изменить внешность.

— Как именно?

— Обоим — новые причёски. Мне ещё и новый цвет волос. Если они правда решат, что мы погибли, мелочей будет достаточно.

— У нас нет документов, чтобы стать другими людьми.

— Я знаю, как их достать.

— Как?

— Увидишь.

— Кем мы будем?

— Матерью и дочерью. Тебя устроит?

После паузы девочка говорит:

— Мне бы этого хотелось. В смысле… если ты считаешь, что так будет правильно.

— Считаю.

— У меня нет денег.

— И не нужны.

— Я потом тебе всё верну.

Кэти с удовольствием замечает, что может улыбнуться.

— Ещё бы не вернула. Терпеть не могу нахлебников.

— Я тоже. Нам нужна будет легенда.

— Мы обе довольно изобретательные. Готова спорить на всё, что у меня есть, — что-нибудь придумаем.

Трак-стоп — это целый маленький город, где работают сотни людей и через который проходят бесчисленные тысячи. Здесь не только бензин и дизель: тут есть мотель, ресторан, аптека, сувенирный магазин, парикмахерская, часовня, ремонтный бокс и ещё много чего. Для грузовиков оборудованы четыре островка заправки, для легковых — два; у легковых Кэти узнаёт, что две из шести колонок принимают не только карты, но и наличные.

Заправив Range Rover, они ставят машину на стоянке для обычных автомобилей, под фонарями, льющими мертвенно-бледный свет, который вымывает краски отовсюду, делает их руки белыми как в перчатках, а лица — меловыми. Кэти достаёт из маленького рюкзака триста долларов и снова надевает его на плечи. Оставив Майкла Дж. сторожить оружие, спрятанное за передними сиденьями, она и Либби идут к главному входу в комплекс.

Сувенирный магазин рассчитан в первую очередь на дальнобойщиков. Кэти покупает банку таблеток с кофеином и два больших термоса — с современной изоляцией, но в рифлёном алюминиевом дизайне термосов 1950-х, с завинчивающимися крышками, которые служат ещё и кружками. В соседнем ресторане, у стойки выдачи, они просят налить в термосы кофе. Заказывают три чизбургера, один без лука, и две булочки с корицей и пеканом. Пока ждут заказ, стоят и слушают сначала классику Гарта Брукса, потом отличный номер Алана Джексона — как будто мир совсем недавно не стоял на краю гибели.

Когда они возвращаются к Range Rover, рядом с машиной нависает мужчина — без тени в жёстком, отвесном свете фонаря, — и заглядывает в правое стекло багажного отсека. Ему где-то за сорок, на нём ботинки, джинсы и клетчатая фланелевая рубашка навыпуск, волосы стянуты в хвост.

— Чем-то помочь? — спрашивает Кэти, когда они с Либби подходят к нему.

Он поворачивается к ним с явным неодобрением. Похоронный свет фонаря подчёркивает лунную округлость его рябого лица. Брови, будто не стриженные с новогодней ночи, и лохматые усы выглядят так, словно их наклеили для какой-то сценической постановки. В ухе — серебряное кольцо, пронзённое стрелой; Кэти предполагает, что это важный символ, только не знает, чего именно.

— У вас там лис.

Майкл Дж. сидит у окна и смотрит на мужчину с озадаченным выражением.

— Вам нельзя держать лиса, — говорит незнакомец. — Лис — не домашний питомец. Он должен быть на свободе. Он родился свободным. Он не чья-то собственность.

Приняв дружелюбно-весёлый тон, который даже ей самой кажется вполне естественным, Кэти говорит:

— Правда милый? Но он не лис. Он помесь австралийского хилера.

Мужчина выпрямляется ещё больше и вскидывает подбородок, словно позирует на конкурс «Мистер Апрель» для календаря праведных граждан.

— Это лис. Один только хвост всё доказывает.

Либби, прижимая к себе пластиковый пакет с термосами, протискивается между мужчиной и Range Rover — возможно, чтобы отдалить его от Майкла Дж., — и садится на переднее пассажирское, а Кэти говорит:

— У австралийских хилеров тоже очень пушистые хвосты. И стоячие уши, как у лиса. Да и вообще Мел Гибсон — мы в основном зовём его Гибби — просто какая-то помесь, как я и сказала. Мы взяли его из приюта.

Лицо мужчины кривится в презрении.

— Какая ещё помесь — лис с лисом? Если приручите его, вы его испортите. Он уже не сможет выжить в дикой природе.

— Ну, хорошего вам дня, — говорит Кэти.

С пакетом еды она садится за руль, захлопывает дверь, кладёт пакет Либби на колени и заводит двигатель.

Незнакомец обошёл машину сзади.

— Он дёргает пятую дверь, — говорит Либби.

— Закрыто, — успокаивает её Кэти, снимая машину с ручника и переводя Range Rover в режим движения.

— А может, запоминает номер.

— Кому он в такой час будет жаловаться? У дорожного патруля нет времени гоняться за незаконно усыновлёнными лисами.

И всё же через три мили после трак-стопа они съезжают с межштатной автомагистрали в городок примерно такого же размера, как тот, из которого они вырвались меньше двух часов назад. Улицы тихие, дома тёмные. В переулке делового квартала, пока Либби кормит Майкла Дж. бургером без лука, Кэти отвёрткой из набора инструментов Range Rover снимает номерные знаки и прячет их под водительское сиденье. В жилом районе, пока Либби стоит на стрёме, Кэти снимает номера с машины, припаркованной у тротуара. В тупике грунтовой дороги, ведущей к кукурузному полю, Либби выпускает Майкла Дж. из внедорожника по нужде, а Кэти переставляет украденные номера на Range Rover. Обе боятся, что Майкл Дж. юркнет в ночь и убежит. Но, как и положено хорошему псу из приюта, он сам запрыгивает обратно через пятую дверь. Меньше чем через пятнадцать минут после съезда с трассы они снова на межштатной автомагистрали и катят на запад. Бургеры остыли, но всё равно вкусные. Булочки с корицей и пеканом, запитые горячим чёрным кофе, кажутся доказательством того, что у мира есть смысл — а значит, и будущее.

В четверг рассвет встаёт редкой, пышной краснотой, и море ночи откатывается от земли, обнажая перед ними огромную равнину с редкими холмиками, распаханную почти до самого горизонта. У Кэти ноют руки от того, как крепко она сжимает руль. Во рту кисло, глаза жжёт, а пугающее расстояние, которое ещё отделяет их от безопасности, отзывается головной болью — прямо над переносицей.

Либби включает радио, перебирает частоты в поисках новостей и наконец находит. Взрыв чудовищной силы уничтожил объект Агентства по охране окружающей среды на Рингроке и поджёг несколько квадратных миль леса с такой яростью, что даже дождь — уже прекратившийся — не смог погасить огонь. Никто из шестидесяти шести человек, живших и работавших на этом уникальном исследовательском объекте, не выжил. По предварительной версии, источник взрыва — газопровод, проходящий по служебному тоннелю системы мониторинга под островом.

— Под Рингроком ведь нет никакого газопровода? — спрашивает Либби.

— Может, и есть. Скорее всего, нет. Но ненавидеть природный газ сейчас модно, так что такая версия зайдёт.

— Если там нет газопровода, какой-нибудь репортёр может об этом сказать.

— Если его вообще кто-то станет слушать. Говорят же, каждый имеет право на свои факты. Тогда что такое правда?

— Но радиация.

— С чего бы радиации быть после взрыва газа? Значит, и проверять ничего не нужно.

— А если потом будет намного больше рака, врождённых пороков и всего такого?

— Пока это всплывёт в статистике, пройдут годы. У них будет куча злодеев, на которых можно всё свалить, и Рингрок среди них не окажется.

— Можно же просто загуглить…

— Ага, через годы, если люди будут гуглить остров Рингрок, они, может, вообще не найдут никаких сведений о взрыве. Кто-то решит, что ничего серьёзного и не было. Другие подумают, что им это приснилось.

— Некоторые будут умнее, — говорит Либби.

— Но большинство умных проберёт холодком, когда они поймут, что этот случай вычистили из всех записей. Они задумаются, как легко и их самих можно стереть — во всех смыслах. И почти все, кроме немногих, решат, что молчание и забвение — лучший ответ на такую силу.

— Нам хватит и нескольких, чтобы всё это вывести на свет.

— Может быть. Интернет — величайшее хранилище знаний в истории. Но когда история хранится в электронных файлах, интернет ещё и очень удобная дыра памяти, где правду можно стереть так же легко, как ложь — проверить по фактам и продать как новую историю.

Кэти сильнее жмёт на газ, и Range Rover гонится за своей утренней тенью, а солнце неотступно преследует их, пока тень машины не уходит целиком под днище.

День стоит влажный, не по сезону тёплый, и рои мух рождаются словно по дискредитированной наукой теории абиогенеза.

В Range Rover, с поднятыми стёклами и кондиционером, гонящим в салон прохладный воздух, в углу парковки у супермаркета, они едят толстые сэндвичи из гастронома, завёрнутые в вощёную бумагу, и запивают Pepsi. В багажном отсеке Майкл Дж. уплетает нарезанную индейку и пьёт бутилированную воду из одноразовой алюминиевой формы для запекания, которую Кэти купила в магазине, пока ждала сэндвичи.

Они с Либби говорят о том, где им больше всего хотелось бы начать жизнь заново, о советах, которые подготовил Ави, чтобы помочь ей исчезнуть под новой личностью, если она решится на такой выбор, об источнике поддельных, но убедительных документов в Лас-Вегасе. Несмотря на усталость, они обсуждают всё это с воодушевлением, хотя Кэти слышит в голосах обеих ту неуверенность, которая выдаёт сомнение: есть ли у них вообще реальный шанс прожить достаточно долго, чтобы стать кем-то иным, чем они есть сейчас.

Невада далеко. Пока их могли счесть погибшими, поглощёнными Молохом и умершими во второй раз, когда материнскую массу накрыли ядерным ударом. Однако рано или поздно власти поймут, что Range Rover зарегистрирован на Кэти в департаменте автотранспортных средств, и тогда начнётся охота. В материалах, которые доставил ей Суди, Ави объяснял, что GPS излучает уникальный сигнал, по которому любую машину можно быстро найти, и объяснил, как его обнаружить и отключить; это Кэти и сделала, когда перебралась на Лестницу Иакова, на пике своей паранойи. Её Range Rover нельзя отследить со спутника. Мобильные телефоны тоже можно засечь по испускаемой ими микроволновой сигнатуре, но ни у неё, ни у Либби больше нет зарегистрированных телефонов. В бардачке лежит одноразовый телефон, который нельзя привязать к ней; она меняет его раз в восемь-десять месяцев. В хаосе последних событий ISA может потребоваться несколько дней, чтобы понять, что Кэти жива. А может, они уже нашли пустой гараж и разослали общенациональную ориентировку через Национальный центр криминальной информации, о чём Ави её предупреждал; в таком случае у каждого полицейского ведомства страны уже есть описание Range Rover и фотографии Кэти, и им сказано — без конкретики, — что она представляет угрозу национальной безопасности. Если в городке, из которого она бежала, есть камеры наблюдения в общественных местах — например, у причалов, где они оставили её каютный катер, — или дорожные камеры, а в наши дни ни один город не слишком мал, чтобы обходиться без такой слежки, — они будут знать, что с ней была девочка, и догадаются, кто именно. Подменённых номеров будет недостаточно, чтобы скрыться, если их остановят за любое нарушение правил. Невада очень далеко.

Когда они заканчивают есть, Кэти едет в гипермаркет в двух кварталах от магазина. У неё список размеров, который дала Либби. Их одежда высохла ещё несколько часов назад, но вещи мятые, грязные и не помогают той анонимности, которая им нужна. Кэти не хочется оставлять девочку одну во внедорожнике, но если Либби переберётся на заднее сиденье и будет держать лиса при себе, то, наверное, сумеет скрыть его от каких-нибудь доброхотов-защитников животных, которые могут пройти мимо машины.

Пробираясь через фаланги припаркованных машин, она видит, как мухи зависают во влажном воздухе, будто прилипли к липкой бумаге. Над асфальтом дрожат змейки жара. Солнце дробится бликами о кузова и колет глаза. Щурясь в ослепительном свете, она отмахивается от мух одной рукой. Эти мелкие мучения, наложившись на усталость, вызывают у неё ощущение нереальности, словно всё это — сон наяву.

У входа в магазин собрались человек двадцать с лишним протестующих — но не ради забастовки. Некоторые держат плакаты, излагающие их претензии таким идеологическим жаргоном, что Кэти не может их понять. Чего бы они ни добивались ещё, они хотят помешать людям здесь покупать. Для многих её сограждан это уже не эпоха, когда разногласия можно улаживать спором и убеждением, а только громким и физическим запугиванием. Ей снова и снова заступают дорогу, так что ей приходится лавировать в толпе, словно среди игроков в замедленном футбольном матче без мяча. Каждый из них кажется в полтора раза крупнее её, искажённые злостью лица нависают в гротескном кривлянье, будто их собрали сюда на хэллоуинский маскарад — больше чем за полгода до кануна Дня всех святых. Она терпит эту пытку, но приходит в шок и отчаяние, когда они начинают фотографировать её и снимать на свои смартфоны. У них не может быть иной цели, кроме как выложить её изображение в интернет и повесить на какую-нибудь свою доску позора, воздвигнутую в пылу страсти к травле. Слишком поздно закрывать лицо: Кэти опускает голову, прорывается сквозь их заднюю линию обороны и проходит через автоматическую дверь в сравнительную тишину магазина.

На выходе ей придётся снова идти сквозь этот строй — теперь толкая перед собой тележку. То, что её сфотографировали, даёт ей ещё больше причин спешить. Два чемодана. Две пары джинсов для неё, две — для Либби. Ничего примерять не нужно. Примерной посадки достаточно. По две футболки, по свитеру, носки, ремни, бельё. Две бейсболки — одна розовая, другая чёрная. Зубные щётки. Самые необходимые туалетные принадлежности.

Ни один из сотрудников не упоминает демонстрантов снаружи. Несколько охранников бродят по лабиринту проходов, настороженные, но по большей части улыбаются, будто сегодня просто очередной день на «Улице Сезам». Признать существование толпы, даже из искренней попытки её успокоить, — значит только сильнее её подстегнуть. Можно было бы вызвать полицию, но это была бы плохая реклама, а полицейские, чего доброго, и не приехали бы — настолько же чувствительные к плохой рекламе, как и управляющий магазина.

С большой, доверху нагруженной тележкой Кэти боится выходить наружу, но у выхода ей неожиданно везёт. Четверо или пятеро новых прибывших, компания парней лет по двадцать с небольшим, не стали терпеть это издевательство; на травлю они отвечают смехом и насмешками. Сопротивление в форме высмеивания особенно распаляет толпу, и она вздымается в общем трепете и карканье, как разъярённая стая ворон, которых другие птицы оторвали от падали. Визжащая орава так отвлечена, что Кэти удаётся незаметно провести тележку мимо них, через ряды машин, к Range Rover.

Поспешно удаляясь от шума, она ловит себя на абсурдной, но жутковатой мысли: существо на острове Рингрок было не первым пришельцем из иного мира, что какой-то другой вид уже спустился со звёзд, чтобы вселиться в некогда разумных людей и превратить их в существ вечного недовольства и беспокойного раздражения, а Земля тем временем оказывается завоёвана.

Покупки помещаются на пол за передними сиденьями, оставляя багажный отсек лису. Когда Кэти отъезжает от магазина, Либби спрашивает:

— Что это вообще было, чего они так злятся?

— Жизнь, — говорит Кэти.

Ей требуется десять минут, чтобы найти когда-то процветавший промышленный парк, где теперь здания стоят заброшенными. Выветренные, изъеденные ржавчиной, с провисшими крышами и окнами, затянутыми грязью, эти строения свидетельствуют об экономических преимуществах рабского труда в далёких странах. Она заезжает за заброшенный склад, с глаз долой от проезжающих машин.

Пока Майкл Дж. бегает на воле, исследуя окрестности и занимаясь своими делами, Кэти и Либби распаковывают покупки и перекладывают вещи в два чемодана, выбрасывая пустые коробки, пакеты и обёртки. Вскоре все трое снова в дороге.

Кэти надеялась переночевать в этом месте, но теперь ей хочется поскорее увеличить расстояние между ними и магазином, где её сфотографировали. Ей кажется, будто они в невидимых тисках. Кто-то неизвестный вращает рукоять по часовой стрелке, ползун сдвигает переднюю губку к задней, а Невада очень далеко.

Либби с удивлением и недоумением обнаруживает, что, помимо одноразового телефона, бардачок набит картами: одни охватывают два штата, другие — сразу четыре. Когда Кэти сняла GPS, у Rover заодно перестала работать и навигационная система.

— Теперь ты у нас штурман, — говорит она.

Девочка перебирает карты, находит нужную для их нынешнего места, частично разворачивает её у себя на коленях и с изумлением разглядывает ослепительно подробную картографию AAA.

— Это совсем не похоже на карту Google.

— Google Maps, — преувеличенно говорит Кэти, хотя, возможно, не так уж и преувеличенно, — для робких, которым надо видеть мир упрощённым, чтобы его понять. Эти карты — для больших, смелых, первопроходческих душ, которые любят сложность: исследователей, искателей приключений, любителей просёлков и обходных дорог!

Ведя указательным пальцем по карте штата, Либби говорит:

— Сколько тут городков, сотни и сотни.

— И люди, которые любят каждый из них. Хотя про большинство из них никто никогда не напишет хитовую песню, в любом месте есть красота и волшебство, если уметь смотреть.

Они переваливают через невысокий подъём. Здесь все подъёмы невысокие. Перед ними, в рваном свете, лежит лоскутное одеяло ухоженных полей. У правой обочины стоит полицейская машина, радар направлен в их сторону. Кэти едет на две мили в час ниже ограничения, но ей знакомы такие радарные засады, где версия патрульного — отличная от её и при этом неверная — всё равно решает исход.

Скорость она не снижает и проезжает мимо чёрно-белой машины, надеясь, что Майкл Дж. не выглядывает в окно. Она смотрит в зеркало заднего вида не меньше, чем на дорогу впереди, пока патрульная машина не съёживается до едва различимого силуэта.

В 4:20 пополудни, онемевшие и молчаливые от глубокой усталости, они въезжают в фермерский городок, откуда благополучие ещё не успело уйти. Улицы обсажены деревьями. Дома в порядке. От городка исходит скромное, старомодное очарование.

Из трёх мотелей Кэти выбирает семейный, от силы на две звезды. Она рассказывает короткую, но убедительную историю о краже кредитных карт, и там без проблем принимают наличные вперёд за одну ночь в номере с двумя двуспальными кроватями. Из удостоверений личности им нужен только номерной знак машины.

Кэти относит в номер багаж, потом завёрнутое оружие; номер чистый и уютный. Лис, приручивший себя сам, покорно даётся Либби на руки, и та тайком проносит его внутрь.

Либби идёт в душ первой и возвращается из ванной уже в пижаме. Двигаясь как зомби, она проверяет засов на двери — который уже дважды проверяла раньше, после того как Кэти заперла его и накинула цепочку, — падает на кровать и говорит:

— Оставь свет, хоть какой-нибудь маленький.

— Хорошо, — говорит Кэти.

— Я не хочу проснуться в темноте.

— Я оставлю свет, милая.

— Только чуть-чуть.

Девочка закрывает глаза, говорит:

— Я тебя люблю, — и тут же засыпает.

Услышав эти слова, Кэти, уже направлявшаяся в душ, останавливается и смотрит на девочку. Либби — не Пенни и не Реджина; ею она никогда не станет. Она — драгоценная сама по себе: с быстрым умом и сердцем, способным заботиться, долго никем не ценимым, но не сломленным. Дар. Кэти качает от внезапного головокружения, и она вытягивает руки ладонями вниз, словно пытаясь унять мир, который слишком быстро уносится от неё вместе с нею.

Майкл Дж. свернулся клубком в кресле. Положив подбородок на скрещённые лапы, он зевает и закрывает глаза.

В ванной, раздеваясь, Кэти замечает, что лицо у неё мокрое, хотя душ она ещё не включала.

В 5:40 вечера, когда по краям штор ещё держится яркий дневной свет, она кладёт голову на подушку, закрывает глаза и решается принять любые видения, которые принесёт сон.

Смятённый ум создаёт смятённый мир — и наяву, и во сне. Лужицы крови и дождевой воды дрожат под лёгким ветерком, а отголоски выстрелов тянутся бесконечно. Лупо, Хамал и Паркер застрелены. Внутри кафе-мороженого Ави стоит у окна с дочерьми, молча и торжественно глядя наружу. Эмма и Гарри — Мать и Отец — стоят на коленях среди мёртвых, в глазах которых по ещё влажным роговицам ползут крохотные отражения рваных облаков. Хотя при жизни они не верили в исцеление верой, здесь Эмма и Гарри возлагают руки и молятся, чтобы Бог затянул раны этих людей и отпустил их из смерти. Всё более отчаянно Кэти пытается объяснить матери и отцу, что эти трое были злом, что, если их вернуть в этот мир, они придут сюда из царства, лежащего далеко ниже Небес. Но её родители благословенно и проклято невинны, и эта невинность не даёт им увидеть природу таких тварей; они молятся ещё истовее. Веки мертвецов трепещут, и все трое разом поворачивают головы — и в каждой блестящей роговице Кэти видит своё крошечное отражение. В ужасе она отступает, шаря взглядом по мостовой в поисках своей AR-15, но в этой сцене нет никакого оружия. Она поворачивается к кафе-мороженому, спеша вывести мужа и дочерей через магазин, через чёрный ход, прочь. Либби. Нет. Либби стоит у окна рядом с Ави, Пенни и Реджиной — в «табло», озарённом тем качеством света и тени, какое бывает на картинах Корреджо, того мастера кьяроскуро шестнадцатого века, который писал святых с такой нежностью и тайной. Они знают свою судьбу и готовы принять её без сопротивления. Лупо, Хамал и Паркер поднимаются — с глазами, как фонари, и зыбкими очертаниями, уже не бандиты, а дети Молоха; они широко разевают жадные рты, и оттуда вырываются крики десяти тысяч истреблённых видов, сплетённые в вопль отчаяния.

Рывком проснувшись, Кэти откидывает одеяло и садится на край кровати, хватая ртом воздух, будто выдраться из кошмара было всё равно что пробежать марафон. Цифры на прикроватных часах светятся: 3:36 ночи. Она спала почти десять часов.

По просьбе Либби узкий клин света из ванной серебрит дальний конец комнаты и освещает также пространство внутри зеркала на раздвижных дверцах шкафа — зеркальный номер мотеля из другого мира, который кажется не просто перевёрнутым, а наделённым глубиной и какой-то зловещей целью, выходящей за пределы суточной аренды.

Пока дыхание понемногу выравнивается, Кэти слышит сдержанные всхлипы. Она думает, что девочка плачет во сне, но когда шепчет: «Либби», ребёнок отвечает: «Прости».

Кэти переходит со своей кровати на другую, садится на край матраса и кладёт руку Либби на плечо.

— За что прости?

Лежа на боку, отвернувшись от Кэти, девочка кажется младше своих четырнадцати.

— Я уже слишком взрослая, чтобы плакать.

— Для слёз никто не бывает слишком взрослым.

— А смысл? Слёзы всё равно ничего не меняют.

— Они напоминают, что нам не всё равно. И что нам нельзя переставать чувствовать.

— Но это же безумие.

— Что именно?

— Заботиться о людях, которым до тебя никогда не было дела.

— Может быть, по-своему им всё-таки было.

— Нет. Я не буду врать себе. Я всегда надеялась, что это случится, но этого так и не случилось.

Кэти ложится рядом и осторожно притягивает девочку к себе.

— Забота без взаимности — добродетель из добродетелей, милая. Ради этого мы и живём на свете.

Между ними проходит молчание.

Кэти говорит:

— Знаешь что?

— Что?

— Это случилось. Здесь и сейчас.

Девочке нужно время, чтобы ответить и не сорваться голосом.

— Наверное… может, и случилось.

— Никаких «может».

— Я хочу послушать твоё сердце, — говорит девочка и кладёт голову Кэти на грудь.

Лис в кресле — смутное пятно, которое выдают только блестящие глаза, следящие за ними.

— Если тебя снова схватят ночные страхи, — говорит Кэти, — никогда не пытайся справиться с ними одна. Буди меня.

Молчание девочки означает, что она не доверяет себе говорить. Вскоре по дыханию Кэти понимает, что та заснула: каждый вдох и выдох совпадает с ударом её сердца.

Кэти и Майкл Дж. смотрят друг на друга в полумраке, и ей кажется, что он, не меньше её, дивится их связи и тайне их существования.

Когда лис снова засыпает и огоньки его глаз гаснут под веками, Кэти ещё какое-то время лежит без сна, наедине со своими мыслями. Если бы ей когда-нибудь пришлось рассказать историю этих последних двух дней, это была бы история не столько об угрозе из другого мира и не о самонадеянных, безрассудных учёных. И не о безумных от власти чиновниках и продажных властях. Всё это стало бы лишь фоном для истории о тяжёлой утрате и о той невероятной надежде, которая может вырасти из неё в сердце, остающемся открытым благодати.

И всё же она не может не думать о том, сколько утраты способно вынести сердце, прежде чем начнёт биться одним лишь предчувствием беды.

Невада очень далеко.

Звёзды всё ещё сверкают в предрассветной темноте этого пятничного утра. Пока Кэти и Либби загружают внедорожник, в ресторане через шоссе от мотеля загорается свет. Это белое дощатое здание с двумя слуховыми окнами и верандой, похожее на многие дома в этом городке. На вывеске написано: «У ГЛЭДИ». Несколько минут спустя, когда они уже готовы тронуться в путь, там успевают припарковаться три пикапа и ещё один, более крупный грузовик с решётчатыми бортами кузова — верный признак того, что люди, которые зарабатывают на жизнь тяжёлым трудом, считают здешнюю еду сытной и недорогой.

Обычно Кэти предпочитает брать еду из гастрономов и сетевых ресторанов навынос и есть её в кажущейся неприкосновенности Range Rover. Но теперь, после их марафонского перегона, когда от Рингрока их отделяют почти семьсот миль и четыре штата, настоящий деревенский завтрак кажется ей стоящим риска — даже если ради этого придётся сесть за столик в «У Глэди». Она паркуется в дальнем конце стоянки, подальше от здания, где Майкл Дж. с меньшей вероятностью привлечёт внимание, а Либби обещает принести ему что-нибудь вкусное. Маленький рюкзак, набитый наличными, Кэти несёт так, будто это обычная сумочка.

Дубовые полы, столы вместо кабинок, мягкие капитанские стулья, бледно-жёлтые стены, яркие ситцевые занавески и медные люстры с мягким светом в перевёрнутых плафонах придают заведению домашний уют, словно это просто большая кухня-столовая, где собирается семья. Их официантка, Эстер, — симпатичная веснушчатая девушка лет двадцати с небольшим, такая милая и по-хорошему простодушная, будто сошла с ситкома 1950-х. Омлеты, картофельные оладьи, кукурузные оладьи, тосты с корицей и изюмом со взбитым маслом — всё восхитительно.

К тому времени, когда Кэти и Либби допивают последний кофе, к их столику подходит сама Глэди — убедиться, что они довольны, и они заверяют её, что да, более чем. Ей около пятидесяти, она хороша собой, с вороньими волосами, поднятыми в пучок, в синем платье фасона «мазер-хаббард» и белом фартуке. Она уже успела перекинуться словом со всеми завсегдатаями и явно получает удовольствие от этого общения.

— Вы, дамы, у нас новенькие или просто проездом?

И всё же интуиция подсказывает Кэти: нельзя говорить, что они проездом; лучше сделать вид, будто у них есть какие-то местные связи.

— Вообще-то мы переезжаем сюда.

— В Сэдлдейл, — бодро вставляет Либби, с пользой применяя свои недавние занятия с картами.

— Да это ж отсюда рукой подать, — говорит Глэди. — Надеюсь, будете к нам заглядывать время от времени. А переезжаете откуда?

— Из Бостона, — говорит Кэти. — Мы с мужем работаем из дома. От городов уже тошнит. Он вырос в этих местах. Нам тут очень нравится.

— У меня будет лошадь! — объявляет Либби. — В городе такое никогда бы не получилось.

— Детка, — говорит Глэди, — Бог создал лошадей и собак, чтобы мы, бедные заблудшие люди, всегда имели перед глазами пример и могли становиться лучше.

— У нас есть собака, Майкл. Он в машине, — говорит Либби. — Мы заказали ему гамбургер.

— А знаете что, — говорит Глэди. — Я улучшу ему этот завтрак: вместо бургера будут две толстые ломтины запечённой свинины, и бесплатно.

— О, право, не стоит, — говорит Кэти.

— Может, вам и не стоит, милая. Но, подозреваю, если бы мы спросили Майкла, он бы сказал, что это необходимо. Как обустроитесь в Сэдлдейле, заходите к нам иногда.

— Обязательно, — говорит Кэти. — Спасибо. Вы очень добры.

Когда Глэди отходит к другим столикам, Кэти вдруг чувствует, будто впервые за много лет ненадолго вернулась в нормальную жизнь, и ей хочется, чтобы придуманная ими с Либби история хоть отчасти была правдой.

Эстер приносит счёт и заодно контейнер навынос с ломтями свинины.

— Платите у кассы. И когда заведёте лошадь, принесите её фотографию вместе с вами — повесим на доску «Друзья Глэди» в вестибюле.

Придавив щедрые чаевые пустой кофейной чашкой, Кэти говорит Либби:

— Про метание топориков ты мне рассказала, а про то, что получаешь диплом по драме, — ни слова?

— Мне показалось, я звучала глупо.

— Ты звучала по-настоящему. Потому что ты и есть настоящая.

В вестибюле на пробковую доску «Друзья Глэди» кнопками приколоты несколько десятков фотографий. Для взгляда художника эта подборка не менее трогательна и глубока, чем содержимое любого художественного музея.

За кассой сидит бабушка будто с картины Нормана Роквелла — с седыми кудрями, в кардигане поверх водолазки, на высоком табурете. Она спрашивает, понравилось ли им всё, и Кэти отвечает, что всё было превосходно, протягивая деньги.

Чтобы развлекать себя между посетителями, кассирша держит у себя в тесном закутке маленький телевизор; он настроен на сетевое утреннее шоу, звук убавлен. Пока Кэти ждёт сдачу, на экране вдруг появляется её лицо. Старая фотография, ещё до того, как её жизнь развалилась, — из буклета к её персональной выставке в галерее, которая когда-то представляла её работы. На том снимке у неё стильная короткая стрижка, а теперь волосы длинные и стянуты в хвост. В чёрной бейсболке и без макияжа она выглядит куда менее эффектно, чем на том студийном портрете в телевизоре. Хотя звук и тихий, Кэти слышит, как её называют подозреваемой — не просто лицом, представляющим интерес для следствия — в убийстве двух агентов ISA. Каких агентов? Зенона и Райса? Как вообще может идти расследование убийства, если тел нет? Какую ещё хитро состряпанную ложь они придумали, чтобы загнать её в ловушку? Пока кассирша отсчитывает сдачу, за фотографией на экране идёт снятое на смартфон видео, где Кэти у гипермаркета днём раньше — там, где её травила толпа.

— Подождите, — говорит кассирша, когда Кэти тянется к купюрам и монетам на прилавке. — Кажется, я вас чуть на тридцать центов не обсчитала.

Она пересчитывает сдачу, а утреннее шоу вбивает последний гвоздь, показывая снимок чёрного Range Rover.

— Да-да, и правда едва не недодала, — говорит бабушка и добавляет к сдаче монету в двадцать пять центов и монету в пять.

Она оборачивается посмотреть, что так приковало внимание Кэти к телевизору, но там уже крутят фрагмент из нового фильма с Генри Голдингом.

— Меньше всего на свете мне хотелось бы снова стать двадцатилетней, — говорит бабушка, — но уж если бы стала, я бы поехала в Голливуд, нашла этого красавчика и сделала бы его честным человеком.

Когда Кэти благодарит кассиршу и поворачивается к Либби, девочка стоит, застыв от ужаса. Она всё увидела.

Яркое раннее утреннее солнце кажется неуверенным, словно по велению какой-то злокозненной силы вот-вот начнётся полное затмение, и весь остаток дня расползётся в пепельный сумрак, где света — едва четверть, а злые люди смогут делать своё дело в вечной тени.

Переходя через парковку к Range Rover, Либби говорит:

— Вся страна искала того парня, который убил свою невесту. Везде крутили видео, которое он сам снял с ней: она там такая красивая, такая милая, а он её задушил или забил до смерти. Все знали, как выглядит этот урод, и все страшно хотели его найти, но не могли неделями и неделями, месяцами. Почему нас не будут искать так же трудно?

— Будем надеяться, — говорит Кэти.

— Ну а как же, нам надо надеяться. Всё время двигаться — как говорил твой муж. Судьбы — снайперы. Они хотят, чтобы ты стояла на месте. А мы не стоим на месте. Мы не из тех, кто сдаётся, правда?

— Правда.

У Range Rover Либби говорит:

— Давай. Скажи это. «Нет, чёрта с два, хрен там, ни за что, я никогда не отступлю».

Кэти улыбается и повторяет.

Девочка сжимает кулаки, бьёт ими воздух и заявляет:

— Мы справимся. Мы можем это сделать. Поехали и сделаем это.

— Я дам Майклу Дж. его запечённую свинину. А ты залезай и доставай карты из бардачка. Нам надо кое-что спланировать, и планировать будем на ходу.

За рулём, уже в дороге, Кэти извлекает из памяти адрес в Кентукки — один из контактов в документе, который Суди передал ей, когда она была вдовой всего три дня, из тех восьми страниц, что она выучила наизусть. Это не адрес человека, который может сделать новую личность, способную выдержать тщательную проверку. Это другое место — там их с Либби примут, укроют и помогут продумать безопасный путь через эту вооружённую охоту, в которой ISA и прочие намерены найти её и добить.

Она не в силах вынести мысль, что, пережив Молоха, окажется поданной на стол Левиафану — в зубастую глотку техногосударства с миллиардом глаз и миллиардом ушей, преследуемая миллионами его прислужников. Им она нужна отчасти потому, что знает о Молохе, а в остальном потому, что в глазах сенатора она теперь опасная незавершённая проблема — ещё опаснее, чем прежде. Фото Либби в утреннем телешоу не показали, скорее всего потому, что её фамилия могла бы навести кого-то на связь с её родителями, известными в определённых научных кругах. С учётом их специальностей, если Франческа и Роли втянуты в это дело, будет сложнее продать ложь о том, что Рингрок был объектом EPA и что его уничтожил взрыв природного газа. Даже если бы Либби знала о Молохе меньше, чем знает, тем, кто устроил тот провал, всё равно было бы необходимо сделать так, чтобы девочка закончила как удобрение в каком-нибудь дальнем поле.

Кэти говорит:

— Забудь про межштатные автомагистрали. Там патрулей больше, чем на других дорогах. Даже если гнать себя до изнеможения по второстепенным трассам, нам понадобится два дня, а то и больше, чтобы добраться до Вегаса. Слишком далеко. Мы и до середины не доедем, если копы ищут чёрный Range Rover. В Кентукки есть одно место, в нескольких милях от маленького городка Каспертон, там живут люди, которые нам помогут. Найди лучший маршрут. На картах есть таблицы времени в пути. Важно знать не только расстояние, но и сколько часов уйдёт.

Перебирая карты, Либби говорит:

— Может, нам вообще бросить Range Rover?

— Хотелось бы. Но… ты в последнее время машины угоняла? Вскрывала? Вот и я нет. Это не мой набор навыков. Да и вообще — что толку менять одну засвеченную машину на другую?

— Каспертон? К-а-с-п-е-р-т-о-н?

— Да, именно.

— И кто там?

— Спенсер и Мэрион. Мой Ави служил на войне вместе с их сыном, Джеком. Джек там погиб. Тогда Ави сопровождал его тело домой — как это делают в Корпусе, всегда в форме, с гробом через полмира, чтобы погибший ни минуты не оставался один.

— Они же не будут знать, что мы едем. Вдруг мы для них слишком… ну, слишком в розыске.

— Это не такие люди, милая. Я позвоню им с одноразового телефона, когда будем подъезжать. Они нас примут, помогут добыть другую машину и решить, как быть с Вегасом. Когда ты с кем-то побратался кровью в Корпусе, как мы с ними, — это семья навсегда.

Положив карты себе на колени вместо стола, девочка разворачивает одну, поверх неё — другую и принимается за дело.

— Вот Каспертон. На карте это просто крошечный кружочек, значит, город совсем маленький. Я пойду от него назад.

— Чем быстрее, тем лучше, — говорит Кэти.

В багажном отсеке Майкл Дж. ворчит, кружит по своему пространству, непривычно высоко подняв хвост, и только потом наконец устраивается.

Через две-три минуты Либби говорит:

— Так, примерно через шесть миль, может, через семь, будет трасса штата, она уведёт нас на юг. Но похоже, прямого хода не получится. Придётся немного петлять. Тут ещё надо посчитать.

Кэти обязана дать Либби разумный оптимизм — добродетель, которую в нынешних обстоятельствах удерживать непросто, — но и врубать полную Полианну, мчась на юг и распевая «Happy Days Are Here Again», она не собирается. Однако эта упрямая и мужественная девочка вынесла так много — с такой стойкостью и достоинством, — что заслуживает спокойного спутника, который будет вселять в неё дух, а не лишать его. Кроме того, у Кэти странное чувство, что их положение не так безнадёжно, как кажется; она словно ощущает у себя преимущество, которого пока не видит, какую-то силу, что в критический момент доведёт их до Кентукки. Может, это надёжная интуиция, а может — решимость человека, пережившего столько оскорблений и потерь, что он скорее умрёт, чем перенесёт ещё одно, а такое состояние духа порой рождает дерзость и почти сверхъестественную силу, способную переломить исход. Какова бы ни была причина этой искры надежды, Кэти уверена: это не просто самообман.

Они сворачивают на трассу штата и уже едут на юг, когда Либби заканчивает расчёты.

— Если петлять, чтобы не лезть на межштатные и обходить большие города, выходит пятьсот сорок две мили, может, чуть больше, и, наверное, немногим больше десяти часов. Мы вчера заправились перед мотелем, так что останавливаться на заправку придётся максимум один раз. Мы же самые уязвимые, когда останавливаемся, да? Люди успевают тебя лучше рассмотреть и дольше запоминают, что ты в чёрном Range Rover.

— Пятьсот сорок две мили, — говорит Кэти. — С везением это реально.

Она скрывает своё уныние. У неё нет правильного ощущения расстояний в этой части страны; эти штаты кажутся ей тесными по сравнению с просторами Калифорнии и Запада, где она жила до Лестницы Иакова. Она ожидала, что Либби скажет — максимум триста миль, шесть часов; даже триста были бы пугающе далеко, когда их так настойчиво ищет ISA и все федеральные и местные власти, которые это зловещее агентство способно поставить себе на службу. С другой стороны, страна большая, и ISA не может знать, куда именно она направляется, хотя они, возможно, решат, что по какой-то причине её тянет в прошлое, в Калифорнию. И поскольку ISA вынуждена скрывать участие Либби, чтобы не взорвать собственную большую ложь, девочка становится для Кэти прикрытием: публика — и, скорее всего, полиция штатов и местная полиция — ищет не мать с дочерью, а одну-единственную затравленную, отчаявшуюся женщину.

— Это реально, — повторяет она. — На прямых участках, где увижу, что безопасно, буду прибавлять, в остальном — держать всего на пять миль выше лимита, попробую срезать с этих десяти часов час или полтора. А ты пока ещё раз посмотри карты — вдруг найдётся где-нибудь короткий путь.

— Уже смотрю.

Кэти подозревает, что эти пятьсот сорок две мили будут не дорогой в какой бы то ни было рай, а Аллеей проклятий. Она настороже и ждёт самых разных демонических явлений.

Они проходят девяносто миль в отличном темпе, но у Кэти нет ни малейшего ощущения, что удача на их стороне. Утренний свет кажется слишком жидким — таким он бывает, когда солнце словно тускнеет к какому-то апокалипсису, — а в безветренном дне деревья стоят так, будто их смастерила не Природа. Здания, мимо которых они проезжают, кажутся театральными декорациями, за которыми нет никакой архитектуры и никакой жизни по ту сторону фальшивых окон и дверей. Конечно, это лишь впечатление, навеянное невероятными событиями последних дней, но в переносном смысле оно кажется жутко, тревожно верным.

В конце концов, это уже не тот мир, в котором она выросла; он изменился радикально. В нём есть какая-то тревожная инаковость. Теперь о добродетели постоянно и громко сигналят, но редко ей следуют. Свободу называют угнетением, бессмысленное насилие — справедливостью, а наука прогибается под требования культуры. Мир изменился так быстро, его так безрассудно лепили сильные мира сего, равнодушные к урокам истории, что сам разгон этих перемен обещает: через двадцать лет новый мир, который придёт на смену нынешнему, будет ещё жестче. Она надеется, что ошибается, но опыт подсказывает: её дурные предчувствия небеспочвенны.

Они проехали уже сто миль, когда на встречной полосе появляется патрульная машина: маячок мигает, сирена молчит.

Кэти сбрасывает скорость ровно до разрешённой. Руки крепче сжимают руль, всё тело напрягается, но что бы ни случилось, она не каскадёр и не собирается разыгрывать голливудский номер. Когда у неё была семья и они жили в Калифорнии, вертолёты теленовостей часто снимали погони, длившиеся по два-три часа: с дюжиной полицейских машин, терпеливо преследующих по фривеям и городским улицам очередного идиота, который пытался от них уйти, пока не врежется в чужую машину, не перевернётся или не останется без бензина. Времена Бонни и Клайда ушли сто лет назад, и от парней в синем не уйдёшь, когда у них глаза в небе.

Коротко рявкнув сиреной, чтобы расчистить себе дорогу, патрульная машина проносится мимо и не уходит через разделительную полосу в погоню за ними.

— Всё хорошо, — тихо говорит Либби.

— Да, — отзывается Кэти.

Они боятся, что более смелое выражение облегчения накличет на них проделки Судеб. Следующие сто миль разговор почти не клеится, пока они не погружаются в суеверное молчание — такие напряжённые, будто за ними и правда гонятся.

Несколько раз сменив шоссе, они проходят уже двести пятьдесят миль, когда за поворотом видят затор из полудюжины машин, а дорога усыпана осколками безопасного стекла. Два автомобиля, повреждённые в столкновении, стоят на обочине; впереди — машина шерифа округа, позади — ещё одна. Похоже, серьёзно никто не пострадал. Один помощник разговаривает с перепуганными водителями, другой жестами направляет поток в объезд.

Либби улыбается и машет ему рукой, и он улыбается в ответ. Они проезжают без помех, и ни одна из них не решается это комментировать.

Ещё через тридцать миль, уже в глубинке, среди ферм, когда они минуют свежевспаханное поле, где большая зелёная машина сеет и тут же закрывает семена сырой землёй, они вдруг замечают дрон: он делает резкий лифт, словно падая из ниоткуда, и полмили идёт с ними параллельно. На нём, конечно, камера, возможно, не одна, и Кэти вспоминает куда более крупные дроны, сканировавшие Лестницу Иакова во вторник ночью. Она не понимает, что это значит, но её пробирает. Неосознанно она прибавляет скорость, и дрон, заложив поворот под прямым углом, уносится над полем.

Либби с шумом выдыхает сдерживаемый воздух.

— Это просто посевы мониторят.

В половине первого дня стрелка топлива падает ниже одной восьмой бака, и впереди появляется ответ на их нужды.

Комбинированная заправка с магазином — не гладкий пластиковый блок национальной сети, а местная лавка в деревянном доме, выкрашенном в бледно-жёлтый с тёмно-синей отделкой. На островке — четыре старомодные колонки и шланг для подкачки шин. Кэти отправляет Либби внутрь с наличными — заплатить за бензин.

— Скажи, чтобы открыли вторую колонку, и возьми ключ от туалета. Сходишь — принесёшь мне. Чем меньше времени я проведу внутри, тем меньше шанс, что меня узнают.

Справившись с заданием, Либби выходит из магазина по пути в туалет и показывает Кэти два поднятых больших пальца.

Когда Кэти заканчивает заправляться, Либби возвращается с ключом.

— Там всё нормально. Не воняет, тараканов нет — ни живых, ни дохлых, и жидкое мыло пахнет апельсинами. Продавец — приятный старик. По-моему, хозяин.

— Нам нужны холодные газировки, шоколадки и вообще всё, что поможет дотянуть до Каспертона. И что-нибудь вкусное для Майкла Дж., — говорит Кэти.

— Пойду посмотрю, что там есть.

Колонки более-менее заслоняют Range Rover от шоссе, и Кэти оставляет машину там, пока сама идёт в туалет. Моя руки, она изучает себя в зеркале. Без макияжа и в бейсболке она мало похожа на фото с телевизора — хотя слишком уж похожа на ту женщину с видео у гипермаркета.

Она вспоминает слова Ави: труднее всего поймать тех беглецов, которые никогда не выглядят настороженными, держатся бодро и приветливо, будто им нечего скрывать. Что ж — приглушить свет в зале, включить сценический, занавес открыть.

Колокольчики звенят, когда она открывает дверь. Магазин почти целиком заточен под напитки и снеки. Мужчина на табурете за прилавком выглядит так, будто поёт в квартете барбершопа — если такие вообще ещё существуют. Белые волосы, бакенбарды «бараньи отбивные», моржовые усы, рубашка в конфетную полоску — в нём есть что-то от человека, который не считает слово веселье старомодным.

Заметив Кэти, Либби окликает:

— Эй, мам, а вот это собаке подойдёт?

У неё в руках упаковки вяленой говядины и курицы.

— Самое то, — говорит Кэти.

Она берёт у неё упаковки и показывает на холодильник с газировкой.

— Возьми одну Pepsi, шестнадцать унций, и себе что хочешь.

Кроме них, в магазине никого нет. Идеально.

Слева от кассы — стойка с орехами в пакетах: кешью, арахис, миндаль. Кладя на прилавок два пакета арахиса, два кешью и вяленое мясо, Кэти широко улыбается кассиру.

— Как вы сегодня?

— Лучше некуда, мэм. А если мне когда и было лучше, так я уже забыл, значит, и жалеть себя незачем. Один из плюсов деменции.

— У вас тут отличное местечко.

— Ну, местечко как местечко, — говорит он. — Пиво, вино, жирные снеки — сколько угодно, чтобы артерии себе забить. А вот грязные журналы и сигареты я не продаю. Никогда.

— Люблю мужчин с принципами, — говорит Кэти, вытаскивая из кармана куртки тонкую пачку десяток и двадцаток.

Он начинает пробивать покупки.

— Не знаю насчёт принципов. Слыхал, может, про такие. А вот что у меня точно есть — это здоровый страх перед Адом.

Либби ставит на прилавок две холодные бутылки Pepsi и несколько шоколадных батончиков.

Кассир говорит:

— Мой папаша закурился насмерть, ещё в те времена, когда реклама расписывала, сколько пользы табак приносит здоровью.

Потом — Либби:

— Ты только не начинай эту гадость, юная леди.

— Мне кажется, люди курят от скуки. А мне скучно не бывает. Я всё время читаю, гимнастикой занимаюсь, топорики метаю.

Прежде чем кассир успевает отреагировать на топорики, звенят колокольчики у двери. Новый покупатель. Нет, двое. Один белый, примерно пять футов десять, с густыми светлыми волосами; второй чёрный, около шести футов двух, с бритой головой. Но в единственном смысле, который сейчас важен, они одинаковы — такие же, как Зенон и Райс. Они стоят сразу за дверью и смотрят на Кэти с Либби, безо всякого выражения, как древние сущности, созданные ещё до человека для жатвы душ; как будто они уже всё видели, всё делали и теперь просто исполняют порученную работу — без страсти, но с отточенным чувством нюансов узаконенного убийства. Инаковость этого дня, и мира, который с ним наступил, тоже воплощена в этих людях.

Кэти прикидывает варианты — их мало, и все скверные. Она кладёт деньги на прилавок за покупки и ведёт себя так, будто вошли не какие-то особенные люди, а просто двое новых покупателей, будто одного этого упрямства хватит, чтобы так и было.

Старик за кассой, явно знакомый с теми, кому не даёт покоя скудное содержимое кассового ящика, перестаёт пробивать снеки. Голос у него уже не тот простецкий, каким он говорил прежде, а холодный, властный — такой мог бы заставить призадуматься людей с дурными намерениями, если бы они ещё не были уверены в своём плане.

— Если вы, джентльмены, от той компании, что всё настаивает продать мне систему видеобезопасности получше, так меня моя вполне устраивает. И тем, как она в реальном времени всё в облако грузит, я доволен как пудингом.

Он улыбается Кэти.

— Извините, если вас это смутит, мэм, но вас пишут для потомков с той самой минуты, как вы вошли. Девятнадцать долларов в месяц стоит — и каждого цента стоит.

Ей навсегда запомнится печаль в его глазах — даже когда он дарит ей вежливую улыбку.

Младший из двоих говорит:

— Вот это да, в реальном времени в облако. Никогда о таком сервисе не слышал.

Старший говорит:

— Я слышал, но не думал, что в такой задрипанной дыре у чёрта на куличках всё будет настолько на уровне.

— И всего девятнадцать долларов в месяц, — добавляет младший.

Его напарник говорит:

— Только вот какая у него после месяца труда и нервов прибыль остаётся? Подозреваю, ровно эти девятнадцать долларов и оставались.

Младший, по-видимому, понимает, что за прилавком лежит оружие и что старик уже почти закончил свои расчёты, решая, пора ли до него тянуться, — потому что он засовывает руку под спортивный пиджак, достаёт пистолет и стреляет дважды. Второй выстрел уходит мимо цели и вообще лишний; первый оказывается особенно удачным попаданием в голову — пуля входит через левый глаз. Старик падает с табурета на пол, следом за обломками затылка и месивом мозгов, будто он никогда и не был настоящим, а был лишь идеей человека, — а именно таков он и был для этих тварей, что посмеялись над ним и прикончили его.

Когда старик валится назад с табурета, Кэти смотрит на Либби и видит, что девочка стоит неподвижно, с закрытыми глазами: она поняла, что сейчас будет, и решила не смотреть. В этом нет никакой трусости, тем более для четырнадцатилетней девочки; это всего лишь психологическая самозащита, необходимая в мире нынешних времён, где те, кто собирается тебя убить, сначала предпочитают сломать тебя эмоционально и душевно, чтобы в полной мере ощутить свою власть, и лишь потом отнять жизнь. Когда эхо второго выстрела затихает в проходах с едой и напитками, Либби открывает глаза и встречается взглядом с Кэти. Ни одна из них не вскрикнула ни от страха, ни от ужаса — и это что-то да значит, это говорит о какой-то неистовой вере, в которой есть сила, когда она нужна. Как ни нелепа надежда при таких обстоятельствах, Кэти чувствует, что стоит на пороге внезапного прозрения.

Старший из двух агентов задвигает засов на входной двери, дёргает за свисающий шнур и опускает штору на стекло. Ткань полупрозрачная, и ранний дневной свет проявляет на ней слово «ЗАКРЫТО», но с этой стороны оно видно наоборот, как в зеркале. Это всего лишь обратная тень слова, но перевёрнутые буквы будто обладают заклинательной силой надписи на надгробии, предупреждающей живых держаться подальше.

Младший подходит к прилавку, и Кэти отступает от него, становясь рядом с Либби. Большим и указательным пальцами он брезгливо перебирает орехи, вяленое мясо и шоколадки.

— На такой диете, девочки, вы разжиреете, как свиньи.

Ни Кэти, ни Либби не отвечают.

Пока второй агент уходит вглубь магазина проверить закрытую дверь, убийца говорит:

— Это не те припасы, которыми запасаются перед дальней дорогой. Скажем, до самой Мексики.

Он почти улыбается, хотя показывает много белых, идеально ровных зубов, по которым ясно: на этой работе у него отличный стоматологический пакет.

— Так куда вы бежали?

Кэти пожимает плечами.

— Я это не перевожу. Мне нужны слова. Где, по-твоему, вы вообще могли бы быть в безопасности?

— Мы ещё не решили.

— А когда собирались решить?

— Может, никогда.

— Вы бежите просто ради того, чтобы бежать?

— Мы влипли. Ничего не остаётся, кроме как бежать, пока не найдём, где залечь.

— Влипли? Ты так это называешь?

Кэти молчит, но Либби говорит:

— Вы не должны были его убивать.

— Ты его убила, малышка, просто тем, что вошла сюда. Нельзя, чтобы он потом трепался, будто твою подружку и тебя взяли под стражу. Нам нужно, чтобы вы, девочки, просто исчезли.

— Могли бы подождать нас снаружи, — говорит Либби.

— Слишком людно. А тут идеально. Возьмём деньги из кассы — будет обычный налёт. Если видео грузится в облако, мы его сотрём.

Из подсобки возвращается второй агент.

— Там ничего, кроме кабинета Санта-Клауса.

Убийца говорит:

— Думаешь, этот тупой хрен был похож на Санту?

— Больше, чем ты, — отвечает напарник и берёт с прилавка шоколадный батончик.

— Пока ты мотался на Северный полюс, эта сука сказала мне, что они, мол, влипли.

Сдирая обёртку с батончика, агент говорит:

— Милая, ты уже не «влипла». Ты уже в корзинке по дороге в ад.

Снова одарив Кэти своей недоулыбкой, убийца спрашивает:

— Кого ты знаешь такого, кто готов вас принять?

— Никого.

— Значит, просто собирались ехать, пока не найдёте обрыв, и сигануть с него, как в «Тельме и Луизе»? Я должен в это поверить?

— Я такого не говорила.

— Не говорила?

— Нет.

Убийца косится на напарника.

— Разве она не это сказала?

— Ну, почти этими словами, — соглашается старший.

Они ведут себя совсем не так, как Кэти ожидала. Слишком непринуждённо. Слишком уверенно.

— Наши люди ждут, чтобы допросить вас обеих, — говорит ей убийца. — У них много вопросов.

— Часы вопросов, дни вопросов, — добавляет его напарник с набитым ртом.

Убийца говорит:

— Но твои друзья, куда бы вы ни ехали, — нам надо знать, что это за хреновы люди.

Старший говорит:

— И к ним у нас тоже есть вопросы. Например, что ты им наговорила про Рингрок.

— Можешь себе представить, — говорит убийца, — нам срочно надо с ними поговорить. Мы с моим приятелем тут ребята честолюбивые. Хотим все лавры себе. Хотим сдать наверх весь комплект целиком, а не отдать заслугу какому-нибудь жирному кабинетному летуну в Вашингтоне.

— Нет никого, кто нас примет, — настаивает Кэти, и за этой ложью следует правда. — Мы никому ничего не рассказывали.

Убийца всё это время держал пистолет опущенным вдоль ноги. Порой кажется, будто он вот-вот уберёт его в кобуру.

— Тогда, может, разденем эту девчонку догола, поставим на колени и научим кое-чему новому, что можно делать ртом. Долго ты сможешь на это смотреть, прежде чем скажешь нам то, что мы хотим знать?

Кэти вспоминает, как после завтрака, когда они в спешке уезжали от «У Глэди», несмотря на своё лицо на телевизионном экране, её вдруг охватило странное убеждение, будто у неё есть какое-то ещё не явное преимущество, какая-то сила, которая в критический момент доведёт их до Кентукки. Вот он, критический момент, и она начинает понимать, какой именно информации не хватает этим людям — и почему поэтому они ведут себя так безрассудно и самоуверенно.

— Она ребёнок, — говорит Кэти. — Что с вами не так?

Убийца смотрит на напарника с притворным смущением.

— Что не так с нами?

— Она хочет полный список? — спрашивает старший.

Убийца хмурится на Кэти.

— Хочешь полный список?

— Да ладно, — говорит старший. — У нас на это времени нет. Это ж часа на два.

Оружие в арсенале Кэти на Лестнице Иакова, по совету Ави, было куплено с чёрного рынка. Никто не знал, что оно у неё есть, пока Зенон и Райс не вторглись в её жизнь. Зенон и Райс мертвы, и в среду, во время всех тех событий, у них едва ли был повод сообщать кому-либо, что она вооружена. Если на уличных камерах и есть запись, где они несут оружие после высадки на материке — когда переправились туда на лодке с Лестницы Иакова, — её, возможно, ещё не нашли. А может, качество там такое — ночь, проливной дождь, туман, — что запись просто бесполезна.

— И потом, — говорит старший, — в четырнадцать лет это уже никакой не ребёнок. Кто сейчас вообще считает четырнадцать лет детством?

— По мне, — говорит убийца, — в наши дни и двенадцать — уже не ребёнок. Может, десять.

— Некоторые и в десять, — говорит напарник, — но не все.

Агенты развлекаются этой своей больной игрой, потому что не потрудились обыскать Range Rover, стоящий у колонок, где спрятаны AR-15 и дробовик. Из-за её прошлого они видят в ней запуганную женщину, которая после убийства семьи струсила и спряталась на отдалённом острове. Они не знают всей истории о том, что произошло в доме нонны Джаны, и даже не знают, что она с Либби там была. Для них она просто человек, который знает слишком много о том, что случилось на Рингроке, и бежит и от ужаса этого события, и от смертельных последствий свидетельства о том, что должно быть любой ценой замято; они уверены, что её легко запугать. И в своей спеси они не способны вообразить, что у такой рохли, как она, может быть пистолет в поясной кобуре под курткой.

— Не трогайте девочку, — умоляет она, стараясь придать голосу нужную ноту отчаяния. — Я скажу, куда мы едем, кто должен нас принять, спрятать. Я всё скажу. Только не трогайте её. Пожалуйста, не трогайте её.

Теперь убийца улыбается уже по-настоящему и показывает эту улыбку напарнику.

— Ну надо же, Том, а дама-то, оказывается, добропорядочная гражданка, хочет поступить как надо. Гордость берёт, правда? Настоящая американка.

Сердце Кэти колотится так, будто вот-вот разорвёт грудную клетку, а к горлу поднимается горький ком, придавая голосу подлинную тревогу и удушливый страх.

— Это друзья моего мужа. Они ничего не знают о Рингроке. Нет причины на них давить. Поговорите с ними — сами увидите.

Это не то же самое, что застрелить Зенона, который уже был дитя Молоха, когда она навела на него оружие. Эти двое — люди, худшей породы, но всё же люди. Перейти этот мост — значит перейти и бездну, а обратной дороги не будет.

— Адрес у меня здесь, — говорит она.

Она лезет в наружный карман куртки, потом в другой, изображая растерянность.

— Куда же он делся?

Она тянется левой рукой поперёк корпуса, будто к внутреннему карману куртки, — видит, как в глазах убийцы вспыхивает подозрение, — выхватывает пистолет, берёт его двумя руками и в упор всаживает в него две экспансивные пули в грудь. Он падает так быстро, что пистолет выпадает у него из руки ещё до того, как он успевает хотя бы рефлекторно выстрелить. Старший, Том, как раз запихнул в рот последний кусок батончика и держит руки пустыми, но тут же рвётся к кобуре; лицо у него перекошено такой яростью, что кажется, будто его человечность — такая же маска, как у репликантов Молоха. Он тянется за оружием вместо того, чтобы поднять руки и попытаться выманить у неё милосердие. Кэти казнит его — именно так она должна это понимать: он, нераскаявшийся враг свободы и жизни; она — воплощение справедливости.

В воздухе густо пахнет порохом и кровью, в ушах звенит. Кэти поворачивается к Либби.

В глазах девочки блестят не пролившиеся слёзы.

— Мне так жаль, что тебе пришлось…

— Мне тоже, милая. Но не жаль, что я это сделала.

Она убирает пистолет в кобуру, забирает с прилавка бутылки с газировкой и упаковки вяленого мяса и отдаёт Либби, оставляя шоколадки.

— Если у старика была машина, она, наверное, стоит сзади.

Они бегут через магазин в кабинет. На стене у задней двери закреплён перфорированный щиток. Среди висящих на нём ключей — связка от старой машины, выпущенной в Детройте ещё задолго до того, как кто-то вообще придумал электронные ключи.

За магазином стоит бело-песочный Ford LTD Country Squire. Универсал так любовно содержали, что он выглядит как экспонат автомобильного музея, который бережно хранили с того самого дня, как он впервые появился в салоне в семидесятых.

Протягивая ключи Либби, Кэти говорит:

— Открой заднюю дверь. Я подгоню Range Rover.

Когда Кэти объезжает угол здания, Майкл Дж. уже у окна багажного отсека Range Rover. В пятидесяти ярдах к северу от магазина, на обочине, словно брошенный, стоит тёмный седан — наверняка машина агентов.

Она загоняет внедорожник за здание и ставит рядом с универсалом, вне видимости с шоссе. Они с девочкой быстро перетаскивают длинноствольное оружие, вещи для маскировки, чемоданы и сумку с погребальными урнами с заднего сиденья Range Rover на заднее сиденье Ford.

К этому времени Майкл Дж., уже опытный путешественник, ловко спрыгивает с одной машины и запрыгивает в другую. В универсале его пространство больше, чем во внедорожнике, и он изучает его, принюхивается — зачарованный десятилетиями тонких запахов, скопившихся здесь и почти неуловимых для человеческого носа.

Когда они выезжают обратно к шоссе, Кэти видит, что стрелка бензобака упёрлась в отметку «полный». Даже на этой большой красавице с её прожорливостью они должны пройти оставшиеся двести шестьдесят миль без остановки.

Вместе с Либби они перебирают все варианты того, как их план может пойти наперекосяк, не потому что после событий в придорожном магазине ими овладел мрак, а потому что внимательность к рискам может дать преимущество в решающую минуту. Ави всегда говорил: если назвать дьявола по имени, ты его не призовёшь; а вот если делать вид, будто дьявола нет, этот самый горделивый из демонов непременно явится, чтобы над тобой посмеяться.

На двери магазина было указано фермерское расписание работы: с 4:00 утра до 6:00 вечера. Старик не мог тянуть свою скромную лавку в одиночку все четырнадцать часов. Хотя бы один сотрудник должен был закрывать часть смены. Логично предположить, что хозяин в его возрасте выбрал бы более короткий отрезок — с полудня до шести, оставив восьмичасовое утро работнику. Они приехали в половине первого, а значит, хозяин мог оставаться там один до закрытия. Если только после обеда не приходит ещё один работник — раскладывать товар и убирать помещение. Если только у хозяина нет жены — теперь уже вдовы, — которая иногда наведывается к нему на работу. Если, если, если. Пока тела не найдены, универсал не засвечен. Но если их остановят за нарушение правил или они попадут в аварию, им конец.

Мёртвые агенты, которые — каким бы умением или удачей — нашли Range Rover, явно не вызвали подмогу и даже не доложили о своей находке. Кэти вспоминает слова убийцы: Мы с моим приятелем тут ребята честолюбивые. Хотим все лавры себе. Хотим сдать наверх весь комплект целиком, а не отдать заслугу какому-нибудь жирному кабинетному летуну в Вашингтоне. Скорее всего, ни ISA, ни другие власти ещё не знают, что беглянки больше не в Range Rover. Пока агенты не выйдут на связь по расписанию — если вообще обязаны выходить. Пока помощник шерифа не заинтересуется брошенным седаном с правительственными номерами в пятидесяти ярдах к северу от магазина. Пока туда не придёт сотрудник на смену. Или пока вдова не сможет дозвониться до мужа. Пока, пока, пока.

Час за часом, тревога за тревогой, они наконец добираются до Кентукки, сходят с плато Пенниройал и въезжают в регион Блюграсс с его холмами, сочными лугами и огромными дубами. В семи милях от места назначения Кэти останавливается у обочины и звонит Спенсеру и Мэрион с одноразового телефона. Он отвечает, но ещё до конца разговора Кэти успевает поговорить и с Мэрион. После убийств в кафе-мороженом и до своей смерти Ави связывался с ними на случай, если Кэти когда-нибудь понадобится убежище — даже если это поставит под удар тех, кто его даст. Она хочет, чтобы они поняли: она едет на машине, от которой потом придётся избавиться так, чтобы её нельзя было отследить; с ней четырнадцатилетняя девочка, за которой охотится коррумпированная ISA и которую хотят навсегда заставить замолчать; а её саму ищут не только из-за того, что она знает о сыне сенатора, но и потому, что история острова Рингрок — самая большая ложь века, и она могла бы сказать правду, если бы решилась. На всё это Спенсер отвечает:

— Поезжай к нам сразу, без задержки. Как только утром увидели твоё лицо по телевизору, сразу застелили гостевую кровать, а Мэрион испекла свой фирменный торт «пина колада». Мы знали, что мы первые в списке безопасных гавань у Ави, и только молились, чтоб ты добралась сюда целой. Скажи девочке, мы сейчас пойдём и ей постель приготовим, и ещё одно место за столом поставим. Если вдруг она не любит «пина коладу», у нас ещё шоколадный торт есть. И пекановый пирог.

Кэти выключает одноразовый телефон, включает передачу и выруливает обратно на двухполосное шоссе.

Либби говорит:

— Мы забыли сказать им про Майкла Дж.

— С ним они тоже будут в порядке. Подозреваю, они были бы в порядке, даже если бы это был тигр.

Здесь вокруг — сотни конных ферм, земли, размеченные милями дощатых заборов, выкрашенных в белый или чёрный, или стенами из местного известняка. Весенне-зелёные пастбища Блюграсса уходят в медно-золотую дымку позднего дня; когда-то здесь паслись бизоны, а теперь живут великолепные чистокровные скакуны. Некоторые из здешних лошадей выиграют Дерби, Прикнесс-Стейкс, Пимлико Спешл. Редчайшие поразят всех, взяв Тройную корону, и станут легендами мира скачек, потому что это место, где достижения ценятся выше власти, где Природу и её созданий ещё не согнали с их высокого места в порядке творения. Дубы, рано покрывшиеся листвой, смыкаются над дорогой, и тени густеют, пока Кэти резко сбрасывает скорость и показывает вправо, где жеребец и две кобылы стоят у белого забора под прорехой в дубовых ветвях, сквозь которую на них льётся медный свет. Глаза у них мудрые и печальные, и они смотрят на дорогу так, будто воздают дань чьему-то присутствию, видимому только им, — три торжественных стража откровения, ещё не явленного миру, где истина угасла и ждёт, когда её пламя вспыхнет вновь.

На этих ста шестидесяти акрах стоят амбар, три конюшни и четыре дома. Изящный усадебный дом в кентуккийском стиле — белый, с чёрными ставнями и чёрной отделкой, опоясанный глубокой верандой с колоннами, в тени огромных ив. Два дома управляющих удалены от главного дома и представляют собой его уменьшенные, выдержанные в том же стиле версии. Бунгало стоит ещё дальше, сложенное из известняка, с видом на озеро; когда-то в нём жила мать Мэрион, Жанетт, теперь уже покойная. Спенсер и Мэрион занимают главный дом. Их сын Трэвис и его жена Лора живут в одном из домов управляющих с четырьмя детьми. Их сын Джеймс, бывший морской пехотинец, живёт во втором доме управляющих, и, несмотря на протез левой ноги, заменивший ту, что ампутировали выше колена, с лошадьми он управляется не хуже Трэвиса и работает с такой же одержимостью. На пригорке за конюшнями, под дубом, в могиле, за которой тщательно ухаживают, неподалёку от флага, реющего от рассвета до заката, лежит Джек, которого Ави привёз сюда с другого конца света, навсегда вернув домой с войны.

Кэти, которую теперь зовут Нора, и Либби, ставшая Ребеккой, живут в бунгало над озером. Волосы Норы, прежде всегда каштановые и длинные, теперь пепельно-русые и подстрижены в приятную растрёпанную стрижку. Волосы Ребекки, прежде короткие и светлые, теперь длиннее и по-прежнему светлые. Их легенда такова: когда Джек служил в Сан-Диего, Нора была его возлюбленной, а Ребекка — его дочь, о существовании которой он так и не успел узнать. Долгое время Нора не знала, что Джек погиб: её ввели в заблуждение, и она думала, что он просто решил к ней не возвращаться. Когда годы спустя она узнала правду, она связалась с его родителями. И вот, ко всеобщей радости, её приняли в семью. История что надо — отточенная за несколькими ужинами и бокалами кентуккийского бурбона.

Документы на эти новые личности выдержат любую степень проверки. После того как Кэти и Либби слегка изменили внешность, Спенсер слетал в Вегас с их фотографиями и отпечатками пальцев. За неделю, за пятьдесят тысяч долларов из денег Кэти, мастер-фальсификатор создал им прошлое, которое теперь существует не только в бумажных свидетельствах о рождении и других документах, но и в компьютерах государственных архивов — в их базах данных эти записи встроены так же, как любые законные.

На ферме «Бригандин» часто звенят детские крики и смех, и днём здесь всегда лошади — множество великолепных лошадей, которых растят, на которых ездят верхом, которых любят. Есть скачки, на которые ездят, есть скакуны и жокеи, за которых болеют, есть победы, которые празднуют, и поражения, на которых учатся. Есть праздники и поводы для праздников, а значит — затейливые украшения, церковь и долгие семейные ужины по воскресеньям. Есть собаки — те, что больше привязаны к людям, и те, что больше привязаны к своим лошадям; многие чистокровные скакуны в обществе собак заметно спокойнее.

А ещё у Норы есть живопись. Её стилем по-прежнему остаётся гиперреализм, хотя даже самый проницательный галерист или критик уже не свяжет её работы с полотнами некогда восходящей звезды по имени Кэти какая-то-там, исчезнувшей со сцены. Теперь она пишет уже не затем, чтобы найти в предмете его что и почему, а только затем, чтобы передать его что с глубиной, недоступной ей прежде. Раньше она писала только творения человеческих рук — здания, мосты, башни, натюрморты из расставленных предметов, — теперь же пишет только животных: собак, кошек, лошадей, кроликов и многих-многих лис, в том числе одного особенного. В этих портретах такая сила, что люди подолгу стоят перед ними в молчании, а некоторые уходят со слезами, не в силах объяснить почему. Хотя Нора и сама не может внятно объяснить, что именно имеет в виду, она стремится писать полную красоту вещи — красоту внутреннюю, не только ту, что видит глаз, — ибо именно в красоте природы зашифровано для нас почему всего сущего, если только мы сумеем его разгадать.

Проходит год, и за это время её привязанность к семье крепнет день ото дня, и в первый день новой весны Джеймс приглашает её на свидание. Как можно мягче, чтобы этот добрый человек не подумал, будто причина отказа — его протез, Нора отказывается, ссылаясь на то, что она верная вдова, сердце которой частью обращено в пепел и погребено в трёх бронзовых урнах. Ребекка, не менее решительная, чем та девочка, что когда-то научилась метать топорики как лесоруб, убеждает Нору пересмотреть решение; она говорит, что глубокая красота есть не только во всех животных, но и в тех людях, которые не выбрали тьму, и что в Джеймсе она тоже есть. В первый день следующей весны на ферме «Бригандин» играют свадьбу, на которую семья выезжает целой процессией на лошадях, украшенных гирляндами. Нора, Ребекка и Майкл Дж. переезжают из известнякового бунгало во второй дом управляющих, и девочка, у которой в четырнадцать лет родители были родителями только по названию, теперь получает мать и отца.

Иногда по ночам, когда небо ясно и звёзды сияют, как бакены в бесконечном море, Нора гуляет по ферме только с Майклом Дж. и тихо говорит ему о вещах, которые кажутся слишком претенциозными для разговора с кем-либо ещё: о добре и зле, о том, почему существует второе, о потере, о любви, которую не умаляет даже смерть. Он остаётся для неё загадкой — внимательный слушатель, который в ответ лишь иногда коротко ворчит или разок тявкнет. Нора думает о нём как о посреднике между ней и неким присутствием, которое, возможно, сокрыто в тайном основании этого мира и откуда исходит красота, которую она пытается писать. Она не удивится, если однажды ночью, во время такой прогулки, лис заговорит с ней долго и обстоятельно, как в сказке или басне, и откроет тайну тайн. В конце концов, ей доводилось переживать и более странные вещи.

В эту ночь, среди многого другого, Нора говорит ему, что когда-то думала о доме на Лестнице Иакова как о доме на краю света, на краю её мира, где она однажды умрёт в одиночестве.

— А теперь я здесь, в новом доме, и счастливее, чем могла себе представить тогда. Никакого конца света нет, Майкл, потому что в каждом конце есть новое начало. Тот дом стал этим домом, и так всё и идёт, жизнь в жизнь. Но ты это и так знаешь, правда? Хотела бы я знать, что это значит, если это вообще что-нибудь значит.

Лис идёт рядом с ней в молчании, полном знания, и дубы безмолвны в безветренной лунной ночи, и сверчки не высекают ни звука, и из всей этой тишины она выносит один урок: знание, которого она жаждет, придёт к ней не словами, а через её дальнейшее изучение красоты и поиск её глубочайшего источника.