Девять футов в длину, четыре в ширину, четыре в высоту, весом далеко за тысячу фунтов — ящик был штукой мерзкой; и не только потому, что это был неудобный груз, способный серьёзно покалечить тех, кому пришлось бы его перемещать, но ещё и потому, что, ну… от него исходило то, что Дули Пиблз называл «странными флюидами», а его приятель Роско Мозли — «дурным моджо».

Дули и Роско работали в компании «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки». В один душный октябрьский день они приехали к складу полковника в Бока-Ратоне, штат Флорида, на грузовом фургоне, в кузове которого стоял вилочный погрузчик с длинными вилами, рассчитанный на четыре тысячи фунтов.

Стая красноголовых попугаев деловито клевала орехи, которые полковник рассыпал для них по асфальту. Когда грузовик подкатил ближе, птицы взметнулись в небо — словно подброшенный, сверкающий всеми цветами кафтан Иосифа.

Полковник Талмидж Клеркенуэлл выглядел старше самой Флориды. Его льняной костюм-тройка сиял белизной, как и волосы, усы и эспаньолка. Не будь он худым как жердь и не стой так прямо, будто по отвесу, его легко можно было бы принять за легендарного основателя сети ресторанов KFC.

Ящик, как и полковник, ждал их на бетонной площадке перед складом. Роско Мозли с первого взгляда возненавидел эту штуку и окрестил её «Зверем».

Полковник Клеркенуэлл был любезен — настолько приветлив, настолько непринуждён, что казалось, будто он прожил жизнь, любя и будучи любимым, в долгой ровной череде дней. Но при этом в нём было что-то загадочное. Ничто не подсказывало, что может храниться на этом складе. На вопросы о помещении и о грузе полковник отвечал с такой изящной уклончивостью, что почти слышалось, будто он всё же ответил.

В накладной значилось, что заказчик отправляет книги некоему Бенджамину Кэтспо по адресу в Калифорнии, и это не укладывалось в голове. Не то чтобы в Калифорнии не читали книг. Наверное, читали. Или когда-то читали. Но тысяча фунтов книг была бы упакована в несколько меньших, куда более удобных для переноски контейнеров.

Полковник щедро заплатил за то, чтобы его груз забрали по предварительной договорённости, а не в ходе обычного маршрута Дули и Роско. Ящик следовало доставить напрямую к грузовому реактивному самолёту, который как раз загружался в Майами. Однако полковник отказался доплачивать за страховку сверх той, что предусматривал стандартный договор: два доллара за фунт. Дули обязан был предложить расширенное покрытие, но Клеркенуэлл только улыбнулся и сказал:

— О, да это всего лишь несколько сотен старых книг. Ценность у них сугубо сентиментальная.

Хотя Дули обычно начинал относиться к людям теплее лишь после того, как успевал их узнать, полковник понравился ему уже через минуту после знакомства. Лжецов Дули не выносил: он вырос в семье таких людей, которые жили обманом и с такой же готовностью обирали родственников, как и кого угодно постороннего. Он был уверен, что полковник врёт насчёт книг, но в Клеркенуэлле было что-то такое, что подсказывало: он никогда не лжёт о действительно важном — ни ради выгоды, ни чтобы кому-то навредить.

Дули не понимал, что это за качество, не мог его определить — по крайней мере тогда, когда серое небо нависало всё ниже, дождь вот-вот должен был хлынуть, а ящик надо было подцепить погрузчиком и загнать в кузов. Это было интуитивное ощущение, почти экстрасенсорное.

Когда ящик уже стоял в кузове и они ехали в аэропорт — Дули за рулём, — Роско Мозли сказал:

— Книги, ага, как же. Скорее нас записали в подельники к какому-нибудь преступлению.

— Пособники, — поправил Дули Пиблз. — Но полковник не преступник. Просто, может, чудаковат.

— Откуда ты знаешь? — потребовал Роско и тут же сам себе ответил. — Никак ты знать не можешь.

Он был громилой с добрым сердцем и быстрым умом, в котором, к сожалению, фантазия и реальность переплетались так же туго, как дреды. Его яркое воображение тяготело к эффектному и мрачному.

— А если у нас в ящике кокаин?

— Так наркотики не возят, — сказал Дули.

— Тогда что, если там труп?

— Труп весом в тысячу фунтов? — хмыкнул Дули.

— Там может быть четыре-пять мертвяков.

— Полковник не серийный убийца.

— Любой может оказаться кем угодно. Я, например, — ты бы и не догадался.

— Ещё как догадался бы, — уверил его Дули.

— И как бы ты догадался?

— Ты бы мне всё рассказал. Снова и снова. Во всех подробностях. Ты не умеешь хранить секреты.

Полковник протянул каждому из них по маленькому белому конверту. Роско покрутил свой между большим и указательным пальцами.

— Что-то мне это не нравится.

— Это чаевые, — сказал Дули. Мало кто давал чаевые грузчикам, как бы ни прошибал их пот, но иногда такое всё-таки случалось. — Если тебе вдруг деньги разонравились, отдай мне.

— Если это чаевые, — сказал Роско, — почему он просто не сложил по купюре каждому из нас?

— Он старой закалки. Деликатный. Со вкусом.

Роско разорвал конверт и вытащил две стодолларовые купюры.

— Дважды чёрт побери! Я знал — это к беде.

— Двести баксов — это, по-твоему, беда?

— Десятка — ну ладно, даже двадцатка — ещё куда ни шло. А это дерьмо значит, что он покупает наши души.

— Моя душа стоит куда дороже, — сказал Дули.

Роско, человек суеверный до мозга костей, смял купюры в кулаке и торжественно объявил:

— Надо найти церковь, бросить это в ящик для бедных, очиститься от этого.

В аэропорту реактивный самолёт «Мэйвезер» принимал груз. Роско работал погрузчиком, а Дули приводил в порядок бумаги вместе с ребятами, которые должны были принять ящик, как следует закрепить его на борту и проследить, чтобы всё было оформлено по правилам.

Когда он вложил бумаги — с адресом получателя — в пластиковый пакет, прикреплённый к ящику, Дули притворно передёрнулся, словно его ударило током, и, театральным шёпотом, боязливо объявил:

— Оно живое!

— Козёл, — сказал Роско.

Забавно, что когда Дули провёл ладонью по клапану пакета, прижимая его, чтобы запечатать, через него прошла странная дрожь — настолько странная, что притворный озноб стал настоящим, ледяным. Всё быстро прошло. Он не понял, что означала эта минутка, и выбросил её из головы.

Позже он позвонил жене, Сесилии, рассказать про двести долларов.

— Сегодня не готовь. Закажи что хочешь — себе и девчонкам, пусть Grubhub привезёт.

По дороге домой он заехал в Baskin-Robbins и купил мороженый торт.

Дули по натуре был семейным человеком — и вовсе не тем безмозглым идиотом, каких показывают по телевизору. Он любил — обожал — Сесилию и двух их дочерей-подростков. Не было на свете места, где ему хотелось бы быть больше, чем дома. За ужином они делились новостями дня, а потом переедали мороженого торта, играя в «500 рамми».

Он был так доволен своей простой, незамысловатой жизнью, что ему всегда снились приятные сны. Но в ту ночь полковник в белом костюме пришёл к нему во сне, выходя из ослепительной, бурлящей круговерти сотен пикирующих попугаев; его сопровождали десяток фламинго, не взлетевших с земли, а на правом плече у него сидел белый какаду. Это было совсем не похоже ни на один сон, который Дули доводилось видеть прежде. В этом сне он наконец понял, какое именно качество было у Талмиджа Клеркенуэлла — то, что он чувствовал раньше, но не мог назвать, и из-за чего был так уверен: старик никогда не лжёт о действительно важном, никогда — ни ради выгоды, ни чтобы кому-то навредить. Это качество было добротой, глубокой благожелательностью, которую он распространял не только на всех мужчин, женщин и детей, но и на животных. Вокруг, среди ярких фламинго, стоявших в благоговейной неподвижности, полковник заговорил — только голос исходил от какаду на его плече. Он попросил Дули забыть, что ящик был хоть чем-то необычен; помнить его как самый обычный ящик. Забыть холодок, который он ощутил, когда запечатывал конверт с накладной. Забыть имя получателя — Бенджамина Кэтспо. Забыть адрес, куда отправили ящик. И Дули забыл. Пока грузовой реактивный самолёт летел сквозь ночь, держа курс на запад, высоко над землёй, Дули в своей постели стирал из памяти всё — но только то, что его попросили удалить.

Какаду умолк, и голос зазвучал уже из самого полковника, когда он сказал:

— Но меня помни, Дули Пиблз. Помни меня, если когда-нибудь мир зайдёт так далеко, что уже не будет видно, как сделать его снова правильным.

Потом какаду слетел с его плеча, и фламинго поднялись в воздух, закружившись и уносясь прочь вместе с попугаями, которые парили по краю пейзажа из сновидения. У старика распахнулись крылья — и он тоже улетел. Дули подумал, что и сам может летать; попробовал — но это был не тот сон.

Бенни Кэтспо было двадцать три, когда он решил, что вовсе не параноик — что, по правде говоря, кто-то действительно пытается его достать. Он не думал, что кто-то намерен убить его. Способов «достать» человека, не выстрелив ему в голову, хватало. Бывали банды, которые иногда просто отрезали тебе ноги и уши; другим достаточно было плеснуть кислотой в лицо; а третьи кастрировали — и оставляли фотографию твоего хозяйства, чтобы ты на старости лет мог разглядывать её и ностальгировать о том, что могло бы быть. Соединённые Штаты распахнулись перед самым разным международным бандитизмом; мафия больше не была единственной игрой в городе. Отморозки нового разлива гордились своей нарочитой эффектностью и тем, что они не менее жестоки психологически, чем физически. И Бенни не верил, будто кто-то хочет добиться, чтобы его упекли в психушку; он был не Ингрид Бергман, которую Шарль Бойе методично сводит с ума. Но одно он знал наверняка: кто-то пытается ему помешать.

Помешать: препятствовать, срывать, расстраивать, ставить в тупик.

Три года он работал лицензированным агентом по недвижимости у Хэнсона «Хэнди» Дюрока, основателя «Сёрфсайд — недвижимость» — одного из самых успешных агентств в округе Ориндж, штат Калифорния. Базировалось «Сёрфсайд» в Ньюпорт-Бич, но объявления вела по всему округу; специализировалась на домах с видом на океан или с собственным причалом в легендарной яхтенной гавани, а также делала ставку на поместья в самых престижных закрытых посёлках, где у ворот дежурит охрана. Хотя Бенни вышел из ничего и на своей шкуре узнал, что такое разочарования, он мечтал по-крупному и работал как проклятый. В пятёрку лучших агентов «Сёрфсайд» он пока не входил, но рассчитывал подняться в этот почётный круг через два-три года.

«Сёрфсайд» располагалось в милом пляжном двухэтажном домике, бело-жёлтом, на шоссе Пасифик-Кост в Корона-дель-Мар — районе, который давным-давно присоединили к Ньюпорт-Бич. По ту сторону переулка за их офисом пустырь был бесценным активом в этом местечке, где парковка — вечная боль. В тёплое октябрьское утро вторника Бенни втиснул свой Ford Explorer среди сверкающих машин коллег: целая флотилия Mercedes и столько Tesla, что хватило бы обрушить энергосистему.

Он вошёл через чёрный ход — туда нужен был ключ, потому что даже в этом богатом сообществе водились одурманенные наркотиками бродяги, которые считали незапертую дверь со стороны переулка приглашением зайти, устроиться на ночлег… или помочиться. До того как Хэнди Дюрок распорядился держать дверь запертой, к ним как-то заглянул боевик MS-13 по имени Сантьяго — с выбритой головой и вторым лицом, вытатуированным на затылке, — в поисках повара, с которым у него были счёты. Повар работал в модном ресторанчике через две двери к югу от офиса агентства. Боевик так взбесился из-за своей ошибки, что решил для самоуспокоения избить рукояткой пистолета и пристрелить кого-нибудь из «Сёрфсайд» — кого угодно, ему было всё равно, — лишь бы убедиться, что он не теряет хватку. Он выбрал Тину Финестру, второго номера фирмы, весившую сто десять фунтов. Это была его вторая ошибка. У Тины за плечами было двенадцать лет занятий боевыми искусствами. И характер. Она твёрдо решила, что никакой бандюган из Сальвадора не сорвёт ей серию показов, назначенных для клиента, который мог позволить себе дом в районе тридцати миллионов долларов. Тина сломала Сантьяго нос, вырвала у него пистолет, заодно вывихнув ему два пальца, и впечатала его головой в стену. Он рухнул на пол, оглушённый, распластавшись на спине, а Тина навалилась сверху и стала снова и снова молотить его по паху рукояткой пистолета, пока он не отключился. Тина успела к первому показу вовремя, а когда полиция привела в чувство бесчувственного Сантьяго, он рыдал, как ребёнок, которого он теперь, скорее всего, уже никогда не сможет зачать.

В это октябрьское утро, когда Бенни Кэтспо вошёл со стороны переулка и запер дверь за собой, первым, кого он увидел, была Тина Финестра. Её светлая грива выглядела так, будто личный парикмахер, живущий у неё дома, перед выходом микроменеджил каждый волосок. Наколотая ботоксом, с подкачанными губами, гладкая после лазера, без единого изъяна, она в тридцать два могла сойти за двадцатилетнюю — даже если ты не щуришься. Она была одета так, словно вот-вот начнётся съёмка легкомысленного кабельного шоу под названием «Риэлторы для звёзд», но при этом излучала деловую хватку и уверенность делового гения, который вдобавок ещё и ниндзя-ассасин. Иногда Бенни находил её желанной, но она пугала его настолько, что он ни разу всерьёз не подумал пригласить её на свидание. Ему казалось, что любовники у неё живут примерно столько же, сколько самец богомола рядом с самкой.

Она наградила его такой тёплой улыбкой, что он сразу понял: он вляпался во что-то неприятное, когда она сказала:

— Хэнди хочет видеть тебя у себя в кабинете.

Это был второй вторник месяца — день, который всегда начинался со сбора агентов в конференц-зале на втором этаже для того, что Хэнди называл «обзором грязи». Под словом «грязь» он имел в виду недвижимость — объекты на рынке или вот-вот готовые выйти на рынок. Он знал наизусть каждое объявление, выставленное другими фирмами, чей срок истекал без сделки, и обсуждал, как лучше уговорить продавцов перейти в «Сёрфсайд». Среди прочего — идеальную цену для каждого нового объекта и то, как именно нужно снижать цену для «слепых, безвкусных индеек» — домов, которые никого не интересовали, потому что не имели вида и были творениями архитекторов, куда лучше подходивших для проектирования тюрем и писсуаров.

Дверь в кабинет Хэнди стояла открытой, и хотя она ничуть не напоминала врата ада в их привычных изображениях, Бенни какое-то время молча топтался в коридоре, прежде чем осторожно постучать по косяку. Хэнди крикнул:

— Заходи, заходи!

Голос у него был такой приветливый, будто он всегда ждёт кого-то, кто его радует.

— А, это ты, Бенни, — сказал он, всё ещё бодро, но с едва уловимой просадкой — как сказал бы человек, которому нужно сообщить другу, что общего, дорогого им обоим знакомого только что застрелила жена… хотя и не насмерть.

Он подошёл, хлопнул Бенни по плечу, закрыл дверь и сказал:

— Садись, сынок, разгрузи ноги.

И, ведя его к одному из четырёх кресел, расставленных кругом, усадил.

В сорок восемь Хэнди был достаточно взрослым, чтобы годиться Бенни в отцы, но раньше он никогда не называл Бенни «сынком». В промежутке между семнадцатью и двадцатью Хэнсон Дюрок так удачно вложился в недвижимость, что сорвал куш. У него было крупное, мощное тело; но, кроме широченных плеч и увесистой шеи, в нём не было ничего, что говорило бы о прежней жизни — жизни атлета. Сейчас он был в основном тяжёлым и рыхлым. Когда-то он носился по полю как лайнбекер. В конце карьеры он выглядел так, будто проглотил лайнбекера.

Бенни, напротив, был ростом пять футов десять дюймов — с копной непослушных каштановых волос, глазами цвета слабого чая, носом, который напоминал ему Дастина Хоффмана в «Выпускнике», и загаром, выглядевшим бы куда сексуальнее, если бы из-за него его редкая россыпь веснушек не вспыхивала яркими крапинками расплавленной меди. Сравнивая себя с Хэнди Дюроком — на что он отваживался нечасто, — он утешался мыслью, что заметно умнее брокера. Бенни был уверен: главное — ум, и именно он гарантирует ему со временем подъём на вершины, хотя, если он задумывался о чём угодно в современной Америке — от бизнеса до политики, от искусства до науки, — ему приходилось признать: блеск, филигрань и фокусы почти всегда берут верх над содержанием. Однако он верил, что это торжество эффектности и фальши — состояние преходящее, всего лишь краткий сбой в благородной траектории этой великой страны, которая веками, по большей части, вознаграждала достоинства и упорный труд.

В кабинете Хэнди не было письменного стола. Помимо кресел и приставных столиков, при необходимости в круг можно было придвинуть два прямых стула. На одной стене висели классические доски для сёрфинга, подсвеченные музейным светом — словно это были полотна Дэвида Хокни. Центральным объектом комнаты была модель McLaren Speedtail — в половину натуральной величины, проработанная до мельчайших деталей и безупречно расписанная, — установленная на глянцевом белом постаменте размером с двуспальную кровать. Помимо прочих машин, Хэнди владел Mercedes-Benz SLS AMG, Porsche 911 Turbo S Cabriolet, Bentley Mulsanne, Shelby GT500CR 1967 года и Corvette Grand Sport. Его мечтой было иметь настоящий Speedtail — он стоил около двух с половиной миллионов долларов, — но пока он мог позволить себе лишь эту модель, которую заказал у художника. Он был помешан на машинах.

Бенни было бы неловко держать у себя в кабинете модель в половину натуральной величины того, чего он хотел больше всего на свете — будь то McLaren Speedtail или актриса Райли Кио. Такая демонстративность показалась бы ему позой и дешёвым хвастовством. Но Хэнди был выше подобных сомнений: масштабная модель McLaren Speedtail стояла на собственном постаменте, словно произведение искусства.

Когда они уселись в кресла — Хэнди сел сразу слева от Бенни, — брокер сказал:

— Сынок, я верю, что у тебя впереди блестящее будущее, по-настоящему ошеломительное. И мы оба знаем, что ты этого заслуживаешь. Ты умница. Ты стараешься. Ты честный. Люди доверяют тебе. Это редкость. Так что когда я говорю о твоём будущем, я говорю не как льстец. Я говорю потому, что так оно и будет. Вопрос лишь в том, каким путём.

У Бенни ощущение неприятностей созрело до уверенности: сейчас его жизнь перевернут вверх дном. Он сказал:

— Ну… э-э…

Хэнди широким жестом указал на стену напротив стойки с досками для сёрфинга — там висела коллекция фотографий в рамках: он сам рядом со звёздами бейсбола, легендами баскетбола, иконами американского футбола, знаменитыми актёрами, рэперами, рокерами, богами гольфа и ухмыляющимися политиками, которые умудрялись уходить от ответственности за коррупцию исторических масштабов. Все они пользовались услугами «Сёрфсайд — недвижимость» в многомиллионных сделках.

— У меня столько великих друзей. Я связан со всеми. Вплетён в силовую структуру — и наверху, и внизу, и внутри, там, куда все снаружи мечтают попасть.

Он начал эту речь с улыбкой и говорил с лёгкой напевностью. Но затем нахмурился, и в голосе появилась тьма.

— Я не люблю, когда на меня давят. Я не люблю, когда мне говорят, что делать.

Бенни старался никогда не раскачивать пресловутую лодку, потому что, по его опыту, лодку и без того штормило достаточно часто.

— Я бы никогда не стал говорить вам, что делать, — заверил он брокера.

— Дело вот в чём, Бенни, — сказал Хэнди. И уставился в залитый солнцем день за окном второго этажа — и замолчал.

Прошло, может быть, с полминуты, прежде чем Бенни спросил:

— В чём именно?

Хэнди нахмурился; в лице проступила злость. Он завалился в кресле набок и сказал:

— Я — большая рыба. Может, я и не кит, но я — большая белая акула. Разве я не большая белая акула?

— По меньшей мере, — ответил Бенни. — По меньшей мере — большая белая.

Хэнди скривился, словно хотел сплюнуть, но не сплюнул.

Он трижды ударил кулаком по подлокотнику.

— Беда в том, что я никогда не стану Моби Диком.

Бенни услышал, как говорит:

— Ну, может, это и неплохо… а то будут на вас охотиться с гарпунами и всё такое.

Снова переведя взгляд на синеву неба за окном, Хэнди Дюрок опять замолчал. Лицо его застыло в философской гримасе — а может, точно так же он выглядел на вышке спасателя, когда высматривал в океане тонущего. Потом он встряхнулся.

— То, что я не Моби Дик, — это не намёк на мой шланг.

— Я понял.

— В этом смысле у меня всё более чем в порядке.

— Разумеется, — сказал Бенни и кивнул, соглашаясь.

— Дело вот в чём: когда-нибудь я смогу владеть дюжиной McLaren Speedtail — и наверняка чувствовал бы себя китом. Но, чёрт возьми, китом я от этого не стану. На свете уже есть люди, которые могут купить сотню McLaren и сотню домов к ним в придачу — и всё равно у них на счету останется куда больше денег, чем у меня будет когда-либо. Они — как океан, понимаешь, а я никогда не буду больше, чем пловец, которого некому спасти, если он начнёт тонуть. И знаешь почему, Кэтспо?

Бенни подумал секунду — не потому, что верил, будто сможет ответить (он даже не до конца понял вопрос), а потому, что заметил: от «сынка» Хэнди перешёл к «Бенни», а теперь вот к «Кэтспо», и это казалось опасной траекторией. Он вляпался во что-то, не понимая почему, и ему нужно было осторожнее подбирать слова.

Он сказал:

— Нет. Почему?

— Потому что деньги — это власть, и куча больных людей любит власть ещё больше — куда больше, — чем любит деньги.

— Понимаю, — сказал Бенни, хотя не понимал.

Хэнди подался вперёд и вправо, протянул руку и сжал Бенни колено так, словно заявлял на него права.

— В этом мире не так много того, чему можно доверять, Кэтспо. Но есть одна, чёрт возьми, вещь, на которую можно ставить хоть банк.

— Какая? — спросил Бенни.

— Мне плевать на власть над другими. Я только про деньги. Дай мне гору денег — и всё, чего я хочу: деньги и всякую крутую хрень, которую на них можно купить. У меня голова на месте.

Решив, что безопасно сказать «у вас так и есть», Бенни сказал. Потом добавил:

— Я всегда так о вас говорил.

Хотя не говорил — до этой минуты. Он не подлизывался. Он просто был растерян и встревожен и говорил то, что, как ему казалось, поможет убрать руку с его колена.

Вместо этого Хэнди ещё сильнее сжал колено и сказал:

— Я рад, что мы друг друга понимаем.

Бенни посмотрел в эти глаза — синее синего — и подумал сказать, что смысл разговора от него ускользает.

И тут Хэнди отпустил колено, широко улыбнулся, облегчённо выдохнул и сказал:

— Ты — ас, Кэтспо. Я рад, что ты понимаешь: всё это от меня не зависит. Так намного проще. На ежемесячный обзор грязи тебе, конечно, ходить больше не нужно. Просто освободи стол, сдай ключ от двери — и ты свободен. Тина Финестра подхватит все твои показы, что назначены. И, разумеется, ты по-прежнему получишь свои комиссионные по всем объектам, которые привёл, — когда они продадутся и сделка закроется.

Хэнди Дюрок вскочил на ноги так, словно завершение этого дела сняло с него огромный груз и зарядило энергией на весь день.

Бенни не то чтобы осознанно поднялся с кресла — его как будто вытянуло вверх восходящим потоком, который создал более высокий, более массивный и куда более богатый Дюрок.

— То есть я уволен?

Хэнди, словно найдя вопрос забавным, коротко, хрипловато хохотнул.

— Нет, нет, нет. Как я могу тебя уволить? Ты независимый лицензированный агент. Наше соглашение с «Сёрфсайд» — договор по желанию сторон. Любой из нас может прекратить его в любой момент — как мы оба только что и сделали.

Бенни растерянно сказал:

— Я не знал, что я его прекращал.

Хэнди ответил растерянности недоумением:

— А? Но мы же только что… наша маленькая беседа… мы же друг друга поняли.

— Я ничего из этого не понял, — сказал Бенни.

— Я не кит, я акула, — напомнил ему Хэнди. — Помнишь, я говорил: некоторые любят власть больше, чем деньги? Что мне плевать на власть? Что всё, чего я хочу, — это деньги?

— Ну да… но какое это имеет отношение ко мне?

Хэнди стоял с приоткрытым ртом. Выглядел он так, будто мог бы выдать банку колы, если бы Бенни насыпал достаточно четвертаков ему в ухо. Он моргнул, моргнул, нашёл слова и сказал:

— Ты злишься. Я надеялся, что до некрасивого не дойдёт.

— Я не злюсь, — заверил его Бенни.

Это было правдой. Бенни никогда не злился. Ни на людей. Ни на компьютеры, которые зависали. Ни на всплывающие тостеры, из которых ничего не выскакивало. Если люди были злыми или тупыми, он просто их избегал. Если тостер предавал его доверие, он больше никогда не покупал ничего у компании, которая его произвела. Он считал, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ярость — да и просто на раздражение; он понимал, что в эпоху, когда, казалось, большинство населения злится по такому количеству поводов, что перечисление заняло бы список длиннее письма жадного ребёнка Санта-Клаусу, он выглядит исключением. Да что там: сама идея Санта-Клауса приводила некоторых в бешенство настолько, что магазинные святые Николасы стали встречаться реже, чем раньше, и были уязвимы для нападений.

— Ты злишься, — настаивал Хэнди.

— Нет. Я просто хочу понять. Что я сделал? Что случилось? Что не так? Мы можем это как-то уладить?

Лицо Хэнди Дюрока было натянуто тревогой — Бенни никогда не видел его таким. Брокер бросал взгляды на телефон на столике возле одного из кресел, на закрытую дверь, на одно окно, на другое — будто собирался позвать охрану или сбежать, вышибив стекло и бросившись на улицу внизу. Наконец он сказал:

— Ты ничего не сделал. Ничего не случилось. Ничего не не так. Нечего улаживать.

Он вздрогнул и провёл ладонью по внезапно влажному лицу.

— Теперь ты меня засудишь, да?

Бенни в недоумении сказал:

— Я не собираюсь вас судить. Это договор по желанию сторон, как вы сказали. У меня нет причин вас судить.

— Люди постоянно судятся без всякой причины.

— Ну, я — нет. Я просто хочу понять. Разве мы плохо работали вместе?

Хэнди подошёл к одному окну и несколько секунд смотрел через улицу, потом перешёл к другому — и простоял там дольше. Когда он повернулся к Бенни, он отступил в сторону от стекла, будто увидел снайпера с винтовкой на крыше.

— Я думаю, ты хороший парень.

— Ну… спасибо. Я тоже так думаю. Я стараюсь.

— Ты трудолюбивый агент.

— Для меня это путь вверх — чтобы хоть что-то иметь, хоть кем-то быть.

Хэнди был не только брокером — он был первоклассным продавцом. Он мог бы продать страховку жизни мертвецам. Бенни ожидал купить любое объяснение, которое даст Хэнди, — но ему нужно было услышать его.

Хэнди развёл руки, ладони вверх, будто показывая, что у него ничего нет, и сказал:

— Я просто не могу помочь тебе понять. Как я могу, если сам этого не понимаю?

— Вы должны понимать больше меня, — надавил Бенни.

— Я знаю больше тебя, но не понимаю ни черта.

— Тогда скажите, что вы знаете. Может, для меня это сложится.

— Не могу.

— Почему?

Хэнди подошёл к большой модели McLaren Speedtail. Провёл ладонью по её гладким обводам. С любовью.

Бенни ждал.

— Сынок…

Они снова вернулись к «сынку», но Бенни это не успокоило. В конце концов, его родной отец не был ни хорошим мужем, ни образцовым, вдумчивым родителем.

— Сынок, я не кит.

— Но вы большая белая.

— Большая белая, которая не хочет, чтобы её свели до малька, — сказал он очень печально. И испуганно. — Я желаю тебе всего хорошего. Но это всё, что я могу. Пожелать тебе всего хорошего. Освободи своё место, сдай ключ — и живи себе дальше.

Хэнди всегда выглядел моложе своих лет. Теперь он казался старше. И, похоже, даже не таким высоким. Сжавшимся — не только в росте.

Бенни сказал:

— Что бы это ни было… мне жаль.

Хэнди Дюрок, не отрывая взгляда от Speedtail, сказал:

— Ты тут ни при чём.

Бенни сказал:

— Я хочу сказать… это не вы. И мне жаль, что по какой бы причине вас заставили стать тем, чем вы не являетесь. Это ужасно.

Хэнди не ответил. Бенни вышел из кабинета. Он собрал свои вещи со стола. Он сдал ключ.

(То, что до сих пор произошло с Бенни, несправедливо и печально. Мы все пережили в жизни слишком много несправедливости и печали; подвергать себя ещё одной порции того же в историях вроде этой может быть целительным, но может быть риск открыть новые психологические раны. Поэтому знайте: хотя дальше несправедливостей будет ещё немало, Бенни слишком добрый и слишком мягкого нрава, чтобы это его сломало. Печали станет меньше по мере того, как будут разворачиваться главы, хотя некоторые события потребуют носового платка. И будьте готовы к шокирующим поворотам, которые перевернут всё, что вы думали, будто знаете о природе мира, а также — к нескольким минутам почти невыносимого ужаса).

Так Бенни Кэтспо вышел из кабинета Хэнди Дюрока, собрал вещи со стола, сдал ключ и подумал: В некоторые дни и вставать-то с постели не стоит. И всё же он был рад, что встал, принял душ и побрился — словно у него есть работа, куда нужно идти, — потому что теперь он мог встретиться с Толстяком Бобом в «У Папы Медведя» и съесть завтрак, от которого можно сойти с ума.

Роберт Джерико, пятидесяти девяти лет, ничуть не обижался, когда его называли толстяком; наоборот — настаивал на этом. На его визитке было напечатано: РОБЕРТ «ТОЛСТЯК БОБ» ДЖЕРИКО. При росте шесть футов два дюйма он весил триста десять фунтов — но не был рыхлым. Плоть у него была удивительно твёрдой. Он сравнивал её по плотности с ветчиной, что, по его словам, вполне уместно, учитывая, как ему нравилось быть в центре внимания. Раз в три года он делал КТ артерий — проверить, не пора ли начинать ходить в церковь, — но, несмотря на то что ел всё, что доктор строго-настрого запрещал, никаких бляшек у него не находили. Пульс в покое — шестьдесят, давление — 120/70. Его отец, Толстяк Джим Джерико, всю взрослую жизнь весил за триста фунтов и дожил до девяноста семи — пока его не застрелил ревнивый муж. Толстяк Боб считал, что унаследовал хорошие гены, и переживёт отца, если будет вести более осмотрительную любовную жизнь.

Когда Бенни Кэтспо в 8:48 пришёл в «У Папы Медведя», Толстяк Боб уже устроился в своей любимой кабинке у окна, откуда открывался вид на Ньюпортскую гавань, и наслаждался кофейником кофе и двойной порцией тостов с корицей, листая меню и решая, что взять на завтрак. Боб был красивым мужчиной — с густыми волосами цвета серого пластика ранних «Глоков» и глазами глубокого медно-рыжего оттенка, как у некоторых марок полнооболочечных патронов. Татуировка у него была всего одна — на подушечках указательного пальца правой руки: слово BANG, чтобы подчеркнуть смысл, когда он складывал из этого пальца и большого пистолет и наводил его на кого-нибудь. По-настоящему он стрелял всего в шестерых и убил двоих — в каждом случае по делу; зато пальцами он куда чаще выражал своё предпочтение смертельного вмешательства, когда ему приходилось иметь дело с теми, кого он называл «извивающимися паразитами общества».

Когда Бенни скользнул в кабинку напротив друга, Толстяк Боб сказал:

— Я знаю парня, который может что-то сделать с твоими волосами.

— Это копна, — сказал Бенни.

— Только потому, что ты не умеешь с ней обращаться.

— Не хочу выглядеть лощёным.

— Тут опасаться нечего.

— Мне кажется, эти волосы делают меня обычным парнем — не таким, который охотится за выгодой. Клиенты больше мне доверяют из-за волос. Думают: я не хищник.

— Если тебе нужна такая иллюзия, — сказал Толстяк Боб, — поцелуй её в губы и будь счастлив.

— Со мной мой вид, кажется, сработал, — сказал Бенни. — Ты купил первый же дом, который я тебе показал, и даже не захотел торговаться с продавцом.

— Цена была честная. Я купил не потому, что доверился твоим волосам.

Подошла официантка с хвостиком, чтобы принять заказ, и Толстяк Боб, как человек, который бывает здесь каждый день, представил её как Харпер. На ней были розовые кроссовки, лимонно-жёлтая юбка и небесно-голубая блузка. Крошечные розовые поросята на ожерелье стояли на задних лапках, будто танцевали у неё на горле. Глаза у Харпер были нормального синего цвета — не того электрического, что дают усиливающие оттенок линзы, — и косметикой она не пользовалась. Деловитая, может быть чуть застенчивая, но с бодрой живостью, Харпер казалась девушкой, с которой у Бенни мог бы быть шанс — если, конечно, ей вообще интересны мужчины.

Впрочем, сейчас у него, разумеется, были отношения с Джилл Свифт, и вместе они, казалось, и правда куда-то хорошо двигались. Поэтому, чтобы не мучиться попытками сказать Харпер что-то обаятельное, он просто заказал сырный омлет, бекон и картофель по-домашнему. И пиво — впервые в жизни на завтрак. Мимозы ему не нравились, а вино так рано гарантировало изжогу. В нынешнем настроении, если бы он взялся за что-нибудь настолько крепкое, как водка, то вскоре оказался бы на третьем мартини, и его пришлось бы везти домой на Uber. Поэтому он сказал:

— Corona. Бутылочку Corona, пожалуйста.

Толстяк Боб заказал курицу с вафлями, а потом — стопку черничных панкейков, плюс клубнику со сливками, и сказал Бенни:

— Ну и что, Джилл променяла тебя на русского олигарха с миллиардом долларов и одной бровью?

Бенни вздрогнул.

— Зачем ты такое говоришь?

— Пиво. И вообще: через местную недвижимость сейчас отмывают новую волну российских денег. К тому же я никогда не понимал вас двоих. Она — нож для стейка, а ты — десертная ложка.

— Меня ещё никогда не сравнивали со столовыми приборами. И ты несправедлив к Джилл.

— Тогда если Джилл тебя ещё не ткнула вилкой — что не так?

Харпер принесла Corona и запотевший бокал. Когда она ушла, Бенни сказал:

— Я… ухожу.

— От чего? От рассудка?

— Из «Сёрфсайд — недвижимости».

— Уходишь. В декрет, что ли?

Стараясь не осушить Corona залпом и слишком смущённый, чтобы поднять глаза, Бенни смотрел на гавань, пока объяснял.

Под ясным небом по искрящейся воде величаво скользили белые яхты и меньшие прогулочные суда, чайки исполняли в воздухе балеты, а эскадрильи пеликанов без усилий держались на тёплых восходящих потоках. Казалось, окно показывает кусочек мира лучше того тёмного и непонятного, в котором Бенни оказался теперь.

— Значит, меня не то чтобы уволили, — подытожил он, — но меня как-то… того, и я не знаю почему.

Как раз в этот момент Харпер подошла с вафлями для детектива и тарелкой для Бенни, и Толстяк Боб сказал ей:

— Что бы ты сделала с его волосами?

Харпер нахмурилась в недоумении.

— С его волосами? А зачем мне что-то делать с его волосами?

— Я их тебе не предлагаю, дорогая, — сказал Толстяк Боб. — Я имею в виду: если бы ты была стилистом.

— Мне нравятся его волосы, — сказала она. — Он выглядит таким… естественным.

— Вот именно, — сказал Бенни, расправляя салфетку на коленях.

Наклонив голову и ещё раз оценив его шевелюру, Харпер сказала Бенни:

— Может, тебе просто расчёсываться. И всё.

— Я расчёсываюсь. Я расчёсываюсь десять, двадцать раз в день.

— А… — Харпер подняла пустую бутылку Corona. — Ещё одну?

— Если я хочу сохранить рассудок — да.

— И бокал принесу новый, холодный, тоже.

— Ты ангел, — сказал Бенни и тут же, из политкорректности, поспешно добавил. — Если, конечно, тебя не обижает, что я называю тебя ангелом.

Даже при всей своей миловидности её лицо стало лучше, когда она улыбнулась.

— Меня и похуже называли.

Харпер ушла за пивом, а Толстяк Боб сказал:

— Я разберусь с этой ситуацией.

— Хэнди Дюрок? Тут не в чем разбираться. Что бы за этим ни стояло, он не говорит.

Толстяк Боб взялся за нож и вилку, приступая к курице с вафлями с таким выражением, будто с неприязнью разделывал что-то куда более страшное.

— Тебе он не говорит — мне скажет.

Двадцать семь лет Роберт Джерико, бывший детектив отдела убийств Лос-Анджелеса, работал частным сыщиком и держал штат из восьми человек. Он отказывался брать заказы на сбор компромата для бракоразводных дел — которые называл «дерби взаимно гарантированного уничтожения», — отказывался от работы по розыску должников и беглецов и от просьб помочь кому-либо оформить опеку над родственником через суд. Он работал на юристов по коллективным искам, страховые компании и банки. Но специализировался на состоятельных людях, ни в чём незаконном не замешанных, которые сталкивались с угрозами любого рода и не доверяли властям: они предпочитали собирать доказательства против агрессоров частным образом, а не рисковать, впуская в свою жизнь политизированные полицейские структуры или коррумпированных людей из системы правосудия — и тем самым дать шанс какому-нибудь идеологическому фанатику со значком в один миг превратить настоящую жертву в ложно обвиняемого преступника. Толстяк Боб процветал.

— Это не такая уж проблема, — сказал Бенни. — Я подпишусь к другому брокеру. Да и вообще я не могу тебя себе позволить.

— Эй, эй, я не возьму денег с друга в беде. — Толстяк Боб предпочёл обидеться и ткнул обвиняющей вилкой в Бенни; жест выглядел бы внушительнее, если бы на зубцах не торчал кусок курицы и вафли. — К тому же я ещё и pro bono работаю — для людей с инвалидностью.

— Очередной наезд на мои волосы.

— Вовсе нет. Твои волосы — обуза, а не инвалидность. Я про твою доброту.

— С каких пор доброта — это инвалидность?

— С тех пор как её становится всё меньше неделя за неделей — а это почти вся моя жизнь. Твоя проблема в том, что ты добр ко всем — даже к тем, кто плюёт на тебя, вроде Хэнди Дюрока.

— Хэнди на меня не плевал.

Толстяк Боб всё так же подчёркивал слова вилкой.

— Он на тебя плюнул. А потом ещё и помочился на тебя.

— Ему самому было тяжело. Он был весь в сожалениях. — Бенни вздохнул и отпил пива. — И вообще я не такой уж добрый. Я могу быть настоящим ублюдком.

Толстяк Боб расхохотался. Он перестал смеяться ровно настолько, чтобы прожевать и проглотить, а потом снова рассмеялся.

— Если ты собираешься быть добрым даже к тем, кто плюёт на тебя, ты хотя бы должен признавать, какие они свиньи. Иначе ты просто поставишь себя в положение, где они смогут плюнуть на тебя снова.

— Что это у тебя за одержимость плевками?

Толстяк Боб пожал плечами.

— Мир плевунов. Как омлет?

— Хороший. Только…

— Слишком острый соус?

— Нет. Но теперь я всё думаю: а вдруг кто-нибудь на кухне в него плюнул.

В десять вечера, в дождливую майскую ночь, когда Бенни было семь, его отец — Альберт, для некоторых просто Большой Эл, — вернулся домой пьяный и задиристый; в те дни это случалось по меньшей мере два раза в неделю. Отец был учителем и тренером и, хотя ещё молод, успел сменить с полдюжины мест в государственных и частных школах — откуда он либо уходил сам, либо его увольняли, так и не дав закрепиться. Директор, завуч, суперинтендент округа — кто угодно из начальства — неизменно оказывался «мудаком», или «помешанным на контроле», или «тупым, как кирпич дерьма», а Эл получал образование не затем, чтобы им помыкали идиоты. В тот год он устроился в государственную старшую школу, настолько разъеденную ученическим насилием, что его внушительные габариты и склонность бить людей считались едва ли не обязательной квалификацией.

Жили они в съёмном бунгало с двумя спальнями; тараканы там появлялись время от времени и двигались так медленно, что можно было устроить игру: подкрадываться к ним и ловить банкой. В банке они не проявляли никакой свойственной их виду суеты — наоборот, приседали, покорно сжавшись, на день-другой, пока не погибали от нехватки воздуха или по причине неустановленной. Чаще всего, когда таракан попадался на глаза, он уже был мёртв. Мать Бенни, Наоми, считала, что бунгало — да что там, весь квартал — построено на токсичной отсыпке и что каждый прожитый там день отнимает у них два дня жизни. Она не позволяла выбрасывать мёртвых тараканов в мусор или смывать в унитаз; она с сочувствием хоронила их в углу заднего двора.

Наоми работала в магазине винтажной одежды и была убеждённой веганкой, хотя раз в месяц срывалась: покупала коробку шоколадных пончиков Entenmann’s, один отдавала Бенни, а остальные съедала за один присест, запивая квартой цельного молока. Иногда это грехопадение так её мучило, что она час напролёт рыдала. В ту майскую ночь, когда Большой Эл пришёл домой пьяный и в крови, Наоми лежала в их спальне, пережидая мигрень.

Бенни сидел на стуле у кухонного стола и соединял детали LEGO. Бабушка Дора, мать Большого Эла, прислала ему на Рождество большую коробку. На кухне были и телевизор, и радио, но оба молчали. Часто бунгало было набито слишком большим количеством шума, и иногда Бенни нужна была тишина. Он не спал в этот час потому, что жил по собственному расписанию: спал столько, сколько хотел, и не ложился, пока ему не становилось скучно бодрствовать. В школу он пойдёт только в сентябре; да и тогда, возможно, не станет подстраиваться под часы образовательного заведения — мама надеялась учить его дома.

Когда Большой Эл распахнул заднюю дверь с такой силой, что она грохнулась о бок холодильника, Бенни не испугался и даже не вздрогнул. Отец обычно возвращался после тяжёлой пьянки с драмой при себе. На половину лба легла тёмная гематома, из рассечённой губы капала кровь, но и это Бенни не встревожило: такие подробности были почти так же привычны, как грохот двери о холодильник. Отец был завсегдатаем барных драк — стоило только найти другого пьяного, готового поставить кулаки.

— Этот сукин сын получил по заслугам, — объявил Большой Эл, подняв кулак с содранными костяшками и широко ухмыляясь. — Домой поползёт, всю дорогу зубы выплёвывая, а ночь проведёт, блюя в унитаз.

Его противник опроверг это предсказание, шагнув в открытую дверь за спиной Большого Эла и выстрелив ему один раз в спину. Отец Бенни упал ничком на кухонный пол, а Бенни отложил деталь LEGO, которую собирался прищёлкнуть к своей постройке.

Если честно, стрелявший и сам выглядел так, будто ему крепко досталось. Левый глаз заплыл и не открывался. Нос, похоже, съехал набок. Пол-лица было тёмным и опухшим. Стоя у самой двери, он дважды пнул Большого Эла, будто удовлетворившись этим, и затем перевёл внимание на наследника семейного невезения.

— Это что за хрень? — спросил он, указывая на изогнутую конструкцию на столе.

— LEGO, — сказал Бенни.

— Я, мать твою, вижу, что это LEGO, — сказал убийца; вместе со словами изо рта у него летели брызги крови. — Что ты из этого делаешь?

— Лестницу на Луну, — сказал Бенни.

— Лестницу на Луну? — Мысль, похоже, разозлила незнакомца. — На Луну нет никакой лестницы.

— Будет, когда я её сделаю, — сказал Бенни.

Сделав два шага к столу, убийца поднял пистолет так, чтобы мальчик мог заглянуть прямо в ствол.

Бенни не попытался бежать, потому что знал: далеко он не уйдёт. Ему было страшно, но не до ужаса. Он и раньше видел немало насилия. К нему привыкаешь. Ростом он был всего четыре фута, весил, может, фунтов шестьдесят. Когда ты такого размера, тебе остаётся немногое — ждать и смотреть, что будет.

Он поднял взгляд от чёрного жерла ствола и сказал:

— Думаю, на Луне тихо. Мне нравится, когда тихо.

Незнакомец долго смотрел на него, потом опустил пистолет.

— Чёрт… да ты просто какой-то дурачок. Ты даже не вспомнишь, что я здесь был.

Он вернулся в ночь.

Досчитав до десяти, Бенни слез со стула, обошёл стол и посмотрел на отца. С состоянием Большого Эла всё было ясно.

Бенни пошёл в спальню родителей и осторожно приоткрыл дверь. Ручка издала шершавый, царапающий звук. Петли скрипнули. Он переступил порог.

В комнате было почти темно. Горела одна лампа. На абажур накинули полотенце. Мать лежала на спине на растрёпанной постели. Она всегда была растрёпанной.

Когда мигрень накрывала её по-настоящему, казалось, будто она на какое-то время выходила из этого мира. Если она и услышала выстрел, то, скорее всего, решила, что это просто Большой Эл опять хлопнул дверью, после того как распахнул её с размаху.

Наоми тихо застонала. В этом звуке была нетерпеливость — то самое нетерпение, которое означало: она хочет, чтобы Бенни ушёл, и не хочет произносить это словами.

Он сказал только:

— Тебе больше не придётся бояться, что он тебя ударит.

И тихо закрыл дверь.

Складской комплекс компании «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки» при международном аэропорте Лос-Анджелеса был забит сотнями картонных коробок и крепких деревянных ящиков самых разных размеров и форм. Их ставили штабелями на паллеты на колёсах: северная сторона здания была отведена под отправляемые грузы, южная — под поступающие.

Отправление из Бока-Ратона прибыло ночью — самолёт всё ещё разгружали, — и ящик теперь стоял на своей паллете. По необычным размерам и форме контейнера Феликс Доменико решил, что внутри — литая металлическая деталь для какой-нибудь крупной машины, может, арматура или узел, который нельзя было отправить по частям.

Проверив документы в прикреплённом пластиковом пакете, он увидел, что отправитель — не производитель, а получатель — не промышленное предприятие; и тот и другой были частными лицами, а содержимым значились книги. Это вызывало подозрение.

Перед погрузкой во Флориде отправление прогнали через передовую роботизированную систему цифрового обоняния, которая анализировала молекулы, поднимавшиеся из ящика. Никаких наркотиков или взрывчатки обнаружено не было.

Однако груз всё равно мог оказаться чем-нибудь незаконным: чем угодно — от так называемых призрачных стволов, напечатанных на 3D-принтере, до поддельных часов Rolex или слоновых бивней, которые могли провезти во Флориду в предыдущей партии из Африки. Заявленное содержимое — книги — выглядело неправдоподобно: их можно было бы куда дешевле и удобнее отправить меньшими посылками через United Parcel Service.

Как управляющий комплекса, Феликс в некоторых, строго ограниченных случаях имел право осматривать отправления — с этим условием клиенты соглашались, подписывая договор. Он не стал бы вскрывать ящик, если бы предварительный, менее вторгающийся способ проверки не дал повода для тревоги.

Большой склад гудел: поступающие грузы расставляли на паллеты по маршрутам местной доставки, загружали ожидающие грузовики, готовили накладные. Одновременно отправляемые партии уходили к самолётам на перроне, по моторизованным конвейерам поднимались к грузовым люкам. Феликс велел водителю тягача откатить колёсную паллету с бока-ратонским ящиком в дальний угол здания, где он мог бы провести осмотр без помех.

Начал он с фиброскопа — гибкого пучка прозрачных волокон с крошечной линзой объектива на дальнем конце и окуляром на ближнем. Это был промышленный инструмент, похожий на медицинский прибор, которым гастроэнтеролог определяет точное место кровоточащей язвы желудка.

Сначала он встал на паллету рядом с ящиком и аккумуляторной дрелью просверлил в крышке отверстие диаметром в полдюйма. Потом протолкнул объектив и волоконный пучок в отверстие — внутрь.

Он надел на лоб пружинный ободок и подогнал окуляр. Ручной блок управления был размером примерно с пульт от телевизора.

Он добавил света в волокно — ровно столько, чтобы осмотреть груз, — и медленно повёл линзой над гладкой поверхностью, возможно стальной, пытаясь найти какую-нибудь деталь, по которой можно было бы понять, что это за предмет. Если в ящике и были книги, то, значит, их упаковали в серию металлических коробов. Однако… насколько он мог определить, у этого гладкого объекта не было ни секций, ни каких-либо особенностей — кроме закруглённых кромок. Похоже, его изолировали от стенок ящика плотными листами пеноматериала, чтобы он не сдвигался при перевозке.

Фиброскоп потерял питание, и внутренность ящика исчезла из виду. Свет у верхних окон и у распахнутых дверей быстро померк и исчез, словно кто-то погасил солнце.

* * *

Его встревожило ощущение скорости — будто он мчится сквозь темноту к обрыву. Он услышал сирену.

Свет вернулся. Он лежал на спине, пристёгнутый к носилкам в машине скорой помощи. Автоматическая манжета давления охватывала левый бицепс. На указательном пальце был закреплён пульсоксиметр. Справа, на стене, кардиомонитор показывал жизненные показатели.

Фельдшер — парень лет тридцати с небольшим, с выбритой головой и рыжими усами — носил наушник с выносным микрофоном. Он, похоже, диктовал кому-то доклад — возможно, водителю или врачу приёмного покоя в больнице.

— Давление быстро растёт, девяносто на пятьдесят. Пульс снижается: двести… сто девяносто.

Потом он встретился взглядом с Феликсом.

— Эй, пациент только что пришёл в сознание.

Феликсу он сказал:

— Боль в животе?

— Нет, — прохрипел Феликс. В горле пересохло.

— Спина болит? Грудь?

— Нет. Никакой боли. Вообще.

Фельдшер продолжил доклад:

— Давление поднялось до ста на пятьдесят восемь… Погодите… сто четыре на шестьдесят два. Пульс до ста семидесяти. Кислород поднялся до девяноста трёх. Это ещё похоже на разрыв аорты? — Пауза. — Да, мне тоже нет. Давление сто шесть на шестьдесят семь. Пульс сто шестьдесят два.

Он посмотрел на Феликса так, словно на его глазах разворачивалось чудо.

— Всё нормально. Не бойся.

— Я и не боюсь, — сказал Феликс. — Почти. Просто… не понимаю, что происходит.

Водитель выключил сирену. Значит, до больницы уже недалеко.

Сматывая манжету, фельдшер сказал:

— Вы были совсем там, за краем, но возвращаетесь крепко. Нужны обследования. Что случилось, мистер Доменико?

Феликс не помнил, что случилось. Он не знал даже, чем занимался, когда провалился в темноту. Последнее, что он помнил, — как в шесть утра пришёл на работу. Нужно было разгрузить самолёт из Флориды .

— Который час? — спросил он.

Фельдшер взглянул на часы.

— Восемь сорок пять.

Феликс потерял два часа. Он напрягся, пытаясь вспомнить. Ничего. По мере того как показатели приходили в норму, в нём поднимался страх. Но страх — чего?

Когда Бенни вернулся домой после позднего завтрака с Толстяком Бобом Джерико, он загнал свой Ford Explorer в гараж на три машины — два места там пустовали, — прошёл через дом и вышел на крытую заднюю террасу. Он миновал тиковые столы, стулья и шезлонги. Остановился там, где известняковая плитка переходила в газон, и уставился на мерцающий Тихий океан. Дом стоял на высоком холме, к востоку от прибрежного шоссе, в районе под названием Камео-Хайлендс, на южной оконечности Корона-дель-Мар. Море было далеко — не рядом, не живое и бурное, — но всё равно оно было: такое же реальное, как и для людей, которые жили к западу от Тихоокеанского прибрежного шоссе, на низком обрыве над берегом. Дом — 3120 квадратных футов. Участок — всего на три тысячи квадратных футов меньше половины акра, что для этого района считалось простором. Для двадцатитрёхлетнего парня он устроился хорошо — невероятно хорошо. Здоровье, деньги в банке, замечательные друзья, любовь Джилл Свифт, которой он скоро сделает предложение, — и никаких долгов, кроме семизначной ипотеки, которая до сегодняшнего дня его не тревожила.

Он не позволял тревоге съедать себя. Жизнь постоянно подкидывала ему обманную подачу, и он переживал их все. Если бы он переживал из-за каждого кервбола, его давным-давно отправили бы обратно в фарм-клуб. А так он всё ещё выходил на биту и был уверен в своём замахе.

Сейчас его разве что слегка беспокоило одно: с какой стати он вообще наплодил столько бейсбольных сравнений. Большим поклонником игры он не был. Бейсбол он не ненавидел — просто спорт его не интересовал. Казалось, в этой всей чепухе про чейндж-апы, фарм-клуб и выход на биту должно быть что-то значимое — будто у него было ясновидческое предчувствие: фастбол со скоростью девяносто миль в час летит прямо ему в лоб.

Хэнди Дюрок обожал бейсбол. Он был упёртым фанатом «Доджерс». Но Хэнди — со своей уложенной шевелюрой — был прошлым. Хэнди уже нанёс весь ущерб, на какой был способен.

Бенни вернулся в дом. В гостиной он медленно повернулся кругом, разглядывая строгий современный интерьер. L-образный итальянский секционный диван из белого мохера. Кофейный столик свободной формы — из белого кварцита и нержавеющей стали. Минималистские шведские кресла со скошенными спинками производили впечатление, будто вот-вот стартуют по рельсам аттракциона на бешеной скорости. Всё это стояло на бледно-золотистом ковре Tufenkian, который был едва ли более цветным, чем шлифованный известняковый пол.

Если эта сцена говорила о чём-то громче всего, то о том, что это дом, где вы никогда не увидите таракана — ни юркого и шустро шмыгающего, ни вялого от вдыхания промышленных токсинов. А вот могут ли здесь однажды ночью кому-то выстрелить в спину… что ж, такова жизнь: никогда не знаешь.

Зазвонил дверной звонок.

Никого он не ждал, но всё равно открыл, потому что продолжал верить в возможность — а она может позвонить так же легко, как постучать.

Курьер FedEx была, пожалуй, лет тридцати: жилистая, мускулистая, в поло с логотипом компании, в хаки-шортах и кроссовках для бега.

Её звали Умеко — по-японски цветок сливы. Она всегда мчалась от грузовика к его двери, на месте перебирала ногами, пока ждала, и потом рывком уносилась обратно — не потому, что FedEx загонял её жестоким графиком, а потому, что свою работу она отчасти воспринимала как подготовку к марафонам, которые бегала шесть раз в год. Её мать, Кимико, умерла от сердечного приступа в сорок один год, когда дочери было семнадцать; после этого Умеко решила питаться правильно и много двигаться.

Пока Бенни расписывался за коробку среднего размера и пока Умеко бежала на месте, она сказала:

— Это из Бока-Ратона.

— Я никого не знаю в Бока-Ратоне.

— А я знаю, — сказала она. — Несколько лет назад ездила туда к тёте Хоси и дяде Баку. Там очень… пышно. Не тётя Хоси и дядя Бак — они не пьют. Я про Бока-Ратон: там всё очень пышное.

— Ты туда и обратно бегом, что ли? — спросил Бенни, возвращая ей электронный прибор с экраном, на котором он расписался, водя пальцем как ручкой.

Ухмыляясь, она сказала:

— Эй, я бы, может, и попробовала — если бы не Аризона, Нью-Мексико, Техас, Луизиана, Миссисипи и Алабама. Хорошего дня, Бенни.

— Всё ещё может так и получиться, — сказал он, когда Умеко помчалась по дорожке к улице.

Только тогда — уже стоя снаружи, у входной двери, — он посмотрел на накладную и увидел, что отправитель — некий Талмидж Клеркенуэлл.

(И хотя это имя тревожит вас или даже наводит тихий ужас, вы должны помнить: Бенни никогда прежде его не видел и, следовательно, не имеет ни малейшего представления о его роковой сути. Он может даже улыбаться, стоя у двери, очарованный Умеко, в тепле позднего утреннего солнца, ещё не до конца понимая, какие страшные силы выстраиваются против него. Одна вещь общая для всех нас в этой жизни — если мы достаточно мудры, чтобы это понять, — в том, что мы всегда живём под той или иной угрозой и никогда не должны опускать бдительность до конца. Поэтому вы — хотя и не Бенни — можете оказаться в напряжении, даже если глава заканчивается не немедленной опасностью, а всего лишь именем Талмидж Клеркенуэлл).

На объекте компании «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки» при международном аэропорте Лос-Анджелеса Тайлер Луни сходил в туалет и остаток своего пятнадцатиминутного утреннего перерыва просидел на погрузчике в складском помещении, попивая Red Bull и размышляя, не сменить ли ему фамилию.

Он был пианистом и вокалистом ритм-н-блюзовой группы, которая на своих периодических уикендных выступлениях в западном Лос-Анджелесе набивала клубы битком и привлекала внимание нескольких менеджеров из звукозаписывающих компаний. Тайлер тревожился, что группе не пройти до самого верха — чего бы ни значило это до самого верха для его немодной музыки, — если фронтмена зовут Луни.

Поскольку он любил своих родителей — Харлана и Люсинду, — поскольку его отец был гордым и достойным су-шефом в главном ресторане большого отеля, Тайлер не спешил с переменой. Он думал: может, если он возьмёт девичью фамилию матери лишь для сцены, отец — который был безумно влюблён в Люсинду — не почувствует себя униженным. Однако девичья фамилия у неё была Пинкфлауэр. Может, Тайлер Пинкфлауэр — имя наперекор, а значит, крутое — для темнокожего музыканта, насквозь пропитанного блюзом и рок-н-роллом… а может, и нет. Он никак не мог решиться.

Слезая с погрузчика и подходя к ближайшей мусорной бочке, чтобы выбросить пустую банку из-под Red Bull, он тихонько напевал классическую песню Сэма Кука «Wonderful World», мечтая, чтобы голос у него был таким же бархатистым, как у покойного великого соулмена. Напевая, он бросил банку в бочку — и заметил среди мусора выброшенный фиброскоп.

Он знал: эта штука не из дешёвых, — и вытащил её. Фиброскоп, вместе с пружинным ободком на лоб и ручным блоком управления, выглядел вполне исправным.

В ту утреннюю смену только Феликс Доменико мог осматривать отправление с помощью этого прибора. Феликс, пошатываясь, прошёл мимо этой мусорной бочки и рухнул без сознания примерно в шестидесяти футах от неё — на пересечении двух проходов, которые тянулись между высокими палисадами грузов, ожидавших распределения.

Тайлер отнёс фиброскоп диспетчеру Генри Бергеру, который сидел у себя в кабинете. Генри был хорошим парнем, но вечно загнанным. В разгар утреннего всплеска развозных грузовиков его глаза порой будто вылезали из орбит. Почти всегда волосы у него стояли дыбом — он имел привычку нервно проводить по ним рукой. Генри, скорее всего, схлопочет инсульт, не дожив до пятидесяти.

Диспетчер принял фиброскоп и смотрел на него так, будто это был седьмой из семи знаков Апокалипсиса.

— Что Феликс делал этим? Что он осматривал? Значит, он осматривал какую-то отправку. Какую отправку он осматривал?

— Понятия не имею, — ответил Тайлер. — Как там Феликс?

— Мы пока ничего не слышали. Если он выдернул отправление из очереди на развоз, где оно?

— Я откуда знаю, — сказал Тайлер. — Здание-то огромное.

— Это была ночная доставка, которую надо вручить сегодня, или доставка за два дня, за три дня, может, эконом-экспресс?

— Я просто вожу грузы на погрузчике куда скажут, — сказал Тайлер, — и стараюсь не покалечить руки.

— Руки пианиста. Могу пересадить тебя на буксировочную тележку, если так безопаснее.

Тайлер пожал плечами.

— Ничего не безопасно. Мне просто надо, чтобы музыкальная карьера выстрелила — скорее рано, чем поздно. Как тебе имя Тайлер Пинкфлауэр? Для сцены.

Генри провёл рукой по волосам. Он был немного похож на Арта Гарфанкела.

— Господи, не знаю. Не взваливай свою карьеру на мои плечи. Что я понимаю в музыке? Выясни, что Феликс просвечивал.

— Поспрашиваю, — сказал Тайлер.

— И, слушай, когда найдёшь — поосторожнее с ним. Может, это отправление как-то связано с тем, что случилось с Феликсом.

Бенни унёс коробку FedEx на кухню, поставил на остров и подошёл к кофеварке Keurig — сделать одну порцию кофе. Утром он пить пиво не привык; хотя две бутылочки Corona были при хорошей, плотной еде, он всё равно чувствовал себя не в своей тарелке. Может, эта смутная неустойчивость не имела никакого отношения к алкоголю. Может, дело было в том, что он остался без работы. Он достаточно хорошо понимал себя, чтобы знать: в значительной степени он определял себя через работу. И всё же, возможно, порция кофеина могла бы его заякорить.

Пока кофе струйкой стекал из кофеварки в кружку и по комнате расплывался этот утешительный аромат, он оглядывался, пытаясь решить, не слишком ли белая у него кухня. Потолок был «белый яичной скорлупы», шкафы — «глянцево-снежно-белые». Столешницы — белый кварцит с едва заметными золотистыми прожилками. Обеденный столик в уголке для завтраков — выбеленный, почти белый, из платана; вокруг — П-образная банкетка, обтянутая белой кожей. У всего были округлённые кромки. Вся техника и ручки ящиков — нержавейка. Ему нравился стиль, который выглядел не просто современно, а как-то… научно-фантастически.

К прошлому он не испытывал интереса — ни к собственной истории, ни к истории мира. Он был сосредоточен на будущем. Прошлое не было к нему добрым. Он выжил — и душой, и телом, — но ему было нечего вспоминать с ностальгией. К тому же ему нравилось, когда вещи не только были чистыми, но и выглядели чистыми, производили стерильное впечатление. Он предполагал, что от навязчивой одержимости чистотой его отделяют всего два шага, но мог с этим жить. Если иногда кухня выглядела как операционная, то уж лучше так, чем как посудомойня Сатаны.

Он сел на белый табурет у острова, подул на кофе, сделал глоток — и с подозрением уставился на коробку FedEx. День, начавшийся вот так, вряд ли мог принести ему от незнакомца хорошие новости любого рода. Талмидж Клеркенуэлл. Имя звучало так, будто его носил человек с Юга, давно ушедшего — настолько давно, что аллигаторы ещё и Флориду не нашли.

Большим и указательным пальцами он потянул за язычок, и картонная «молния», дёргаясь, распахнулась вдоль торца коробки. Он вынул предмет, бережно укутанный в пузырчатую плёнку.

На вид это была книга в твёрдом переплёте без суперобложки — дюймов восемь высотой и одиннадцать шириной, толщиной в полдюйма. Ни на крышке, ни на корешке не было названия. Открыв её, Бенни обнаружил, что это видеопрезентация — такие иногда используют, чтобы продать дорогой дом. Экран сразу засветился мягкой синевой.

Появилась запись: человек, стоящий один под серебристым водопадом света, среди сошедшейся вокруг темноты. Высокий, старый, хорошо загорелый. Белые волосы, усы и эспаньолка. Белые туфли, белый костюм, белая рубашка, белый галстук-шнурок. Когда он улыбался, зубы казались светящимися. В нём было что-то театральное — будто он мог быть культовым лицом какого-нибудь бренда молока или мороженого; будто он играл ангела в очень старом фильме из тех времён, когда фильмы об ангелах ещё снимали с теплотой.

— Здравствуй, Бенджамин, — сказал старик. — Если твой день оказался таким же выбивающим из колеи, как я подозреваю, не тревожься. Хотя дальше наверняка будет хуже, со временем всё будет хорошо. Гарантий, разумеется, нет. Но очень вероятно — всё будет хорошо. — Он улыбнулся. — Я почти что уверен. Меня зовут Талмидж Клеркенуэлл. Люди зовут меня «полковником», хотя я не полковник и никогда им не был. Думаю, это старомодное почётное обращение однажды дали мне из благодарности — и оно прижилось. Я твой двоюродный дед, по линии твоей бабушки по матери, Козимы Спрингбок, у которой ты когда-то некоторое время жил.

— Она была совсем поехавшая ведьма, — выпалил Бенни экрану.

— Подозреваю, — продолжил Талмидж Клеркенуэлл, — что у тебя о ней нет тёплых воспоминаний. Она была неописуемо мерзким человеком. Через год после свадьбы её первый муж, Норберт Бэнфорд, покончил с собой.

— Козима, наверное, его убила, — сказал Бенни, словно они с полковником действительно разговаривали.

— Она, вероятно, и убила его, — сказал Клеркенуэлл, — но доказать это не удалось. Её второй муж был лучшим человеком из всех, кого я знал, — Бомонт Спрингбок, твой дед по матери. Через два бурных года брака, во время которого была зачата твоя мать, Наоми, Бо погиб в три часа утра: его машина остановилась на железнодорожных путях и её протаранил скорый поезд.

— Козима, наверное, его убила, — сказал Бенни.

Полковник сказал:

— Останки бедного Бо были в таком плачевном состоянии и настолько неразрывно переплелись с искорёженным железом его машины, что коронеру было весьма трудно провести столь тщательную аутопсию, какую он предпочёл бы. Несколько пустых пивных банок и разбитая бутылка Jack Daniel’s, извлечённые из обломков, а также некоторые образцы тканей привели к заключению, что он был глубоко пьян. Решили, что он поставил машину на путях, не осознавая этого, и задремал — а проснулся, возможно, лишь за миг до удара, который его убил. Объяснение казалось маловероятным, если учесть, что Бо всю жизнь воздерживался от алкоголя.

Хотя Бенни думал, что ради самозащиты ему не следует интересоваться прошлым, эта семейная история его зацепила.

Полковник сказал:

— Девичья фамилия Козимы — Клеркенуэлл. Она моя сводная сестра, на три года старше меня, и всё моё детство она меня ужасала. Хотя я никогда не желал ей смерти, я бы улыбался на её похоронах.

— Аминь, — сказал Бенни. С бабушкой он не общался с девяти лет.

— Недавно, — сказал полковник, — мне было дано знать подробности твоего детства и юности.

Слова «мне было дано знать» показались странным оборотом, но Бенни списал это на то, что Клеркенуэлл достаточно стар, чтобы происходить из американской культуры более чинной, чем нынешняя культура «пижама как парадная одежда».

— Я не удивился тому, что, хотя переживания у каждого из нас были свои, наши страдания в первые два десятилетия жизни оказались сопоставимыми. Именно поэтому мне, разумеется, и было ясно указано, что самое ценное из того, чем я владею, теперь должно перейти к тебе. Ты получишь это авиагрузом. Будь уверен: это наследство не требует никакого юридического оформления и не влечёт за собой абсолютно никакой налоговой ответственности.

Полковник поднял правую руку и, чтобы подчеркнуть следующее, ткнул указательным пальцем в камеру:

— И в самом деле: ты должен держать это в тайне от всех! От всех, кроме человека, чьему сердцу ты доверяешь не меньше, чем собственному.

Поражённый внезапной напряжённостью в голосе полковника, Бенни машинально откинулся на табурете — подальше от экрана.

До этого мягкий, добрый голос старика вдруг взревел угрозой:

— ЕСЛИ ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ ХРАНИТЬ ЭТОТ СЕКРЕТ, ТО ТЫ ОБРАТИШЬСЯ В ПЫЛЬ — И ТЕБЯ УНЕСЁТ ВЕТРОМ!

Полковник уже успел заворожить Бенни своей манерой говорить, и Бенни даже осторожно заинтересовался перспективой наследства, но теперь у него всё внутри обвисло: его предполагаемый дядюшка превратился в его сумасшедшего дядюшку.

— ПЫЛЬ ПО ВЕТРУ! ПЫЛЬ ПО ВЕТРУ!

— Полегче, дядюшка Тал.

Полковнику понадобилась минута, чтобы собраться. Он опустил предупреждающий палец и прочистил горло.

— Я не хочу тебя пугать. Прости, если напугал. То, что ты вот-вот получишь, — благословение, которое преобразит твою жизнь. Это чудесная вещь.

Он улыбнулся и кивнул.

— Чудесная вещь. Тебе позвонят из компании «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки», чтобы договориться о доставке. Со временем ты отпразднуешь получение этого великого дара. Возможно, не сразу. Разумеется, не сразу. Но со временем ты будешь вспоминать обо мне с огромной теплотой. Со временем. Если дать достаточно времени.

Полковник улыбнулся и кивнул.

— Ты мне уже дорог, Бенджамин, хотя мы никогда не встречались. Ты страдал так же, как страдал я. И, как и я, ты не позволил боли и горестям тебя испортить. Ты остался добрым, как и я остался добрым. Мне это сообщили из источника, которому нельзя не верить. Я люблю тебя за то, что ты такой добрый, дорогой племянник.

Он кивнул, улыбнулся и прижал руку к груди. А потом — самым добрым, самым ласковым образом — прошептал:

— А теперь, что бы ни случилось, что бы ни произошло… не бойся. Нет причин бояться, хотя может показаться, что они есть. Может показаться — и очень даже. Но их нет. По крайней мере, в моём опыте — нет. Поверь мне.

Видео закончилось. Экран потемнел.

У Бенни Кэтспо вырвался длинный вздох. Он не удивился тому, что ему сообщили о скором фантастическом наследстве — лишь для того, чтобы следом выяснилось: у его благодетеля не хватает трёх колёс до вполне исправного полноприводного ума. Такова жизнь. Во всяком случае — его жизнь.

Авиагрузовая отправка — если она и вправду уже на подходе — наверняка окажется либо ночным горшком, разбитым по дороге, либо купоном на бесплатную порцию картошки фри при покупке «Биг Мака».

Что ж, в любом случае — или в каком угодно другом — это будет забавная история, которую можно будет рассказывать их с Джилл детям и внукам. Бенни надеялся, что у них с Джилл Свифт будет четверо детей — две девочки и два мальчика, — а потом как минимум восемь или десять внуков. Семья, счастливая семья, была для него важнее всего, потому что такого опыта у него ещё не было. Именно возможность содержать большую, благополучную семью и заставляла его работать так усердно.

Хотя у Горди Армстронга был всего один глаз, он водил тягач и двадцать два года проработал в «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки» — без единой производственной травмы и без единого отрицательного замечания в личном деле. Глаз он потерял на одной из ближневосточных войн, которые политики рвались начать — и столь же охотно проигрывали.

Несмотря на инвалидность и на то, что его предали те самые лидеры, которые отправили его воевать, он никогда не жаловался и любил свою страну. Практичный и экономный, Горди решил не ставить в пустую глазницу декоративный глаз: она была навсегда зашита. Он носил повязку — не обычную чёрную, а повязку в виде миниатюрного американского флага.

Время от времени какой-нибудь тип с дурным нравом отпускал гадость про повязку-флаг или вообще про флаг — после чего Горди с удовольствием отметеливал его как следует. Тайлер Луни, который, возможно, скоро станет Тайлером Пинкфлауэром, иногда ел с Горди бургеры и пил с ним в его любимом баре. Дважды Тайлер видел такие мордобои. Его поражало, что будущая жертва всякий раз считала: раз у человека один глаз, значит он почти слепой и его легко уложить, — хотя Горди был ростом шесть футов четыре дюйма и крепок, как железное дерево.

Подняв глаза на Тайлера с сиденья своего электрокара, с тем же неизменно патриотичным выражением, Горди сказал:

— Да, он был на поддоне на колёсиках. Я оттащил его в сторону, чтобы Феликс мог фиброскопом осмотреть зверя. Он запрятан чёрт знает куда, бро. Запрыгивай. Отвезу тебя к нему.

Тягач мог тянуть самый тяжёлый поддон, но у него была и короткая грузовая площадка для лёгких грузов. Сегодня грузом стал Тайлер. Тягач подпрыгивал на неровностях и жалобно выл среди лабиринта грузовых контейнеров, следуя жёлтым линиям, нанесённым на бетонный пол.

В дальнем углу комплекса, за пределами гула и суеты грузчиков, ждал нужный ящик. На крышке лежала маленькая аккумуляторная дрель.

Горди соскочил с водительского сиденья и вместе с Тайлером ступил на поддон рядом с ящиком.

— Бро, может, поосторожней с этим.

— Осторожней? Как это — почему?

— В нём что-то есть.

— Что именно?

Феликс Доменико просверлил в крышке отверстие диаметром в полдюйма. Потом, осмотрев содержимое фиброскопом, заткнул дырку чёрной резиновой пробкой — по протоколу компании.

Тайлер постучал пальцем по заглушке.

— Похоже, Феликса устроило то, что он увидел.

Лицо у Горди застыло в мрачном ожидании; взгляд пробежал по длине ящика и вернулся обратно, и снова — и тогда Горди сказал:

— Феликс уходит, оставляет дрель, выбрасывает фиброскоп в мусор — а потом его хватает удар или ещё что. Ничего тут не сходится.

Поглядев на накладную, видимую через пластиковый конверт, приклеенный к ящику, Тайлер сказал:

— Отправка какому-то парню в Корона-дель-Мар. Этот грузовик уже ушёл. Сегодня это не доставить.

После паузы Горди сказал:

— Я не псих, ясно?

— Может, наполовину. Но в психушку тебе рановато.

— То, что я сейчас скажу, останется между нами.

— Если только я не сделаю из этого хит.

— Это, чёрт побери, правда, чувак. Раньше, когда я тащил этот поддон сюда для Феликса, вдруг начал видеть обоими глазами.

Пока Горди разглядывал ящик, Тайлер разглядывал Горди.

— Может, в коробке телепроповедник — прилетел из Флориды по дешёвке, чтобы исцелять калек и полуслепых.

— Звучит логичнее всего, что мне приходило в голову. Когда это случилось, я подумал: Что это такое? И не стану скрывать — мне стало страшно.

— Возможность видеть обоими глазами тебя напугала?

— Потому что я почувствовал себя узнанным. То есть… что это было — предложение, сделка? Я получаю новый глаз в обмен на что?

Тайлеру пришлось признать: ящик тревожил его ещё до рассказа Горди.

— Ты хочешь сказать, что в этой коробке дьявол — прилетел в Калифорнию, чтобы скупать души?

Горди глубоко вдохнул и выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Не-а, дьявол не настолько туп. Он бы знал, что здесь он уже купил большинство. Чёрт, Тайлер, я просто не понимаю, что об этом думать.

— Может, ты не видел обоими глазами снова, просто показалось — мозг дал сбой. Это длилось всего минуту, да?

Горди кивнул. Он поднял дрель.

— Что бы это ни было, что бы там ни случилось… давай вернём эту штуку в очередь отправки, где ей и место. Хочу, чтобы завтра её здесь не было.

Просмотрев видеосообщение от Талмиджа Клеркенуэлла и размышляя, с какой из крупных риелторских фирм ему теперь больше всего хотелось бы связать своё имя, раз он ушёл из «Сёрфсайд», Бенни вытер все кухонные столешницы, почистил специальным средством дверцы двух холодильников из нержавейки и прошёлся по полу Swiffer. Ничего из этого не требовалось. Его домработница, миссис Шинзел, приходила два полных дня в неделю и работала на совесть. Однако уборка успокаивала Бенни. Это была его медитация. Он был счастлив, когда скрёб и полировал, делая свой сверкающий дом ещё чуточку более сверкающим.

У него не было хобби, чтобы отвлечься от тревог и успокоить нервы. Его жизнь была посвящена работе и Джилл Свифт, её мечте. Сейчас — топ-агент в «Прекрасном доме», — она была полна решимости: к тридцати они с Бенни создадут собственную брокерскую контору и соберут взвод агентов, который возьмёт штурмом рынок элитной недвижимости и будет доминировать на нём десятилетиями. «Все эти слабацкие фирмы, что сейчас держат землю под собой, превратятся в дымящиеся руины, когда мы откроем по ним огонь», — сказала она недавно. Джилл было двадцать шесть; сексуальная, умная, стильная, любящая — но иногда Бенни задавался вопросом, не является ли она реинкарнацией генерала Джорджа Паттона.

Сегодня она была ещё и скрытной. Он не слышал, как она вошла через парадную дверь. У неё был свой ключ — как и у него ключ от её квартиры, — но обычно, входя, она звонила и выкрикивала «C’est moi!» На этот раз она возникла на кухне так, словно перенеслась сюда откуда-то ещё актом подлинной магии.

Она обошла кухонный остров, пока Бенни полировал излив, изогнутый лебединой шеей, у меньшей из двух раковин в острове, и напугала его, сказав:

— Привет, милый.

Он повернулся к ней — и она зажала его лицо в ладонях, словно в тисках, и поцеловала взасос с настойчивостью и на такую глубину, что это было возбуждающе, но немного страшно: будто она суккуб, намеренный языком вылизать из него душу.

Когда Джилл закончила с его ртом, всё ещё удерживая его лицо в своих изящных, но сильных руках, она посмотрела на него с такой нежностью, что у него размякли колени. Её голубые глаза были полны света, как будто она прибегла к новой косметической процедуре, в ходе которой за каждую сетчатку устанавливают крохотную светодиодную лампочку.

— Что… — начал он.

Она шикнула на него.

— Просто дай мне на тебя посмотреть. Мне нужно на тебя посмотреть.

Казалось, она смотрит сквозь его глаза — любуется гладкими извилинами его переднего мозга. Она окинула взглядом ширину его лба, подолгу задержалась на правом ухе, снова посмотрела на лоб и сфокусировалась на левом ухе. Нос, перегородка, губы, челюсть, подбородок, другая челюсть — ни одна черта не была обойдена вниманием, словно она не его возлюбленная, а полагается на программу распознавания лиц, чтобы опознать его. Мягкий вздох отметил завершение осмотра; затем она отпустила его, поцеловала кончик носа, отступила и сказала:

— Я никогда не забуду твоё лицо. Ты забудешь моё?

Самый романтичный ответ, пришедший Бенни в голову, когда он облекал его в слова, звучал не так уж по-кэригрантовски:

— Когда мне будет сто лет и меня разъест деменция, когда я не буду знать, кто я, — я всё равно буду помнить тебя и твоё потрясающее лицо.

— Нам было хорошо вместе, правда? — сказала Джилл.

— Нам невероятно хорошо вместе, — подтвердил он, с опозданием уловив, что она говорит в прошедшем времени.

К тому времени она уже протягивала ему ключ от его дома, которым и открыла дверь. Нежно, с меланхоличным выражением, от которого становилась ещё красивее, она сказала:

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, так что куда лучше тебе забыть меня и улыбнуться, чем помнить меня и грустить.

Бенни смутно узнал эти слова: строка из старого стихотворения, которое она прочла ему однажды в трогательный момент. Когда Джилл Свифт бывала в философском настроении, она часто опиралась на искусно подобранные слова поэтов или авторов песен, чтобы выразить свои самые глубокие прозрения о смысле жизни и человеческом уделе.

— Я не понимаю, — запротестовал он.

— Ты озаряешь мою жизнь, — тихо сказала она.

— А ты озаряешь мою.

— Я полностью тебе предана.

— Ну так…

— У каждой поры есть своя причина, — объяснила она, — и время всякой цели под небом.

— Но я люблю тебя, — сказал он.

— Любовь — самая великолепная вещь на свете, Бенни. Любовь вокруг нас. Она везде, куда бы мы ни пошли. Я всегда буду любить тебя. Но моя жизнь и твоя — это тропы, которые в лесу свернули в разные стороны.

— Лес? Какой лес?

— Лес жизни, милый. Меня это разрывает, Бенни. Господи, правда разрывает. Но лес жизни страшный, и в нём легко заблудиться. Когда один человек идёт по хорошо освещённой тропе, а другой — по тропе во тьму, нет никакого смысла, чтобы оба заблудились и вечно бродили в горестном блуждании.

— Вечно? В горе?

— Береги себя, Бенни.

— Подожди. Если твоя тропа — хорошо освещённая, я пойду по ней. Я буду за тобой. Мы будем на одной тропе.

Светодиоды за её сетчаткой потускнели.

— Это не вариант.

Он достал из кармана связку ключей. На ней было два ключа — от его дома и от её.

— Я не хочу возвращать тебе твой ключ. Для меня это значит всё — иметь твой ключ.

Она улыбнулась.

— Тогда оставь его себе, милый.

— Правда? Я могу оставить?

— Если тебе это настолько важно — конечно. Я уже сменила замки.

Он проводил её из кухни по коридору к парадной двери.

— У меня был… разговор с Хэнсоном «Хэнди» Дюроком. Сегодня утром я ушёл из «Сёрфсайд». Ты знала об этом?

— Как я могла не знать, милый? Все знают. Слух уже разошёлся.

Джилл открыла дверь, вышла наружу и обернулась к нему.

— Не дай ублюдкам тебя сломать, Бенни.

— Ублюдкам? Каким ублюдкам? Кому?

— Не знаю кому. Обычным ублюдкам, наверное. Мир нынче ими полон. Послушайся совета Бобби Макферрина.

— Бобби кого?

Она пропела название хита Макферрина номер один:

— «Don’t Worry, Be Happy».

— Ты только что сказала «вечно бродить в горе». Как я могу быть счастливым, если я на тропе вечного горя?

— Тропа, на которой ты сейчас, была бы горем для меня, Бенни. Может, не для тебя. Какая-то жизнь у тебя будет — просто меньше, чем та, что мы планировали вместе.

— Почему?

— Я правда не знаю почему. Наверное, что-то, что ты сделал кому-то. Я не могу в это вляпаться.

— Я никому ничего не делал. Я не из тех, кто что-то делает кому-то.

— Тогда, может, это то, чего ты не сделал. В любом случае, милый, нет причины, почему ты не можешь прожить хорошую маленькую жизнь и быть счастливым. Большинство людей так и не хватают латунное кольцо, но всё равно могут быть счастливы в своей хорошей маленькой жизни.

— Но я хочу большую жизнь.

Даже жалость, с которой она на него смотрела, не делала её менее красивой в его глазах.

— Мы все этого хотим, милый. Вот почему нам нужно быть осторожными, очень осторожными.

— Я осторожен, — заверил он.

— Очевидно, недостаточно. Может, тебе стоит завести собаку.

— Собаку? Зачем собаку?

— Для компании. Люди могут отодвигать депрессию, если у них есть отличная собака.

— Я не в депрессии, я просто растерян.

Она одарила его выразительным взглядом. Никто не умел так смотреть, как Джилл.

— Подумай о собаке, милый.

С этими словами она отвернулась от него. Подошла к своему сверкающему, цвета полуночной синевы Mercedes на подъездной дорожке. Села за руль. Уехала.

Бенни стоял на пороге и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Он остался один за столом — всего лишь десертная ложечка в неполной и бессмысленной сервировке.

Зазвонил телефон. Уверенный, что это Джилл, что она поняла, какую чудовищную ошибку совершила, что она хочет всё исправить, он взял трубку. Женщина из «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки» хотела узнать, будет ли кто-нибудь дома завтра между девятью и десятью утра, чтобы принять доставку от Талмиджа Клеркенуэлла из Бока-Ратона, Флорида.

— Конечно, — сказал Бенни. — Мне всё равно некуда идти.

(Несмотря на загадочную и тревожащую видеозапись, полученную Бенни от того старика из Флориды, он всё ещё способен допускать мысль, что наследство, которое он вот-вот получит, может оказаться великим благом. Если вы закоренелый циник — или просто кислый человек, — вам может быть досадна его надежда, и вы можете пожелать, чтобы он усвоил тяжёлый, болезненный урок. Вот так история может пойти не туда и поощрить в читателе худшее из человеческого. Будем надеяться, что рассказ не сделает такого поворота, потому что Бенни — один из нас, в конце концов, и желать ему чудовищной боли — всё равно что желать её самим себе… хотя это как раз та самая драматургия, от которой авторы хихикают со злорадным восторгом).

После убийства его отца, Большого Эла, в одну майскую ночь семилетний Бенни переехал жить к своей бабушке по материнской линии, Козиме Спрингбок. Его матери, Наоми, не требовалось времени, чтобы горевать. Она годами мечтала развестись с отцом Бенни, но боялась его буйного нрава. Теперь, когда Большой Эл умер как следствие барной драки, которую сам же и затеял — не с тем человеком, — мигрени Наоми пошли на спад. Школьный округ, где он преподавал и тренировал футбольную команду, был настоящим гадюшником насилия: и ученики, и учителя нередко становились мишенями банд, державших заведение в кулаке; а в качестве льготы по работе полагалась страховка жизни. Пункт о двойной выплате увеличивал сумму, если причиной смерти был несчастный случай или убийство. Получив безналоговую выплату в пятьсот тысяч долларов, Наоми уволилась из магазина винтажной одежды, решила, что она всё-таки не вегетарианка, перестала тревожиться о том, что её углеродный след приведёт к гибели планеты, и заказала серию морских круизов в экзотические порты — так, чтобы больше двух лет оставаться в разъездах, пока в плавании вокруг Южной Америки не встретит того самого, Мистера Идеального.

Итак, бабушка Козима — тогда сорока семи лет. Ростом примерно пять футов восемь дюймов, стройная, с коротко остриженными чернильно-чёрными волосами и глазами, зелёными, как пластик некоторых дискет Memorex высокой плотности, которые в те годы ещё использовались. Она всегда носила облегающее платье в пол или шелковистый вьетнамский комплект — тунику с брюками, называемый ао дай. Козима двигалась так бесшумно и плавно, что маленькому Бенни она напоминала кошку — кроме тех случаев, когда, не замечая его, проходила через плохо освещённую комнату, и её искажённая тень, словно на ходулях, ковыляла по бледной стене; тогда ему мерещилось, что её человечность — лишь маскировка, а под ней скрывается паук с другой планеты.

Самоубийство первого мужа Козимы и гибель под поездом второго сделали её материально обеспеченной — и лишили всякого желания иметь мужчину в своей жизни. Хотя Бенни было всего семь, когда его отправили жить к ней, она смотрела на него как на мужчину в процессе изготовления. В её доме он был нежеланным, и ей доставляло огромное удовольствие дать ему это почувствовать.

Бенни носил чёрное. Козима покупала ему одежду, и чёрный был единственным цветом, который она ему предоставляла. Пижамы были белыми, когда она их купила, но она выкрасила их в чёрный. Простыни, наволочки и одеяла тоже были чёрными, так что, когда он лежал в постели при свете лампы на тумбочке, его бледные руки казались отделёнными от тела — будто их отсекли от рук другого мальчика и положили к Бенни в кровать как не слишком-то тонкий намёк-угрозу.

Имея степень бакалавра и две магистерские степени, одна из которых — по психологии, Козима была более чем квалифицирована, чтобы обучать внука дома. Бенни уже сам научился читать, понимая текст на уровне третьего класса, так что эта самая базовая часть обучения ему не требовалась; он был достаточно большим самоучкой, чтобы улучшать навык чтения без посторонней помощи. Поэтому в первый же учебный день Козима сразу перешла к теме смерти. В течение следующих девяти месяцев, используя книги и чудовищно наглядные документальные фильмы, она многому научила его о бесконечной зоологии хищников — особенно о том, как они догоняют добычу, разрывают её и нередко пожирают заживо.

Вместо того чтобы внушить мальчику стойкий ужас — или хотя бы фобию всего на свете, от тигров до койотов и сов, — эти мрачные уроки пробудили в нём сострадание к маленьким, безобидным существам, которых съедали, и жалость к хищникам, которых природа обрекла на жизнь насилия, требуя, чтобы для выживания они потребляли много белка. Тигры, наверное, приходили в отчаяние от необходимости убивать, убивать, убивать — но у них не было возможности стать веганами. Глубокая симпатия ребёнка и к добыче, и к хищнику раздражала Козиму. Более того, он упорно держался мысли, что то, как устроена природа, — как бы ни было это печально и страшно, — должно быть лучшим из всех возможных вариантов, потому что если бы существовал способ лучше, то именно так она уже и была бы устроена. Такое отношение не только раздражало его бабушку, но и приводило её в ярость. Хотя она купила ему чёрные кроссовки, на них были небольшие белые элементы рисунка — и теперь она уничтожила их водостойким чёрным Sharpie.

В следующие девять месяцев домашнего обучения они сосредоточились на географии, климатологии и строении планеты, чтобы Бенни понял, где, как и в какой именно степени человеческая и животная жизнь может быть оборвана ураганами, торнадо, цунами, наводнениями, гигантскими оползнями, метелями, ледниковыми эпохами с ледниками высотой в милю, лесными пожарами, землетрясениями и вулканами. Что для мальчика его возраста было вполне обычно, зрелище разбушевавшейся природы Бенни казалось скорее захватывающим, чем пугающим. Видеофильмы, которые Козима использовала днём на занятиях, стали для Бенни любимым вечерним развлечением. А что до жертв этих стихийных бедствий, он полагал, что они на Небесах, где природа не сходила с ума, — значит, там они счастливее, чем были здесь. Примерно в это время бабушка начала ругаться и пить больше, чем прежде было для неё привычно.

Для следующего этапа образования мальчика Козима особенно усердно взялась за биологию. Количество синдромов, состояний, болезней и травм, способных привести к инвалидности и смерти, было ошеломляющим, а длинные названия многих из них трудно было выговорить и ещё труднее запомнить. Хотя бабушка убеждала его в обратном, Бенни оставался уверен: ни одна из этих напастей его не постигнет. Она не понимала его отношения — а он не объяснял, что, заглянув в ствол пистолета, который держал убийца Большого Эла, и выжив, он чувствовал себя защищённым и предназначенным для долгой и интересной жизни. Вместо того чтобы внушить внуку тяжёлую ипохондрию, она пробудила в нём такую жалость к уязвимости человечества, что он подумывал о карьере врача. Примерно в это время бабушка начала время от времени доставать из таблетницы белую таблетку и запивать её водкой.

Собираясь перейти к теме человеческой жестокости и убийственной склонности вида, Козима заказала документальные фильмы об Освенциме, Дахау, Берген-Бельзене, советских лагерях ГУЛАГа, красных кхмерах, Гитлере, Сталине, Мао и других. Прежде чем эти поучительные материалы успели прийти, мать Бенни вернулась из круиза вокруг Южной Америки, во время которого капитан корабля поженил её и Джубала Кэтспо. Счастливая пара хотела обеспечить девятилетнему сыну Наоми любящую среду, и отчим усыновил его, после чего фамилия Бенни сменилась с Доккенфельдера на Кэтспо. Начался новый — и совершенно неожиданный — этап его жизни.

Бенни Кэтспо знал почти каждого риелтора, работавшего в верхнем ценовом сегменте рынка округа Ориндж. Со всеми он был в дружеских отношениях, а с несколькими — по-настоящему дружил. Благодаря превосходной памяти и искреннему интересу к людям он без особого труда помнил имена их супругов, детей и домашних питомцев. Он помнил дни рождения — не только тех, кто работал в «Сёрфсайд», но и тех, кто был в «Прекрасном доме» и в остальных пяти крупных фирмах, специализировавшихся на объектах стоимостью выше миллиона долларов. Это преимущество он приобрёл отчасти благодаря напору, но главным образом потому, что мир недвижимости казался ему таким же ослепительным, как Голливуд, агенты — такими же гламурными, как кинозвёзды, а сам бизнес — лучшим путём к успеху и настоящему счастью после бурного детства и подростковых лет. Он регулярно поздравлял конкурентов с продажами, которые хотел бы совершить сам, и искренне радовался их успеху, потому что верил: если это происходит у них, то может произойти и у него — если он будет упорно работать.

После того как Джилл Свифт оставила ему бесполезный ключ от своего дома — менее болезненный, но столь же мучительный в эмоциональном смысле, как нож в сердце, — после получаса, проведённого за повторным прослушиванием песни Бобби Макферрина «Don’t Worry, Be Happy», который не сделал его счастливее, и после воспоминания о бабушке Козиме, которые эта песня почему-то вызвала, это всё лишь заставило его нервничать, и он предпринял шаги, чтобы вернуть карьеру в нужное русло. Сообщив о своём решении уйти из «Сёрфсайд», он разослал сообщения руководителям пяти брокерских фирм, всем ему хорошо знакомым, объявив, что открыт для новых профессиональных отношений. У него был впечатляющий послужной список продаж за два года, и они об этом знали, так что ему не нужно было расписывать свои достоинства. Он воздержался от того, чтобы писать основателям «Прекрасного дома», потому что не хотел ставить Джилл Свифт в неловкое положение, работая с ней в одной компании.

Он переоделся в джинсы и футболку и провёл вторую половину дня за уборкой — пылесосил и вытирал пыль, хотя пылесосить и вытирать было нечего. Он вымыл гостевую ванную, хотя там ещё никто не останавливался и хотя миссис Шинзел убиралась там накануне. Как всегда, домашняя работа поднимала ему настроение. К половине шестого, когда он решил проверить телефон, он ожидал увидеть три или больше ответов на свои сообщения. Ответов не было.

Это отсутствие ответов удивило его, но не встревожило. Ну, по правде говоря, немного встревожило, но не вызвало серьёзной тревоги. Все, кому он написал, были людьми влиятельными и деятельными, на самой вершине бизнеса на земле, а значит — занятыми до безумия. Многие, вероятно, по-настоящему просматривали десятки текстовых сообщений лишь после ужина. Им приходилось расставлять приоритеты. Каждый, кто добирался до вершины рынка недвижимости в округе Ориндж, должен был уметь расставлять приоритеты на высшем уровне. Каждый день нужно было втиснуть слишком много показов в слишком мало часов, донести до продавцов предложения, представить покупателям встречные предложения, следить за эскроу, присутствовать на осмотрах домов, поддерживать людей, успокаивать самолюбие, а сверху на них обрушивалась лавина бумаг из государственной бюрократии, которая мерила свою эффективность количеством людей, которых сумела вывести из себя, и тем, насколько сильно ей удалось их вывести. Бенни был уверен, что к утру получит восторженные ответы как минимум от двух или трёх брокеров.

Когда в среду он проснулся и взял с тумбочки iPhone, единственное сообщение было от химчистки: скидка на костюмы-тройки. Электронных писем он не получил.

(Это развитие событий, без сомнения, порадует горьких циников среди вас, но мне оно совсем не нравится. Мне бы показалось удовлетворительным, если бы некоторые из тех, кто отвернулся от Бенни, погибли в лобовом столкновении с бензовозом или пережили унизительный приступ диареи на людях. Однако, сделай я так, я бы превратился в того человека, которым быть не хочу, так что нам придётся смириться с этим печальным поворотом).

После того как бригада «Мэйвезер» уехала, Бенни Кэтспо остался один на один с громадным ящиком, занявшим одно из двух пустых мест в его гараже на три машины. Он ожидал посылку, которую курьер мог бы вручить ему у входной двери и которую он сам донёс бы до кухонного острова, не рискуя заработать грыжу.

Транспортная накладная определяла содержимое как книги, без перечня названий. Талмидж Клеркенуэлл никогда не упоминал книг. Он называл завещанный дар «благословением» и «чудесной вещью». Бенни читал и любил хороший роман; однако если в ящике и вправду книги, Клеркенуэлл явно преувеличил ценность подарка. По документам старик не оформлял существенную страховку на отправку, а значит, книги вряд ли были ценными, коллекционными изданиями.

Ящик был сделан на совесть: каркас из добротного пиломатериала, десятки и десятки шурупов. Чтобы разобрать его — или хотя бы открыть крышку, — Бенни понадобилась бы дрель с реверсом и крестовая бита с зенкером. Для этого пришлось бы ехать в хозяйственный магазин. А после разборки огромный короб всё равно остался бы крупными деталями — их было бы слишком много, чтобы выставить к еженедельному вывозу мусора; пришлось бы звонить и платить, чтобы всё это увезли.

Бенни начинал чувствовать себя обременённым. Ему не нравилось это чувство. Талмидж Клеркенуэлл мог быть чудаком, но не было причин думать, что он желал зла. Бенни был убеждён: большинство людей желают добра, просто иногда они недостаточно задумываются о последствиях своих поступков.

К тому же чем дольше он смотрел на ящик, тем сильнее тот его тревожил. Потолочных люминесцентных панелей не хватало, но казалось, что огромный короб вообще сопротивляется свету; он стоял в тенях, которые как будто не имели отношения к падению освещения, словно от этой штуки сочилась мягкая, как сажа, тьма и собиралась под ней и вокруг неё миазматическим туманом.

Бенни не был ни чрезмерно суеверным, ни склонным к иррациональным страхам. Даже если бы вампиры и зомби существовали, жизнь научила его: в мире есть вещи и похуже — мужья, избивающие своих жён, бабушки, ненавидящие внуков, и социопаты, которые управляют пансионами и проводят тайные медицинские эксперименты над мальчиками. Поэтому он говорил себе, что ящик — всего лишь досадная помеха, а не угроза; что внутри не что иное, как тот хлам, побрякушки, безделушки и дребедень, которые эксцентричный двоюродный дед мог счесть достаточно сентиментально ценными, чтобы свалить их на ничего не подозревающего племянника, которого никогда в жизни не видел. Придётся купить дрель, чтобы открыть эту чёртову штуку, а потом — в зависимости от того, насколько жалким окажется содержимое, — вызвать Goodwill Industries или Got Junk, чтобы они всё это забрали. Хотя дело было не срочное, он всё же решил заняться им немедленно — чтобы отвлечься от недавних заминок в карьере и личной жизни.

Прежде чем ехать в хозяйственный магазин, он зашёл в дом и проверил голосовую почту, электронную почту и сообщения. Ничего, ничего и ничего.

Ну, прошло меньше суток с тех пор, как он уведомил пять фирм о своей доступности. К тому же сегодня среда — всегда день загруженный в мире недвижимости, или, по крайней мере, такой же загруженный, как любой другой; или если и не такой загруженный, как любой другой, то уж точно достаточно загруженный. Руководителям каждой фирмы нужно собраться и обсудить условия, на которых они готовы взять его к себе. Поскольку его двухлетний послужной список продаж был отличным, они захотят тщательно сформулировать предложение, понимая, что конкурируют с другими брокерскими компаниями. После первого приступа тревоги Бенни теперь понял: молчание в ответ на его сообщение — доказательство его ценности на рынке; менее успешный агент к этому часу уже получил бы вежливый отказ или шаблонный лист условий. День-другой тишины перед энергичным и приятным ответом — это знак уважения. Всё было к лучшему в этом лучшем из возможных миров.

Джубал Кэтспо, женившийся на матери Бенни, Наоми, во время круиза вокруг Южной Америки, унаследовал состояние и посвятил себя наслаждению всем, что можно купить за деньги. Джубал особенно был очарован путешествиями первым классом и жил в своём особняке в Беверли-Хиллз лишь неделю-другую между тем, что он называл «славными экспедициями». Путешествуя морем, он неизменно бронировал самый большой люкс на корабле. Улететь на месяц в Париж — или в Тоскану, или в Рио — означало частный самолёт. Поездки поездом по Европе, Японии или через Соединённые Штаты предполагали роскошно обставленный личный вагон и штат из трёх человек, включая шеф-повара. Джубал обожал Наоми, и Бенни радовался, что его мать, натерпевшаяся от вспыльчивости, жестокости и безалаберности Большого Эла, теперь по-настоящему ценима и окружена заботой.

Хотя Джубал усыновил Бенни, с детьми он был неловок и категорически не желал путешествовать вместе с ребёнком. Поначалу, когда мама Бенни и отчим разъезжали по миру, его оставляли в Беверли-Хиллз на попечение английского дворецкого, Редьярда Бромли, и его жены Салли. Миссис Бромли была кухаркой и старшей среди трёх домработниц. Бенни занимался дома с наставником на полной ставке — его звали Мордред Меррик.

В особняке была игровая аркада, домашний кинотеатр, не было ни одного таракана, а вокруг — три акра земли, на которых мальчик с живым воображением мог пережить множество приключений.

Хотя Редьярда Бромли порой можно было застать у окна или за каким-нибудь делом — он тихо плакал, и его бледное лицо блестело, как шарик домашней бурраты, которую делала его жена, — присутствие у него было мягкое. Миссис Бромли тоже была доброй, хотя в те дни, когда, выполняя обязанности, она отпивала слишком много хереса, она уже не могла остановиться и пела мрачные кельтские песни о смерти и угнетении — порой с такой горечью, что пугала двух домработниц, работавших у неё в подчинении.

Единственным человеком в доме, который выглядел способным на убийство, был Мордред Меррик. Он учился в Колумбийском университете, а позже ему отказали в постоянной должности на кафедре английской литературы в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, потому что, по его словам, он недостаточно ненавидел Шекспира — хотя барда он ненавидел весьма сильно. Мордред был любителем кайфа, но травку употреблял в виде брауни, чтобы его не выдал характерный запах дыма марихуаны. Он обещал поделиться своими угощениями, как только Бенни подрастёт достаточно для того, что он называл «священным переживанием», — а это, по его словам, случится, когда ученику исполнится двенадцать. В резюме Мордреда утверждалось, что он — многопрофильный вундеркинд, способный преподавать весь спектр академических дисциплин. Однако математике он уделял куда меньше времени, чем, например, тайной истории мира (которым правят злодейские розенкрейцеры), супергеройскому статусу Фиделя Кастро (который вовсе не умер, а всего лишь взял отпуск на своей родной планете) и необходимости детям вести тщательные записи о политических взглядах родителей и докладывать о них государству, когда придёт революция. Бенни всё это казалось интересным и красочным, но неубедительным. На втором месяце занятий — и на всём протяжении последующих двух с половиной лет с лишним, пока он учился дома, — он начал носить в кармане острый перочинный ножик, когда оказывался рядом с Мордредом Мерриком, на всякий случай.

Лучшим в жизни в том доме была музыкальная комната, где стоял рояль Steinway. Через два года после переезда он однажды сел за инструмент, напевая понравившуюся поп-балладу, и обнаружил, что может сыграть мелодию нота в ноту. Он был пианистом-вундеркиндом. Стоило ему дослушать песню до конца — и он мог исполнить её безупречно. Бенни, возможно, и занялся бы этим всерьёз, если бы Мордред Меррик не твердил снова и снова о том, как его учитель музыки домогался его в детстве; с тех пор Мордреду приходилось избегать коктейль-баров и любых мест, где играют на пианино, потому что всякий раз, увидев пианиста, ему хотелось вышибить тому мозги. И всё же талант у Бенни был. Когда-нибудь это станет важно.

Самый формирующий день в его жизни в качестве усыновлённого сына Джубала Кэтспо пришёлся на четверг, когда ему исполнилось тринадцать. После дня рождения с фокусником, жонглёром, парнем, который складывал оригами-зверушек из долларовых купюр, и мастером карате, ломавшим головой доски и руками бетонные блоки, — но без единого другого ребёнка среди гостей — Бенни показали короткое видео об Академии Брайарбуш. Она располагалась в живописных лесистых горах Северной Калифорнии, где воздух чист, а природа не осквернена промышленностью и чрезмерной цивилизацией; в Брайарбуше обучали только самых одарённых сыновей самых богатых и самых дальновидных семей страны. Блистательный преподавательский состав не только обеспечивал высочайший уровень академического образования, но и выпускал молодых людей с навыками выживания в дикой природе, превосходной выносливостью и острой амбициозностью, формируя их в следующее поколение лидеров.

На следующий день Джубал и Наоми отправились в годовое кругосветное путешествие, полное всевозможных впечатлений. На африканском сафари их сопровождали бы два проводника, два опытных стрелка для защиты от хищных животных, шесть носильщиков, управляющий лагерем, шеф-повар, два помощника на кухне, классический гитарист, флейтист и специалист по ночным нечистотам. В Египте им устроили бы VIP-экскурсии к трём самым знаменитым пирамидам; в гробнице Тутанхамона их гидом был бы сам премьер-министр; где возможно, они путешествовали бы караваном верблюдов, а в остальных случаях — на бронированном Land Rover. Полёт на воздушном шаре над Альпами. Экспедиция по пологим склонам Фудзи к святилищу на её вершине. Гламурное путешествие на личном поезде — локомотив и три вагона — из Шимлы, Индия, в Нью-Дели, к Тадж-Махалу в Агре, затем через высокогорные чайные плантации Дарджилинга — в Калькутту, а оттуда — в Читтагонг на берегу Бенгальского залива. И многое, многое другое.

Пока Джубал и Наоми улетали в Африку, Бенни доставили самолётом в Напу, Калифорния, а оттуда повезли на север, в глушь, на Mercedes-Benz Sprinter, — в Академию Брайарбуш. В этой первозданной стране огромных лесов и уединённых озёр, пугающих склонов и провальных ущелий ближайший вулкан давно спал, хотя по некоторым ночам из него доносилось низкое урчание, словно там дремал великан, которому снилось, как он уничтожает целые деревни маленьких людей. Знаменитая академия, её величественные здания из местного камня, была задумана по образцу знаменитых английских пансионов с намерением превзойти их великолепием и при этом внушать ощущение последнего оплота против невежества, захлестнувшего мир за её стенами. Здесь сто тридцать сыновей правящего класса — от двенадцати до восемнадцати лет — жили, питались, учились и воспитывались нравственно за ежегодную плату в двести тысяч долларов.

Бенни не хотел ехать в Брайарбуш. Никто не хотел ехать в Брайарбуш. Его мнения не спрашивали. И к этому времени он уже был слишком взрослым, чтобы утешаться тем, что строит из LEGO лестницу к луне.

По прибытии его сразу отвели в дом директора, стоявший в стороне от школы. Доктор Лайонел Бэйнберри-Смит был мужчиной за пятьдесят, высоким и худощавым, с седыми волосами, желтоватыми глазами, тонкими губами цвета тёмного вина и улыбкой, тёплой, как ясное январское утро. Миссис Кэтрин Бэйнберри-Смит была гораздо моложе, очень хорошенькая и румяная, с глазами цвета пурпурных наперстянок. Она подала маленькие сухие кексики с миндальным привкусом, печенье, которое пахло грибами, но на вкус было вполне ничего, и горячий чай, который Бенни подсластил мёдом.

Хотя держались они официально, директор и его очаровательная жена были приветливы и приятны. Единственное, что хоть сколько-нибудь тревожило Бенни, — коллекция больших экзотических насекомых, выставленных в коробках из люсита на полках в гостиной, где подавали чай. Миссис Бэйнберри-Смит доброжелательно объяснила, что в конце двадцатых лет она была энтомологом и изучала насекомых в Азии, пока её не укусил многократно очень ядовитый паук. Она три месяца провела в больнице, ещё три — в реабилитационном центре, где познакомилась с будущим мужем и, учитывая, что её организм уже никогда не станет таким крепким, как прежде, решила оставить джунгли ради устроенной академической жизни в Брайарбуше. Здесь ей нравилось заботиться о супруге, помогать мальчикам, которых начинало тянуть домой, и преподавать курс по истории Италии пятнадцатого века.

Бенни внезапно оказался среди чужих людей и в трудной новой среде. Перемена обстоятельств была резкой, но в его новой ситуации многое обещало и большие, и маленькие приключения. Драматичный ландшафт. Мальчишки, которые могли стать его друзьями. Тайны разросшейся академии, которая выглядела так, словно в ней должны быть бесконечные чердаки, лабиринтные подвалы и несчётные тайные ходы. Он больше не столкнётся с Редьярдом Бромли в неловкий момент, когда дворецкий, выполняя обязанности, молча плачет. Кельтские песни миссис Бромли, спетые ядовитым голосом, остались в прошлом. Мордреду Меррику теперь придётся искать другого мальчика, которого можно радикализировать. В целом Бенни с энтузиазмом смотрел на новую жизнь. А потом он познакомился со своим соседом по комнате.

Работа риелтора была требовательной, но в ней почти не было места физическому труду. А физический труд мог приносить удовлетворение. Бенни любил физический труд, любил растворяться в нём. Поэтому он так много занимался домашней работой, в которой не было необходимости. Когда он брался за уборку, то действовал лихорадочно, выкладывался целиком. Ему нравилось потеть, оттирая, натирая воском и полируя.

Вернувшись из хозяйственного магазина, он принёс не только электродрель с реверсом и набором насадок. Он купил ещё пару складных металлических козелков с тисковым зажимом, ручную циркулярную пилу и гвоздодёр.

Он переоделся в шорты, футболку и защитные наколенники. Не проверяя ни сообщения, ни электронную почту, ни голосовую почту — к чёрту их, — он с азартом набросился на ящик. Выкрутив двадцать шурупов, стоя на коленях, он сдвинул крышку с большого короба и дал ей с грохотом упасть на пол гаража.

Бенни уставился на серебристо-серый контейнер — возможно, из матовой нержавейки. Около восьми футов в длину, три с половиной — в ширину. Со всех сторон он был обложен сдвоенными плитами плотного пенопласта. Крышка не была вычурной — гладкая, без единой детали. И всё же форма напоминала гроб, и это наводило на мысль, что Талмидж Клеркенуэлл может быть куда более эксцентричным, чем показалось по видео.

На ощупь эта штука была холодной. Когда Бенни провёл ладонью по крышке, что-то вроде статического разряда подняло волоски на его руке и иголками кольнуло ладонь. Он резко отдёрнул руку.

Он выкрутил шурупы, которыми доски крепились к угловым и средним стойкам. Орудуя гвоздодёром и молотком, он разобрал короб, сложив пиломатериал в одну сторону, а плиты пенопласта — в другую.

Когда контейнер оказался на виду, выяснилось: у него нет ручек, за которые носильщики могли бы его нести. Крышка не состояла из двух секций, чтобы можно было оставить на виду только верхнюю половину покойника. Значит, это не гроб. С округлёнными торцами и выпуклой крышкой он мог быть работой поп-арт-скульптора: гигантская булочка для хот-дога, выполненная из стали.

Бенни медленно обошёл контейнер кругом, ища кнопку, прижимную защёлку, ползунок — любую штуку, которая могла бы его открыть. Ничего такого не было. Не нашёл он и замочной скважины; даже будь она, ключа у него всё равно не было.

Линия, отделявшая крышку от корпуса, была настолько тонкой, словно её прочертили карандашом: возможно, туда и вошло бы бритвенное лезвие, но уж точно не лопатка гвоздодёра.

Когда он в раздражении легонько стукнул молотком по крышке, звук оказался не сухим металлическим щелчком металла о металл, а разнёсся по гаражу весёлым карильоном серебряных рождественских колокольчиков, отражаясь от стен.

Бенни отпрянул.

— Книги, ага, щас.

Жутковатый, но не неприятный перезвон намекал: то, что выглядело как сталь, было чем-то другим — и он не мог назвать, чем именно.

Пока звон медленно затихал, превращаясь в тонкое позвякивание — такое могло бы сопровождать полёт стайки фей в диснеевском мультфильме, — с деревянной рукоятки слетел боёк молотка с шаровым бойком.

Бенни собирался закрепить доски от ящика на козелках и одну за другой распилить их циркуляркой на удобные куски. Вместо этого он вошёл в дом, закрыл дверь в гараж и запер её. Он стоял в прачечной, сжимая в руке рукоятку без бойка. Положил её на крышку сушильной машины. Посмотрел на свои руки. Согнул и разогнул пальцы. Они не отвалились. Он стоял с открытым ртом. Он не знал, что сказать. Да и некому здесь было это сказать.

Помимо адреса в Бока-Ратоне на коробке FedEx, в которой была видеозапись Талмиджа Клеркенуэлла, значился телефонный номер. Однако когда Бенни позвонил по нему, запись сообщила, что обслуживание прекращено. Он попробовал три раза — и всякий раз получал одно и то же.

В копии накладной «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки», пришедшей вместе с ящиком, был указан тот же номер.

Гуглить Талмиджа Клеркенуэлла оказалось столь же успешно, как гуглить «мистера Никто Н. Никто». Он был даже не призраком. Казалось, его вообще никогда не существовало.

Когда Бенни сел на табурет у кухонного острова и открыл видеокарту Клеркенуэлла, экран не засветился. Это было автоматическое устройство без каких-либо органов управления. Очевидно, оно было запрограммировано на стирание после однократного воспроизведения.

Возможно, исчезновение Клеркенуэлла имело и другое объяснение, но единственный вывод, к которому мог прийти Бенни, заключался в том, что полковник предпринял шаги, чтобы племянник не смог вернуть странный контейнер — или то, что в нём было.

Медоточивый голос старика в воспоминании звучал более зловеще, чем в тот раз, когда Бенни услышал его впервые: «Что бы ни случилось, при любых обстоятельствах — не бойся. Нет причин бояться, хотя может показаться иначе. Верь мне».

Бенни обычно доверял людям до тех пор, пока они не давали ему повода не доверять. Иногда он продолжал доверять, пока не получал два — а то и три — повода им не доверять. Когда людям нельзя доверять, их трудно любить, а Бенни хотел любить людей. Любить людей было важной частью того, кто такой Бенни, — и кем он хотел быть.

Жизнь научила его: люди, которые не любят людей, несчастны и злы. Его отец, его бабушка Козима, один плачущий дворецкий и разные странные личности в Академии Брайарбуш были несчастны и злы — а в отдельных случаях и вовсе просто ёбнуты наглухо.

Закрыв мёртвую видеокарту и отложив её в сторону, Бенни сознательно решил продолжать доверять Клеркенуэллу до тех пор, пока не получит конкретных доказательств того, что доверие неуместно.

Смартфон лежал на острове — там, где он оставил его раньше. Некоторое время Бенни смотрел на тёмный экран. Потом взял телефон и включил его. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Единственное письмо было от Билла Пальмиры из Bank of America.

Как банкир, Билл никому не доверял, но при этом всё равно любил людей — а это было нелёгким фокусом. Он говорил, что может не доверять людям, но всё равно любить их — а некоторых даже любить по-настоящему, — потому что понимает трагическую природу человеческого удела.

Помимо того что Бенни был — или когда-то был — риелтором с полной мерой хватки, он покупал, ремонтировал и перепродавал дома, под которые Билл Пальмира выдавал краткосрочные ипотечные займы. Банкир был достаточно стар, чтобы годиться Бенни в отцы, не доверял ему ровно настолько же, насколько не доверял кому бы то ни было, но восхищался его амбициями и наставлял его с тем, что казалось искренней теплотой. Бенни искал запущенные дома в хороших районах для среднего класса — объекты, которые можно улучшить и быстро перепродать. Первый он перепродал через девять месяцев, получив прибыль шестнадцать процентов; второй — через шесть месяцев, заработав двенадцать процентов. Сейчас он был в эскроу по третьему дому — и эта перепродажа обещала стать самой прибыльной из всех.

Письмо от Билла было шаблонным уведомлением: ипотечная заявка рассмотрена, в займе отказано. Никаких объяснений. Никакого наставничества. Адресовано Бенджамину Юджину Кэтспо и подписано: Э. Уильям Пальмира — словно они никогда не добивались успеха вместе и никогда не смеялись над шутками друг друга, словно это — всего лишь ещё одна жалкая сцена в унылой человеческой трагедии.

Бенни позвонил. Дженнифер, секретарь Билла, с которой он не раз говорил, попросила его продиктовать фамилию по буквам. Дженнифер знала, как она пишется, так же наверняка, как знала, как пишется её собственная. Бенни всё равно продиктовал. Она попросила подождать. Он ждал. После долгой паузы его переключили на голосовую почту.

Бенни был в стрессе. Он знал, что длительный стресс способствует язве желудка с опасными внутренними кровотечениями, синдрому раздражённого кишечника, язвенному колиту, нейродермиту, повышенному давлению, болезням сердца, бессоннице, мигреням и сексуальной дисфункции — всему тому, что бабушка Козима с энтузиазмом и при помощи наглядных видео изучала вместе с ним в те времена, когда обучала его дома. С подростковых лет, чтобы уравновесить свои амбиции и трудоголизм, Бенни практиковал техники контроля стресса. Он медитировал, ходил на пилатес, занимался дыханием для спокойствия и вообще старался плыть по течению, держаться расслабленно и придерживаться принципа «будь что будет». Последние события проверяли его стойкость.

Физическая нагрузка надёжно снимала стресс, но возвращаться в гараж и пускать в ход циркулярную пилу, чтобы распилить доски от ящика на более мелкие куски, он не хотел. Неизбежно начнёт думать о странностях, что уже случились, одним настороженным глазом всё время косясь на контейнер размером с гроб, — и не успеет он оглянуться, как лопнувший капилляр в желудке начнёт хлестать кровью в таком количестве, что её хватило бы в качестве реквизита для фильма «Джон Уик».

Раз уж он и так был в шортах и кроссовках, он решил вместо этого устроить бодрящую часовую прогулку. Октябрьский день стоял тёплый, но мягкий и свежий бриз с океана приносил резкий, хрусткий запах моря. На ветру покачивались кроны королевских пальм и финиковых пальм, вздыхали перцовые деревья, сухо шептались вечнозелёные дубы. Красные розы, белые розы, лантана с ярко-жёлтыми цветками, пурпурная бугенвиллея: природа раскрасила день всей коробкой мелков. Всё было к лучшему в этом лучшем из возможных миров, и, чтобы ослабить стресс, Бенни, шагая энергично, произносил это вслух — снова и снова. Он прошёл мимо высокой блондинки с вызывающе надутой грудью и накачанными губами, которая, вытаскивая два пакета Neiman Marcus из Porsche, посмотрела на него так, словно у него две головы.

— Похоже, ты там накурился какой-то иисусовой травки, — сказала она; ехидный комментарий, из-за которого нынче, в чуть менее приличном районе, её могли бы и убить.

Чтобы не быть убитым самому, Бенни не отреагировал на её слова, но после этого стал повторять своё заклинание уже про себя.

Через час, когда он вернулся домой и впустил себя в дом с намерением достать из холодильника холодную бутылку воды, он был ещё не совсем свободен от стресса, но, по крайней мере, жутковатый мандраж улёгся, и тонкий пушок на загривке больше не стоял дыбом. До тех пор, пока он не вошёл на кухню. Он оставил её чистой — хоть в операционную. Теперь же там царил хаос. На полу валялась пустая упаковка из-под шоколадного молока, рядом — пустая упаковка из-под миндального молока, пластиковые пакеты Ziploc, в которых раньше лежали ломтики проволоне и хаварти, коробка от пиццы пепперони — без пиццы, пустая коробка крекеров Ritz, а ещё множество солёных крекеров-солтинсов, растоптанных под ногами. Кухонный остров был усыпан крошками Ritz; на нём стояла опрокинутая банка арахисовой пасты, которая была полной, а теперь наполовину опустела, банка клубничного джема, вычищенная так дочиста, будто в ней никогда и не было никакого джема, и подтекающий флакон шоколадного сиропа Hershey’s. В раковине острова лежали разбитая банка халапеньо и разорванная упаковка сухих бульонных кубиков.

Когда Бенни вернулся, парадная дверь была заперта. Он, хрустя солтинсами, добрался до задней двери и обнаружил, что она тоже заперта. Если только незваный гость не вошёл и не ушёл через окно, значит, он всё ещё здесь. Никто не станет вламываться в дом только затем, чтобы набить брюхо. Утолив аппетит, он наверняка пошёл искать ценности. Прикинув, сколько и какой еды было съедено, Бенни решил, что грабитель мог быть не один. Команда. Может, даже банда из трёх.

Он замер, прислушиваясь. Тишина.

Когда Бенни перенёс вес с ноги на ногу, тишину нарушил тихий хруст солтинсов под подошвами его кроссовок.

Оружия у него не было. В семь лет он видел, как его отца застрелили насмерть. В тринадцать, после того как его отправили в Академию Брайарбуш, его глубоко потрясла новость о том, что Мордред Меррик, его прежний наставник в особняке Кэтспо в Беверли-Хиллз, расстрелял девять девочек от тринадцати до шестнадцати лет, троих убив. Нападение произошло на концерте бойз-бэнда — после того как Меррик выложил манифест, где объявлял: «такая жвачная поп-музыка — это ментальный колониализм через развлечения: она порабощает девочек и гипнотизирует их, превращая в пожизненных потребителей музыки угнетения, дрессирует их стать всего лишь секс-игрушками для смазливых певцов, которые думают, будто они крутые, хотя они и на десятую долю не так круты, как интеллектуалы с убеждениями, которые были бы куда лучше для этих девочек, если бы им дали шанс».

Вместо пистолета Бенни достал из ящика кухонного острова небольшой аэрозольный баллончик перцового спрея Sabre. Дальность — двенадцать футов, усиленный вариант вроде тех, что используют полицейские; один из нескольких, которые ему дал Роберт Джерико по прозвищу «Толстяк Боб». Помня, что события последних двух дней раз за разом испытывали его стойкий оптимизм, Бенни начал с верхнего этажа, осторожно переходя из комнаты в комнату, из шкафа в шкаф, а затем обыскал и первый этаж.

Окна были целы. Ничего подозрительного он не обнаружил, пока не дошёл до прачечной. На двери между домом и гаражом овальная вертушка засова была поставлена вертикально, а не горизонтально. Он запер её, когда вошёл в дом после того, как разобрал ящик, — но кто-то каким-то образом отпер. На ручке из нержавейки блестела кровь. Присмотревшись, он с некоторым — но не полным — облегчением понял, что это вовсе не кровь, а клубничный джем.

Его не столько напугало, сколько оскорбило, что какой-то неряха вторгся в его дом, нажрался его еды и оставил после себя свинарник. Кухня у него была как одна из тех тараканьих катастроф, которые Большой Эл время от времени устраивал, когда был под кайфом от смеси травки и пива, одновременно голодный и мутный. По крайней мере, на этот раз разлитая еда не была приправлена блевотиной.

Бенни включил свет в гараже и открыл дверь. Он перешагнул порог, держа указательный палец на кнопке распыления перцового баллончика. Никто на него не набросился. Незваный гость мог прятаться в его внедорожнике Ford Explorer или присесть с той стороны, где его не видно, но Бенни был уверен, что он один.

Обойдя внедорожник спереди, он обнаружил, что стальной контейнер весом в тысячу фунтов, который можно было передвинуть только погрузчиком, исчез. На его месте стоял тщательно сделанный деревянный короб того же размера, богато украшенный резьбой и разноцветными, изысканно выполненными иллюстрациями. Он мог бы быть экспонатом, когда-то выставлявшимся в шатре на одной из ярмарок, которые прежде колесили по стране с весны до осени — в те времена, когда американцы ещё не захлебнулись в потоке развлечений, затопившем каждый закоулок и каждую наносекунду их жизни и смывшем простые удовольствия прежних поколений. Судя по чарующему качеству рисунка, струившегося по крышке и по стенкам контейнера, какой-нибудь состоятельный, но эксцентричный человек мог заказать его как гроб себе. Если это и правда была ярмарочная диковина, выставлявшаяся поставленной на торец, какой-нибудь зазывала непременно уверял бы, будто её привезли из Древнего Египта — или из склепа в затерянной долине, над которой нависают угрюмые горы Боснии, — или с другой планеты; после чего крышка, вероятно, распахнулась бы, и оттуда выскочил бы уродец — настоящий или бутафорский, — желтозубый, с кровавыми глазами, чтобы простаки визжали и содрогались.

Однако. Однако панорама, охватывавшая короб, была такого уровня, что освящала сам предмет. С каждой минутой Бенни всё труднее было поверить, что это полотно создано для столь низкой цели, как ярмарочное пугало. Художник предлагал множество сложных сцен в миниатюре, каждая без шва перетекавшая в следующую, — все дивно детализированные, будто Иероним Босх работал вместе с Эндрю Уайетом: высокая фантазия, выполненная с педантичной точностью, гипнотический рассказ. Уличные сцены растворялись в природных пейзажах, унылые города — в фантастических джунглях, увитых цветущими лианами, заснеженные горные луга — в пустынных шоссе, и повсюду мужчины и женщины, казалось, в панике бежали от чего-то. Вот трое мужчин спускались по ступеням столичного здания, словно за ними гнались, — их искривлённые тени бежали впереди. А вот отчаянный человек плыл по реке к спасительному берегу — и под ним поднимался тёмный левиафан.

Иногда по ночам, когда Бенни лежит на границе сна, в голову ему приходит образ чего-нибудь — скажем, льва или старого дома, — и, теряя сознание, он видит, как лев надвигается на него с пылающими глазами, или как дом распахивает дверь, в которую он входит, — и простой образ становится сном, полным движения и событий. Сейчас произошло ровно это. Он наклонился ближе к расписному коробу — и вдруг, хотя и не спал, провалился в сцену с тускло освещённым переулком в зловеще беззвучном городе. Когда появились двое мужчин и побежали к нему, он испугался нападения, но они будто не видели его и пронеслись по обе стороны, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Потом переулок стал лестницей с множеством пролётов и площадок; когда Бенни поднимался, трое мужчин и две женщины — каждый сам по себе — спускались, как если бы за ними гналась сама Смерть с бритвенно-острой дугой косы, и всякий раз Бенни прижимался спиной к стене, чтобы его не сбили с ног. Он полностью оказался внутри этой яркой, ниспадающей панорамы, готической циклорамы, где вокруг всё двигалось: он поворачивался — и попадал из сцены в сцену, торопясь через железнодорожные пути, заставленные длинными рядами товарных вагонов, ожидающих локомотивов; через залитое лунным светом кладбище с рядами надгробий и мавзолеев; через кукурузное поле, где стебли выросли выше любого человека. Куда бы ни уносило его это видение, он встречал людей, поражённых страхом, бегущих в противоположную сторону. И он ощущал то, чего не видел: присутствие — ужасающее обликом и силой, такое, что, пожелай оно, могло бы заставить землю дрожать от шагов и говорить громче самого грома; оно всегда двигалось где-то совсем рядом, но вне поля зрения — среди лабиринта вагонов, скрытое и тьмой, и лунным светом кладбища, заслонённое густыми, увенчанными метёлками стеблями кукурузы, — но так близко и всё ближе, ближе… пока наконец не заговорило с ним голосом, холодным и твёрдым, как лёд, откалывающийся от ледника: «Я пришёл за тобой».

Эти четыре слова словно открыли люк, и Бенни выпал из видения обратно в реальность — и обнаружил, что его ладони прижаты к изображениям на гробе, если это был гроб. Люди и предметы в миниатюрных сценах двигались под его ладонями и растопыренными пальцами. Голос снова заговорил — изнутри этой штуки: «Я пришёл за тобой», — и Бенни, содрогнувшись, отшатнулся с беззвучным вскриком. Он ждал, что крышка взлетит и из короба поднимется нечто — нечто, что его прикончит.

Он бросился в прачечную. Запер дверь между гаражом и домом. Он понял, что уронил перцовый баллончик, но возвращаться за ним не собирался. Он влетел в столовую, схватил стул, притащил его в прачечную и подпер дверь в гараж. Он бросился на кухню, протопал по мусору и объедкам, схватил телефон, нажал «КОНТАКТЫ» и набрал Роберта Джерико. Когда детектив ответил, Бенни сказал:

— Помогите. Мне нужна помощь.

— Бенни? — сказал Толстяк Боб.

— Тут у меня… дело, — сказал Бенни.

— Дело?

— Ситуация. Совершенно безумная ситуация.

— Что происходит?

— Не знаю. Хотел бы знать.

— Ты где?

— Вчера Джилл Свифт меня бросила, и никто не перезванивает, и какой-то невоспитанный незваный гость устроил у меня на кухне жуткий разгром…

— Невоспитанный незваный гость?

— …и в моём гараже стоит гроб, и в нём что-то есть.

— Ты где? — снова спросил Толстяк Боб.

— Я дома. Раньше это был дом. Теперь не знаю, что это.

— Ты не похож на себя. Ты звучишь… почти сердитым.

— Я не сердит. Я не верю в злость. Я просто сбит с толку.

— Придётся загуглить, что это.

— И мне немного страшно тоже.

— Хочешь, я приеду?

— Было бы хорошо. То есть… если это не доставит неудобств.

— Я как раз собирался идти ужинать.

— Я не могу ждать пять часов.

— Это тот случай, когда надо звонить в полицию?

— Только если я не хочу оказаться в психушке.

— Просто сохраняй спокойствие. Спокойствие — это ты.

— Возьми, может, пистолет.

— Я всегда беру пистолет.

— Возьми пушку побольше.

После видений, вызванных резным и раскрашенным гробом, ожидая Толстяка Боба Джерико, Бенни мерил шагами гостиную и передний холл, сжимая в руке клюшку для гольфа. Устояв перед соблазном купить пистолет, оставив в гараже маленький баллончик с перцовым спреем и почувствовав себя идиотом, когда ходил по дому с деревянной скалкой — как обиженная жена, которая ждёт, когда её гуляка-муж вернётся домой с виски в дыхании и помадой на воротнике, — он решил, что девятка-айрон всё же лучше оружие, чем кухонная штуковина, которой раскатывают тесто для пирогов. Более изысканная версия дубины пещерного человека — она заставляла его чувствовать себя и, без сомнения, выглядеть куда опаснее.

Когда раздался звонок, он так обрадовался, что даже не задумался: а вдруг на пороге — та самая угроза, из-за которой он и позвал Толстяка Боба. Он откинул засов и распахнул дверь.

Молодая женщина перед ним выглядела так, будто сошла с рекламы карибского круиза. Бледно-жёлтые кеды с белыми шнурками. Бледно-жёлтые джинсы, а вместо ремня — электрически-синий шарф. Жёлтая шёлковая блузка с белыми пуговицами. Из-под розовой бейсболки свисал хвостик, а на козырьке красовалось одно слово ослепительно-синего цвета с восклицательным знаком: «ГЛАДКО!» Вместо ожерелья из крошечных поросят, танцующих у неё на шее, она носила серебряную цепочку с эмалевым кулоном: морда золотистого ретривера ухмылялась и подмигивала одним глазом. В руке у неё была белая соломенная сумочка.

— «У Папы Медведя», — сказал Бенни, назвав ресторан, где встретил её вчера утром.

— Мистер «Пиво на завтрак».

— Харпер.

— Бенджамин.

— Большинство зовут меня Бенни. Ты что здесь делаешь?

— Боб прислал.

— Толстяк Боб?

— Я отказываюсь его так называть.

— Он хочет, чтобы его так называли.

— Он так говорит. Ты меня впустишь?

— Да. Конечно. — Он отступил в сторону.

В прихожей Харпер кивнула на девятку-айрон в руке Бенни.

— Какой у этого дома пар? Судя по размерам, я бы сказала: гольф-поле на девять комнат.

— У меня нет пистолета.

— Шутка не настолько плохая, чтобы за неё в меня стрелять.

— Где Толстяк Боб? — спросил он, закрывая входную дверь.

— Мистер Джерико захотел остановиться за едой на вынос, чтобы поесть за рулём. — Она прошла в гостиную. — Прямо сверкает чистотой.

— Люблю, когда чисто.

— Я тоже. Всё такое современное, глянцевое.

— Мне нравится современное. Гладкое, обтекаемое, минималистичное.

— Жить тут невозможно, — заявила она.

— Прости?

— Извиняться не нужно. Просто ты, когда всё это покупал, не знал, что творишь.

— Я знаю, что мне нравится. На вкус и цвет.

— Ты вообще здесь сидишь? — спросила она.

— А зачем мне здесь сидеть?

— Вот именно. Сидеть тут было бы примерно так же удобно, как в приёмной у стоматолога.

— Кто вообще сидит в любой гостиной? — сказал он. — Люди сидят в своих семейных комнатах.

— Тогда зачем нужна гостиная?

Бенни полез в свою риелторскую хрестоматию убедительных ответов, но там нашлось только одно:

— Ну… у домов всегда были гостиные.

— Вид классный, — сказала она. — Нравится, как ты поставил океан именно туда, куда надо.

Бенни не понимал, что и думать: она с ним играет или просто слегка не в себе.

— Ты и Толстяк Боб… вы что, вместе?

— Мне двадцать один. Боб годится мне в отцы — и даже с запасом.

— Здесь такое не редкость.

— Я люблю Боба так же, как ты любишь любимого дядюшку. Я с ним работаю.

— Ты частный детектив?

— Нет. Пока нет. Может, когда-нибудь, если быть официанткой перестанет быть увлекательным. А сейчас с Бобом — это и про разницу поколений, и про пол. Он считает полезным взгляд молодой женщины во многих делах, и он очень щедрый.

— Но ты же всё равно работаешь официанткой.

— Смена с завтрака до обеда. Ещё у меня маленький приработок: вяжу собакам свитера на заказ. Мне нравится быть занятой. Я не могу спать больше четырёх часов за ночь. Никогда не могла, насколько помню. Остаётся огромный день, который надо чем-то заполнить. Что ты сделал со своими волосами?

— Ничего.

— Вот и я так подумала.

— Я даже не знаю твоей фамилии, — сказал Бенни, следуя за ней в столовую.

— Харпер, — сказала она.

— А тогда я не знаю твоего имени.

— Харпер.

— Харпер Харпер? Зачем родители так с тобой?

— Я с ними об этом не говорила. Все ошибаются. Они такие славные люди, очень добрые. Я никогда не хочу их расстраивать. Твоя столовая приветлива, как морг.

— Мне нравится минимализм.

— А гости, поужинав раз, возвращаются сюда ещё хоть раз?

— Я не устраиваю ужинов. Я вожу людей в рестораны.

— А-а. Тогда, может, стоит переделать столовую во вторую гостиную.

— На кухне бардак, — предупредил он, когда она протиснулась в распашную дверь.

Под её кедами захрустели солёные крекеры. Она оглядела пустые пакеты из-под молока и коробки из-под крекеров, перевёрнутые банки с джемом, подтекающую бутылку-шприц с шоколадным сиропом, ломтик пиццы, приклеенный сыром к дверце шкафа.

— Если сюда никто не приходит на ужин, с кем же ты устраивал пищевую войну?

— Пока меня не было, когда я вышел прогуляться, это устроил какой-то чужак. Обчистил холодильник и шкафы, что-то сожрал, другое раскидал. Из-за этого я и звонил Толстяку Бобу.

— Боб.

— Да. Вчера и сегодня всё пошло каблуи — и я имею в виду, вообще всё. И как-то это должно быть частью того же самого.

— Каблуи.

— Да. Думаю, то, что это сделало, сейчас в гараже.

— То?

— Поэтому я и таскаю клюшку. Сколько ещё Толстяк Боб будет ехать?

— Боб.

— Да. То, что это сделало, скорее всего, снова в своей коробке, хотя, по-моему, там не останется. Я подпёр дверь стулом, но это как-то… жалко.

Харпер Харпер наклонила голову и посмотрела на него с озадаченно-насмешливым выражением.

— Нарушитель в коробке в гараже?

— Что-то вроде гроба. Он пришёл в ящике. Я открыл ящик. Сначала гроб — если это гроб — был таким обтекаемым стальным контейнером, очень минималистичным; тебе бы не понравилось. А потом его вырезали, раскрасили и… стало странно. Полковник Клеркенуэлл отправил его из Бока-Ратона. Сказал, что бояться нечего. Может, я сужу предвзято, но я думаю, полковник — лжец. Тут происходит что-то необычайное, может, сверхъестественное. Звучит безумно. Но если ты думаешь, что я безумен, — ты ошибаешься.

— Ты не сумасшедший, — сказала она.

— Спасибо.

— Я сумасшедших сразу вижу. Ты просто на нервах.

— Очень. Я потерял работу, люди больше не перезванивают, а моя девушка ушла от меня.

Харпер поставила сумочку на одну из немногих чистых столешниц.

— Всё это — одно сплошное бла.

— Это что?

— Бла. Жизнь швыряет в нас кучу бла, а наша ошибка — принимать это всерьёз.

— Ни работы, ни перспектив, ни девушки. Я воспринимаю это всерьёз.

— Видишь? Ошибка. Ты найдёшь другую работу — и она будет лучше прежней, — и появится новая девушка. Знаешь, что на самом деле тебя напрягает?

— А гроб в гараже и то, что может быть внутри, ты не помнишь?

— Бла. Может, там вообще ничего нет.

Она широко развела руки, показывая на состояние кухни.

— По-настоящему тебя напрягает этот бардак. Если мы его вместе разберём, тебе станет куда легче.

— А Толстяк Боб?

— Боб. Это не тот бардак, который Боб убирает.

— Но бардак — улика. Разве не улика?

— Нет, — сказала Харпер. — Где у тебя чистящие средства?

Он отвёл её к кладовке и распахнул дверь.

— Вау. У тебя есть всё.

— Грязь бывает разная, — сказал он. — И для каждой нужен правильный состав.

Харпер была права. Бенни стало лучше, когда кухня снова стала чистой, но белого вокруг было слишком много. Теперь он это окончательно понял. Он переборщил с белым. Может, его одержимость белым интерьером оскорбила Хэнди Дюрока — вот почему его попросили уйти из «Сёрфсайд — недвижимость».

— Это не имеет никакого смысла, — сказала Харпер, когда он поделился своей теорией самоуничтожения через белый декор.

Это была единственная теория, и Бенни держался за неё.

— Многое в жизни не имеет смысла.

— Это правда. Но всё это бла взаимосвязано — ни работы, никто не перезванивает, какая-то свинья-нарушитель устроила свинарник у тебя на кухне, девушка ушла. У Карлы Кобры были претензии к твоему интерьеру?

— У кого?

— Твоя девушка, Пэтти Питон, она тебя бросила, потому что тут всё выглядит как операционная?

— Нет. Она любит белый декор.

— Значит, твоя теория лопается.

— Её зовут Джилл Свифт.

— По мне, так звучит как змея.

— Ну нет, это нечестно, — сказал Бенни, идя за Харпер из кухни через столовую в гостиную, пока она цепким взглядом осматривала всё вокруг, будто выискивая хоть каплю цвета. — Ты даже Джилл не знаешь. Она замечательный человек.

— Ты теряешь работу, она в тот же день сталкивает тебя со скалы, а ты, пока летишь на камни внизу, ещё успеваешь послать ей валентинку?

— У тебя очень… красочный язык, — сказал Бенни.

— Это часть работы.

— Я ни разу не слышал, чтобы официантка так разговаривала.

— Частный детектив. На стажировке.

Он пошёл за ней в кабинет, и Харпер сказала:

— Похоже, нарушитель положил на твой белый диван две бледно-серые декоративные подушки. Поймаем его — я прострелю ублюдку колено.

Защищая свой вкус, который он всё быстрее начинал считать постыдным, Бенни сказал:

— Я много лет в детстве жил в нищете, среди тараканов. Потом бабушка одевала меня во всё чёрное и сделала смыслом своей жизни — вогнать меня в депрессию до самоубийства. Может, белое на белом — это бессознательная попытка компенсировать тот гнёт.

— Только не начинай тут Зигмунда изображать, дружок. Фрейд был шарлатаном. Мозг так не работает. Скорее всего, ты увидел разворот в журнале: квартира, сделанная вот так, а автор статьи восторженно расписывал, какой это крутой интерьер, и ты захотел быть крутым, потому что никогда особо крутым себя не чувствовал, — вот и скопировал.

Бенни и удивился, и чуть смутился, услышав, как сам признаётся:

— Это был шестистраничный разворот. Дорогой журнал по интерьерному дизайну. Манхэттенская квартира знаменитого драматурга.

— Готова поспорить, он был самодовольный тип и писал пьесы, за которые я бы заплатила большие деньги, лишь бы не смотреть, — сказала Харпер, хмурясь и глядя на стол, собранный из плит прозрачного люцита.

— Тип?

— В его случае — тип, который совершает преступления против искусства. Слово из эпохи поинтереснее и погрубее, чем наши жеманные времена.

Один плюс во всём этом белом был в том, как хорошо на его фоне смотрелась Харпер — при всей её яркой одежде. Бенни не мог отвести от неё глаз. Он чуть не сказал об этом, чуть не сравнил её с попугаем на снегу, но догадался, что станет уязвим для критики — сумеет ли он вообще построить метафору… или это сравнение? — и поэтому ограничился любопытством.

— На твоей бейсболке написано «гладко» — и с восклицательным знаком.

— Верно.

— И что это значит?

— Я гладкая и синяя.

— Ну… выглядеть ты и правда выглядишь очень гладко — в хорошем смысле, — но синей ты не кажешься.

— Я синяя — синее не бывает. Поймёшь, когда придёт время понять, Бенни.

— И когда оно придёт?

— Когда придёт. А теперь — зачем вообще нужен стеклянный стол без ящиков?

— Это люцит. Ящики — в том модуле из матовой нержавейки у стены. Мне просто надо повернуться в кресле и подкатиться туда, к нужному ящику.

— Какое очаровательное неудобство.

— У драматурга стол был из стекла Starphire, но мне это было не по карману. А блок ящиков у него прятался в полу и выдвигался наружу, когда он нажимал кнопку на кресле. Это было круто, но по целому ряду причин я не смог устроить так здесь.

Харпер перевела внимание со стола на Бенни и довольно долго изучала его лицо. По обычному ходу разговора теперь была её очередь что-то сказать, но она молчала.

Сначала Бенни подумал, что у него с лицом что-то не так — вроде прыща на лбу или козявки, выставленной на обозрение в одной ноздре, — но затем начал подозревать, что для Харпер он так же прозрачен, как люцитовый стол, и это было куда тревожнее, чем мысль о заметной козявке.

— Что? — спросил он.

— Тебя нужно долго сглаживать. Но хотя ты ещё не совсем синий, ты близко.

Решив подыграть, хоть и не понимая, во что именно, Бенни сказал:

— Ну, большинство людей полностью синие или почти такие, так что гордиться тут нечем.

— Увы, большинство людей лишь слегка синие — или вовсе не синие.

Раздался звонок.

— Это, наверное, Толстяк Боб, — сказал Бенни.

— Боб, — поправила Харпер.

В прихожей, когда Бенни открыл дверь, Роберт Джерико оказался таким же успокаивающим присутствием, каким был всегда. Наверное, он был успокаивающим присутствием ещё в детском саду — пусть и не таким крупным, как сейчас. Харизма у харизматичных людей врождённая; этому нельзя научиться и нельзя заказать на Amazon — истину, с которой Бенни скрепя сердце смирился примерно год назад.

Боб вошёл в дом — на четыре дюйма выше Бенни и в полтора раза шире — и прищурился от всей этой белизны.

— Я всё время забываю: тут без солнечных очков никак. Как дела, Харпер?

— Я просто держала клиента за руку, — сказала она, — пока ты не приедешь. Как прошёл ужин?

— Ужасные пробки. Остановиться не успел. Ну что ж, давайте посмотрим на кухню, — сказал Боб и двинулся по дому с величавостью ледокола, прокладывающего судоходный проход через застывший Арктический океан.

Дойдя до цели, он поморщился.

— Белый. Пока мои зрачки сужаются до булавочных головок, расскажи про тот бардак, о котором ты говорил по телефону.

— Мы его убрали, — сказал Бенни.

— Хорошо знать, что ты ещё не дошёл до такой обсессивной компульсивности, что безупречная панорама передо мной — это, по-твоему, бардак. Но я хочу описание, чтобы вычислить мотив.

— Голод был очевидным мотивом, — сказал Бенни.

Харизма Роберта Джерико была настолько мощной, что одной лишь приподнятой бровью он заставил Бенни мучительно пожалеть о своём своеволии: не будучи ни лицензированным детективом, ни мужским эквивалентом мисс Джейн Марпл, он всё же узурпировал право опытного частного сыщика. Бенни дал нужное описание беспорядка, устроенного невоспитанным незнакомцем. Когда он закончил, Харпер Харпер добавила несколько деталей, которые Бенни забыл.

— Голод был лишь частью мотива, — тут же заключил Боб. — Но не только им. Он оставил бардак, чтобы запугать тебя, Бенни, — не потому, что хочет тобой помыкать, а потому, что ему по какой-то причине нужно твоё сотрудничество, и он предпочитает добиваться его запугиванием, а не убеждением. У него проблемы с гневом. Однако объект его ярости — не ты, а нечто большее, чем любой отдельный человек. Личность у него сильная, и, скорее всего, он ещё и физически крепок. Он импульсивен — возможно, опасно импульсивен. В детстве в доме не было отца. Или, если родителей было двое, ни один из них не умел как следует держать дисциплину. Он любит джем, но солёные крекеры презирает. Банка халапеньо, брошенная в раковину и разбитая после того, как он попробовал один, говорит не только о том, что острый перец ему не нравится, но и о том, что он боится его — до такой степени, как не боится больше ничего на этом свете. И наконец, учитывая объём съеденного, разумно подозревать, что их было как минимум двое.

После этого анализа Бенни стало ещё стыднее, что он позволил себе набросать свой, плохо продуманный, психологический портрет нарушителя: Голод был очевидным мотивом.

Разумеется, догадки детектива пока что не подкреплялись ничем, кроме косвенных признаков. Возможно, попадая на место преступления — или, как в данном случае, выслушивая описание места преступления, которое сам он даже не видел, — Боб был склонен к красноречивым тирадам, будто каждая полусформулированная мысль, пришедшая ему в голову, является неоспоримой истиной. Когда выяснятся все факты, может оказаться, что половина — или даже девяносто процентов — его предположений неверны.

Ища у Харпер хоть какой-то знак, что Боб не безошибочен — подмигивание, понимающую улыбку, — Бенни сам подарил ей понимающую улыбку. Похоже, ей стало неловко за него: она быстро отвела взгляд, опустила глаза в пол и покачала головой. Никогда Бенни не видел такого покачивания головой — настолько насыщенного эмоциями: печалью, жалостью и острым раздражением женщины, которая, пожалуй, была бы склонна к нему проникнуться, если бы он только взялся за ум.

Ещё вчера у него было всё в порядке: он был восходящей звездой среди королевской свиты риэлторов, уважаемым парнем, которому быстро отвечали на сообщения и перезванивали. Если бы он сумел понять, что сделал такого, что его отлучили, он думал, что смог бы привести себя в порядок ещё лучше, чем раньше. Нет, он не думал, что сможет. Он знал, что сможет; он знал, что сможет.

Окинув кухню взглядом и морщась так, словно он видел описанный бардак, Боб повернулся к Бенни, всё ещё морщась.

— По телефону ты сказал, что у тебя в гараже стоит гроб.

— Гроб… или что-то вроде.

— Ты сказал «гроб».

— Да, ладно. Гроб… или что-то вроде.

— Что за «что-то»?

— Ну, в гробу обычно ожидаешь, что тот, кто внутри, мёртв. А я не думаю, что он мёртв — кем бы ни было то, что там. Так что, строго говоря, может, это и не гроб.

— Оно?

— Да какая разница, — сказал Бенни. — Какое местоимение ты хочешь для того, кто там сидит, — мне всё равно. Он, она, они, оно.

Боб уставился на него. Потом уставился на Харпер, и она выдержала его взгляд. Никто из них не покачал головой — ни Харпер, ни Боб. Это было и не нужно.

Снова обращаясь к Бенни, Боб спросил:

— Так как этот гроб… или что-то вроде… оказался у тебя в гараже?

Бенни пересказал, как «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки» доставили ящик от полковника Талмиджа Клеркенуэлла из Бока-Ратона, штат Флорида. Как Бенни разломал обрешётку. Как нашёл гладкий контейнер из нержавейки, чуть больше среднего гроба. Как в следующий раз, когда он его увидел, контейнер оказался деревянным — богато украшенным рельефной, ярко прорисованной резьбой: сцены с перепуганными людьми в разных зловещих местах; люди бежали от некоей угрозы, самой по себе не изображённой.

Он не стал рассказывать, как, стоило ему вглядеться в эту потрясающую работу, сцены оживали; как он терял всякое ощущение своего гаража и проваливался в эти миниатюрные драмы. Услышав такое признание, Боб-частный детектив превратился бы в Боба — обеспокоенного друга и потребовал бы, чтобы Бенни предъявил и уничтожил свой запас галлюциногенных наркотиков. Поскольку никакого запаса не существовало, они зря потратили бы массу времени — тогда как им следовало сосредоточиться на физически мощном, опасно импульсивном, неизвестном существе с проблемами ярости, запертом в ящике в его гараже!

Боб выдвинул один из табуретов, спрятанных под выступом кухонного островка. Он устроился на нём и занял сиденье настолько полностью, что казалось, будто у него шесть ног — четыре из них полированная сталь. Без всякой спешки, словно они собрались здесь только ради сплетен, он сказал:

— Ты не знал, что у тебя есть двоюродный дед Талмидж?

— Нет. Я о нём никогда не слышал. Он возник из ниоткуда.

— Брат твоей бабушки по маме.

— Бабушка Козима Спрингбок.

— Ты знал свою бабушку?

— Меня к ней на какое-то время отправляли жить.

— И она ни разу не упомянула своего брата? — спросила Харпер, беря себе табурет.

— Она нарциссическая психопатка. Она редко говорила о ком-то, кроме себя; про мою мать — никогда; про двух своих мужей, которых она убила, — совсем чуть-чуть.

— Твоя бабушка убила двух мужей? — спросил Боб.

— Её не осудили. Её даже не заподозрили.

Боб поднял обе брови — выражение в четыре раза более харизматичное и устрашающее, чем когда он приподнимал одну.

— Ты мне никогда этого не говорил.

Бенни табурет не взял. Он беспокойно ходил взад-вперёд, надеясь таким образом показать, насколько срочно, по его ощущению, им нужно действовать.

— Козима до сих пор жива. Я не хочу, чтобы она когда-нибудь подумала, будто я её сдам. У меня нет доказательств. Только несколько её оговорок. Выводы, которые я сделал. Но она всё равно бы пошла на меня. Она бы меня нашла. Поэтому я об этом не говорю.

— Ты только что об этом сказал, — заметил Боб.

— Я не хотел. Я под чудовищным стрессом.

— Твоя мать никогда не упоминала Талмиджа Клеркенуэлла?

— Нет. Думаю, она боится бабушку. Иногда я думаю: тот тип, который выстрелил моему отцу в спину, мог быть связан с Козимой.

— Ты мне никогда не говорил, что твоего отца убили.

Харпер, будучи крутым частным сыщиком на стажировке, имела и мягкую, женственную сторону.

— Ох, Бенни… это всё так ужасно. Мне так жаль.

— Всё нормально. Он был буйным пьяницей. Бил мою мать. Вечно лез в драки в барах. Рано или поздно он бы кого-нибудь убил. Я бы не удивился, если он уже кого-то убил, ещё до того, как появился этот стрелок в спину — в тот день, когда я строил лестницу на Луну из LEGO. Вообще-то, стрелок в спину мог оказаться ещё одним родственником, о котором я не знал. Из тех немногих людей в семье, которых я знал, все были либо убийцами, либо убитыми.

— А что с этим Талмиджем Клеркенуэллом? — спросил Боб.

— На видеовизитке он выглядел приятным. Милый старик в белом костюме. Он, похоже, искренне обо мне беспокоился. Но кто его знает.

— А твоя мать, — сказала Харпер. — Она не убийца.

— Откуда ты знаешь? — сказал Бенни. — Ты не знаешь. Моя мать… Ладно, не будем. Прошлое — это прошлое. Прошлое было ко мне недобро. Я о прошлом не говорю.

— Ты две минуты говорил о нём очень интенсивно, — заметил Боб.

— Стресс, — повторил Бенни. — Такое ощущение, будто я выпал из самолёта без парашюта. И куда ни посмотрю вниз — везде пожар, и его уже не остановить.

— У тебя очень красочный язык, — сказала Харпер.

Боб выпростался из табурета, залез под спортивный пиджак и вынул пистолет из поясной кобуры на правом боку.

— Мы сейчас идём в гараж? — спросил Бенни.

Натура Роберта Джерико была такова, что даже в тяжёлых, опасных обстоятельствах он умел себя развлекать.

— Ну, будь я твоей крови, я, пожалуй, мог бы убить тебя прямо здесь и сейчас, — сказал он. — Но в моей семье к убийствам относятся неодобрительно, так что я, пожалуй, вместо этого пойду в гараж и посмотрю на ящик из Бока-Ратона.

— Что мне делать? — спросил Бенни, подбирая клюшку для гольфа, которую до этого носил для защиты. — Как мы будем с этим справляться? Чем я могу помочь?

Харпер поднялась на ноги, а Боб сказал:

— Я пойду в гараж один, а ты потренируешь замах. Если твой невоспитанный нарушитель исчез, мы вместе осмотрим загадочный гроб Клеркенуэлла.

— Отстой, — сказала Харпер. — Я слушаю все разговоры, а потом меня отодвигают, когда дело доходит до действия.

— Это неподходящая ситуация для стажёра, — сказал Боб. — Потерпи, и я со временем найду тебе такую заварушку, где тебя вполне могут убить. Но я излишне осторожен, когда есть шанс, что правильное местоимение для преступника — оно, а не он или она.

— Если бы у меня был пистолет, — сказал Бенни, — я бы пошёл с тобой.

— Если бы у тебя был пистолет, — ответил Боб, — я бы его у тебя отобрал.

Бенни и Харпер проводили детектива в постирочную; там он настоял, чтобы они оставались на кухне. Они смотрели, как он проходит через небольшую комнату. Он убрал прямой деревянный стул, которым Бенни подпёр дверь в гараж, и замер, прислушиваясь. Затем открыл дверь, быстро переступил порог и исчез в том пространстве, где Бенни раньше оставил включённый свет. Дверь за ним закрылась.

Здесь, на пороге постирочной, в воздухе слабо пахло стиральным порошком, отбеливателем и кондиционером для белья. Тёплый свет падал на две глянцево-белые стиральные машины с поднятыми крышками и на две глянцево-белые сушилки.

Бенни сказал:

— Толстяк Боб отличный парень.

— Боб, — сказала Харпер.

— Да. Его ничем не напугаешь.

— Это не совсем здорово, — сказала Харпер.

— Я хочу сказать, он смелый.

— Люди говорят, он весь в отца.

— Толстяк Джим.

— Джим, — поправила Харпер.

Несколько секунд, показавшихся несколькими минутами, они оба молчали. Из гаража не доносилось ни звука.

Держа клюшку для гольфа обеими руками и уперев её головку в пол между ногами, будто готовясь сделать решающий патт, Бенни спросил:

— У тебя нет пистолета?

— В этом штате трудно получить разрешение на скрытое ношение, если только ты не преступник; тогда оно у тебя как бы есть — неофициально. Когда я получу лицензию частного детектива, я вооружусь.

— Я как риэлтор никогда не думал, что мне понадобится огнестрел. Наверное, то же самое и для официантки.

— Даже работа официанткой нынче жутковата. Дважды людей, ужинавших на террасе «У Папы Медведя», грабили массово — вооружённые парни.

— Я не знал.

— Ресторан это не рекламирует. На еду и напитки спрос больше, чем на ужас.

— Может, нам стоит пойти посмотреть, что там происходит? — предложил Бенни.

— Когда Боб говорит сидеть тихо, ты сидишь тихо.

Следующие несколько секунд показались тридцатью минутами, и Бенни нарушил молчание:

— Ты назвала меня бойфрендом.

— Я?

— Раньше ты сказала: «Не включай тут Зигмунда, бойфренд».

— В таком контексте бойфренд — это как приятель или дружище. Ничего не значит.

— Я так и думал. Я не думал, что это что-то значит. Я не думал, что это намёк на подсознательное влечение.

— Никакого подсознательного влечения, о котором мне было бы известно, нет, — заверила она.

— Но тогда ты бы о нём и не знала.

— О чём?

— О подсознательном влечении, потому что оно подсознательное.

— Думаю, ты такой потому, что очень напряжён.

— Вот именно, — сказал Бенни.

— Очень надеюсь, что ты не такой, когда не на нервах.

— Я совсем не такой. Ты просто застала меня в один из худших дней моей жизни.

— В один из? Ну да, есть ещё день, когда на твоих глазах застрелили отца.

— Нет, это даже не в счёт. Как думаешь, сколько ещё нам тут стоять, прежде чем придётся идти в гараж?

Она взглянула на наручные часы.

— Ещё две минуты. Может, три.

Скрученный туже, чем пружина в часах Харпер Харпер, Бенни ожидал, что из двери из гаража вырвется что-то ужасающее, зрелище ещё хуже того, что он увидел на третью ночь в Академии Брайарбуш, в лаборатории Кэтрин Бэйнберри-Смит.

(Драматург Юджин О’Нил сказал: «Прошлое — это настоящее. И будущее тоже. Мы все пытаемся выпутаться из этого ложью, но жизнь не позволит». Бенни сейчас там, где он есть, потому что побывал там, где был. Жаль, что он попал в Академию Брайарбуш: мне это место кажется почти невыносимо жутким. С другой стороны, мне нравится человек, которого из него сделали эти переживания. Хорошо знать, что в Брайарбуше его не разорвали на куски, но, конечно, завтра его могут разорвать на куски. Как и любого из нас).

Прежний сосед Юргена Спира по комнате, Прескотт Гэлсбери — у которого посинели полулуния на ногтях, потому что он поглощал огромные количества муравьиной кислоты, съедая муравьёв чуть ли не горстями, — якобы был исключён из Академии Брайарбуш и отправлен домой больше пяти недель назад.

В гостевом кресле в комнате общежития, где жили Юрген Спир и Бенни Кэтспо, положив локти на подлокотники и сложив руки на груди, как Йода, Менгисту Гидада заявил:

— Это всё вопиющая ложь. Прескотт из такой семьи беспощадных сверхдостигаторов, что, будь он исключён из Брайарбуша, родители не позволили бы ему вернуться домой: они либо упекли бы его в психиатрическую клинику, либо отправили доживать век в монастырь, построенный монахами-пиролатрами.

Научившись у соседа по комнате, как добиться максимальной драматичности с помощью регулируемой лампы для чтения — приёма, который Юрген называл «запугиванием светом», — Бенни сел так, что наполовину был в мрачном бронзовом свете, наполовину в полумраке: один глаз — весь в отражении, другой — прикрыт тенью.

— Что такое «пиролатр»? — спросил он.

— Поклонник огня, — ответил Юрген из переплетения света и тени, куда более искусного, чем у Бенни.

— И правда бывают монастыри монахов-пиролатров?

— Когда речь идёт о человеческом поведении, — сказал Менгисту, — если вы можете представить, что люди делают что-то глупое или опасное, значит, где-то есть люди, которые это делают. Часто — очень образованные люди.

Юрген сказал:

— Мы называем это законом Гидады-Спира о бессмысленных человеческих проступках.

Менгисту, обитатель Дома Фелтхаммер, был почти пятнадцатилетним — на год старше Юргена Спира и на два года старше Бенни Кэтспо, — но выглядел моложе, потому что был очень худым, с крупной головой и огромными, выразительными глазами, как у персонажей японского аниме или некоторых мультфильмов Pixar. Его считали самым умным мальчиком в Брайарбуше — и потому ему завидовали и его ненавидели девяносто пять процентов одноклассников, которые боялись, что он станет президентом Соединённых Штатов раньше них.

Менгисту был также, по словам Юргена Спира, одним из немногих здравомыслящих среди учеников и преподавателей. Они встречались каждый вечер в часы общения после ужина, и к этой третьей ночи заключения Бенни Менгисту и Юрген были единственными людьми в Брайарбуше, на чью вменяемость он поставил бы доллар, если бы спор был об этом.

Более того, оба мальчика были добрыми. Хотя Бенни было всего тринадцать, он уже начал ценить доброту не меньше, чем честность и чистоту. Однако он начал подозревать, что, придерживаясь первых двух принципов, делает из себя мишень и изгоя.

Раньше, когда Бенни высказал это опасение, Менгисту согласился:

— Да, думаю, это верно, если мы говорим о нынешнем правящем классе и об учреждениях, которые готовят его управлять всем. За последние тридцать лет они подвели страну — и большую часть мира — к краю гибели. Вместо того чтобы признать ошибки, они берут на прицел тех, кто осмеливается заметить их некомпетентность. Чем добрее ты остаёшься, когда с ними не согласен, тем более жестокими они бывают с тобой.

— Но я не хочу быть злым, — сказал Бенни.

— Злость не ведёт к счастью, — сказал Менгисту. — Нужно сделать то, что намерены сделать мы с Юргеном.

— Мы намерены, — сказал Юрген, — вытерпеть до совершеннолетия, а потом выйти из правящего класса, жить среди людей, которые не хотят власти над другими, которые не считают, будто по праву рождения или образования им позволено управлять всеми вокруг.

— Может показаться, что главная проблема — пережить Брайарбуш и не измениться, — сказал Менгисту. — Но это не так.

— Главная проблема, — согласился Юрген, — в том, что наши семьи сделают с нами через несколько лет, когда мы попробуем уйти.

Лёгкий, музыкальный голос Менгисту потяжелел.

— Мы хотим не закончить в монастыре, построенном монахами-пиролатрами, или в чём-то равноценном.

— По-моему, мне не о чем беспокоиться, — решил Бенни. — Моя семья меня уже бросила. Мама и Джубал, мой отчим, отправили меня сюда не для того, чтобы меня исправили. Они просто хотели, чтобы я не мешался.

Юрген сказал:

— Как тебе повезло, если это правда.

Менгисту сказал:

— Однако по какой бы причине ты ни оказался здесь, ты здесь. А раз ты здесь, директор Бэйнберри-Смит, его помешанная на насекомых жена и их штат промывателей мозгов вымочат твой интеллект в нелепостях, припустят твоё сердце во лжи, пропустят твою душу через Cuisinart, зальют тебя в брайарбушскую форму, испекут и отправят в университет, где тебя лопаточкой намажут горькой глазурью самодовольного права, — и после этого ты уже не вспомнишь, каким человеком когда-то был и каким хотел быть.

— Менгисту хочет стать шеф-поваром и со временем открыть ресторан, — сказал Юрген, поясняя кулинарные образы.

— Но мои родители, — сказал Менгисту, — хотят пристроить меня на должность в крупную медийную компанию, заставить вылепить подходящий экранный образ, а затем перевести в политику, чтобы я подавлял рабочий класс, если тот взбунтуется против запланированной революции сверху.

— Ух ты, — сказал Бенни. — Звучит так себе, совсем не весело.

— Да, не весело, — согласился Менгисту. — Звучит даже менее весело, чем то, что, возможно, случилось с бедным Прескоттом Гэлсбери в лаборатории жены директора.

Так разговор снова вернулся к Гэлсбери-муравьеду, которого Менгисту видел у окна этой лаборатории двумя неделями ранее — через три недели после того, как мальчика якобы исключили и отправили домой.

По традиции бунтующих мальчишек, заточённых против воли в готических учреждениях, где творятся загадочные дела, трое друзей задумали в ту же ночь проверить лабораторию. Когда в десять вечера прозвонит отбой, все трое будут лежать в постелях, полностью одетые, с одеялами, натянутыми до подбородка. Надзиратель Дома Фелтхаммер, Картер Мэншип — старшекурсник и бесстыдный подхалим администрации, — пойдёт из комнаты в комнату со своим обычным фашизоидным рвением, удостоверяясь, что жильцы в постелях, и выключая им свет. Сам надзиратель обязан был оказаться в постели к десяти тридцати, и он был таким подлизой, что скорее согласился бы на кастрацию, чем нарушил бы брайарбушское правило. Ровно в 10:45 трое заговорщиков выберутся из своих комнат через окна и встретятся в роще серебристых пихт за лабораторией Кэтрин Бэйнберри-Смит — в самой дальней от школы и её общежитий части открытого луга.

План казался слишком простым, чтобы сработать, но его успех обеспечивали три обстоятельства, первое из которых — изолированность школы. Брайарбуш был столь глухим местом, что даже самые отважные туристы никогда не добирались живыми через жуткие овраги и первобытные леса, чтобы вторгнуться — как говорилось в буклете — в «живописный и идиллический оплот академических занятий, где разум вашего близкого обогатится, а характер будет должным образом сформирован». Внизу, у единственной подъездной дороги, стояли внушительные ворота, которые выдержали бы и миномётный обстрел, если бы до такого когда-нибудь дошло, и караулка, где постоянно дежурили двое сильно вооружённых бывших снайперов Корпуса морской пехоты. Поскольку в школьных зданиях также имелись неприступные, хитро спрятанные комнаты-убежища, никакой дополнительной охраны для ночного патрулирования территории не требовалось. Если Менгисту, Юрген и Бенни будут скрытны и быстры, они ничем не рисковали — ни встречей с охраной, ни встречей с похитителями.

Успеху их затеи способствовало и то, где располагались их комнаты: все — на первом этаже Дома Фелтхаммер, что обеспечивало лёгкий выход наружу; а ещё то, что у Менгисту Гидады была комната целиком для него одного. Родители платили двойную плату за обучение ради этой любезности, якобы потому, что хотели, чтобы он мог заниматься без отвлечений, хотя на самом деле — потому что боялись, что неподходящий сосед соблазнит их сына на жизнь, полную сексуального экстаза, а это лишит их внуков. Отец не раз предупреждал:

— Сексуальный экстаз до двадцати одного года, особенно не с женщиной, зальёт твой мозг опасными химикатами, которые со временем снизят твой IQ до уровня обезьяны — очень печальной обезьяны. Сексуальный экстаз нужно отложить до тех пор, пока мозг полностью не сформируется. Для такого юного, как ты, сексуальный экстаз гораздо вреднее, чем колоть себе героин и есть навоз, хотя этого тебе тоже никогда делать не следует.

Наконец, трём искателям истины было маловероятно столкнуться с кем-либо из персонала или с другими учениками. После наступления темноты редко кто выходил наружу — разве что в огороженный внутренний двор, — потому что существовал шанс быть растерзанным и выпотрошенным пумой или медведем. Возможно, отец Менгисту забыл, что у мальчишек определённого возраста запретные приключения могут вызывать такие химические реакции в мозгу, которые дарят состояние экстаза и подавляют даже страх быть съеденным заживо.

И вот друзья встретились в роще серебристых пихт, известной как Виселица директора. Ходили слухи, что много лет назад один директор, доведённый учениками до безумия, повесился здесь на дереве. Администрация это отрицала, и слух, скорее всего, был беспочвенным, но мальчишкам очень хотелось, чтобы он оказался правдой, а потому легенду было не задушить. В интересах школьного духа каждое учреждение такого рода обязано уважать подобные предания.

Рядом с Виселицей директора стояло большое одноэтажное строение, где дворники держали свои машины и оборудование. Поскольку в этой глуши воры и вандалы не были проблемой, двери никогда не запирали. Менгисту, Юрген и Бенни смогли раздобыть два мощных фонаря Tac Light, которыми техперсонал пользовался, когда в дальних закутках обширных чердаков школы искал летучих мышей и, время от времени, заткнутого кляпом и связанного первокурсника или второкурсника, которого во время недели дедовщины (четвёртая неделя каждого месяца) старшекурсники прятали там, решив закалить в нём психологическую выносливость и способность контролировать панику. Они также одолжили выдвижную лестницу и отнесли её к задней стороне лаборатории, которая стояла ярдах в сорока к востоку от Виселицы директора.

Всё это происходило под чеширской луной, висевшей над ними, как яркие зубы в перекошенной ухмылке, — словно луна знала, какой ужас сейчас откроется, и считала, что они заслужили страх за свои тайные делишки, связанные с нарушением правил. Воздух был прохладным и неподвижным. В окружающем лесу стояла жуткая тишина — будто медведи и горные львы подкрадывались через подлесок на цыпочках, чтобы не выдать себя, пока добыча ещё могла сбежать.

Две передние створки лаборатории были с прозрачными стёклами. У одного из этих окон Менгисту видел измученного Прескотта Гэлсбери. На следующий день оба окна изнутри заколотили досками. Во всём остальном здании стёкла были матовыми — так было всегда. Однако большой световой люк на крыше, видимый с третьего этажа Дома Фелтхаммер, казался прозрачным. Именно этот люк был точкой наблюдения в тайны лаборатории Кэтрин Бэйнберри-Смит, до которой Менгисту, Юрген и Бенни — считавшие себя здравомыслящими — были полны решимости добраться.

Металлическая лестница загремела, когда они выдвинули секцию, и один раз гулко ударила о водосточный жёлоб, когда они ставили её на место. Удар был громче грохота. Трое мальчишек замерли, готовые рвануть прочь в ночь, если их окликнут. Лунная ухмылка будто бы стала острее и презрительнее, но Бенни был почти уверен, что это ему мерещилось: нарастающее лунное издевательство.

Поскольку одноэтажное здание было широким, уклон крыши не был слишком крутым, а литая брусчатка, которой она была вымощена, не крошилась под ногами, как могла бы крошиться сланцевая кровля. Люк находился на южном скате, чуть ниже конька: двойной ряд из четырёх стёкол, каждое — два на два фута, в раме из того, что выглядело как нержавеющая сталь; стёкла разделяли шпросы из того же металла.

Отражение луны ухмылялось им снизу.

Тихие, как коммандос на разведке у вражеского объекта, возбуждённые собственной смелостью, настолько собранные, что даже не шептались, мальчишки на коленях сгрудились у верхнего окна и заглянули в глубины лаборатории миссис Бэйнберри-Смит. Темнота внизу не была полной. Тут и там на приборах непонятного назначения горели десятки крохотных индикаторов — красных, зелёных, янтарных, — но они почти не разгоняли мрак.

Менгисту прижал линзу своего Tac Light к стеклу, прежде чем включить фонарь. Так он избегал бликов от стекла люка и не давал слишком яркого света — чтобы преподаватель, если ему вдруг придёт в голову выглянуть из окна своей квартиры в Доме Сайкса, где жили сотрудники, не заподозрил нарушение комендантского часа.

Не меняя угол луча, Менгисту мог осветить лишь небольшой участок лаборатории прямо под окном. Ему приходилось продвигаться вдоль люка, ведя линзу по стеклу, и обследовать помещение по частям; Юрген и Бенни так же потихоньку двигались рядом, щурясь в франкенштейновскую глубину. Помимо загадочных машин, в комнате стояли ряды больших стеклянных коробов — как аквариумы с тщательно устроенной средой, — только они были заполнены не водой и не рыбой. С высоты и при недостаточном свете Бенни не мог разглядеть, какие образцы живут в этих застеклённых мирках. Он видел смутные силуэты, которые шмыгали, шуршали, дёргались. Ему казалось, что ни одно из этих существ не было настолько мелким, чтобы его можно было раздавить ногой. И ни одно не было таким вялым, как отравленные тараканы, которых его мать раньше хоронила на кладбище жуков на заднем дворе. Все эти насекомые, как один, казались крайне возбуждёнными — возможно, их встревожил внезапный луч света. А может, наблюдения и эксперименты жены директора довели их до полной насекомьей невменяемости.

Раздражённый ограничениями такого осмотра, Менгисту наклонил Tac Light и обнаружил, что при правильном угле может направить луч дальше по комнате, не давая при этом таких бликов, чтобы они ничего не видели. И тогда они заметили человеческую фигуру — голую и белую, как снег, — лицом от них, висящую на дальней стене лаборатории примерно на половине её высоты. Руки были раскинуты, ладони расплющены о стену над головой, ноги свисали вниз, — словно его приковали или прибили гвоздями за запястья или закрепили там каким-то ещё более жутким способом, как гигантских экзотических насекомых, приколотых к демонстрационным планшетам в люцитовых коробках в гостиной директора.

Голосом, который удивительно ровно звучал в таких обстоятельствах, Юрген прошептал:

— Это Гэлсбери?

Менгисту прошептал:

— Не знаю. Я не видел Прескотта голым.

— Я тоже не видел его голым, — сказал Юрген.

Менгисту сказал:

— Уверяю тебя, я никогда не хочу видеть другого мужчину голым — только девушек.

— Только девушек, — сказал Юрген, и Бенни поспешил согласиться голосом — таким же сорванным и дрожащим, каким он и ожидал услышать их голоса.

— Он мёртв? — спросил Юрген.

Менгисту сказал:

— Полагаю, здесь совершили тяжкую несправедливость — очень тяжкую, даже если жертва и самовлюблённый, жеманный сноб вроде Прескотта Гэлсбери.

Внизу самовлюблённый, жеманный сноб повернул голову от стены, повернул её дальше, чем должна поворачиваться человеческая голова; не на все сто восемьдесят градусов, как у юной девочки, одержимой демоном и призванной ужаснуть миллионы зрителей, но достаточно, чтобы посмотреть через плечо вверх, на люк, — и в его глазах светилось нечеловеческое серебристо-зелёное сияние.

— Это Гэлсбери. Нам крышка, — объявил Юрген и одной рукой вцепился Бенни в руку, будто ему нужна была человеческая связь в этот нечеловеческий миг; а может, он просто понял, что Бенни сейчас вскочит, потеряет равновесие и свалится с крыши. Более сильный, Юрген удержал соседа.

— Нет-нет. Пока нам ещё не крышка, — сказал Менгисту. — Если только, конечно, жена директора не узнает, что мы увидели её работу. Тогда нам крышка.

Сквозь бурный грохот собственного сердца Бенни едва расслышал, как у него вырвалось:

— Работу?

Оказалось, Гэлсбери не был прикован, не был прибит и вообще никак не был закреплён на стене. Он висел там за счёт какой-то насекомьей особенности своих ладоней или благодаря неведомой силе. Его тело сгибалось так, словно у него появились суставы там, где их раньше не было. Не выгибая спину, с ногами, по-прежнему вытянутыми позади, он дёрнул ступни вперёд, поставил подошвы на стену и полез вверх, как четырёхногий жук, — с впечатляющей присасывающей способностью.

Хотя Бенни не закричал ни тогда, когда у него на глазах отца застрелили в спину, ни в любом из бесчисленных эпизодов его необычного детства, когда крик был бы уместен, сейчас ему хотелось кричать. Но, не имея практики в криках, он смог выдать только хрипящий свист — как астматик, отчаянно нуждающийся в лекарственном ингаляторе.

Насколько мог, Менгисту следил лучом Tac Light за Гэлсбери до самого верха стены, где тот исчез из виду.

— Куда он делся? — спросил Бенни.

— На другую половину ската, — сказал Менгисту, — за конёк.

— Что он делает? — спросил Бенни.

— Идёт посмотреть на нас, — предположил Юрген.

— Полагаю, да, — согласился Менгисту.

Тут же Бенни решил никогда больше не задавать вопросов, ответы на которые он и так знает.

— Убираемся отсюда к чертям.

— Нельзя, — сказал Юрген, крепко удерживая его.

— Мы можем многому научиться из этой встречи, — сказал Менгисту. — Многому, что нам нужно знать.

Прескотт Гэлсбери — то, во что мальчик превратился или, может, ещё продолжал превращаться, — выполз частично на люк и через двойную толщу стекла посмотрел на них снизу. Бледный, безволосый, влажный, с серыми губами и жёлтыми зубами, он был страшен и отвратителен. И всё же в его облике оставалось достаточно человеческого, чтобы Бенни почувствовал к нему жалость. Чем бы ещё ни занималась миссис Бэйнберри-Смит в своей адской лаборатории, она была энтомологическим эквивалентом доктора Моро Герберта Уэллса, а удалённый кампус Академии Брайарбуш был равен острову безумного Моро. Бенни и его спутники стояли на коленях у люка, оцепенев, онемев и парализованные ужасом, — пока Гэлсбери не заговорил: голос его был приглушён стеклом, но просьба была достаточно ясной.

— Пожалуйста, пожалуйста, накормите меня, — сказал он. — Кормите меня. Кормите меня. Кормите меня!

Все страхи упасть с крыши в этот миг забылись. Трое мальчишек, будто и сами стали частью насекомых, рванули по литой кровельной брусчатке. Как они добрались до лестницы, в каком порядке спускались и с каким нечестивым грохотом — Бенни сказать бы не смог. В одно мгновение, как ему показалось, они оказались на твёрдой земле: луч Tac Light Менгисту метался туда-сюда, сюда и туда — словно он ожидал увидеть, что их окружили смертельные угрозы.

Страх лишил их способности защищаться; они были бесхребетными желейными кусочками корма для жуков, которых вот-вот разорвут огромные мандибулы. И всё же они помнили, какую опасность навлекут на себя, если оставят следы своей вылазки, — и не бросились сломя голову в ночь. Бенни не помнил, как они убрали выдвижную лестницу и как положили на место одолженные Tac Light, но внезапно он, Юрген и Менгисту уже выходили из хозяйственного склада. В бешеной скрытности они добрались до Дома Фелтхаммер, где под подушками уже свивались кошмары, ожидая, когда они заснут — если им удастся заснуть.

Стоя вместе с Харпер у порога постирочной, Бенни смотрел через комнату на дверь, ведущую в гараж. Он никак не мог прогнать нелепый страх: вдруг, по какой-то поразительной цепочке связей и переносов, растянутой на десяток лет, в странном ящике — в одном из пустых мест рядом с его Ford Explorer — теперь сидит ещё более продвинутая версия Прескотта Гэлсбери. Это было крайне маловероятно: у князя мира сего слишком много ужасов на продвижении, чтобы повторять столь конкретный кошмар, как Гэлсбери, тем более что от повторов эффект только слабеет.

— Ну, — сказала Харпер, взглянув на наручные часы.

— Ага, — согласился Бенни.

— Мне не нравится эта тишина.

— Лучше, чем крики.

— Он не выстрелил.

— Нет. Это хорошо.

— Может, хорошо, а может, и нет, — сказала она.

— Ты о том, что у него могли отобрать пистолет?

— Никто не отберёт пистолет у Боба.

— Тогда ты о том, что могло случиться что-то похуже.

— Не говори так. Зачем ты такое говоришь?

— Это вполне обоснованная тревога.

— Если ты собираешься говорить такие вещи — просто заткнись.

Он заткнулся.

Через минуту она сказала:

— Мы здесь в долгу.

— Он мой друг, — согласился Бенни.

Харпер шагнула в постирочную, открыла шкафчик, посмотрела, что внутри, и выбрала баллончик аэрозольного крахмала.

— Ты что делаешь? — спросил Бенни.

— Напомню: пистолета у меня нет.

— Ты собираешься накрахмалить кого-то?

— Если понадобится. В лицо. Пусть вдохнёт Niagara Luxe.

Бенни вошёл за ней в постирочную.

— У меня клюшка для гольфа. Я пойду первым.

— Ещё чего. Я частный детектив на стажировке. Я пойду первой, — сказала она и открыла дверь в дальнем конце комнаты.

Бенни прошёл следом в гараж, и там что-то было не так с потолочными люминесцентными панелями. Они мигали, и тени дрожали. Всё было неподвижно — слишком неподвижно; настолько, что Бенни понял: эта тишина — прелюдия к событию или находке, которые не улучшат характер сегодняшнего дня.

— Боб, — прошептала Харпер, но Боб не ответил — и не ответил никто, кто мог бы сделать с Бобом что-то ужасное.

Они прошли мимо передка Ford. Там, где раньше богато украшенный сценами ящик лежал на полу, теперь он стоял вертикально. Из-за формы, этого стоячего положения и зловещего вида он напомнил Бенни саркофаг из старых фильмов про мумий, которые так радовали Менгисту Гидаду. Если крышка окажется на петлях и со скрипом распахнётся, то обитатель, пожалуй, будет куда более мерзким и опасным, чем Борис Карлофф, замотанный в лохмотья погребальных тряпок, с лицом фараона, сморщенным, как чернослив.

С аэрозольным крахмалом наготове, с умом, включённым на полную мощность — умом умной и исключительно эффективной официантки, решившей сменить профессию и уйти в гламурный мир частного сыска, — Харпер осторожно, но не робея, подошла к большому ящику из Бока-Ратона. Она остановилась перед ним, любуясь резьбой, но не касаясь, чтобы не рисковать: не потерять связь с реальностью и не провалиться в изображённые сцены.

Убеждая себя — не вполне успешно, — что девятка-айрон как оружие у него выйдет лучше, чем на поле для гольфа, Бенни стоял рядом с Харпер, когда она прошептала:

— Эй, крышка приоткрыта.

Даже при непостоянном свете мигающей люминесцентной панели Бенни видел: крышка и правда приоткрыта — хотя и не больше чем на четверть дюйма. Петли, судя по всему, были спрятаны в раме, и теперь щель вдоль правого края начала медленно расширяться.

Отступая от ящика вместе с Харпер, Бенни был уверен как никогда: полковник Талмидж Клеркенуэлл прислал ему не саркофаг, набитый книгами. Щель стала расселиной. Расселина стала зазором. Зазор превратился в трещину шириной в два дюйма. Разгоняясь всё сильнее под собственным весом, тяжёлая крышка распахнулась настежь — и вот он.

— Толстяк Боб, — сказал Бенни.

— Боб, — сказала Харпер.

Детектив стоял внутри ящика, широко распахнув глаза, с открытым ртом, словно собирался заговорить; пистолет крепко сжат в правой руке и направлен между ступней. Он дышал медленно, глубоко и ровно, его огромная грудь поднималась и опускалась.

Харпер шагнула вперёд и поводила рукой перед глазами Боба, но он не следил за ней.

— Боб? Роберт? Мистер Джерико?

— Он нас не видит и не слышит, — сказал Бенни. — А Боб видит и слышит всё. Это и есть Боб.

— Или он нас видит, — сказала Харпер, — но не может отреагировать.

Бенни был в отчаянии.

— Это не тот Боб, который нам нужен, не тот Боб, которого мы знаем и любим. Он как в трансе. На него наложили чары.

— Чары? У нас по соседству ведьмы и колдуны?

— Или его укусило какое-то насекомое с парализующим ядом.

— Насекомое? Не становись ещё чуднее, Бенджамин. Что бы это ни было, мы вытащим Боба из этого состояния.

Дверь между гаражом и постирочной захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком.

Люминесцентные лампы в гараже перестали мигать, словно причина их неполадки закрыла за собой дверь, когда ушла в постирочную.

Бенни и Харпер стояли и смотрели на дверь, держась не настолько близко, чтобы протянуть руку и распахнуть её, — и не настолько близко, чтобы их могли схватить и сорвать с ног, если с другой стороны кто-то откроет её с желанием убить и съесть.

— Ладно, — сказала она. — Ради Боба нам надо войти туда и разобраться с этим. Найти ублюдка, который сделал с ним это. Снять с него то, что он сделал.

— Давай всё обдумаем, — предложил Бенни.

Прошло, может, секунд десять.

— Вопрос не в том, войдём мы или нет. Войдём. Это решено.

— Решено? Кем решено?

— Вопрос в том, входим мы через эту дверь или через парадную — может, через заднюю, может, через окно — и застаём его врасплох.

— Его? Откуда мы знаем, что это «он»? Откуда мы вообще знаем, что имеем дело с чем-то человеческим? Слушай, давай звонить в девять-один-один и пусть полиция с этим разбирается.

Харпер посмотрела на него тем взглядом, каким официантка смотрит на клиента, когда подозревает, что тот уйдёт, не заплатив по счёту.

— И что мы им скажем? Что в доме опасный человек — или неизвестное существо, — которое прибыло авиадоставкой, а на Толстяка Боба наложили заклятие?

— Боба, — поправил Бенни.

Её явно потрясло, что она сказала «толстяк»: события выбили её из колеи сильнее, чем она была готова признать.

Одним пальцем она постукивала по циферблату часов — тап-тап-тап; Бенни истолковал это как: Пойдём сейчас, потому что я не собираюсь ждать, пока тебе сделают укол тестостерона.

— Ладно. Хорошо. Давай, — сказал он.

— Ради Боба, — сказала она.

— Ради Боба, — сказал он.

Харпер двинулась прежде, чем Бенни успел. Она распахнула дверь, пересекла порог и повела баллончиком аэрозольного крахмала слева направо, потом справа налево. Размахивая клюшкой для гольфа, Бенни последовал за ней в постирочную.

Когда Харпер настороженно вошла на кухню, Бенни почувствовал, как у него ползёт кожа на голове, словно пытается выбраться из-под копны волос. Он велел себе успокоиться. Всё будет разворачиваться так же, как в большинстве фильмов про монстров. Доверчивого зрителя заставляют ждать и ждать первого полноценного появления твари — дразнят тут искажённой тенью, там комком слизи, брошенным на пол, где-то за кадром глухим рычанием, — пока наконец не наступит большой выход на сцену, и тогда пришелец, или мутант, или зверь, поднявшийся из недр времени, окажется унылой компиляцией всех чудищ, которые Голливуд уже породил. Увидев, как бледный, влажный, безволосый Гэлсбери ползает по потолку, Бенни способен выдержать что угодно. Так он себе говорил, выходя вслед за Харпер из постирочной, — и верил себе, ему помогали собственные увещевания. Когда оказалось, что кухня пуста, он испытал разочарование — совсем чуть-чуть.

Он любовался тем, как Харпер Харпер — такая миловидная, такая яркая — движется легко и бесшумно, осторожно, но уверенно проходит мимо холодильника к уголку для завтрака, где поворачивает налево, в семейную комнату, держа баллончик крахмала обеими руками. Боб верно разглядел в ней врождённую смелость, необходимую стажёру в его опасной профессии. В ней была хватка. Огонёк. Она была бойкая девчонка. Дерзкая. Остроумная. Харпер была совсем не похожа на Джилл Свифт — и всё же почти сразу после того, как она вошла в жизнь Бенни, одно её присутствие действовало исцеляюще: болячка уже затянула рану, которую нанесла Джилл. Воспоминание о мисс Свифт больше не отзывалось сердечной болью; более того, когда он думал о том, как она его бросила, он испытывал странное облегчение.

Три раза откуда-то из передних комнат дома донёсся яростный грохот — треск, хруст, разлетающиеся щепки; удары были такой силы, что столовые приборы задребезжали в кухонных ящиках.

Бенни развернулся, окидывая взглядом потолок, но из коридора на первом этаже никто не выполз и через распахнутую дверь в столовую тоже никто не появился. И на полу — ничего.

Оживлённая тем, что теперь есть что-то конкретное, за чем можно гоняться, Харпер метнулась обратно через кухню — такая же лёгкая и бесшумная, как прежде. Промелькнув мимо Бенни, она прошептала с убеждённостью:

— Гостиная.

И ускользнула, не издав ни звука в жёлтых кедах; хвостик прыгал позади, торча из прорези на задней части её бейсболки.

Шум с таким же успехом мог раздаваться и из кабинета, и из гостевого туалета, и из прихожей — не обязательно из гостиной. Казалось, Харпер отбросила прежнюю профессиональную сдержанность и уступила полному энтузиазму Нэнси Дрю. Если она рванёт прямо в гостиную, нарушитель может выйти из кабинета у неё за спиной и проломить ей голову — или откусить.

Беспокоясь не столько за себя, сколько за неё, и желая доказать, что ему не нужен укол тестостерона (если именно это она о нём думала), он поспешил следом — по коридору, в прихожую и налево, в гостиную.

Первое, что он увидел, — разбитое кресло. Его сделали в Швеции из выбеленного сикамора, вставив квадрат тонкой белой обивки в спинку и ещё один — в сиденье, под углом, так что кресло казалось не просто креслом, а ещё и транспортным средством, способным унести сидящего куда угодно с ракетной скоростью. Хотя это был прочный, отлично сделанный предмет мебели весом сорок фунтов или больше, его подняли и многократно швыряли об пол, пока он не стал выглядеть так, будто по комнате прошёл торнадо пятой категории. Две известняковые плитки размером два на два фута, послужившие наковальней, о которую кресло дробили в руины, оказались сколоты и сильно растресканы.

Второе, что заметил Бенни, — нарушителя: он уже переключился с кресла на дальний конец комнаты и стоял, уставившись на настольную люцитовую лампу с белым абажуром. Если он и не был ростом семь футов, то шесть футов и десять дюймов — точно. Чёрные ботинки, чёрные облегающие штаны, чёрная футболка — башня мышц. Ладони такие, что ими можно жонглировать шарами для боулинга. Голова выбрита. Кожа цвета мясного бульона. Белые брови. Когда он посмотрел в их сторону, глаза у него оказались выцветшего джинсового голубого. Лицо — жёсткое, словно выкованное в горне; казалось, при желании он мог бы выбить дверь одним лицом, если бы не захотел использовать кулак.

Харпер, всё ещё бойкая, но уже готовая бежать, сказала:

— Кто ты, чего ты хочешь, что ты сделал с креслом?

После мрачного молчания незнакомец заговорил голосом, который — не громкостью, а качеством, характером, самой своей основательностью — мог бы потрясти пустыню.

— Спайк, — сказал он.

Они ждали, что он добавит что-нибудь ещё, но когда стало ясно, что одного слова грубияну на данный момент достаточно, Харпер сказала:

— Спайк? И что это значит?

Нарушитель повторил первый вопрос Харпер, идеально подражая её голосу:

— «Кто ты?»

Потом вернулся к своему настоящему голосу и ответил:

— Спайк.

— Это твоё имя? Тебя зовут Спайк?

— Правосудие, — объявил громила.

— Спайк Правосудие? — спросил Бенни.

Снова голосом Харпер Спайк сказал:

— «Чего ты хочешь?»

Своим голосом он ответил:

— Правосудия.

Словно почувствовав, что Бенни может понадобиться перевод, Харпер сказала:

— Его зовут Спайк, и он хочет правосудия.

Бенни ничуть не утешало, что Спайк пока не напал на них и не оставил в том же состоянии, что кресло. Его странная манера разговаривать наводила на мысль, что он немного тугодум, но немало убийц отличаются умственной тупостью. Даже если Спайк не психопат-убийца, даже если он мягче, чем выглядит, это ещё не значит, что он просто большой безобидный увалень. В романе Джона Стейнбека «О мышах и людях» Ленни — с низким IQ и без злых намерений — случайно убивает щенка, а потом чуть менее случайно отправляет на тот свет жену Кёрли. И потом — как насчёт Боба, который стоит в гараже, словно заколдованный?

— Сломал, — сказал Спайк.

— Ты сломал правосудие? — сказала Харпер. — Ты хочешь сказать, ты нарушил закон?

Снова прибегнув к своему жутковатому подражанию ей, он сказал:

— «Что ты сделал с креслом?»

Это был третий вопрос, который она выпалила залпом.

— Сломал, — повторил он уже своим голосом.

Бенни не показалось, что Спайк сожалеет о том, что сломал кресло. Он выглядел так, будто сломает всё, что захочет сломать, — спасибо большое.

Харпер, похоже, считала: если загнать Спайка в оборону, можно захватить и удержать преимущество в этих отношениях. Бенни не верил, что она права, но не стал её отговаривать, когда она заговорила с громилой суровее.

— Уничтожать чужую собственность недопустимо. С чего ты взял, что имеешь право ломать кресло?

Спайк издалека разглядывал обломки сикамора и пояснил:

— Уродливое. Неудобное. Нелепое кресло.

Стоило ему позволить себе выразить свой дар мебельного критика в полной мере, как плотину прорвало, и он перестал выдавать слова по капле.

— Посидишь в этом идиотском кресле слишком долго — искривишь позвоночник. Я вправе принимать такие корректирующие меры.

— Какое ещё «вправе»? — спросил Бенни. — Мне нравилось это кресло.

И в ту же секунду, как Бенни закончил говорить, Харпер сказала:

— Что ты сделал с Бобом там, в гараже?

Спайк, похоже, считал себя более обязанным отвечать ей, чем Бенни.

— Я вывел его из игры, пока не сделаю то, что должно быть сделано. С ним всё будет в порядке.

— Нельзя просто так выводить людей из игры.

Спайк, отвлёкшись, щурился по комнате, словно всё вокруг его оскорбляло.

— Белое. Белое, белое, белое, — сказал он, будто собирался яростно переделывать интерьер — или сжечь дом.

— Нельзя просто так выводить людей из игры, — повторила Харпер.

— Можно, — сказал Спайк, хмуро глядя на люцитовую лампу.

— Это дорогая лампа, — робко вставил Бенни.

— «Пока я не сделаю то, что должно быть сделано». Что это значит? — сказала Харпер. — Что ты здесь собираешься сделать?

— Правосудие. Возмездие. Низвергнуть нечестивых. Всё поставить на место.

— Что именно? — спросила она.

— Око за око, — сказал Спайк.

— Чьё око? — нервно поинтересовался Бенни.

Спайк объявил, по-прежнему глядя на лампу, будто она сама нарывалась на неприятности:

— Начнём сегодня ночью. Сначала мы нанесём визит мистеру Хэнсону Дюроку.

— Хэнди? Хэнди Дюрок? Моему бывшему начальнику из «Сёрфсайд»?

Спайк повернул на Бенни свои выцветшие голубые глаза, и Бенни почувствовал себя невинным креслом, которое вот-вот сломают.

— Мы докопаемся до сути, Бенджамин.

— До сути чего? Слушай, я не хочу ни до какой сути докапываться. Я уже достиг дна и начал от него отскакивать. Я не хочу снова на дно.

— За то, что мистер Хэнсон Дюрок сделал с тобой, мы заставим его пожалеть, что он вообще родился.

— Нет, нет, нет. У нас было соглашение по принципу «по желанию». Каждый из нас имел право прекратить его. — Минуту назад Бенни и представить не мог, что станет защищать Хэнди Дюрока. И даже сейчас он не мог представить себя заставляющим Хэнди пожалеть, что он родился. — Это не то, чем я занимаюсь. И как это вообще должно выглядеть? Это должно быть что-то по-настоящему мерзкое. Я не причиняю людям вреда. Я стараюсь быть хорошим. Для меня важно быть хорошим.

Спайк сказал Харпер:

— Он всегда так бормочет?

— Я знаю его не так давно — всего со вчерашнего завтрака. По-моему, у него есть склонность бормотать, но он позволяет себе это только когда у него сильный стресс. Слушай, здоровяк: если ты собрался уйти с Бенни к этому Дюроку — или к кому-нибудь ещё, — я иду с вами. Я не спущу с тебя глаз, пока ты не снимешь заклятие с Боба.

Бенни смотрел на неё с изумлением: он растерялся от того, как она приспосабливалась к этой безумной ситуации, словно гиганты по имени Спайк регулярно входят в её жизнь и рассуждают о том, что заставят людей пожалеть, что те родились.

— Я тебя прекрасно понимаю, — сказал Спайк. — У тебя есть обязательство перед мистером Джерико, как у меня есть обязательство перед Бенджамином. Это весьма похвально.

— У тебя нет передо мной никаких обязательств, — запротестовал Бенни.

— Это не тебе решать.

— О, правда? И кто же тогда решает?

— Тебе не позволено знать.

— На кого ты работаешь?

— Я свободный агент. Сейчас я работаю на тебя.

— На меня? Но я не плачу тебе за то, чтобы ты заставлял людей жалеть, что они родились.

— Следовало сказать иначе: я буду действовать в твоих интересах. Бесплатно. Деньги мне не нужны. — Щурясь, с выражением отвращения, Спайк оглядел гостиную. Хотя в этом слове не было шипящего, у него получилось прошипеть его. — Белое, белое, белое.

Бенни не разозлился; правда не разозлился. Злость ничего не решает. Но он и не автомат: на него наваливались другие эмоции — множество других эмоций, таких как недоумение, раздражение и тревога. Сейчас он был тревожен, раздражён и озадачен одновременно, и держать в себе столько сильных чувств сразу было изматывающе. Ему хотелось лечь, но нужно было оставаться на ногах, готовым бежать.

— Что с тобой не так? С тобой что-то очень не так. Я не буду участвовать в убийстве. Это сумасшествие. Это безумие.

— Нам не придётся убивать мистера Дюрока, чтобы выжать из него информацию, — заверил Бенни Спайк. — Его вынудили сделать то, что он сделал. Настоящие злодеи — другие. При должной мотивации мистер Дюрок скажет нам, кто хотя бы один из них. Я помогал многим, таким как ты, Бенджамин. Я умею это делать. Это моя миссия в жизни. Другой у меня нет.

— «При должной мотивации»? Это как понимать?

Вместо ответа Спайк сказал:

— Однако ты должен понимать: возможно, до конца ночи мы выйдем на того, кому так же приятно будет прострелить тебе голову, как приятно ему было подтолкнуть уничтожение твоей карьеры. Тогда нам, возможно, придётся устранить его. В таком случае это будет самооборона, не убийство, — всего лишь оправданное лишение жизни.

— «Всего лишь оправданное лишение жизни», — повторил Бенни. — Ну так вот, тебя, возможно, удивит, но я ни разу в жизни не занимался оправданным лишением жизни, и я не стану участвовать в этом ни сегодня, ни завтра, ни вообще никогда.

Харпер похлопала его по плечу так, как похлопала бы по голове в целом хорошую собаку, которую временно взбудоражил приход почтальона.

— Ну, Бенни, никогда не знаешь, какие трудные выборы может подкинуть тебе жизнь.

Бенни уставился на неё в изумлении.

Она похлопала его ещё.

— Ты очень милый, и это хорошо. Девушке нравится, когда парень милый. Но ты ещё и очень наивный, и это уже не так хорошо.

— Уважай маленькую леди, — посоветовал Спайк. — Она стоящая.

— Ты уволен, — сказал Бенни.

Спайк улыбнулся и покачал головой.

— Ты не можешь меня уволить. Я не работаю на тебя. Я работаю в твоих интересах. — Пощадив люцитовую лампу, гигант двинулся через комнату к Бенни; его улыбка казалась улыбкой терпеливой и искренней, хоть и хрупкой, привязанности. — Доверься мне, Бенджамин, и я всегда буду по-доброму относиться к тебе, даже когда твоё поведение досадное.

— «Досадное»?

— Это значит: «раздражающее, досаждающее, провоцирующее».

— Я знаю, что это значит, — сказал Бенни, видя, как нарушитель будто увеличивается с каждым шагом.

Клюшка для гольфа висела у него сбоку. Не осознавая, что делает, он поднял её — не над головой, лишь до груди. Когда Спайк навис над ним, Бенни решил, что девятки-айрон для этого недостаточно, что даже топора было бы недостаточно, и что, в сущности, недостаточен он.

— Она тебе не понадобится с мистером Хэнсоном Дюроком, — сказал Спайк.

Он взял клюшку у Бенни, завязал стальной стержень узлом, будто тот сделан из теста для кренделя, и уронил девятку-айрон на пол.

— Круто, — сказала Харпер.

Бенни прикинул: если он обхватит ладонями шею Спайка, пальцы не сомкнутся. Даже близко. Вместо того чтобы пытаться подтвердить справедливость этого наблюдения, он вспомнил то, что гигант сказал раньше.

— «При должной мотивации». Как ты собираешься должным образом мотивировать Хэнди Дюрока, чтобы он сказал нам, кто вынудил его вышвырнуть меня из «Сёрфсайд»?

— Скорее всего, сработает запугивание, — сказал Спайк.

У него изо рта пахло сладкими булочками с корицей, греющимися в духовке.

— А если запугивание не сработает? — спросил Бенни.

— У меня есть другие приёмы.

— Я хочу знать, какие.

Спайк вздохнул.

— Ну, один из них я называю «шок и трепет».

— Мне не нравится, как это звучит.

— А мне вроде как нравится, — сказала Харпер.

— Шок и трепет не подразумевает насилия, — сказал Спайк.

— Тогда что подразумевает?

— Покажи, — сказала Харпер. — Покажи, что это подразумевает.

Бенни ценил, какая Харпер симпатичная, но сейчас она показалась ему слишком уж симпатичной — из той симпатичности, что легко съезжает в сторону Холли Голайтли и приглашает хаос. Она поставила свой баллончик крахмала на кофейный столик.

— Вот что я мог бы сделать с мистером Хэнсоном Дюроком, — сказал Спайк. — Я мог бы подойти к нему вплотную, как сейчас к тебе, Бенджамин. Я мог бы сказать примерно так.

Его лицо свело узлом от злости и презрения. Голос стал угрожающим.

— Скажи мне, что ты знаешь, Хэнди, — или я не дам тебе ни минуты покоя. Я сяду тебе на шею, как демон. Я с тебя глаз не спущу.

Договорив, он зажал правый глаз большим и указательным пальцами и выдернул его из глазницы. За глазным яблоком тянулись зрительный нерв, мышцы и блестящие кровеносные сосуды — невозможные два фута длиной — и он прижал глаз к правому глазу Бенни.

Застигнутый врасплох, Бенни обнаружил, что не может дышать, хотя сердце у него грохотало так быстро и так громко, как копыта лошади, несущейся по булыжной мостовой. Мгновение он не мог и пошевелиться, но потом попятился, наткнулся на диван, у него подломились ноги, и он рухнул на жёсткую белую мохеровую обивку.

Спайк наклонился над ним и, не ослабляя нажима, снова вдавил выдвинутый глаз ему в глаз.

— Я вижу глубоко у тебя в мозгу, ты, кусок дерьма, — прорычал Спайк, — и если я увижу, что ты врёшь, Хэнди, ты покойник.

Бенни спасло от позора крика то, что он не мог управлять работой лёгких, горла, гортани и рта. Когда Спайк отпустил глаз, и тот втянулся в глазницу, словно рулетка, скользящая обратно в свой корпус, единственным звуком, который смог вырваться из Бенни, было тонкое иииииииии — такой звук издаёт воздух, вырываясь через пережатое горлышко шарика.

Отступив от дивана и улыбаясь, Спайк сказал:

— Ну что, как тебе?

Харпер стояла и кивала, как кукла с болтающейся головой; хвостик у неё мотался за спиной. Потом она всё-таки нашла голос.

— Шок и трепет. Ты не преувеличивал. Это точно было «шок и трепет».

— Спасибо, — сказал гигант. — Это не лучшее, на что я способен, но ты видишь, насколько это может быть эффективно.

Бенни, покачиваясь, поднялся с дивана. Он попытался выразить своё недоумение и тревогу. Их озадаченные лица заставили его понять, что звуки, которые он издаёт, не являются словами.

Харпер, будто читая мысли, сказала за него:

— Слушай, здоровяк, ты меня до чёртиков перепугал.

Бенни это не показалось правдой. Харпер не рухнула на диван и не издала звук «воздух через пережатое горлышко шарика». Она выглядела так, будто у неё осталось ровно столько же «чёртиков», сколько было до трюка с глазом.

Она продолжила:

— Кто ты такой, Спайк? Что ты, чёрт возьми, такое?

— Крэггл, — сказал он.

— По буквам.

Он произнёс по буквам, и она сказала:

— Спайк Крэггл.

Он поправил её:

— Спайк-крэггл. Это не фамилия. Это как сказать: «Бенджамин-человек». — Он перевёл взгляд на Бенни и выдал жуткую улыбку. — Я твой крэггл, твой телохранитель, спасатель, паладин, защитник. Многие твои друзья будут друзьями только в хорошую погоду, Бенджамин, но я буду рядом в ненастье, в ещё худшее ненастье, в любую погоду.

(Изначально книга называлась «Спайк-крэггл». В отделе маркетинга никто от этого не пришёл в восторг. Мне приятно сообщить, что Спайк не пытался запугать меня, чтобы я всё равно назвал её «Спайк-крэггл». Он не из тех сущностей).

Ну а дальше…

Так вот, они уже ехали в Explorer. Только что стояли в белой до белизны гостиной Бенни; он моргнул — и за ту долю секунды, пока веки были сомкнуты, их троих перенесло в его внедорожник. Они катили под уклон от Камео-Хайлендс к Тихоокеанскому прибрежному шоссе: Спайк за рулём, Бенни на переднем пассажирском, небо полыхает звёздами, луна полная, побережье усыпано огнями, как драгоценностями.

— Веселье всё не кончается, — сказала с заднего сиденья Харпер.

Когда Бенни вырвался из Академии Брайарбуш и распутался со всеми, кто оставался в его дисфункциональной семье, в нём всплыла новая душевная лёгкость. С тех пор он считал себя весёлым парнем — не буйным тусовщиком, который хлещет шампанское и трясёт задом на танцполе, а человеком с острым чувством юмора, позитивным настроем и целой кучей интересных жизненных историй. Он понимал, что такое веселье, и обычно был не против повеселиться, но — при всём уважении к Харпер — это было не оно.

— Как ты это сделал? — спросил Бенни.

— Что сделал? — Спайк повернул к нему голову; оба глаза были на месте.

— Мы были там. А теперь мы здесь.

— Просто штука со временем.

— Какая ещё штука?

— Что-то вроде оригами-трюка со складкой времени.

— Ясно, как грязь.

— Больше ничего не скажу. Это секрет крэгглов.

Гигант был так огромен, что казалось невозможным, чтобы он поместился на водительском сиденье, однако он там и сидел — сгорбившись над рулём, чтобы макушка бритой головы не упиралась в потолок. И хотя ремнём безопасности он не пристегнулся, Explorer не осмеливался ни пронзительно пищать, ни мигать на панели приборов, предупреждая его о нарушении закона; он просто не смел.

— Ладно, так что такое крэггл? — спросила Харпер.

— Я, — сказал Спайк.

— Можно конкретнее?

— Конкретнее уже некуда, маленькая леди.

— Ты с другой планеты? — спросила Харпер.

— С чего ты решила, что я пришелец? — сказал Спайк, смеясь и смеясь, пока притормозил у Тихоокеанского прибрежного шоссе и ждал, когда светофор сменится. Смех у него был хриплый, как будто пропитанный виски — при иных обстоятельствах Бенни счёл бы его заразительным.

— Ну не знаю, — сказала Харпер. — Может, из-за твоего фокуса с глазом и этой складки времени.

— Обычные приёмы крэггла.

— Откуда берутся крэгглы? — спросил Бенни, чувствуя себя так, словно угодил в совместный проект Дж. К. Роулинг и «Монти Пайтон».

— Откуда вообще что-то берётся? — сказал Спайк, явно наслаждаясь собственной туманностью. — Всё ведь загадка, верно? Загадки внутри загадок.

— А сколько вообще крэгглов? — спросила Харпер.

— В любой момент крэгглов ровно столько, сколько миру нужно. Вообще-то сейчас — довольно много. Мир нынче в самом жалком состоянии. Столько срочных миссий.

Свет загорелся зелёным, Спайк резко повернул направо на прибрежное шоссе, и Бенни сказал:

— Миссий? Каких миссий?

— Хороших людей становится всё меньше, — сказал гигант. — Миллионы впадают то в один, то в другой психоз массового формирования. Миру отчаянно нужны хорошие, вменяемые люди. Когда хороший человек слишком хорош себе же во вред, как ты…

— Я добрый, но не такой уж добрый, — запротестовал Бенни, словно его только что назвали паинькой.

— …и когда этого сверхдоброго человека, скромного и наивного, обосрал один из многочисленных психодудлов…

— Меня никто не обсирал.

— …обосрал в попытке уничтожить — а тот думает, будто это просто большое недоразумение, — тогда к делу приставляют крэггла, чтобы очень хорошего человека поддержать: чтобы он не утонул в отчаянии и не стал одним из них.

— Психодудлы? — переспросил Бенни.

— Мы серьёзно относимся к работе, — сказал Спайк, — но не относимся серьёзно к себе.

Глянув на экран, Бенни понял, что навигация включена, но без голосовых подсказок. Вбитый адрес — дом Хэнди Дюрока. Они и правда собирались устроить Хэнди шок и трепет.

— Мне это не по душе, — сказал Бенни.

— Ещё бы, ты же такой.

— Сомневаюсь не из-за своей доброты.

— Ещё как из-за неё.

— Я думаю о том, что Хэнди сделает после того, как мы уйдём. Почему он не вызовет на меня полицию?

— Он не будет помнить, что мы вообще там были. Не будет помнить ни нас, ни того, какую информацию мы из него выжали.

— Ты умеешь заставлять людей забывать встречи с тобой?

Спайк пожал плечами.

— А почему бы и нет?

— Это всё так здорово, так круто, так меняет жизнь… Я не хочу тебя забыть, — сказала Харпер после паузы.

— Может, и не забудешь, — сказал Спайк. — Ты можешь оказаться особым случаем. Узнаем по ходу ночи.

— Каким ещё особым случаем? — спросила она.

— Мне знать, тебе узнать.

Для того, кто, похоже, проводил немало времени в ящике, и несмотря на то что сиденье подходило ему примерно так же, как детский стульчик — взрослому медведю, Спайк водил великолепно. Вечернее движение на Тихоокеанском прибрежном шоссе было плотным и сложным: примерно пятнадцать процентов водителей — нелегальные иммигранты с поддельными правами и без твёрдого понимания калифорнийских правил дорожного движения; ещё примерно пятнадцать — вполне документированные пьяницы и наркоманы, которые либо презирали калифорнийские правила, либо считали, что едут по дороге из жёлтого кирпича в страну Оз. Спайк лавировал из ряда в ряд, всякий раз находя окошко в потоке именно тогда, когда оно было нужно; двигался быстро и плавно, никогда не застревал на перекрёстках из-за красного, — а вокруг них пожирающие пропускную способность четырёхтысячефунтовые Tesla и более лёгкие бензиновые прожоры двигались в ночи, как усталые красные кровяные тельца, дрожащие в артериях, забитых холестерином.

— Почему бы тебе просто не сложить нас этим оригами-трюком со складкой времени к дому Хэнди? — спросил Бенни.

— Я люблю водить. Это меня расслабляет. Тот другой фокус я использовал лишь затем, чтобы проскользнуть мимо всей болтовни и вывести нас на дорогу.

— Болтовни?

— Вы с маленькой леди — такие обезьянки-вопросники, мы бы из дома никогда не выбрались. На дороге удобнее устраивать вопросы-ответы. Никакого плохого умысла.

— Нисколько не обидно, здоровяк, — сказала из темноты заднего сиденья Харпер.

— Когда всё кончится — эта твоя миссия, — я забуду тебя и всё, что случилось? — спросил Бенни.

— Нет-нет, конечно нет. Твои враги забудут, как их обработали. И любые посторонние, кто увидит, как их обрабатывают, забудут тоже. Только они, не ты, будут ломать голову: как это ты раз за разом срываешь их злодейские планы.

— Я ни черта не посторонняя, — тихо, но твёрдо сказала Харпер.

— Ещё бы, — согласился Спайк. — И никто с мозгами не примет тебя за постороннюю. Ты — нечто уникальное, Харпер Харпер. В опасные часы, что впереди, мы узнаем, что именно ты такое. И я, по крайней мере, уверен: это открытие порадует нас троих.

— «Злодейские планы», — сказал Бенни.

— «Злодейские», — сказал гигант. — Из-за чрезмерного употребления в напыщенных современных фильмах это слово стало затёртым. И всё же мне оно нравится, и оно лучше выражает замыслы твоих врагов, чем слова преступный и противозаконный. Возможно, подошло бы и слово омерзительный, но оно сразу напоминает о такой чепухе, как омерзительный снежный человек и Бигфут.

— «Чепухе»? — переспросил Бенни.

Взгляд, которым его одарил Спайк, буквально сочился недоверием.

— Бенджамин, ты же не веришь в такую ерунду. Скажи, что не веришь. Успокой меня.

— Не целиком, нет. Я скорее скептик. Просто… всю жизнь то, что казалось невозможным, оказывалось возможным.

— Снежный человек и Бигфут — современные мифы, — с нажимом сказал Спайк. — Их не существует. Это чистая чепуха. Дело закрыто.

Харпер беспокоило другое слово, которое он употребил.

— Э-э… «опасные». Чем именно опасны ближайшие часы?

Гигант так же ловко поправлял свои высказывания, как и маневрировал Explorer в джунглях асфальта. Глянув на неё в зеркало заднего вида, он сказал:

— Моя ошибка. Мне следовало сказать неустойчивые — это не является приемлемым синонимом слов опасные или гибельные, а означает лишь неопределённые. То, что может с нами случиться в грядущие тёмные часы, неопределённо, но вовсе не обязательно полно опасностей.

— А-а, — сказала Харпер.

— Если только не появится богадрил, что крайне маловероятно.

— Богадрил? — переспросил Бенни.

— Приехали, — сказал Спайк.

— А что такое богадрил? — спросила Харпер.

Спайк указал через лобовое стекло.

— Дом мистера Хэнсона Дюрока — впереди слева.

Он припарковался на подъездной дорожке.

— Вы оба идёте со мной. Мы теперь напарники по судьбе. Но когда войдём внутрь — пытки оставьте мне.

Бенни вздрогнул, побледнел и чуть съёжился на сиденье.

— Пытки?

— Психологические пытки. Запугивание. Обычные приёмы крэггла, — успокоил их гигант. Он выбрался из Explorer со звуком, будто туго сидящую пробку выдернули из бутылки.

Хэнди Дюрок, бывший спасатель, а ныне — выдающийся торговец грязью, жил в доме на Ньюпортской гавани, со своим причалом и лодочным местом, куда помещался прибрежный круизер длиной в пятьдесят футов. Недвижимость стоила многие миллионы. Многие. Год за годом, пока государственные программы, обещающие равенство и социальную справедливость, делали то, для чего они на самом деле и были задуманы, — то есть перекачивали богатство от бедных и среднего класса к тем, кто стоит наверху экономической лестницы, — этот дом будет оцениваться во всё более фантастические суммы, пока не станет дороже любого городка с населением в сто тысяч человек в глубинке страны… или пока доллар США не рухнет, и тогда это место можно будет купить за годовой запас консервов и виски.

Необычно для себя Бенни, подходя к дому пешком вместе с Харпер и их дружком по судьбе Спайком-крэгглом, испытывал лёгкий цинизм. И ещё — шаткость, выбитость из реальности, словно у людей под крэком или «кристаллом», хотя своего квазибредового состояния он достиг без всяких нелегальных веществ.

В слабом бризе с моря королевские пальмы и пальмы феникс шуршали мягко, будто шикали на плебс шумного мира и предупреждали: не тревожьте безмятежность этого избранного квартала. Ночь пахла солёным воздухом, розами и стейками, жарящимися на гриле.

Справа от главного входа, перед кустами, небольшая табличка сообщала, что объект охраняется фирмой, обеспечивающей вооружённое реагирование; изображение оскаленной собаки намекало, что каждый агент прибудет с пистолетом в одной кобуре и доберманом — в другой. Слева табличка демонстративно сигнализировала о приверженности хозяина среде, свободной от углекислого газа, хотя, вероятно, он не имел в виду настолько свободную от него среду, чтобы вся растительная жизнь вымерла, а вслед за ней прекратилось и производство кислорода.

Первый проход вёл не в сам дом. Во двор открывал доступ вычурный, смазанный маслом бронзовый воротец. Ворота были заперты. На панели вызова светилась подсвеченная кнопка.

— Хэнди не захочет меня видеть, — сказал Бенни.

— Мы не спрашиваем, — сказал Спайк.

Электронный замок можно было отключить, набрав правильный код на клавиатуре, или открыть изнутри дома в ответ на запрос с панели вызова. Спайк положил одну громадную ладонь на кронштейн с электромагнитным узлом и, спокойно разглядывая его, застыл в позе, напоминавшей проповедника-целителя, положившего руку на голову сидящего паралитика, который надеется снова ходить.

Бенни пока не понимал, что думать обо всей этой крэггловщине. Может, никогда и не поймёт, что о ней думать, но кое-какие ожидания у него сложились из того, что он уже видел в Спайке. Он воображал, что великан — сверхъестественное или научно-фантастическое существо — способен психически прервать ток, размагнитить и тем самым отключить замок.

Вместо этого великан один раз яростно провернул узел, сломал несколько сварных точек, которыми тот крепился к воротам, и швырнул его в сторону, во двор.

— Ничего себе, — сказала Харпер.

— Я думал, ты сейчас прервёшь ток и размагнитишь замок, — сказал Бенни.

— По своей природе, — сказал Спайк, — я прямой, резкий и физический.

— Похоже на то. И тревога не сработала?

— На воротах сигнализации нет. На дверях и окнах самого дома будет. Но при таком количестве включённых огней, похоже, мистер Дюрок ещё не поставил дом на охрану на ночь.

Он распахнул ворота, улыбнулся Харпер и сказал:

— Вам первой, сударыня.

Бенни последовал за Харпер во двор, где прожектора снизу подсвечивали новые пальмы. Три дельфина в натуральную величину, вырезанные из белого мрамора, били струями из дыхалец в окружавший их фонтан.

— Знаешь, кого мне напоминает Спайк? — сказала она.

— Без понятия. Самсон? Геракл?

— Джон Уэйн.

— Он же совсем не похож на Джона Уэйна.

— Нет, но у него эта улыбка Джона Уэйна, эта галантность, эта чуть боковая походка — и как он говорит «сударыня».

— Я видел, может, три фильма с Джоном Уэйном, — сказал Бенни. — Мне бы и в голову не пришло такое сравнение.

— Надо посмотреть больше. Год назад почти все девчонки моего возраста — нас накрыла эта мощная мода на Джона Уэйна, мы запоем пересмотрели десятки его фильмов. Таких парней сейчас почти нет. А были бы — ты бы видел куда больше младенцев, младенцев повсюду, куда ни глянь.

Пока Спайк прикрыл повреждённые ворота и догнал их, Харпер сказала ему:

— Ты мне Джона Уэйна напоминаешь.

— Это высочайший комплимент, мэм.

— Ты дейтишься? — спросила она.

— Безусловно. Я датируюсь на тысяча восемьсот пятьдесят лет назад.

Харпер нахмурилась.

— Это как?

— Это значит, что мне тысяча восемьсот пятьдесят лет.

— Хм. А по тебе и не скажешь.

— Крэггл — это то, чем он всегда был. Мы всегда остаёмся такими, какими пришли в этот мир. Год, когда я пришёл в этот мир, был плохим годом для добрых людей. Им были нужны мы.

— Ладно, но под «дейтингами», — сказала она, — я имела в виду… ну, с девчонками.

Спайк улыбнулся — Бенни вынужден был согласиться — совсем как Джон Уэйн. Он похлопал Харпер по голове и сказал:

— Это не по-крэггловски, мисс Харпер. Как и другие особи моего вида, я не заинтересован в размножении.

— Может, ты просто не встретил подходящую девушку, — сказала она, словно предыдущие два тысячелетия, как известно, были провальными для романтики.

— Всё проще. У крэггла нет репродуктивных органов. Такие вещи отвлекали бы нас от нашей жизненно важной миссии — защищать людей, которые настолько добры, что своей добротой способны сделать мир лучше… если им удастся остаться в живых.

Бенни испытал недостойное, но вовсе не злое удовлетворение, увидев, как разочарование проступило на лице Харпер.

— А теперь, — сказал Спайк, — пойдём как следует напугаем мистера Дюрока.

— Но не пытать, — сказал Бенни.

— Не физически, — согласился Спайк.

— Запугивание, — сказал Бенни.

— По полной, — сказал Спайк, и ухмыльнулся скорее как Джек Николсон в «Сиянии», чем как Джон Уэйн в любом фильме.

Бенни слышал, как внутри дома пульсирует музыка. Заглушённая облицованными известняком стенами и многослойным пуленепробиваемым стеклом, установленным, чтобы сорвать планы грабителей, мелодия оставалась неразличимой, зато басовый удар отбивал плотский ритм.

Парадная дверь была цельной плитой тика, вставленной в резной известняковый портал. Над ней была закреплена камера наблюдения, уставившаяся на приятелей по судьбе обвиняющим взглядом.

— Записи с камер часто хранят тридцать дней, — сказала Харпер.

— Для нашего визита, — сказал Спайк, — я излучаю электромагнитный сигнал, который отключает все камеры наблюдения.

— Да? И как ты это делаешь? — спросила Харпер.

— Представь себе длинный, непрерывный, без запаха пердёж, только не из газа, а из микроволн, которые выходят у меня из ушей.

— А если у него есть пистолет? — спросил Бенни.

— Тем веселее.

— Вообще-то Харпер и я не пуленепробиваемые.

— Я в курсе этого печального факта человеческой анатомии. Я сделаю всё, чтобы вы не оказались изрешечены пулями, заколоты, забиты до полусмерти, задушены, сожжены или раздавлены крупными падающими предметами.

Бенни не мог понять, Спайк его подкалывает или издевается. Он решил, что всё-таки первое. Поэтому не стал сам выглядеть глупо, сказав: Да, но у нас есть репродуктивные органы.

Фурнитура на двери — матовая нержавейка — была с нажимной ручкой. Замок был заперт.

— Может, просто позвоним? — сказал Бенни.

Указав на камеру, Харпер сказала:

— Когда Хэнди увидит, кто пришёл, он вряд ли откроет.

Спайк взялся за дело. Тик треснул, словно это была бальза. Болты со шлицами сорвали резьбу, выскочили из отверстий и, звеня, запрыгали по каменным плитам двора. Защёлка и накладка — вместе с цилиндром, личинкой и скважиной — были выдраны из двери.

— После того как я закончу с мистером Дюроком, он ничего о нас не вспомнит. Такие мелочи, как это, будут ставить его в тупик и годами держать в напряжении, — сказал Спайк, рассматривая искорёженный металл.

Он уронил врезной замок на крыльцо.

Дверь распахнулась внутрь под собственным весом, и Спайк повёл их в прихожую, где, как и во всех комнатах первого уровня, пол был выложен отполированным кремовым мрамором.

Музыка, лившаяся по всей системе озвучивания дома, была громкой, но не громкость заставила Спайка скривиться и с презрением оскалиться.

— Электронная танцевальная дрянь.

Бенни бывал здесь дважды — на корпоративных вечеринках «Сёрфсайд». Оба раза этот дом его нервировал. Дизайнер интерьера верил в цвет. И в то, что его должно быть много. Потолки под медь и под серебро, и ещё под псевдомалахит. Люстры — как каскады щупалец морских тварей. Лакированные стены, блестящие абрикосом, персиком и малиной. Громадная плюшевая мебель. Приставные столики из кварцита с густыми прожилками. Огромные полотна абстрактного экспрессионизма — брызги, полосы, завитки, блоки цвета, которые швырнули, выдавили и размазали шпателем по холстам, — могли бы показаться работой психотических обезьян, дорвавшихся до широчайшей палитры акрилов, но на деле принадлежали кисти прославленного художника из Лос-Анджелеса.

Они вышли из прихожей в коридор, который уходил влево и вправо. Прямо впереди стеклянная стена просторной гостиной открывала вид на прибрежный круизер Хэнди в его месте у причала и на тёмную гавань, опоясанную мерцающими береговыми огнями.

Сжатая, повторяющаяся мелодия и долбящий ритм скрывали любые звуки, которые могли бы вывести их на человеческое присутствие. Бенни почти ожидал, что по коридору сейчас, чеканя шаг, пройдёт танцевальная шеренга путешественников во времени из поздней диско-эпохи: парни в чёрных ботинках до щиколотки и белых костюмах, рубашки распахнуты до середины груди; девушки на шпильках, в юбках с разрезами, в шёлковых блузках с глубокими вырезами и в чокерах, усыпанных стразами.

Потом музыка оборвалась. Внезапная тишина вызвала у Бенни реакцию, похожую на ту, что бывает, когда тишину вдруг разрывает визг охранной сигнализации. Он вздрогнул, резко оглянулся туда-сюда, будто его застали за кражей. Он даже — правда, лишь на миг — подумал, не рвануть ли из дома. Когда он заметил, что Харпер смотрит на него, словно оценивает, он выпрямил спину, расправил плечи и попытался придать лицу стальной прищур Клинта Иствуда.

Тишина длилась секунд шесть. Потом откуда-то справа раздался мужской смех, и дом наполнился другой танцевальной музыкой — пианино и струны, томящий саксофон, ритм не такой навязчивый, — и на куда более разумной громкости.

— Теперь это последний танец на выпускном, — пробормотал Спайк, который за восемнадцать веков, похоже, успел стать музыкальным снобом.

— Если я правильно помню планировку, смех был со стороны кухни, — сказал Бенни.

— Веди, — сказал Спайк.

Харпер удивила Бенни тем, что взяла его за руку. Он не думал, что она боится и ей нужно успокоение — не после того, как на трюк крэггла с глазным яблоком она отреагировала примерно так же, как на фокусника, вытаскивающего голубя из носового платка. На пару секунд ему пришло в голову, что её впечатлил его иствудовский прищур и потенциальная мужественность, но, разумеется, нет. Подходя ко входу в кухню, она прошептала, и загадка тут же разрешилась:

— Если Хэнди нападёт на тебя с порога, просто знай: я проходила курс по тому, как обрабатывать огнестрельные и колото-резаные раны. Я, наверное, смогу удержать тебя в живых, пока не приедет скорая.

— Приятно знать, — сказал он.

Огромная кухня имела всё, что и должна иметь кухня класса люкс, а потом — всё это ещё раз: четыре холодильника-морозильника Sub-Zero, две микроволновки, четыре обычные духовки, два острова, и в каждом — отдельная мойка для овощей, плюс ещё две больших мойки в других местах, две жарочные поверхности, два гриля, два вока, два ледогенератора, два пресс-контейнера для мусора. Брошюра назвала бы это «кухней, оборудованной для крупных светских мероприятий». То есть если ты пригласил на званый ужин на террасе тысячу близких друзей, тебе не нужно надрываться — можно положиться на кейтеринг и провести прекрасный вечер всего-то за четверть миллиона долларов, включая вычурный десерт размером примерно в два напёрстка и хорошие, но не выдающиеся вина.

В этот раз бутылка отличного шампанского стояла в ведёрке со льдом на меньшем острове. Рядом — два фужера Lalique, в золотистой жидкости поднимались крошечные пузырьки. У Хэнди Дюрока был всего одна гостья. Он медленно танцевал с ней в просторном рабочем пространстве вокруг островов.

Точнее, они не столько танцевали, сколько тёрлись друг о друга телами, двигаясь по этому кулинарному чуду. Бенни поразила способность Хэнди безошибочно вести партнёршу по восьмёрке вокруг островов и между ними — при том, что оба они держали глаза закрытыми и соприкасались нижней частью тела так, что у любого от желания — или, точнее, похоти — мгновенно мутнеет голова.

В иных обстоятельствах это было бы забавно, даже смешно: как если бы двое хладнокровных убийц старательно убеждали себя и друг друга, будто у них романтический вечер и будто оба они ещё хранят девственность, которую вот-вот потеряют. Но сейчас это не было смешно, потому что тем, кто был не Хэнди Дюроком, оказалась Джилл Свифт. Та самая Джилл Свифт, которая всего день назад должна была стать невестой Бенни; топ-агент не «Сёрфсайда», а «Прекрасного дома»; и, судя по всему, человек, который рассматривает несчастье бывшего жениха как карьерную возможность.

Хэнди, должно быть, почувствовал неладное. Он выключил питание у собственного вращающегося таза, открыл глаза и посмотрел на Бенни с куда меньшим восторгом, чем тот, с каким он любовался у себя в кабинете моделью McLaren Speedtail в половину натуральной величины.

— Что за… — сказал он, и снова: — Что за… — так и не решив, какое третье слово лучше всего завершит вопрос.

Джилл смогла выключить свой таз и грудь только после второго «что за…». Открыв глаза, она повернула голову, чтобы увидеть Бенни. За время их ухаживания Бенни ни разу не видел, чтобы её прекрасное лицо одновременно перекашивали удивление, ярость и злобное намерение — как сейчас.

Пока бывшая не успела вспомнить строку из Тейлор Свифт или Леди Гаги, Бенни заглянул дальше в поп-музыкальную историю и процитировал строчку из «Runaround Sue» Диона.

Танцующие были так ошарашены вторжением, что в замедленной съёмке расплелись из объятий и из соприкосновений бёдер — словно шаттл отстыковывается от шлюза Международной космической станции в невесомости.

Самообладание, любезность и профессиональная приветливость крайне успешного агента по недвижимости у Джилл испарились. Сделав шаг к ним, она превратилась в ядовитую, ухмыляющуюся мегеру из плохой мыльной оперы.

— Щеночек Бенни переключился в режим сталкера. Следи за манерами, щенок. Не обмочи мне дом. И что это за бодренькая малявка-беженка из диснеевского школьного спецвыпуска?

Прежде чем Бенни успел ответить, его спутница поразила его тем, что сказала совершенно бодреньким тоном:

— Помнишь те разы, когда он занимался с тобой любовью и называл тебя Харпер? Это была я.

— А-а, — сказала Джилл, — маленькая мисс Смешная Шляпка — язык острый.

— Не горчи, — нежно попросила Харпер. — Ты потеряла единственного мужчину, который тебя когда-либо удовлетворял, но ты найдёшь другого.

Харпер сознательно нажала психологическую кнопку, о существовании которой Бенни даже не подозревал. По причинам, которых он не понимал, Джилл-красавица внезапно сама себя обезобразила и стала Злой Джилл — такой, что, встреть он её в тёмном переулке, вскрикнул бы. Её идеально вылепленное тело чуть-чуть, но при этом фундаментально перекрутилось в колючую анатомию Круэллы де Виль. Лицо окаменело, черты заострились, кровь отхлынула, будто она только что устроила пир Дракуле. Её так триггернуло, что она сказала совсем не то, что хотела сказать.

— К твоему сведению, Барби без мозгов, я удовлетворила многих мужчин, многих.

Хэнди выглядел удивлённым — но не так, как выглядят, когда получают приятный подарок, — а Джилл выглядела настолько же разъярённой, насколько и опозоренной. Она торопливо исправилась, хотя и это не донесло мысль, которую она желала донести:

— Я хочу сказать, многие мужчины удовлетворяли меня.

Бенни испытал к Джилл такую жалость, что ему захотелось её обнять и сказать, что всё будет хорошо. Но, интуитивно понимая, что она может откусить ему пальцы, он удержался.

Вместо того чтобы исправиться во второй раз и ещё глубже провалиться в оговорки, она сказала:

— Хэнди, чёрт возьми, сделай что-нибудь. Это твой дом. Что они тут делают?

На ближайшей плите на холодной конфорке стояла сковорода, как будто позже вечером Хэнди собирался что-то поджарить или приготовить фламбе из черной вишни на юбилей. Он схватил это нестандартное оружие домашней обороны, взмахнул им и сказал:

— Бенни, я не хочу причинять тебе вред. У нас всегда были такие сердечные отношения.

— До вчерашнего дня, — сказал Бенни.

— Ты был мне как сын, почти как сын… такой, какого я хотел бы, будь у меня сын, если бы я когда-нибудь стал отцом.

— Ты не хочешь быть моим отцом, — сказал Бенни. — Это опасная работа. Моего отца застрелили в спину, а отчима ударили ножом в спину.

— Не уходи во мрак, Бенни. Мы расстались по-доброму. Давай, как взрослые, признаем: то, что случилось, было вне нашего контроля. У нас столько хороших воспоминаний. Давай не запачкаем их.

С раздражённым рычанием Джилл Свифт сказала:

— Господи, да дай мне сковороду, — и по её ясному намерению было понятно, что речь не о прожарке и не о фламбировании.

С безупречным чувством момента и талантом к запоминающимся появлениям Спайк-крэггл шагнул через арку в кухню.

Это явление повисло в долгой, задумчивой тишине, прежде чем Хэнди Дюрок отреагировал так, как реагировал бы в свои молодые годы — сёрфером и спасателем. Он тепло улыбнулся великану и показал ему «мир» двумя пальцами.

— Чувак. Как оно?

Бенни сказал:

— Это наш друг, мистер Спайк, — потому что, возможно, слово крэггл было закрытой информацией. — Он не адвокат и вообще не из тех, кто разводит суды. Тебе не нужно бояться, что тут кто-то кого-то собирается засудить. Нам просто нужно лучше понять, почему мою карьеру уничтожили.

Хэнди вернул сковороду на плиту.

— Круто. Мир был бы лучше, если бы мы все пытались понимать друг друга.

— Куда вы теперь ходите, — ядовито спросила Джилл, — когда вам нужен мужчина для такой работы?

Она подняла сковороду.

Спайк погрозил ей огромным пальцем.

— Вам это не поможет, мисс Свифт, — пророкотал он.

— Ты здоровенный сукин сын, — сказала она, — но ты меня не пугаешь. А теперь убирайтесь отсюда. Все.

Вытянув руку во всю длину и повернув ладонь к Джилл жестом «говори с рукой», Спайк произнёс что-то, что могло быть латынью — или ещё более древним языком. Для Бенни, в его взвинченном, стрессовом состоянии, поток слов звучал примерно как: «Воп боп а лу боп а лоп бом бом», но он не стал бы клясться в этом, если бы вечер закончился допросом в полиции.

Из раскрытой ладони Спайка вырвались пульсы янтарного света, плеснули в лицо Джилл Свифт, образовали два водоворота и утекли ей в глаза.

Лицо, перекошенное яростью, рот приоткрыт, словно из мозга к голосовым связкам уже мчатся новые ругательства, — Джилл была брошена в стазис. Она стояла неподвижно, как Статуя Свободы, только вместо факела свободы держала поднятую сковороду. Она была в том же состоянии, что и Роберт Джерико, который всё ещё застыл с пистолетом в гараже дома в Корона-дель-Мар. Когда её выпустят из этого заклятия, она не вспомнит ничего из случившегося — включая то, как опозорилась, — и это было единственное, что давало Бенни надежду на будущее человечества.

Отступив на шаг от великана и на шаг в сторону от Джилл, Хэнди сказал:

— Меня реально вынесло.

— Она просто в стазисе, — сказал Бенни. — Он вывел её из игры. Она дышит. С ней будет всё в порядке, когда Спайк её отпустит.

— Она всё равно останется коварной сучкой, — сказала Харпер, — но ей ничего не сделали. Ты можешь доверять Спайку. Я доверяю, а я неплохо разбираюсь в людях.

Страх отмотал психику риэлтора на тридцать пять лет назад — в те времена, когда он был подростком-громметом, юным сёрфером, у которого ещё не хватало волос, чтобы лезть на самые большие волны.

— Только не делай из меня эскимо, чувак.

Спайк подошёл к выведенной из игры женщине, вынул сковороду из её руки и обратился к Хэнди:

— Назови животное.

— Что?

— Назови животное, любое. Животное, которое тебе нравится.

Хэнди выглядел так, будто его попросили назвать часть тела, без которой он согласен обойтись.

— Не делай мне больно.

— Расслабься, бро. Просто назови животное.

— Белка, — сказал Хэнди. — Мне нравятся белки.

Большие руки крэггла были поразительно ловкими, двигались слишком быстро, чтобы Бенни успевал следить за всеми тонкостями его искусства. Он щипал, закладывал складки, загибал металл, складывал — с минуту, — и сковорода при этом издавала поток мучительных звуков. Когда он закончил, она превратилась в произведение металлического оригами.

— Белка, — сказал он, и это действительно оказался очаровательный чугунный грызун, хотя хвост у него получился не слишком убедительно пушистым.

— Дружеский дар от меня тебе, мистер Дюрок.

Он поставил своё творение на остров рядом с серебряным ведёрком со льдом, в котором остывало шампанское.

Хэнди смотрел на неё — безмолвный, дрожащий.

— Нам нужно всего несколько минут твоего драгоценного времени, — пророкотал Спайк. — Несколько ответов. Дай нам немного сотрудничества, будь паинькой — и мы уйдём, оставив тебя танцевать всю ночь напролёт.

Девятнадцать часов спустя после того, как они выбрались на крышу лаборатории миссис Бэйнберри-Смит, мальчики собрались в комнате общежития Юргена и Бенни, при том приглушённом свете лампы, который им нравился. Они пили кока-колу, сдобренную аспирином, хотя и не до конца верили слуху — который остальные мальчишки Академии Брайарбуш считали догмой, не терпящей сомнений, — будто эта смесь даёт алкогольный эффект.

Формально они встретились в этот час общения перед отбоем, чтобы сыграть в разновидность пинокля без партнёра, но никто так и не достал нужные карты. Почти час они обмякали в креслах и обсуждали темы, малоинтересные по сравнению с тем, что было у них на уме и к чему они не хотели подступаться. Версия: школьный диетолог по указанию директора, доктора Лайонела Бэйнберри-Смита, ежедневно подмешивает в еду для учеников селитру или какое-то другое вещество, чтобы подавлять либидо. Хотя среди учащихся это убеждение было широко распространено, последствия некоторых особенно событийных снов, казалось, его опровергали — как и популярность полуэротических журнальчиков для мальчиков, которые один из рабочих по благоустройству, Вигор Мэтр, покупал во время вылазок в цивилизацию и перепродавал ученикам по цене в шесть раз выше указанной на обложке. С другой стороны, учитывая доказанную двуличность администрации академии, ни Юрген, ни Менгисту, ни Бенни не могли отбросить мысль, что накопительный эффект брайарбушской еды в подростковом возрасте обернётся к выпускному дню вечной импотенцией. Лучшее, что они могли сделать, чтобы справиться с этим страхом, — открыть ещё одну колу, бросить в неё ещё одну таблетку аспирина и надеяться на опьянение. Версия: директор и мастера Дома Фелтхаммер и Дома Кентвисл тайно являются (а) сатанистами, (б) инопланетянами, (в) потомками Гитлера, (г) разумными грибами. Единогласный вывод: без всяких сомнений, они — сатанисты-разумные грибы, поклоняющиеся Гитлеру, но при этом недостаточно разумные, чтобы быть инопланетянами, способными изобрести сверхсветовые межзвёздные перелёты.

Пока шли эти разговоры, Менгисту был занят однодолларовыми купюрами: он складывал их в миниатюрные оригами-чудеса. Этому искусству его научил отец, Соломон, который теперь снабжал его тремястами хрустящими купюрами каждый месяц. Соломон требовал, чтобы сын делал такие вещи и дарил их товарищам-ученикам, учителям и сотрудникам академии как выражение благодарности или дружбы. Соломон говорил, что такая внимательность расположит к Менгисту преподавателей, которые со временем смогут помочь ему поступить в один из самых престижных университетов, а ещё поможет завести друзей среди других мальчиков, которые однажды станут почётной элитой, управляющей миром. Хотя Менгисту каким-то образом собирался избежать университета и стать шеф-поваром, хотя считал остальных здешних мальчишек — за исключением Юргена Спира и теперь Бенни — самовлюблёнными болванами, которые обрушат цивилизацию себе на головы, он делал то, что велел отец, потому что был послушным сыном. Он мастерил оригами ещё и потому, что подозревал: Соломон требует этого и по другой причине — чтобы заполнить часть свободного времени, в которое Менгисту иначе мог бы соблазниться жизнью такого сексуального экстаза, что родители лишились бы внуков. И вот Менгисту создавал из долларовых купюр птиц, кроликов, бабочек, лодки, сверчков, кур, слонов, обезьян, розы, звёзды и даже оригами-изображение популярной русской закуски, которую называют zakuska. Академия Брайарбуш стала бы хранилищем крупнейшей в мире коллекции оригами, если бы ученики не сговаривались расправлять творения Менгисту и использовать купюры, исчерченные сгибами, чтобы покупать у Вигора Мэтра непристойные журналы.

Во время всех этих разговоров о селитре и разумных грибах, под аккомпанемент глотков заряженной кока-колы, Юрген время от времени вставал с кресла, подходил к окну и отодвигал штору. Он разглядывал футбольное поле и лес за ним, пока с западного неба стекал дневной свет, но Бенни и Менгисту знали: Юрген высматривает как раз то, о чём никто из них не мог заставить себя заговорить.

Наконец Менгисту отбросил недоделанного дикого кабана и сказал:

— Прескотт Гэлсбери. Чудовище, в которое он превратился. Что нам делать с Гэлсбери?

— Это затруднение, — сказал Юрген, отворачиваясь от окна.

— Это хуже, чем затруднение, — заявил Менгисту. — Это дилемма, где для нас существуют только неблагоприятные варианты.

Выпрямившись в кресле, Бенни сказал:

— Это дилемма, обёрнутая в тупик.

— Даже это, — сказал Менгисту, — недостаточно точно описывает то, с чем мы столкнулись. Но приятно иметь друзей, достаточно умных, чтобы проводить такие различия.

Они улыбнулись друг другу — три ботана, которым повезло наткнуться на настоящую дружбу, — но улыбки быстро исчезли.

— Гэлсбери — угроза, — сказал Менгисту, — но он же и страдающая жертва. Перед нами моральный вопрос.

Расхаживая по комнате, Юрген сказал:

— Он умолял нас накормить его. Но как, чёрт возьми, мы можем это сделать?

Большие глаза Менгисту стали ещё больше.

— Мы и не собираемся его кормить, Юрген. Не наша работа — содержать для монстров бесплатную столовую.

— А я думаю, — сказал Бенни, — я думаю, что есть он хотел нас.

— Я тоже так считаю, — сказал Менгисту. — Как только Гэлсбери это сказал, он облизнулся своим мерзким языком.

Юрген вернулся к креслу и сел на самый край.

— Можно сочувствовать бедному сукиному сыну, но надо помнить: Гэлсбери был мерзавцем ещё тогда, когда был больше похож на человека. Сейчас он может быть смертельной угрозой. Пусть взрослые этим занимаются.

— Какие взрослые? — спросил Бенни.

Этот колючий вопрос повлёк за собой неловкую тишину: друзья пытались найти ответ, который не показался бы им самим мгновенно смешным.

Наконец Юрген сказал:

— Пожалуй, мы уже давно знаем, что в Брайарбуше нельзя доверять ни одному взрослому.

Бенни вздохнул.

— Родители отправили нас в психушку, а не в академию.

— В притон разврата, — сказал Юрген, — только такого разврата, в котором нет ни капли веселья. А если позвонить шерифу округа?

Менгисту покачал головой.

— Не вариант. Да, мы трое мальчишек, которые через тяжёлый опыт обрели трезвое понимание тревожной природы человечества и поломанного состояния мира. Однако…

Бенни перебил:

— Никогда не думал, что это можно так сформулировать. Это правда, и нет ничего плохого в том, чтобы быть мудрее своих лет, но всё же это немного печально.

— Это очень печально, — сказал Юрген.

— Прекратить и не начинать прямо сейчас. Мы не будем устраивать жалостливые посиделки, — сказал Менгисту и продолжил прежнюю мысль. — Однако при всём нашем опыте мы всё равно мальчишки, дети. Если дети заявят, что видели бледного, лысого человека-жука с серыми губами и жёлтыми зубами, диспетчер 911 ни за что не пришлёт группу SWAT.

Признание этой истины породило ещё одну тишину, которую нарушил только Бенни:

— Нам нужна фотография Гэлсбери. Если раздобудем камеру, снова пойдём на крышу лаборатории и выманим Гэлсбери к световому люку.

Юрген откинулся в кресле.

— Они решат, что снимок сделан в фотошопе.

Паузы становились всё чаще и всё длиннее.

Юрген достал из холодильника ещё три банки колы.

— Больше никакого аспирина, — сказал Менгисту. — Кровь будет такая жидкая, что я умру от пореза бумагой.

Одна возможность пришла Бенни в голову некоторое время назад, но он не хотел задерживаться на ней. Нежелательные картины всё равно теснились у него в голове, и он сказал:

— Как думаете, Гэлсбери мог съесть миссис Бэйнберри-Смит?

Юрген зажал уши ладонями, словно пытался задним числом заблокировать эту жуткую мысль.

— Он устроился в лабораторию, чтобы получить шанс вдуть ей, а не сожрать.

— Его потребности могли измениться вместе с физиологией.

— Ну, она наверняка вкуснее, чем её печенье.

— Печенье у неё было нормальное, — сказал Бенни, — даже если и пахло грибами.

Как обычно, Менгисту привнёс в разговор логику.

— Если бы жена директора была съедена монстром собственного производства, это вызвало бы немалый переполох даже в Академии Брайарбуш. А переполоха не было. Не было даже преподавательского собрания, чтобы обсудить, кто будет вести курс миссис Бэйнберри-Смит по истории Италии пятнадцатого века. Преподавательские собрания всегда становятся бешено шумными. Мы бы услышали этот гвалт.

Юрген осел в кресле ещё глубже.

— Есть ещё одна штука, от которой ты наделаешь в штаны, если слишком долго о ней думать. В книгах и фильмах, когда есть лаборатория, полная монстров, или отель, полный убийственных призраков, или что угодно такое, всё всегда заканчивается огнём. Должно закончиться огнём — всё и все сгорают, чтобы угроза исчезла.

— Иногда место накрывают ядерным ударом, — сказал Бенни.

— Я бы предпочёл, чтобы меня накрыло ядерным ударом, чтобы я испарился в одно мгновение, — сказал Юрген, — чем медленно сгореть заживо.

— Нас не накроют ядерным ударом и не сожгут, — сказал Менгисту так, будто мог складывать судьбу под себя так же легко, как долларовые купюры. — По крайней мере, не в ближайшие день-два. Или даже три. Между тем моральный вопрос страданий Гэлсбери по-прежнему стоит перед нами. Мы должны думать об этом всю ночь и к завтрашнему дню прийти к плану действий.

Хотя Менгисту Гидада и был мудр не по годам, будущего он видеть не умел. Жестокое разрешение проблемы Прескотта Гэлсбери произошло позже той же ночью, уже после отбоя.

(Должен сказать вам: Спайк отмечает, что последние строки этой главы — пример сюжетного приёма под названием «предвосхищение», полезного для того, чтобы задать настроение и создать атмосферу тревожного ожидания. Спайк предлагает: если вы состоите в читательском клубе, имеет смысл обсудить это и сопоставить эти строки с репликами трёх ведьм в первом акте «Макбета»).

После того как Хэнди Дюрок, выражаясь образно, вывалил всю подноготную, его оставили на кухне в заколдованном состоянии — в объятиях Джилл Свифт, а она — в его объятиях, в классической позе для медленного танца. Единственным, что не вязалось с романтической сценой, были застывшие на их лицах выражения: на его — маска ужаса, на её — мучение ярости.

Спайк оглядел эту парочку и затем поправил правую руку Дюрока, переместив её с поясницы Джилл на её задницу — туда, где она и была, когда они раньше важничали и скользили по кухне.

— Как только они снова станут подвижными, выражения лиц изменятся. Его страх будет забыт, как и её ярость, и они снова попадут в такт этой невыносимой музыке, продолжая своё гротескное вертикальное соблазнение так, словно мы их и не прерывали. — Его передёрнуло.— В такие минуты, наблюдая экземпляры вроде этих, я особенно благодарен за то, что у крэггглов нет репродуктивных органов.

Ещё несколько минут назад Бенни и представить не мог, что настанет день, когда Джилл перестанет казаться ему идеальной упаковкой сплошной чудесности — такой, о которой тоскуют даже после того, как она так решительно тебя отвергла. Теперь один её вид заставлял его содрогаться, вызывал желание рассмеяться и — как ни странно — чуть-чуть поплакать о ней, причём всё одновременно.

Бенни и Харпер последовали за Спайком через дом и вышли наружу через сломанную парадную дверь. Когда они пересекали двор под яркой, хмурящейся луной, Хэнди и Джилл уже вернулись к танцу.

Приехав из Бока-Ратона, Флорида, в ящике, Спайк испытывал почти детский восторг от того, что ведёт Explorer.

— Нет ничего такого бодрящего, такого освобождающего, как вести по открытой дороге автомобиль на бензине. Через годы, когда все машины станут электрическими, когда десятки миллионов акров земной поверхности будут изуродованы карьерной добычей — ради колоссальных объёмов лития, кобальта, никеля и меди, необходимых для электромобилей, — когда тысячи новых свалок окажутся забиты батареями, которые нельзя переработать, и эти батареи начнут сочиться кошмарными токсинами в грунтовые воды, когда тысячи квадратных миль ветряков истребят сотни видов птиц с катастрофическими экологическими последствиями, я всё равно — всегда, всегда — буду помнить эту особенную, захватывающую ночь: как я вожу вас двоих туда-сюда в упрямой погоне за справедливостью, дружки по судьбе.

С заднего сиденья Харпер сказала:

— Меня странно проняло — и я действительно имею в виду странно.

К тому времени, как дружки по судьбе двинулись на юг и вглубь материка — из приокеанского Ньюпорт-Бич, собственно, к присоединённому району Ньюпорт-Кост, — Джилл и Хэнди, возможно, успели приостановить трение телами ровно настолько, чтобы выпить шампанского, а значит, наверняка заметили бы загадочную белку-оригами, которая когда-то была чугунной сковородой.

Как это любопытно, подумал Бенни: с одного дня на другой Джилл Свифт может превратиться из солнышка его жизни во всё более тусклую фигуру — едва ярче маломощной лампочки в ночнике для ванной из прессованного пластика, скажем, в виде миниатюрного старинного фонаря или сортирчика с полумесяцем, вырезанным в дверце. Не менее любопытно и то, что Харпер Харпер за тот же отрезок времени эволюционировала из милой, бойкой официантки в интересную женщину — всё ещё милую и бойкую, но при этом с острым умом, здравым суждением, храбростью первоклассного будущего частного детектива, с таинственными глубинами; с ней было ужасно весело говорить и на неё было приятно смотреть. Бенни не знал, означает ли стремительный подъём Харпер в его чувствах, что в свои двадцать три он наконец обретает более точное и зрелое понимание характера, личности и красоты, — или же он настолько поверхностен, что способен выбросить одну любовь, как использованный Kleenex, и тут же выдернуть новую из коробки. Ему хотелось думать, что в этой нескончаемой кризисной ситуации стресс событий лепит из него человека получше, но он знал: человеческое сердце лукаво превыше всего — эту истину он впервые прочёл на бумажке из печенья с предсказанием в двенадцать лет и сразу понял, что это и есть квинтэссенция мудрости. Ну что ж: будет ли у него будущее с Харпер Харпер, покажет только время — и, больше всего на свете, это будущее зависело от того, окажется ли он к концу этой ночи мёртв.

Пока Харпер занимала видное место на сцене в голове Бенни, другие важные вопросы толкались рядом с ней, требуя внимания, — в том числе выражение «дружки по судьбе», которое тревожило его с тех пор, как Спайк впервые его произнёс. Теперь, когда они направлялись к дому адвоката, имя которого им выдал Хэнди Дюрок, Бенни сказал:

— Спайк, а что будет, если я верну свою карьеру?

— Не «если». Никогда «если», — отчитал его великан. — Когда вернёшь. Крэггл-мышление не допускает возможности провала.

— Даже если объявится богадрил?

— Тогда всё может стать… грязным. Ужасно, ужасно грязным. Но ты всё равно вернёшь свою карьеру — или получишь что-то лучше.

С заднего сиденья Харпер спросила — как уже спрашивала раньше, по дороге к дому Хэнди Дюрока:

— А что такое богадрил?

— Долго обсуждать этих тварей — значит приманить одну из них к нам. Мы не хотим приманивать одну из них к нам. Обсуждение закрыто.

— Ладно, — сказал Бенни, — но что происходит потом, когда я верну карьеру или что-то лучше?

— Не думай, что дальше будет «жили они долго и счастливо», сплошное вино и розы до конца дней.

— В этой фантазии меня разубедили давным-давно.

— Ты будешь счастлив какое-то время, очень счастлив, а потом на тебя обрушатся злонамеренные силы.

— Опять они.

— А вот что нового: эти люди, выступающие против тебя, — не обычные злонамеренные силы. Они организованы. Они остаются анонимными, но при этом выпускают информационный бюллетень, который могут читать только те, у кого имплантирован идентификационный чип; проводят банкет с вручением наград; и дважды в год встречаются лично, в условиях строжайшей секретности. Весной — в Антверпене, осенью — в Аспене. У них много целей, не только ты. У них достаточно ресурсов, чтобы мучить тысячи таких, как ты. Время от времени нам придётся принимать контрмеры и снова приводить твою жизнь в порядок.

Бенни не сомневался в Спайке и не пал духом от того, что узнал: несчастья, преследовавшие его всю жизнь, больше не были делом рук случайных тёмных сил — их проектировали и осуществляли заговорщики, могущественные люди. Хотя он был убеждённым оптимистом, чего-то подобного он, так или иначе, ожидал — рано или поздно.

— Значит, когда всё это закончится… ты не уйдёшь?

— Я никогда тебя не оставлю, — сказал великан. — Не переживай об этом, друг мой. Крэггл-мышление придаёт огромную ценность долгу.

— Сколько ты был с моим двоюродным дедом, Талмиджем Клеркенуэллом?

— Семьдесят лет — с его девятнадцатого дня рождения.

— Но ты ведь ушёл от него.

— Пришло его время уходить из этого мира. Я уже ничем не мог ему помочь.

Из правого глаза крэггла выкатилась одна-единственная слеза, скатилась по щеке к уголку рта. Он слизнул её и несколько раз причмокнул губами.

— Твой дядя был чудесным человеком. Таким хорошим. Как и у тебя, доброта была его проклятием. Он стал особой мишенью. Они хотели сточить его, сломать, довести до такой депрессии, чтобы он покончил с собой. Но у Талмиджа был я, как и у тебя… как и у тебя, другой особой мишени, теперь есть я на твоей стороне.

Голос у него сделался более хриплым, зацепился за эмоцию, и потом он сказал:

— Дружки по судьбе. Ты без меня не выживешь, но тебе и не придётся пытаться. Тебе больше не нужно идти в одиночку сквозь тьму и бури этого мира. Я никогда тебя не подведу.

— Это… мило, — сказал Бенни.

— Когда ты узнаешь меня получше, — сказал Спайк, — ты обнаружишь, что я бываю милым. Да, конечно, я большой и на вид немного страшный, и если надо, я могу напугать до усрачки кого угодно, но настоящий я, в душе, — я маффин.

С заднего сиденья Харпер сказала:

— Я тут разваливаюсь на куски от умиления.

Бенни решил, что не станет раскисать, пока не поймёт, что именно подразумевает «дружба по судьбе».

— Тогда какие мне нужны будут… договорённости? Ну, ты понимаешь. Насчёт того ящика, в котором ты приехал, и вообще…

— Ну, я мог бы оставаться в своём тайм-аут-тубусе…

— В своём чём?

— В тайм-аут-тубусе. В моём ящике. Я мог бы жить там, в уголке гаража, и это не доставляло бы никакого труда, а выходить — когда в твоей жизни всё летит к чертям и ты во мне нуждаешься. Меня это полностью устраивает. Я не против…

— Говори.

— Я не хочу быть навязчивым. Скажи, если я навязчивый.

— Скажу. Обязательно скажу.

— Ну… было бы неплохо иметь свою комнату в твоём доме. Она не обязана быть большой. Скромное пространство. Просто кровать, чтобы лежать. Стул, чтобы сидеть. Подставка для ног была бы очень кстати. Я бы хотел душ. Душ меня расслабляет. Но туалет мне не нужен.

— Прости?..

Спайк похлопал его по плечу.

— Не волнуйся. Если ты издал нечто неделикатное, я не услышал.

— Я не об этом. Я… почему тебе не нужен туалет?

— Внутренняя сантехника у крэггла устроена иначе, чем у тебя. Я никогда не опорожняю кишечник или мочевой пузырь. У меня нет ни того, ни другого.

— Но ты жрёшь как лошадь.

— А я на сто процентов метаболизирую каждую молекулу — без отходов. Я также не потею, не выделяю слизь, не рыгаю и не осыпаю среду клетками кожи. Не хочу хвастаться, но я — аккуратная особь.

Харпер спросила:

— Можно я скажу?

Когда загорелся зелёный, Спайк повернул Explorer на Ньюпорт-Кост-драйв.

— Конечно, малышка. Что ты хочешь сказать?

— Я помогала Бенни убирать кухню. Мне неприятно так выражаться, но… ты всегда ешь как свинья?

Разгоняясь вверх по длинному подъёму, Спайк звучал так, будто воспоминание о том бардаке искренне его сокрушало.

— Мне стыдно. По-настоящему, до глубины души унижен. Обещаю: больше никогда.

Бенни задумался:

— А почему это случилось в первый раз?

— Ну, понимаешь… я пять дней ехал в ящике. Я был голодный, изголодавшийся. И когда я заперт вот так, без возможности размять ноги и почувствовать солнце на лице, я немного съезжаю с катушек.

— Кто бы не съехал? — сказала Харпер.

— Спасибо, что понимаешь. И всё было куда хуже потому, что Талмидж отправил меня, зная, что умрёт через несколько дней. Я хотел быть рядом с ним, когда он уйдёт, но он настоял, чтобы меня отправили к тебе, пока он ещё достаточно здоров, чтобы всё устроить. А потом… хотя я был совершенно уверен, что ты мне понравишься, Бенни, — никогда не знаешь наверняка. За века я служил некоторым людям, которые мне не слишком-то нравились. Они были хорошие. Некоторые — даже добрее тебя. Но они не были мудры. Доброта и мудрость — разные вещи. Служить человеку, который добр, но при этом дурак, — мучительно: он не узнает злонамеренного человека, даже если этот злонамеренный человек будет грабить старушку под дулом пистолета на ступенях церкви. Всё это не оправдывает того, что я чуть-чуть поехал крышей и оставил такой свинарник, но, возможно, ты учтёшь, что были смягчающие обстоятельства.

Когда Спайк свернул налево на Пеликан-Хилл-драйв Норт, Бенни сказал:

— После всего, что ты для меня сделал… или пытаешься сделать… держать тебя в ящике в гараже было бы неблагодарностью. В моём доме четыре спальни, у каждой — своя ванная. Одна будет твоей.

— Спасибо, спасибо, спасибо, Бенни. Я никогда этого не забуду. Крэггглы не способны забывать ничего, но даже если бы я не был крэгглом, я бы всё равно не забыл твою доброту в этом вопросе. Мы можем снять туалет в моей ванной.

— Зачем нам это делать?

Спайк выглядел озадаченным.

— Ты же понял, что мне никогда не нужно… ну, в туалет?

— Понял. И всё равно мы оставим унитаз — на случай, если я когда-нибудь буду продавать дом.

Спайк с энтузиазмом ударил огромной ладонью по рулю.

— Оставить для перепродажи! Вот это мудро! Так мудро!

— Мне придётся начать вести записи, — сказала Харпер. — Я не крэггл и не хочу забыть ничего из этого.

— Когда мы закончим с этим злым адвокатом, — сказал Спайк, — может, обсудим ещё парочку вопросов.

— Каких? — спросил Бенни.

— Например, регулярный мальчишеский вечер.

— Вообще-то я это предвидел.

— Кино время от времени. Боулинг. Или дневной гольф.

— Только если это честное соревнование. Я не хочу думать, что ты поддаёшься, чтобы я выигрывал. Если я буду проигрывать каждый раз — ничего страшного, лишь бы я знал: если и когда я всё-таки выиграю, это будет только моя заслуга.

— Договорились, мой главный человек. Просто чтобы иногда мы делали вместе что-нибудь весёлое. Но, слушай, не бойся, что я буду всё время крутиться рядом, захватывая твой социальный календарь. Это твоя жизнь, а я — как старый друг: вы вместе учились в колледже или вместе воевали, или, может, вы оба любили одну и ту же девушку, она бросила обоих, и вы сплотились. Такой расклад тебе подходит?

— Да.

Спайк вывел Explorer на длинную двухполосную подъездную дорогу, обсаженную пальмами; она вела к охранной будке за воротами, а дальше начиналось закрытое сообщество дорогих поместий.

— У нас проблема, — сказал Бенни. — Единственный способ туда попасть — если наши имена оставлены на КПП.

Спайк состроил физиономию Невероятного Халка — только не зелёную.

— Если какой-нибудь охранник попробует меня остановить, я ему башку оторву и засуну ему в задницу.

— Э-э… — сказал Бенни.

Хлопнув спутника по колену, Спайк сказал:

— Расслабься, дружище. Это шутка. Вылетел из колледжа, пережил войну, бросила любовь всей жизни — нам нужно сохранять чувство юмора.

Охраняемый закрытый посёлок назывался Пеликан-Крест. Бенни считал, что пост охраны — серьёзная помеха, если ты занимаешься тёмными делишками. Спайк же воспринимал его как возможность немного развлечься.

Он опустил стекло и улыбнулся молодому мужчине, стоявшему в распахнутой двери будки — одному из двух охранников, которые сейчас были на смене.

— Как вы сегодня, Эхуд? — спросил он, прочитав бейдж на куртке охранника.

— Нормально, сэр. Чем могу помочь?

— Эхуд — имя нынче редкое.

— Да и вообще-то, — согласился Эхуд.

— Двулезвийный кинжал носите?

— Не нужно. Царь Еглон уже много веков как мёртв.

— Великолепно! Вы знаете происхождение. Не мог ли один из ваших предков — давний Эхуд — освободить сынов Израилевых от мерзкого царя Моава?

— Сомневаюсь, сэр. В нашей семье тяжёлую работу всегда брали на себя женщины.

— Так обычно и бывает, но это редко признают.

Очарованный этой болтовнёй, Эхуд вышел из будки, чтобы получше рассмотреть Спайка.

— К кому вы сегодня, сэр?

— Самовлюблённый и насквозь продажный адвокат Оливер Ламберт устраивает вечеринку, — сказал Спайк: о празднике он узнал от Хэнди Дюрока. — Я его брат, Филдинг, и со мной двое спутников, которые будут куда интереснее, чем напыщенные снобы, которых Оливер называет друзьями.

Эхуд изо всех сил старался удержать серьёзное выражение, но улыбку сдержать не смог.

По словам Хэнди, Оливер Ламберт был человеком неприятным и водился с такими же неприятными людьми — все они изображали любовь друг к другу ровно до того момента, когда появлялась возможность вонзить друг другу нож в спину. Реакция молодого охранника, похоже, подтверждала эту оценку.

— Одну минуту, сэр, — сказал Эхуд. — Я проверю список гостей.

Он вернулся в будку.

— Вечеринка началась больше часа назад, — сказал Бенни. — А вдруг Филдинг уже проехал и его отметили в списке?

— Ты слышал, что сказал мистер Дюрок. Оливер отчаянно жаждет одобрения брата, а брату нравится его не давать. Самое вероятное: Филдинга пригласили, и он с удовольствием не явится.

— А если нет?

— Ты видел крэггл-мышление в деле на примере Эхуда, но иногда нам нужна и крэггл-удача.

— Вообще-то, — сказала Харпер, — эта история с Эхудом немного напоминает то, что сделал бы Боб.

— Вы о мистере Толстяке Роберте Джерико? — спросил Спайк.

— О Роберте Джерико, о Бобе, да.

— Думаю, мне бы понравилось с ним познакомиться, если однажды появится оправданная причина сделать его дружком по судьбе и открыть ему существование моего вида.

Эхуд вернулся к Explorer и протянул пропуск, который следовало положить на приборную панель, на видное место.

— Повеселитесь на вечеринке, мистер Ламберт.

— Ну что ж, — сказал Спайк, — возможно, именно сегодня ночью явится Сатана, чтобы забрать душу, которую мой брат продал, но, скорее всего, это будет та ночь, когда мне повезёт отсутствовать и пропустить всё веселье.

Украшенные ворота отъехали в сторону. Спайк поднял стекло и въехал внутрь — снова между пальмами, стоявшими колоннадами.

Бенни хорошо знал этот район. Он продал здесь дом за двенадцать миллионов долларов — один из более скромных. Архитектура у здешних особняков часто была, мягко говоря, неудачной, зато вид на Тихий океан и на сияющее шоу огней округа Ориндж стоил денег.

Они поднялись выше вглубь посёлка, и вскоре вдоль улиц стояли роскошные машины гостей. Перед домом Ламберта ждали молодые парковщики в белых рубашках и чёрных брюках: они рассчитывали на щедрые чаевые и на удовольствие покататься на сверкающих седанах и спорткарах, которые стоят куда дороже, чем средний дом где-нибудь на Среднем Западе. При виде Ford Explorer они не помрачнели — лишь ошарашенно уставились, словно не могли поверить, что в такой плебейской повозке сюда вообще кто-то приехал: на раут, где все остальные — гранды или, в крайнем случае, карьеристы-светолазы, которым до вершины осталось всего несколько перекладин.

Дом, стоявший на участке почти в акр и смотревший на мир обзором градусов в сто восемьдесят, был грандиозен по масштабу и вульгарен по исполнению. По правилам посёлка он должен был быть средиземноморским — или, по крайней мере, называться так, что, видимо, считалось достаточным. На деле он больше напоминал особняк из мультяшной страны Кэнди-ленд, где зефир признают допустимым строительным материалом, а понятие «точность деталей» устанавливал архитектор, который, в буквальном смысле, был гусём-дурачком. Давным-давно, ещё по невинную сторону пубертата, Бенни понял: богатство и хороший вкус вовсе не обязательно связаны.

Под сочувственно-насмешливыми взглядами парковщиков он и Харпер вышли из внедорожника и подошли к Спайку — тот уже принял у одного из парней номерок. Чёрные ботинки, чёрные легинсы и чёрная футболка исчезли. На нём были чёрные лакированные туфли, смокинг, рубашка с жабо и французскими манжетами, чёрный галстук и камербанд.

— Ты только посмотри, — сказала Харпер.

— Милый фокус, — сказал Бенни, — но не так впечатляет, как история с глазным яблоком.

Парковщик, таращась на чаевые, которые только что получил, сказал:

— Э-э… сэр, вы, кажется, случайно дали мне сотню.

Спайк вытащил из кармана брюк толстую пачку стодолларовых купюр.

— Ой, простите.

Он отделил ещё одну сотню и протянул, но передумал — и вложил парню в руку всю пачку, долларов на две тысячи, а то и больше.

— Раздели между остальными конюхами. Только не помни крыло. Ford принадлежит моему дружку по судьбе. Он такой перфекционист: поцарапаете краску — наложит кирпичей.

Делая вид, что их сдувает бешеным ветром этой спокойной ночи, у входа на дорожку к дому их встретила пара мимов — мужчина и женщина — и повела к парадной двери, будто хотела заранее гарантировать: на вечеринке беспрерывно будет обеспечено развлечение мучительно-унылого свойства.

Когда Бенни и Спайк вслед за Харпер вошли в просторный вестибюль, оставив несчастных мимов погибать в несуществующем торнадо, на изгибе парадной лестницы позировали двенадцать длинноногих шоу-гёрлз в откровенных костюмах с огромными розовыми перьями. Более-менее попадая в такт музыке, которую где-то в доме играла группа, красавицы спустились вниз, как в номере Базби Бёркли из фильма 1930-х, обошли троицу, улыбаясь и посылая воздушные поцелуи, а потом торжественно прошли обратно наверх — слегка линяя по дороге.

Десяти музыкантам отвели сцену, обтянутую чёрным бархатом, во внутреннем дворике, украшенном, пожалуй, двумя тысячами чёрно-белых воздушных шаров; двери со всех сторон были распахнуты, чтобы музыка заливала весь дом. Гул разговоров мужчин в смокингах и женщин в роскошных платьях перекатывался громче, чем играла группа. Изобилие декольте, уходящих в пещерные глубины, было вдохновляющим свидетельством мастерства бесчисленных пластических хирургов Ньюпорт-Бич. Официанты в ливреях скользили среди бриллиантовых и заботоксенных гостей, без усилия нося подносы с лучшими винами и закусками. Одни пили шампанское, шардоне или каберне, другие ели креветки на шпажках, леденцы из ягнятины или кусочки ахи в васаби-соусе. Юные сильфы в чёрных облегающих футболках и легинсах с почти сверхъестественной грацией освобождали гостей от пустых бокалов, шпажек и запачканных салфеток. В разных уголках особняка женщины, переодетые цыганками, гадали по руке, раскладывали таро и, возможно, за отдельную плату насылали проклятия на врагов гостей. Огромный бассейн, должно быть, сначала осушили, а потом наполнили солёной водой — иначе два дельфина, резвившиеся в нём, давно бы умерли. Усатый мужчина с эспаньолкой, с фальшивыми рогами, приклеенными ко лбу гримёрным клеем, и с красным резиновым хвостом, торчавшим из-за пояса брюк, крутил шарики-зверушек; он бы выглядел не к месту, если бы не использовал баллоны с кислородом, надувая ими разнообразные презервативы для своего зверинца, но где бы он ни появлялся, его встречали шквалами хохота. Три или четыре раза Бенни услышал, как кто-то говорит: мол, весь этот балаган — точь-в-точь «Великий Гэтсби», а значит, эти люди никогда не читали роман Фицджеральда.

Снова держась за руки — главным образом, чтобы не разлучиться и не потеряться навсегда в этом море веселья, — Бенни и Харпер пошли за Спайком: с высоты своего роста он высматривал Оливера Ламберта, фотографию которого Хэнди Дюрок раньше нашёл в интернете. В конце концов адвоката обнаружили на кухне — похожей на кухню в доме Дюрока, но большей, — где суетливая команда поваров трудилась, чтобы гости весь вечер имели что закусывать, сопровождая избыточное потребление алкоголя. Воздух был так густо прошит вкусными запахами, что Бенни не удивился бы, если бы прибавил фунт просто от одного дыхания. Ламберт стоял у одного из островов, пробовал что-то только что из духовки и беседовал с кейтерщиком Чазом Шампленом — тем самым, чей дом Бенни когда-то выставлял и продал.

Спайк подошёл к адвокату и положил руку ему на плечо. Ламберт, жуя, поднял глаза; Спайк наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Адвокат сглотнул, и лицо у него сделалось стеклянным. Обняв его за плечи по-братски, Спайк вывел Ламберта из кухни по чёрной лестнице.

Бенни улыбнулся Шамплену.

— Отлично всё устроено.

Он и Харпер последовали за крэгглом и его пленником наверх, по коридору, в одну из гостевых спален. Харпер закрыла дверь, а Спайк мягко усадил Ламберта на край кровати.

В пятьдесят у адвоката была уложенная грива тёмно-каштановых волос — как будто ему двадцать; всё ещё гладкое, но уже опытное лицо тридцатилетнего юриста; ядовито-метилово-зелёные глаза столетнего человека, который сто лет смотрел на злые дела — свои и чужие; аристократический нос бостонского брахмана; сочный рот прирождённого распутника; и выдающаяся челюсть гордого докера. Казалось, его сшили в лабораторном эксперименте — красивее, чем существо, которое Виктор Франкенштейн поднял к жизни, — но спроектировали так, чтобы он был всем для всех и ничем надёжным.

Сев, Ламберт оглядел комнату, явно не понимая, как и зачем он здесь оказался. Потом он перевёл взгляд на Харпер, оценил увиденное, пришёл к странному выводу, что его пригласили в менаж-а-катр, подмигнул ей и похлопал по матрасу рядом с собой.

— Фу, гадость, — сказала Харпер. — Спайк, быстро обработай эту жабу, и пошли отсюда. Я не хочу дышать одним воздухом с ним дольше, чем придётся.

Если Ламберт ещё и был слегка в тумане крэгглового заклятия, харперовская реплика мигом вернула его к реальности. Он начал вставать, но снова сел, когда Спайк положил огромную ладонь ему на грудь и вежливо переустановил на место.

Вдруг осознав, что даже человек его положения и власти может быть в опасности в собственном доме, Ламберт зашарил рукой в одном кармане брюк смокинга, потом в другом. Он, похоже, ещё не испугался — только раздражался.

Спайк с фокусническим блеском показал предмет размером с тюбик помады. Откинул крышечку, под ней оказалась кнопка.

— Если я нажму, сколько телохранителей прибежит?

— Откуда это у вас? — потребовал Ламберт. — Вы не имеете права! Кто вы такой? Кем вы себя возомнили?

— Я бы сказал — не меньше восьми охранников на мероприятии такого масштаба. Двое должны были всё время быть у тебя в поле зрения. Но ты чувствовал себя настолько в безопасности в толпе себе подобных, что поставил всех восьмерых по периметру.

— Вы из этого дома не выйдете. Вы не уйдёте. Вам конец.

Голос Спайка сделался более крэггловым.

— Не будь занудой. Я не терплю зануд. Я люблю веселиться. А ты не весёлый.

Он повернулся к Харпер и Бенни.

— Я чего-то не вижу? Он сейчас весёлый, а я просто не понимаю?

— Он вообще никакой не весёлый, — сказала Харпер.

— Ты совсем не весёлый, — сказал Бенни адвокату. — Ты разрушил мою жизнь. Я тебе ничего не сделал, а ты пришёл и разрушил мою жизнь.

Ламберт вскинул подбородок и посмотрел с таким оскорблённым видом, будто сама жизнь человека столь ничтожного, как Бенни, не могла быть ему интересна.

— Разрушил твою жизнь? С какой стати мне разрушать твою жизнь? Я тебя никогда не встречал. Я даже не знаю, кто ты.

Адвокат и впрямь звучал так, словно недоумевал искренне, но Бенни уже не обманешь так легко, как раньше. Когда выясняется, что твоя мать — совсем не тот человек, которого ты в ней видел; когда она бы вызвала отлов, посадила тебя в приют и сдала как проблемного, будь ты не человеком, а псом; когда она выкинула тебя из жизни в тринадцать — всё наивное, что ещё держалось в сердце, смывается так же резко, как содержимое вакуумного туалета космического шаттла.

— О, ты знаешь, кто я, — сказал он Оливеру Ламберту. — Ты давил на Хэнди Дюрока и на других, чтобы сделать меня неперсоной. Я Бенджамин Кэтспо.

Недоумение Ламберта раздулось до изумления.

— Ты? Зачем ради тебя утруждаться? Ты же очевидное пустое место.

— Я — вполне себе место, — возразил Бенни. — Я очень даже место.

— Ты — посредственность, — сказал Ламберт; на лице у него было ровно то отвращение, какое было бы, если бы он ложкой вычерпал из буйабеса дохлую мышь. — Посмотри на себя. Эта одежда. Осанка. Эти волосы. Ты — никто.

— Он симпатичный, — сказала Харпер.

— Спасибо, — сказал Бенни.

— Если бы я видел твою фотографию, пусть даже размытый снимок, — сказал Ламберт, — я бы предложил им: это ошибка — тратить время и силы на такую ничтожность, как ты.

— Ты даже фотографии моей не видел?

— Твои ценности и принципы, возможно, и есть то, что нужно подавить ради лучшего мира, но ты — лёгкая соломинка, не способная стать для других примером, не способная распространить свою опасную идеологию.

— Идеологию? Какую идеологию? У меня нет идеологии.

Ноздри Ламберта раздулись, словно он чуял гнилую правду о нежеланном госте.

— Ты — ходячая-говорящая идеология, но новой формирующейся эпохе ты не опасен: у тебя нет харизмы. Ты не великий фактор — ты peu de chose. Самый бессильный вид ничтожества. Посмотри на себя.

Бенни никогда не злился. Жизнь слишком коротка для злости, а ярость не делает ничего стоящего. Но сейчас ему хотелось защититься, особенно после того, как Харпер сказала, что он симпатичный.

— У меня было два отличных года по продажам. Я быстро поднимался в грязевом бизнесе, пока… пока не случилось это.

— У меня есть антикварные автомобили, которые стоят дороже любого дома, что ты когда-либо продал, — сказал Ламберт. — У меня есть картина Джексона Поллока, которая стоит дороже, чем все дома, которые ты продал, вместе взятые. Ты — безвестность, пустячник, мелочёвщик, и меня до глубины души бесит, что я потратил целый день, организуя твоё стирание.

— Знаешь, не всё крутится вокруг тебя, — одёрнул его Бенни. — Это не про тебя.

— Не будь идиотом. Это только про меня, — сказал Ламберт. — Ты пришёл ко мне. Я к тебе не приходил. Ко мне приходят все. Твой отец был запойным пьяницей, а твоя мать — souillon, распутная потаскуха, и ты — всего лишь последствие их взаимного опьянения.

У Оливера Ламберта была неиссякаемая энергия для препирательств и для словесной травли — и, вдобавок, богатейший словарь. Он бы продолжал порочить, поносить и клеветать задолго после того, как Бенни, обессилев, ушёл бы из этого разговора. Поэтому Бенни сказал только:

— Ты не хороший человек.

И на этом закончил.

Ламберт раздувался от гордости, услышав это обвинение.

— Я бы предпочёл умереть, чем быть хорошим. Хорошесть — убежище дураков. Смирение — для лузеров. Это суровый мир, и эффективно управлять им могут только суровые люди. Что бы ты ни пришёл у меня вымогать, тебе это не удастся, мелочёвщик вроде тебя. А теперь убирайся.

Почти невероятно, но Оливер Ламберт настолько увлёкся тем, чтобы унижать Бенни, что, кажется, почти забыл о семифутовой башне смокинговых мышц, которая утащила его из кухни и усадила на кровать.

Башня спросила:

— Они?

Ламберт перевёл взгляд с Бенни на Спайка.

— Что?

— Ты сказал: если бы увидел хоть фотографию моего друга, ты бы «предложил им, что это ошибка — тратить время и силы» на него. Они — это кто?

То, что Бенни свёлся к простому «ты не хороший человек», похоже, убедило Ламберта: значит, можно и Спайку дерзить. Он поднялся с кровати.

— Вы понятия не имеете, с кем связались. Если не хотите, чтобы вас арестовали, посадили, держали без права залога и предъявили обвинение как угрозе национальной безопасности — убирайтесь к чёрту из моего дома.

Это было ошибкой.

Левой рукой Спайк схватил Ламберта за горло и поднял над полом так, словно тот весил фунтов пять-десять. Потом — так, как может только крэггл, — он вырастил руку вместе с рукавами рубашки и пиджака до длины футов в шесть и поднял адвоката к потолку, легко стукнув его головой о штукатурку.

Пока на лице Ламберта боролись ужас и изумление, он обеими руками вцепился в запястье нападавшего, но без толку. С высоты он глянул на Харпер — и не подмигнул; на Бенни — и не скривился; на Спайка — и выдавил:

— Гх…

— Ты всего лишь курьер с завышенной самооценкой, — сказал великан. — Скажи мне, кто решил стереть карьеру и счастье Бенни. Скажи, как им удалось принудить таких людей, как Хэнди Дюрок, сыграть против него. Быстро и по делу — или я сожму так, что кровь брызнет из глаз, мозги потекут из ушей, а голова отскочит.

Бенни почти был уверен: угроза не искренняя, это просто запугивание. И всё же он сказал:

— Э-э… Спайк?

Великан посмотрел на него с лёгким раздражением, и Бенни добавил:

— Ну, я обязан был спросить.

Болтаясь на конце вытянутой руки, Оливер Ламберт вынужден был выдавать нужные сведения сквозь стиснутые зубы: Спайк давил прежде всего снизу, под подбородок, а не обхватывал горло. Ламберт говорил немного как Дональд Дак, но по тембру было ясно: это не раздражение, как у знаменитой утки перед очередным срывом, а страх.

Когда Спайк получил ответы на вопросы, он сказал:

— Олли, дружище, поскольку я душа великодушная, я склонен оставить тебя в живых и ограничить твою боль унижением. Снимай одежду.

Подвешенный мужчина выразил ужас и нежелание — и ладонь, удерживавшая его, выросла; толстые пальцы расползлись по лицу, как лепестки распускающегося цветка. Не нужно было слов, чтобы стало ясно: запечатать ему рот и нос будет нетрудно, и палач потом не будет ворочаться ночью от сожалений.

Ноги Ламберта болтались, как у мальчишки, висящего на ветке. Он кое-как стащил смокинговый пиджак — тот слетел на пол. Снял камербанд, развязал галстук, разодрал рубашку с жабо, провозился с запонками — всё это падало вниз. Брюки соскользнули по удивительно тонким кривоватым ногам, но зацепились за туфли.

Спайк резко отпустил его. Ламберт грохнулся на пол с тем же звуком, что и мешок картошки, только куда менее грациозно.

Пока опухшая рука и вытянутая рука возвращались к прежнему виду, великан сказал:

— Милая леди, вам, пожалуй, стоит отвернуться.

Улыбка Харпер подсказывала: она ожидает много смешного и ничего такого, что могло бы её оскорбить.

Бенни понимал: радоваться унижению тщеславного, заносчивого Ламберта недостойно. Хотя он и был хорошим, даже если кто-то считал его слишком хорошим, святым он себя никогда не называл. Он не отвёл взгляда.

Сняв обувь и отшвырнув спутанные брюки, Ламберт стянул майку и остался в красно-чёрных трусах с узором «арлекин», дрожа и не понимая, что происходит. Ухоженный загар теперь лежал на мертвенной коже, делая её тускло-серовато-бронзовой.

— Хватит, — сказал он, изображая вызов.

Нависая над ним, Спайк проделал трюк «вот смотрю я на тебя, малыш» — на этот раз обоими глазами.

Издав тонкий вскрик — словно за мгновение сбросил сорок пять лет и поменял пол, — адвокат отшатнулся на два шага и упёрся в стену.

С глазами, выдвинувшимися на волокнистых стебельках и качавшимися, как кобры в дюйме от лица Ламберта, Спайк сказал:

— Если мне придётся снимать с тебя эти модные трусики самому, я схвачу не одну ткань — я сорву всё, что попадёт в кулак. Вуаля: эсквайр становится евнухом.

Подумав, хозяин всё-таки выскользнул из трусов.

Глаза втянулись обратно в глазницы. Тяжёлые веки наполовину прикрыли их. Спайк наклонил лицо к лицу Ламберта.

У адвоката дыхание рвалось хриплыми клочьями, пока мучитель обеими руками держал его голову и поворачивал набок, шепча ему в ухо что-то, совсем не похожее на нежности. Когда голый мужчина перестал дрожать и задышал ровно, Спайк отпустил его и отступил.

— Бенджамин, он будет помнить, что вы с Харпер были здесь, но не вспомнит обо мне ничего. Он не поймёт, как вы сумели заколдовать его так, что он сейчас сделает то, что сделает, — но отныне он навсегда будет жить в страхе перед тобой.

Капля пота висела у Ламберта на кончике носа; лицо блестело, как глазированный пончик, только куда менее аппетитный. Он огляделся, словно не был уверен, где находится. Потом, совершенно будничным, почти нормальным голосом сказал:

— Ну… мне пора обратно на вечеринку.

В одних чёрных носках — как артист в похабном мужском фильме 1950-х, занесённый во времени в новый век, — он пересёк комнату, открыл дверь и вышел в коридор второго этажа.

Спайк, Харпер и Бенни последовали за ним вниз по чёрной лестнице на кухню.

Ламберт остановился у одного из островов: шеф-повар завис над серебряным подносом, раскладывая палочки цукини, обваленные в крахмале батата и пармезане перед тем, как их обжарили во фритюре. Ламберт взял одну палочку, откусил кусок, прожевал, сглотнул и сказал:

— Великолепно.

Он направился к ближней из двух распашных дверей — той, что вела не в буфетную и дальше в столовую, а в коридор, соединявший несколько залов, где веселились гости.

Ламберт ещё не успел дожевать цукини, как Чаз Шамплен и его команда замерли и затихли, словно манекены в диораме. Все взгляды следили за адвокатом, пока он неторопливо выходил из кухни, держа палочку цукини в руке; и никто, казалось, не замечал Бенни и его спутников, когда те прошли через другую распашную дверь.

В столовой справа широкая арка выводила в коридор, но они пошли не туда: к дальней двери, ведущей в огромный вестибюль, где на лестнице ждали шоу-герлз. Бенни слышал, как рёв разговоров по дому затихает волнами — там, где адвокат с голой задницей шествовал среди гостей с палочкой цукини в руке.

Когда Бенни вслед за Спайком и Харпер Харпер вышел из дома, Rolls-Royce, занимавший почётное место у парадного подъезда, уже сменился их Ford Explorer. Один парковщик выполнял роль наводчика и выкрикивал команды. Команда парней сорвалась с места: распахивали двери, заводили двигатель. Будь у них щётки-смётки, они бы, наверное, ещё и дорожку перед ними подмели.

Как и в прошлый раз, по бокам от дружков по судьбе оказались двое бодрых мимов. Теперь они уже не боролись с несуществующим ветром: вместо этого двигались боком, полируя невидимые стеклянные стены, якобы окружавшие дорожку к выходу.

Подходя к Ford, в тот миг, когда десять музыкантов вдруг нестройно оборвали мелодию, Бенни оглянулся и увидел: из дома в великой спешке вываливается яркая стая женщин в роскошных платьях и на ходулях-каблуках; они шатались и цеплялись за мужчин в смокингах, чтобы не упасть.

Харпер юркнула на заднее сиденье, Бенни забрался вперёд, на пассажирское, Спайк-крэггл втиснулся за руль, благодарные парковщики захлопнули двери раз-два-три — и где-то в доме Оливер Ламберт как раз начинал осознавать, что он голый, если не считать чёрных носков, при этом он не помнит, как снимал с себя одежду, и не имеет ни малейшего понятия, зачем вообще это сделал.

Итак, после напряжённого вечера кока-колы с аспирином и превращения однодолларовых купюр в оригами-зверюшек, придя к пониманию, что у них есть моральный долг положить конец страданиям Прескотта Гэлсбери, теперь уже известного также как «Багбой», мальчик-жук, Бенни и Юрген — а Менгисту Гидада в своей отдельной комнате — следующей ночью были разбужены возбуждёнными, но далёкими голосами и двумя приглушёнными звуками, которые могли оказаться выстрелами из дробовика. Поспав едва ли больше часа, они вылетели из постелей и бросились к окнам, откуда увидели несколько лучей фонарей, прочёсывающих ночь в окрестностях лаборатории миссис Кэтрин Бэйнберри-Смит.

С пугающей синхронностью они натянули тёмную одежду, отщёлкнули защёлки на окнах и одновременно оказались у массивной, раскидистой сосны, стоявшей в пятидесяти ярдах от Дома Фелтхаммер. Небо, как и накануне, украшал серп луны, но на этот раз он казался Бенни не ухмылкой Чеширского кота, а лезвием для жатвы. Четверо или пятеро преследователей ушли дальше лаборатории, и теперь их лучи резали тьму по последнему краю луга, двигаясь к роще серебристых пихт, известной как Виселица директора.

— Я не тешу себя иллюзией, будто мы не в настоящей опасности, — сказал Менгисту. — Мы в смертельной опасности. Кто-то из нас этой ночью может погибнуть.

— Один или все, — сказал Юрген Спир.

— Или никто, — сказал Бенни. — Мы все можем жить долго и процветать.

— Полагаю, это крайне маловероятно, — сказал Менгисту. — Я не фаталист, Бенджамин, я всего лишь реалист. Поэтому я и принёс с собой этот аэрозольный баллон инсектицида Spectracide, который сегодня днём освободил из кладовки с уборочным инвентарём в нашем общежитии. Сопло выставлено на «СТРУЯ», а не на «РАСПЫЛЕНИЕ», и обещает дальность от двенадцати до пятнадцати футов. Не думаю, что это убьёт гибрид человека и насекомого размером с Гэлсбери. Однако если несчастное существо нападёт с намерением нас сожрать, у меня есть основания полагать, что это его отпугнёт и даст нам время убежать — с не задетыми конечностями и честью.

— Десять месяцев назад, — сказал Юрген, — мне удалось стащить этот поварской нож с кухни и спрятать под разболтанной половицей у себя в шкафу. Я не знал, на кой чёрт он мне понадобится, но понимал: рано или поздно моё выживание будет зависеть от того, есть ли он у меня. Просто я не думал, что это окажется что-то настолько странное, как Багбой.

— Если Spectracide не сумеет его отпугнуть, — сказал Менгисту, — тебе, Юрген, придётся пустить в ход свой столовый прибор и полосовать то, что покажется самой уязвимой частью анатомии гибрида. У тебя есть шанс проявить величайший героизм, но я не завидую тебе настолько, чтобы обменять мой инсектицид на твой нож.

Их лица, в основном затенённые тусклым лунным светом, который пробивался к ним через просветы в сосновых ветвях, Юрген и Менгисту устремились на Бенни — выжидающе.

— Сегодня, — сказал Бенни, похлопывая себя по карманам куртки, — я купил в школьном буфете четыре шоколадки. Clark Bar, Almond Joy, батончик Hershey’s и чашечку Reese’s. Понимаете, я много думал и решил: когда Гэлсбери сказал: «Накорми меня», он не обязательно имел в виду нашей плотью и кровью. Я надеюсь, он ещё достаточно человек, чтобы любить сладкое. Если мы сможем с ним подружиться, ну, знаете… может, убедить его объединиться с нами, тогда у нас появится шанс как-то вывести его на прессу, чтобы разоблачить преступления — зло — директора, его жены и самой Академии Брайарбуш.

Друзья довольно долго молча смотрели на него, а потом Юрген сказал:

— Чувак, да ты, конечно, шагаешь под ритм другого барабана.

— Мне нравится быть на позитиве, всем давать аванс доверия, кем бы они ни были и чем бы ни были.

— Меня больше всего впечатляет, что ты дотянул до тринадцати, — сказал Менгисту.

— Если мы завтра все будем живы, — сказал Юрген, — я бы хотел услышать побольше о том, как ты умудрился так далеко зайти, Бенни.

— Между тем, — сказал Менгисту, — если Багбой, скажем, нападёт на нас внезапно и ты окажешься его первой целью, я бы предположил, что успех твоего сладкого плана будет целиком зависеть от того, предложишь ли ты ему сперва чашечку Reese’s.

— Да, точно сперва чашечку Reese’s, — согласился Юрген.

— Ни при каких обстоятельствах, — предупредил Менгисту, — не начинай с Clark Bar.

— Ни при каких обстоятельствах, — подчеркнул Юрген.

Так вооружённые и с базовой стратегией в голове, они помчались через луг, подходя к лаборатории по дуге — чтобы тем надёжнее избежать любого преследователя, которого могли выставить в темноте между Домом Фелтхаммер и маленькой лавкой кошмаров миссис Бэйнберри-Смит.

Хотя между Бенни и потенциально чудовищной смертью стояли всего лишь баллон инсектицида, кухонный нож и четыре шоколадки, он бежал сквозь ночь в состоянии эйфорического восторга. Он и сам не понимал причины своей взвинченности, ведь перспектива страшной смерти была вполне реальна. Со временем он осознает, что опьянён не запоздалым действием аспирина, растворённого в кока-коле, а тем, что выпил редчайшее из всех вин — вино настоящей дружбы, которого до сих пор никогда не знал.

К тому времени, как мальчики добрались до лаборатории, преследователи уже увели свои ощупывающие лучи в рощу серебристых пихт.

Парадная дверь была сорвана с трёх из четырёх петель и висела перекошенно. Что-то вырвалось наружу, и шансы были против того, что беглецом оказалось нечто вроде экзотического паука размером с тарантула или бабочки из амазонских джунглей.

— Багбой вырвался, — сказал Юрген, и никто не возразил.

Было бы разумно пробраться в стоявшее неподалёку здание садовников и одолжить себе Tac Light — как они сделали накануне, когда по лестнице забирались на крышу злого царства Кэтрин Бэйнберри-Смит. Однако, несмотря на высокий интеллект и острое чувство опасности, здравый смысл в этот выход не входил — ни в центр, ни даже на периферию. Они были в упоении приключения, лихачества и товарищества. Хотя Менгисту и заявил, что кто-то из них может этой ночью погибнуть, никто из них не верил, что случится худшее. К тому же, если бы они включили Tac Light, поисковая группа их бы увидела — а это могло оказаться для них хуже, чем встреча с тем, чем когда-то был Прескотт Гэлсбери.

Глаза у них уже привыкли к ночи с худой луной: звёзд было предостаточно. Если они войдут в серебристые пихты и будут держаться поближе к отряду, преследующему Багбоя, — хотя и не настолько близко, чтобы их заметили, — лучи преследователей дадут им достаточный обзор того, что будет происходить.

Отчасти они выскочили в ночь потому, что признавали моральный долг — прекратить или облегчить страдания Гэлсбери. Этот мотив, если и не был забыт, стал придатком к куда более мощному — к любопытству, добродетели, которая позволила человечеству подняться из пещер на поверхность Луны и при этом привела к несчётным смертям. А ещё было влечение — трепет — перед всем таинственным, тёмным, скрытым и оккультным. Особенно для молодых людей, которых держат в плену и обрабатывают пропагандой в оглушающих глубинах современного образования: неизвестное и непознаваемое обещало возможность обнаружить смысл жизни, которого, как им до сих пор твердили, не существует.

Через выкошенный двор, через высокую траву они бежали прочь от серой рутины. Они крались в лес — через подлесок снежной ожики, ленточной травы и бусинчатого папоротника, осторожно приближаясь к поисковой группе, которую теперь уже могли пересчитать. Там было четверо мужчин и миссис Бэйнберри-Смит.

Жена директора была одета не так скромно, как на школьных мероприятиях, и не в лабораторный белый. На ней были чёрные ботинки, чёрные джинсы, будто напылённые на тело, и чёрная футболка с V-образным вырезом, намекавшим на грудь, которая обеспечила бы ей разворот страниц на десять в одном из тех пошлых журнальчиков, что Вигор Мэтр продавал ученикам с бессовестной накруткой к цене на обложке. Хотя она занималась отвратительными и безумными экспериментами, хотя превратила Прескотта Гэлсбери в Багбоя, хотя пекла печенье из сомнительных ингредиентов и дарила ученикам — возможно, со злым умыслом, — сейчас она была более соблазнительной, чем Бенни когда-либо мог представить: её золотые волосы струились, как орифламма, способная загипнотизировать мужчин и заставить их идти за неё на войну. В Бенни шевельнулось недостойное желание.

Однако в этой женщине было нечто настолько пугающее, что гарантировало: непристойных снов о ней у Бенни не будет. Помимо Tac Light в левой руке, миссис Бэйнберри-Смит несла в правой бич и выглядела нетерпеливой — ей хотелось пустить его в дело по кому угодно, по любому. Двигаясь, она то и дело хлестала воздух. Кончик бича вспыхивал в отблесках света, намекая, что он с металлическим наконечником, — и тогда с ветки взлетали пихтовые иглы, или на коре ствола оставалась царапина, или срезало папоротниковые вайи. Это казалось странным оружием, неподходящим для охоты на монстра, — если только она вовсе не боялась Багбоя и имела веские основания полагать, что бичом сумеет его укротить и загнать в плен. Она действительно выглядела бесстрашной, когда с большой властностью шагала сквозь подлесок, точно римская богиня луны и охоты Диана, вышедшая на промысел без своей волчьей стаи.

Остальные четверо в отряде были вооружены более уместно: у двоих были дробовики, у двоих — вероятно, винтовки AR-15. Это были крупные парни с жёсткими лицами. Бенни никогда не видел никого из них в Брайарбуше. На них была бронезащита, и бесстрашными, как миссис Бэйнберри-Смит, они не казались. Они шли осторожнее неё, так что ей снова и снова приходилось останавливаться и ждать их, нетерпеливо щёлкая бичом. Tac Light, закреплённые на оружии, заставляли их с опаской прощупывать ветви над головой и дикие кусты, которые росли высоко там, где хвойные редели. Когда пихты уступили место другим вечнозелёным, и поисковая группа ушла глубже в лес, мужчины, казалось, становились более нервными с каждым понижением в земле и с каждым бугорком, и с каждым каменным выступом, за которым мог кто-то притаиться: их тревогу выдавали дрожащие, дёргающиеся лучи Tac или резкие нырки к какому-нибудь воображаемому движению или звуку.

Тревога подталкивала стрелков так же часто прочёсывать лучами ночь позади себя, как и разведывать путь впереди. Эта осторожность усложняла преследование, затеянное Бенни и его друзьями, вынуждая мальчиков отступать дальше, чем им бы хотелось. Они торопились, пригнувшись, от одного укрытия к другому, иногда ползли, иногда дерзали бежать открыто и в полный рост — благодарные туману, который начал собираться в ложбинах между цепью всё более крутых склонов.

Наконец Бенни поразился: как далеко они успели уйти, прежде чем до него дошло, что главная опасность — не Багбой. Их с меньшей вероятностью выпотрошит лавкрафтовский ужас, чем примут за Прескотта Гэлсбери и пристрелят этот отряд. Настолько опьяняющим было это приключение — погоня, неизвестность, опасность, требующие от них храбрости! — что даже осознание, что его могут в любой момент подстрелить, не уменьшало его энтузиазма по поводу их миссии. Он читал в журнале, что человеческий мозг не заканчивает развиваться примерно до двадцати лет, и тогда его задело это утверждение. Теперь он знал: это правда. Та безрассудная удаль, с которой он продолжал бросаться в погоню, его решимость не выглядеть трусом перед друзьями — это было совершенно безумно. Он был не в себе. Они были все не в себе: их мозги ещё не обладали достаточными ограничителями риска, разум был задавлен гормонами, их унесло фантазией о героическом квесте — и это было таааак здорово.

Присев на корточки между Бенни и Юргеном в ложбинке, где собирался туман, при том что четверо стрелков и Бэйнберри-Смит были, может быть, ярдах в двадцати выше по склону и отлично видны, Менгисту указал на плотную массу кустов ярдах в десяти впереди.

— Горный пиерис, — прошептал он, явно узнав растение в тот миг, когда по нему скользнули лучи Tac Light. Менгисту сам учил себя всяким вещам, которым от него никто не требовал учиться и к которым никто другой не проявлял интереса. Они разом поднялись из тумана и рванули к следующей точке укрытия.

Мальчики были уже на полпути к горному пиерису, когда из дерева позади стрелков что-то спустилось вниз — и, кажется, не издало ни звука, чтобы их насторожить. На фоне света лучей Tac бледное существо выглядело силуэтом, завешенным тенью. Оно было похоже на то, что мальчики видели накануне в лаборатории, но изменилось так, что Бенни не мог до конца это различить. Точно оно стало больше — почти вдвое крупнее Прескотта Гэлсбери, — и у него было больше конечностей, или отростков, или чего там ещё. Увидев это, мальчики замерли на полпути к пиерису, и Бенни хотел крикнуть предупреждение, но обновлённый Багбой был молниеносен. Он схватил одного из стрелков — тот завопил от ужаса и боли, не успев выстрелить, прежде чем его сорвало с ног. Чудовище ещё не полностью спустилось с кроны, а словно висело на ней, удерживаясь одной или несколькими конечностями. Оно втянуло себя обратно наверх и исчезло из виду, унося стрелка в своей яростной хватке.

Когда леденящий кровь крик оборвался с роковой внезапностью, четыре луча фонарей заметались в густой сети ветвей, словно выслеживая цель, — а трое оставшихся открыли огонь: две винтовки и один дробовик. С пылом, каким мог бы отличиться любой мужчина-безумный учёный, миссис Бэйнберри-Смит закричала:

— Стойте! Стойте, чёрт вас дери, вы его убьёте, идиоты!

Но стрелки не послушались её: они решили, что для выживания им нужно сделать эту штуку действительно мёртвой. Оглушительная стрельба гремела в лесу, сыпались обломки хвои, Безумная Кэтрин в яростном негодовании щёлкала бичом, а трое мальчиков стояли потрясённые и на мгновение парализованные. Похищенный стрелок появился снова, выпадая из деревьев тремя частями: сперва тело, потом рука и, наконец, голова. Изрешечённый пулями бывший обитатель Дома Фелтхаммер последовал за своей добычей, тяжело рухнув на землю — на свой хитиновый панцирь; четыре ноги и две похожие на руки конечности дёргались. Бледная, жуткая тварь словно пыталась перевернуться и устроить ещё больше разрушений. Однако у двоих с винтовками были запасные магазины, а у парня с дробовиком — запас патронов. Отвратительные обрывки насекомьей плоти и густые сгустки слизи забрызгали лесную подстилку так обильно, что сомнений не оставалось: угроза устранена.

Прежде чем жена директора или кто-то из оставшихся стрелков успел поднять взгляд от истекающей слизью туши монстра и обнаружить, что у них есть свидетели, трое мальчиков плюхнулись плашмя, извиваясь, проползли вперёд и зарылись в пышную листву горного пиериса. Сбившись там, в этом лиственном убежище, они пытались перестать дрожать, боясь, что их дрожь наделает в кустах достаточно шороха и привлечёт нежелательное внимание. Менгисту рискнул прошептать:

— Мы ещё не выбрались из леса.

Ирония этого штампа заставила Бенни тихонько хихикнуть, и Юрген зажал ему рот ладонью.

Покинув поместье Оливера Ламберта и вытянув из адвоката имя его начальника в заговоре «давайте уничтожим Бенни» — Ф. Аптона Терона, — дружки по судьбе не могли предсказать, скольких ещё зловещих типов, помимо Терона, придётся навестить, прежде чем жизнь Бенни вернётся в колею. Поэтому Спайк решил, что нужно заправить машину. Бенни подсказал, где тут ближайшая заправка, а Харпер предложила ехать другим путём.

Снова облачившись в свою менее официальную одежду, Спайк предпочёл следовать советам навигационной системы.

— Она звучит как милая женщина. Не хочу, чтобы ей показалось, будто мы не ценим её подсказки.

Бенни помедлил, а потом сказал:

— Ты же понимаешь, что это просто запись, а не живой человек, который даёт рекомендации и ведёт тебя по маршруту в реальном времени.

— А кто этого не понимает? Тем не менее, голос ей дала реальная женщина. Мы должны уважать её вклад.

— Ты так считаешь, да? Правда? Ну ладно.

Спайк нахмурился:

— Харпер?

— Я здесь.

— Тебе тоже кажется, что она звучит как милая женщина?

— Очень милая. Не знаю, в чём проблема у Бенни.

— В чём твоя проблема? — спросил Спайк Бенни.

— У меня нет проблемы. Во всяком случае, с записью.

Харпер сказала:

— Может, её голос чем-то напоминает ему Джилл Свифт.

— Она совсем не похожа на Джилл, — возразил Бенни.

— Не слишком ли резко он на это среагировал? — сказала Харпер. — Как будто задело за живое.

— Ничего оно не задело, — сказал Бенни.

— Даже если она напоминает тебе твою неверную невесту, — сказал Спайк, — это не повод срываться на нашей даме-проводнике.

— Ладно, да, вы абсолютно правы, — сказал Бенни. Он наклонился к бортовому компьютеру. — Простите. Я признателен за ваш вклад.

Спайк остался доволен.

— Видишь? Не так уж и трудно.

— Совсем не трудно, — согласился Бенни.

Харпер сказала:

— Мне нравятся мужчины, которые умеют признать ошибки и исправить их.

Держа руль левой рукой, Спайк легонько ткнул Бенни правым локтем и театрально подмигнул, словно говоря: Ты ей нравишься.

— «Признать ошибки и исправить их», — сказал Бенни. — Мне это напомнило про мой стул.

— Стул? Какой стул? — спросил Спайк.

— Гладкий шведский стул из выбеленного платана, который раньше стоял у меня в гостиной.

— А-а, да. Тот уродливый, неудобный стул — ещё одна ошибка.

— С моей точки зрения, ошибкой было уничтожать чужую мебель.

— Если бы ты слишком долго сидел на этом стуле, у тебя бы искривился позвоночник. Зачем мне поощрять тебя искривлять позвоночник?

— Ты ведь со мной до конца жизни, верно? Насколько я понял, такова сделка.

— Да. Чтобы вернуть твою жизнь на рельсы, когда другие люди — злые люди — пытаются столкнуть её с пути.

— Я благодарен.

— Пожалуйста.

— Мы можем дружить, ходить в боулинг, иногда играть в гольф…

— Может, заведём кота, — сказал Спайк.

— Про питомцев потом. Дело в другом: это не сработает, если ты собираешься нянчиться со мной.

— Я бы никогда.

— Именно это ты и сделал со стулом.

— Ничего подобного.

— Ещё как. Если я захочу искривить позвоночник, сидя на модном стуле, я так и сделаю.

— Это неразумный выбор.

— Если я захочу поджечь себе волосы, я так и сделаю.

— Это ещё менее разумно.

— К тому же, — сказала Харпер, — твои волосы не настолько уж плохи.

— Твоя задача, — сказал Бенни Спайку, — защищать меня от других людей, а не от меня самого.

— О, мой главный друг, это не работа, — сказал Спайк. — Это призвание и честь.

— Без няньки.

Спайк демонстративно вздохнул.

— Бенджамин, ты точь-в-точь как твой двоюродный дед Талмидж, благослови Господь его душу. Он настаивал на том же условии.

— Значит, мы поняли друг друга?

— Не могу сказать, что до конца понимаю человека, который готов поджечь себе волосы, но я принимаю твоё условие.

Когда в следующем квартале показалась заправка с магазинчиком при ней, Бенни сказал:

— Ещё одно.

— Про кота?

— Нет. Мне интересно, откуда у тебя взялись деньги, которыми ты расплачивался с парковщиками.

— Из моего кармана.

— Подтверждаю, — сказала Харпер. — Я видела, как он достал их из кармана.

— Я имею в виду, — сказал Бенни, — как эти деньги вообще оказались у тебя в кармане?

Свернув с улицы и подкатив к островку с колонками, Спайк сказал:

— В моём кармане всегда есть деньги — сколько нужно, когда нужно. Это просто часть того, чтобы быть крэгглом. Никакого туалета, зато денег полно.

— Хорошо быть крэгглом, — сказала Харпер.

— Очень хорошо, — согласился Спайк, — если только тебе не приходится слишком долго лежать в тайм-аут-тубусе и ты не можешь выключить мозг, и начинаешь перебирать все моменты «эх, вот это я точно должен был сделать иначе» за восемнадцать столетий.

Достав из бумажника кредитку, Бенни сказал:

— Я оплачу. Мне нужен свежий воздух. Мне нужно очень много свежего воздуха.

После дня, когда он почти всё время чувствовал себя бессильным — пешкой на шахматной доске жизни, — Бенни испытал настоящее удовольствие от того, что ловко и быстро заправил Explorer. Это, конечно, не удовольствие уровня оргазма или филе-миньона, но всё же настоящее. Он вставил кредитку в приёмник, вынул пистолет из держателя, открыл лючок бензобака у Explorer, открутил крышку. Вставил носик автоматического пистолета в горловину, нажал рычаг и глубоко вдохнул бензиновые пары — и почувствовал гордость за собственную компетентность. Да, задача была пустяковая, миллионы людей делали это каждый день, но успешное завершение этой будничной процедуры неожиданно подняло ему настроение и прибавило уверенности. Как бы ни придавили его недавние события, не обязательно оставаться пешкой на шахматной доске жизни навсегда. Он мог стать слоном или конём; конечно, не ферзём и не ладьёй, но, возможно, со временем — даже королём, если только будет умён и станет делать правильные ходы.

Когда он закрутил крышку бензобака, захлопнул лючок, вернулся к колонке, поставил пистолет на место и взял чек, настроение продолжало улучшаться, уверенность — раздуваться. Потом он уронил кредитку. Нагнулся, поднял, выпрямился, убрал в бумажник — и в этот момент с улицы на слишком большой скорости свернула машина, резко тормознула с визгом шин. Из седана — наверняка угнанного — высыпали трое отморозков, всем под двадцать или чуть за двадцать: по расовому составу — образцово разнообразные, по половому — нет, да и по религии, скорее всего, тоже; никто из них не выглядел человеком, который ходит в церковь, синагогу или мечеть. Один был с пистолетом, второй держал мачете, третий сжимал монтировку.

В жёстком свете, залившем островок у колонок, парень с пистолетом был бледен как покойник и сер вокруг глаз, но эту бесцветность он компенсировал зелёной помадой и ярко-оранжевыми волосами, завощёнными в пугающий парик: на его фоне стог Бенни выглядел как пятисотдолларовая укладка модели из GQ.

— Мне нужна твоя машина, задница.

Хотя бодрость Бенни стремительно шла на убыль, он ещё сохранял достаточно лёгкости, чтобы подумать: было бы смешно ответить У моей машины нет задницы, — но, к счастью, вслух сказал другое:

— Ладно, конечно, понимаю, без проблем.

Открылась водительская дверь. Точно норвежский бог, рождённый из камня, из Explorer вышел Спайк.

Харпер распахнула заднюю дверь. Спайк велел Бенни сесть к ней, а парень с пистолетом крикнул Бенни:

— Эй, эй, эй, ключ давай!

— У него нет ключа, — сказал Спайк. — Ключ у меня. Если хочешь эту машину, придётся попросить меня вежливо.

— Я с тобой, — заверил Спайка Бенни.

— Пожалуйста, не надо, — сказал великан. — Садись к Харпер. Это не займёт много времени.

— Ты чё, тупорылый дебил? — спросил Спайка парень с мачете.

— А что? — спросил Спайк. — Клуб открываешь?

Бенни решил сесть на заднее сиденье к Харпер.

Двое из троих уцелевших мужчин складывали части изрубленного товарища в мешок для трупов, который они принесли с собой — чтобы увезти тело Багбоя. Пока шла эта мрачная работа, миссис Бэйнберри-Смит и человек, которого она называла Кимболлом, желая поговорить без свидетелей, спустились вниз по склону от залитого кровью места, где только что произошло столкновение. Они остановились у вздыбленной, бугристой массы горного пиериса, в которой укрылись Бенни, Юрген и Менгисту.

Их Tac Light показывали, где они примерно находятся, но густая листва не позволяла Бенни разглядеть их.

— После того как мы вытащим отсюда тело Хоторна, мы вернёмся на рассвете и соберём то, что осталось от этого урода, — сказал Кимболл.

— Оставь, — сказала жена директора. Голос у неё уже не был мягким, как прежде: он резал, как её кнут. — И не называй это уродом. Это был шедевр межвидовой инженерии, одно из многих чудес технологии Регула.

— Но если кто-нибудь найдёт эту штуку…

— Никто не найдёт. Падальщики примутся за него, а то, что они не сожрут, быстро сгниёт. Я не хочу, чтобы кто-то увидел агентов ISA на территории кампуса или рядом с ней днём.

— Никто не узнает, что мы ISA. Переоденемся туристами, охотниками — кем угодно.

— Да хоть вы, недоумки, нарядитесь феями-принцессами — всё равно всем будет сразу понятно, кто вы такие. Уже одно то, что вы здесь ночью, — риск. И если бы вы не облажались и не упустили моего прекрасного olla podrida, он сейчас был бы у тебя в машине — живой, — и вы уже были бы на полпути к Зоне 51. Из-за этого дерьма, из-за вашей тупости и рукожопости, моя работа откатилась на полгода, а то и больше.

Эта женщина в чёрном, с кнутом, изрыгающая непотребства, разительно отличалась от — и была куда более волнующей, чем — та Кэтрин Бэйнберри-Смит, которая в платье в цветочек подавала печенье и чай в гостиной. Она почти казалась другим человеком — возможно, злой близняшкой.

Теперь Бенни понял, почему Гэлсбери хотел работать у неё в лаборатории. В одном смысле она была горячей, в другом — холодной. Однако важно было помнить, что рядом с ней с Гэлсбери случилось нечто, что довело его до того, что он ел муравьёв, пока лунулы на ногтях не посинели, — и это было самое безобидное.

Агент Кимболл стерпел выволочку — возможно, потому, что она была горячей штучкой, а он из тех мужчин, для кого порка доставляет удовольствие. А возможно, потому, что она слишком важна для тёмных операций Агентства внутренней безопасности — ISA, — чтобы он осмелился её рассердить.

После того как она закончила сдирать с него кожу, они помолчали полминуты или около того. Затем Кимболл подавил злость — если она у него вообще была, — и заговорил голосом, в котором слышались тревога, а то и сочувствие.

— В тех джунглях двенадцать лет назад тебя укусил не просто какой-то паук. Что это на самом деле было и как на тебя… напали? Что тебе пришлось пережить в тот день, Кэти?

После паузы, в которую могло показаться, что миссис Бэйнберри-Смит вот-вот пожалеет о резкости, с которой только что прошлась по Кимболлу, выяснилось обратное: раскаяния у неё не было ни капли.

— То, что случилось со мной, оставило бы такого нелепого экземпляра, как ты, корчиться на земле, обделав штаны и выблевав кишки. Ни у одного из ваших, ISA-шных, нет мозгов, чтобы выдержать то, что выдержала я. Физическую боль ты, может, и пережил бы, но умственные мучения и эмоциональная пытка тебя бы уничтожили.

Глубоко в горном пиерисе Бенни испытывал к миссис Бэйнберри-Смит больше сочувствия, чем ожидал. Конечно, были её пороки и безумные эксперименты — всё это тоже нужно было учитывать, — но она пекла вкусное печенье, пусть оно и пахло странно, и подавала хороший чай с мёдом, и встретила его в Брайарбуше с тем, что казалось искренним теплом. Он уверял себя, что её прекрасные глаза — лиловые, как наперстянка, — и то, как идеально она заполняла свою обтягивающую чёрную одежду, не имеют никакого отношения к той нежности, которую будили в нём её слова. Она не всегда была сквернословящей безумной учёной. Когда-то она была невинной девочкой, а потом — отважной молодой энтомологиней, и именно к той Кэтрин, к Кэти до загадочного события в азиатских джунглях, Бенни чувствовал сострадание — даже жалость.

— Представь себе, если способен, — продолжала миссис Бэйнберри-Смит, — что значит быть укушенной и получить инъекцию не простого яда — если бы это был всего лишь яд! — а жидкости, которая служит носителем для хранения данных, настолько превосходящим кремниевую память, что нескольких миллилитров достаточно, чтобы вместить всю историю и все знания инопланетной расы, чья цивилизация на тысячи лет опережает нашу. Растяни свой жалкий мозжишко так, чтобы представить: тебя швыряют в море диковинных откровений, странной науки, пугающе чуждых перспектив и обычаев — и ты думаешь, что сходишь с ума, потому что твоё представление о реальности выворачивают наизнанку и вверх дном. Ты чувствуешь, будто твоё истинное «я» поглощают неким чудовищным роевым разумом; будто ты тонешь — не телом, а интеллектом.

К этому моменту Юрген Спир вцепился в правую руку Бенни — от страха и потрясения перед откровениями женщины, — а Менгисту Гидада сначала схватил Бенни за лицо с той же целью, но затем нашёл левую руку товарища и сжал её. Они дрожали от ужаса, который был не совсем неприятен, и каждым вдохом втягивали изумление. Они почти искрили тем видом возбуждения, который взрослые давно забыли — если вообще когда-то его испытывали.

Миссис Бэйнберри-Смит щёлкнула кнутом, щёлкнула ещё раз, словно пыталась заставить страшные воспоминания отступить, — но не могла их вышибить.

— За три месяца в больнице и ещё за три — на реабилитации ни один из этих дерьмоголовых докторишек не понял, от чего меня лечат и как это лечить. Пока я понемногу восстанавливала себя, я начала понимать: на меня напало существо — единственный выживший после крушения корабля, — и потом оно тоже умерло. Вместе со всеми знаниями, которые накопил его вид, мне вкололи императив: использовать их науку, чтобы заселить Землю их породой, — и точные координаты, где я могу найти спрятанную капсулу с их ДНК. Так вот: к чёрту это. Моя сила воли сильнее императива, который в меня имплантировали. Теперь это мой мир, и я сделаю с ним то, что захочу.

Когда жена директора снова щёлкнула кнутом дважды, Бенни понял: она не пытается разогнать память о кошмаре — она заявляет о своём господстве над всем сущим и о намерении править беспощадным рвением. Сочувствие, которое он к ней испытывал, начало утекать.

— Это именно то, чего хотим мы все, — сказал Кимболл. — То, как ты хочешь перекроить мир, — именно так ISA и люди вроде меня и намерены его перекроить. Именно так хотят его перекроить родители мальчиков, которых мы привели к тебе. Они хотят этого настолько, что пожертвуют свободной волей своих сыновей, лишь бы увидеть, как твоё видение воплотится.

Руки Юргена и Менгисту сжались на руках Бенни почти до боли.

— При всём уважении, Кэти, — продолжал Кимболл, — мы лишь хотели бы, чтобы ты осваивала эту инопланетную науку немного быстрее.

— Чёрт тебя побери, не дави на меня, Кимболл. Я этого не потерплю. Я буду беспощадно расправляться с неповиновением. Знание у меня, но оно сложнее, чем способна понять твоя жалкая башка. Применять его нужно осторожно. Я дала вам несколько вещей огромной ценности в области вооружений. Я изменила сотни молодых мужчин из элитных семей, выскоблила их изнутри так, чтобы их можно было быстро поднять по социальной лестнице и использовать нами, как марионеток. Но двигаться я буду в том темпе, который сочту благоразумным я — и только я.

— Ты остановила старение в себе восемь лет назад, когда тебе было всего тридцать два. Посмотри на себя — вне времени. Но ты не делишься с нами тем, как это делается, как мы можем жить триста или четыреста лет. Твой отказ вызвал злость в рядах. Нам нужно чувствовать, что мы в этом вместе.

— Чувствуй что чувствуешь. Мне всё равно. Я поделюсь этим чудом, когда буду уверена, что моё положение неуязвимо. Возможно, через год.

— Если бы мы привлекли других учёных… — начал Кимболл.

— Нет.

— …и ты поделилась бы хотя бы крохой знания цивилизации Регула…

— Нет.

— …и дала бы им проекты, мы продвинули бы наше дело куда быстрее.

— Знание — это власть, Кимболл, особенно знание столь абсолютное, как это. Я так же не люблю делиться властью, как не любил бы ты на моём месте. Время от времени я буду дарить вам чудеса — чудеса по моему выбору — и только тогда, когда захочу.

— Но…

— Довольно. Не зуди мне над ухом. Я — единственная дверь, через которую ты можешь получить любое знание, которого жаждешь. Я могу захлопнуть её у тебя перед носом. И никогда не забывай: я могу убить тебя и всех, кто обо мне знает, — убить вас быстрее, чем ты успеешь сказать Пожалуйста, оставьте нас в живых.

После паузы, словно его ранили, Кимболл сказал:

— Кэти, всё то, чем мы когда-то были друг для друга… разве это для тебя ничего не значит?

Её голос звучал так холодно, что Бенни представил, как из её дыхания, вылетевшего вместе со словами, кристаллизуется снег.

— То, чем мы были, — не то, чем мы стали. А то, чем стану я, — то, чем ты не станешь никогда. Знай своё место, не воображай лишнего — и не смей ко мне прикасаться.

Новый голос сказал:

— Хоторна упаковали. Почти уверен, ни одного кусочка не пропустили.

Трое агентов и миссис Кэтрин Бэйнберри-Смит ушли; их огни таяли в темноте быстрее, чем стихали звуки шагов и голоса, растворяясь в тишине леса после полуночи.

Юрген и Менгисту отпустили руки Бенни. Они молчали, словно не были уверены, что избежали обнаружения, — словно миссис Бэйнберри-Смит в любой миг прошепчет их имена, раздвинет листву и ударит по ним руками, которые превратились в кнуты.

Пятнадцать минут или больше они сидели, завернувшись в листву горного пиериса, каждый утонув в своих мыслях.

Бенни размышлял обо всех тех, от кого ожидал смерти, но кто его не убил. Отец. Бабушка Козима, которая, без сомнения, убила двух мужей. Его наставник, Мордред Меррик. Багбой. Нельзя рассчитывать проскользнуть по жизни, чтобы удача всегда падала на твою сторону, а худший невезучий удел доставался только другим. Рано или поздно, как говорится, прилетит по полной; придётся стискивать зубы — или вообще откинуть копыта. Минута тяжёлого невезения, должно быть, уже совсем близко.

(Дополнительная заметка для читательских групп: строка прямо выше — ещё одна, более тонкая форма предвосхищения событий, как и строки, на которые Спайк уже обращал ваше внимание. Я так, к слову).

Наконец Менгисту сказал:

— Я полагаю, теперь безопасно выходить из укрытия. Даже с их жуткой ношей они, несомненно, ушли достаточно далеко, чтобы нас не услышали и не увидели, когда мы будем возвращаться в Дом Фелтхаммер.

— Давай подождём ещё немного, — сказал Юрген.

— Полностью согласен, — сказал Менгисту.

Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Бенни сказал:

— А если оно не такое мёртвое, как они подумали?

— Да они, должно быть, вбухали в эту чёртову тварь сотню патронов, разнесли её в клочья, вся эта слизь… оно просто не может быть ничем кроме мёртвого, — сказал Юрген.

— Да, но ты же знаешь, как в кино, — сказал Бенни. — Как раз когда они думают, что монстр сдох, он в последний раз бросается на них.

— Это не кино, — сказал Юрген. — Монстры в кино — не настоящие монстры. Это просто компьютерное дерьмо. В реальной жизни настоящих монстров можно убить, и они остаются мёртвыми.

— Это всего лишь теория, — возразил Бенни.

Менгисту не согласился.

— Боюсь, утверждение Юргена — даже не гипотеза, не говоря уже о теории. Гипотеза — это утверждение о том, что считается возможно истинным, но его нельзя принять за истину, пока все связанные факты и дополнительные свидетельства не будут сопоставлены. А поскольку у нас нет фактов, нет знания о том, как и можно ли вообще погасить жизненную силу в Багбое, я уверен, когда говорю: утверждение Юргена — всего лишь предположение.

По лесу дрогнул протяжный, улюлюкающий визг.

Как по команде, мальчишки вылетели из кустов и метнулись вниз по склону ярдов на двадцать, прежде чем распознали вой койота — а возможно, волка. Осознание этого заставило их остановиться. Когда они оглянулись назад, даже скудный лунный свет подтвердил: шедевр межвидовой инженерии миссис Бэйнберри-Смит не поднялся снова. Облегчение подействовало на каждого одинаково: они разошлись к трём разным деревьям, расстегнули ширинки и опорожнили мочевые пузыри.

Быть на заднем сиденье рядом с Бенни, держать одну его руку в обеих своих — это было сладко. Это казалось правильным.

Харпер Харпер год от года становилась всё гладче и синее, и теперь была уже полностью гладкой, но ещё не до конца синей — поэтому на её бейсболке красовалось одно-единственное слово: ГЛАДКИЙ! Очень немногие знали, что значит «гладкий и синий», хотя те, кто шёл по пути гладкости и синевы, узнавали других, тоже идущих по нему, — независимо от того, сообщали те об этом надписью на одежде или нет. Это не было сектой: они не ходили на собрания, не писали манифестов и не собирались вместе пить отравленный Kool-Aid. Всё было ровно наоборот. «Гладкий и синий» описывало состояние ума и сердца, которое почти гарантировало более устойчивую и счастливую жизнь, чем та, что проживает большинство людей.

Забавная вещь в Бенни — одна из забавных вещей — заключалась в том, что он тоже шёл по пути гладкости и синевы, но не узнавал ни того, что Харпер на нём, ни того, что сам он на нём тоже. Казалось, он вообще не представлял себе этот концепт. Харпер предполагала: по природе он гладкий и синий, но не осознаёт, что за этими качествами нужно ухаживать, — вот и дал чуть-чуть проступить ржавчине, а краске — поблекнуть. Он был настоящим ягнёнком, но, возможно, не сумел взрастить эти качества, потому что его жизнь была переполнена необычайными потрясениями.

Она решила, что именно она даст ему понять, насколько гладкость и синева у него врождённые, и проведёт его по пути к полноте обоих. Как подтвердили сегодняшние бурные события, задача эта обещала быть тяжёлой, даже опасной, но её решимость была не одной лишь бескорыстной добротой. У неё была и эгоистичная причина помогать ему стать лучшей и счастливейшей версией себя: к собственному удивлению, за какие-то часы она начала в него влюбляться.

А вот трое отморозков, пытавшихся угнать Explorer, были настолько далеки от гладкости и синевы, насколько вообще возможно. Харпер их жалела, но терпеть таких не собиралась. Если бы Спайк не вошёл в жизнь Бенни и если бы они с Бенни всё равно оказались сегодня вместе — и если бы они столкнулись с этими бандитами, — ей пришлось бы уложить их самой. Даже при её серьёзной подготовке в боевых искусствах и при её быстром уме она, скорее всего, получила бы одну, а то и две серьёзные травмы — хотя бы из-за мачете. Огнестрел требовал точности наведения, которой многим стрелкам недоставало, а неуклюжая форма и тяжесть такой дубины, как монтировка для колёс, давали тому, кто ею размахивал, минусы в виде плохой аэродинамики и заложенного в конструкцию отрицательного влияния гравитации. А вот крупнокромочные клинки с искусно выкованными и закалёнными лезвиями легко поддавались управлению даже жалко тупым людям — и мешали даже мастеру тхэквондо подойти достаточно близко, чтобы навредить нападавшему.

Пока Харпер с Бенни наблюдали происходящее в рамке водительских окон Explorer, первым лишился оружия тот, у кого был пистолет. Для человека таких исполинских габаритов Спайк-крэггл оказался удивительно быстр. Прежде чем успел прозвучать выстрел, он схватил руку стрелка и сжал так, что Харпер показалось: она слышит, как пальцы ломаются, будто хлебные палочки. Отморозок вскрикнул и выпустил пистолет; ствол, кажется, погнулся, когда их дружок по судьбе отшвырнул его в сторону. Потом Спайк схватил несостоявшегося угонщика за горло и пах и метнул в оскалившегося идиота с монтировкой, и оба отморозка кувырком полетели назад — в просвет между двумя бензоколонками.

— Жаль, что у него нет репродуктивных органов, — сказала Харпер. — Он был бы идеален для Крисси Уэнвальд.

— Кто такая Крисси Уэнвальд? — спросил Бенни.

— Она встречает гостей на завтраках и обедах «У Папы Медведя». Высокая блондинка с ринопластикой, причём удачной — не то что у многих, когда всё время смотришь человеку в ноздри. Она правда милая и красивая, но ей так чертовски не везёт в любви, что сердце разрывается.

— Конечно, я её видел, — сказал Бенни. — Она кажется милой.

— Она и есть милая. Но большинство мужчин нынче — бардак. Сексуальная революция избавила их от бремени ответственности — не говоря уже о рыцарстве.

Третий нападавший — ухмыляющийся, скользкий тип с чёрными гнилыми зубами наркомана-метамфетаминщика — воспользовался тем, что Спайку нужно было швырнуть стрелка в дуболома с монтировкой. Длинноногий, длиннорукий, худой, как паук, вор паучьим рывком подался вперёд, намереваясь расколоть противнику череп. Спайк с той же ловкостью, с какой переоделся из повседневного в смокинг, ушёл с линии удара, будто и не двигаясь, — только что был здесь и уже там, — чем ошеломил нападавшего. Этот умный манёвр наглядно показал главную проблему клинка, который в остальном весьма эффективен: с какой силой отморозок ни рубанул, лезвие ударило по крыше Explorer и звякнуло, как железный колокол. Сжатая вибрация прошла по клинку, по рукояти — в ладонь несостоявшегося убийцы, вызвав мгновенное, пусть и временное онемение и слабость, уходившие выше запястья. Пальцы судорожно дёрнулись, хватка ослабла, и мачете отскочило от автомобиля. Спайк выхватил его из воздуха за рукоять и швырнул в ночь.

— Когда ты спросила Спайка, встречается ли он с кем-то, — сказал Бенни, — я подумал, что ты, ну… интересуешься им для себя.

Развеселившись, Харпер сказала:

— Правда? О, он чудесный, весь такой Джон Уэйн и всё такое, но это не мой тип.

— Почему?

— Во-первых, он слишком непредсказуем. А Крисси Уэнвальд непредсказуемость переносит лучше, чем я.

Дуболом с монтировкой успел выпутаться из-под стрелка — теперь уже без пистолета и со сломанными пальцами. Он не сумел осмыслить произошедшее настолько, чтобы понять: исполинская цель угона — вовсе не жертва из стандартного ассортимента. Отморозок по-прежнему верил в эффективность своего оружия, что говорило о низком интеллекте и высокой степени упрямства. Держа L-образный инструмент за короткий конец, он мог использовать его как дубину или — поскольку другой конец заканчивался клиновидной лопаткой — вогнать вперёд всем телом и насадить врага, как на пику. Схватив самодельное копьё обеими руками, он выбрал второе. Он, разумеется, удивился, когда правая рука Спайка внезапно удлинилась, а ладонь поднялась в жесте, который во всём мире понимают как приказ остановиться. Лезвие пронзило раскрытую ладонь, но Спайк улыбнулся, и его рука бескровно сомкнулась на металле, остановив нападавшего и мгновенно превратив его движение вперёд в рычажную энергию. Поскольку отморозок яростно цеплялся за инструмент, его подбросило вертикально: он дугой ушёл над головой Спайка, перевернулся, выпустил монтировку и с грохотом рухнул на крышу Explorer — таким звуком, после которого человек, вероятно, был бы рад, чтобы скорая приехала поскорее.

Когда посрамлённый тип перекатился по крыше и свалился мимо правых окон на землю, Бенни сказал:

— «Во-первых».

— Во-первых — что? — спросила Харпер.

— Ты сказала, что, во-первых, Спайк слишком непредсказуем. А была ещё причина — до того, как ты узнала, что у него нет репродуктивных органов, — почему он не твой тип?

— Ну ты же сам знаешь ответ, глупыш.

— Если я его знаю, значит, я не знаю, что я его знаю.

— Он не мой тип, Бенджамин, потому что мой тип — ты.

Выражение его лица было бесценным. Он и правда был ягнёнком.

— Разумеется, — добавила она, — мой тип — при условии, что в него можно внести некоторые небольшие поправки.

Она наклонилась в сторону и поцеловала его в щёку.

Тем временем стрелок с оранжевыми торчащими волосами, зелёной помадой и повреждённой рукой поднялся на ноги и, пошатываясь, ходил всё более широкими кругами, судорожно высматривая на асфальте что-то.

А паукообразный тип, чьё мачете улетело в ночь, очевидно, не видел, как монтировка пронзила ладонь Спайка, не пустив крови и не вызвав крика боли. Он наверняка пожалел бы о своей невнимательности, потому что осмелился выдернуть нож из ножен на ремне и заорать:

— Я тебя выпотрошу, как свинью!

Следом он выдал злобную непристойность, обвиняя Спайка в совокуплении с ближайшим родственником — оскорбление, которое гигант вряд ли воспримет легко, пусть даже у него и не было родственников.

Наблюдая, как перекошенная, но занятная драка разворачивается дальше, Харпер задумалась: почему гигант просто не околдовал этих мужчин, не вывел их из игры, как делал это с Робертом Джерико и другими, оставив им очнуться минут через пять и ломать голову над внезапным необъяснимым исчезновением Explorer и всех, кто в нём был. Он утверждал, что крэгглы людей не убивают; справедливости ради — никто из несостоявшихся угонщиков, похоже, не получил смертельных травм. И всё же нынешняя потасовка, казалось, выходила за пределы даже самого либерального определения слова запугивание, которое он подразумевал — или даже прямо утверждал — как свой единственный приём.

Задумавшись, Харпер не заметила манёвров, с помощью которых Спайк лишил метового психа ножа и впечатал его в левый бок внедорожника. Она вздрогнула, когда истощённая наркотиками связка костлявых конечностей ударилась о заднюю дверь, а лицо прижалось к стеклу так сильно, что черты исказились: он таращился на них, как уродливая экзотическая рыба из аквариума. Он раззявил рот, позволяя полудюжине чёрных гнилых зубов растечься по губам, — а потом соскользнул вниз и исчез из виду.

Бенни сказал:

— «Бояться нечего, хотя может казаться, что есть. Может казаться — очень даже казаться. Но нечего».

Харпер сжала его руку.

— Ты в порядке, милый?

— Это сказал в видеопослании мой двоюродный дед Талмидж, когда сообщил, что отправляет мне наследство авиадоставкой. Дядя Талмидж утверждал, что я могу ему доверять. Я верю, что могу. Думаю, могу. Очень надеюсь.

Стрелок, который секунду назад держался так, будто он — друг из «Заводного апельсина», теперь ковылял всё более широкими кругами, как сломанная заводная кукла, обшаривая асфальт. Спайк окликнул его:

— Эй, дружище. Это ты ищешь?

В правой руке он поднял ключ от дряхлой тачки отморозков — угнанных колёс, которые можно было бросить, когда они отожмут что-нибудь получше. Левой он сделал жест «иди ко мне».

— Обними меня — и я отдам тебе ключ. Можем встречаться здесь каждый год в годовщину нашего вечера и предаваться воспоминаниям.

Уже не уверенный в себе друг, жаждущий ультранасилия, стрелок не побежал в ночь, а рванул к магазинчику при заправке. В другой раз он, возможно, ткнул бы пистолетом кассиру в голову и потребовал бы кассу, но теперь, похоже, усмотрел ценность в том, что граждане стойко держатся вместе, в общем духе общинности.

Мачетник — возможно, отплёвываясь дополнительными зубами — показался на четвереньках и пополз следом за стрелком.

Харпер решила, что дуболом с монтировкой лежит у правого борта Explorer, ждёт, когда вернётся сознание, или притворяется мёртвым.

Спайк сел за руль, захлопнул водительскую дверь и спросил:

— Ты в порядке?

— Я в порядке, — сказал Бенни.

— У нас всё отлично, — поправила Харпер. — Великолепно.

— Я голоден, — сказал Спайк и завёл двигатель.

Переходя через парковку от Explorer к ресторану — и снова, когда они вошли внутрь, — Бенни почувствовал, как у него учащается сердцебиение в ожидании чего-то, чего он и сам не мог назвать. Теперь жизнь казалась бесконечной чередой неожиданных драм, всё ускоряющихся и несущихся к глухой стене судьбы.

Те, кто ужинает вне дома в Южной Калифорнии, обычно едят рано, и после восьми-девяти вечера поток посетителей заметно редеет. Ещё каких-нибудь полдесятка лет назад эта привычка объяснялась тем, что культура Золотого штата была так богата возможностями, что большинство предпочитало поскорее перейти к любимым развлечениям, а не засиживаться за ужином. В последние же годы безопасные улицы стали лишь горьковато-сладким воспоминанием, и те, кто по-настоящему чувствовал дух времени, предпочитали возвращаться домой пораньше и запирать двери.

В заведении, куда дружки по судьбе привели свои аппетиты, три четверти столиков пустовали, зато в соседнем баре всё ещё шумела толпа. Роль чрезмерного алкоголя в личном разрушении, распаде семей, смертельных ссорах и дорожных авариях была понятна давно. Куда меньше внимания уделяли тому, что в гнетущие и опасные времена легионы людей опираются на коллективное употребление спиртного, чтобы испытать ощущение благополучия и уверенности в будущем — пусть ложное, — а это делает их более лёгкой добычей, когда они отправляются домой через мир, где хищники либо трезвы, либо — что хуже — сидят на наркотиках, которые делают их гипербдительными к тому, кто в стаде самый уязвимый зверёк.

— Я бы выпил вина, — сказал Бенни после того, как хостес проводила их к кабинке, где он устроился рядом с Харпер, а напротив сидел Спайк. — Я не чувствовал себя таким взвинченным с той ночи, когда агенты ISA убили Багбоя. Но при данных обстоятельствах я хочу сохранить ясную голову.

— Багбой, — сказала Харпер. — Похоже на воспоминание, которым стоит поделиться.

— Для ужина это неподходящая тема, — заверил её Бенни.

Их официант, Шейн, был симпатичным парнем лет двадцати с небольшим, с аккуратно ухоженной щетиной, которая, хотя сейчас и в моде, напоминала Бенни о толпах бездомных мужчин — тех, что ставят палатки в парках или валяются без чувств в спальниках на тротуарах, усыпанных пустыми ампулами из-под наркотиков. Бенни не понимал многих модных трендов — вроде колец в брови, обуви без носков и костюмов с шортами вместо брюк — если только их смысл не в том, чтобы сказать Смотрите на меня, что, по мнению Бенни, всегда было ошибкой. Когда ты привлекаешь к себе внимание, находятся плохие люди, которые решают сделать с тобой то, чего ты не хочешь. Как бы то ни было, Шейн оказался столь же расторопным, сколь и щетинистым: принял заказ — и потом принёс именно то, что они хотели, а не то, как он сам интерпретировал их желания.

Харпер получила салат «Кобб», а Бенни — чизбургер с двойной котлетой, беконом и особенно хрустящей картошкой фри. Спайк принялся за два заказа филе-миньона с брокколини и мини-морковью, с двумя порциями жареной моцареллы, затем — за жареный лосось с рисом басмати и брюссельской капустой, затем — за две пиццы пепперони с двойным сыром. И за целый мясной рулет.

Будучи представителем поколения, которое считало добродетелью не только игнорировать, но даже аплодировать чужим излишествам (к этому поколению относился и Бенни, хотя он не чувствовал себя его частью), Шейн никак не прокомментировал, как волнами прибывает на сторону стола Спайка еда в объёмах, способных прокормить небольшое семейство. Пристыжение за полноту ещё существовало в некоторых непросвещённых уголках общества, но пристыжение за мышцы никогда не было распространено сколько-нибудь заметно — особенно если потенциальная мишень таких комментариев выглядела так опасно, как Спайк.

— Там, на заправке, — сказала Харпер, — меня, признаться, удивила жестокость твоей реакции на тех угонщиков.

— Я никого не убил, — хмуро ответил Спайк.

— Но костей ты переломал достаточно.

Словно пытаясь умаслить её сменой тона и добавлением уважительного обращения, Спайк улыбнулся, кивнул, сделал виноватый вид и сказал:

— Да, но я никого не убил, маленькая леди.

— Костей — очень много, — сказала она.

— Кости — они и есть кости. Ломаются. Врачи вправляют. Жизнь продолжается.

— Я тоже немного удивился, — подхватил Бенни. — Я был уверен, что ты пользуешься только запугиванием. Может, ты и не говорил этого прямо. Не помню. Но у меня сложилось впечатление, что ты это подразумевал.

— В большинстве случаев, — сказал великан, — запугивания достаточно. Но эти плохие мальчики хотели не просто забрать Explorer. Они собирались убить меня и тебя, а Харпер похитить и изнасиловать толпой.

Бенни положил бургер, не будучи уверенным, что аппетит удержится.

Харпер, остановив вилку с салатом «Кобб» на полпути ко рту, сказала:

— Убийство и изнасилование? Откуда ты знаешь, что они бы так поступили?

Спайк ответил ей одной поднятой белой бровью.

— А, — сказала она. — Потому что ты крэггл.

Когда Харпер смогла продолжить есть без новой паузы, Бенни снова взял бургер. Сделав два укуса и поразмыслив, он сказал:

— Почему ты не мог просто вывести их из игры — усыпить, пока мы не уедем?

— А когда бы они очнулись, — сказал Спайк, — они всё равно были бы на взводе, сумасшедшие и жаждущие действий. Они нашли бы кого-то ещё, кого убить, и кого-то ещё, кого изнасиловать. Мы ведь не хотим, чтобы это было на нашей совести, правда? А теперь они выведены из строя на неделю-другую. И поскольку я позволил им помнить меня и все мои маленькие крэггл-трюки, у них появилось новое чувство глубокой странности мира, возможно — некоторое уважение к истине о том, что у жизни есть смысл. Со временем, конечно, они снова скатятся в порочность. Но до того один может умереть от передоза, а другого могут убить, когда он полезет в драку с таким же, как он. А может, они ещё раз пересекутся с нами — и тогда у меня будет шанс взорвать им мозги, вытряхнуть из них всю храбрость, разрушить их самоуверенность, так что единственными преступлениями, на которые они осмелятся, останутся превышение скорости в школьной зоне и проезд на красный. Я не могу сделать больше. Моя миссия — защищать тебя, Бенджамин, а не спасать мир. Никто из нас не может спасти мир. Мир должен спасти себя сам. Он знает дорогу.

Держа в одной руке нож, в другой — вилку, Спайк переключился на то, что ещё требовало его внимания, — на мясной рулет — и принялся методично его уничтожать.

Бенни сходил в мужскую комнату, Харпер — в женскую, а Спайк остался за столом и эффективно перерабатывал каждую проглоченную молекулу.

Когда Бенни и Харпер вернулись, грязную посуду уже убрали. На столе стояли девять из десяти десертов, перечисленных в меню — все на тарелках, и пока нетронутые.

Спайк счёл нужным объяснить, почему не заказал десятый.

— Белый шоколад — отстой. Он вообще не шоколад. Белый шоколад — это мошенничество.

Бенни попробовал грушевый тарт, Харпер — чизкейк с мандарином; они пили кофе, наблюдая, как Спайк доказывает, что крэгглы не боятся диабета.

— Этот Ф. Аптон Терон, — сказала Харпер, — якобы стоит миллиарды и миллиарды. По словам Оливера Ламберта, он странный старый тип, почти затворник. Его дом — крепость. Охрана уровня «высший класс», куда серьёзнее, чем у Ламберта. Мы не сможем просто так войти к нему, как вошли к Хэнди Дюроку, и он не будет устраивать вечеринку, куда мы могли бы пригласить себя сами. Ты уверен, что мы сумеем добраться до этого мерзавца?

— Проще простого, — уверенно заявил Спайк, поедая кусок торта. Доев последний кусочек, он вытер рот салфеткой, откинулся на спинку в кабинке и вздохнул. — Это было намного лучше, чем еда у тебя дома, Бенджамин. Думаю, я оставлю чаевые в четыреста процентов.

— Шейн сможет купить новую машину, — сказал Бенни.

— Моя щедрость тебя смутит?

— Я уже смущаться не умею.

— Ты скромный человек, — сказал Спайк.

— Я измотанный человек. Мне нужно беречь энергию для вещей поважнее смущения. Например, для ужаса.

Шейн принёс счёт, и Спайк сказал, что заплатит наличными. Пока великан отсчитывал из пухлой пачки стодолларовые купюры, а сумма чаевых всё росла, невозмутимость официанта прошла испытание. В лучших традициях поколения Непрошибаемых Шейн удерживал каменное выражение лица — выражение человека, который уже давно видел всё, что только можно увидеть, и продолжает своё дело, усталый от мира и равнодушный к материальным удовольствиям. Подняв со стола стопку наличных, он сказал лишь:

— Порядочно с вашей стороны, сэр, — словно превратился в британского дворецкого с той степенью мастерства недосказанности, которую требует эта профессия.

Выйдя из ресторана, Бенни, чувствуя, как поднимается тревога, оглядел ночь в поисках чего-то, эквивалентного троице угонщиков, которые нацелились на них у заправки.

Увидев беспокойство спутника, Спайк сказал:

— Пожалуйста, расслабься, друг мой. За эти многие столетия я служил защитником двадцати девяти других людей вроде тебя — мужчин и женщин, которые были слишком добры для своего времени и своей культуры. Двадцать семь прожили долгую жизнь, полную достижений и благополучия.

— А двое остальных? — спросила Харпер.

— Их убили ужасной смертью, — сказал Спайк.

Хотя до Explorer было, может, футов сорок, а вокруг них раскинулась потенциальная арена боя — парковка, — Бенни остановился.

Одной рукой массируя Бенни затылок, Харпер сказала:

— Господи, Спайк, так это же десятипроцентный уровень провала.

Крэггл явно обиделся.

— Это как-то жестоко, тебе не кажется? Я потерял не десять процентов тех, кто был мне поручен. Скорее уж семь. Кроме того, не я сделал так, что их убили ужасной смертью. Ё-моё, ребята. Мне даже печально, что вы думаете, будто это из-за меня.

— Что… что же тогда? — спросил Бенни.

— Они меня не слушали.

— Кто?

— Эти семь процентов. У них была свободная воля, знаешь ли. Я не был им начальником. Я говорил им, что нужно делать, но они этого не делали — и их убили ужасной смертью.

— Перестань говорить «убили ужасной смертью».

— Но их действительно убили ужасной смертью. Не спрашивай как. Мне пришлось бы тебе сказать. А если бы ты знал как, ты, возможно, никогда бы уже не спал спокойно.

— Даже это — уже слишком много информации, — сказал Бенни. — Зачем тебе вообще было говорить, что двое погибли? Почему ты не оставил это при себе?

— Я обязан быть с тобой честным — честным всегда. Это важный протокол крэггла.

— Некоторые протоколы крэггла, — сказала Харпер, — возможно, очень похожи на белый шоколад.

Она перестала массировать Бенни затылок и похлопала его по плечу — будто успокаивая, что его не убьют ужасной смертью… или будто грустно прощалась.

— Честность — всегда лучшая политика, — настаивал Спайк. — Ты же знаешь, что это так.

Он приложил обе руки к сердцу, словно хотел показать, что его ранили.

— Сделайте мне скидку. В любом случае, со второго раза прошло очень много времени.

— Сколько? — спросила Харпер.

— Девятьсот лет. А первый был за девятьсот лет до этого — когда я был новичком.

— Значит, — сказал Бенни после короткой паузы на подсчёт, — можно сделать вывод, что ты теряешь кого-то раз в девятьсот лет. И теперь снова подошло время.

— Вовсе нет, Бенджамин. Это не закономерность.

— Выглядит как закономерность, — сказала Харпер.

— Ну, это не она. Некоторые добрые люди могут быть удивительно добрыми, но не мудрыми. А я не могу сделать их мудрыми. Вот и всё. Это очень печально. Но так оно и устроено. Доброта плюс свободная воля минус мудрость равняется внезапной и ужасной смерти. Но с тобой этого не случится, Бенджамин, потому что ты мудр. Если я скажу тебе, что нужно сделать нечто, чтобы спасти свою жизнь, я уверен, ты это сделаешь. Понимаешь, эти отношения не только про меня. Это партнёрство. Мы в этом вместе. Мы делим ответственность. Мы с тобой против сил зла.

Харпер сказала Бенни:

— Теперь, когда он всё разложил по полочкам, я вынуждена с ним согласиться. Тебе нужно доверять Спайку. Он поступит с тобой правильно.

— Спасибо, мисс Харпер.

— Пожалуйста. Бенни, ангел-хранитель может защитить тебя от многих бед, но не от тебя самого.

Хотя Бенни понимал, что она права, его всё ещё пугало признание о семипроцентном уровне провала.

— Ладно, но что это за ангел-хранитель такой, который выбивает из плохих парней всё дерьмо?

— Я не ангел-хранитель, — сказал Спайк. — Я никогда не утверждал, что я ангел-хранитель.

— Он никогда не утверждал, что он ангел, — согласилась Харпер.

— Я крэггл.

— Он крэггл, Бенни.

— Я знаю, что он крэггл. Я не знаю, что такое крэгглы, откуда они берутся, какая у них предыстория, но я знаю, что он крэггл.

У него сам собой вырвался вздох.

— Ладно, мы в этом вместе. Я не хотел быть придурком. Я благодарен за то, что мне дали девяносто три процента шанса вернуть жизнь в нормальное русло, и я сделаю свою часть. Я буду настолько мудрым, насколько умею.

— Мы же иногда будем играть в гольф, да? — спросил Спайк. — Иногда ходить в кино, да? Как мы договорились?

— Да, конечно. Прогуляться по пляжу. Сходить в боулинг. После того, как мы выберемся из этого кризиса.

Спайк широко распахнул руки.

— Обними нас.

— Ах, да ну. Я вообще-то не любитель обниматься.

— Ты — абсолютный любитель обниматься, — сказала Харпер. — Именно такой ты и есть, милый.

Оглядев парковку и убедившись, что сейчас ни хулиганы, ни потенциальные жертвы вроде него самого туда-сюда не ходят, Бенни сказал:

— Спайк, если я тебя не обниму — если я просто не в настроении для объятий в данный момент, — у меня всё равно будет девяносто три процента шанса выжить, да?

— Сто процентов, — заверил его Спайк. — Но мне будет грустно.

Его улыбка дрогнула.

— Очень грустно.

Харпер шагнула вперёд и обняла Спайка.

— Я не хочу, чтобы тебе было грустно. Бенни, нет причин, чтобы кому-то из нас было грустно. Вечер получился отличный — и дальше будет только лучше.

Когда они завершили общее объятие и разошлись, Спайк сказал:

— Я так воодушевлён. Поехали-ка пропустим мистера Ф. Аптона Терона через мясорубку и посмотрим, что из него можно выжать.

Пока мальчишки шли назад к Дому Фелтхаммер через высокий лес, с северо-запада поползли облака, отняли у неба звёзды и украли свет луны.

Поскольку Менгисту Гидада не хотел оставаться один в своей комнате в остаток этой ночи, он последовал за Юргеном и Бенни через окно, через которое они несколько часов назад выбрались наружу. Юрген запер раму и опустил штору. Бенни приглушил свет лампы. По часам у кровати было 2:05 ночи. Вылетев в ночь в приподнятом, приключенческом настроении, теперь они рухнули в свои стулья с безжизненной уступкой правде о том, насколько всё у них плохо.

Прескотт Гэлсбери был мёртв — мёртв окончательно. Уцелевшие агенты ISA покинули территорию школы, увозя обезглавленный труп своего товарища. Миссис Бэйнберри-Смит укрылась в своей лаборатории или в доме директора — безумная энтомологиня, набитая тёмным знанием с дальнего края галактики, решившая перекроить цивилизацию и возвести себя в ранг высшей власти в стране, а то и во всём мире, и при этом позволяющая себе бессмысленные жестокости вроде межвидовой инженерии просто потому, что может.

— Когда-то Брайарбуш, возможно, был всего лишь пансионатом со злом, в общем-то, по мелочи, — сказал Менгисту. — Но теперь это ещё и учреждение беспримерного ужаса и фашистский проект по превращению сыновей видных семей в… в…

Когда Менгисту, похоже, не сумел произнести непроизносимое, Юрген сказал:

— В куклы-носки. Я и раньше знал, что это место как-то меняет мальчишек. Когда они приезжают сюда, большинство самовлюблённые, но некоторые — робкие; и в том и в другом случае это потому, что родители их искалечили. Самовлюблённые становятся ещё увереннее в своём превосходстве, но при этом выражают гордость менее раздражающе, более политично. Робкие обретают железную уверенность в себе. Яркие становятся менее яркими. Бесцветные становятся хоть чуточку ярче. Громкие говорят тише. Тихие говорят жёстче. Неделя за неделей, за исключением Менгисту и меня, каждый мальчишка здесь становится всё больше похож на любого другого мальчишку в Брайарбуше. Иногда мне кажется, что у них у всех уже нет душ. А теперь мы знаем: у них отняли свободную волю. Человеческий улей.

— Мы с Юргеном не хотим меняться. Мы точно не хотим стать куклами-носками.

— Когда мы с другими ребятами, — сказал Юрген, — мы стараемся вести себя как они, чтобы они не заподозрили, что мы отличаемся.

Менгисту поднял над головой сжатый кулак — жест сопротивления.

— Если Юрген или я увидим, что второй и вправду начинает меняться, мы рванём отсюда. У нас есть план.

— Какой план? — спросил Бенни.

— Подробности плана будут раскрыты по принципу «нужно знать». Сейчас тебе знать не нужно, Бенджамин. Но если мы с Юргеном увидим, что меняться начинаешь ты, мы вырвемся и заберём тебя с собой.

— Что бы они ни делали с остальными, — почему это не действует на вас? — сказал Бенни.

— Понятия не имеем, — пожал плечами Юрген.

— Мы живём каждый день, — сказал Менгисту, — боясь, что перемена начнётся у нас одновременно и, будучи в одном и том же состоянии, ни один из нас не заметит перемены в другом. Жизнь в Академии Брайарбуш не способствует здоровому сну, хорошему пищеварению и избеганию частых запоров.

— Мой отец, — сказал Юрген, — будучи тем, кто он есть, мог бы надавить на генерального прокурора, чтобы тот расследовал Брайарбуш по целому ряду оснований. Но если я подниму эту тему, я лишь дам персоналу здесь понять, что то, что меняет остальных, не меняет меня.

Бенни считал, что злодей во всей этой истории — его отчим. Хоть мать никогда и не была особо материнской, он отказывался верить, что она сознательно отправила бы его сюда, чтобы у него вырезали душу.

— Зачем нашим родителям делать с нами такое?

В приглушённом свете его лампы для чтения бледное лицо Юргена, казалось, побледнело ещё сильнее.

— Когда мы с Менгисту это поняли, мы поклялись никогда больше об этом не говорить.

— Разговоры об этом, — сказал Менгисту, — причиняют только боль, а боль ведёт к печали, а печаль ведёт к депрессии, пока депрессию уже невозможно поддерживать, после чего она превращается в злость, а затем злость разрастается до ярости, и человек начинает подумывать о том, чтобы убить своих родителей, что не является ни нравственным, ни рациональным — и, если уж на то пошло, не так-то просто осуществимо без серьёзного риска оказаться в тюрьме. Со временем ты, несомненно, придёшь к тому же ответу, к которому пришли мы, Бенджамин, и он довольно скоро станет шрамом на твоём сердце.

На комнату опустилась мрачная, тяжёлая тишина. Будь они достаточно измотаны, чтобы заснуть в своих стульях, тишина была бы недолгой и вполне терпимой. Но после ночных потрясений сон, вероятно, будет ускользать от них до самого рассвета. Чтобы занять себя чем-то, что могло бы снова завести разговор и положить конец тишине, Бенни обшарил карманы куртки и достал четыре шоколадных батончика, которые купил, чтобы обеспечить себе выживание в столкновении с Багбоем. Он предложил сладости друзьям. Менгисту взял Almond Joy, а Юрген взял чашечку Reese’s.

Разворачивая батончик Hershey’s, Бенни сказал:

— Ещё остался Clark Bar.

— Да, — сказал Юрген.

— Неизбежно, — сказал Менгисту.

На время отложив тему родителей-предателей, они снова разговорились и где-то между тремя и половиной четвёртого всё-таки уснули в своих стульях.

Утром, за завтраком, среди учеников в столовых обоих общежитий пошёл слух, который позже подтвердили официальным объявлением. Ночью доктор Лайонел Бэйнберри-Смит, директор, по-видимому, встал и ходил во сне и упал с лестницы, сломав себе шею. Школьный флаг приспустили до половины мачты, а занятия на этот день отменили.

До Ф. Аптона Терона дошли сведения, что в доме Хэнди Дюрока могло произойти нечто любопытное. И, разумеется, он слышал об Оливере Ламберте, который голышом скакал с палочкой жареного цукини перед двумя сотнями гостей, — выступление, которое адвокат не мог объяснить даже самому себе, но которое, похоже, не имело отношения ни к опьянению, ни к внезапному слабоумию. Аптон и тысячи других, кто разделял его убеждения, вели тайную войну против тех отсталых личностей, которые были — или могли стать — серьёзным негативным влиянием на общество. При всей скромности Аптон и такие же, как он, крестоносцы называли себя «Лучшими». Время от времени происходящее намекало, что некая реакционная организация, неизвестная «Лучшим», сопротивляется их усилиям. Если кто-то действует в интересах Бенни Кэтспо — особенно зловещего и опасного молодого человека, — то эти люди, похоже, поднимаются по цепочке командования, а значит, следующей остановкой станет порог Аптона.

В его интересах было узнать всё, что только возможно, о подпольных защитниках, которые иногда умудрялись сорвать планы и обратить вспять ущерб, нанесённый мужчинам и женщинам вроде Кэтспо. В прежних ситуациях даже высокопрофессиональные силы охраны не смогли оградить «Лучших» от этих загадочных агентов; не удались и попытки найти и перебить этих агентов; невероятным образом они умели вычищать свои изображения с видеозаписей камер наблюдения. Некоторые из «Лучших» оказывались выставлены на такое же изуверское посмешище, какое выпало Оливеру Ламберту. Однако никому не нанесли физических повреждений — и этот факт придавал Аптону смелости готовить эту гостиную к неизбежному визиту неведомых врагов.

Тридцать лет — с тех пор, как ему исполнилось шестьдесят, — Аптон держал на жалованье двух врачей на полной ставке: не только для того, чтобы при необходимости получить немедленную экстренную помощь, но и чтобы гарантировать себе рецепт на любое лекарство, которое ему захочется, для какой угодно цели. Один из нынешней пары докторов, Алистер Пинч, получавший больше миллиона долларов в год, полчаса назад заходил к Аптону, чтобы поставить катетер в вену на сгибе левой руки, даже не пытаясь спросить зачем. Доктор Пинч также воздержался от вопросов об Арабелле, которая в долгие вечера взаимной нежности часто растекалась на коленях у Аптона. Сейчас она была в безопасности — в главной спальне — и оставалась бы там, пока не закончится это мерзкое дело. После ухода врача Аптон до отказа наполнил два шприца для инъекций: их содержимое он мог ввести через катетер меньше чем за минуту.

Он был готов к столкновению.

Он сидел в кресле бидермейер в гостиной шестьдесят на сорок футов, откуда днём открывался ошеломительный вид на Тихий океан. Сейчас десять ламп Tiffany создавали волшебную атмосферу, навевавшую ностальгию. Он поймал себя на том, что перебирает в памяти хорошо прожитую жизнь.

Когда Ф. Аптон Терон был ещё в двадцатилетнем возрасте, пустобрёхи из прессы уже временами заявляли, что у него денег больше, чем у Бога. Когда это доходило до него, он, держа Арабеллу на коленях, говорил:

— Милая девочка, я не знаю Господа, но раз Он никогда не выходит вперёд, чтобы опровергнуть утверждение, будто моё состояние куда больше Его, я вынужден заключить, что Он и вправду беднее меня. А поскольку деньги — это власть, кто же тогда власть более великая, сладкая моя?

Арабелла всегда объявляла, что её дорогой Аппи и есть власть более великая; Аптоном она его никогда не называла.

Тогда он говорил:

— Пусть Бог остаётся на Небесах, а я позабочусь о том, чтобы Земля управлялась как следует.

Этот маленький диалог неизменно его забавлял. Поскольку Арабелле он нравился ровно так же, как и Аппи, они всегда завершали его чудесным обниманием. В этом распутном тисканье он часто зарывался лицом в её живот и гладил ей уши — и сколько бы ни длилось их взаимное обожание, Арабелла ни разу не опорожнила кишечник у него на коленях.

Если белого кролика породы фламандский великан по-настоящему любить и как следует воспитать, его можно приучить к туалету. Большой дом, где родился Аптон, перестроили после того, как он унаследовал его в двадцать семь лет: на каждом из трёх уровней сделали по комнате, служившей Арабелле туалетом. Двери всегда оставляли открытыми, а полы выстелили герметизированным известняком с центральным сливом. Доверенный сотрудник из персонала в четырнадцать членов восемь раз в день проверял каждую toilette de la lapin, чтобы собрать шарики и смыть мочу в слив.

Даже при заботливом уходе фламандский великан живёт лишь несколько лет. Аптон заключил договор с заводчиком: тот должен был беспрерывно выводить белых фламандских великанов и не выпускать их на рынок. Новая Арабелла всегда должна была быть на пороге взрослости и полностью приученной к туалету — чтобы её вложили в руки Аптона в тот самый день, когда нынешняя Арабелла умрёт. Кролики способны стойко переносить угасание. Часто Аптон и не знал, что потерял любимую Арабеллу, пока, после отчаянных поисков, не находил остывающее тело. Такие находки потрясали. Когда он знал, что его милая Арабелла больна, и ветеринар подтверждал, что продлить ей жизнь уже невозможно, Аптон избавлял её от одинокой смерти, усыпляя так нежно, как только умел. Он — и лишь он один — копал ей могилу и укладывал туда тело. Каждую Арабеллу хоронили в одном и том же углу поместья — рядом с первой крольчихой Арабеллой. Первая Арабелла досталась ему с дурацким именем Паудерпафф, и он его сменил.

Когда отец Аптона построил это поместье, он назвал его «Каса Что-то Что-то» — романтичным и глупым именем для столь грандиозного дома. Аптон обратился к итальянскому языку, когда переименовал его в Палаццо дель Конильо — Дворец Кролика. Десятилетиями он жил в счастье со множеством Арабелл. Каменная стена окружала пять акров с великолепным видом на побережье Сан-Клементе.

Дом — смутно тосканского облика — давал больше шестидесяти тысяч квадратных футов жилого пространства: более чем достаточно для убеждённого холостяка вроде Аптона, даже при том, что он редко покидал территорию. Тех, кого он желал видеть, приглашали в Палаццо дель Конильо — или вынуждали приехать, применяя тактику кнута и пряника, — или приводили к стремительному послушанию достоверной угрозой уничтожить всё, что им дорого. Аптон не интересовался путешествиями — ни по делу, ни ради удовольствия; вместо того чтобы смотреть мир, он хотел владеть значительной его частью.

Отец, Х. Эллсворт Терон, оставил ему солидное состояние, и год за годом он усердно приумножал его. На пути к своим целям Аптон был безжалостен, лжив, совершенно лишён совести. Он не испытывал ни сомнений, ни сожалений, ни стыда, потому что знал: его конечное намерение благородно — накопить достаточно власти и влияния, чтобы перезагрузить мир, превратив его из того, чем он был, в то, чем он должен быть, и заставить людей делать то, что для них лучше, хотят они того или нет. Некоторые называли его злом, но их суждение не значило для Аптона ничего: у него была здоровая самооценка, и он был умнее их, следовательно — лучше видел истину вещей. Его доброта была неоспорима, что доказывали время, деньги и безусловная любовь, которые он посвящал кроликам.

Аптон был достаточно самосознающим, чтобы понимать: отчасти его подталкивала к добродетели мысль о том, каким скверным человеком был его отец. Эллсворт построил «Каса Бла Бла» главным образом для того, чтобы умаслить свою жену — мать Аптона, Пелагию. Она могла царить в роли доайенны высшего общества: её грандиозное поместье притягивало знаменитостей, художников и политиков, которые приезжали на долгие уик-энды кутить с единомышленниками, разделяющими самые просвещённые взгляды. Взамен она никогда не жаловалась, что Эллсворт проводит большую часть времени вне дома — с очередной любовницей.

Хоть отца он почти не знал, мать знал слишком хорошо — и презирал её сильнее, чем Эллсворта. Поскольку Аптон очень походил на отца, Пелагия не могла заставить себя дать ему даже малую долю той ласки, которой осыпала младшую дочь — та на Эллсворта не походила, зато поразительно напоминала кинозвезду, которая часто приезжала в «Каса Глупое Название» на неделю и больше. Сестра получала всё, что хотела; Аптон получал то, что мать считала для него заслуженным.

Сестре было семь, когда она получила кролика, которого так желала, и назвала его Паудерпафф, — тогда как её десятилетнему брату продолжали отказывать в собаке, о которой он умолял годами. Однажды ночью, когда все спали, Сестра вышла из комнаты и, по всей видимости, упала, ударилась головой о борт бассейна и, потеряв сознание, ушла под воду; утром её нашли утонувшей. Скорбя по сестре, Аптон почтил её память, взяв на себя заботу о Паудерпафф. Белого кролика он переименовал в Арабеллу — в честь погибшей девочки.

Когда Аптону было пятнадцать и он только что получил третьего кролика, Эллсворт развёлся с Пелагией, оставив за собой и «Каса Дуби Дуби Ду», и опеку над сыном, а ей выплатив тридцать миллионов долларов согласно условиям брачного договора. После этого Аптон больше никогда не видел мать, хотя каждый год в день его рождения — до самой её смерти — она присылала ему новую фотографию сестры.

Хотя после развода Аптон иногда виделся с отцом, воспитывали его мистер и миссис Гамфри, исполнявшие роль родителей. Норберт Гамфри был управляющим поместьем и дворецким в одном лице, а Зенобия Гамфри — поварихой. По натуре они не были добрыми людьми, но умели понимать, когда им в руки падает удача. Они следили, чтобы юный Аптон имел всё, чего хочет, — больше, чем ему нужно, — а он, в свою очередь, никогда не сообщал о том, что знает о множестве игр, которые они вели с расходами поместья, и о суммах, которые они присваивали.

Через двенадцать лет после развода Эллсворт умер, и Аптон вступил в наследство. Гамфри, с инстинктом выживания двух кроликов в мире волков, подозревали, что их могут уволить и заменить честными работниками. Зенобия произнесла предупреждение, замаскированное под невинное замечание:

— Ах, дорогой мальчик, посмотри на себя: красивый хозяин Палаццо дель Конильо. Как быстро проходит время. Кажется невозможным, что родители доверили тебя нам с Норбертом двенадцать лет назад — и что прошло уже семнадцать лет с тех пор, как твоя любимая сестра была утоплена.

Даже если бы левый уголок её рта не изогнулся в едва заметном намёке на усмешку, Аптон всё равно понял бы угрозу, заложенную в формулировке «была утоплена», когда верным выражением при случайной смерти было бы простое «утонула».

На это тонкое вымогательство он ответил тем, что немедленно поднял Гамфри жалованье на двадцать процентов и щедро расширил оплачиваемый отпуск с двух недель до четырёх. Позже в том же году, когда они отдыхали в Лас-Вегасе и жили в президентском люксе со спа двенадцать на двенадцать футов, они погибли от странного поражения электрическим током: из-за поломки насоса и сбоя изоляции спа напряжение попало в воду.

Через посредника снимки погибших тихо предоставил инженер отеля Иван Кракник, отвечавший за то, чтобы обширные механические системы работали без передышки. Снимки удовлетворяли: Гамфри заплатили должную цену за вероломство, за то, что не были «Лучшими», за то, что выкраивали мелкие суммы неэлегантно и бездумно, выдавая себя за грязноватых уличных уголовников в ливрее.

Поскольку Аптон уже проводил собеседования с новыми семейными парами, которые могли бы стать управляющим и поварихой, он сумел заменить Гамфри на следующий день после своевременного инцидента в Вегасе. Управление персоналом из восемнадцати человек — включая работников дома и садовников — пошло без сучка без задоринки.

После этого на протяжении следующих шестидесяти трёх лет жизнь Ф. Аптона Терона текла гладко: насыщенная и полноценная, определяемая безусловной любовью крупных белых кроликов, накоплением всё большего богатства и энергичным уничтожением карьер тех отсталых личностей, которые обладали качествами и потенциалом подняться в позиции, с которых они могли бы — так или иначе — бросить вызов неуклонному движению к утопии, создаваемой их «Лучшими». В девяносто он считал себя счастливчиком: ему выпала жизнь, полная цели и смысла.

Шприцы лежали на столике рядом с креслом — под разноцветным пологом лампы Tiffany. Рукав рубашки был закатан, обнажая катетер, который доктор Пинч поставил ему в левую руку.

На столике лежало и небольшое устройство дистанционного управления — чем-то похожее на брелок от гаражных ворот. На нём было две кнопки: красная и зелёная.

Аптон владел множеством компаний, среди которых была и сравнительно небольшая Ob & Ob — сокращение от Obstruct and Obliterate, «Преграждать и уничтожать»: она устанавливала системы безопасности с защитными и наступательными возможностями, а также комнаты-убежища, способные пережить даже тактический ядерный взрыв, если он произойдёт не ближе чем в шестидесяти четырёх ярдах. Работали они в основном на объектах, принадлежащих «Лучшим», хотя были и жестокие диктаторы, которым имело смысл угождать. Ob & Ob проделала в этой гостиной отличную работу.

К их огорчению, обычных охранников отправили по домам, заверив, что одну эту ночь Аптон будет в безопасности и без них, — хотя он ничего не объяснял. Он верил, что они искренне за него тревожатся, потому что знают: он великий человек.

Ожидая развязки, он держал бутылку рутбира и потягивал его через соломинку. Рутбир-флоуты с французским ванильным мороженым нравились ему больше, чем напиток сам по себе; однако сейчас большой стакан и длинная ложка, необходимые для флоута, было бы труднее в случае чего отставить, чем простую бутылку. Ему нужно было оставаться быстрым и ловким, чтобы встретить внезапную угрозу. Даже спустя столько лет он помнил, как Сестра любила рутбир-флоуты, — но, разумеется, теперь она их больше не могла пить. Он намеревался приготовить флоут позже, когда его посетители — кем бы они ни оказались — будут уже надёжно мертвы.

По всему дому прозвучал сигнал: автомобиль свернул с улицы и въехал на подъездную дорожку.

Он должен был считать, что те, кто, судя по всему, представляет Бенни Кэтспо и кто ранее унизил Оливера Ламберта, эсквайра, осмелились зайти в его паутину.

Сделав ещё один глубокий глоток газировки, он отставил бутылку и взял один из шприцев. Он нажал на поршень ровно настолько, чтобы выпустить из иглы короткую струйку содержимого, — убеждаясь, что не введёт себе в кровь эмболию. Он состыковал иглу с катетером и ввёл полную дозу. То же он повторил со вторым шприцем, обеспечив себе в сумме шестьдесят кубических сантиметров противоядия. Пустые шприцы он засунул под кресло, рукав закатал обратно и положил особый пульт на сиденье — к бедру, где его вряд ли заметят.

После того как они обнялись всей компанией у ресторана в Ньюпорт-Бич, они сели в Explorer. Спайк выехал с парковки, повернул налево — и они мгновенно оказались примерно в двадцати с лишним милях к югу от Ньюпорта, съезжая с межштатной автомагистрали I-5 у Сан-Клементе.

Оригами-трюк со складкой времени оказался не менее ошеломляющим, чем прежде. Бенни вцепился в края сиденья так, словно фундаментальная структура Вселенной стала нестабильной, словно машина могла в любой миг самопроизвольно разобраться и силой гравитации осыпать на дорогу его и всё содержимое салона.

К обнесённому стеной поместью Ф. Аптона Терона вела мощёная булыжником подъездная дорога на две полосы. Слева стояла сторожка. Массивные, богато украшенные ворота были призваны приводить простых смертных в робость перед блеском олицетворённого ими богатства. Целый клан бронзолитейщиков, должно быть, набил себе синяков, растянул связки, содрал кожу и заработал тяжёлые грыжи, пока возводил эту конструкцию. Сейчас створки этого заграждения стояли распахнутыми.

На полосе подальше от сторожки кто-то оставил чёрный седан Mercedes. Двигатель работал, парковочные огни светились, но в машине, стоявшей носом к выезду, никого не было. На номерном знаке было написано: «УЩИПНИМЕНЯ».

Когда они подъехали, из сторожки вышел мужчина лет сорока. В идеально сидящем тёмном костюме, белой рубашке и галстуке, с короткой стрижкой без всякой вычурности, без бороды, без видимых татуировок и украшений на лице, с расправленными плечами и безупречной осанкой он мог бы сойти за старшего брата Бенни от другой матери — или за путешественника во времени, только что прибывшего из 1950-х. Он перекрыл полосу въезда и махнул им, приказывая остановиться.

— Его костюм скроен так, чтобы прятать пистолет в наплечной кобуре, — сказал Спайк, — но он явно не охранник. Это не тот разговор, который ведут через приоткрытое окно.

— Это момент богадрила? — спросил Бенни.

— Дай-то бог, чтобы нет, — сказал Спайк и вышел из Explorer.

Вместо того чтобы поступить разумно и дать дёру, Бенни и Харпер тоже вышли из машины — потому что ночь была именно такой.

Mercedes на холостом ходу оказался электромобилем — чрезвычайно тихим, пока его ядовитые, нестабильные батареи не вздумают вспыхнуть. Ночь тоже была тихой; едва ощутимый ветерок шептал в ниспадающих перьях финиковых пальм — будто уносил в темноту тайны.

Незнакомец, столь же невозмутимый, как Кларк Кент, альтер эго Супермена, не выказал ни удивления, ни тревоги из-за размеров Спайка.

— Могу я спросить, к кому вы приехали?

— Мистер Терон нас ждёт, — сказал Спайк.

— Он нас пригласил, — сказала Харпер.

С изумлением — он не был натренирован на ложь, — Бенни услышал, как сам вытаскивает из своего богатого прошлым опыта подходящую неправду.

— Аптон щедро финансировал жизненно важные исследования моей матери, доктора Кэтрин Бэйнберри-Смит, нобелевского лауреата. Вы, разумеется, знаете, что она недавно получила премию — за то, что открыла эффективный способ замедлять старение клеток и продлевать жизнь человека. Мы привезли мистеру Терону новость, из-за которой он захочет немедленно расширить поддержку её работы.

К тому времени, как Бенни закончил, Спайк и Харпер уставились на него так, словно он только что без запинки выпалил всё это по-китайски.

Незнакомец, похоже, принял это нелепое заявление без подозрений.

— Я доктор Алистер Пинч, личный врач мистера Терона. Вообще-то он — мой единственный пациент. Меня немного тревожит его поведение сегодня вечером. Я приехал сюда, чтобы… чтобы выполнить одну его просьбу. У мистера Терона часто бывают необычные просьбы, но никаких негативных последствий они никогда не имеют. Несмотря на возраст, ум у него ясный, и он твёрдо намерен дожить как минимум до ста. Дело в том, что, когда я приехал, охрана несла обычное дежурство, но к тому времени, как я уезжал, по указанию мистера Терона они уже расходились по домам. Он также велел им не закрывать ворота, хотя обычно он всегда озабочен безопасностью. Я уже двадцать минут здесь, пытаюсь решить, не вернуться ли мне в дом и не проверить ли, как он там. Но он не терпит, когда его, как он выражается, «нянчат», и он может быть… язвительным.

Очарованный своей неожиданно обнаружившейся способностью убедительно врать, Бенни сказал:

— Могу вас успокоить, доктор Пинч. Аптон знает, что мы везём ему сведения такой важности, что они изменят мир, положат конец болезням и приведут человечество к прочному миру и изобилию. Охранники знают нас по прежним визитам, знают мою мать по её забавным появлениям в Saturday Night Live и по её телевизионному рекламному ролику молока. Они знают, что Аптон — её главный покровитель. Поэтому он тревожился, что охрана может сделать вывод из нашего позднего визита: либо мама совершила ещё одно научное чудо, которое принесёт ей вторую Нобелевскую премию, либо, по меньшей мере, подписала контракт на собственное реалити-шоу. Охранники здесь — хорошие люди, очень преданные сотрудники. Но, как вы, конечно, понимаете, можно заработать серьёзные деньги, сообщив разным СМИ о крупных событиях в жизни людей, столь знаменитых, как Мама, и столь богатых, как Аптон. Учитывая судьбоносный характер того, что мы приехали сообщить Аптону, я не должен был раскрывать вам даже то немногое, что сказал. Мы рассчитываем на вашу осмотрительность.

— Да, хорошо, — сказал Пинч, — но есть ещё вопрос Арабеллы, и он меня тревожит.

По какой-то причине врач адресовал эту фразу Харпер, словно именно она производила впечатление человека, способного понять исключительную важность Арабеллы.

Харпер улыбнулась и кивнула.

— Да. Арабелла.

— Хотя у неё независимый характер и время от времени у неё бывают свои дела, — продолжал доктор Пинч, — по вечерам Арабелла всегда с Аптоном. Они неразлучны. Она либо у него на коленях — он гладит её, а она вся дрожит, — либо обвивается вокруг его шеи, как акробатка, будто вовсе без костей, либо лежит на полу перед его креслом, а он шевелит босыми пальцами ног у неё по всей спине. Но сегодня вечером — нет.

Харпер продолжала кивать, но теперь нахмурилась.

— Правда? Не сегодня?

— Я спросил его, где она, — продолжал врач, — а он сказал, что она в безопасности в спальне, смотрит телевизор, и сменил тему. «В безопасности». Меня зацепило это слово. Он всегда хочет, чтобы она была с ним. Как вы думаете, слова «в безопасности» могут быть эвфемизмом?

— Знаете, я по большей части необразованна, — сказала Харпер. Она указала на Бенни. — А вот мой брат, Элмер, он понимает эвфемизмы.

Бенни ещё не успел снова разойтись, как Пинч сказал:

— Дело в том, что за десятилетия он отдал своё сердце стольким Арабеллам — смерть за смертью за смертью, — и все они похоронены здесь, в поместье, как постоянное напоминание о потере. Может, наступает потеря, которой уже слишком много, и он решает, что больше не вынесет. Могут ли слова «в безопасности» означать, что Арабелла мертва — в безопасности от боли и страданий, — и он положил её в спальне, где намерен лечь рядом с ней, ввести себе через катетер в левой руке… какое-то лекарство, которое он достал и которое я бы никогда не назначил… и просто угаснуть?

— Это не похоже на того Аптона, которого я знаю, — сказал Бенни. — Аптон, которого я знаю, это…

Доктор безжалостно пресёк любые восхитительные характеристики, которые Бенни мог бы выдумать.

— Должен признаться: когда я впервые стал его врачом, кролики не казались мне особенно привлекательными. Но эти фламандские великаны — удивительно обаятельные и очень красивые животные.

— А, кролики! — одновременно сказали Харпер, Бенни и Спайк, внезапно поняв друг друга.

— Постепенно, — продолжал Пинч, — я начал понимать, почему Аптон предпочитает их собакам или кошкам. Когда первая Арабелла при мне умерла, мне не стыдно признаться: меня это тронуло сильнее, чем я ожидал.

Спайк сказал, беря ситуацию под контроль, как диктовали ему и характер, и миссия:

— Доктор Пинч, я говорил с Аптоном не более десяти минут назад: предупредил, что мы скоро прибудем, — и он сказал, что Арабелла будет здесь. Он знает, как сильно моя сестра Эльвира, — тут он указал на Харпер, — обожает этого кролика.

— Арабелла, — сказала Харпер, — была бы не более волшебной, даже если бы её вынули из цилиндра.

Врач перевёл взгляд с Харпер на Спайка и на Бенни.

— Вы все — дети доктора Брэдбери-Смит?

— Бэйнберри, — поправил Бенни. — Она наша мать, но мы все приёмные. Когда-то, когда она получала степень магистра, с ней случилась ужасная лабораторная авария, и она не может иметь собственных детей. Если бы вы когда-нибудь встречались с ней, вы бы поняли, как это печально, потому что она любит детей ещё больше, чем заниматься наукой и получать Нобелевские премии. Дети, когда знакомятся с ней, сразу оказываются очарованы, будто она Мэри Поппинс.

Харпер сказала, очевидно пользуясь случаем отточить навыки лжи, которые ей понадобятся, чтобы стать эффективным частным сыщиком:

— И поёт она так же, как Джули Эндрюс в фильме. Она могла бы сделать карьеру в музыке, но при научных исследованиях мирового уровня, воспитании нас одной — без мужа — и при том, что она ещё пишет серию детских книг, где бы она вообще нашла время? Господи, как же я её люблю.

Алистер Пинч начинал выглядеть растерянным — хотя ещё не подозрительным.

— Дело в том, что я очень серьёзно отношусь к клятве Гиппократа. Не в догматическом смысле, но, чёрт возьми, очень серьёзно. «Прежде всего — не навреди». Быть личным врачом Аптона, всегда на связи, бывает непросто, учитывая то, чего он хочет, но я благодарен за такую возможность. «Прежде всего — не навреди». Я хочу быть уверен, что никогда не причиню ему вреда.

Как он сделал на кухне в доме Хэнди Дюрока, когда вывел из игры Джилл Свифт, Спайк вытянул одну руку к доктору — жестом «разговор окончен» — и произнёс слова на каком-то древнем языке. Из его ладони вырвались пульсации янтарного света, омыли лицо Пинча и водоворотом втянулись ему в глаза.

— Это было необходимо? — задумчиво спросила Харпер. — По-моему, он как раз собирался уехать и оставить нас разбираться самим.

Спайк приподнял одну бровь — выражение, которое уже стало привычным, а его смысл был безошибочен.

— Вы двое сделали нашу выдуманную мать настолько интересной, что доктор Пинч при первой возможности загуглил бы её и обнаружил, что её не существует. Полиция тут же налетела бы сюда — через считаные минуты.

Остро раздражённая собственной неудачей, Харпер ударила правым кулаком в раскрытую левую ладонь.

— Да, ты прав. Боб всегда говорит: лучшая ложь — простая. Я просто увлеклась, слушая Бенни, его силу воображения.

— Боб — это Толстяк Боб Джерико? — спросил Спайк, открывая заднюю дверь Mercedes доктора Алистера Пинча.

— Роберт Джерико, да. Боб. Боб Джерико.

Даже при таких обстоятельствах Бенни не мог не заметить: Харпер умела выглядеть глубоко удручённой, оставаясь при этом ничуть не менее милой, чем прежде. Уже — едва ли прошло больше тридцати шести часов с тех пор, как Джилл Свифт бросила его, — Бенни не мог отчётливо представить себе в уме бывшую невесту и понять, что именно в ней его зачаровало. Ему стало интересно, что его увлечение Джилл говорит о его характере — если вообще говорит о чём-то, кроме того, что он был доверчив и слишком долго не добавлял слова «и мудрый» к слову «добрый» в своём резюме.

Спайк вернулся к выключенному — и застывшему — врачу, поднял его, как фигуру из папье-маше, донёс до Mercedes и уложил на заднее сиденье. Закрыв дверь, он сказал:

— Я разбужу его, когда мы уедем.

Когда они снова все оказались в Explorer, Харпер сказала:

— «Бэйнберри-Смит». Откуда ты взял такое имя?

Бенни мог бы сказать: Мне нужно было имя, которое звучит как научное. Миссис Бэйнберри-Смит была реальным человеком — единственным учёным, которого я когда-либо знал, безумным или нет. Она уже несколько лет как мертва: случайно взорвала себя вместе с несколькими мальчишками из пансиона, чем, вероятно, спасла мир от порабощения странной наукой злой внеземной расы. Но если бы он сказал это, они потребовали бы объяснений — и он бы говорил до рассвета. А им нужно было вовремя добраться до Ф. Аптона Терона, поэтому Бенни сказал только:

— Была одна девчонка, которую я знал. Когда мне было тринадцать.

— Так ты по ней сох? — спросила Харпер.

— Нет, я по ней не сох.

Возможно, отрабатывая навыки допроса, Харпер сказала:

— Ещё как сох — раз спустя столько лет её имя вот так сразу всплыло у тебя в голове.

Бенни сказал:

— Она-то и сохла — не ко мне, просто. Ты бы не захотела это увидеть.

Он решил замолчать.

Пока они ехали к громадному дому, Спайк сказал:

— Сам того не понимая, доктор Пинч сказал нам всё, что нужно знать, чтобы избежать ловушки Терона и сохранить вас двоих живыми.

— Какой ловушки? — озадаченно спросил Бенни.

Харпер, наклонившись вперёд на заднем сиденье, сказала:

— Ловушки «катетер-в-левой-руке-Арабелла-в-безопасности-в-главной-спальне».

— А, эта ловушка, — понимающе сказал Бенни, потому что не хотел, чтобы Харпер решила, будто у него не хватает одного весла, чтобы грести, и он способен только бесконечно ходить по кругу.

Спайк, глянув в зеркало заднего вида, сказал:

— Ты знаешь, что нужно сделать?

— Вы двое находите Терона, — сказала Харпер. — А я нахожу крольчиху — как можно быстрее — и приношу её к вам.

— У тебя всё получится, маленькая леди.

— И у тебя тоже, — сказала она.

Недостойный уголёк ревности внезапно ярко вспыхнул в Бенни. Он едва не сказал: Да, у него-то есть что надо, кроме гениталий, — но не сказал, потому что это было бы и грубо, и недобро.

Спайк припарковался перед особняком. Они вышли из Ford и собрались у подножия известняковых ступеней, ведущих на широкую приёмную террасу.

Многочисленные окна огромного дома были вставлены стёклами с фацетными кромками, а местами — изысканными витражными узорами в свинцовой оправе; каждое отполированное ребро светилось, как россыпь драгоценных камней. Из каждой комнаты в ночь лился тёплый блеск — зрелище, которое должно было бы казаться уютным и заманчивым, но не казалось. В эту эпоху, когда могущественные силы намерены уничтожить энергетическую отрасль и сделать нищими своих врагов, сосредоточив экономическую и политическую власть в руках олигархии, такая расточительность света была равносильна демонстративному, жёсткому среднему пальцу в сторону масс.

Парадная дверь была распахнута настежь, но этот жест казался скорее угрозой, чем приглашением. Над входом, в известняковой панели, искусно была вырезана фигура кролика — и даже эта игривая деталь нависала зловеще.

— Помни, что я тебе говорил, Бенни, — сказал Спайк.

— А что ты мне говорил? — спросил Бенни.

— Про то, почему десять процентов людей, которых ему поручали, убили ужасной смертью, — сказала Харпер.

— Семь процентов, — поправил Спайк. — И ты помнишь почему, Бенджамин?

— Потому что они тебя не слушали.

— Доброта плюс свободная воля минус что равно чему?

— Минус мудрость равно смерть.

— Равно ужасная смерть. Ну что ж — тогда навещаем Ф. Аптона Терона.

За много лет до того, как он свалился с лестницы и сломал себе шею, директор Лайонел Бэйнберри-Смит распорядился превратить школьную часовню в кинотеатр, где по выходным показывали фильмы. Поэтому панихиду по нему проводили в спортзале. Гроб стоял на козлах, перегораживая линию, разделявшую корт Фелтхаммера и корт Кентвисла. Присутствие учеников было обязательным, но, поскольку директор оставался фигурой довольно далёкой, устроители церемонии не увидели необходимости расставлять по трибунам в стратегических местах коробки с салфетками Kleenex.

Служба началась с записи, на которой Джон Леннон пел свой трогательный гимн «Imagine». Затем последовала прочувствованная речь главного садовника, Финна Финбара, который с чрезмерным нажимом уверял, что покойный был одним из величайших людей своего поколения, и выражал неувядающую благодарность за то, что при покойном директоре резко сократили число ежегодных смен сезонных цветов, тем самым серьёзно облегчив жизнь ландшафтной бригаде. После этого из динамиков зазвучал Элтон Джон с «Don’t Let the Sun Go Down on Me», и на площадке появилась вдова, Кэтрин Бэйнберри-Смит. В длинном белом платье с длинными рукавами, до пола, она выглядела по-настоящему театрально. Подойдя к гробу, она сняла микрофон со стойки — словно собиралась запеть, — но не запела. Она сказала, что надела белое как знак неповиновения перед лицом смерти, что верит: однажды наука победит смерть, и что Лайонелу просто ужасно не повезло свалиться с лестницы и сломать шею до того, как успеют разработать сыворотку бессмертия. Завершая речь, она сообщила ученикам и преподавателям, что совет Академии Брайарбуш назначил её на должность покойного мужа — первой за всю историю этого заведения директрисой. Когда она вернула микрофон на стойку и сошла с площадки, в зале притушили свет. Спортзал окутала тьма, и прожектор выхватил гроб. Скорбящих попросили встать и оставаться на ногах, пока звучала третья песня — «Don’t Come Around Here No More» Тома Петти и группы Tom Petty and the Heartbreakers.

Утром Лайонела Бэйнберри-Смита должны были увезти на грузовике в какой-то городок в Канзасе и там похоронить рядом с Лестером и Бертой Смит, которых считали его родителями, хотя по какой-то причине первой половины его фамилии у них недоставало.

Тем временем после службы в столовой подали ужин из пяти перемен и семи блюд — тех самых, что Лайонел Бэйнберри-Смит любил больше всего, хотя вкусить их снова ему уже не предстояло. Преподавателям, в отличие от учеников, наливали одно за другим прекрасные вина, которыми они в своей скорби и злоупотребили.

Позже Менгисту Гидада пришёл к Юргену и Бенни в комнату, чтобы обсудить события вечера. В столовой они почти ничего не съели, потому что церемония оставила у них страх: жизнь в Брайарбуше вот-вот станет ещё более странной, чем была прежде; кроме того, они подозревали, что именно в поминальный ужин еду, как никогда, могли щедро сдобрить селитрой или чем похуже. Поэтому они устроили себе пир из того, что купили в лавке: картофельных чипсов, кукурузных чипсов, крекеров Ritz с арахисовой пастой, арахиса Planters и сырных палочек Cheese Doodles.

А ещё они сделали плохую вещь.

Последние события подсказывали, что они живут в собственные личные последние времена, что миссис Бэйнберри-Смит будет прибегать к своим запасам потустороннего знания, чтобы творить ужас за ужасом. Телефоны им не разрешались, а даже будь они у них, родители едва ли приняли бы их звонки. Но даже если бы родители и приняли звонок, никто не поверил бы тому, что можно было рассказать о Брайарбуше или о его директрисе. Родители отправили их сюда, видя в собственных сыновьях не сыновей, а сырьё, из которого предстояло выковать полезные инструменты для великой игры богатства и власти. Такие люди, жаждущие власти больше всего на свете, верили лишь в то, во что хотели верить, а истина для них ничего не значила. Они никогда не стали бы светом ни в какой тьме.

Именно к этому пониманию Менгисту и Юрген пришли уже давно, но не захотели говорить об этом в ту ночь, когда убили Багбоя, — к тому самому пониманию, о котором они сказали Бенни, что оно оставит шрам на его сердце, когда он дойдёт до него сам.

И потому они сделали плохую вещь, которой прежде никогда не делали и больше не сделают. После панихиды они купили у Вигора Мэтра, садовника, торговавшего похабными журналами, пинту водки. А теперь, надеясь утопить свой страх и пробиться к большей надежде, запивали весь этот мусорный пир колой с водкой.

Они не напились до бесчувствия — только слегка захмелели, — и их не вырвало, но страх они тоже не утопили. В ту ночь и в последующие дни страх всегда тлел в них, а порой и кипел. Не подняла их водка и на более высокую ступень надежды. И всё же они оставались столь же полны надежды, как прежде, потому что любой мальчишка, связанный с другим мальчишкой хотя бы одной настоящей, лучшей на свете связью, уже имеет союзника против мира.

(Спайк хочет, чтобы было известно: будь он там, такого поведения он бы не потерпел. Даже ужасы, которые наколдовала миссис Бэйнберри-Смит, не оправдывают безрассудного употребления одурманивающих веществ молодыми людьми, чей мозг ещё не сформировался до конца и может навсегда остаться недоразвитым из-за опьянения. Чтобы отвадить мальчиков, он распахнул бы себе живот, извлёк желудок — орган, у которого есть собственные зубы, — и спустил бы его гоняться за ними по комнате, пока они не рухнули бы от ужаса и изнеможения).

Шли недели, горное лето клонилось к концу, и доктор Кэтрин Бэйнберри-Смит стала появляться на людях куда чаще, чем прежде, когда была просто женой директора. Из гардероба исчезло белое, которое она надела на панихиду, и теперь она постоянно ходила в чёрном. Но это были не траурные одежды вдовы, чтущей память мужа, а решительно эротические наряды, вроде тех, что были на ней в ночь охоты на жука: обтягивающие джинсы, тесные свитера с V-образным вырезом. Упругие груди, не нуждавшиеся ни в какой поддержке, образовывали глубокое декольте и давали уроки гидродинамики, которые в школе-интернате для мальчиков следовало бы считать верхом неприличия; это должно было стать темой номер один среди похотливых обитателей школы, и всё же ни преподаватели, ни ученики не осмеливались обсуждать столь нестандартный наряд директрисы — словно чувствовали, что за это на них обрушится гнев богов безымянных и непознаваемых.

Пожалуй, именно Менгисту точнее всех ухватил суть, сказав:

— Боятся они не богов, а самой этой женщины. На глубинном уровне все они понимают, что с ней что-то глубоко не так, что в каком-то смысле она не вполне человек. Интуиция подсказывает им, что она смертельно опасна для всех нас. Её вызывающая одежда их не возбуждает, потому что, несмотря на все её физические достоинства, она каким-то образом кажется существом не нашего вида. Они подавлены ею, потому что каждый из них здесь один, без настоящего друга, без тех уз, которые возникли между нами. Способность к этому из них как-то выучили или вымыли из них, и каждый поодиночке не смеет заговорить о том, о чём не говорят другие, — из страха осуждения или чего-то неизвестного, но худшего, чем осуждение.

Вскоре директриса уже расхаживала по кампусу в чёрных кожаных сапогах почти до колен. Всё чаще она облачалась в кожаные брюки, обтягивавшие её так плотно, как мог бы носить разве что танцор фламенко, в чёрную шёлковую блузку, расстёгнутую на две-три верхние пуговицы, и в кожаную куртку с рядами серебристых заклёпок на воротнике и лацканах. Она красила ногти в чёрный цвет и начала пользоваться чёрной помадой. Если казалось, будто она напрашивается на критику или порицание, чтобы затем представить себя очередной жертвой дискриминации по признаку пола или сексуальной идентичности и тем самым получить основания для иска о компенсации, трое друзей сошлись на том, что дело не в этом. На этот путь её толкало нечто куда менее скучное и куда более странное, чем погоня за выгодой.

Это предположение подтвердилось, когда вокруг неё появились первые зомби. Не те зомби, что пожирают плоть, не гниющие и нечистые ходячие мертвецы. Нет: четверо старшеклассников из Дома Кентвисл, умытые, приглаженные и одетые как положено — в серые брюки, синие пиджаки и белые рубашки, — только почему-то не на занятиях, где им следовало быть. Макаскилл, Феррагамо, Эллисон, Калакалис. Они не шаркали ногами, а шагали вровень с Кэтрин Бэйнберри-Смит её бодрым шагом, расправив плечи и словно выполняя серьёзную, неотложную миссию. Они что-то бормотали друг другу и своей директрисе, но, насколько можно было заметить, она ни разу не ответила им словом — будто могла направлять их к своей цели и без всякой речи.

Девятого сентября, стоя у окна на втором этаже школьной библиотеки, трое друзей видели, как отряд зомби сопровождал стремительно шагавшую директрису из преподавательского корпуса к её лаборатории. Эти четверо были уже из Дома Фелтхаммер. Рамирес, Бланкеншип, Чо, Хеггенхоуген.

— Не зомби, — прошептал Менгисту. — Они как-то ей служат, не так, как это могло бы возбудить Вигора Мэтра, а словно запрограммированные, подчиняясь какому-то генетическому императиву, без страха и без полового влечения, как если бы она была королевой улья, а они — бесполыми рабочими пчёлами.

Вечером того же дня Менгисту, Юрген и Бенни сделали за ужином в столовой поразительное и тревожное открытие. Сантьяго Рамирес и Эндрю Хеггенхоуген были среди пятерых мальчиков, которых каждый вечер сажали с ними за один стол. Глаза у Сантьяго всегда были тёпло-карими. Теперь они стали свинцово-серыми. Глаза Эндрю, прежде голубые, как нордическое небо, теперь были мягкого серого оттенка потускневшего серебра. Во всём остальном эти рабочие пчёлы казались прежними, личности их как будто не изменились: Сантьяго оставался шумным до раздражения, Эндрю по-прежнему был скор на язвительную и колкую реплику; Сантьяго охотно рассуждал о футболе, а также о ногах, задницах и грудях женщин из мира развлечений; Эндрю больше любил говорить о политике и о себе; оба были одинаково невыносимы.

Остальные трое мальчиков за столом — Нэкер, Хисскас и Норк — словно не замечали тех изменений, что произошли с глазами Сантьяго и Эндрю. Юрген попытался выманить у них реакцию, пожаловавшись, что у него зудят глаза из-за осенней пыльцы, и спросив, нет ли у кого-нибудь ещё той же проблемы. Бенни же раз за разом вставлял замечания о прекрасных глазах тех артисток, чьи ноги, задницы и груди так занимали Рамиреса, пока Норк не спросил, не собирается ли он стать офтальмологом.

Хотя Менгисту был самым речистым из друзей, он, по-видимому, понимал, что ни тонкость намёков, ни даже прямые заявления не вызовут у пятерых соседей по столу ни вдумчивого размышления, ни разумного отклика. Нависая над столом, вытянув шею вперёд, с напряжённым выражением полицейского, допрашивающего подозреваемого в убийстве, он избрал молчание и снова и снова вступал в игру в гляделки с сероглазой парой, а те сдавались через пять или десять секунд. Бенни ни разу не видел, чтобы они смотрели на Менгисту с презрением тех полуземных-полуинопланетных детей из старого фильма «Деревня проклятых»; напротив, они казались озадаченными его поведением и, похоже, списывали всё на обострение его занудства. Это убедило Бенни: даже видя доказательство в зеркале, они не понимали, что произошло с их собственными глазами. Они не знали, что превращаются в… Во что?

Когда час ужина закончился и по звуковой системе дали сигнал расходиться, Юрген быстро протиснулся сквозь толпу, чтобы взглянуть на Феликса Бланкеншипа, ещё одну рабочую пчелу, которая днём суетилась рядом с директрисой. Когда-то голубые глаза мальчика теперь стали серыми, как мышиная шерсть.

Бенни сумел рассмотреть и четвёртого — Маршалла Чо, чёрные как смоль глаза которого выцвели до пепельно-серых.

Несколько минут спустя в комнате Менгисту все трое сидели, развалившись в креслах, и каждый был наполовину в мягком свете лампы, наполовину в тени — в точности как и в комнате Юргена с Бенни; такая атмосфера отвечала подростковому ощущению, будто мир — это сумеречное царство, которое в один день дрейфует к бледной надежде, а на следующий — к тьме и уничтожению. Ни у Бенни не было конфет — ни для утешения, ни в качестве оружия; ни у Юргена под рукой не было украденного ножа для стейка; ни у Менгисту — баллончика с мощным инсектицидом. Они пришли к тревожному выводу, что любое оружие, доступное им, не соответствует той угрозе, с которой они столкнулись.

— Что бы там ни происходило, — сказал Юрген, — к чему бы она ни вела, всё это ускоряется.

— Несомненно, — сказал Менгисту.

Бенни сказал:

— В Брайарбуше все — преподаватели, персонал, ученики, все, кроме нас, — как будто под чарами, загипнотизированы принимать всё, что она делает, всё, что происходит, как просто новую норму, как нечто, о чём не стоит тревожиться, на что и смотреть-то нечего.

— Совершенно очевидно, — сказал Менгисту.

— Я могу лишь предположить, — сказал Юрген, — что если она с полной уверенностью знает, что все они удерживаются в каком-то мороке невежества и иллюзии, при помощи какой-то инопланетной технологии, — значит, она знает и то, что мы трое ослеплены не так, как остальные.

— Бесспорно, — сказал Менгисту.

Бенни сказал:

— В какой-то момент, когда она решит, что время пришло, она придёт за нами, и мы либо станем такими же, как все остальные, либо кончим, как её муж, — не обязательно похороненными рядом с Лестером и Бертой Смит где-то в Канзасе, но уж похороненными точно.

— Безусловно, — сказал Менгисту.

— Нам конец? — спросил Юрген.

— Нам конец, — подтвердил Бенни.

Менгисту сказал:

— У нас есть одно потенциальное оружие — знание.

— Какое знание? — одновременно спросили Юрген и Бенни.

Менгисту сказал:

— Мы должны искать подсказки к тому, как именно она пользуется той силой, которой обладает, и как ей можно помешать. Мы должны искать это знание, и как можно быстрее. Не думаю, что будет мудро искать понимание в её лаборатории, где мы можем наткнуться ещё на одного Багбоя или ему подобных. Но когда она занята в лаборатории, может оказаться весьма плодотворным вломиться к ней в дом и перетряхнуть там всё к чёртовой матери.

Когда он переступил через открытую дверь и вошёл в Палаццо дель Конильо, Бенни почувствовал, будто не только физически съёжился, но и как человек стал менее значительным. Архитектура и внутреннее убранство, казалось, были рассчитаны на то, чтобы сделать его покорным. Это было не то смирение, которое рождается перед величием, чудом и тайной в великом соборе, где смирение, как правило, расширяет дух. Хотя дом поражал масштабом, Бенни чувствовал себя придавленным его тяжестью, даже смутно зажатым, словно в тесноте, и ему хотелось поскорее выбраться отсюда.

Диаметр вестибюля составлял футов сорок. Куполообразный потолок, покрытый сусальным золотом, вздымался более чем на тридцать футов над полом. Стены из полированного красного дерева. Известняковый пол с клетчатой каймой из малахита и чёрного гранита. В центре стоял шестифутовый ореховый стол, французский, возможно двухсотлетней давности, с инкрустацией из слоновой кости, перламутра и серебряной проволоки.

— Архитектор и дизайнер интерьеров были гениями, — заявил Спайк. — Они потратили баснословные суммы, чтобы создать впечатление величия, и при этом применили бесчисленные хитроумные приёмы, чтобы высмеять Х. Эллсворта Терона, доведя всё до чрезмерности — ровно настолько, чтобы возвышенные пропорции и детали стали безвкусными. Они наделили это фальшивое великолепие гнетущим качеством, не уступающим тому, что может навязать самое зловещее готическое здание. Должно быть, Эллсворта Терона они ненавидели всей душой.

— Значит, у белого, белого, белого всё-таки есть свои достоинства, — сказал Бенни.

— Никаких. Это просто другой вид кошмара.

В дальнем конце вестибюля две изогнутые лестницы с позолоченными бронзовыми перилами весом в несколько тонн вели разными путями к одной и той же галерее второго этажа. Харпер промчалась мимо Бенни, спеша наверх искать спальню, где ради её же безопасности держали очередную Арабеллу.

Справа от вестибюля открытые двери вели в огромную библиотеку с антресолью, персидскими коврами драгоценных тонов и несколькими парами массивных французских кресел, обитых тканью с узорами вроде fleur-de-lis. Хотя комната была такой же старой, как и весь дом, она выглядела так, будто её собрали совсем недавно и ещё не успели обжить.

Слева от вестибюля, за другой парой открытых дверей, находилось нечто вроде мужской гостиной с громадным камином из чёрного гранита. Рубиново-красные кожаные диваны и такие же кресла. Бильярдный стол. Бар с восемью табуретами. За стойкой бара — пёстрая фреска: люди в форме на конях доблестно мчатся по пейзажу, усеянному мёртвыми солдатами и прорезанному лентами пушечного дыма, — возможно, по мотивам «Атаки лёгкой бригады» Альфреда лорда Теннисона. Здесь мужчины могли бы собираться без дам на бренди после ужина, сигары и настолько затхлые разговоры, что без открытого окна рисковали бы задохнуться.

Бенни и Спайк пересекли вестибюль к ещё одной паре дверей, за которыми находилась гостиная больше профессионального теннисного корта, с несколькими зонами для сидения. Свет лился с двух огромных хрустальных люстр и исходил от ослепительного множества великолепных ламп Tiffany. По плану Бенни задержался в дверях, а Спайк шагнул через порог.

Даже со своего места он видел человека, сидевшего справа в кресле у приставного столика. В девяносто лет Ф. Аптон Терон не выглядел на свой возраст. Он выглядел гораздо старше. Возможно, его голова и не была крупной картофелиной, которая высохла до почти полного исчезновения влаги; однако складки сморщенной и ломкой кожи, свисавшие по его лицу, требовали более пристального осмотра, прежде чем картофельную гипотезу можно было бы опровергнуть. Какого бы цвета ни были когда-то его волосы, скорее всего, какое-то время они были белыми, прежде чем окончательно приобрести болезненно-жёлтый оттенок рваного шёлка с больного кукурузного стебля. Поскольку Бенни хотел быть великодушным, он предположил, что когда-то нос Терона был таким же прямым и точёным, как у любого, кто родился в истоках новоанглийского общества, а нынешнее его чудовищное состояние — либо свидетельство дегенеративного ринологического недуга, либо следствие десятилетий крайнего злоупотребления алкоголем. Распухший, бесформенный, странно смятый на кончике, темнее бледного лица вокруг, оплетённый выступающими красными капиллярами, этот нос вряд ли выглядел бы более тревожно, даже если бы его когда-то откусила игуана, проглотила, потом его извлекли бы из желудка рептилии и пришили обратно хирургом, так и не окончившим медицинскую школу. Несчастный вид Терона открыл в Бенни кран сострадания. Сочась жалостью к одному из тех, кто намеревался разрушить его жизнь, он чувствовал себя идиотом, но жалость всё равно сочилась, как протекающий кран.

— Джентльмены, я сижу здесь, наслаждаюсь рутбиром и с удовольствием предвкушаю ваш приход. — Голос Терона был столь же приятен, сколь отталкивающим было его лицо. — Прошу, присядьте со мной и давайте уладим это недоразумение. Входите, мистер Кэтспо, входите. Возможно, господа тоже хотят рутбира.

Бенни остался в дверях, оглядывая гостиную и притворяясь, будто ошеломлён великолепием этого места.

— Какая комната. Какой дом. Какая ночь, чтобы её запомнить.

Если бы он вошёл в комнату до того, как Харпер вернётся с гигантским белым кроликом, он, вероятно, умер бы скорее рано, чем поздно; умереть было бы несправедливо по отношению к его личному крэгглу, у которого тогда процент неудач приблизился бы не к семи, а к десяти.

Спайк стоял сбоку от кресла Терона и смотрел на него сверху вниз, как на мерзость, выползшую из канализационной решётки.

Глядя на гиганта снизу вверх, Терон изобразил улыбку — щель на сдувающемся пляжном мяче.

— И как вас зовут, сэр?

— Спайк.

— Мистер Спайк, могу я спросить, каково ваше положение по отношению к мистеру Кэтспо?

— Нет.

— Он мой дизайнер интерьеров, — сказал Бенни. — Я не умею сочетать цвета, поэтому у меня дома всё в основном сводится к белому, белому, белому. Не считая пятен от вина и еды, которые не оттираются. Я наконец вынужден признать, что таланта к декору у меня нет. И с женщинами я тоже ошибался. В наших отношениях Джилл была ножом для стейка, а я — десертной ложечкой, как и говорил Толстяк Боб. Боб. Как и говорил Боб.

Где Харпер Харпер?

На втором этаже Палаццо дель Конильо обнаружилось ошеломляющее количество комнат в трёх крыльях. Элегантно обставленные гостевые спальни, каждая со своей ванной. Макет железной дороги с, казалось, целой милей путей, вившихся через миниатюрные деревушки, горы и долины, уходивших в туннели и перебегавших по мостам. Игровой зал с двадцатью пинбольными автоматами.

Она рывком распахнула дверь в спальню-гостиную, где по телевизору шло игровое шоу. Женщина лет пятидесяти с небольшим, в халате и домашних туфлях, испуганно вскочила с кресла; лёд звякнул в стакане виски у неё в правой руке. Судя по тому, что эта комната была меньше и обставлена скромнее других, Харпер заключила, что попала в крыло прислуги.

— Ты кто? — спросила женщина.

— Твой худший кошмар, — сказала Харпер и в ту же секунду поняла, что прозвучало это нелепо.

— Милая, мой худший кошмар не разгуливает весь в жёлтом, в розовой бейсболке и с хвостиком.

— Не вздумай со мной шутить. Только попробуй. Я ищу Арабеллу. Я её забираю.

— Похитительница? О, это прелестно. Это восхитительно. Он заплатит миллион. Десять заплатит!

— Я не спрашиваю совета насчёт выкупа. — Харпер решила перейти на жёсткий нуарный тон. — Если не хочешь, чтобы тебе перерезали горло, скажи мне, где найти Арабеллу!

— Милая, ты же понимаешь, что Арабелла — крольчиха.

— Да, я в курсе. Большая, белая, пушистая, любит морковку.

— Здесь, в крыле прислуги, её ни у кого из нас не будет.

— Ага! Крыло прислуги, — сказала Харпер, довольная тем, что её дедуктивные способности оказались лучше, чем умение говорить по-крутому.

— Арабелла будет у зверя, — сказала женщина.

— Зверя? Какого ещё зверя?

— Терона.

— Вы называете своего хозяина зверем?

— Он дерьмо. Мы все так считаем.

— Тогда зачем на него работать?

Женщина подмигнула.

— Соцпакет.

— Обкрадываете его подчистую, да?

— Стараемся как можем. Меня зовут Таня.

Харпер показала ей два больших пальца.

— Слушай, Таня, крольчиха не с ним. Она в его спальне. Можешь показать, где его спальня? Я не всерьёз говорила про перерезанное горло. Я никому не стала бы резать горло. Я бы даже не знала, как это делается. Только всё испортила бы.

Таня поставила стакан с виски.

— Нам велели сегодня сидеть по комнатам. Да к чёрту это. Пошли, сестра.

Главная спальня была чуть меньше гаража на шесть машин, но куда менее простой. Кроме обычной мебели, там было, наверное, с сотню плюшевых кроликов самых разных размеров, всех цветов радуги.

Когда Таня позвала: «Белла», — большая белая крольчиха с огромными ушами выскочила — туп, туп, туп — словно из ванной или из гардеробной и с воодушевлением пересекла спальню. Женщина подняла Арабеллу с пола.

— Нельзя её ненавидеть только потому, что это дерьмо её обожает. Она просто комочек радости.

Она уже хотела передать крольчиху Харпер, но заколебалась.

— Можешь держать её ради выкупа, но и волоска не тронь на этой зайчихе.

— Не трону. Никогда бы не тронула. Она такая милая.

— Если причинишь ей вред, я тебя найду. Я тебе горло перережу. И уж поверь, я-то умею.

Крольчиха дёрнула носом и позволила Харпер укачать её на руках, как младенца, глядя на неё своими выразительными карими глазами. Длинные уши были нежно-розовыми изнутри и поворачивались то влево, то вправо, словно радарные тарелки, ловящие сигнал.

— Она как гигантский пушистый маршмеллоу.

— Она сильная. Может лягнуть, но не станет. Ты ей понравилась.

Пока Таня возвращалась к себе, Харпер поспешила вниз, на первый этаж, с Арабеллой на руках.

Бенни стоял на пороге гостиной. Когда она подошла, он повернул голову. Крольчиха вызвала у него мягкую улыбку — а может быть, дело было в виде крольчихи и Харпер вместе, и именно это сочетание его порадовало даже сейчас, когда они собирались рисковать жизнью. Ей хотелось думать, что верно второе: что и она, а не только пушистая белая крольчиха, способна поднять ему дух, даже когда над всеми ними нависла перспектива смерти. Это было почти сентиментальное, девчачье желание из средней школы, и Харпер казалось, что она оставила подобные порывы в прошлом ещё в тринадцать лет. Плохие мальчики ей никогда не нравились; тем не менее она с удивлением обнаружила, что доброта — в той мере, в какой ею обладал Бенни, — так её притягивает. За один вечер сердце, похоже, взяло верх над рассудком и, сместив мечту стать частным детективом на второе место в списке её устремлений, поставило на первое романтику.

Бенни вошёл в комнату, и Харпер двинулась следом почти вплотную. Она увидела Спайка, стоявшего футах в шести от кресла и глядевшего сверху вниз на существо настолько обвислое, бородавчатое и морщинистое, что оно могло бы сойти за какой-то гриб, если бы не было одето, как казалось, в рубашку Prada, брюки Giorgio Armani и лоферы с кисточками от Salvatore Ferragamo. Это был один из тех людей, у которых с возрастом уши становятся всё больше или уродуются, так что теперь они свисали по обе стороны головы, как комья неудобоваримого хряща, которые выкашлял хищник-мясоед. По мере того как уши колоссализировались с годами, губы, казалось, усохли и почти утратили упругость, так что рот больше напоминал отверстие на конце шланга от пылесоса. Под ним складками ниспадали подбородки, похожие на небольшую стопку оладий, причём каждый был чуть сдвинут относительно предыдущего. При бесчисленных складках на лице Ф. Аптона утреннее бритьё, должно быть, было труднее, чем уход за шарпеем.

Харпер вспомнила то, что говорили ей родители: как ты живёшь, такое лицо со временем и заслужишь; если считаешь себя выше других, если не способен жить сам и давать жить другим, если из-за твоего высокомерия в тебе постоянно кипят злость и обида оттого, что окружающие с тобой не согласны, — с возрастом твоё лицо выдаст порчу твоей души. Чтобы заслужить то лицо, какое у Аптона Терона было теперь, он, должно быть, приходил в ярость с самого младенчества.

Хотя дерзость Кэтспо и его грузного приятеля, похожего на профессионального рестлера с какого-нибудь дешёвого кабельного канала, раздражала его, Ф. Аптон Терон пребывал в превосходном и бесстрашном расположении духа. Во-первых, он контролировал ситуацию. Сделав себе инъекцию антитоксина, он стал невосприимчив к нервно-паралитическому газу, которым собирался покончить с этими глупцами, как только получит от них нужные сведения.

Во-вторых, непоколебимую уверенность ему придавало его убеждение, что он никогда не умрёт, — независимо от обстоятельств, в которых бы ни оказался. Научные прорывы происходили так часто, а технологии развивались так стремительно, что задолго до того, как ему исполнится сто лет, у него появятся варианты бессмертия. Будет открыт какой-нибудь фермент или эликсир Мафусаила; последствия старения будут обращены вспять; вечная жизнь станет его достоянием. А до тех пор может наступить период, когда его придётся поддерживать пересадкой свиного сердца и других свиных органов; свиноматки, дающие эти органы, были генетически модифицированы так, чтобы содержать достаточно человеческой ДНК, так что отторжение тканей не грозило, а риск пахнуть ветчиной был устранён. Он и другие из «Лучших» добились того, чтобы на такой проект были выделены огромные государственные средства. Оснащение свиными частями по мере надобности могло бы выиграть время до тех пор, пока его мозг не пересадят в тело робота. Не испытывая восторга от мысли стать киборгом, скорее машиной, чем человеком, некоторые из «Лучших» хотели изучить возможность временно помещать свои мозги в свиней, чтобы поддерживать себя, если их тела начнут сдавать. Размер и форма свиного черепа, а также различия между нервными системами свиньи и человека создавали непреодолимые трудности. Лично Аптона вполне устроило бы, если бы его мозг засунули в здоровую свинью — строго как во временное вместилище, — пока не будет доведена до совершенства технология человеческого клонирования; после этого мозг клона можно было бы удалить, а мозг Аптона установить на его место; физически ему тогда снова было бы двадцать, и впереди были бы многие годы крепкого здоровья, в течение которых можно ждать изобретения эликсира Мафусаила. Могли возникнуть психологические проблемы, связанные с тем, что он побыл свиньёй, пусть даже жившей в особняке и окружённой заботой слуг, но и в этом случае изобрели бы лекарства, стирающие подобные воспоминания.

Кэтспо, эта несносная ничтожность со странной причёской, наконец сошёл с порога и вошёл в гостиную.

Не в силах сдержать торжествующую улыбку, Аптон схватил пульт дистанционного управления с сиденья своего кресла. Он нажал зелёную кнопку. Установленные Ob & Ob, две пневматические стальные панели выскользнули из дверных косяков и сомкнулись друг с другом. Подобные же преграды опустились из верхних частей оконных рам и заперлись в подоконниках.

Теперь гостиная была герметично запечатана. После того как Аптон вытянет из своих гостей нужные ответы, он нажмёт красную кнопку, и нервно-паралитический газ заполнит это помещение, не просочившись в остальной дом. Смертоносный токсин действовал столь эффектно и столь долго, что гибель незваных гостей должна была стать весьма занимательным зрелищем. Эти враги «Лучших» сейчас убедятся, что их истины их не спасут. В мире, каким он уже стал и становился всё больше, добродетели превратились в пороки, пороки — в добродетели, а сопротивление этому прогрессу было бесполезно.

Тут из-за отвратительного Кэтспо появилась женщина, и на миг Аптон оцепенел, зачарованный, прикованный взглядом к её прелестному лицу. До завершения восьмого десятка лет, хотя и не так часто в последние десять, ему нравилось иметь женщину. Его редкие и неизменно недолговечные связи никогда не были связаны с потребностью в обществе; для этого у него были его кролики. Секс приносил удовлетворение; однако прежде всего его возбуждало ведение тонкой, но ожесточённой психологической войны против каждой любовницы: он внушал ей сомнения в собственной ценности, заставлял гадать, не являются ли её лучшие качества на самом деле худшими, унижал её, внушая при этом, что единственный источник этого унижения — она сама. Аптон обучал её новой добродетели абсолютной терпимости. Через несколько месяцев, когда она уже ни во что не верила, ничего не осуждала и ни в чём не видела смысла, когда он вырывал её с корнем из её прошлого, он выбрасывал её в мир, уже не похожий на тот, частью которого она была прежде, чем попала под его власть, — выбрасывал без той надежды, которая могла бы помочь ей вернуть утраченное. Неудивительно, что в той или иной степени все эти женщины напоминали либо его мать, Пелагию, либо сестру, Арабеллу. Эта бойкая женщина с хвостиком, пришедшая вместе с Бенджамином Кэтспо, была похожа на Сестру меньше, чем другие, но волновала его особенно сильно, потому что обладала именно теми качествами, которые больше всего распаляли в Аптоне Тероне страсть к разрушению, — красотой, обаянием, грацией и невинностью.

Чары так крепко держали его, что он не сразу понял, что именно она несёт. Когда он увидел Арабеллу пленницей в объятиях этой суки, через поле его зрения поползли, вспыхивая, огни глазной мигрени. Где-то в глубине ушей пронзительно зазвенел высокий тиннитус, словно цикады. Во рту пересохло. Сердце заколотилось. Желудок перевернулся, будто какое-то спящее животное, меняющее положение, почки налились избытком переработанного рутбира, а яички едва не втянулись обратно в тело. Его поразил иррациональный, но мощный страх, что восемьдесят лет достижений пошли прахом, что перед ним стоит его сестра — взрослая, не с лёгкими, наполненными той водой, в которой он утопил её, когда ему было десять, а именно сестра, первая Арабелла, — дышащая воздухом и держащая Паудерпаффа, вернувшаяся теперь, когда Аптон состарился и стал уязвим. Она вернулась, чтобы сорвать его план поддерживать жизнь при помощи подходящих свиных органов, тел роботов и клона, из головы которого вынули мозг, чтобы освободить место для его собственного. Аптон испытал неудовольствие, затем раздражение, затем гнев, затем ярость, затем бешенство, а потом его наполнил столь могучий, почти божественный гнев, что ему захотелось пролить на них огонь и серу, сокрушить их кости, как, по преданию, были сокрушены обитатели Содома и Гоморры. Однако Ф. Аптон Терон не был богом. В его системе убеждений бога не существовало. Он был лишь следующим после бога существом, и всё, что он мог сделать с этими незваными гостями, которые, будь у них возможность, отказали бы ему в вечной жизни, — это нажать красную кнопку и предать их мучительной смерти от нервно-паралитического газа.

Каким бы древним ни выглядел Ф. Аптон Терон, ярость состарила его ещё сильнее. Теперь он походил не просто на бородавчатую, обвислую, сморщенную грибовидную разновидность человечества, а на грибовидную разновидность человечества, которая к тому же умерла, была сохранена теми же способами, что применялись к трупам египетских фараонов, пробудилась через три тысячи лет и избавилась от своих погребальных пелен. Отныне, если он хотел получить столик в хорошем ресторане, ему следовало бы носить маску на лице.

Когда Терон увидел Харпер с крольчихой на руках, рот его раскрылся в беззвучном вое протеста и ярости. А затем из него ударил гейзер непристойностей. Это было такое наглое, вульгарное, похабное извержение, что Бенни почувствовал: при первой возможности ему следует выкупаться в ванне, полной дезинфицирующего геля. Старик вскочил на ноги не по-спортивному, а размахивая руками и рывками выбрасывая вперёд голову, отчего стал до гротеска похож на всполошённую курицу.

Стоя на ногах и выкрикивая ругательства, Терон вытянул правую руку, в которой держал пульт дистанционного управления, герметично запечатавший двери и окна. Если прежде он, возможно, намеревался заманить их в Палаццо дель Конильо и выжать из них объяснение, как они сумели установить, что он — один из организованных врагов Бенни, то в ярости от этого намерения не осталось и следа. Он хотел нажать вторую кнопку на пульте и, по-видимому, либо лишить их сознания, либо убить, пустив в гостиную какой-то газ.

Спайк не сделал в сторону Терона ни шага, но его рука вытянулась, словно он был Резинменом, давно забытым супергероем комиксов, чьи ограниченные способности были слишком нелепы, чтобы увековечить их в кино. Он сломал старику большой палец и выхватил пульт из его руки. Рука гиганта вновь сократилась до прежних размеров. Когда он нажал зелёную кнопку, пневматические преграды втянулись в верхние части оконных рам и в дверные косяки.

Между вскриками боли Терон выражал возмущение тем, что нечто столь чудовищное, как случившееся с ним, вообще могло быть допущено.

— Ты сломал мне палец! Мой палец! Ты его сломал!

— Это верно, — сказал Спайк.

— О чём ты думал?

— О том, что ваш палец необходимо сломать.

— Ты не имеешь права так делать.

— Имеющиеся данные свидетельствуют, что вы ошибаетесь.

— Кто ты, чёрт возьми, такой?

— Дизайнер интерьеров мистера Кэтспо.

С опозданием Терон понял, что стоял слишком далеко от нападавшего, чтобы тот мог сломать ему палец обычным способом. Нападение произошло как раз тогда, когда старик извергал поток непристойностей и богохульств, настолько захваченный яростью при виде Харпер с крольчихой, что ему недостало бокового зрения, чтобы заметить: случилось нечто противоестественное. Прижимая повреждённую правую руку левой, со сморщенным лицом, по которому трудно было что-то прочесть, но голосом, густо пропитанным недоумением, он сказал:

— Эй. Это что ещё? Как ты?.. Что ты?..

Наконец на него нахлынул тот страх, который он должен был почувствовать ещё при первом взгляде на Спайка, но гордыня не позволила ему отступить.

— Вон из моего дома, вон, вон сейчас же, кусок дерьма.

— Ой-ой, — сказала Харпер.

— Пожалуйста, не обзывайте меня, — сказал Спайк.

— Урод, — сказал Терон. — Кусок дерьма. Холоп.

— Я должен настоятельно потребовать, чтобы вы извинились.

Терон злобно взглянул на Харпер и снова перевёл взгляд на Спайка.

— Скажи этой шлюхе, чтобы положила мою Арабеллу.

После короткой паузы Спайк спросил:

— О ком именно вы говорите?

Не в силах отпустить свой гнев настолько, чтобы здраво оценить собственное положение, — а может быть, несмотря на сломанный палец, просто не способный вообразить, что такой важной персоне, как он, может что-то угрожать, — Терон сказал:

— Здесь в комнате только одна вонючая шлюха держит кролика. Эта шлюшья шлюха в розовой кепке. Скажи этой сучке в розовой кепке, чтобы положила моего кролика, а вы все, сифилитические уроды, вон из моего дома.

— Ой-ой, — сказал Бенни.

— Она леди, — сообщил Терону Спайк. — Не смейте говорить такие мерзости леди.

Девяносто лет всё растущего самомнения привели к полному исчезновению всякого самосознания, которое когда-либо могло быть у Терона. Маниакальная чистота его высокомерия была поразительна.

— Леди? Леди? Когда мои люди с вами закончат, ты будешь леди.

Харпер сказала Бенни:

— Господи, да он в крутых репликах не лучше меня.

Спайк бросил пульт Бенни, и тот ахнул при мысли о том, что будет, если он его уронит. Но поймал.

Не делая ни шага, здоровяк вытянул правую руку футов на десять и схватил хозяина Палаццо дель Конильо за горло, а левую вытянул на такое же расстояние и ухватил его за пах. Поднял в воздух. Поднял высоко. Перевернул вниз головой. Потряс Терона, словно собираясь вытрясти из него хоть немного здравого смысла. Потом снова перевернул правильно. И уронил обратно в кресло.

На этот раз старик не мог не увидеть, как руки вытянулись, а затем вернулись к своим обычным размерам. Из него вырывались слабые, жалкие звуки маленького зверька в смертельной беде, но это поскуливание не могло заглушить жидкий звук, сопровождавший его решение опорожнить мочевой пузырь без участия ванной комнаты и судна.

Когда он заговорил, язык уже не повиновался ему настолько, чтобы речь была связной.

— Не трогай меня. Назад стой! Что, что ты? Как ты что?..

Спайк навис над ним, осторожно держась подальше от пятна, медленно расползавшегося по старинному персидскому ковру.

— Я не хочу слушать ваши политические взгляды, ваши теории общественного устройства, ваши определения прогресса, ваше нелепое видение утопии, ваши оправдания разрушению людей и сносу цивилизации ради постройки новой, якобы лучшей. Мне не нужно это слушать. Более восемнадцати веков я слышу одни и те же глупые, бессердечные слова от других вам подобных. Мне нужно знать всего несколько вещей, очень немногие. Во-первых, мистер Терон, как вы, интриганы, себя называете? У вашего крестового похода есть какое-то имя. У таких, как вы, оно всегда есть. Имя, которое позволяет вам чувствовать себя просвещёнными, превосходящими, стоящими выше общего стада. Как вы себя называете?

Невероятно, но даже когда Аптон Терон вновь обрёл связность речи, он всё равно продолжал упрямо сопротивляться. Голос его дрожал, но высокомерие никуда не делось: он предложил Спайку поужинать экскрементами.

Не обращая внимания на это оскорбительное приглашение, всё тем же спокойным, но не менее зловещим голосом Спайк сказал:

— Ещё я хочу знать, сколько в вашей организации бредовых нарциссов и какими ресурсами вы располагаете.

Тогда Аптон предложил Спайку засунуть голову в одну из тех частей своей анатомии, которые никому не доставило бы удовольствия рассматривать с такой близости.

Хотя Спайк и был необычайным мастером выворачивать тело, способным, возможно, и выполнить столь невероятный трюк, у него не было нужды ходить в туалет, а потому отсутствовала и та часть, которую Терон столь грубо назвал.

Угроза быть убитыми ядовитым газом миновала, и всё же Бенни с каждым новым обменом репликами между крэгглом и сумасбродом напрягался всё сильнее.

Он взглянул на Харпер. Она улыбалась. И крольчиха тоже.

Спайк сказал Терону:

— И наконец, я хочу знать имя и местонахождение того, кто стоит во главе вашей стаи идиотов. Кто решил, что карьеру и жизнь Бенджамина нужно разрушить? Кто дал отмашку? Я хочу покончить с этим сегодня ночью.

Поразительно дерзкий, несмотря на промокшие от мочи брюки, Терон посоветовал Спайку совокупиться с самим собой, родить и отправить младенца в зоопарк, где тому и место.

Бенни не до конца уловил логику этого оскорбления, но многое в Аптоне Тероне и ему подобных вообще ускользало от понимания.

До сих пор Спайк проявлял больше терпения, чем Бенни ожидал, но и у гиганта терпение подошло к концу. Он мрачно смотрел сверху вниз на старика с таким видом, будто сейчас завяжет его в гордиев узел, а потом рассечёт мечом.

Явно напуганный, но черпая мужество из силы собственного презрения, Терон злобно уставился на Спайка снизу вверх из мокрого и вонючего кресла унижения.

— Возможно, — сказал Спайк, — вы не понимаете, насколько я предан Бенджамину, как много он для меня значит. Может быть, вам было бы легче понять, если бы я показал вам, что у меня в сердце.

И тут, с тем особым фокусническим изяществом, что присуще крэгглам, Спайк просунул руку сквозь чёрную футболку, в собственную грудь, и вырвал сердце. Он протянул его к Терону — фунт или два окровавленной мышцы, продолжавшей медленно и ровно биться. Разрыв в футболке открывал чудовищную полость.

Каждая дряблая складка на лице Терона ожила от ужаса; глаза его распахнулись, как немигающие рыбьи глаза, рот затрясся и раскрылся.

— Если вы не скажете мне то, что я хочу знать, — произнёс Спайк, — я почувствую необходимость извлечь ваше сердце и изучить его, чтобы понять, какие тайны оно хранит.

Так даже такой человек, как Ф. Аптон Терон, закованный в броню высокомерия, изолированный от разума и разведённый с реальностью, смог прийти к пониманию, что жить вечно он не будет и что, возможно, ему не осталось и минуты.

Сначала запинаясь, а потом всё быстрее, Терон выдал сведения, которых требовал Спайк, не отрывая взгляда от бьющегося сердца. Они называли себя «Лучшими». Их было пятьдесят два человека, и возглавляла их женщина по имени Ллевеллин Урнфилд. Совокупные их активы составляли две трети триллиона долларов. Хэнди Дюрок, Джилл Свифт и им подобные были сбродом, отбросами общества, неблагородной вульгарностью — не членами закрытого клуба «Лучших». Они были всего лишь инструментами, выскочками, которых можно было запугать, подкупить или иным образом заставить помогать «Лучшим» уничтожать любого, кого сочтут угрозой для Новой Истины, Нового Пути, Нового Мира, славной и неизбежной Новой Будущности. Потенциальных врагов Новой Будущности, таких как чудовище Бенни Кэтспо, определяли по критериям, установленным «Лучшими», а затем выявляли с помощью алгоритма, применённого ко всем социальным сетям, государственным архивам и корпоративным массивам данных.

— Чудовище? — сказал Бенни.

Его чувства вроде бы не должны были быть задеты, если обвинителем выступал такой безумец, как Аптон Терон; и всё же их слегка задело.

— Я не чудовище. Я просто человек, который пытается жить свою жизнь.

— Хороший человек, — добавила Харпер.

— Не идеальный, — сказал Бенни. — Таких нет. Но мне нравится думать, что я нахожусь на хорошей стороне спектра.

— Да ты вообще далеко-далеко на хорошей стороне, — настаивала Харпер.

— Не так уж далеко, просто довольно удобно устроился где-то посередине хорошей стороны спектра, — сказал Бенни, смутившись оттого, что почувствовал необходимость настаивать и на собственной добродетели, и на её пределах.

Хотя ужас по-прежнему держал Терона в когтях, на ярость он всё ещё был способен. Утверждение, что Бенни не представляет угрозы счастью и благополучию всего человечества, настолько привело его в бешенство, что он рывком поднялся из своей антикварной мочевой губки и ткнул обвиняющим пальцем в человека, которого заклеймил чудовищем, осыпая его в громогласной тираде ненависти и горечи:

— Стоишь тут со своей мальчишеской физиономией, со своими невинными глазками маленькой девочки, со своей дурацкой копной волос, прикидываешься безобидным, как крольчонок, а в своём с-с-сердце знаешь, кто ты такой на самом деле, какой ты революционер, какая ты угроза надежде и прогрессу человечества. Ты милый!

Слово «милый» он прошипел так, словно считал милоту худшей из всех возможных порочностей.

— Ты глупо, нелепо, опасно милый. И к тому же мудрый, ты, самодовольный мелкий кусок дерьма, мудрее, чем сам понимаешь. И это неправильная мудрость, основанная на истине, которая не является Новой Истиной. Когда ты поймёшь, насколько ты мудр, ты станешь мудрым и милым, ты, чванливая кучка ангельской блевотины. А когда ты мудрый и милый, у тебя появится харизма. А когда у тебя появится харизма, ты, омерзительный пай-мальчик, ты, возможно, вдохновишь других на милоту, откроешь их с-с-сердца пути вперёд, который НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НАШИМ ПУТЁМ! Такие мерзкие твари, как ты, принесут нам Армагеддон Милоты, основанный на тупой мудрости самого тупого сорта. Ты всё испортишь. Ты мне отвратителен. Меня от тебя тошнит. Я тебя не терплю, презираю, ненавижу, гнушаюсь, ненавижу, ненавижу, ненавижу. Ты мерзость, и я хочу, чтобы ты умирал мучительно, чтобы твой мозг взорвался, чтобы твоё с-с-сердце, чтобы, чтобы...

До смерти напуганный сердцем, всё ещё капавшим кровью в руке Спайка-крэггла, а затем ещё сильнее распаливший себя приступом ярости и ненависти, оставаясь при этом всё так же перепуганным, Аптон Терон доказал: как девяностолетний человек, он уже не обладает тем запасом сил, который позволил бы вместить в один рычащий припадок возмущения столько эмоций и вынести его без последствий. Рука с обвиняющим пальцем отдёрнулась от Бенни и вцепилась Терону в грудь. Вся масса его морщин смялась в выражение, говорившее: Ой-ой. Маленькие злобные глазки закатились, словно он решил заглянуть в собственную совесть, пока не стало слишком поздно. Но было уже поздно. Он рухнул ничком, что, пожалуй, стало бы благом для того, кто найдёт его первым.

— Аккуратно, — сказала Харпер.

— Давно пора, — сказал Спайк, засовывая окровавленное сердце обратно себе в грудь. Рана затянулась. Он разгладил футболку, и разрыв исчез.

Бенни сказал:

— Было время, когда я подумал бы, что раз уж я пришёл сюда и вышел на него, то отчасти виноват в этом, и мне было бы плохо.

— А теперь? — спросил Спайк.

— Я чувствую себя отчасти виноватым, но мне не плохо. И я даже немного удивлён, что мне не плохо.

— Ты пришёл к крэггл-мышлению, — с одобрением сказал Спайк.

Крольчиха так уютно устроилась на руках у Харпер, что тихонько похрапывала.

Она сказала:

— Мне надо поговорить с домоправительницей, которая помогла мне найти Арабеллу. Персонал должен знать про этот ядовитый газ или что там у него, чтобы случайно его не запустить. И потом, у них осталось не так уж много времени, чтобы как следует компенсировать себе необходимость работать на этого гада.

Она уже повернулась уходить, но добавила:

— А ещё я оставляю себе эту сладкую зайку, — и поспешила из комнаты.

— Полагаю, — сказал Спайк, — мы положим конец этой нынешней войне против тебя, Бенджамин, если нанесём визит Ллевеллин Урнфилд. Если ты готов рискнуть.

— Рискнуть чем?

— Тем, чем каждое человеческое существо рискует каждое утро, когда просыпается, — смертью.

— Ну, по крайней мере, шансы у меня вроде бы неплохие. С тобой на моей стороне — девяносто процентов выжить.

— Девяносто три, — поправил Спайк.

— Только одно.

— Что именно?

— Если мне всё-таки придётся умереть, я бы хотел, чтобы это было быстро и чисто, а не долго и ужасно.

— Будем надеяться, — сказал Спайк, когда они шли через гостиную к вестибюлю.

— Меня немного нервирует кое-что из того, что ты сказал.

— Что именно? Как мне тебя успокоить?

— Ты сказал, что мы «положим конец этой нынешней войне» против меня. Слово «нынешней» как будто подразумевает, что в будущем могут быть и другие такие войны.

— Может быть, я этого не подразумевал. Может быть, это ты сам так истолковал.

Когда они вышли в вестибюль и остановились ждать Харпер, Бенни сказал:

— По-моему, звучало так, будто ты именно это и подразумевал, причём довольно прямо.

— Ну, я пытался успокоить тебя, друг мой, но, похоже, ты мне не даёшь этого сделать. Если нам удастся сломать этих фанатиков «Лучших» или хотя бы сильно их дезорганизовать, мы сможем вернуть твою жизнь на место. Но они всегда могут перегруппироваться. Даже если их проект рухнет, всегда найдутся другие, подобные им: одни богаты, другие не богаты, но обладают политической властью и могут использовать ресурсы государства, чтобы травить тебя и других вроде тебя.

— То есть им в кайф мучить хороших людей, которые просто хотят жить мирно?

— Да. Но они ещё и боятся таких, как ты. Терон в этом был отчасти прав. Когда доброта и порядочность — то, что ещё называют милотой, — соединяются с мудростью, возникает харизма хорошего рода. А когда харизматичные люди ещё и обладают большим мужеством, они могут вдохновлять других и вместе с ними совершать по-настоящему добрые дела. Именно это до чёртиков пугает Терона и его дружков, которые заявляют, будто творят добро, даже когда творят великое зло.

— Значит, для них всё сводится к деньгам и власти?

— Не совсем. Одни знают, что творят зло, другие — нет. Но во всех случаях они одинаковы: нетерпеливые, близорукие, безрассудные исправители. Именно то, что они считают себя исправителями, придаёт их жизни смысл.

— Исправители?

— Это люди, которые не могут позволить чему-либо быть таким, каково оно есть. Каким бы хорошим ни было что-то, для них этого всегда недостаточно. Всё, на что падает их взгляд, кажется им либо не совсем правильным, либо вовсе неправильным, и они убеждены, что знают, как это исправить. Чаще всего они уничтожают это до основания, а потом возводят на обломках нечто худшее.

— И какой в этом смысл? Если у меня на машине сломан дворник, я же не взрываю всю машину, прежде чем начать ремонт. И уж точно не хочу, чтобы мою жизнь взорвали и потом чинили. Даже если ты на моей стороне, что это будет за жизнь — всё время быть мишенью?

Спайк ласково ущипнул Бенни за щёку.

— Это будет жизнь, мой главный человек. Кто в этой жизни не является мишенью — так или иначе? У тебя всё будет хорошо, Бенджамин. Мы с этим справимся. Скажи: «Мы с этим справимся». Я хочу услышать, как ты говоришь: «Мы с этим справимся», — и чтобы ты действительно это имел в виду.

— Мне не кажется, что мы с этим справимся.

— Ещё как справимся. Скажи: «Мы с этим справимся».

— Не хочу этого говорить. Скажу — и всё сглажу.

Спайк взял Бенни за губы большим и двумя другими пальцами и мягко помассировал их, словно лепил нужные ему слова.

— Скажи это ради дяди Спайка. Скажи: «Мы с этим справимся».

Бенни терпел массаж рта, пока тот не закончился. И вместо того чтобы сказать требуемое, произнёс:

— «Большое мужество». По твоим словам, формула успеха — это милота, мудрость и большое мужество. Но у меня нет галлонов мужества. У меня, может, одна чашка мужества, и то, пожалуй, не полная.

— У тебя будут океаны мужества, когда оно понадобится, — заверил его Спайк. — Когда человеку есть что терять, кроме собственной жизни, страх утратить это большее придаёт ему огромное мужество.

— Большее, чем моя жизнь? Что я могу потерять, кроме собственной жизни?

Спайк посмотрел на великолепную лестницу и улыбнулся. Бенни обернулся, чтобы понять, чему посвящена эта улыбка, и увидел: Харпер спускается вниз с крольчихой на руках. Его качнуло. Его словно ударило. На мгновение он не мог дышать. Он уже осознавал, что эта женщина всё сильнее входит в его жизнь — не как грибок какой-нибудь или ещё что-то мерзкое, а в хорошем смысле, в самом лучшем, становясь ему ближе и в мыслях, и в сердце, становясь всё дороже с удивительной быстротой, особенно если учесть, при каких обстоятельствах проходило их ухаживание. Можно ли вообще одно свидание назвать ухаживанием? Одно свидание под присмотром крэггла? Это даже свиданием по обычному определению не было. Да, они поужинали вместе, пока Спайк поужинал десять раз, но они не ходили ни в кино, ни на танцы. Они вторглись в дом Хэнди Дюрока, раздели Оливера Ламберта догола и отправили его размахивать палочкой жареного цукини перед гостями на его вечеринке, а потом вместе избежали гибели от газа, который мог пустить злой старик, ныне лежащий мёртвым в мокрых от мочи штанах; однако даже беглый обзор событий этого вечера не выявлял ничего, что можно было бы с уверенностью назвать романтикой. Бенни уже понимал, что между ним и Харпер Харпер развивается нечто — сладкое взаимное притяжение, возможно, даже нечто, что можно назвать отношениями. Но когда он увидел, как она грациозно спускается по лестнице с большой белой крольчихой, его так глубоко потрясла нахлынувшая эмоция, что сама мысль о том, чтобы её потерять, стала невыносимой. Страсть его не имела никакого отношения к крольчихе; дело было только в Харпер. Он сделал бы всё, чтобы защитить её, всё что угодно, вплоть до самопожертвования ради спасения её жизни — чего, скорее всего, от него никогда не потребуется, и он очень на это надеялся, — но если бы дошло до этого, он принял бы пулю за неё.

Когда Харпер сошла с последней ступеньки и ступила в вестибюль, к Бенни вернулось дыхание, и он сказал:

— Мы с этим справимся. Я с этим справлюсь.

— Ты заставляешь меня гордиться тобой, — сказал Спайк.

Каждую неделю к растущему улью рабочих пчёл прибавлялось ещё несколько мальчиков, и глаза у них превращались в тот или иной оттенок серого. Из преподавателей, персонала и учеников, похоже, только Бенни, Юрген и Менгисту замечали это превращение. И только им казалось странным, что эти сероглазые прислужники по указанию директрисы заняты какими-то таинственными делами вместо того, чтобы учиться или дурачиться, как положено мальчишкам их возраста.

Осень в тех горах всегда наступала рано и проходила быстро. В тот год, когда Бенни было тринадцать, большинство видов птиц улетело на юг в тот же двухдневный период — возможно, потому, что инстинкт предупреждал их: зима может нагрянуть внезапно и с жестокой силой. Исчезновение девяноста процентов птиц само по себе не имело большого практического значения. И всё же умолкли их песни и переклички в полёте, опустело небо, а ведь один только вид птицы на крыле мог поднять человеку дух; и это было одной из многих причин, по которым настроение в Академии Брайарбуш день ото дня становилось всё мрачнее. Еда в столовой, прежде бывшая лучшим, что имелось в школе, постепенно теряла вкус, словно шеф-повар и вся его команда утратили и своё кулинарное мастерство, и всякую охоту готовить. Временами Бенни, Юрген и Менгисту слышали зловещий басовый гул, поднимавшийся из-под земли и не смолкавший по часу и дольше, словно в какой-то прежде неизвестной пещере под Брайарбушем соорудили громадную машину, и теперь она трудилась над чем-то дурным. Ночь то и дело прошивали жуткие электронные звуки, доносившиеся откуда-то за Домом Фелтхаммер, но никогда не звучавшие достаточно долго, чтобы можно было определить их источник. Кроме Бенни, Юргена и Менгисту, никто не слышал ни этого гула, ни этого электронного стенания. А если другие и слышали, то, значит, были запрограммированы не реагировать и не помнить; всё больше трое друзей начинали подозревать, что, кроме них самих, в Брайарбуше программируют всех; каким способом, с каким намерением и ради какой цели — сказать они не могли.

Хотя разум всех, кроме троих, был затуманен и не воспринимал правду о творящихся странностях, история с медведями оказалась, пожалуй, слишком поразительной, чтобы её можно было стереть из памяти тех, кто это видел. Несколько дней о ней говорила вся школа. Чёрные медведи, бродившие по здешним горным лесам и высокогорным лугам, весили около трёхсот фунтов и могли быть опасны, если их разозлить или напугать. От Академии Брайарбуш они издавна держались подальше, и Юрген утверждал, что, должно быть, инстинкт подсказывал им: большинство мальчиков, которых тут воспитывают, слишком безвкусны, чтобы стоило их есть. До последнего понедельника того сентября никто никогда не видел у опушки леса больше одного медведя за раз. Но в тот день, когда они явились, семь чёрных медведей появились в высокой траве, выстроившись в ряд, как статуи на острове Пасхи; стояли на задних лапах, чуть покачиваясь, повернувшись к школе и подняв головы, словно внимали звуку, доступному только им, или были привлечены запахом, который чуяли лишь они. Ученики и сотрудники собрались у окон, на балконах и даже во дворе, чтобы наблюдать это зрелище. Словно околдованные, медведи простояли так почти час, а потом опустились на четыре лапы и ушли в лес.

Но этим дело не кончилось.

Несколько дней спустя, в половине ведьминого часа, кошмар Бенни рассыпался, точно головоломка-пазл: яркие кусочки закрутились и посыпались в чёрную пустоту. Он резко проснулся, сбросил одеяло, выскочил из постели и, дрожа, застыл в тёмной спальне. Из сна он помнил только сухой шелестящий голос, говоривший на незнакомом языке. Проснувшись, он всё ещё слышал этот голос — не так громко, как во сне, но настойчиво и странно.

— Что это? — спросил Юрген, и Бенни понял, что друг стоит на другом конце комнаты, угадываясь тёмным силуэтом в слабом сиянии цифровых прикроватных часов. — Тот самый жуткий голос, что был во сне.

— У меня тоже. А что тебе снилось?

— Не помню.

— Я тоже.

— Если бы змея умела говорить, голос у неё был бы такой, — сказал Юрген.

Бенни сказал:

— Или у игуаны.

— У какой-нибудь рептилии.

— Только не дружелюбной, — сказал Бенни.

Хуже всего был не сам характер этого голоса. Бенни не мог уловить в языке шепчущего никакого смысла — да, пожалуй, и ни один лингвист на Земле не смог бы, — но в его построениях и нервном ритме чувствовалось нечто такое, от чего у него вставали дыбом волосы на затылке: его охватывало убеждение, что этот язык создан жестокой и злой расой. И всё же… несмотря на сковывающий страх, поток слов был завораживающим. Не чарующим. Не приятным. Но располагающим к себе. Будто в человеческом мозге пряталась какая-то маленькая, до сих пор не открытая железа или какой-нибудь простой свод с тайной функцией, и именно к нему обращался этот шёпот, уверенный, что сумеет повлиять на слушателя, даже внушая ему ужас.

— Не слушай! — сказал Юрген, словно его мысль шла параллельной дорожкой с мыслью Бенни.

В дверь, на которой не было замка, тихонько постучали, и Менгисту ворвался внутрь, не дожидаясь приглашения.

— Слышите? Не слушайте. Не слушайте, не слушайте.

— Это уж точно не французский и не немецкий, — сказал Юрген.

Бенни сказал:

— И не испанский, и не китайский, и вообще ни на что не похоже.

Подойдя к окну, Менгисту сказал:

— Вы видели? Нет? Тогда смотрите, смотрите. Это нужно увидеть.

За подстриженным двором и булыжной подъездной дорожкой, в высокой траве луга, медведи стояли в ряд, как и в прошлый раз, только теперь ближе к школе. Будь это их первое появление, Бенни, возможно, и не понял бы, что это медведи: они были чёрные, а бледная луна висела в небе, словно недособранный шар бального зала. Но и зная, кто это, он всё равно видел в этих семерых нечто загадочное — высокие фигуры с непостижимым намерением, темнее самой ночи, и у каждой — две светящиеся точки звериных глаз.

— Если мы слышим то же, что слышат медведи, — сказал Юрген, — сколько осталось до того, как мы станем такими же, как они?

— В отличие от медведей, — сказал Менгисту, — у нас есть умственная способность сопротивляться гипнозу или чему бы там их ни подвергли. Более того, интуиция подсказывает мне: когда мы слышим этот шёпот, нам важно как можно скорее собраться вместе. Поодиночке мы, возможно, уязвимы, но вместе у нас есть сила сопротивляться.

У окна Менгисту стоял в центре троицы, одной рукой обнимая Бенни за плечи, другой — Юргена, а каждый из друзей обнимал Менгисту в ответ. Они смотрели на медведей в лугу. Луна лила свет, звёзды тянулись дальше и дальше сквозь Млечный Путь, через бессчётные галактики — к самой кромке вселенной. Шёпот угас. Мальчики стояли, оставаясь нетронутыми, и вскоре медведи опустились на четыре лапы и ушли.

Сквозь всё более странные дни и ночи в Брайарбуше друзья не оставляли намерения вторгнуться в дом директрисы. Они хотели найти знание, которое привело бы к её гибели либо дало им защиту и шанс бежать, когда все остальные в школе окажутся окончательно околдованы. Когда миссис Бэйнберри-Смит обратит всё своё внимание на единственных троих в улье, чьи глаза ещё не стали серыми.

День за днём никакой возможности обыскать её дом не представлялось — до второй недели октября. Прошёл слух, что миссис Бэйнберри-Смит предстоит встреча с самыми щедрыми благотворителями академии: она уезжает во вторник и вернётся в четверг. И действительно, во вторник в два часа дня ритмичный грохот располосовал горную тишину: на подъездную дорожку перед школой опустился большой корпоративный вертолёт. Два двигателя. Высоко посаженные несущий и хвостовой винты. Современная стеклянная кабина. Машина выглядела так, будто могла брать на борт восемь-десять человек. Но поднялась в неё только директриса.

Бенни, Юрген и Менгисту наблюдали со второго этажа библиотеки, как сероглазая рабочая пчела несёт к вертолёту чемодан, а второй пилот грузит его на борт. Для этой поездки директриса была одета скромнее, чем в последнее время, хотя всё равно была во всём чёрном, и этот наряд мало что скрывал в её соблазнительной фигуре.

Когда вертолёт оторвался от дорожки, Юрген сказал:

— На нём нет ни названия компании или ведомства, ни регистрационного номера — ни на обшивке двигателя, ни на фюзеляже, ни на хвостовой балке. Они выше закона.

Вспоминая то, что они узнали, прячась в горном пиерисе в ночь, когда убили Багбоя, Бенни сказал:

— Она летит не к самым щедрым благотворителям школы. Она строит козни с ISA, Агентством внутренней безопасности.

— Очевидно, — сказал Менгисту.

Юрген заявил:

— У нас почти не осталось времени, чтобы рвануть на свободу.

— Несомненно, — согласился Менгисту.

— Другого шанса обыскать её дом у нас может и не быть, — сказал Бенни. — Надо сделать это до её возвращения.

— Бесспорно, — подтвердил Менгисту.

Рабочая пчела, которая несла чемодан директрисы, осталась стоять на дорожке и смотрела в небо, куда улетел вертолёт; на лице её застыла маска тоски. Минуты через две или три она подняла руки и стала хватать ими воздух, словно могла каким-то чудом вернуть хозяйку обратно. И вдруг издала мучительный жалобный вой — нечто среднее между скулежом и плачем немого зверя, терзаемого сильной болью. Звук был громче того, что вырвался бы у раненой собаки; и если жалоба собаки вызвала бы сострадание, то этот крик, длившийся с полминуты, пробрал троих друзей у библиотечного окна ледяным холодом.

Им требовалась пара часов, чтобы подготовиться к оправданному преступлению — взлому и незаконному проникновению. Осенний вечер наступал рано. Они опасались, что фонарики в доме Бэйнберри-Смит привлекут ненужное внимание. И никому из них не нужно было произносить вслух простую правду: обыскивать её дом ночью было чертовски страшно. Они решили дождаться раннего света.

Если бы они притворились больными, пришлось бы идти к школьной медсестре в лазарет. Поэтому они воспользовались одним из пяти личных учебных дней, положенных каждому ученику, — дней, когда в среду можно было не посещать занятия.

Сон в ту ночь пришёл нелегко. Их не тревожил ни шёпот без источника на незнакомом языке, ни медведи, которые, быть может, вознамерились занять мальчишечьи кровати в духе перевёрнутой «Златовласки». Ни один гибрид человека и насекомого не стучал в окна, прося, чтобы его покормили. Но время от времени то в одном, то в другом месте Дома Фелтхаммер раздавался жалобный крик, похожий на вопль той самой рабочей пчелы, которая оплакивала отъезд миссис Бэйнберри-Смит, и всякий раз из другой части здания доносился ответный крик. Ни мастер Фелтхаммера, Дрю Драдж, ни кто-либо ещё не выходил выяснить, в чём дело, словно все знали причину этих звуков и горевали не меньше тех, кто стонал вслух, пусть большинство и предпочитало страдать молча. То же самое, несомненно, происходило и в Доме Кентвисл, и в квартирах преподавателей, и в домах персонала. Улей без своей королевы — нежизнеспособное устройство, лишённое всякой цели, а его обитателям остаётся лишь размышлять о бессмысленности собственного существования и умирать от тоски и разлада, если она не вернётся.

Наконец медленно поднимающаяся волна грязноватого света на восточном горизонте показала: ночью собрались тучи, волочащие за собой седые бороды тумана, и пока ещё сдерживающие дождь.

Выбравшись из спален через окна, трое друзей снова встретились под гигантской раскидистой сосной в пятидесяти ярдах от Дома Фелтхаммер. За те недели, что они готовились к этому моменту, им удалось стащить у ремонтной бригады рулон малярной ленты, молоток-гвоздодёр и отвёртку. У Юргена был и поварской нож, которым он вооружился для прежнего приключения, а Менгисту нёс аэрозольный баллон с мощным инсектицидом — вдруг он отпугнёт большого жука или человека-нападающего. Бенни, со своей стороны, воздержался от покупки свежего запаса шоколадных батончиков. Подготовившись таким образом, они отправились сквозь быстро тающую ночь к дому директрисы.

Они подошли к задней стороне дома и, присев за кустами, принялись разведывать двор. Под закопчённым небом, где солнце ещё не могло ни вытянуть, ни сократить тени, ночная чернота растворялась в тоскливой серости, словно ускорение времени упразднило утро и день, обвенчав рассвет с сумерками. Когда-то Бенни считал это место величественным, но теперь дом нависал над ними, как мрачный, гнетущий дом Ашеров, каким его вообразил Эдгар Аллан По.

— Естественного света хватит, чтобы ориентироваться в комнатах, — сказал Менгисту, — а при надвигающейся буре на лучшие условия рассчитывать не приходится. Почему мы тянем?

— Мы знаем почему, — сказал Юрген.

— Знаем, — согласился Бенни.

— Разумеется, знаем, — сказал Менгисту. — Мой вопрос был риторическим: я хотел пристыдить нас и заставить проявить больше мужества. Если мы не проявим больше мужества и не покончим с этим до возвращения директрисы, рано или поздно попадём под её власть, как попали другие. И станем такими же, как миллионы людей в этой культуре, которые опутали себя бесконечными абсурдными бюрократиями, регламентами и правилами, чтобы придать смысл своему существованию после того, как их предки двести пятьдесят лет назад объявили, что никакого смысла не нужно. Так что же — превратимся в термитов в колонии, живущих лишь затем, чтобы пожирать те крохи, что остались от нашей некогда славной цивилизации, или всё-таки вырастем в ответственных мужчин?

— Почему бы тебе тогда не пойти первым? — предложил Юрген.

Прижав два пальца ко лбу, Менгисту сказал:

— Я всё-таки больше философ-вдохновитель, чем человек действия, — унизительная истина, которую я как раз сейчас вынужден в себе открыть.

Бенни поднялся из-за укрывших их кустов и бегом рванул через двор к заднему крыльцу. В этом броске не было ничего от морпехов, водрузивших флаг на Иводзиме; им двигал внезапный страх, что за ними вот-вот вырастут семь медведей, шепчущих на инопланетном языке, и набросятся, чтобы разорвать их на части, а такая судьба казалась ему страшнее всего, что могло ждать внутри дома.

Задняя дверь была заперта, но в верхней её половине имелись четыре стеклянные панели. Бенни начал отрывать полоски малярной ленты от рулона и наклеивать их на квадрат стекла ближе всего к замку.

Когда друзья подошли к нему, Юрген сказал:

— Мы там как будто застряли. Это ты нас отпер.

— Не я, — сказал Бенни. — Медведи.

— Какие ещё медведи? Никаких медведей нет.

— Возможность медведей, — пояснил Бенни.

— Возможность медведей существует всегда, — сказал Менгисту. — Либо действуем мы, либо действуют над нами.

— Именно, — сказал Бенни.

Когда стекло было заклеено синим скотчем, Бенни оставил одну полоску в качестве петли, соединив ею стеклянную панель с деревянной рамой.

Бенни отступил, и Юрген ударил молотком. Стекло треснуло с тихим хрустом. Осколки удержались на ленте. Когда Юрген надавил на панель, она прогнулась внутрь, надёжно держась на «петле», и не рухнула с громом на пол.

Менгисту сказал:

— Позвольте мне восстановить свою подмоченную репутацию и первым рискнуть жизнью в этих стенах.

Бенни и Юргена такой расклад вполне устраивал.

Менгисту просунул руку в пустой проём, нащупал вертушку и отпер засов. Дверь возвестила о вторжении долгим скрипом, когда отворилась. Молчанию они бы поразились гораздо сильнее.

Они с некоторой неохотой начали с подвала. В историях такого рода в подвалах с людьми случается что-то плохое. Если подвал хранит тайну, то это тайна, которую лучше не раскрывать, а если ты всё же её раскрыл, она сдерёт тебе лицо или сделает ещё что похуже. Поскольку в подземном помещении не было окон, они могли включить свет — так, по крайней мере, будет лучше видно друг друга в момент, когда их начнут потрошить. Лестница вела в комнату с газовой печью и водонагревателем, и хотя там не оказалось ни статуи Сатаны, ни алтаря, залитого кровью, зато были три закрытые двери. Три двери на троих любопытных мальчишек. Бенни не мог отделаться от чувства, что дом строили не для какого-нибудь директора, а именно для него и его товарищей, заранее зная, что однажды они откроют эти двери и получат по заслугам. Руководствуясь духом коллективного риска, каждый выбрал себе дверь, а значит — судьбу. В историях такого рода один из вторгшихся всегда погибает, а двое спасаются лишь затем, чтобы встретить смерть где-то ещё. Но это была не история, а реальная жизнь, и потому ничто не мешало смертельной угрозе таиться в каждой из комнат, чтобы уже в следующую минуту унести все три жизни. Три двери распахнулись, три выключателя щёлкнули, и никто не умер. Такое разочаровывающее отсутствие кульминации принесло огромное облегчение и, самым странным образом, лёгкую досаду.

Снова оказавшись на первом этаже, они начали с кухни, где ни в одном из холодильников не обнаружилось коллекции глазных яблок, плавающих в стеклянных банках с бальзамирующей жидкостью. Не нашли они и запаса ядов в кладовой или поваренных книг с рецептами для каннибалов. Вот ведь странно.

Комната за комнатой, шкаф за шкафом, буфет за буфетом, ящик за ящиком, тщательно осматривая каждый предмет, чтобы убедиться, что он и правда не больше, чем кажется, друзья вели исчерпывающий обыск, пытаясь найти улики, которые могли бы изобличить миссис Бэйнберри-Смит. Документ или устройство, объясняющее природу той силы, которую она получила, используя знания другого мира, введённые ей тогда, в давней экспедиции в джунгли. Хоть какую-то подсказку, как её победить.

Потратив два часа на первый этаж и так и не приблизившись даже к малейшему открытию, они начали терять уверенность, что дом вообще хранит то, на что они рассчитывали. Если на втором этаже они ничего не найдут, у них не останется другого выхода, кроме как обыскать лабораторию. Они знали — так же твёрдо, как вообще можно что-либо знать, — что если войдут в лабораторию, то либо их вынесут оттуда мёртвыми, либо они выйдут уже изменившимися и больше не самими собой — независимо от того, есть миссис Бэйнберри-Смит в кампусе или нет.

Прежде чем подняться наверх, они воспользовались туалетом на первом этаже: «пописать» (Бенни), «отлить» (Юрген) и «облегчить давление переполненного мочевого пузыря» (Менгисту). Потом взяли из холодильника банки Pepsi и стали пить у кухонного островка. Они даже подумали съесть покупной торт, который всё ещё лежал в магазинной упаковке, но после долгих дебатов сошлись на том, что директриса вполне могла его открыть, отравить или заразить чем-то, а потом снова аккуратно запаковать. Проведя так двадцать минут, они вынуждены были признать: второго этажа они избегают не потому, что боятся ничего не найти, а потому, что боятся найти что-то.

Через час они наткнулись на запертую комнату в задней части дома. Юрген пустил в ход молоток и отвёртку против замочного механизма. Внутри оказался блестящий чёрный столб примерно в два фута шириной и пять футов высотой. Никакой непосредственной угрозы он вроде бы не представлял, но вид отрубленной головы потряс мальчиков до глубины души.

Любая отрубленная голова заставила бы кровь у них застыть, но эта была особенно страшной по трём причинам, из которых две бросались в глаза сразу. Во-первых, это была голова доктора Лайонела Бэйнберри-Смита, который, как предполагалось, сломал шею, упав с лестницы во сне. Во-вторых, голова заканчивалась металлическим ошейником шириной дюйма в два и плавала внутри стеклянной сферы, которая сама парила в воздухе в нескольких дюймах над столбом, не имея никакой видимой опоры. И как бы ни тревожило зрелище парящей в воздухе бесплотной головы, в нём было и нечто такое, что для большинства мальчиков определённого возраста обладало бы непреодолимой притягательностью, — и юноши из Дома Фелтхаммер не были исключением.

— Тело она отправляет в Канзас, — сказал Юрген, — а голову оставляет себе. Зачем она оставляет голову?

— Не думаю, что по сентиментальным причинам, — сказал Менгисту. — Фотография требовала бы меньше ухода и была бы трогательнее, чем вот это.

— Почему голова заперта в этом ошейнике? — недоумевал Бенни. — Как её сохраняют? И как эта сфера вообще может вот так висеть в воздухе?

— Если не получится превратить нас в сероглазых рабочих пчёл, — сказал Юрген, — может, мы кончим вот так.

Третья причина — не сразу заметная, — по которой голова была столь жуткой, вскоре обнаружилась. Глаза открылись и задвигались слева направо, словно разглядывали мальчиков. А изо рта полился тот самый голос, который они слышали в ночь с медведями, — зловещий шепчущий речитатив из слов, каких не произносил ни один человек, и при его звуке в сознании сами собой возникали образы рептилий.

Поспешно покидая комнату, трое друзей чуть не заклинились вместе в дверном проёме, прежде чем вырвались в коридор второго этажа. Они прогрохотали вниз по лестнице, пронеслись по коридору первого этажа, пересекли кухню и выбежали из дома.

Когда они пробежали уже примерно полпути к школе, до них дошло, что если кто-то увидит их в таком полном, бешеном бегстве, это вызовет подозрения и вопросы, на которые в их нынешнем состоянии они не сумеют ответить с убедительным спокойствием. Они замедлились до шага — почти до прогулочного.

Тучи нагромоздились одна на другую, тёмно-серые, с угольными прожилками, такие плотные, будто были сложены из обгоревших балок и закопчённой кладки, словно этот мир существовал под развалинами другого. Грозовые громады пока молчали, молнии были скрыты, ветер сдерживался, готовясь к долгому и яростному выдоху.

— Мы по уши в дерьме, — сказал Юрген. — Даже глубже, чем думали. Я-то считал, что нас засосало по бёдра, а на самом деле — уже по шею.

Бенни, которого сейчас меньше занимала глубина дерьма, чем смысл и назначение ужаса, увиденного ими, сказал:

— Что, чёрт возьми, она сделала с его головой? Почему он говорит этим жутким голосом? Да-да, я понимаю, что это говорит не директор, но… но… что она сделала с его головой?

— Я полагаю, — сказал Менгисту, — что его голова, а точнее — мозг, была приспособлена для приёма сообщений, передаваемых со сверхсветовой скоростью с какого-то мира где-то в Млечном Пути, а может, и из другой галактики — через кротовую нору. Осмелюсь предположить, что эти передачи — не что-то столь безобидное, как звуковая дорожка инопланетного игрового шоу, и не тёплое приветствие одной разумной расы другой.

Для Бенни это звучало вполне убедительно. Будь его отцом не Большой Эл, а матерью — не Наоми; не проведи он девять месяцев под опекой своей горькой, одержимой смертью бабушки Козимы; не будь Мордред Меррик его наставником в беверли-хиллзские годы, а мистер Редьярд Бромли — плачущим дворецким, — он, возможно, счёл бы предположение Менгисту сомнительным. Но люди и события его жизни сформировали из него мальчика, который без труда принимал идею о межгалактическом радиоприёмнике в виде отрубленной головы.

Приближаясь к школе, они заметили перед Домом Фелтхаммер длинный лимузин — чёрный Cadillac. Прежде ни один из них не видел на территории такой машины. При той тяжёлой ситуации, в какой они оказались, было естественно сразу решить: лимузин привёз в Брайарбуш ещё одну угрозу.

— А что, если это она? — сказал Юрген. — Может, она знает, что мы сделали. Может, поняла это в ту же секунду, как мы разбили стекло в кухонной двери, и теперь вернулась.

Бенни покачал головой.

— Она не должна вернуться до завтра. И, скорее всего, прилетела бы обратно на вертолёте.

— Полностью согласен, — сказал Менгисту. — Не будем отвлекаться на машину зловещего вида. Время уходит. Нам необходимо привести наш план в действие и сбежать из Брайарбуша сегодня.

— План, — сказал Бенни. — Ваш план. Похоже, настало время, когда я должен узнать, в чём он состоит.

— У Юргена есть особенный дядя.

— В каком смысле особенный?

— Он хороший, — сказал Юрген. — Совсем не такой, как остальные в семье. Хороший и в здравом уме, а все остальные с ним не водятся. Ненавидят его. Он нас приютит и никому ничего не скажет.

— Школа вас к нему не отпустит.

— Конечно нет, — сказал Юрген. — Нам придётся сбежать отсюда и добраться до него самим. Он живёт в Аризоне, далеко от остальной семьи.

— Мы намерены, — сказал Менгисту, — раствориться в лесу и пройти на юг примерно семнадцать миль до маленького городка Смаквилл, где найдём способ позвонить дяде Юргена, а он затем приедет и отвезёт нас в Аризону.

— Есть город под названием Смаквилл?

— Кажется невероятным, но есть.

— Семнадцать миль по этим лесам — это всё равно что тысяча, — сказал Бенни.

— У нас есть компас и карта троп, — сказал Менгисту. — В это время года змеи проблемой не станут. Мы сознаём, что должны следить за медведями и пумами. Мы не исключаем и возможности встретить какого-нибудь развращённого, заросшего бородой типа, живущего в развалюхе среди леса, кормящегося дарами природы и одержимого противоестественной похотью: он может похищать девочек и мальчиков, держать их сексуальными рабами, а потом убить и съесть. Однако мы не глупы и полны решимости. У нас будут наши головы на плечах и надежда на Аризону. Мы по-прежнему убеждены, что доберёмся до Смаквилла и в итоге до Аризоны — если только оба не сломаем ноги при падении, не утонем во внезапном паводке или не наткнёмся на целый культ извращенцев в таком количестве, что они нас одолеют.

Юрген сказал:

— Ну так что, ты с нами?

— Безусловно.

Они как раз подошли к лимузину, который выглядел достаточно длинным, чтобы в нём поместилось восемь пассажиров. Двигатель работал на холостом ходу. Стёкла были так сильно затонированы, что за ними ничего нельзя было разглядеть.

Задняя дверь распахнулась, и мальчики вздрогнули; из машины вышла женщина в элегантном чёрно-белом пальто с меховым воротником.

Бенни сказал:

— Мама?

Она ведь должна была целый год путешествовать вокруг света вместе с Джубалом.

— Твой отчим умер, — объявила она. — Наследство оказалось меньше, чем я ожидала. Брайарбуш нам больше не по карману. Я отчислила тебя из школы, и мы должны уехать немедленно.

Хотя Бенни уже привык к жизненному пути, на котором внезапные шпильки и крутые развороты были обычным делом, к этому он готов не был.

— Но я не могу, — возразил он. — Здесь происходит кое-что важное. Очень важное. У меня здесь друзья.

Наоми улыбнулась Юргену и Менгисту, но улыбка эта была такой холодной и хрупкой, что Бенни бы не удивился, увидев, как её губы трескаются, словно расколотый лёд, и осыпаются с лица. Пальто её не было сшито из шкурок ста одного щенка далматина, но в ней появилось новое злодейское качество — темнее той равнодушной отстранённости, с какой она нередко относилась к сыну прежде. Впервые мать напомнила ему бабушку Козиму.

— Я уже собрала всё из твоей комнаты, Бенни. Омар уложил чемоданы в багажник. Сегодня вечером у меня встреча в Сан-Франциско. Мы должны выехать немедленно. Будь хорошим мальчиком и садись в машину.

— У меня здесь друзья, — жалобно сказал Бенни.

Прежде у него никогда не было друзей. Он вообще не понимал по-настоящему, что такое настоящая дружба, пока не встретил Юргена и Менгисту. И теперь, спустя меньше чем три месяца, его уводили от них. Он должен был связать свою судьбу с их судьбой, рискнуть быть съеденным медведями, пумами и какими-нибудь заросшими бородой вырожденцами, чтобы заслужить себе новый дом в Аризоне.

Омар, шофёр в чёрном костюме, уже вышел из-за руля и обошёл лимузин, словно был готов обращаться с Бенни как с багажом. Приземистый, мускулистый экземпляр с нависшими надбровьями, он выглядел так, будто ему полагались клыки.

Не тронутая мольбой сына, Наоми нетерпеливо постукивала одной ногой по булыжникам.

— Попрощайся с друзьями и садись в машину.

Как ужасно было быть молодым и зависимым. Как безнадёжно всё казалось, когда те, у кого ты находишься под опекой, почти ничего о тебе не знают и не желают узнавать больше.

Бенни не смог заставить себя попрощаться. Он увидел невыплаканные слёзы в глазах Юргена и Менгисту, и у него самого всё поплыло перед глазами — чудовищно унизительное обстоятельство. Мальчики их возраста не должны ни признавать в себе способность плакать, ни тем более проливать слёзы. Они смотрели друг на друга, лишившись дара речи от внезапности, чудовищности и несправедливости случившегося. Бенни охватил иррациональный страх: если он скажет «прощайте», то больше никогда их не увидит, что это слово станет проклятием, и они погибнут в лесу. Значит, если не прощаться, если не обмениваться никакими словами, ни единым, не обниматься и не пожимать друг другу руки, то, может быть, они все выживут; может быть, спустя годы, в каком-нибудь далёком месте, когда меньше всего будут ждать этого, они снова найдут друг друга и возродят свою дружбу.

Бенни сел в лимузин и отодвинулся по сиденью в сторону, а Наоми села рядом. Омар захлопнул дверцу, обошёл машину и снова устроился за рулём.

Они уехали.

Бенни не обернулся.

Когда подъездная дорога спускалась с высокого луга в лес и внизу уже показалась сторожка у ворот, молния вспыхнула-вспыхнула-вспыхнула так ярко, будто возвещала надвигающийся суд над всем сущим. Гром грянул сразу же, словно земное ядро раскололось от полюса до полюса. В ослепительных вспышках грозы деревья сбрасывали с себя слой за слоем тени, и казалось, их уносит внезапный яростный шквал. Обычные дождевые капли, гонимые ветром, барабанили по крыше и окнам лимузина так, будто это были твёрдые градины-пули.

Это был не тот день, когда двум мальчикам следовало вступать в семнадцатимильную битву с Природой и всем её арсеналом. Но и медлить в такой день они не смели. Бенни томился желанием быть рядом с ними.

Когда Спайк отъезжал от Палаццо дель Конильо, где Ф. Аптон Терон лежал мёртвый в гостиной, сражённый сердечным приступом, Бенни Кэтспо поражался тому, что память о длинном эпизоде из Брайарбуша успела пройти у него в голове во всех подробностях за те две-три минуты, которые он с товарищами потратил на то, чтобы вернуться к Ford Explorer и выехать с территории. Вздумай он написать книгу о приключениях своей юности, один только рассказ о его последнем дне в Брайарбуше занял бы неделю набора.

Поскольку он побывал в школе через пять лет после того дождливого утра, когда мать увезла его оттуда, он знал, что Юрген и Менгисту в тот день не явились к ужину. Когда Маршалл Чо, одна из рабочих пчёл миссис Бэйнберри-Смит, сообщил, что видел, как они уходили в лес, мальчиков объявили пропавшими. Несмотря на доблестные усилия шестидесяти двух подготовленных специалистов по поиску и спасению, никаких следов ребят не нашли. Та глушь, в которой они растворились, простиралась более чем на две тысячи двести квадратных миль, а немногочисленные маленькие городки лежали далеко друг от друга. Большая часть местности была суровой. Значительная часть этого огромного пространства находилась в такой глуши, что поисковики могли бы трудиться полгода, семь дней в неделю, и всё равно не обойти всех мест, где могли истлевать кости двух мальчиков. Подобные операции стоили дорого и не могли продолжаться вечно. Через десять дней поиски прекратили.

Бенни предпочитал верить, что его друзья выжили и тот добрый дядя увёз их в Аризону, каким-то образом добыв им новые личности. Ему нравилось верить, что в новой жизни они были счастливы. Было немало вещей, в которые Бенни любил верить, хотя они вряд ли были правдой, — и всё же он верил.

Как ни странно, когда они выезжали из Сан-Клементе к Тихоокеанскому прибрежному шоссе, одна надежда, которая лишь недавно начала зарождаться у Бенни, вдруг стала очевидной реальностью, и всё же поначалу ему было труднее в неё поверить, чем в чудесное спасение Юргена и Менгисту. Этот момент из разряда «верится с трудом» начался с необходимости переименовать крольчиху.

С заднего сиденья, где она сидела с фламандским великаном на коленях, Харпер сказала:

— Я не собираюсь и дальше звать её Арабеллой. Для такой милой крольчихи это дурацкое имя.

— Назови её Снежком, — предложил Бенни.

— Она не холодная. Она тёплая, уютная.

— А сладкая?

— Очень сладкая.

— Тогда назови её Сахарком.

— Не совсем то.

— Сладкий пирожок.

— Нет.

— Сахарная слива.

— Едва ли.

— Сладколапка.

— Хватит уже с этим сахаром.

— Пышка.

— У тебя это ужасно получается.

— Пушинка, Вислоушка, Мохнашка, Фраппе, Ватка…

— Имена нашим детям будешь выбирать не ты.

— …Хвостик, Медозайка, Бланш. Погоди. Что ты сказала?

— Сам знаешь, что.

Подал голос Спайк:

— Ты знаешь, что она сказала.

Смутившись, Бенни сказал:

— Ну, то есть, боже, мы ведь просто так мило познакомились, прямо как в кино, и ты мне нравишься, и мне вроде казалось, что я тебе тоже нравлюсь, но всё же мы не росли вместе и не встречались сто лет подряд. Я ведь, ну, предложения не делал. А ты уже планируешь семью?

— Не будь старомодным, — сказала Харпер. — Тебе не нужно делать предложение. Я только что сделала его сама.

— Это что, было предложение?

— Ну? — сказала она.

— Что — ну?

— Второй раз я не спрошу, — сказала она.

— Не тупи, Бенни, — сказал Спайк.

— Это ещё что значит? — спросил Бенни.

— Сам знаешь, что это значит.

— Как мы вообще можем об этом говорить, если я, может быть, до ночи не доживу? — сказал Бенни.

— Эй-эй-эй, — возразил Спайк. — Два раза за тысяча восемьсот лет — это ещё не закономерность. Мы уже это выяснили.

Харпер вздохнула.

— Я бы предпочла, чтобы ты был моим мёртвым женихом, а не просто мёртвым другом. Моим почти мужем. Тогда было бы за что держаться в горе. Но ты не умрёшь, потому что меня такой вариант не устраивает.

Хотя Бенни охватило тёплое, уютное чувство, он сказал:

— Господи боже, мы же познакомились только сегодня утром. Как мы можем знать, что подходим друг другу, если знакомы даже не целый день?

— Мы познакомились вчера в «У Папы Медведя», когда я подала тебе завтрак.

— А, точно. Мы знакомы уже целые полтора дня. Почему же мы до сих пор не в свадебном путешествии?

— Со мной сначала брак, мистер. Знаешь, я бы никогда не подумала, что сделаю предложение мужчине, который заказывает пиво к завтраку. Однако теперь, когда мы уже немного повалялись вместе в этой истории и я вижу, насколько у тебя безумная жизнь, я понимаю, почему тебе иногда так трудно со стрессом.

— Бенджамин, — сказал Спайк, — ты уже должен был понять, что весь смысл моего существования в том, чтобы делать твою жизнь как можно счастливее. Это моя миссия. Причина, по которой я вообще есть. Так что послушай меня сейчас: вы с Харпер созданы друг для друга. Я понял это в ту самую минуту, как впервые вас увидел, — когда ты вошёл в гостиную, а я только что расколотил тот омерзительный шведский стул.

— Я считаю до трёх, — сказала Харпер.

— Это огромное решение, самое большое решение в нашей жизни, — сказал Бенни.

— Раз.

Спайк одной рукой отпустил руль и ущипнул Бенни за щёку. Больно.

— То, что Джилл Свифт бросила тебя, выставила дураком и ранила твоё сердце, ещё не значит, что с Харпер будет так же. Харпер совсем не Джилл. Да и вообще, если вдруг выяснится, что вы, может, не совместимы, свадьбу всегда можно отменить.

— Ещё чего, — сказала Харпер. — Два.

— У меня голова кругом идёт, — сказал Бенни.

Спайк снова взялся за руль обеими руками.

— Раз уж ты заговорил о голове, это ещё один аргумент. С такими волосами, как у тебя, предложений от таких девушек, как Харпер, будет немного.

— Три, — сказала она, и Бенни сказал:

— Ладно!

— Ладно — что?

— Ладно. Я что, спятил? Нет, не спятил. Конечно, я на тебе женюсь. Я хочу на тебе жениться. Ты мне нравишься. Ты мне всегда нравилась. Кажется, я, возможно, тебя люблю. Нет, я почти уверен, что люблю. То есть почему бы и нет? Ты замечательная. Я только не понимаю, почему такая замечательная девушка хочет выйти за меня.

— С тобой весело.

— Весело? И это весь мой набор достоинств?

— Быть весёлым — это уже очень много, Сладкий пирожок. Ты ещё хороший, добрый, и в тебе прибавляется мудрости, а ещё ты в меру сексуален.

— В меру?

— Слишком — это всегда проблема. А у тебя в самый раз.

Спайк восторженно ухнул.

— Это просто прекрасно. Ты вошёл в гостиную, увидел разбитый шведский стул, а я как раз думал уничтожить ту уродскую люцитовую лампу с белым абажуром. Я посмотрел на вас двоих и сразу понял: вы будете вместе вечно.

Он глубоко вдохнул и выдохнул.

— А теперь насчёт крольчихи.

— Что насчёт неё? — спросила Харпер.

— Ну, она белая, как калла. Может, назвать её Лили.

— Лили. Мне нравится. Лили. Красиво. Спасибо, Спайк.

— De nada. Когда придёт время выбирать имена детям, как думаете, мне можно будет хоть немного поучаствовать? Я не обижусь, если скажете нет.

— Конечно. Почему нет? — сказал Бенни. — И детскую тоже оформишь. Всё равно тебе предстоит много сидеть с детьми.

— Я очень хороший нянь. Я сижу с детьми уже много столетий. Мои прежние дружки по судьбе всегда считали мои навыки няни весьма полезным дополнением к тому, что я не давал плохим людям их уничтожить.

— Только не смей, — сказал Бенни, — думать, будто сидеть с детьми — это то же самое, что вывести их из игры, как ты сделал с Толстяком Бобом.

— Боб, — сказала Харпер.

Судя по всему, это предложение задело Спайка.

— Я бы никогда не выводил детей из игры. Это было бы нарушением крэггл-мышления.

— Твой фокус с глазом, с выдёргиванием сердца из груди и всё такое — это может плохо сказаться на психическом развитии, — сказала Харпер.

— На маленьких детях — конечно, — согласился Спайк. — Но большинству, когда им уже девять или десять, такое только нравится.

— Обсудим, когда до этого дойдёт, — сказал Бенни. — А сейчас почему мы едем в Сан-Диего, вместо того чтобы сложить туда время?

Спайк смутился.

— Я так увлёкся именем для крольчихи, а потом разговор так плавно перетёк в романтику, что я забыл про Ллевеллин Урнфилд. Я падок до романтики. Это был прекрасный момент. Я никогда не забуду, как был частью этого прекрасного момента, — даже через тысячу лет, когда вас обоих… ну… уже не будет.

— Я очень тронут, — сказал Бенни.

И тут прибрежное шоссе сложилось прочь, а вокруг них развернулся пригород Сан-Диего. Они плавно остановились по адресу, который дал Ф. Аптон Терон.

— Это не может быть то место, — сказала Харпер.

Они стояли на улице, обсаженной калифорнийскими вечнозелёными дубами, в приятном районе среднего класса, перед домом, который словно перенесли с картины Томаса Кинкейда. Скромное, но изысканно уютное строение отличали шиферная крыша, каменные стены, аккуратные слуховые окна и французские окна со скошенными стёклами, искрившимися янтарным светом. Дом утопал в безупречно ухоженном саду с цветами и цветущими кустами; газон словно подравнивали вручную, садовыми ножницами, до идеального состояния. Сам дом и каждый уголок участка были подсвечены мягко и почти волшебно. По сравнению с соседними домами это место казалось перенесённым из страны эльфов и хоббитов.

— Она же миллиардерша, — сказал Бенни. — Так где охраняемые ворота, дворцовые хоромы, вид на океан?

— Может, тут подвал на шестьдесят тысяч квадратных футов, — сказала Харпер.

(Спайк хотел бы отметить, что его нисколько не удивила попытка мисс Урнфилд скрыть правду о своём колоссальном богатстве за скромной архитектурой. За века он встречал немало людей, настолько уверенных в собственной правоте и своём праве на власть, что они уже не знают правды о самих себе. Они убеждают себя в своей скромности, хотя у них её нет, и в своей мудрости, хотя и её у них нет. Они пылко верят в собственную добродетель, хотя сами злы; верят, будто ими движет благородное желание сделать мир лучше, хотя на самом деле они лишь требуют придать миру форму по своему вкусу — и к чёрту всех остальных. По словам нашего местного крэггла, такие люди пугают его всерьёз. Если вы состоите в книжном клубе, можете обсудить этот вопрос).

Когда Спайк, Харпер и Бенни выбрались из Explorer, дверь коттеджа распахнулась, но Ллевеллин Урнфилд в ней не появилась — если только она не была серо-тигровой уиппеткой. Собака протрусила к концу освещённой каменной дорожки, ведущей ко входу, на миг остановилась, посмотрела на них снизу вверх и повернула обратно к дому. Когда они не последовали за ней сразу, уиппетка замерла и оглянулась через плечо, словно хотела сказать: Вам что, ещё и письменное приглашение нужно?

Пока они шли за собакой к открытой двери, Бенни сказал:

— У меня плохое предчувствие.

Харпер взъерошила ему и без того растрёпанные волосы.

— У тебя плохое предчувствие насчёт всего на свете, милый.

— Не насчёт тебя. Пока нет. И, по-моему, никогда не будет. Надеюсь.

— Мой Ромео.

Омар грузно сидел за рулём сверхдлинного лимузина и, возможно, уже отращивал заново заострённые клыки, которые ему хирургически удалили с лица. Бенни и его мать сидели рядом в пассажирском салоне, таком просторном, что там поместились бы они вдвоём и все члены их семьи, убитые за эти годы. Тонированные стёкла, почти непрозрачные снаружи, изнутри были достаточно ясными. Внешний мир словно разваливался на части: деревья хлестало, обломки носились по воздуху, дождь дробил день ослепительными полотнищами, а чёрные брюха туч вспарывали шпильки молний.

— Джубал умер в Каире. Джубал, твой отчим, — уточнила Наоми, словно Бенни был известен провалами кратковременной памяти.

— Что случилось? — спросил Бенни.

— Его зарезали в переулке в дурной части города.

— Кто его зарезал?

— Мы этого никогда не узнаем. Это такая страна, где иностранцам справедливости не добиться, да и своим — не всегда.

— А что он делал в дурной части города?

— Мне жаль тебе это говорить, но твой отчим оказался совсем не тем человеком, каким я его считала. У меня за спиной он предавался извращённым практикам.

— Каким практикам?

— Всем извращённым практикам, какие только можно вообразить. Я не стану развращать твой юный ум, описывая их или даже называя. Когда его зверски убили, он как раз направлялся на ассигнишн.

— На асс-игнишн?

— Это значит «тайное свидание с эротической целью».

— А по-моему, так называется то, что некоторые ребята делают, когда собираются в тёмной спальне и поджигают свои пуки.

Прижав руку к груди, словно пытаясь успокоить потрясённое сердце, Наоми сказала:

— В какую же больную школу тебя отправил Джубал? В Брайарбуше мальчиков тоже воспитывают такие же извращенцы, как он?

— Не совсем, — сказал Бенни. — Я ни разу не видел, чтобы устраивали вечеринку с поджиганием пуков, но слышал о таком. В Брайарбуше занимаются вещами и постраннее. А вообще, по-моему, правильное слово — ассигнейшн.

Лицо Наоми стало ещё кислее.

— Всего три месяца в этой зазнайской школе-пансионе, и ты уже думаешь, будто знаешь больше собственной матери. Я не потерплю, чтобы мой родной ребёнок разговаривал со мной свысока.

— Прости. Я просто подумал…

— Лучше тебе не думать. Когда мальчик слишком много думает, это может плохо кончиться.

После недолгого обоюдного молчания Бенни спросил:

— А когда похороны?

— Никаких похорон не было. Кто устраивает похороны вонючей свинье? Его кремировали в Каире. Меня так возмутило, так отвратило то, что я узнала о его больных желаниях, на которые он тратил целые состояния, что я высыпала его прах в сточную канаву, а пустую погребальную урну отдала мальчишке-нищему — пусть употребит её как сможет, себе на пользу.

— И теперь мы без денег?

— Дела плохи. — Из своей сумочки Gucci Наоми достала маленькую круглую керамическую коробочку для таблеток и крошечную серебряную ложечку. Она отвинтила крышку, зачерпнула ложечкой белый порошок, втянула его левой ноздрёй, потом повторила то же правой. — По рецепту, от аритмии. Я так перенервничала, ты себе не представляешь. — Она убрала всё обратно в сумочку. — Этот мерзавец жил на широкую ногу, как будто деньгам не будет конца, а ещё щедрее тратился на удовлетворение своих гнусных, безумных, невыразимых желаний. В конце концов он пустил по ветру наследство в четыреста миллионов долларов. Когда продадут дом в Беверли-Хиллз, а также резиденции в Рио и на Лазурном Берегу, когда всё имущество будет оформлено, у меня останется всего каких-нибудь шестьдесят или семьдесят миллионов.

Бенни быстро прикинул в уме.

— Брайарбуш стоит двести тысяч в год.

— Плюс твои карманные деньги, форма, книги. Непомерно. Возмутительно. Я договорилась о другом — по шестьдесят тысяч в год, до твоего восемнадцатилетия.

Встревожившись, Бенни сказал:

— Только не бабушка Козима.

— Нет-нет-нет. Эта старая сука захотела бы вдвое больше. Да и вообще я полностью отрезала её от себя. Я больше не разговариваю с матерью и намерена никогда в жизни её не видеть. Она бы допытывалась, допытывалась и допытывалась, пока в конце концов не докопалась бы до сути, а тогда ей уже было бы не угодить, жадной старой ведьме.

— Докопалась бы до чего?

— Неважно. Ты не поймёшь, Бенни. Ты слишком мал, чтобы понять. Да и вообще, тут не до чего докапываться.

С каждой милей буря усиливалась, пока не стало казаться, что это уже не метеорологическое явление, не просто непогода, а планетарная катастрофа: будто деревья хлещет не ветер, а сама земля под ними яростно содрогается; будто дождь — вовсе не дождь, а океаны, вырванные из глубин и швыряемые на сушу из-за сбоя и внезапной перемены во вращении Земли. Это было не то время, когда можно оставаться одному, — или с матерью, рядом с которой всё равно чувствуешь себя одиноким.

— У меня были друзья, — сказал Бенни.

— Что ты хочешь сказать?

— В Брайарбуше у меня было двое друзей. До этого у меня друзей никогда не было.

— Конечно, были у тебя друзья и раньше.

— Нет. Никогда раньше.

— Ну, если у тебя и не было друзей, то лишь потому, что ты всегда держался особняком.

Он был с этим не согласен.

— Просто раньше у меня не было шанса.

Он чувствовал на себе её пристальный, жёсткий, изучающий взгляд, но сам смотрел только на сжатые кулаки у себя на коленях. Кажется, он начинал кое-что понимать — насчёт Каира, — и не хотел видеть в её глазах ничего, что подтвердило бы его догадку.

Она сказала:

— Иногда ты такой странный мальчик, Бенни. Я не всегда тебя понимаю, но я стараюсь. Ты хоть понимаешь, как сильно я стараюсь тебя понять?

Он не посмел ответить на этот вопрос.

— Куда ты меня везёшь?

— Из Сан-Франциско ты полетишь на юг, в Лос-Анджелес. Ты будешь жить у женщины огромной учёности, Фернзеен Либхабер, и она займётся твоим домашним обучением.

— Что это вообще за имя такое?

— Можешь звать её доктор Либхабер или миссис Либхабер. Не называй её Ферн, если только она сама тебе этого не позволит.

— А ты куда? Где будешь жить?

— У меня была тяжёлая жизнь, милый. Сначала под пятой Козимы, потом я встретила и вышла за Большого Эла. Ты ведь помнишь своего отца, Большого Эла?

— Всего шесть лет прошло с тех пор, как я видел, как ему выстрелили в спину.

— Шесть лет, — задумчиво повторила она. — Кажется, будто прошла целая жизнь, пока не назовёшь точную дату. В любом случае Большой Эл был грубым тираном. Козима, Большой Эл, а потом Джубал-извращенец. У меня была тяжёлая жизнь.

Бенни всё так же смотрел на свои руки. Он и сам не заметил, когда разжал кулаки, но ладони уже лежали у него на бёдрах, раскрытые вверх. Было в его руках что-то печальное. Они казались руками, которые забыли, как хватать и удерживать, — руками, которые перестали даже пытаться что-либо делать.

— У меня была тяжёлая жизнь, — повторила Наоми. — Но я нашла место, где счастлива. Счастлива наконец-то. Я купила дом на озере Комо, в Италии. Комнаты там полны света, а вид просто чудесный. А еда, Бенни! Прекрасные рестораны в нескольких минутах ходьбы — по одному на каждый день недели, — и вина под стать этой еде.

— Когда я тебя увижу?

— О, часто, часто. Всякий раз, когда я буду в Штатах, мы станем веселиться вместе. Будем делать что-нибудь захватывающее.

Бенни не хотел ехать в Италию. Ему больше не хотелось быть с матерью, хотя когда-то он этого страстно желал. И всё же он должен был спросить:

— А почему я не могу поехать в дом на озере Комо?

— Ох, милый, в Италии всё совсем по-другому. Ты не знаешь языка. Обычаи. Люди. Ты там пропадёшь. И друзей ты там никогда не заведёшь. Тебе нужно закончить домашнее обучение здесь, в Америке, — а потом перед тобой будет открыт весь мир.

— Наверное, это логично, — солгал он.

— Это совершенно логично. Тебе понравится доктор Либхабер, и, когда она с тобой закончит, ты станешь культурным молодым человеком. Так что… до Сан-Франциско ещё как минимум четыре часа, даже с той скоростью, с какой ведёт Омар. Расскажи мне про Брайарбуш. Я хочу услышать всё.

— Ты бы мне не поверила, если бы я рассказал, — сказал Бенни.

— Конечно, поверила бы. С чего бы мне тебе не верить? Ты всегда был правдивым мальчиком.

— Ну, — сказал он, — где-то в азиатских джунглях миссис Бэйнберри-Смит укусило умирающее внеземное существо, и вместе с укусом оно впрыснуло ей все знания своей расы. А потом, уже в Брайарбуше, она начала проводить межвидовые эксперименты, и Прескотт Гэлсбери…

— Подожди-подожди. Кто такая миссис Бэйнберри-Смит?

— Она была женой Лайонела Бэйнберри-Смита, но…

— А этот Лайонел кто?

— Хедмастер. Но он вроде как сорвался…

— Хедмастер? Это ещё что такое?

После паузы Бенни сказал:

— Так у них называют человека, который руководит школой вроде Брайарбуша.

— А почему бы не назвать его директором?

— Я думал, ты с ним встречалась.

— Всем занимался Джубал. Я не разбираюсь в школах-пансионах, как их искать, как выбирать подходящую, как всем этим заниматься. Так что там с экспериментами миссис Бэйнберри-Смит?

Руки Бенни лежали на бёдрах, ладонями вверх, а пальцы подогнулись, как лапки какого-то бледного мёртвого насекомого.

— Видишь ли, это просто фильм, который я видел. Я хотел попробовать рассказать его так, будто всё это и правда случилось в Брайарбуше.

— Зачем тебе это?

— Ну, наверное, чтобы тебя развлечь. Брайарбуш был скучным местом. Я просто хотел, чтобы тебе было интереснее.

После паузы Наоми сказала:

— В лимузине великолепная аудиосистема, и есть спутниковое радио Sirius. Почему бы нам не послушать музыку?

— Это хорошо.

— Какую музыку ты любишь?

— Какую любишь ты.

— Я выберу что-нибудь весёлое.

— Ладно.

— Там, во льду, есть бутылки воды, кокосовая вода и холодный несладкий чай. Бери, что хочешь.

— Возьму.

— И закуски тоже есть. Полезные чипсы, какие-то французские крекеры, семечки, вяленая закуска без мяса — из чего-то там сделанная.

— Звучит неплохо, — сказал он.

Сан-Франциско казался таким же далёким, как Каир.

Из-за тёплого оттенка освещённая фонарями дорожка из плитняка напомнила Бенни дорогу из жёлтого кирпича из фильма, только вот пританцовывать по ней ему совсем не хотелось. Он шёл следом за Харпер, Спайком и уиппетом, который скользил на длинных ногах, высоко держа голову и не виляя хвостом. Собака провела их в дом с многочисленными книжными шкафами, до отказа набитыми книгами.

Во всём остальном внутренность дома ничем не походила на его наружность. На стенах висели жуткие до чёртиков полотна экспрессионистов и абстрактных экспрессионистов стоимостью в десятки миллионов долларов. Когда они проходили мимо картин, Спайк сказал:

— Фрэнсис Бэкон. Так и не научился рисовать. Пользовался размазнями, завихрениями, рваными росчерками и тревожащими формами, чтобы пугать зрителя. Эдвард Мунк. Почти всю жизнь прожил на грани безумия, побывал в лечебнице, был тяжёлым алкоголиком. А, Джексон Поллок. Художественного образования почти не получил. Швырял краску на холст, капал ею, наносил палочками и даже кулинарными спринцовками для индейки. Тоже тяжёлый алкоголик. Погиб в автокатастрофе. Всех троих обожают за бессвязность, воплощённую в их работах, и работы их весьма коллекционны.

Собака провела их в кухню, такую же строгую, как у Бенни, только не целиком белую, а чёрно-белую. По дальнюю сторону центрального острова между двумя просторными вращающимися стульями со спинками и подлокотниками стояла женщина.

Перед одним из стульев лежала раскрытая книга. Рядом стояли бокал красного вина, лежали вилка, салфетка и белая тарелка, в которой было что-то похожее на стейк тартар, украшенный каперсами и рубленым луком.

Женщина подняла уиппета и посадила его на один из стульев. Собака деликатно лизнула ей руку, а потом свернулась, словно собиралась заснуть.

— Ллевеллин Урнфилд, — сказал Спайк.

— А кто же ещё? — спросила она. — Я та, кто я есть.

Она села на второй стул с властным выражением судьи, а они остались стоять по другую сторону острова лицом к ней, словно адвокаты, вызванные к судейскому столу, чтобы получить выговор за выходки в зале суда.

Ей было за пятьдесят, и она была почти так же тонка, как номер Vogue; светлые волосы до плеч были уложены без чёлки и такими прямыми, будто она спала, подвесившись за них к потолочному крюку. В молодости она, должно быть, была суровой красавицей с налётом мистики. Теперь, с безупречной кожей и точёными чертами лица, она всё ещё была хороша собой, хотя и холодной, жёсткой красотой.

— Аптон сообщил мне, что произошло с Оливером Ламбертом на его последнем дурно задуманном празднестве излишеств. Аптон ожидал, что вы, мистер Кэтспо, явитесь к нему в обществе этой пёстрой маленькой инфантильности. С тех пор я о нём ничего не слышала, но, судя по всему, вы всё же навестили его и каким-то образом получили от него моё имя.

— Он умер, — сказал Спайк.

— Я к вам не обращалась, — сказала Урнфилд. — У вас достанет вежливости подождать, пока я это сделаю.

— Мы не убивали мистера Терона, — сказал Бенни. — Технически. Он умер от сердечного приступа. А его крольчиху мы забрали себе. Она в машине.

— Прошу вас, слушайте меня внимательно, мистер Кэтспо. Если Аптон и впрямь мёртв, это доставляет определённое неудобство нашему движению. Однако я ни в малейшей степени не испытываю душевного волнения из-за смерти девяностолетнего мужчины, который, разделяя мои взгляды на переустройство общества, во всём прочем был отвратителен и внешне, и по своим привычкам. Мне также безразлично, как именно он умер — от сердечного приступа или от удара топором по голове. Что же до его крольчихи, её дальнейшей судьбы и её нынешнего местонахождения, то, по моему опыту, в искусстве утомительного разговора вам нет равных. Если вы намерены и дальше вбрасывать бесконечные несущественные подробности, растягивая эту встречу сверх всякого разумного предела, я буду крайне недовольна. Вы меня понимаете?

— Да, мэм.

— Надеюсь, вы простите меня, мистер Кэтспо, если я не слишком верю в вашу способность понимать вообще что бы то ни было. Итак, как вам кажется, что именно из сказанного мною вы поняли?

— Вы тут главная на этой встрече… на этой стычке, сходке, как её ни назови… и нам нельзя говорить, пока к нам не обратятся.

— И?

— И… э-э…

Внешне она ничуть не походила на бабушку Козиму, но Бенни бы не удивился, если бы выяснилось, что при рождении их сшили вместе, а вскоре после этого хирургически разделили.

— Ну, думаю, отвечать нам полагается по существу и кратко.

Её приподнятые брови выразили то же, что в письменном ответе выразили бы два восклицательных знака.

— То, что находится у вас между ушами, по природе своей газообразно, но хотя бы обеспечивает минимальную функциональность.

— Я знаю, что значит «инфантильность», — сказала Харпер. — Это существительное от слова тощий. Вы только что назвали меня ребячливой, незрелой и пустой.

Ллевеллин Урнфилд улыбнулась так, что этой улыбкой можно было бы перерезать сонную артерию.

— Я понимаю, что в государственной школе учатся немногому, особенно когда учебный день прерывается тренировками чирлидеров и грёзами о совокуплении с футбольной командой. Поэтому я могу лишь приветствовать то, что после своего прискорбного недообразования вы всё же взялись улучшать словарный запас. Однако советую вам помнить: за моей спиной лучшая школа для юных леди, затем дипломы двух превосходных университетов, а моя семья из поколения в поколение владеет огромным состоянием, так что я могу либо разгромить вас в поединке умов, либо приказать вас убить — и остаться безнаказанной. Настоятельно рекомендую вам прислушаться к моему совету, данному мистеру Кэтспо.

Бенни почти ожидал, что Харпер сейчас перемахнёт через кухонный остров и сшибёт Ллевеллин Урнфилд с барного стула. Разумеется, ничего подобного она не сделала, и даже своим газообразным мозгом Бенни мог понять почему Харпер сдержалась. Урнфилд держалась с такой уверенностью в своей власти над людьми, что кто угодно мог заключить: это основано не просто на самоуверенном чувстве превосходства, а на каком-то смертоносном могуществе, позволяющем ей в мгновение ока обратить нападающего в пепел. К тому же, по крайней мере пока, ядовитость Урнфилд была по-своему даже занимательной.

— Мистер Кэтспо, — сказала она, — мы, те, кто взял на себя задачу разрабатывать алгоритмы для выявления опасных индивидов вроде вас, вовсе не глупцы. Напротив, мы — лучшие и ярчайшие. И всё же нас часто поражает, насколько вы, люди вашего сорта, неэффективны после того, как мы уничтожаем ваши карьеры, как немногие из вас вообще способны осознать, что некая могущественная организация целенаправленно вас губит. Возможно, дело в том, что мы выбираем цели рано, ещё в детстве, прежде чем они успевают набраться мудрости, когда они по-доброму относятся ко всем и ещё не понимают, что некоторые из нас не разделяют этого духа «живи и давай жить другим». Более того, мы неустанно трудимся, чтобы выявлять таких всё раньше и раньше, дабы устранять угрозу, которую они представляют для совершенного общества, ещё до того, как они сами начнут понимать, во что верят, до того, как у них появится способность влиять на других, пока они ещё остаются такими же жалкими наивными дураками, как вы.

— Ничего себе, — сказал Бенни. — Вам не кажется, что это слегка жестковато?

— Я мыслю, мистер Кэтспо, — сказала она, — и весьма глубоко размышляю о множестве вещей, о которых вы за всю жизнь ни разу не задумались. Со временем мы надеемся научиться выявлять свои цели ещё в начальной школе и калечить их психологически в столь раннем возрасте, чтобы впоследствии они уже ничего не смогли достичь из того, на что были когда-то способны. Мы уже давно понимаем, что некая загадочная организация помогает некоторым из наших целей, сводит на нет плоды нашей тонкой работы, продвигает такие создания, как вы, к успешной жизни именно по тому пути, который мы считаем неприемлемым. Но ещё никогда никто из них не вычислял нас так быстро, и никто не осмеливался явиться за нами и противодействовать нам так, как вы этим вечером.

— Я горжусь тем, что беззаветно предан своим дружкам по судьбе, — сказал Спайк.

— Замолчите, — сказала Ллевеллин Урнфилд. — Мистер Кэтспо, вы сейчас же расскажете мне, как вам это удалось, и ничего не утаите, если вам дорога жизнь этой бойкой пушинки в розовой кепке.

— Эй, вы не можете… — сказал Бенни.

— Я не давала вам разрешения говорить, мистер Кэтспо.

Она посмотрела на Спайка, который уже открыл рот.

— И от вас я тоже пока не просила ни слова. Если вы полагаете, что я испугалась лишь потому, что вы похожи на йети после бритья с головы до пят, то вы совершенно не понимаете, кто я такая и какой страшной властью обладаю. Эта пигалица с хвостиком — уже покойница на ногах, если именно этого вы добиваетесь. А теперь мы прервём нашу беседу.

Она взяла вилку, съела немного стейка тартара, съела ещё, отложила вилку, отпила вина, а потом со вкусом отпила ещё раз.

Уиппет уже уснула, словно настолько привыкла к тирадам своей хозяйки, что они её больше не развлекали. Собака похрапывала.

Промокнув губы салфеткой, Урнфилд сказала:

— Итак, мистер Кэтспо, теперь вы расскажете мне, каким образом добрались от Хэнди Дюрока, этого безнадёжного честолюбца, до Аптона, а затем и до меня.

Вспомнив наставление дяди Талмиджа Клеркенуэлла никогда никому не открывать правду о Спайке, Бенни сказал:

— Не могу. На этот счёт я связан воспрещением.

— «Воспрещением», — сказала Харпер, — то есть ему запрещено говорить об этом.

— Священным запретом, — сказал Бенни.

— «Священным»? Вы в своём уме — приводить мне подобную отговорку?

— Прежде чем нашу подругу, эту бойкую пушинку, мгновенно испепелят, позвольте мне объяснить, кто я такой, что я такое и как мы сюда попали, — сказал Спайк. — В отличие от Бенджамина, я не связан подобным запретом.

Пять лет, до самого своего восемнадцатилетия, Бенни прожил в пригороде Лос-Анджелеса у доктора Фернзеен Либхабер, пока его мать обретала своё блаженство на легендарных берегах озера Комо, в Италии. За все эти пять лет Наоми ни разу не вернулась в Соединённые Штаты, но на каждый день рождения присылала Бенни чек на пятьсот долларов, а на Рождество — на тысячу, неизменно вкладывая в конверт новую открытку с каким-нибудь живописным видом из того далёкого уголка мира. На каждой открытке она писала несколько ласковых слов. Под конец второго года за границей она написала: Витторио — это всё то, чем не были Большой Эл и Джубал. Я самая счастливая женщина на свете! С Рождеством и счастливым Новым годом тебя и доброго доктора. Кто такой Витторио, Наоми не объяснила, но к тому времени Бенни уже исполнилось пятнадцать, и он сам всё понял.

Фернзеен Либхабер была детским психологом на пенсии, а не врачом, но специалистом она была хорошим. Достаточно хорошим. Бенни она не мучила ни физически, ни душевно. Она была приветлива, но не компанейска. В первый же день в её доме она сказала:

— Мальчик, лично против тебя я ничего не имею. Но не хочу проводить в разговорах с тобой больше пятнадцати минут в день. Кормить я тебя буду превосходно, однако есть вместе мы не станем. Пойми, я тридцать пять изнурительных лет проработала с детьми в лучшей и самой дорогой частной школе округа Лос-Анджелес: выслушивала их хныканье, успокаивала бесчисленные страхи, которые их родители сознательно им внушали, и страхи, которыми нагружали их нечаянно, лечила их неврозы, ходила как по яичной скорлупе вокруг тех, кто к тому времени уже успел вырасти в законченных психопатов. Я искренне желаю тебе и всем молодым людям всего самого лучшего, но я вымотана, выжжена дотла. Да, я считаю, что ты иной и ещё не испорченный, но, несмотря на это, дети мне осточертели до смерти. Читай задания, которые я тебе даю, старательно их выполняй, не влезай в неприятности и не путайся у меня под ногами — и мы будем счастливы вместе, или, по крайней мере, настолько счастливы, насколько вообще возможно в этом безумном мире, населённом легионами тех, кто совершенно утратил понимание, зачем они здесь, куда идут и что всё это значит. Мы поняли друг друга?

— Да.

— В этом доме, — продолжала она, — несколько тысяч книг. В основном это романы. Я настолько разочаровалась в психологии и вообще во всех общественных науках, что выбросила все книги такого рода. Когда-то мне нравилось читать историю, но большая часть того, что теперь издают, настолько неисторична, что, прочти я ещё немного подобного, у меня лопнет одна из главных артерий, и без того с каждым годом всё менее эластичная. Я наняла компанию по уничтожению документов; они приехали с промышленным измельчителем на грузовике, а я стояла и смотрела, как все эти тома превращаются в конфетти. Я пришла к выводу, что истину можно найти только в хорошей художественной прозе, и много лет получала огромное удовольствие от хорошо написанных романов. Но настал момент, когда истин, которые несут эти книги, с меня стало более чем достаточно, и с тех пор я не читаю ничего, кроме книжек с анекдотами, которые обычно держат возле унитаза на тот случай, когда пищеварительная система работает не самым лучшим образом. Все романы я сохранила по сентиментальным причинам. Можешь читать любые, какие пожелаешь, но никогда не пытайся обсуждать их со мной. Это ясно?

— Да.

— Я уже сказала тебе больше, чем, вероятно, скажу за ближайшие две недели. Если тебе понадобится или захочется чего-то, что не относится к срочным делам, изложи свою просьбу письменно, а не приходи ко мне с ней, и прикрепи её к дверце холодильника магнитом в виде заморыша из романа Диккенса. Тебя устраивают условия в том виде, в каком я их изложила?

— Да.

— Есть вопросы?

— Нет.

— Ты мне уже нравишься, мальчик. А теперь иди и будь счастлив, как я.

У доктора Фернзеен Либхабер было два увлечения, которым она предавалась со всей полнотой, и от этого становилась настолько счастлива, что временами даже начинала петь — что-нибудь бодрое вроде «What a Wonderful World», «Somewhere Over the Rainbow» или «Crocodile Rock». Первой её страстью была еда. В молодости и даже под конец своей карьеры она была высокой и худой, немного вытянутой лицом и долговязой, но всё же привлекательной. Теперь же она стала такой круглолицей, румяной и дородной, будто была миссис Санта-Клаус: по-матерински уютной и забавной на вид именно потому, что сама была довольна жизнью. Двигалась она так легко, словно всё время пританцовывала. Вторым её увлечением было телевидение. В каждой комнате стоял телевизор с экраном настолько большим, насколько это вообще позволяло пространство. Дни напролёт она смотрела телеигры, старые кинокомедии, популярные комедийные сериалы прошлых десятилетий и конкурсы талантов. Она говорила, что, если набить голову произведениями смеха и беззаботного веселья, возможно, удастся вытеснить из неё всё то, что ей хотелось бы никогда туда не впускать.

За эти пять лет Бенни прочёл все многочисленные романы, собранные доктором Либхабер. По книгам, которые ей нравились, он узнал о ней больше, чем из общения с ней самой. Скорее учившийся сам, чем проходивший домашнее обучение, он жил у неё в доме так, словно они были двумя отшельниками в одной обители. За все эти пять лет он не завёл ни одного друга, кроме тех знакомцев, которых обрёл на страницах любимых историй. Если вспомнить, какой была его прежняя жизнь под крышами Большого Эла, Козимы Спрингбок и Джубала Кэтспо — где его обучал Мордред Меррик, — этот период подарил ему покой, какого он прежде не знал: рядом не было социопатов и тех мрачных драм, которые они так искусно сочиняют. В этом одиночестве было что-то целебное; те годы стали для него временем исцеления.

Разумеется, всё это оборвалось внезапно.

Когда пятилетний контракт доктора Либхабер с Наоми истёк, добрый доктор сказала:

— В пятницу к полудню, в день твоего восемнадцатилетия, в моём доме тебя уже быть не должно. Ты был образцовым жильцом: чистоплотным, тихим, ни в малейшей мере не обременительным. Я желаю тебе всего хорошего, но почувствую облегчение, когда избавлюсь от тебя. Все пять лет в тебе было нечто, что меня тревожило. На втором году твоего пребывания здесь я поняла, что именно. Доброта. Сплошная, ничем не разбавленная доброта. Ты слишком хороший, чтобы быть настоящим. Всю жизнь я прожила среди притворщиков, позёров, самозванцев и обманщиков. Я знаю, чего ждать от подобных людей. И вот что невероятно: где-то к середине четвёртого года я осознала, что твоя доброта — подлинная. Ни в малейшей степени не притворная. И это выбило меня из равновесия ещё сильнее, чем мысль, что ты можешь оказаться чудовищем, маскирующимся под ангела. Я видела, что жизнь делает с теми, кто в общем-то добр, но всё же намного менее добр, чем ты. Они страдают. А я страдать не желаю. Опасаясь, что твоя доброта может оказать на меня разрушительное влияние — что, так сказать, немного ко мне пристанет, — я стала ещё усерднее избегать тебя и в уединении упражнялась в злых мыслях о тебе и о мире вообще.

Озадаченный, Бенни сказал:

— Но ты и есть добрая. Ты всегда была очень добра ко мне.

Выражение отвращения на лице доктора Либхабер больше подошло бы к случаю, если бы Бенни швырнул в неё пригоршню фекалий.

— Не взваливай на меня это бремя, молодой человек. Я эгоистичная старая сука, и мне нравится, кто я есть. И не вздумай пытаться меня переделать. С этого момента и до пятницы в полдень мы больше не увидимся и не обменяемся ни единым словом.

Так и вышло.

В четверг утром в дверь позвонил адвокат по имени Эммет Спойлз. Худой и безволосый, он был похож на геккона в костюме. Его сопровождала томная нотариус по имени Имоджин Мотт. Бенни провёл их в гостиную. Мистер Спойлз представлял Наоми Кэтспо. Он привёз банковский чек на 206 455 долларов. Эта сумма предназначалась Бенни в качестве подарка, чтобы помочь ему начать взрослую жизнь.

— Чтобы получить его, — сказал Спойлз, — вы должны подписать соглашение о неразглашении, отказ от претензий и другие документы, которых требует ваша мать.

— Хорошо, — сказал Бенни.

— Сначала вы должны прочесть их — здесь, при мне и при мисс Мотт, которая засвидетельствует вашу подпись. Вы тем самым подтверждаете, что это акт чистой щедрости и что вы не имеете законных прав на состояние вашей матери ни при её жизни, ни после её смерти.

— Конечно, — сказал Бенни.

С суровым выражением лица скандинавского подростка-активиста, предрекающего по телевизору гибель планеты, Спойлз сказал:

— Вы также должны согласиться никогда не отзываться о вашей матери публично в отрицательном ключе и никогда не писать о ней ничего отрицательного для публикации.

— А зачем мне это? — спросил Бенни.

Лицо адвоката пошло складками и приняло выражение сразу множества подозрений.

— Кроме того, вы обязуетесь никогда не разыскивать её и не предпринимать никаких попыток связаться с ней. Если вы это сделаете, то будете обязаны вернуть этот подарок полностью, с процентами по той ставке, которая будет действовать к тому моменту, пока вы пользовались этими деньгами.

— Ладно.

После паузы Спойлз сказал:

— Мистер Кэтспо, важно, чтобы я мог под присягой подтвердить, если до этого дойдёт, что вы подписали эти документы, полностью осознавая: состояние вашей матери теперь превышает девяносто пять миллионов долларов.

— О, это хорошо, — сказал Бенни. — Значит, она очень удачно вложила те семьдесят миллионов, что получила из наследства Джубала. Я всегда знал, что она умнее, чем о ней думают.

Спойлз и Мотт обменялись недоумённым взглядом, а потом адвокат сказал:

— И вы понимаете, что всё, что вы когда-либо получите из этого состояния, — это двести шесть тысяч четыреста пятьдесят пять долларов. Вам это кажется достаточным?

— Ого, да. Это гораздо больше, чем я ожидал. Я вообще ничего не ожидал. Меня только одно беспокоит.

— Ага, — сказал Спойлз.

А Мотт добавила:

— Ну вот, начинается.

— У мамы со здоровьем всё в порядке? Она хорошо себя чувствует? — спросил Бенни.

— Хорошо? Да. Она совершенно здорова.

Глаза адвоката сузились, будто Бенни вдруг начал испускать опасно яркий свет.

— С чего вы спрашиваете? На что вы намекаете?

— Просто вы сказали, что у меня нет никаких прав ни пока она жива, ни после её смерти. Я подумал — вдруг она больна.

— Нет-нет. Это была всего лишь формулировка условий. Она не больна. У неё прекрасное здоровье.

Бенни с облегчением вздохнул.

— Это замечательно. А то я уже встревожился из-за того, как вы это сформулировали.

Потом Бенни сварил для Спойлза и Мотт кофе, подал его с тарелкой французского сливочного печенья St. Michel с морской солью и, пока его гости попивали кофе и похрустывали печеньем, прочёл документы.

Он подписал все бумаги. Оставил отпечаток большого пальца в регистрационной книге Имоджин Мотт. Принял банковский чек.

После ухода адвоката и нотариуса Бенни потратил час на то, чтобы написать доктору Либхабер прощальную записку с благодарностью. Он оставил её на кухонном столе вместе с пятьюстами долларами из неистраченных подаренных ему денег на дни рождения и Рождество, чтобы она смогла купить себе что-нибудь особенное из того, что любит есть.

На день раньше срока он покинул дом доктора Либхабер со своим багажом. Он нашёл мотель и снял комнату на неделю. Выбрал банк и открыл счёт, положив на него банковский чек.

После пяти лет отшельничества мир показался ему куда больше, чем он помнил, и полным безграничных возможностей. Из бесчисленного множества вещей, которые он мог бы сделать, прежде всего он решил вернуться в Академию Брайарбуш.

Когда Ллевеллин Урнфилд доела почти весь стейк тартар, вместе со всем рубленым луком и каперсами, она оставила часть мяса уиппетке, которую, как выяснилось, звали Вирджиния Вулф. Бенни подумал, что Сильвия Плат тоже была бы не менее литературным именем и при этом не таким жеманным, но, поскольку уиппетка была не его, своё мнение он оставил при себе. Вирджиния Вулф с достойной восхищения деликатностью взяла мясо из пальцев Урнфилд. Приняв второй кусочек, собака сдержанно облизнулась, опустила голову на лапы и снова уснула.

Промокнув рот салфеткой и отпив ещё красного вина, Урнфилд оглядела троих своих посетителей, стоявших по другую сторону кухонного острова. Презрение в ней было такой едкости, что у Бенни дёрнулись ноздри.

— Мистер Кэтспо, — сказала она, — вы понятия не имеете, насколько я ненавижу вас и вам подобных.

— Вообще-то довольно неплохо представляю, — сказал Бенни.

— Нет, вы не представляете. Вы только думаете, что представляете. Вы просто не способны постичь ни тяжесть, ни сложность моего презрения к вам. Вам известно, в чём разница между вами и мной, мистер Кэтспо?

— Наверное, я и тут ошибусь, но всё-таки попробую. Люди всё время говорят мне, что я хороший.

— Уже лучше, но и это не исчерпывает всей глубины нашей разницы. И что вам когда-либо дала эта ваша хорошесть?

— Не знаю. Наверное, не так уж много.

— Тогда почему вы продолжаете идти по этому прискорбному пути?

Бенни пожал плечами.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Какая, должно быть, у вас жалкая жизнь. Есть и ещё одна, более важная разница между нами: вы работаете ради денег, а мои деньги работают на меня.

— Вы унаследовали миллиарды.

— Богатство передаётся генетически, мистер Кэтспо. Если бы оно не досталось мне из наследства моих родителей, я бы очень быстро заработала его сама в каком-нибудь высокотехнологичном деле. То, что я получила его по наследству, позволило мне посвятить себя улучшению мира. Не нуждаясь в труде ради удовлетворения своих повседневных нужд, я трачу время на размышления о вопросах, которые веками ставили человечество в тупик, — и нахожу решения. Мой IQ — сто восемьдесят. Я не стану ставить вас в неловкое положение, спрашивая, каков ваш.

— Спасибо.

— «Повседневных» в данном случае, — сказала Харпер, — значит просто повседневных. Только и всего. Ваших ежедневных нужд.

— Вы утомительное существо, — сказала Урнфилд. — Если хотите прожить достаточно долго, чтобы произвести на свет следующее поколение заполнителей пространства, больше меня не перебивайте. А теперь, мистер Кэтспо, удовлетворите моё любопытство и как можно лучше ответьте ещё на один вопрос. Я многократная миллиардерша, и всё же живу в районе среднего класса. У меня нет прислуги, которая жила бы в доме, только дневной персонал. На вид у меня нет никакой особой охраны. Как вы полагаете, почему я решила жить в столь скромных обстоятельствах?

Рассмотрев висевшую над столешницей между двумя холодильниками Sub-Zero картину Фрэнсиса Бэкона — настолько тревожную композицию, что она могла бы сниться в кошмарах даже убийце с топором, если бы до этого он всегда видел исключительно приятные сны, — Бенни сказал:

— Скромных, если не считать картин сумасшедших алкоголиков на пару сотен миллионов.

Вздох Урнфилд выразил презрение не хуже слов.

— Прошу вас, мистер Кэтспо, воздержитесь от притворства, будто вы хоть что-то понимаете в искусстве. Поллок, Мунк и прочие, чьи работы здесь висят, были алкоголиками, но мистер Бэкон — нет. Неужели вы не в состоянии ответить на мой вопрос?

— Наверное, вы живёте здесь потому, что хотите казаться скромной.

— Вы только что сказали нечто настолько глубоко невежественное, что теперь возникает сомнение, умеете ли вы вообще одеваться и кормить себя. Позвольте просветить вас. Мне совершенно безразлично, считают ли меня скромной, блестящей или элегантной. Чужое мнение обо мне ничего не значит, потому что, если бы оно значило, я была бы точно такой же, как они. Я живу в этом доме, потому что меня не интересуют символы статуса и расточительные демонстрации богатства. Я вижу в огромном богатстве одну-единственную полезную цель — власть. Каждая существующая ныне цивилизация построена неверно и управляется чудовищно плохо. Я намерена использовать свою власть — и побуждать других, подобных мне, использовать их богатство, — чтобы привести мир в порядок, перезапустить его, переделать так, чтобы созданное нами уже нельзя было ни разрушить, ни хоть как-то изменить.

— Работа большая, — сказал Бенни.

— Да, я это понимаю. Однако меня не пугает объём предстоящего труда. У нас есть многочисленные программы, а не только та, по которой выбрали вас в качестве цели. Но мы выстоим. Мы не позволим маленьким людям победить нас.

— Вам не стоит беспокоиться о маленьких людях, — посоветовал Бенни. — Их не так уж много, и живут они обычно недолго. К тому же денег у них почти никогда не бывает, если только они не играют эльфов и хоббитов в кассовых фильмах.

Ллевеллин Урнфилд уставилась на него, сражённая редким для неё мигом недоумения.

— Я совершенно не понимаю, что вы сейчас сказали, мистер Кэтспо. Вы нарочно стараетесь быть глупым или просто ничего не можете с этим поделать? Неважно. Это был риторический вопрос.

— Она и правда считает себя недосягаемой, неуязвимой, — сказала Бенни Харпер.

Либо Урнфилд этого не услышала, либо просто не была способна услышать. Она перевела внимание на Спайка.

— Вы. Как, вы сказали, вас зовут?

— Спайк.

— Вы сказали, что можете объяснить, кто вы такой и как здесь оказались. Я готова вас выслушать, хотя советую быть кратким: я занятая женщина.

Спайк не заставил себя просить дважды.

— Я крэггл.

— С виду вы ничуть не кряжистый. В вас есть лоск, и выглядите вы как большой ком мышц.

— Крэггл. Не кряжистый. Если объяснять это как можно понятнее существу вашего вида, — разъяснил Спайк, — крэггл — это по большей части безобидное сверхъестественное существо, чья миссия — помогать хорошим людям жить безопасной и осмысленной жизнью, когда им чинят препятствия и причиняют зло такие, как вы, — хорошим людям, которые могли бы принести миру пользу, сделать его лучше и поднять дух другим, творить добро там, где вы творили бы зло.

Во время этой речи Ллевеллин Урнфилд попробовала своё вино и поставила бокал на место.

— Добро и зло — понятия относительные, а потому бессмысленные. Чтобы ускорить вашу декламацию, скажу сразу: оскорбления ко мне совершенно не пристают.

— Это я уже заметил. Короче говоря, я телохранитель Бенджамина, его друг и дружок по судьбе. Сейчас я покажу вам такие способности, что вы поймёте: силы неравны и вам следует отступить, перестать мучить тех, кто нравственно выше вас, и уползти обратно в ту змеиную нору, откуда вы выползли. Если вы не умрёте от сердечного приступа и не сойдёте с ума от того, что сейчас увидите, то всё равно не запомните ни того, что я вам сказал, ни того, что показал. Однако ужас останется с вами и будет гноиться, превращаясь в целый выводок фобий, так что вы уже не окажетесь достаточно дееспособной, чтобы продолжать свои замыслы по переделке мира на ваш вкус.

И снова Урнфилд улыбнулась — улыбкой, острой как бритва и изогнутой, как поварская меццалуна.

— Я ничего не забываю. Я помню каждую обиду, которую лелеяла с колыбели.

— Тогда сердце у вас, должно быть, очень чёрное, — сказал Спайк. — Моё — нет. Вот, сейчас покажу.

Как и в случае с Ф. Аптоном Тероном, он вырвал бьющееся сердце из груди и протянул его ей; кровь закапала на остров.

Урнфилд дёрнулась, но не вздрогнула, откинулась на дюйм назад в кресле, но не отпрянула.

— Что это за фокус?

— Фокус? — сказал Спайк. — Нет, по-моему, всё это очень даже настоящее, но я сейчас присмотрюсь получше.

Его глаза выкатились из глазниц на жгутах из мышц, кровеносных сосудов и зрительных нервов и повисли вокруг пульсирующего сердца, разглядывая его то с одного угла, то с другого.

По-видимому, Ллевеллин Урнфилд была куда дальше от здравомыслия, чем казалось до сих пор. На всё это она смотрела так, словно зрелище было любопытным, но никак не настолько шокирующим и чудовищным, как то, что ей приходилось видеть каждый день. Например, как из водопроводного крана бесконечным потоком выползают змеи. Или как её дневные служащие режут на обед живых младенцев. Или как по полу и стенам кишат огромные тараканы с человеческими головами. Такое видят хронические алкоголики во время белой горячки.

— На Комик-Коне вы соберёте толпу, — сказала она, — но реакция будет куда сильнее, если вы потратите время и придумаете костюм получше, чем та одежда, которая сейчас на вас.

И тут выяснилось, что у неё припасён и свой жестокий сюрприз. Со своей стороны острова, с полки, скрытой под столешницей, она достала пистолет, в патроннике которого уже был патрон, и выстрелила в Харпер Харпер.

На четвёртом из пяти спокойных лет, проведённых у доктора Фернзеен Либхабер, Бенни ненадолго вышел из своего отшельничества: взял уроки вождения и получил права на управление автомобилем.

Теперь, в субботу, прожив два дня самостоятельно, на следующий день после своего восемнадцатилетия, он купил подержанную Honda и отправился в долгий путь на север, к Академии Брайарбуш. Он и сам не до конца понимал, почему его так тянет вернуться на кампус. Тогда он ещё не знал, что Менгисту и Юрген исчезли в лесу в тот день, когда Наоми приехала за ним на лимузине, чтобы увезти его, и не знал, что отряд из шестидесяти двух специалистов по поиску и спасению не сумел обнаружить ни малейшего их следа.

(Крайне важно помнить, что эта удручающая весть о судьбе Менгисту и Юргена уже сообщалась раньше, в эпизоде, происходившем в настоящем времени, спустя много лет после той поездки, о которой сейчас пойдёт речь. В той сцене Бенни вспоминал именно ту, что разворачивается перед нами теперь. Иногда истории приходится строить именно так, и с этим ничего не поделаешь — остаётся лишь дать вот такое разъяснение и дружеское напоминание).

Даже если бы мальчики не погибли, пытаясь бежать, в Брайарбуше их всё равно уже не было бы: Юргену было бы девятнадцать, а Менгисту — двадцать. После восемнадцати в академии не оставался ни один ученик. Отчасти Бенни ехал туда в надежде, что ему удастся уговорить отдел по работе с выпускниками сообщить нынешние адреса двух единственных друзей, которые у него когда-либо были.

Ему, конечно, было также любопытно, остаётся ли миссис Бэйнберри-Смит по-прежнему директрисой и превратила ли она уже весь ученический состав в сероглазых рабочих пчёл, а ещё — до каких пределов и с какой целью она сумела применить внеземную науку, впрыснутую ей тем яростным укусом.

(Не менее важно помнить и то, что в современной по времени главе под названием «Не навреди» уже было сказано: директриса взорвала себя вместе с несколькими учениками Брайарбуша — трагедия для мальчиков, погибших при этом, но, возможно, счастливый исход для мира, избавленного от зла инопланетной технологии. Нынешняя глава относится к более раннему периоду жизни Бенни, когда о взрыве он ещё не знал).

Если учесть ужасы, свидетелем которых Бенни стал за недолгое время учёбы в этой отдалённой школе-пансионе, можно было бы счесть странным, что он возвращается туда, понимая, что рискует не только свободой, но, возможно, и жизнью. Но именно друзья делают жизнь стоящей; а когда у человека друзей было всего двое — да и то меньше трёх месяцев, — желание вновь соединиться с ними спустя полдесятилетия может оказаться непреодолимым, несмотря на опасность.

Кроме того, его влекло нечто, чему он не мог дать названия. Перед внутренним взором живо стояла фигура поразительно хорошо сложённой директрисы, одетой во всё чёрное и держащей в руке хлыст. Ему не хотелось верить, что над ним тяготеет унизительное эротическое влечение, но себя он знал достаточно хорошо, чтобы понимать: себя-то он как раз знает не до конца. Порой во время долгой дороги он слышал голос, говоривший с ним и его друзьями на языке другого мира и звучавший из головы Лайонела Бэйнберри-Смита, когда та парила внутри стеклянной сферы. Скорее всего, теперь он слышал всего лишь память об этом голосе, хотя не мог исключить, что он был более зловещим, чем просто воспоминание.

По этим причинам — и, возможно, ещё по каким-то другим — он выехал на север из пригородного разлива вокруг Лос-Анджелеса, заночевал в Санта-Розе, к северу от Сан-Франциско, а на следующее утро рано двинулся дальше — к неизвестности.

В воскресенье после полудня Природа почтила смелое, хотя, возможно, и безрассудное возвращение Бенни в Брайарбуш тем, что создала в точности ту же атмосферу, какая стояла в день, когда мать увезла его оттуда на лимузине. Небо затянулось тревожной серостью мёртвой ткани, прорезанной чёрными язвами. Над всем висело погребальное предгрозовое затишье, и тёмные вечнозелёные деревья походили на гигантских монастырских плакальщиков, чьи рясы неподвижно свисали в безветренном воздухе.

У начала подъездной дороги к школе окна караулки были забиты досками, а ворота стояли открытыми, словно уже этим давая понять: в Брайарбуше всё стало не таким, как прежде. На высоком плато обширные лужайки давно не стригли, и трава повсюду поднялась такой же высокой, как и всегда на диком лугу. Школа, общежития и прочие здания, образующие внутренний четырёхугольник, по-прежнему впечатляли: памятники мастерству каменщиков, возводивших их, и славному прошлому учреждения. И всё же, хоть до развалин им было далеко, в этих строениях не было ни малейшего признака жизни, и казались они заброшенными.

Бенни поставил свою Honda на подъездной дорожке, где между булыжниками уже щетинились сорняки, и первым делом подошёл к главному входу в Дом Фелтхаммер. Огромная деревянная дверь оказалась запертой и явно нуждалась в ремонте; резное изображение рыцаря верхом на коне пострадало от непогоды и просило новых слоёв морилки и защитной пропитки. В окнах не было ни огней, ни признаков обитателей. Ему хотелось бы зайти в комнату, которую он пять лет назад делил с Юргеном. Но, возможно, и хорошо, что это сентиментальное паломничество не довело его до открытия, которое наверняка ожидало бы его там: вместо тёплой ностальгической грусти — одна лишь меланхолия.

Он побрёл через высокую траву к ближайшим воротам внутреннего двора, открыл их и вошёл в огромное вымощенное известняком пространство. Фонтан в центре стоял сухим. Восемь мраморных статуй знаменитых философов, прежде расставленных через равные промежутки, больше не возвышались на своих постаментах. Наверняка их продали какому-нибудь торговцу искусством. Но Бенни улыбнулся, представив, что все восьмеро ожили и, прекрасно понимая, что им не место в этом заведении, где учёбы мало, а идеологической обработки много, ушли пешком в другое учреждение, где их умеют ценить.

Хотя Бенни теперь уже был уверен, что его приезд не даст ему никаких сведений о том, где находятся Юрген и Менгисту, и искать зацепку придётся в другом месте, он всё же пересёк двор и подошёл к Сейдлиц-холлу, где прежде помещались классы и административные кабинеты. Если архивы академии не уничтожили, а лишь упаковали в надежде когда-нибудь вновь открыть школу, то, возможно, они всё ещё здесь и до них можно добраться.

Пока он пробовал запертую дверь, сзади раздался голос:

— Могу я вам помочь, молодой человек?

Бенни вздрогнул, обернулся и увидел мужчину в белой тунике с длинными рукавами, доходившей до щиколоток и подпоясанной шнуром, а поверх — в белой мантии до пят, застёгнутой высоко на груди пряжкой. У мантии был капюшон, хотя в эту минуту он не был надет. Белые носки и кроссовки довершали наряд. В руке мужчина держал деревянный посох, какой мог бы носить пастух на каком-нибудь греческом острове в далёком прошлом.

— Меня зовут Кнут Пеббити, но я предпочитаю, чтобы ко мне обращались брат Солнышко, с тех пор как сам себя рукоположил в своей церкви.

— В какой ещё церкви? — спросил Бенни.

— В Церкви Земли.

Волосы и борода у брата Солнышка были белые, лицо — загорелое и обветренное. Левый глаз голубой, правый зелёный, и оба распахнуты чрезвычайно широко. На вид ему могло быть слегка за пятьдесят.

— Я Бенни. Я когда-то здесь учился. Недолго.

— Я сам в Брайарбуше не учился. Я бывший армейский рейнджер, а ныне сотрудник ISA, Агентства внутренней безопасности, которое некоторые зовут американским гестапо, хотя сам я себя фашистом не считаю — особенно с тех пор, как рукоположил себя сам. Меня назначили жить здесь, нести наблюдение, следить за происходящим и раз в неделю докладывать начальству о необычных явлениях, если таковые будут, — а их тут хватает. По-моему, вы недостаточно необычны, чтобы о вас сообщать, но там видно будет.

Бенни не хотел быть предвзятым, хотя и не мог не насторожиться в отношении брата Солнышка.

— Странно, что Агентство внутренней безопасности берёт на службу священнослужителей.

— О, когда меня сюда прислали, я ещё не был саморукоположенным. Это случилось через несколько месяцев — из-за того, что я тут увидел. Вашингтон направил меня в Брайарбуш не потому, что им нужен был на этом месте священник, а потому, что я функционально безумен.

— А. И что это значит — «функционально безумен»?

По какой-то причине брат Солнышко взглянул на грозовое небо, вскинул посох, потряс им и выкрикнул: «Fulgur Prohibeo!» Потом снова перевёл внимание на Бенни.

— Я безумен, но способен выполнять свою работу. Вот потому и функционально. Я не из тех опасных безумцев.

— Это приятно знать.

— Меня свела с ума война.

— Какая война?

— Та тайная война, о которой мне запрещено говорить. После взрыва меня отправили сюда, в Брайарбуш, потому что, если я когда-нибудь напишу книгу о жутких вещах, которые видел здесь, или начну рассказывать об этом прессе, никто мне всё равно не поверит — с учётом того, что я официально признан сумасшедшим. Что иронично, потому что я никогда не лгу.

Жизнь так хорошо подготовила Бенни к разговору с функциональным безумцем, что ему показалось, что он сидит у судьбы на коленях.

— Я никогда не слышал о Церкви Земли.

— Это я её основал, — сказал брат Солнышко. — Я там и папа, и единственный священнослужитель, и на данный момент единственный приверженец веры. Но если инопланетяне с планеты, обращающейся вокруг Регула, когда-нибудь прорвутся к нам, моя церковь резко разрастётся и станет духовной армией, которая спасёт Землю от порабощения.

— Большая ответственность.

Брат Солнышко пожал плечами.

— Кто-то же должен этим заниматься.

В ту ночь, когда убили Багбоя и Бенни с друзьями прятались в горном пиерисе, миссис Бэйнберри-Смит, разговаривая с агентом Кимболлом, упоминала технологию Регула.

— Брат, вы сказали, что вас прислали сюда стоять на страже «после взрыва». Какого взрыва?

— Директриса проводила эксперимент, и что-то пошло не так. Она взорвала и себя, и семерых учеников. ISA, которая тайно владела Академией Брайарбуш, отправила по домам остальных учеников — тех, кого не разнесло на куски, — уволила персонал и навсегда закрыла школу. Что они сделали с кусками, я не знаю. Наверное, собрали их и тоже отправили по домам.

— Когда это было?

— Во вторник будет ровно четыре года.

По спине у Бенни пробежал холодок.

— А мальчики, которые погибли, — вы знаете их имена?

— Когда-то знал, но теперь уже не уверен. Надо бы посмотреть в архиве, в административном хранилище.

— А имена Менгисту Гидада и Юрген Спир вам ни о чём не говорят?

Суровое выражение лица брата Солнышка треснуло улыбкой.

— Эти имена я знаю! Я читал о них, когда изучал недавнюю историю школы. Они не погибли при взрыве.

Бенни захлестнуло облегчение.

— Должно быть, мальчишки были страшно глупые, — продолжал брат Солнышко. — Эти два тупицы удрали в лес. Во время бури. Не представляю, о чём они думали. Там настоящая дикая местность. Шестьдесят два специалиста по поиску и спасению отправились их возвращать, но никто так и не нашёл от тех мальчишек ни следа. Ни зуба, ни ногтя. Ни разлагающегося носа, ни косточки пальца. Эти двое мертвее мёртвого. Скорее всего, пумы разорвали их в клочья, сожрали, а потом выкакали ещё за год до взрыва.

Больше пятидесяти лет жизни, избалованной удачей, не внушили мисс Ллевеллин Урнфилд благодарности. Напротив, она считала, что ей причитаются ещё пятьдесят. Она всегда получала всё, чего хотела. Лёгкое исполнение каждого её желания унесло её дрейфом чуть южнее здравомыслия, на плавучую мель иллюзий собственной неуязвимости и бессмертия. С маниакальной уверенностью она выхватила из-под стойки пистолет, взяла его двумя руками и в упор выстрелила в Харпер, несомненно намереваясь через секунду пристрелить Бенни, а ещё через две — лупоглазого крэггла с сердцем в руке.

Поскольку Урнфилд не верила ни во что, кроме себя самой и своей власти, в ней не было никакой способности признать существование сверхъестественного существа, даже когда оно совершало у неё на глазах чудеса. Она списала Спайка на обычного иллюзиониста и картёжного шулера, показывающего фокусы с краплёной колодой. Бенни мог бы сказать ей, что человек, любой человек, никогда не подвергается большей опасности, чем тогда, когда верит лишь в самого себя. Разумеется, попытайся он втолковать ей эту суровую истину, она застрелила бы его прежде, чем он успел бы произнести хоть что-то после слов человек, любой человек.

Когда в её руке появился пистолет, Бенни подумал, что треск выстрела — это ещё и звук того, как его последний шанс на счастье разбивается вдребезги. Но в то же мгновение из сочащегося кровью сердца Спайка ударили пульсирующие янтарные лучи и ввинтились Урнфилд в глаза. Безумная женщина не только застыла на месте, с застывшей на лице злобной ухмылкой презрения, но и пуля тоже была остановлена. Она повисла в воздухе на полпути между дулом и лицом Харпер; её кинетическая энергия на этот миг стала лишь потенциальной, а бледная струйка пара всё ещё отмечала тот путь, который она уже успела пройти от пистолета.

Пока Спайк втягивал глаза обратно в глазницы и возвращал сердце в грудь, Бенни выдавил из себя несколько звуков, похожих на повизгивание спящей собаки, которой снится кошмар. Потом к нему вернулись слова.

— Господи, как близко, слишком близко, чёртова безумная ведьма!

— Ещё не всё, — торжественно, почти шёпотом сказал Спайк.

— Что? О чём ты? Ты же её остановил. Ты всё можешь.

— Посмотри на Харпер, — сказал Спайк.

Бенни повернул голову и уставился на неё, стоявшую рядом. Как и Ллевеллин Урнфилд, Харпер была остановлена. Голубые глаза распахнуты при виде пистолета. Рот открыт в крике ужаса, который она не успела выпустить наружу. Одна рука полуподнята, словно она пыталась заслониться от выстрела ещё до того, как он прозвучал.

На втором барном стуле Вирджиния Вулф, уиппетка, была заколдована не меньше своей хозяйки.

Цифровые часы на духовках больше не отсчитывали минуты. Бенни посмотрел на свои часы и увидел, что секундная стрелка больше не идёт от риски к риске. Когда из игры был выведен Боб Джерико, когда были заколдованы Хэнди Дюрок и Джилл Свифт, время продолжало свой неумолимый ход. А теперь время остановилось для всех, кроме него и Спайка.

— Что это, чёрт возьми, такое? — спросил Бенни, и в муке, прозвучавшей в его голосе, слышалось, что где-то в глубине души он уже знает ответ на собственный вопрос.

— Это тайм-аут, Бенджамин, шанс выйти из того, кем ты был, и шагнуть в того, кем можешь стать. Время, когда даже самый хороший из хороших людей должен сделать нечто трудное — то, чего его сердце делать не хочет, но что разум знает как правильное. Как твой паладин, я могу вывести из-под этого заклятия только тебя, но не Харпер. Попробуй сдвинуть её — и увидишь, что не сможешь изменить её положение даже на тысячную долю дюйма. Сейчас она стоит здесь, воплощая весь вес прожитой ею жизни и весь вес той жизни, которую она ещё, возможно, сумеет прожить, если этот ужас будет разрешён как следует. Я не могу отмотать время назад, Бенджамин. Как бы мне этого ни хотелось. Это вне моей власти. И убить человека я тоже не могу, даже такого хладнокровного убийцу, как Урнфилд. Это нарушает священные протоколы крэггла. Это запрещено. Я могу запугивать, ужасать, унижать, ломать пару костей — и даже получать от этого удовольствие, — но никогда не убивать. Я могу лишь остановить главных действующих лиц этой страшной драмы — стрелявшую и ту, в кого стреляют, — а по сути и весь мир, потому что каждая человеческая судьба влияет на все остальные, и потому вы все — главные действующие лица в любой такой драме. И сейчас здесь нет другого возможного героя, кроме тебя.

Хотя Бенни промёрз до костей, на лбу у него выступил пот. Ладони стали липкими. Мысли неслись с такой скоростью, будто мчались к обрыву, к пропасти отчаяния.

Он навалился на кухонный остров и протянул правую руку, словно собираясь заслонить собой пулю.

— Подумай, Бенджамин. Если пуля пробьёт тебе руку, её, возможно, отклонит настолько, что она не попадёт в Харпер, — а возможно, и нет. При той чудовищной скорости, с какой пуля вылетает из ствола, ты, вероятнее всего, лишишься руки. В лучшем случае ты уже никогда не сможешь пользоваться ею в полной мере.

— Я с этим смирюсь, если Харпер останется жива.

— Но она может и не остаться жива. Пуля может пройти сквозь твою руку и всё равно убить Харпер. И вне зависимости от того, уцелеет она или нет, на пианино ты больше никогда не сыграешь. В двенадцать лет выяснилось, что ты фортепианный вундеркинд. Такой дар не выбрасывают.

— Я одиннадцать лет не садился за пианино. У меня его не было с тех пор, как я покинул музыкальную комнату Джубала. Когда продаёшь дома, не до этого.

— Смотри. Подумай об этом.

Спайк перегнулся через остров, взял книгу, которую читала Урнфилд, и положил её в другое место.

Бенни уставился на книгу.

— Людей нельзя передвигать как кукол, как предметы, — сказал Спайк. — У людей есть не только физический вес, но и нравственный. А вот неодушевлённые вещи — совсем иного порядка.

Бенни перевёл взгляд на пулю, зависшую в воздухе. Нерешительно протянул к ней руку.

— Подумай, — предупредил Спайк. — Направишь её к потолку — и в то мгновение, когда тайм-аут закончится, Урнфилд успеет выстрелить ещё раз, потом ещё и ещё, прежде чем даже я доберусь до неё и отниму пистолет.

Бенни посмотрел на Ллевеллин Урнфилд.

— Пистолет закреплён у неё в руке. Пока она в тайм-ауте, ты не можешь вырвать его у неё точно так же, как не можешь поднять и передвинуть её. Это не просто обычная остановка.

Книга. Пустая тарелка. Вилка. Бокал с вином. Ни одна из этих вещей не давала Бенни никакого преимущества, которое он мог бы увидеть.

Ему казалось, будто он зажат в невидимых тисках, стальные губки которых всё туже и туже стягиваются. Давление распирало ему череп, сплющивало грудь. Боль кольцом стиснула сердце. Лёгкие сжимались, и каждый вдох давался труднее предыдущего.

Он перевёл взгляд с бокала на Спайка.

— Пожалуйста.

— Это твой поворотный миг, Бенджамин. Не мой. Это тот миг, когда твоя мудрость либо дорастёт до другого твоего лучшего качества, либо нет.

— Но законы физики… — слабо возразил Бенни.

— Скорость заключена в пуле. Значит, она сохранится, пусть и несколько уменьшившись.

Нерешительно потянувшись к снаряду, Бенни сказал:

— Тут столько же магии, сколько науки.

— Разве твоя жизнь ещё не показала тебе, что такова правда мира? Познанное и навсегда непостижимое переплетены. В основании всего лежит квантовая тайна. Учёные говорят нам, что на квантовом уровне никакой материи не существует. Всё там кажется таким же эфемерным, как волны мысли. Это твой миг.

Его рука дрожала. Всё нужно было сделать с предельной точностью. Он посмотрел на Харпер. Такая уязвимая. Как и все. Он заставил руку замереть.

Девятимиллиметровая пуля должна была бы обжигать, когда он зажал её между большим и указательным пальцами, но она оказалась такой холодной, что он испугался: когда попытается её отпустить, она примерзнёт к коже. С величайшей осторожностью он повернул пулю так, чтобы её носик был направлен на Урнфилд. Потом чуть-чуть подправил угол, стараясь задать ей траекторию над дулом пистолета.

Когда судьба, возможно, была обманута — если её вообще можно обмануть, — Бенни посмотрел на Ллевеллин Урнфилд, содрогаясь от того, что сейчас произойдёт, и в то же время чувствуя, как предвкушение неминуемого возмездия освобождает его от ощущения, будто его сдавливают тиски. Возмездие — не то же самое, что месть. Оно безлично и праведно. Он понимал разницу. И всё же… Глядя на неё, хотя он и знал, что она — зло, он также знал, что она не чудовище из другого мира. Она была человеком — таким же человеком, как и он, хотя уж точно не человечной.

— Подожди, подожди, — сказал он, опасаясь, как бы Спайк не снял заклятие.

Бенни попытался представить, что бы он почувствовал и как бы поступил, если бы лицо Урнфилд не было искажено ухмылкой ненависти и презрения. Что, если бы она выглядела измученной, охваченной мукой от того, что делает? И что, если бы Харпер не была так дорога Бенни? Что, если бы Харпер была ему незнакома — или даже неприятна? Но Харпер была невинна, а Урнфилд — нет. В этих «что, если» Бенни не нашёл ни убежища, ни причины уклониться от ответственности, которую уже взял на себя. В конечном счёте решение убить невинного — это бесчеловечный поступок, и убийца невинного лишается своих человеческих прав. Скольких ещё Урнфилд убила — собственными руками или через других? Не было никакой добродетели в том, чтобы даровать милость таким убийцам, и не было ничего хорошего в том, кто не сумел защитить невинного. Он положил руки Харпер на плечи и сказал Спайку:

— Ладно. Хорошо. Давай.

В то самое мгновение, как заклятие было снято, и по кухне загрохотало эхо выстрела, Бенни рванул Харпер в сторону — не потому, что боялся первой пули, а потому, что ждал второго выстрела, едва первый покинет ствол. Почти одновременно — различить было невозможно — за его спиной разлетелись стеклянные вставки дверцы шкафа: это была вторая пуля; и в то же мгновение он увидел, как лицо Ллевеллин Урнфилд словно схлопнулось внутрь, когда она вместе с барным стулом опрокинулась назад и исчезла из виду.

Харпер пошатнулась, но удержалась на ногах.

— Что за чертовщина?

Последняя зелёная цифра на табло часов духовки сменилась новой. Время идёт дальше.

Всё ещё сидя на своём барном стуле, дрожащая уиппетка издала тонкий звук ужаса. Жизнь продолжается.

В выражении Спайка была понимающая сострадательность, в которой нежность жалости соединялась с достоинством сочувствия и деятельной природой милосердия. Он показал Бенни один поднятый большой палец.

Хотя у Бенни трепыхнулся желудок, сердце колотилось тяжело и гулко, а зрение расплывалось, он ответил Спайку двумя поднятыми большими пальцами.

Поправляя свою розовую кепку, Харпер сказала:

— Эй, введите меня в курс дела. Почему не я, а она? Что с ней случилось?

Подхватив испуганную уиппетку со стула и прижав её одной рукой к груди, чтобы успокоить, Спайк сказал:

— Она сама в себя выстрелила. Ллевеллин Урнфилд всю жизнь стреляла в саму себя.

Когда дело касалось библейских материй, Бенни не знал, воспринимает ли он Апокалипсис всерьёз, но знал, что в этой книге говорится: в Последние Дни дьявол сойдёт вниз на землю в великой ярости, а не поднимется на неё снизу. Теперь же над Брайарбушем небеса наливались всё большей тьмой и злобой, словно над головой вздымались глубины ада и, когда разразится буря, с неба польётся не дождь, а кровь — или хлынет чума скорпионов.

Во внутреннем дворе брат Солнышко, будто светясь в своих белых облачениях, хотя день всё мрачнел, поднял посох, потряс им в сторону неба и снова выкрикнул: «Fulgur Prohibeo!»

— Это ещё что такое? — спросил Бенни.

— Я запрещаю молнии бить в нас, — ответил папа Церкви Земли.

— А. Хорошо. Спасибо.

Брат Солнышко описал посохом дугу и сказал:

— Время от времени они здесь появляются. Не во всей своей полноте, а лишь в виде проекций.

— Кто появляется?

— Те, кто населяет Брайарбуш, но не являются призраками.

— А кто они, если не призраки?

— Я думаю, директриса чуть было не открыла им путь из их мира — не путешествием на кораблях, которое заняло бы сотни или даже тысячи лет, а куда более быстрым способом перемещения. Ты можешь назвать это вратами, хотя это и не врата, и я на твоём месте не стал бы говорить «врата», потому что образованные люди могут тебя высмеять, а быть осмеянным — штука болезненная, уж ты-то это, я уверен, знаешь слишком хорошо. Это скорее червоточина, чем врата. Не червоточина, прорытая червями, разумеется. Это ещё нелепее, чем называть её вратами. В данном случае червоточина — гипотетическая структура пространства-времени, соединяющая две точки, разделённые колоссальным расстоянием в пространстве и времени. Можешь думать о ней как о тоннеле сквозь пространство-время, хотя и это слишком упрощённо. Я бы и этого не произносил вслух на твоём месте, чтобы снова не выставить себя дураком. Я полагаю, червоточину нужно было открыть с нашего конца — между Землёй и какой-то мерзкой планетой, вращающейся вокруг Регула, — но миссис Бэйнберри-Смит взорвала себя раньше, чем сумела довести дело до настоящего прорыва. Я видел их! Время от времени они проявляются, как духи на спиритическом сеансе, как смутные кошмары, будто заглядывают в тот или иной угол Академии Брайарбуш с дальней стороны зазеркалья, жаждут оказаться здесь, но не могут пройти через незавершённый портал: их не пускает последняя мембрана. Эта мембрана, эта линза, мутна. Регулонов нельзя увидеть во всей полноте их чудовищности. И слава Богу! И того, что можно увидеть, хватило бы, чтобы свести меня с ума, если бы я уже не был функционально безумен. Я часто их видел! Даже сквозь тусклое стекло они отвратительны сверх всякого воображения.

— Это настораживает, — сказал Бенни.

— «Настораживает»? — переспросил брат Солнышко. — «Настораживает»? Это ты сейчас сказал? Я не ослышался? «Настораживает»?

Жизнь Бенни уже восемнадцать лет была похожа на тёмный карнавал, в котором кружились чудаки, психопаты, уроды, социопаты и безумцы — среди них Большой Эл, бабушка Козима, Мордред Меррик, Багбой и Кэтрин Бэйнберри-Смит. Ни один из них не находился в безопасных световых годах от него и не был отгорожен непробиваемой мембраной. Все они были совсем рядом, вплотную. Он их пережил. До сих пор он пережил и собственную мать, которая, возможно, сама зарезала своего отчима в переулке в Каире, Египет, а может, наняла для этого кого-то вроде шофёра Омара. После всего этого Бенни просто не мог слишком уж взволноваться из-за злых пришельцев, которые скрежетали жвалами и топали восемью когтистыми лапами от досады, потому что не могли открыть врата, которые не врата, пройти по тоннелю, который не тоннель, и завоевать Землю.

И всё же, чтобы умиротворить брата Солнышко, он сделал уступку.

— Это тревожно, — сказал он. — Очень тревожно.

— «Тревожно»? — священнослужитель выглядел потрясённым. — «Очень тревожно»? Да это, мать твою, просто ужас как страшно! По-твоему, мои волосы были седыми, когда я приехал в Брайарбуш? Ничего подобного! Я был функционально безумен, но волосы у меня были каштановые и прекрасные. Что с тобой не так? Ты несерьёзный человек. Вон отсюда со своим «настораживает». — В далеко не христианском духе брат Солнышко потряс посохом в сторону Бенни. — Вон отсюда со своим «очень тревожно», желторотый дурак. Вон! Иди продавай то, что обычно продают тупицы без всякой квалификации, чтобы как-то зарабатывать на жизнь. Иди продавай подержанные машины или абонементы в спортзал, пока Земля в любую минуту может сорваться в инопланетный Армагеддон. Иди продавай ботинки, продавай душу, продавай младенцам оружие, продавай недвижимость, на которой чудовища с другой планеты смогут строить свои ульи. Вон, вон, вон!

И Бенни убрался.

Самая тёмная жила в небе лопнула, и из неё хлынул яростный свет — снова, снова и снова. С каждой такой вспышкой рождались резкие тени, и та, что была похожа на Бенни, раз за разом пыталась отпрыгнуть от него, словно он её опозорил. Он побежал к своей Honda, а гром обрушивался на гору с такой силой, что от него вибрировали сами волокна его костей.

Когда Бенни сел за руль и завёл двигатель, дождь уже лил стеной. Он включил дворники, фары, перевёл машину на ход и уехал из Брайарбуша — чтобы никогда туда не возвращаться.

По дороге на юг, к своему мотелю в одном из пригородов Лос-Анджелеса, когда впереди было ещё много часов пути, ему не хотелось предаваться воспоминаниям о Юргене Спире и Менгисту Гидаде и тем самым оплакивать их; он предпочитал делать вид, будто они где-то живы. Вместо этого он перебирал в памяти множество других эпизодов своей странной и богатой на события жизни, пока, уже к югу от Сан-Франциско, не начал думать о будущем. Поскольку у него был капитал, продавать душу ему не требовалось — а против такой сделки он и без того возражал по принципиальным соображениям. Даже если бы у младенцев были деньги и желание покупать оружие, он всё равно не стал бы продавать огнестрел детям. Не собирался он и иметь дело с чудовищами, строящими ульи, если бы тем когда-нибудь всё же удалось открыть эти свои врата-тоннель-штуковину между планетами. А вот мысль продавать хорошие дома хорошим людям — места, где они могли бы растить семьи, жить в безопасности и быть счастливыми в мире, где безопасности и счастья так не хватает, — казалась ему привлекательной.

Семь месяцев спустя он уже переехал в квартиру в Коста-Месе, получил лицензию на торговлю недвижимостью, устроился на отличное место в «Сёрфсайд — недвижимость» под наставничеством Хэнди Дюрока и был всего в нескольких неделях от знакомства с Джилл Свифт. Он перевернул страницу, открыл дверь в новую жизнь, нашёл путь к благополучию. Всё было к лучшему в этом лучшем из всех возможных миров.

Итак, пока Харпер Харпер, вполне довольная, устроилась на заднем сиденье в компании Лили Лапен и Вирджинии Вулф, они уехали от прелестного коттеджа, служившего святилищем иссушающему душу искусству, в одном из пригородов Сан-Диего.

— Теперь, когда Урнфилд мертва, Терон тоже, а Оливер Ламберт не только унижен, но и дискредитирован, остальные заговорщики, называющие себя «Лучшими», затаятся и какое-то время будут сидеть тише воды, выжидая, не возьмутся ли и за прочих, — сказал Спайк. — Как все задиры, они трусы. Со временем они выползут из своих нор и снова примутся за то разрушение, которое так любят. Возможно, тебя они оставят в покое, Бенджамин. Вообще-то, думаю, так и будет. И правильно сделают. Но есть и другие, им подобные. Много других. Ты всегда будешь неотразимой мишенью. Так что, пока мы будем жить дальше твоей жизнью, мы будем сохранять бдительность. Твоей и Харпер. Это будет не только кино, боулинг и игры с котом — если, конечно, мы все согласимся добавить кота в наш зверинец. Будут кризисы и опасности, стресс и печаль. Но теперь, когда твоя доброта стала мудрой разновидностью доброты и ты будешь слушаться моих советов в минуты опасности, риск того, что тебя зверски убьют, гораздо ниже, чем прежде.

Оригами-трюк со складкой времени перекинул их из района Сан-Диего в Корона-дель-Мар, и, когда они въехали на подъездную дорожку к дому Бенни, он сказал:

— Мне нравится продавать людям дома, но, может быть, с меня уже хватит. То есть я занялся этим потому, что так посоветовал папа Церкви Земли, а мне не хотелось продавать оружие младенцам — или, если уж на то пошло, собственную душу, — или ботинки, или абонементы в спортзал. Мне всего двадцать три. Наверняка есть что-то, чем я мог бы заниматься и что приносило бы мне ещё больше удовлетворения, чем то, чем я занимался до сих пор.

Пока Спайк только смотрел на Бенни, Харпер сказала:

— С чего бы тебе вообще рассматривать вариант продажи оружия младенцам?

— Я его не рассматривал. Ни за что. Даже школьникам младших классов не стал бы продавать, не то что младенцам. Я просто говорю, что так посоветовал папа, брат Солнышко. Он был функционально безумен, способен выполнять свою работу, понимаешь, но в выражении «функционально безумен» вторая часть — всё-таки «безумен», и я всегда это помнил.

Когда Спайк нажал на пульт, поднимая гаражную дверь, Харпер сказала:

— Я вижу, мне ещё очень многое придётся наверстать, чтобы узнать всё о твоём прошлом.

Толстяк Боб — он же Боб, официально Роберт Джерико, — стоял в ярком, разрисованном гробу, широко раскрыв остекленевшие глаза и делая медленные, глубокие, ровные вдохи. Для всякого, кто пробудился к истине о природе крэгглов, Боб вполне мог бы сойти за крэггла-стажёра.

Бенни, Харпер и Спайк собрались перед детективом, который был выведен из игры примерно на семь часов.

— Что для тебя этот человек, Бенджамин? — спросил Спайк.

— Он мой друг. Мой единственный оставшийся друг — до сегодняшнего вечера.

— А для тебя? — спросил Спайк у Харпер.

— Мой друг и наставник. Он хороший, но не чересчур хороший. Он почти гладкий и наполовину на пути к синеве.

Бенни сказал:

— Он мудрый, мудрее меня и вообще всего, кем я когда-либо стану, но при этом никогда не заносится, как те люди из «Лучших».

— Он умеет хранить тайны? — спросил Спайк.

— Он зарабатывает на жизнь тем, что раскрывает тайны и хранит их, — сказала Харпер.

— Есть у него какие-нибудь серьёзные недостатки, о которых вам известно?

Бенни кивнул.

— Он высмеивает мои волосы.

— Возможно, тем самым он просто советует тебе что-нибудь с ними сделать, — сказал Спайк, — и тогда это не недостаток характера, а достоинство.

— Хм.

— Он помогал тебе выбирать обстановку для дома?

— Нет.

— Ему понравилось то ужасное кресло?

— Нет. Это было прекрасное кресло, но он его высмеял.

— А люцитовая лампа с белым абажуром ему понравилась?

— И её тоже высмеял.

— Мне нравится этот человек, — сказал Спайк.

— Ты с ним даже не знаком.

— Харпер может меня с ним познакомить.

— Я тоже мог бы тебя с ним познакомить.

— Без обид, Бенджамин, но он ещё не знает нового тебя. Он знает того Бенни, который был в рабстве у Джилл Свифт, хотел стать Хэнди Дюроком и ещё не отдал своё сердце крольчихе и уиппетке. К словам Харпер он отнесётся серьёзнее, чем ко всему, что скажешь ты.

— Тут не поспоришь, — сказал Бенни.

— Конечно не поспоришь. И потому я решил принять его в нашу маленькую семью, объяснить ему суть крэгглов и рассеять любое его недоверие, продемонстрировав мои уникальные физические способности.

— Ему это понравится, — сказала Харпер. — Но по дороге сюда вчера вечером он не успел поужинать. Когда ты закончишь своё представление и затолкаешь сердце обратно в грудь, он проголодается.

Спайк похлопал себя по животу.

— Я и сам уже голоден. Выдалось несколько очень насыщенных часов.

— Тогда, пока мы не разбудили Боба, лучше заказать ранний завтрак на дом, чтобы всё уже было готово, — сказала Харпер.

Бенни вытащил бумажник из заднего кармана.

— Я могу оплатить всё кредиткой. Но курьер обычно любит, когда чаевые дают наличными.

— Боб щедрый, — сказала Харпер. — Он даёт сорок процентов.

— Тогда и я дам сорок, — сказал Бенни. — Но в бумажнике у меня только триста. Мне понадобится, наверное, ещё долларов пятьсот.

— Проще простого, — сказал Спайк, отсчитывая стодолларовые купюры из своей вечно пухлой пачки денег.

Как детектив, за долгие годы расследовавший десятки дел, связанных с женщинами, и проведший десятки расследований в их интересах, Боб понимал женщин лучше, чем Бенни, и неплохо представлял себе вкус Харпер Харпер, поэтому пошёл с другом к ювелиру выбирать обручальное кольцо.

Кольцо привело Харпер в восторг. Она сказала «да». Бенни. По такому счастливому случаю Боб счёл нужным посоветовать будущему жениху не просто отдать кольцо Харпер, а надеть его ей на палец, и Бенни сумел выполнить этот манёвр, не причинив вреда ни себе, ни своей невесте, ни кому-либо из случайных свидетелей.

Помолвку задумал и оплатил Спайк; он заказал столик, который, как выяснилось, находился в ресторане в Скоттсдейле, штат Аризона. Никакого неудобства это не составило. Подруга Харпер согласилась посидеть с Лили Лапен и Вирджинией Вулф. Бенни, Харпер, Спайк и Боб на Explorer сложили время и перенеслись в Скоттсдейл.

Хотя Харпер Харпер по натуре не была хихикающей особой, за те две минуты пути она всё же пару раз хихикнула, пока сидела, прижавшись к своему жениху, на заднем сиденье. Как выяснилось, развеселил её вовсе не Бенни, который, обнимаясь, показал себя неуклюжим, потому что в этом отношении он был вполне на уровне, а секрет, известный ей одной.

Резервируя столик, Спайк на самом деле заказал для них отдельный зал в ресторане, где стол был накрыт не на четверых, а на восьмерых. Хотя прошло уже десять лет, Менгисту Гидаду и Юргена Спира Бенни узнал мгновенно.

В фэнтези последних лет обычно фигурируют грозные драконы и залитые кровью мечники с огромными грязными бородами; там почти всегда есть какой-нибудь волшебный предмет, который, если им завладеть, даёт власть над королевством или даже над целым миром, хотя выглядит он нередко как плохо спроектированная ёлочная игрушка, изготовленная в китайском потогонном цехе. В приключении Бенни ничего такого не было. Почти в каждой подобной истории, которые нынче разрастаются на столько томов, сколько автор успевает написать за жизнь, действует несметное множество персонажей, и один за другим каждый из них оказывается яростно забит до смерти, зарублен до смерти, сожжён до смерти, побит камнями до смерти или замучен до смерти — а то и сразу несколькими из этих способов. В истории Бенни хорошие и вменяемые люди сумели уцелеть и не пострадать — по крайней мере до этой волнующей минуты в ресторане в Скоттсдейле, штат Аризона.

Хотя Юргену и Менгисту было всего двадцать четыре и двадцать пять, ресторан принадлежал им. И пользовался огромным успехом. Юрген руководил всем заведением, а Менгисту был выдающимся, очень изобретательным шеф-поваром. После побега из Брайарбуша их приютил в Аризоне добрый дядя Юргена — тот самый, которого ненавидели все остальные родственники. Он сумел добыть им новые личности и вырастил обоих как родных сыновей, а со временем ещё и профинансировал их дело. Вскоре они собирались открыть второй ресторан.

Детективное мастерство Боба Джерико в сочетании с особыми способностями Спайка привело к тому, что времени на долгие роскошные обеды у них ушло больше, чем на поиски бывших однокашников Бенни.

Весь вечер был полон чувств, и при этом никто не испытывал ни малейшей неловкости. Все много смеялись — что редко случается в тех историях, где действуют залитые кровью мечники с огромными грязными бородами, — потому что Бенни и его друзья не соперничали друг с другом за королевство и не стремились первыми изнасиловать и поработить принцессу, а ещё никто из них недавно — да и вообще никогда — не лишался конечности, которую какой-нибудь хозяин подземелья потом прижигал бы огнём.

Гостя Менгисту за ужином звали Стоун, а гостя Юргена — Мейс. Насколько помнил Бенни, это был первый раз в его жизни, когда он оказался в комнате, где примерно тридцать восемь процентов присутствующих были ростом под семь футов. Ни Стоун, ни Мейс ничуть не походили на Спайка; однако, когда вечер подошёл к концу и персонал ресторана разошёлся, когда вся компания осталась в заведении одна, никого не удивило, что трое самых высоких из присутствующих знали наизусть все слова гимна крэгглов. Они пели его с таким чувством, что в доме не осталось ни одного сухого глаза, хотя все глаза при этом остались у себя в глазницах.

Несмотря на то что недолгое ухаживание Бенни и Харпер было богато событиями, для рассказа о самой свадьбе не так уж много материала. Все свадьбы похожи одна на другую, кроме тех, где вдруг начинается пальба или на церемонию без приглашения заявляется первая жена жениха, с которой он так и не развёлся, вместе с их семерыми детьми. Эта церемония к таким исключениям не относилась. Вот церковь, вот шпиль; открой дверь — и увидишь людей. Кольца нёс уиппет. Спайк был свидетелем со стороны жениха. Отец Харпер вёл её к алтарю, а её мать была почётной свидетельницей. Роберт «Толстяк Боб» Джерико исполнял роль сопровождающего крольчиху-свидетельницу. И хотя священник был не так колоритен, как брат Солнышко, он зато был в здравом уме и никому не грозил пастушьим посохом.

Были принесены обеты. Жениха и невесту объявили мужем и женой. Пролились счастливые слёзы. Под звуки органа новобрачные шли по длинному проходу через неф, купаясь в улыбках друзей. Они почти дошли до притвора, когда из Тёмного Измерения проявился богадрил — тварь настолько уродливая, что простых слов для её описания было бы недостаточно. И даже если бы удалось кое-как слепить описание, достойное такого чудовища, вызванный им образ привёл бы к тому, что значительный процент читателей либо пережил бы нервный срыв, либо необратимо соскользнул бы в такую глубину безумия, какую обычно приходится терпеть лишь персонажам прозы Г. Ф. Лавкрафта.

Многие могли бы погибнуть, а церковь — пострадать так сильно, что восстановить её было бы уже нельзя, если бы на свадьбе не присутствовало три крэггла. Священник, органист, родители Харпер и гости, стоявшие рядами между скамьями, разом были выведены из действия. Присутствие одного-единственного крэггла обернулось бы яростной и затяжной битвой — захватывающей для десятилетнего ребёнка, но утомительной почти для всех остальных. Богадрил был неприятно поражён, обнаружив там трио крэгглов, тогда как рассчитывал наткнуться лишь на одного. Вместо славной битвы представьте себе вот что: трое здоровенных мужчин гоняются за юрким тараканом, стараясь прихлопнуть его, пока он не успел юркнуть в щель и спрятаться. Богадрил ничуть не походил на таракана и был чудовищно больше любого жука, но в общих чертах всё выглядело примерно так. Никто из присутствующих на свадьбе не пострадал. Ни у кого не осталось памяти об этом происшествии. С пришельцем было покончено меньше чем за три минуты, но тех, кого вывели из действия, пришлось оставить в этом состоянии почти на целый час, пока Спайк, Стоун и Мейс сметали останки богадрила и смывали слизь из церкви.

Свадебный приём оказался именно таким, каким и должен быть свадебный приём. Торжество проходило в бальном зале пятизвёздочного отеля, с открытым баром и едой, которая впечатлила даже Менгисту Гидаду. Невеста была прекрасна, и все хвалили Бенни за его новую стрижку, даже если сами не вполне были уверены, как к ней относиться. В оформлении было использовано столько роскошных цветов, что тем гостям, у кого была серьёзная аллергия, пришлось принимать двойную дозу лекарств. В сервировке столов не было, не было, не было тех маленьких чашечек с миндалём в твёрдой сахарной глазури, которые обычно подают на свадебных приёмах, и уже одно их отсутствие способствовало всеобщему хорошему настроению. Все много смеялись и вспоминали прошлое, звучали тосты, бокалы поднимались и осушались, а потом все танцевали под музыку Tyler Pinkflower and the Cooltones — группы из Лос-Анджелеса, о которой Спайк знал и которую пригласил.

Музыка оказалась настолько исключительной, что Бенни почувствовал: он просто обязан сам немного посидеть за роялем, освободив Тайлера Пинкфлауэра — пианиста и ведущего вокалиста — и дав ему возможность в течение трёх номеров сосредоточиться только на пении. Это был первый раз, когда Бенни сел за клавиши с тех пор, как жил в тени Мордреда Меррика. Случилось нечто волшебное, как вы и знали, что случится. Бенни, уже слишком взрослый, чтобы считаться ребёнком-вундеркиндом, оказался ещё более одарённым пианистом, чем Тайлер Пинкфлауэр. Он вдохновил остальных четырёх музыкантов играть на уровне, которого им прежде так и не удавалось достичь, а Тайлер запел с большей силой и более глубоким чувством. Как это всегда бывает в такие минуты, свадебные гости сперва насмешливо зааплодировали жениху, когда тот сел за рояль: они решили, что он перебрал и сейчас опозорится, но потом быстро поняли, что он великолепный пианист, и вскоре все уже были на танцполе и отрывались по полной.

Нас всех приучили ожидать, что подобные драматические повороты будут разворачиваться определённым образом, — и эти ожидания оправдались, когда Тайлер, Бенни и ребята заиграли следующий номер, по-настоящему волнующую вещь, какую вполне могли бы записать Righteous Brothers. Ликующие танцующие притихли и замерли, глядя на группу в состоянии изумления, захваченные подозрением, что они присутствуют при рождении момента, который войдёт в историю поп-музыки. И, разумеется, так оно и было. Третий номер оказался настолько потрясающим, что первые два на его фоне звучали как музыка в лифте, и собравшиеся стояли в благоговении, почти по-коровьи заворожённо уставившись на сцену: право же, это было похоже на то, как десятки коров в поле смотрят в одну сторону, подняв головы, перестав жевать жвачку и загипнотизированные чем-то таким, что вводит коров в массовый транс. Будь это сцена в кино, камера в этот момент приблизилась бы к лицу невесты: её глаза сияли бы слезами радости, а её лицо было бы живым портретом любви и гордости за своего необыкновенного мужа. Когда третий номер закончился, вы ожидали бы, что толпа вырвется из транса и взорвётся бурными аплодисментами, — что она и сделала. А чего ещё вы бы от неё ждали — чтобы люди подожгли зал, перебили друг друга в безумном экстазе? История Бенни и Харпер была не из таких — такого нынче где угодно навалом, только не здесь. Вы ожидали бы, что Тайлер Пинкфлауэр и Бенни обнимутся, — и они обнялись, оба понимая, что обрели духовного брата и что впереди у них нечто большое.

После этого великолепный свадебный приём стал ещё великолепнее, потому что гостям по-прежнему никто не навязывал миндаль в твёрдой сахарной глазури и потому что все знали: Бенни, Тайлер и Cooltones придумают себе новое имя и очень скоро станут самыми большими звёздами на музыкальной сцене. Люди, которых Харпер и Бенни пригласили на свадьбу, были не глупы — в основном, конечно, это была заслуга Харпер, потому что друзей у неё было куда больше, чем у Бенни. Те, кто собрался в этом зале, были умны и держали руку на пульсе культуры, и потому понимали, к чему неизбежно ведёт такая встреча талантов. Они знали, что уже к понедельнику Бенни поймёт: он способен писать великую поп-музыку. Они знали, что уже к среде группа послушает, как он играет две свои первые композиции, и едва не сойдёт с ума. Будь вы там, вы бы тоже это поняли. К пятнице Бенни осознает, что петь он умеет ничуть не хуже, чем играть, и станет подпевать Тайлеру. Роберт «Большой Боб» Джерико будет их менеджером — жёстким и неподкупным. Спайк проследит за тем, чтобы организованные уроды, движимые идеологией, и свихнувшиеся одиночки, которые делают жизнь знаменитостей опасной, не причинили ни одному участнику группы даже укола булавкой. Каждый гость на свадебном приёме интуитивно чувствовал всё это и многое другое, и все радовались за Бенни и Харпер, хотя некоторые — самую малость — им завидовали.

Одного, однако, почти никто на приёме не ожидал: что во время первой репетиции новой группы Харпер подпоёт в одном из номеров и обнаружит у себя поразительный голос, — хотя, если вдуматься, у этого брака было всего два возможных пути.

Во-первых, по мере того как Бенни и ребята становились бы всё успешнее и успешнее и колесили бы с гастролями, между ним и Харпер возникла бы эмоциональная дистанция; его начали бы искушать обожающие поклонницы и наркотики. Бенни был слишком хорош, чтобы изменять Харпер, так что с этой стороны беспокоиться было не о чем. Спайк решительно отсоветовал бы скатываться в наркотики, и представить себе Бенни, нюхающего кокаин, колющегося героином и занимающегося чем-то в этом роде, было трудно. С другой стороны, Бенни всё-таки человек; а потому нельзя было полностью исключить, что он, как двое других неудачников за последние тысяча восемьсот лет, проигнорирует совет крэггла и собственными руками устроит себе чудовищную смерть.

Второй вариант заключался в том, что Харпер войдёт в группу, и муж с женой сплотятся ещё крепче — благодаря уважению к таланту друг друга и общему опыту. Так всё и случилось. По правде говоря, ничего иного случиться не могло, потому что их история была не мыльной оперой вроде «Звезда родилась».

Более того, если вспомнить, что Бенни видел хладнокровное убийство своего отца, вытерпел психологическую войну, которую вела против него его бабка по материнской линии, пережил и Багбоя, и миссис Бэйнберри-Смит, был брошен матерью, выстоял после крушения своей карьеры в торговле недвижимостью, смирился с тем, что его любимое кресло разбили, сносил бесконечные насмешки над своими волосами и перенёс столько других бед и обид, то не было бы никакого смысла в фэнтезийном приключении, которое закончилось бы тем, что его изрубил насмерть залитый кровью мечник с огромной грязной бородой, — или чем бы то ни было иным, кроме счастливого брака с Харпер.

Фантазии могут становиться реальностью. Нет никакой причины, по которой крэгглы не могли бы быть столь же реальны, как поезда, подъёмные краны и девушки по имени Джейн. Именно к такому выводу подводят нас открытия физики последнего столетия, если только у нас хватает воображения и мужества продумать все свидетельства до конца.

Как заметил Спайк-крэггл на кухне Ллевеллин Урнфилд и как потом ещё долго развивал эту мысль вчера за обедом: на квантовом уровне, там, в субатомном основании всего сущего, никакой материи не существует. Материя в том виде, в каком мы её знаем, — всё, от камней до воды, от костей и крови до флоры и фауны, всё, всё, — возникает из того, что нельзя потрогать. Вселенная, по-видимому, соткана из чего-то столь же нематериального, как волны мысли. В основании своём всё неосязаемо, бесплотно, потусторонне. Более того, наименьшие и наиболее фундаментальные субатомные частицы, похоже, вообще не существуют до тех пор, пока человек не наблюдает их в процессе исследования. И потому получается, что, как читатель сотрудничает с автором, воображая историю, которую ему рассказывает роман, так и все мы сотрудничаем с каким-то неведомым автором, воображая то, что происходит в нашем мире, каков он есть и каким станет. А если так, то, по крайней мере до некоторой степени — и в такой степени, которую нам не дано знать, — у нас есть власть ткать те жизни, что принесут нам счастье, если только у нас хватит мудрости быть хорошими, но не настолько хорошими, чтобы сделаться глупцами, и если мы поймём, что нашу свободную волю и наше творчество следует использовать со смирением, а не для того, чтобы добывать себе власть угнетать других.

И не в последнюю очередь: если нас укусит и заразит накопленным знанием внеземной вид, на тысячелетия более развитый, чем человечество, мы ни в коем случае не должны поддаться искушению это знание использовать. Как заметил Спайк за завтраком этим утром, никакое знание такого рода не способно принести нам большего счастья, чем осознание той истины, что, будучи соавторами реальности, мы можем переписать самих себя так, чтобы стать персонажами, у которых хватит мужества выстоять. Более того, мы можем написать после этой жизни другую, ещё лучшую, и она будет не менее реальна, чем нынешний мир, где материя одновременно и твёрдый факт, и иллюзия, где в основании всего мы находим лишь нечто вроде вечно ткущих волн мысли.