От заднего двора Ребекки Крейн к пляжу вели сорок ступеней; по кромке пенистого прибоя там сновали кулики с острыми клювами, без передышки выискивая себе корм, словно какая-то лихорадочная порода, которой ни на миг не ведом покой. В то утро она двенадцать раз спустилась по лестнице и одиннадцать раз поднялась обратно, прежде чем отправиться на пробежку вдоль берега.

В тридцать пять Ребекка не была старой; однако и молодой она уже не была — по меркам своей профессии. По собачьим меркам она уже трижды умерла. Будь она слоном, видом, живущим семьдесят лет, она была бы на середине жизни, а будь гориллой — ей, возможно, оставалась бы неделя, уж точно не больше нескольких месяцев. А если бы она была кенгуру, то ускакала бы в пустоту, вероятно, лет двенадцать назад.

Она знала среднюю продолжительность жизни множества животных не потому, что была ветеринаром или зоологом, а потому, что её здоровый страх смерти был несколько сильнее, чем у среднего человека его здоровый страх смерти. Она не была ни склонной к депрессии, ни параноиком, ни одержимой собственной смертностью. Ничего подобного. У неё был солнечный нрав, и она легко смеялась даже над шутками о смерти, хотя, когда повод для шутки был иной, смех её звучал куда раскованнее.

Семейная история не давала ей оснований тревожиться, что её жизнь может оборваться рано. Её мать, Салли, была по-прежнему жива, полна сил и жила в Майами-Бич с неким Фернандо. Её бабушка и дедушка по материнской линии, Чарли и Рут Крейн, тоже были живы и яростно рубились в пиклбол с другими восьмидесятилетними в Палм-Спрингс. Салли отказывалась назвать отца дочери, которого ненавидела по причинам, о которых не желала говорить. Год назад она сообщила Ребекке, что тот недавно умер, потому что доверил какому-то пьяному мастеру банджи-джампинга измерить для него длину троса.

Салли не была самым правдивым человеком на свете, но в этом случае, похоже, говорила искренне. Когда она рассказывала, как «этот безрассудный идиот» на полном ходу врезался в баржу с мусором, проходившую под мостом для банджи-джампинга, смех у неё был совершенно неподдельный.

В своих снах Ребекка никогда по-настоящему не умирала, а просыпалась как раз в тот миг, когда её подстреливали или закалывали, — или когда её поджигали, сбрасывали с утёса, переезжали грузовиком, заталкивали в дробилку для древесины, душили шарфом, обезглавливали ятаганом, пожирало что-то загадочное с огромной пастью… Не все её сны заканчивались тем, что её вот-вот убьют, а только девяносто семь процентов.

Пока она бежала на юг вдоль пляжа, Тихий океан искрился под утренним солнцем, а строй пеликанов скользил над водой, будто держась с ней в одном ритме. От линии прибоя она держалась на почтительном расстоянии, потому что в своих снах слишком часто тонула или становилась добычей чего-то жуткого, вылезшего из воды.

Хотя особой веры в психиатрию она не питала, однажды всё же обратилась к психотерапевту, который зациклился на её снах и придавал им куда больше значения, чем, по её мнению, следовало. Он настаивал, что корни этих снов — в какой-то детской травме, и в конце концов его безумная настойчивость заставила её прекратить эти консультации.

Да, у неё не было отца, а мать была ещё та штучка — к обязанностям материнства совершенно непригодная, вечно сбегавшая с мужчинами с испанскими именами. Однако Ребекка выросла в тихом и живописном городке в глубинке, в месте, словно сошедшем с телевизионной программы пятидесятых, где её растили дедушка Чарли и бабушка Рут. Чарли и Рут изображали голубков, хотя на самом деле терпеть друг друга не могли, но это их вполне устраивало, потому что и в этой взаимной неприязни они находили немалое удовольствие. И хотя дом её бабушки и дедушки был холодной войной, где ядовитые слова были покрыты сахарной глазурью показной нежности, у Ребекки были замечательные друзья, и вместе они называли себя четырьмя амиго. Трое после школы сбежали из Мейпл-Гроув, но даже почти два десятилетия спустя они по-прежнему не теряли связи друг с другом.

Её жестокие сны и здоровый страх умереть чудовищной смертью, скорее всего, были следствием её работы — тяжёлой и нервной. Профессия приносила солидный доход и эмоциональное удовлетворение, но никакой стабильности, а половина людей, с которыми ей приходилось работать, были сумасшедшими.

Пробежав две мили к югу, она повернула обратно, на север, к дому, хотя возвращение по собственным следам не означало конца её занятий. Ей нужно было ещё как минимум шесть раз подняться и спуститься по пляжной лестнице, потому что её вес на два фунта и пять унций превышал идеальный, а ей было тридцать пять лет, что по собачьим меркам равнялось почти двумстам четырнадцати.

Икры горели, бёдра ныли, мышцы живота трепетали, когда она в последний раз за то утро поднялась по лестнице с пляжа. Переступив через калитку, она ключом заперла её за собой. Поднимаясь по наклонной садовой дорожке, она с досадой слышала своё тяжёлое, судорожное дыхание — так же громко и отчаянно оно звучало тогда, в кукурузном поле, в полночь, когда она спасалась бегством от Джудифейса, одиннадцатипалого маньяка в маске Джуди Гарленд, которого ей не удалось убить вилами в «Визге».

Было время, когда после утренней пробежки и пытки лестницей она вприпляску взлетала по этой кирпичной дорожке, мимо роз, — с изяществом Одри Хепбёрн, с лёгким, хихикающим обаянием Голди Хоун.

Теперь же, добравшись до патио, Ребекка мечтала рухнуть на один из шезлонгов и смотреть на море, пока не придёт в себя после околосмертного опыта попытки избавиться от лишних двух фунтов и пяти унций. Однако патио окружало семидесятифутовый бассейн, в котором она в дни без пробежек проплывала сто дорожек, — испытание, воспоминание о котором она не могла вытеснить из памяти и о котором ей было тошно даже думать.

Она вошла в кухню, закрыла за собой дверь и снова заперла оба засова — на случай любых маньяков с необычными анатомическими особенностями и странными масками на лице.

Из одного из двух холодильников Sub-Zero она выхватила бутылку отвратительного на вкус, но быстро восстанавливающего водный баланс напитка, богатого электролитами. Стоя в зловонии собственного пота, она выпила это ведьмино зелье без единой гримасы — гримасы способствовали бы появлению тонких морщинок в уголках глаз.

Снаружи её дом был классическим кейп-кодом. Крыша под дранкой. Стены под дранкой. Глянцево-белая столярка. А вот внутри всё было гладким и ультрасовременным.

Ребекке нравилось думать, что дом — её противоположность; снаружи она была воплощением голливудского гламура, если только не обливалась потом, как свинья в земляной печи на луау, но внутри оставалась простецкой девчонкой из маленького городка, той самой своей в доску соседской девчонкой. Она могла бы быть не менее счастлива, даже если бы ей пришлось бросить актёрскую карьеру и зарабатывать на жизнь официанткой в закусочной. Именно такой её и хотели видеть её пиарщики, но ей казалось, что более или менее она и есть именно такая — просто Бекки Крейн из Мейпл-Гроув, если не считать самой идеи захотеть стать официанткой.

Стоя в своей громадной кухне — с полным комплектом бытовой техники из нержавеющей стали и столешницами из бразильского голубого кварцита, — роняя капли пота на матово отшлифованный известняковый пол, она с изумлением думала о том, как из живописной глуши вроде Мейпл-Гроув попала к ослепительным огням и пугающей дисфункции Лос-Анджелеса, из девчонки-зубрилы — в прославленную кинозвезду, и всё это всего за семнадцать лет.

Хотя ей казалось, что это время пролетело быстрее, чем способны отсчитать часы, успех не пришёл к ней в одночасье. Три года она хваталась то за одно, то за другое — выгуливала собак, работала персональным тренером, хостес в вафельной… Два постыдных месяца занималась телефонными продажами, обзванивая незнакомых людей и втюхивая пожилым что-то под названием «Аптечка золотых лет», в которую входили «уменьшизатор» артритной боли, самое надёжное в мире средство от грибка ногтей, антацид, столь изысканный, что его предпочитали президенты и короли и не продавали в магазинах, слабительное, гарантированно избавлявшее от запора, когда все прочие средства оказывались бессильны, а также препараты от бородавок, пигментных пятен, слоящихся ногтей и трагедии неуправляемого метеоризма.

Потом ей выпал большой шанс — «Визг», который две недели был фильмом номер один в Америке. Полтора года спустя «Визг, и снова визг» собрал вдвое больше, чем первая картина. Ребекке было всего двадцать шесть, когда «Визжи во всю, визжи ещё громче» завершил трилогию; этот фильм стал самым успешным из трёх и первым, удостоившимся похвал критиков.

Из множества молодых актёров, появлявшихся в этой франшизе, звездой стала одна только Ребекка. Все остальные персонажи умирали так быстро, что просто не успевали оставить заметный след в памяти зрителя.

Ей было их жаль, хотя и не по-настоящему. Голливуд — это среда, где человек человеку волк, что вовсе не говорит ничего дурного о волках, а лишь повторяет то, что принято говорить о людях.

Между фильмами серии «Визг» у неё были проходные роли, но после третьей картины ей снова улыбнулась удача. Её взяли на роль одной из пяти привлекательных молодых карьеристок в большом городе — в колкую ситуационную комедию «Враги». Что-то вроде «Друзей», только злых, полного язвительности и унизительного, жестокого юмора; сериал «Друзья» для этой новой, уже не такой дружелюбной, а более отчаянной и циничной Америки — мгновенно стал хитом. Восьмой и последний сезон, съёмки которого завершились за неделю до той пробежки Ребекки вместе с куликами, должен был выйти в эфир в октябре.

Через четыре месяца у неё начинались съёмки в крупном фильме — костюмированной драме, такой же изящной и эмоциональной, как «Аббатство Даунтон», только с жестоким племянником-социопатом, который тайно жил на чердаке, ничего не подозревающей семьёй под ним и сверхъестественным сюрпризом в потайном погребе под конюшнями.

В это прекрасное августовское утро, после долгого душа, она съела омлет из яичных белков с кейлом и цукини, приготовленными на столовой ложке оливкового масла, и украсила всё тонкими ломтиками авокадо. В сценарии её героиня была описана как «с осиной талией», и это означало не то, что женщина напоминала насекомое, а лишь то, что при пышном верхе и низе посредине она отличалась крайней умеренностью.

Как всегда, поев, Ребекка вручную вымыла и вытерла тарелку, приборы, сковородку, венчик и прочую утварь. Всё это она оставила в кухонной раковине — пусть одна из домработниц потом разложит по посудомоечной машине. По причинам, которых она не понимала и никогда не пыталась анализировать, мысль о том, что кто-то увидит следы масла или россыпь крошек, оставшихся после её еды, вызывала у неё глубокое беспокойство, почти тревогу.

Хотя эта навязчивая потребность убирать за собой проявлялась дома сильнее, чем за пределами его стен, иногда она брала верх и в ресторане. В сумке у неё всегда лежали одна-две упаковки влажных салфеток. Порой, закончив каждую перемену блюд, она тщательно протирала тарелку, прежде чем официант возвращался её убрать, — но только если ужинала с теми, чьи собственные причуды были настолько колоритны, что её влажные салфетки не вызвали бы у них даже поднятой брови, а это касалось почти всех в её кругу общения.

Эта безобидная одержимость проявлялась не во всех областях её жизни, но не ограничивалась одним только обеденным столом. Закончив принимать душ, она сгоняла воду со стен и пола скребком, а потом насухо вытирала всё полотенцами, чтобы никто, не дай бог, не обнаружил ни следов высохшей воды, ни скоплений мыльной пены, ни, Боже упаси, выпавшего волоса — с головы или откуда-нибудь ещё. Она вытирала кусок мыла, чтобы убедиться, что он чистый, оттирала мыльницу, начищала лейку душа, ручки кранов и всю остальную фурнитуру. После того как она чистила зубы, раковина в ванной становилась чище, чем была до этого.

Однако если беспорядок создавала не она сама и он никак не был связан лично с ней, Ребекка могла относиться к нему с таким же равнодушием, словно его вовсе не существовало. Однажды в сочельник, когда домашнюю прислугу отпустили на четыре дня, какой-то пьяный гость изверг содержимое желудка на диван в гостиной. Ребекка просто закрыла дверь в благоуханную комнату и позволила этой обильной рвоте впитаться в обивку так глубоко, что купить новую мебель оказалось дешевле, чем перетягивать пропитавшийся ею секционный диван.

Итак, когда посуда и принадлежности, использованные при приготовлении завтрака, были вымыты, вытерты и составлены в раковину в ожидании домработницы, Ребекка направилась к парадной двери. У неё впереди была целая череда визитов — к парикмахеру, мастеру по ногтям, на эпиляцию ног. Она вышла на переднее крыльцо, достаточно просторное и обставленное как полагается, чтобы на нём без труда можно было провести первый акт коктейльной вечеринки как минимум на пятьдесят человек.

На подъездной дорожке её ждал электромобиль цвета карамельного яблока, готовый либо стильно везти её по делам, либо рассыпаться на части, когда его трёхтысячефунтовая литиевая батарея вспыхнет огнём, — вероятнее, всё же первое. Один её знакомый, знаменитый режиссёр, едва спасся, когда его электромобиль именно так себя и самоликвидировал. На следующий день он купил ещё два, потому что, как он сказал:

— Моя преданность этой технологии — основа моей веры, а всем нам нужно во что-то верить.

Управляющий её имуществом, Уильям Плантагенет, следил за тем, чтобы этот яркий седан всегда был заряжен, безупречно чист и стоял именно там, где нужен, когда нужен. До того как он сменил имя ради актёрской карьеры, его звали Нед Фаркус, а потом он провалился в актёрстве с таким сокрушительным треском, что подумывал снова обратиться в суд и вернуть себе имя, данное при рождении. Впрочем, в Фаркусе тоже не было ничего особо привлекательного.

Когда Ребекка устроилась за рулём и потянула дверь на себя, закрываясь, её охватило тревожное ощущение, будто вот-вот случится нечто, что изменит ход её жизни, — нечто похуже взорвавшейся литиевой батареи.

[Предыдущее предложение — вопиющий пример предвосхищения, сюжетного приёма, создающего у читателя приятное ожидание. Однако, как автор, я чувствую необходимость быть с вами честным, даже ценой этого вторжения, и вынужден признать, что, помимо вклада в нарастающую атмосферу угрозы, это «тревожное ощущение» Ребекки служит ещё и эффективным способом закончить первую главу прежде, чем она станет слишком длинной. Исследования показывают, что современные читатели предпочитают главы покороче. Перед покупкой романа они «пролистывают» его, пробуют прозу на вкус, оценивают удобочитаемость шрифта и убеждаются, что количество глав обещает быстрое чтение. Поскольку Ребекка богата, гламурна и принадлежит к киноэлите, мы ожидаем от неё невыносимого нарциссизма, однако она — симпатичный, уязвимый человек, и её «тревожное ощущение» нас заботит, а её судьба важна нам ровно настолько, чтобы подтолкнуть нас ко второй главе, которая короче первой.]

Прежде чем Ребекка успела завести двигатель своего обтекаемого красного электромобиля, телефон проиграл узнаваемые первые такты «Everybody’s Talkin’» Нильссона из фильма «Полуночный ковбой». На экране высветилось имя: Бобби Шэмрок.

— Бобби-Шэм, — сказала она с радостной дрожью в голосе.

Так они звали его ещё в те времена, когда были четырьмя изгоями средней школы, четырьмя разновидностями ботаников, которых связывало общее чувство того, что правильно и что истинно. Свою маленькую компанию они назвали «четверо амиго» отчасти потому, что любили старый фильм Стива Мартина «Три амиго!» Была и другая причина: каждого из них когда-то зазывали к себе компании крутых ребят, но не для того, чтобы подружиться, а чтобы обмануть, выставить на посмешище и отвергнуть. Поэтому слово друг приобрело для них ещё и дополнительный смысл, сродни слову обманщик. Детям с таким горьким опытом почти неизбежно было прийти к суеверной уверенности: стоит им начать называть друг друга «друзьями» — и скоро они будут шататься с метафорическими ножами в спине, душевно истекая кровью. «Амиго» означало то же самое, но с этим словом у них не было дурной истории, да и произносить его было весело.

Ребекка любила всех троих других амиго — не в романтическом смысле, а так, как некоторые любят братьев, если у них эти братья есть. Родных братьев и сестёр судьба ей не дала, если не считать возможных единокровных, зачатых тем безрассудным идиотом до того, как он рухнул с высоты на баржу с мусором. И всё же, хотя Ребекка любила всех амиго, к Бобби Шэмроку она питала особую нежность.

Она ответила на звонок.

— Бобби-Шэм! Ты где, милый?

— Полгода я был в Токио, а вчера прилетел в Нью-Йорк и поездом добрался до Балтимора. Это место опаснее Каракаса, Венесуэла, если бы на Каракас ещё и напали внеземные жуки-монстры. Нет, Балтимор я всё-таки использовать не буду. Действие третьей части перенесу в Атланту.

Бобби был успешным романистом, педантом в вопросах точности, который беспрерывно ездил по миру, изучая места действия для своих книг. Писал он в дороге, а в его романах обычно фигурировал главный герой, который скакал по всему свету и попадал в приключения.

Ребекка не была уверена, что кочевой образ жизни Бобби и впрямь служит его романам. Как-то раз он два года носился по Финляндии, Корее, Италии, островному государству Тонга, Самоа, Аргентине и Боснии, а когда роман вышел, всё действие оказалось помещено в вымышленный городок в Вермонте. Ребекка не относилась к людям, склонным объяснять чужое поведение какими-то отчаянными тайными мотивами, но иногда всё же тревожилась, что Бобби от чего-то бежит.

С другой стороны, процесс создания искусства был загадочным — это она знала хорошо. И она не исключала, что для такого одарённого человека, как Бобби, чтобы хорошо писать о Вермонте, необходимо было вживую узнать Финляндию, Корею, Италию, Тонгу, Самоа, Аргентину и Боснию.

— Если будешь проезжать через Калифорнию по пути из Балтимора в Атланту, — сказала она, — я бы очень хотела тебя увидеть. Уже больше двух лет прошло с тех пор, как мы виделись, и почти столько же с тех пор, как ко мне приезжали Спенсер и Эрни. Раньше мы виделись чаще. Почему мы теперь видимся не так часто, как раньше? Я скучаю по всем своим амиго.

— Я тоже по тебе скучаю, Бекки. Я рад, что «Враги» сделали тебя богатой, но ещё больше рад, что с этим уже покончено. Ты лучше этого. Слушай, я пару минут назад говорил со Спенсером, и...

— Ну, знаешь, может, я и не лучше этого. И вообще, совсем скоро мне будут доставаться только роли бабушек и бородавчатых ведьм. Для женщин в этом бизнесе «пожилой» возраст — это уже сорок. Как там Спенсер?

— Говорит, что едет на одноколёсном велосипеде по канату над пропастью, но вряд ли это надо понимать буквально. Ему только что позвонила миссис Хернишен и сказала, что Эрни в коме.

Бритта Хернишен была матерью Эрни. Эрни был четвёртым из четверых амиго, единственным, кто не уехал из Мейпл-Гроува, их родного города.

— Он в окружной больнице, — сказал Бобби.

Острая боль пронзила Ребекку, и она прижала ладонь к груди. Сердце у неё бешено колотилось.

— Боже мой. Милый Эрни. Это ужасно.

— Знаю. Эрни был лучшим из нас.

— Есть, — быстро сказала она. — Лучший из нас.

— Да, точно. Есть лучший из нас. Не знаю, зачем я это сказал. Это всего лишь кома. Люди выходят из комы и живут дальше. Разве нет?

— Да.

— Кома — ерунда.

— Это всё-таки не ерунда, но не самое страшное, что может случиться.

— Я вот о чём, — сказал Бобби. — Скольких людей, которые ненадолго впадали в кому, мы вообще знали? Много же, правда?

— Много, — согласилась она.

— Вот и мне так казалось. Но тут вот какая странность...

Сидя в своём красном электромобиле и глядя на кирпичную подъездную дорожку, выложенную ёлочкой, Ребекка ждала, когда Бобби-Шэм уточнит, в чём именно эта странность насчёт комы. Когда пауза затянулась настолько, что ей уже захотелось второго завтрака — на сей раз без кейла, — она спросила:

— Какая странность?

— Наверное, точнее будет сказать: «необычность».

— Ты у нас писатель. Я оставляю словесные дела тебе.

— Необычность со всеми этими людьми, которые ненадолго впадали в кому, в том... как я ни стараюсь, я не могу назвать ни одного из них, кроме Эрни.

Пока Ребекка размышляла над этой необычностью, на фигурку на капоте её машины села птица — ровно на столько, чтобы украсить её здоровенной плюхой гуано, — и тут же улетела.

— Я тоже никого не могу назвать. Разве это не... — Она хотела сказать странно, что было всего лишь синонимом слова необычно, поэтому сказала: — ...загадочно? Мне ведь тоже кажется, что мы знали много людей, которые ненадолго впадали в кому, а назвать никого не могу.

Хотя их разделяли три тысячи миль, они разделили одну и ту же задумчивую, почти интимную паузу, пока Бобби не сказал:

— Тогда, может быть, мы ошибаемся. Может, мы вовсе не знали много людей, впадавших в кому.

— Тебе не кажется странным, что у нас одно и то же заблуждение насчёт людей в коме? Спенсер сказал, как Эрни оказался в таком состоянии? Он болел? Упал с лестницы и ударился головой?

— Спенсер только сказал, что Эрни в коме, в критическом состоянии. Сам Спенсер едет туда из Чикаго. Во второй половине дня он уже будет в Мейпл-Гроуве. А я через час вылетаю из Балтимора. Эрни там один и беззащитен, Бекки. Мы должны быть рядом с ним.

— Один?

— И ужасно беззащитен.

— Но у него же есть Бритта.

— Бритта Хернишен? — В голосе Бобби звучало недоверие. — Ты бы доверила ей сохранить Эрни жизнь?

— Она его мать.

Бобби замолчал так, словно связь прервалась.

— Ради всего святого, Бобби, она профессор. Она ведёт курс о значении этики в литературе. Она жертвует уйму времени организации «Спасём аллигаторов» и другим подобным делам.

— Это Мейпл-Гроув, — сказал Бобби.

— И что?

— Ты правда доверяешь в Мейпл-Гроуве хоть кому-то, кроме Эрни?

— Что это значит?

После паузы Бобби сказал:

— Не знаю.

— То есть не знаешь.

— А ты знаешь?

Она нахмурилась.

— Откуда мне знать, что ты имеешь в виду, если ты сам не знаешь, что имеешь в виду?

— Не знаю.

Ребекка процитировала городской девиз:

— Мейпл-Гроув — «идеален, как на почтовой открытке».

— Правда, Бекки?

После своей собственной неловкой паузы она сказала:

— Именно таким я его и помню. Живописным и скучным.

Теперь между их репликами повисали такие долгие паузы, что казалось, будто Бобби и сам впал там, в опасном Балтиморе, в кому.

Наконец он сказал:

— Насколько идеальным мог быть Мейпл-Гроув, если от одного конца города до другого были разбросаны люди в коме?

Она обдумала этот вопрос так, словно размышляла над проблемой глубочайшего философского значения.

— Тебе не кажется, что «разбросаны» — это гипербола, если ни ты, ни я не можем вспомнить ни одного человека в коме до Эрни?

Возможно, Бобби сперва перевёл свой ответ на китайский, потом с китайского на иврит, а потом с иврита обратно на английский, прежде чем наконец произнёс:

— Память — забавная штука.

— Мне тут совсем не смешно.

— Я о другом: разве не может быть так, что, если тебе кажется, будто что-то случилось, если это ощущение очень сильное, — значит, это могло быть правдой, даже если ты этого не помнишь?

— Ты про вытесненное воспоминание?

— Вытесненное или стёртое.

— Кто мог стереть нам память?

— Не знаю, — сказал Бобби. — Когда встретимся в Мейпл-Гроуве, попробуем это понять.

— Значит, я туда еду.

— Конечно едешь. Ради Эрни. Ради Спенсера. Ради меня. Ради самой себя. Четверо амиго.

— Мы ведь всегда знали, что однажды снова вернёмся домой, — да? — сказала она.

— Да.

— Как? Откуда мы это знали?

— Не знаю.

— Что с нами тогда произошло?

— Не знаю.

— Что теперь с нами будет?

— Не знаю.

— Мне страшно.

— Знаю.

Сползая с фигурки на капоте и растекаясь по нагретому солнцем металлу, плюха гуано казалась знамением, предвестием, полным меловито-блестяще-слизистого символического смысла, хотя Ребекка не могла этот смысл истолковать.

За время съёмок «Врагов» её пять раз номинировали на «Эмми», и дважды она побеждала, поэтому у Ребекки была та особая разновидность уверенности в себе, которая приходит ещё и к честолюбивым продавцам автомобилей, когда они заключают достаточно сделок, чтобы получить табличку с маленьким золотым рулём и звание «Сотрудник месяца», или к агенту по недвижимости, которого так же чествуют на полугодовом банкете агентства в Golden Corral. И вот теперь она зачерпнула из этого источника уверенности, стараясь смыть страх, просачивавшийся в неё, как жижа из лопнувшей канализационной трубы, и сказала:

— Бояться нечего. Нам нечего бояться, кроме самого страха.

Из Балтимора Бобби-Шэм ответил:

— Уверен, ты права, хотя...

— Хотя что?

— Хотя именно это сказала блондинка с короткой стрижкой пикси.

— Какая ещё блондинка с пикси?

— По-моему, у неё даже имени не было. В «Визге, и снова визге» она сказала ту же самую фразу как раз перед тем, как Джудифейс распилил ей голову бензопилой надвое.

— А. Да. Она. Это была первая сцена. В сценарии она называлась просто «Жертва номер один».

— Ну, — сказал Бобби, — биографии у неё не было, будущего тоже, так что имя было бы излишеством. Мы со Спенсером остановились в мотор-отеле «Раскидистые дубы». Там хорошо. Четыре звезды. Тебе могли бы забронировать номер на имя кого-нибудь менее знаменитого, чем ты.

— Необязательно. Пусть Мод забронирует мне номер на своё имя и своей картой.

Мод Пакит была её личной помощницей.

— Я буду там к вечеру, а то и раньше.

— Люблю тебя, амиго.

— И я тебя люблю, Бобби.

— Давайте сделаем это ради Эрни, — сказал он.

— Ради Эрни, mi amigo, — сказала она.

Она не хотела возвращаться домой, потому что это уже не было домом. Её невнимательная мать переехала в Майами. Дедушка и бабушка, вырастившие её, Чарли и Рут, удалились на покой в Палм-Спрингс. В Мейпл-Гроуве она всегда была чужой. Сам город не вызывал в ней даже слабого прилива ностальгии. Напротив, какая-то интуитивная настороженность, рождённая тёмным знанием, глубоко похороненным в её подсознании, всякий раз отговаривала её от поездки туда, стоило ей подумать о возвращении хотя бы ради встречи с Эрни, — поэтому Эрни всегда приезжал к ней сам.

Неизбежно Ребекка вспомнила Томаса Вулфа, автора «Домой возврата нет» — увесистого тома, который в 1940 году обрушился на ничего не подозревавшую публику и сразу же был объявлен классикой американской литературы. Один знакомый Ребекки, кинорежиссёр с множеством хитов за плечами, девять лет пытался экранизировать этот роман — почти столько же, сколько безуспешно пытался затащить в постель саму Ребекку. Хотя его восемь раз номинировали на «Оскар» и трижды он его получал, он так и не сумел выбить проекту зелёный свет ни в одной студии и вообще не смог найти финансирование: ни тогда, когда у него был сценарий, точно следовавший роману, ни тогда, когда он переосмыслил книгу как рок-н-ролльный мюзикл, ни тогда, когда придумал придать истории научно-фантастический оттенок, ни даже тогда, когда ввёл в неё жуткую параллельную линию о зомби, пожирающих человеческую плоть. Название оказалось ещё более пророчески точным, чем мог предположить сам писатель: домой возврата нет — и даже фильм о том, что домой возврата нет, снять нельзя.

И всё же Ребекка собиралась попробовать вернуться домой. Ради Эрни.

В три часа ночи, за три часа до того, как мать Эрни Хернишена позвонила и сообщила, что её сын в коме и, по всей видимости, не выживет, Спенсер Трудав заканчивал полотно шести футов в высоту и десяти в ширину, хотя, разумеется, не осознавал, что делает. Все его картины были большими — от шести на шесть футов до восьми футов в высоту и двенадцати в ширину, — полными драматизма, цвета и странности. Он работал исключительно в состоянии фуги, и не по собственной воле.

[Для тех читателей, которым никогда не попадался термин состояние фуги в той скучной беллетристике, которую они обычно читают, позвольте мне пояснить. В таком состоянии человек выглядит как вы или я, занят обычными делами, тогда как в действительности он вовсе не осознаёт, что делает. Когда эта фаза заканчивается, он не помнит ни где был, ни что делал. Это может показаться удобной отговоркой для всевозможных возмутительных поступков, однако состояние это основательно задокументировано психологами и прочими специалистами их породы. Сейчас не лучшее место, чтобы объяснять, как Спенсер пришёл к такой причудливой карьере; до этого мы доберёмся в шестой главе, когда он уже будет ехать в Мейпл-Гроув, а сюжет понесёт нас вперёд. Однако мне показалось, что я не вправе просто огорошить вас термином состояние фуги и как ни в чём не бывало нестись дальше, не дав объяснения.]

Итак, закончив картину и выйдя из состояния фуги, Спенсер стоял в своей мастерской перед этим огромным полотном, озадаченный его фантастическим драматизмом, цветом и странностью. Он гадал, что именно пытался выразить, пока швырял на холст всю эту краску.

Когда зазвонил смартфон, он почувствовал озноб дурного предчувствия ещё до того, как увидел имя абонента. Спенсер был тонко чувствующим художником и порой ощущал приближение беды. К сожалению, способности предвидеть точную природу этой беды у него не было; вследствие чего он не мог уберечься от таких личных неприятностей, как тот случай, когда автоугонщик похитил его электромобиль и врезался на нём в фасад пиццерии, после чего батарея взорвалась и расплавила печи. Или как тогда, когда Спенсер чуть не лишился носа в японском стейк-хаусе, где повар, готовивший у столика, недостаточно хорошо владел бритвенно-острыми ножами, которыми эффектно разделывал блюдо из говядины кобе.

Приняв вызов, он сказал:

— Миссис Хернишен, скажите, что это не плохие новости.

— Я никогда не стала бы вам лгать, Спенсер. Я никогда не стала бы говорить, будто у меня хорошие новости, если это не так. С чего вы вообще позволяете себе подобные обвинения?

— Я никого не обвинял, мэм. Просто у меня было предчувствие дурных новостей. Тягостное предчувствие. И я надеялся, что ошибаюсь.

— Не хочу показаться придирчивой, Спенсер, но я старше вас, а следовательно, и мудрее. Моё превосходящее вас мудрое понимание вещей позволяет мне авторитетно заявить: никогда не следует желать плохим новостям исчезнуть. Лучше встретить их лицом к лицу, разобраться с ними и идти дальше.

— Полагаю, вы правы, мэм.

— В данном случае нет нужды прибегать к воображению. Вы можете быть уверены, что я права. Сколько вам теперь лет, Спенсер?

— Тридцать пять, мэм.

— К тридцати пяти годам мне уже не приходилось догадываться ни об одном ответе. К этому возрасту я знала все ответы. Серьёзный человек к тридцати пяти обязан знать истину обо всём. Вы считаете себя серьёзным человеком, молодой человек?

— Ну, полагаю, я настолько же серьёзен, как и другие люди моего поколения.

— Ужасная вещь — так говорить о себе. Ваше поколение в основном ни на что не годно. Вы должны подняться над их грязью и тиной. Если сможете. Если захотите. Разумеется, всё всегда упирается в честолюбие и способности. Возможно, у вас нет ни того ни другого.

Помимо того что Бритта Хернишен была женщиной категоричной и осуждающей, она была ещё и словоохотлива. [Это слово, возможно, столь же непривычно некоторым читателям, как термин состояние фуги, но теперь уж ничего не поделаешь: оно с глухим стуком рухнуло в конец предыдущего предложения и стало недвижимой помехой ясности смысла.] За ужином Бритта могла потратить больше двухсот слов на то, чтобы попросить передать ей перец, успев попутно высказать уничтожающее политическое мнение и разгромно отозваться о недавно прочитанном романе. В семьдесят лет, будучи университетским профессором с многолетним пожизненным статусом, она уже не помнила времён, когда какой-нибудь студент осмеливался выразить мысль или чувство, противоречившие её собственным.

Когда ей приходилось посещать заседание кафедры, обещавшее превратиться в шумное выплёскивание мелочных жалоб, Бритта садилась в конце зала, перечитывала роман Вирджинии Вулф, вставив в уши восковые беруши и негромко напевая старые песни Вуди Гатри. Этими мерами она делала себя глухой к лающей и шипящей идиотии прочих присутствующих — а это и был тот редкий случай, когда сама она не говорила.

Все её недостатки и причуды не имели никакого значения, потому что она была матерью Эрни. У Эрни было большое сердце. Эрни был сама доброта. Любить Эрни значило любить его мать — или хотя бы терпеть её и относиться к ней уважительно. Несмотря ни на что.

Левая ладонь у Спенсера была сухой, а вот правая, в которой он держал телефон, уже покрылась потом. Он называл это «эффектом Бритты».

— Итак, Спенсер, — сказала она, — если бы мы взялись определить, что именно понимаем под словом «серьёзный», оказалось бы, что мы с вами словно говорим на разных языках. Однако, поскольку вы считаете себя человеком серьёзным, возможно, вы отнесётесь серьёзно и к одному моему вопросу, ответить на который можете только вы. Постарайтесь ответить без уклончивости и тумана.

— Я постараюсь, мэм.

— В гостиной дома моего сына висит огромная картина, которую вы… исполнили. Вы понимаете, о чём я говорю?

— Да, миссис Хернишен.

— Хотя это и пёстрая выдумка, я теряюсь в догадках, почему Эрнест, плод моих собственных чресл, вообще захотел приобрести подобную вещь.

— О нет, не захотел, — сказал Спенсер. — Это был мой подарок ему.

— А. Мне значительно легче это слышать. Однако главный мой вопрос относится не к необъяснимым вкусам моего сына.

— А к чему он относится, мэм?

— Те предметы или сущности, которые являются предметом той… той вашей работы. Что это такое?

— Ну, это то, что это есть.

— А что именно?

— Я предпочитаю, чтобы всякий, кто внимательно рассматривает картину, сам для себя это определял.

— Вот как? Вы именно это предпочитаете?

— Да, мэм.

— Эти предметы или сущности, чем бы они ни были, — я нахожу их глубоко тревожащими.

— Понятно, — сказал Спенсер.

— Тревожащими и даже временами отвратительными, отталкивающими.

— Спасибо, что сообщили.

— Вы сказали: «всякий, кто внимательно рассматривает картину». Неужели и впрямь есть люди, которые изучают ваши работы?

— Да. Несколько. Некоторое количество. Я не веду списка имён.

— Что это за люди, Спенсер?

— Что за люди? Самые разные. Всех возрастов, рас, вероисповеданий.

— Вот как? И вы уверены, что те, кто изучает — именно изучает — ваши картины, не отличаются все одной и той же специфической странностью?

— Нет, мэм. То есть да. Да, уверен. Нет, они не все принадлежат к одному и тому же странному типу.

— Поразительно. Можно задать вам ещё один вопрос, Спенсер?

— Почему бы и нет?

— Чем вы зарабатываете себе на жизнь?

— На жизнь? Я пишу картины.

— Дома? Промышленные здания? Автодорожные мосты?

— Искусство. Я пишу искусство.

— Вы именно этим словом обозначаете такие вещи, как та, что висит в гостиной моего сына?

— Да, мэм. Я не знаю, как ещё это назвать.

— Вот как?

— Я открыт для других слов, если найдётся более подходящее.

— Я просила «ещё один вопрос», а сама всё продолжаю задавать новые.

— Ничего страшного. Надеюсь только, что у меня найдутся ответы.

— Я уверена, что найдутся, Спенсер, и ответы эти будут захватывающими. Вы весьма любопытный экземпляр.

— Это очень любезно с вашей стороны, мэм.

— Значит, действительно существуют люди, которые покупают ваши картины?

— Да.

— Не воображаемые люди, а настоящие, из плоти и крови?

— Именно так.

— И платят они вам деньгами, а не меновыми товарами вроде краденых телевизоров или запрещённых наркотиков?

— Деньгами. Они покупают их за деньги.

— И сколько же денег?

— В ранние годы — не так уж много.

— О, в этом я нисколько не сомневаюсь. У всех поначалу бывают зелёные годы.

— Тогда — тридцать тысяч, сорок тысяч за холст.

— А. Мы говорим о валюте Соединённых Штатов, Венесуэлы или Шри-Ланки?

— О долларах США. За недавние работы платят от четырёхсот до семисот тысяч — в зависимости от размера и сложности каждой вещи.

— Ну надо же. Ну и ну. Вот это да. Как же это замечательно, не правда ли?

— Я и сам поражён, мэм.

— Ещё бы. Я тоже поражена.

— У меня ведь никогда не было никакого специального образования.

— В этом я нисколько не сомневаюсь.

— Между прочим, Олдус Бломхофф купил две мои работы.

— Тот самый Олдус Бломхофф, который возглавляет Институт Кеппелуайта и который четыре года был мэром Мейпл-Гроува?

— Да, мэм. Трудно поверить, что может существовать ещё один Олдус Бломхофф.

— О, Олдусов Бломхоффов множество. Мир кишит такими, как он. Просто зовут их иначе.

— Он приходил в галерею в Чикаго. Мне показалось, он приятный человек.

— Какими бы талантами вы ни обладали, Спенсер, никогда не вздумайте ни другим, ни себе самому изображать, будто вы хоть в какой-то степени хороший знаток человеческого характера. Для меня вы не слишком важны, но, поскольку вы друг моего сына, я предпочла бы, чтобы вы не ставили себя в неловкое положение столь очевидно ложными заявлениями.

Спенсер переложил телефон из вспотевшей правой руки в сухую левую, которая тут же тоже вспотела. Эффект Бритты. Вспомнив более ранний момент этого века, когда разговор только начался, он сказал:

— Я запамятовал, вы позвонили с хорошими новостями или с плохими?

— Я ещё не сообщила вам главного. Сообщаю теперь. Мой сын, Эрнест, впал в кому, и врач говорит, что, вероятнее всего, он умрёт в течение ближайших двадцати четырёх часов.

У Спенсера сорвался голос.

— Мы с Эрни столько всего прошли вместе. Мы как братья. Я люблю Эрни.

— Мне известно, что вы с Эрнестом, а также те двое других социальных изгоев, были весьма близки, все эти амёбы и прочее…

— Амиго, — поправил Спенсер.

— …но вы не братья, Спенсер. Эрнест вышел из моих чресл, а вы — нет.

— Я выразился образно.

— Если впредь будете выражаться образно, пожалуйста, оговаривайте это прямо.

— Да, мэм. Послушайте, я буду там уже сегодня. Мы не должны терять надежду. Не можем. Ни в коем случае нельзя терять надежду.

— Я реалистка, Спенсер. По моему убеждению, жизнь становится невыносимой, когда мы цепляемся за ложную надежду, а другой не существует.

— Мы не потеряем Эрни, — настойчиво сказал он. — Несмотря на то что сказал врач, большинство людей выходят из комы и живут дальше так, будто ничего не произошло.

— Большинство?

— Ну, может, девяносто процентов. Девяносто пять.

— Откуда у вас такая статистика, Спенсер? Уж точно не из художественной школы, не говоря о медицинской.

— Ну, знаете, я просто, типа, говорю, исходя из личного опыта.

— Вы знали много людей, которые побывали в коме?

Он уже едва не ответил утвердительно, но проглотил да, прежде чем успел его произнести, потому что вдруг понял: он не в силах назвать ни одного знакомого, которому довелось пережить кому.

На его молчание миссис Хернишен спросила:

— Вы и сами были в коме, Спенсер?

На последовавшее молчание она осведомилась:

— Можно задать вам ещё один вопрос?

— Да, мэм.

— Когда вы находитесь у себя в мастерской и создаёте свои… произведения искусства, есть ли какое-то вещество, которое даёт вам вдохновение и силы писать то, что вы пишете?

— Вещество?

— Да. Вещество.

— Кофе, — сказал он. — Я пью очень много кофе.

— Это вещество, которое вы называете «кофе», могла бы я назвать иначе, если бы увидела его и почувствовала запах?

— Ну, кто-нибудь из вашего поколения, может, и сказал бы «кофий», но, по-моему, вы всё равно назвали бы это кофе.

— Вот как? Вы так полагаете?

— Да, мэм.

Двадцать минут спустя, когда Спенсер выехал из Чикаго в долгую дорогу до Мейпл-Гроува, на нём были чёрная фетровая шляпа-поркпай с опущенными полями, чёрная джинсовая рубашка с перламутровыми пуговицами, чёрные джинсы и чёрные ботинки. У него было несколько комплектов этой одежды, и что-то иное он надевал редко. Он ожидал, что и к месту назначения приедет в том же виде, но, окажись он по приезде в летнем костюме-тройке или в наряде карибского пирата, это его бы не удивило. Если бы к тому времени его белый Genesis превратился в тыкву, запряжённую белыми мышами, он бы и бровью не повёл. Спенсера ничто не удивляло. Как и почему происходит великое множество вещей, оставалось для него загадкой, но удивляться он был не способен. Жизнь заносила его в места, которых он никогда не мог бы себе вообразить, и вела туда дорогой, которую он уже никогда не сумел бы повторить; много лет назад он решил, что строить планы на будущее — занятие бесполезное, а самый мудрый выход — просто плыть по течению.

В самолёте, вылетевшем из Балтимора, Роберт Шэмрок подозревал, что некоторые его попутчики — несколько обильно татуированных мужчин с бритыми головами и золотыми кольцами в носу, в футболках с сатанинскими лозунгами или изображениями черепов с пылающими глазами, мужчин, у которых зубы местами были заострены напильником, а языки хирургически раздвоены, чтобы походить на змеиные, — могут оказаться не лучшими спутниками в случае какого-нибудь кризиса. Более того, он не считал себя жестоким, когда думал, что кое-кто из этой живописной компании вполне способен сам устроить кризис, во время которого все на борту погибнут эффектной смертью. Поскольку Бобби-Шэм отличался беспристрастностью, многие современные женщины тревожили его ничуть не меньше, чем мужчины. Его настораживали две красотки в чёрной коже; зелёные волосы, раскрашенные лица и контактные линзы, превращавшие глаза в зеркала, быть может, и не встревожили бы Бобби, если бы они не перешёптывались и не хихикали без умолку.

Мир разительно изменился с тех времён, когда четверо амиго поддерживали друг друга в старших классах. Бобби трудно было поверить, что их с Ребеккой, Спенсером и Эрни когда-то считали такими изгоями, что подвергали остракизму. В наши дни каждый хотел быть изгоем. Многие готовы были терпеть немалые неудобства и уродовать себя, лишь бы доказать, что они и впрямь фрики. Двух пассажиров без видимых физических ограничений сопровождали, как они утверждали, собаки-помощники; первая — огромная, тихая, угрожающая немецкая овчарка, смотревшая на Бобби с той сосредоточенностью, с какой собаки обычно смотрят на миску с едой, а вторая — визгливая, безумноглазая мальтийская болонка, чья шерсть была выкрашена в бледно-голубой цвет. Единственными орешками, которые Бобби мог получить к пиву, оказались кукурузные орешки, вовсе не орешки, хотя мрачная стюардесса раз за разом уверяла, что они ничуть не меньше орешки, чем миндаль или кешью.

Мысль о том, что эта поездка, вероятно, всё же приятнее, чем была бы, окажись он популярным писателем лет тридцать назад, служила ему утешением. В те времена книги продавались куда большими тиражами, чем теперь, а некоторые знаменитые романисты были фигурами почти романтическими: их узнавали и просили автографы едва ли не так же часто, как кинозвёзд. Теперь, когда все проводят значительную часть жизни, запоем глядя сериалы и фильмы, авторы бестселлеров могли зарабатывать меньше, хотя всё ещё очень хорошо, и при этом сохранять анонимность. Бобби никто не узнавал, и его это вполне устраивало.

Однако в прежние времена, когда аллергия ещё не стала повальной эпидемией, он мог бы спокойно взять пакетик Planters и ледяной Heineken, не опасаясь, что посреди жевания окажется виновником внезапной смерти другого пассажира. И в те времена он меньше боялся бы столкнуться с гигантским китайским шпионским аэростатом, несущим аппаратуру слежения размером с два автобуса Greyhound; меньше тревожился бы, что самолёт собьёт дрон, направленный в один из двигателей подростком-любителем, взбешённым углеродным следом перелётов Балтимор-Индианаполис; и меньше опасался бы, что мальтийская болонка, лишь притворяющаяся собакой-помощником, внезапно вцепится ему в щиколотки, возбудит этим немецкую овчарку, та присоединится к нападению и вырвет ему горло, пока стюардесса будет втолковывать, что кукурузные орешки — это тоже орешки. Когда все эти мысли одна за другой громоздились у него в голове, Бобби, почти против собственной воли, охватывала ностальгия по миру его детства.

Пожалуй, самым тяжким проклятием, под которым изнывает большинство романистов, было проклятие богатого воображения. Двигатель воображения Бобби никогда не выключался. В лучшем случае он работал вхолостую, а нередко ревел, как разогнанная Ferrari на Гран-при Франции. Драма — от сцены до страницы, в прозе или в стихах, во всех когда-либо придуманных формах — держится на напряжении, на угрозах, от простого семейного разлада до национальной катастрофы. Поэтому в собственной жизни он был склонен воображать скорее зловещие, чем благополучные повороты сюжета. И действительно: на каждый несчастный случай, произошедший в реальности, он успевал испугаться множества других бедствий, которые так и не случались.

Мысль о возвращении в Мейпл-Гроув после стольких лет вызвала в сознании Бобби целый карнавал жутких видений, кружащих под музыку карусели. Это были не существа, которых он встречал в жизни, а чудовища из сотни фильмов и телешоу о ярмарках и цирках, из странствующих фантасмагорий, в вихре и блеске которых прячутся ужасные сущности со злыми намерениями, демоны за весельем. В его открыточно-идеальном родном городке не было ярмарочной площади, куда подобные зрелища приезжали бы на расписных тягачах Peterbilt и железнодорожных вагонах, суля чудеса всему миру, через который мчались.

Вместо этого местные жители устраивали праздники сами. Недельная Ярмарка искусств и ремёсел в мае. Уик-энд свободы на праздник Четвёртого июля. Яблочный фестиваль в конце сентября. Люди всех вероисповеданий — и вовсе неверующие — участвовали в украшении города к Месяцу Рождества, когда шесть кварталов городского центра обводились и увивались более чем миллионом разноцветных огней и там появлялось столько приветливых эльфов, ангелов, певцов колядок и диккенсовских персонажей в костюмах, что никакой леденцовой тростью не пересчитаешь. Тысячи посетителей приезжали со всего штата, чтобы увидеть Мейпл-Гроув в его Месяц Рождества, когда казалось, будто городок застыл в лучших временах — временах мира, товарищества, доброты и изобилия.

И всё же, когда самолёт пролетал над западной Пенсильванией, а Бобби, решив, что кукурузные орешки отвратительны, по одному бросал их в пустую банку из-под пива, даже рискуя оскорбить хмурую стюардессу, он не мог отделаться от чувства жути. Его мучило муторное подозрение, что он забыл — или его заставили забыть — события огромной важности; что, несмотря на всё своё открыточное совершенство, Мейпл-Гроув — место немыслимого ужаса; и что летит он навстречу собственной смерти.

И тут за окнами ночь распорола сеть молний — столь яркую и сложную, что даже Роберт Шэмрок, писатель, известный своими выразительными описаниями, не сумел бы передать её как следует. А затем грянул такой гром, такой страшной силы, и самолёт так настойчиво трясло, что даже самые татуированные, проколотые, свирепого вида пассажиры вскрикивали от ужаса тонкими дрожащими голосами, будто эти крики вырывались из бледных худеньких детей.

Словно треск разразившейся бури ненадолго приоткрыл дверь в запертую память Бобби, из прошлого всплыло имя — Уэйн Луис Хорнфлай. От этого имени Бобби пробрало холодом, его передёрнуло от омерзения, и на миг ему показалось, будто кишки у него превратились в жижу, — такое он испытывал лишь однажды, когда съел несвежее гуакамоле. Всё это вызвало одно только имя, потому что Бобби не мог вспомнить, кем был Уэйн Луис Хорнфлай, какие именно бесчинства он совершил и знал ли его Бобби вообще. В сознание выплыло лишь имя, тогда как всё остальное об этой зловещей фигуре продолжало оставаться под спудом, словно правда могла свести его с ума, как это часто происходило со злосчастными душами в рассказах Г. Ф. Лавкрафта, которых запретное знание ввергало в безумие.

Самолёт летел сквозь бурю дальше, и Бобби-Шэму не оставалось ничего другого, кроме как лететь вместе с ним.

[Дорогой читатель, я прекрасно понимаю, что в такой момент такой истории многие из вас начинают раздражаться на персонажа вроде Роберта Шэмрока. Вы даже готовы крикнуть ему, чтобы он не возвращался в Мейпл-Гроув, как кричат людям в доме с привидениями, терпящим всевозможные ужасы, хотя они могли бы просто уйти. Я прошу кричать лучше на меня, а не на Бобби, потому что в годы, проведённые в Мейпл-Гроуве, он перенёс тяжёлую травму; сейчас он находится в деликатном психологическом состоянии и заслуживает вашего понимания. У меня шкура куда толще, чем у него. К тому же, если вы задумаетесь, из-за чего именно сердитесь, то увидите: виноват я, а не Бобби, потому что это я заставляю его вернуться в родной город, хотя весьма вероятно, что ничего хорошего там с ним не случится. Кричите на меня сколько угодно, но помните: я услышу вас ничуть не больше, чем Бобби, а от сорванной гортани могут остаться последствия на всю жизнь.]

Ничего смешного не было в том, что случилось с Эрни Хернишеном тем летом, когда всем амиго было по тридцать пять; точнее, пожалуй, будет сказать, что, как бы это ни забавляло других людей, сам Эрни не разразился бы хохотом по поводу чего-либо, случившегося с ним. Возможно, он избежал бы комы и кое-чего похуже, если бы, подобно своим любимым амиго, уехал из Мейпл-Гроува сразу после школы — или ещё раньше. Однако Эрни был человеком мягким, робким и непритязательным. Ему недоставало честолюбия, которое заставило Ребекку, Спенсера и Бобби взобраться на самую вершину. Он был парнем из маленького городка с большим сердцем, скромной душой и скромными мечтами. Он был бы вполне счастлив, если бы женился на соседской девчонке, завёл те самые 2,2 ребёнка на семью, которые, как считается, нужны для поддержания человеческой расы, стал библиотекарем и прожил жизнь в лабиринте книг.

К несчастью, единственной девчонкой по соседству с домом Хернишенов была Ванда Сориан. Когда Эрни было двенадцать, а Ванде пятнадцать, она убила родителей, угнала машину и сбежала с Рэнди Докером, своим двадцатилетним психопатом-бойфрендом. Вместе они пустились в убийственный тур по пяти штатам, после чего Ванда уже не слишком годилась в жёны библиотекарю.

Даже если бы Ванда воздержалась от массовой резни и сберегла себя для младшего мальчика, который по ней сох, мечте Эрни стать главным авторитетом в публичной библиотеке Мейпл-Гроува всё равно не суждено было сбыться. К тому роковому лету, когда Эрни было тридцать пять и с ним начали твориться ужасные вещи, Альма Мэй Уикерт занимала должность городского библиотекаря уже поразительные шестьдесят лет. Она дорожила своей властью и охраняла своё место с такой свирепостью, что никто не смел ни претендовать на него, ни вынуждать её уйти на покой; так что она оставалась императрицей книжных стеллажей ещё целых девять лет. В девяносто четыре года она умерла во сне от того, что доктор Суини Фелд назвал «спонтанной мумификацией», хотя этот врач, бывало, злоупотреблял спиртным и отличался довольно мрачным чувством юмора.

Любопытно, что в ночь смерти Альмы Мэй библиотека сгорела дотла. Впоследствии избиратели отказались выделять средства на строительство новой — примерно по той же причине, по какой не стали бы финансировать фабрику кнутов для багги или кольцо гигантских катапульт для защиты города от вторжения варваров. Городской совет единодушно согласился с мэром Сьюзен Глоу, что ещё до того, как новую библиотеку успеют спроектировать и построить, искусственный интеллект преобразит мир и у каждого будет личный робот, который станет читать ему истории вслух, так что тяжкий труд читать самому себе окажется ненужным.

Следовательно, даже если бы Эрни пережил тот год, когда ему было тридцать пять, он не смог бы стать городским библиотекарем, раз уж в городе не стало библиотеки. Здесь не место раскрывать, вышел ли Эрни из комы и остался ли жить; может, да, а может, и нет. Эти страницы нужны для того, чтобы представить четвёртого из четверых амиго, дабы читатели — или их роботы — понимали, кто тут все главные действующие лица, и тогда колёса повествования смогут отсюда крутиться быстрее.

Нужно признать, насколько необыкновенно то, что все четверо этих людей, хотя в юности и были социальными изгоями, добились выдающегося успеха в избранных областях, и Эрни Хернишен — ничуть не меньше остальных. Ему было всего восемнадцать, когда он написал свою первую песню, «За соседскую девчонку и умереть не жалко», которую Гарт Брукс, выйдя из отставки, записал и выпустил; песня одиннадцать недель держалась на первом месте среди кантри-хитов в США и даже пробилась в поп-чарты, поднявшись там до второго места. За ней, разумеется, быстро последовали «Мама, не учи меня своим университетским замашкам» и «Трое друзей и одна собака — вот всё, что мне нужно», которые тоже стали огромными хитами в исполнении других кантри-артистов. Если амиго и пришлось пережить в юности какие-то мучения или ужас, какое-то испытание, о котором их заставили забыть, то, быть может, стресс и травма пережитого и толкнули их к достижениям — к обретению положения в обществе и некоторой власти как защиты от того, кто или что так глубоко потрясло их когда-то.

В отличие от своих друзей, Эрни сторонился перспективы славы, словно быть известным — значит напрашиваться на беду. Хотя он умел играть на пианино, гитаре, скрипке и окарине, выступать со своими песнями на публике ему совершенно не хотелось. Сцена его не манила. Жизнь в свете софитов не прельщало. Когда он не писал поразительно большое количество запоминающихся и нередко тревожащих песен, он предавался уединённым занятиям, некоторые из которых казались ему самому странными и даже необъяснимыми.

Его не удивляла собственная любовь к природе, которой в Мейпл-Гроуве и его окрестностях было в изобилии. Он любил долгие прогулки по лесу. Мог часами рассматривать полевые цветы на лугу, запечатлевая на камеру их бесконечное разнообразие. Он настолько увлёкся наблюдением за птицами, что мог назвать по имени большинство тех, которые видел.

Поскольку природа представлялась ему уязвимой, он сыграл ключевую роль в том, чтобы остановить широко разрекламированный проект нового мусорного полигона на тысяче акров в нескольких милях от города, где собирались захоронить сто тысяч тонн отслуживших своё солнечных панелей вместе с неведомо сколькими тысячами громоздких выгоревших ветряных турбин. Из-за этой его активности к нему без предупреждения наведывалась Бритта, его мать, и настаивала, что приоритеты у него нелепые.

Однажды, заглянув к нему на кухню в тот момент, когда он чистил картошку к ужину, Бритта сказала:

— Устойчивое развитие. Возобновляемые источники. Более чистый путь. Что из этого тебе непонятно, Эрнест?

— Солнце и ветер неустойчивы.

— Ты полагаешь, солнце скоро погаснет? Или ветер больше никогда не подует?

— Нужно учитывать колоссальное количество стали, меди и бетона, исторически колоссальное, и...

Она оборвала его, выдернув у него из руки картофелечистку. Держала её вне его досягаемости, словно ему было пять лет и ему отказывали в леденце.

— Скажи-ка, Эрнест, ты часом не начал курить что-нибудь забористое?

— Ты же знаешь, я не курю.

— Да ну?

— По-моему, это ужасная привычка.

— Ты хочешь, чтобы я в это поверила?

— Но это правда. Я не курю. Никогда не курил.

— И что же именно, по твоим словам, ты не куришь, Эрнест?

— Как вообще можно ответить на такой вопрос?

— Может, ты это в печенье запекаешь?

— Это? Что именно — это?

— Ты и правда так наивен, как притворяешься, Эрнест?

— Я не наивен, просто запутался. Из-за тебя я всегда путаюсь.

— Ты и вправду так говоришь людям о своей матери — что я неизменно привожу тебя в замешательство?

— Пожалуйста, отдай мне картофелечистку.

— При всей своей наивности ты ещё, чего доброго, себе навредишь.

— Картофелечистками люди себе не вредят.

— Такова твоя позиция, Эрнест?

— Это не позиция. Это истина.

— Как любопытно, что ты говоришь именно так. Очень показательно.

— Показательно в каком смысле?

— А как насчёт грибов?

— Грибов? Грибами люди себе тоже не вредят. Как я вообще могу навредить себе грибом?

— Какие экзотические грибы ты недавно употреблял?

— Я вообще-то не очень люблю грибы, мама.

— Ты знаешь, что такое кактусовая кнопка, Эрнест?

— Полагаю, это то, чем застёгивают кактусовую рубашку.

— Мескалин, Эрнест. Те, кто поддаётся примитивным формам музыки, рано или поздно теряются в подобных вещах, вроде мескалина.

— Если ты не отдашь мне картофелечистку, я дочищу картошку острым ножом. И если отрежу себе палец, это будет не моя вина.

— Эрнест, ты понимаешь, откуда в тебе этот гнев?

— Я не злюсь. Я просто голоден.

— Твой отец передал тебе свой гнев.

— Я никогда не знал своего отца.

— Он был красив, но невежественен. Ему казалось, что он сможет меня приручить. Когда я отказалась уходить из университета и валяться в невежестве вместе с ним, он не смог вынести жизни тенью при моём свете.

— Что это вообще значит — «тенью при моём свете»?

— Если бы ты продолжил образование, ты бы понимал такие вещи. Вот твоя картофелечистка.

— Господи, чудо.

— Эрнест, нет никакого смысла обращаться к Богу. Это всё равно что беседовать с камнем.

— Очень знакомое чувство, — сказал Эрни, снова принимаясь за картошку.

— Я лишь прошу, чтобы ты держал свои странные экологические взгляды при себе и больше не ставил меня в неловкое положение в обществе. Кстати, тебе стоило бы есть меньше картофеля и больше постного белка.

Несмотря на Бритту, Эрни прекрасно понимал свою страсть к природе и свою тревогу за неё, а также почему выражает это как активист. Но он не мог объяснить своей одержимости романами о героях, страдающих амнезией или стиранием памяти посредством промывания мозгов. Сотни таких историй он прочитал с заворожённым интересом. Профессиональный книжный скаут время от времени разыскивал для него несколько из этих сотен однотипных романов, давно вышедших из печати, и Эрни тут же с жадностью их проглатывал. Лучшие книги он перечитывал по три-четыре раза. Его коллекция фильмов на ту же тему вдохновляла его на повторные, а порой и навязчивые просмотры.

И вот во вторник вечером, прежде чем кто-либо узнал, что Эрни впал в кому (потому что в кому он ещё не впал), он сидел у себя в кабинете в кресле, обитом бело-коричневой коровьей шкурой, с подголовником из отполированного бычьего рога. Две стены оживляли картины Джеймса Бамы с ковбоями и лошадьми, когда-то украшавшие обложки книг в карманной формате знаменитых авторов вестернов, а на двух других висели гитары, украшенные изысканными инкрустациями из экзотических пород дерева. В этом просторном кабинете не было письменного стола, зато стояло наготове пианино. Ещё три кресла были накрыты яркими пледами Pendleton, подходившими к навахскому ковру.

Иногда Эрни писал здесь песни, сначала сочиняя слова, а потом подбирая мелодию на Steinway. Совсем недавно он закончил песню «В аптеке Walgreens нет лекарства от любви». Сейчас же он с головой ушёл в роман о стрелке времён девятнадцатого века — про овцеводов против скотоводов. Это издание содержало оригинальный текст; Эрни отказывался покупать переработанные версии, превращённые в бессмыслицу агрессивными «ридерами чувствительности» и изданные в расчёте на полуграмотные толпы, чтобы те, возможно, это прочли вместо того, чтобы сжигать — символически или буквально.

Хорошие вестерны казались Эрни чрезвычайно увлекательными, хотя персонажи с амнезией или в состоянии фуги в этом жанре встречались редко. Самым близким аналогом подобного героя в нынешнем романе оказалась сельская учительница, забывчивая от природы, но меткая с шестизарядным револьвером.

Дочитав последнюю страницу, удовлетворённо вздохнув и увидев, что уже 6:10 вечера, Эрни неторопливо направился на кухню, вполне резонно рассчитывая разогреть тарелку домашнего овощного супа и сделать себе горячий сэндвич с сыром. В конце концов, он ведь не впервые собирался приготовить ужин. За плечами у него было почти два десятилетия кулинарных успехов, и у него были все основания полагать, что и на этот раз он сумеет себя накормить.

Но не тут-то было.

Дверь между коридором и кухней была снабжена круглым окошком в корабельном стиле и свободно качалась на осевых петлях, как дверь в ресторанную кухню. По своей привычке Эрни быстро переступил через ровный порог, позволив двери самой изменить инерцию и пойти на обратную дугу, чтобы закрыться. Он успел сделать в комнате всего два шага, прежде чем необычный запах остановил его так же резко, как если бы он налетел на стеклянную стену.

У художников самых разных направлений обоняние развито необыкновенно тонко, и они остро реагируют даже на едва заметные запахи, которых большинство людей не улавливает вовсе или замечает лишь мимоходом. Писатели, авторы песен и музыканты в этом смысле особенно одарены, актёры, танцовщики и живописцы — не настолько, а меньше всех кинорежиссёры, мимы и те, кто делает зверюшек из оригами. Но абсолютными чемпионами по чувствительности к запахам являются скульпторы; почему именно так, никто не знает, хотя этой теме посвящены сотни научных исследований в престижных университетах.

И хотя Эрни Хернишен был талантливым автором песен, а не скульптором, тонкий, но странный аромат на кухне подействовал на него на таком глубинном уровне, какого Фрейд не смог бы вообразить даже в подпитии, в котором, возможно, великий доктор и проводил значительную часть своих плодотворных часов. Этот запах был таинственным, но знакомым, сладким, хотя и пряным; поочерёдно благоуханным и зловонным, одновременно манящим и отталкивающим. Эрни пересёк кухню, следуя за этим запахом, столь же беспомощный перед ним, как если бы перегородку между его ноздрями подцепили рыболовным крючком и теперь тянули леску. Это не означает, что ему было больно; лишь то, что запах был зовом, которому невозможно было не подчиниться. Будь это больно, агония Эрни была бы описана здесь с такой яркостью, что читатель съёжился бы, содрогнулся и почувствовал приступ тошноты.

Эрни обнаружил себя у двери в подвал, даже не осознав, что вообще направлялся туда. А мгновение спустя — у подножия лестницы, в лишённом окон пространстве под домом. Его навязчивое чтение романов с определённым экзотическим сюжетным элементом — и это не отсылка к вестернам — подготовило его к тому, чтобы распознать: «обнаружить себя» в каком-то месте, не помня, как туда попал, — это пример либо микроамнезии, либо краткого состояния фуги.

Стоя во тьме, не в силах пошевелиться, парализованный какой-то силой, которой не мог дать имени, Эрни понял, что должен бы испугаться. Но он не испугался. Он был терпелив, охваченный ощущением, что должен исполнить некую цель и что, когда сделает то, чего от него хотят, испытает удовлетворение, не похожее ни на что из пережитого прежде. Казалось, что манящий запах, приведший его в подвал, одновременно источает и успокаивающее благоухание, чтобы обеспечить его покорность до тех пор, пока не начнёт происходить то, что для него было задумано.

В подвале вспыхнул свет.

Это было главное техническое помещение дома. Печь. Умягчитель воды. Электрощиты. Благодаря светодиодным светильникам между потолочными балками здесь было светлее, чем в логове под домом серийного убийцы из «Молчания ягнят», хотя и тут хватало теней, положенных подвалу и создающих именно ту атмосферу, которую так любят поклонники слэшеров.

Во власти неведомой силы Эрни утратил возможность двигать телом, однако всё ещё мог поворачивать голову влево и вправо на обычный угол, что давало ему поле зрения значительно шире ста восьмидесяти градусов. Если он и впрямь видел три четверти комнаты, что вероятно, хотя и не может быть подтверждено с той степенью точности, какую предпочли бы дотошные читатели педантичного склада, тогда человек, включивший свет, должен был находиться в девяностоградусной дуге прямо у него за спиной.

Хотя его реакция страха по-прежнему оставалась подавленной, Эрни вполне мог представить себе, что возвышающийся над ним человек вооружён дробовиком или косой. А может, за его спиной вообще стоял орангутан, обученный убийству, как в знаменитом рассказе Эдгара Аллана По. И всё же из-за того усыпляющего воздействия, под которым он находился, даже столь тяжёлые подозрения не могли пробудить в Эрни ужас.

Он не слышал ни малейшего шороха.

Не улавливал ни одеколона, ни запаха тела, ни выдоха с чесночным душком — только тот странный аромат, который держал его в своей власти.

Никакой голос — ни зловещий, ни дружелюбный — не заговорил о его судьбе или вообще о чём-либо.

И вдруг, освобождённый от паралича, он двинулся к одной из трёх стальных дверей, распахнувшейся ему навстречу.

Человек, построивший этот дом, Дуайт Фрай, воображал себя выживальщиком. Подвал был больше по площади, чем стоявший над ним дом. Комнаты, уходившие под окружающий двор, имели бетонные стены. Тяжёлые стальные двери висели на скрытых бочкообразных петлях. Фрай заполнил три большие камеры таким количеством еды, которого ему и его молодой жене, Бэмби, хватило бы на тридцать лет. Трагедия состояла в том, что незадолго до переезда Бэмби объявила мужу: она намерена развестись с ним, чтобы выйти замуж за предпринимателя, продавшего им несколько тонн сублимированной еды в вакуумной упаковке. И без того взвинченный тем, что предвиденный им Армагеддон должен был начаться меньше чем через месяц, Дуайт окончательно сорвался и попытался убить жену шестнадцатифунтовой кувалдой. Оружие оказалось менее удобным в обращении, чем он рассчитывал, и это дало невесте время выхватить из сумочки Smith & Wesson Chief’s Special и уложить идеальный треугольник пуль .38-го калибра в его грудь и живот. Бэмби заявила о самообороне, и преследовать её не стали. Эрни Хернишен купил дом вместе со всеми запасами на Армагеддон.

Избавиться от нескольких тонн сублимированной пищи было делом непростым, и Эрни не захотел ни заниматься этим, ни руководить этим. Он оставил её в тех трёх помещениях, где Дуайт её спрятал. Не имея ни малейшего навыка обращения с огнестрельным оружием и ни малейшего желания этому учиться, он решил: если конец света всё-таки настанет, содержимое этих комнат станет его даром постапокалиптическим мутантам и варварам в обмен на их любезное обещание не съесть его самого.

Теперь, находясь во власти гипнотического запаха, когда в хранилище провизии впереди зажёгся свет, он начал петь одну из собственных песен — «Она украла моё сердце и мою карту Visa». Несмотря на название, песня была бодрой. Ему казалось, что он поёт весело, и он гадал, долго ли это продлится.

Когда он вошёл в хорошо снабжённую комнату, пение оборвалось, и он уставился на то, что его там ожидало. Вдоль стен до восьмифутовой высоты тянулись металлические стеллажи, до отказа заставленные припасами. В центре стоял остров из низких ящиков высотой со стол, с разделочной столешницей, вокруг которого оставалось достаточно места для свободного обхода. На этой поверхности четырёхфутовой ширины и десятифутовой длины, лицом вверх, лежал его двойник — в точно такой же одежде, как на нём самом. Этот Другой Эрни выглядел спящим.

И как раз в тот миг, когда Единственный и Настоящий Эрни начал всерьёз тревожиться, его двойник на разделочном столе поблёк и исчез, словно был миражом. Эрни понял, что призрачная фигура была лишь меткой, показывающей ему, какое положение он должен занять.

Он взобрался на стол и вытянулся на спине, глядя на вентиляционную решётку в пятнистом сером бетонном потолке.

Из решётки донёсся голос. Он был чем-то похож на голос Дарта Вейдера из фильмов «Звёздные войны».

— Слушай меня, мальчик. Велико моё разочарование. Ещё больше мой гнев. Но больше всего моя решимость. Я проникну в твой мозг в поисках ответов.

Невидимый говорящий весело расхохотался. Затем приятным голосом добавил:

— Да шучу я. Будет небольшая кома, но с тобой всё будет в порядке. Почти наверняка.

— Смешно, — сказал Эрни, хотя ему было совсем не смешно. На самом деле он употребил это слово как синоним «любопытно», «странно», «какого чёрта», «вот чёрт».

Поскольку этот рассказ о злоключениях амиго основан на реальной истории и не является художественным вымыслом (или, во всяком случае, не вполне им является), сводить состав действующих лиц к одному-двум главным героям нельзя. Структуру книги нельзя оставлять на прихоть автора. В те давние времена четверо социальных изгоев претерпевали ужасы Мейпл-Гроува. Если бы из этого повествования об их испытании были вычеркнуты трое, двое или хотя бы один из той несчастной компании, какой в этом был бы смысл? Никакого.

Однако автор, его редактор, издатель и вечно нервничающие люди из маркетингового отдела прекрасно знают, что исследования, проведённые крупными университетами (опять они), показывают: от 39 до 57 процентов современных читателей, ведущих занятый образ жизни, пусть и непонятно ради чего, заметно менее терпеливы к подробностям о персонажах, чем читатели времён Чарльза Диккенса или, если уж на то пошло, времён Германа Воука. Поэтому были разработаны стратегии, позволяющие удерживать внимание всех читателей, и терпеливых, и нетерпеливых. Одна из таких стратегий — по возможности делить длинные главы на две более короткие, чтобы отвлекать читателя от объёма сведений о персонажах и поддерживать иллюзию головокружительного напряжения. Именно поэтому материал этой главы был перенесён из третьей главы, где он находился в первом черновике.

Читатели могут не сомневаться, что Ребекка, Бобби и Спенсер вскоре прибудут в Мейпл-Гроув и что, после того как они соберутся у постели Эрни, это повествование понесётся вперёд через залихватскую череду захватывающих и ужасающих событий, которые, возможно, оставят вас без дыхания, если вы не питались как надо и не занимались физкультурой в соответствии с советами фанатиков из Национальных институтов здравоохранения.

Итак, Спенсер Трудав в своём чёрном наряде, в чёрной шляпе-поркпай с заломленными полями и с перламутровыми пуговицами на рубашке вёл свой внедорожник через необъятную, тоскливую скуку центральных штатов. Раньше он сказал Бобби, что чувствует себя так, будто едет на одноколёсном велосипеде по канату над бездной. Именно так он себя и чувствовал — отчасти потому, что боялся за жизнь своего друга Эрни, а отчасти потому, что всегда чувствовал себя так во время и сразу после разговора с Бриттой.

Больше всего его выводила из равновесия в этой женщине её уверенность, что любое её мнение — чистая правда, попадающая точно в цель, а всякий её поступок — единственно возможный для любого честного, здравомыслящего человека. Сам же Спенсер никогда не был уверен в собственных мыслях ни по какому поводу, а совершив какой-нибудь поступок, подозревал, что мог бы сделать с десяток других вещей, куда более уместных и человечных.

Он даже не знал, почему стал художником. В шесть лет, когда мир казался огромным, Спенсер рассчитывал стать исследователем, открыть новый громадный континент и назвать на нём все штаты и города — Какашвиль в штате Северная Какашка, Какаш-Бич в Какафорнии и так далее. Это было бы замечательное место для жизни, потому что его жители постоянно ржали бы до упаду над шутками про какашки. В раннем подростковом возрасте, когда какашки уже не казались вершиной юмора, как в шесть лет, он скорректировал свои ожидания в соответствии с реальностью: Земля уже целиком открылась исследователям, пришедшим до него; ранневикторианский мир таинственных земель и неизведанных вод канул в прошлое. В школьные годы, стремясь держаться подальше от крутых ребят, которых лепили в новое поколение продажных чиновников и фанатичных сектантов того или иного толка, он укрылся среди амиго, и ни один из них ни на миг не задумывался о будущем во взрослой жизни, потому что никто из них не ожидал, что вообще до неё доживёт.

То, что Спенсер станет успешным художником, было столь же невероятно, как если бы он стал цирковым клоуном. А произошло это вот как.

Поскольку в начальной школе его оставили на второй год, ему исполнилось восемнадцать ещё в выпускном классе, и именно тогда он неожиданно получил в наследство шестьдесят семь тысяч долларов от бабушки по материнской линии, умершей много лет назад, но державшей условия своего завещания в секрете. Это один из тех поворотов судьбы, которые нам кажутся восхитительными, даже когда происходят не с нами, хотя нельзя забывать, что для этого понадобилась преждевременная смерть; стоит на мгновение почтить память усопшей.

Спенсер, возможно, ещё несколько месяцев оставался бы в Мейпл-Гроуве со своими амиго, если бы бабушкино наследство не вызвало у него столь ужасающих кошмаров, что он просыпался с криком. За несколько лет до того, когда ему было четырнадцать, мать объявила, что Мейпл-Гроув слишком пресен, слишком душен, слишком «управляем» — что бы это ни значило. Она утратила саму себя, тот свободный дух, каким когда-то была. Ей нужно было найти себя, ту яркую женщину, какой она была или могла бы стать, — и в тот же день она уехала. Тогда отец Спенсера бросил жену (и сына, напоминавшего ему о ней) ради женщины, которой не нужно было искать себя. Это тоже поворот судьбы, который радует некоторых участников событий, но далеко не всех, и тут стоит на мгновение задуматься, что же в конечном счёте затеяла судьба. Как бы там ни было, прожив несколько лет в одиночестве в отцовском доме, он начал видеть жуткие сны, в которых родители возвращались, вновь женились и обращали своё внимание на него. Он сбежал.

Четыре года амиго поддерживали Спенсера, пока семья от него отрекалась. Но остальные подростки в Мейпл-Гроуве оказались хищниками с острыми языками: они сразу распознали в Спенсере раненое животное и стали травить его с той изобретательной, сдирающей кожу остротой, которой подростки так славятся. С благословения амиго, каждый из которых и сам был бы не прочь уехать вместе с ним, унаследуй он те же шестьдесят семь тысяч, Спенсер бросил школу и отправился в Чикаго.

В Городе ветров он снял квартиру и впал в состояние фуги, хотя второе действие не было намеренным. Проснувшись шесть недель спустя, он обнаружил пять огромных холстов, завихрённых жуткими, яркими образами, и это заставило его усомниться в собственном рассудке. К этому времени он уже забыл те ужасы, которые пережили он и его амиго, — так же как несколькими неделями позже забудут и они.

По ещё одному повороту судьбы — а может, просто по совпадению — молодая женщина по имени Порция Клавус, жившая в другой квартире на том же этаже, проходила мимо его двери, когда та была открыта, и увидела одну из картин. У Порции было два диплома Гарварда, и она знала все такие тонкости изнутри художественного мира — например, что Леонардо да Винчи изобрёл сэндвич-субмарину, а Ван Гог отрезал себе ухо не после ссоры с Гогеном, а потому, что второе ухо показалось ему избыточным. Порция работала в ведущей галерее Чикаго и твёрдо намеревалась стать важной фигурой в мире искусства, не считаясь с тем, кого ей придётся уничтожить, карабкаясь наверх.

Взвизгнув от восторга, она ворвалась в квартиру Спенсера с таким пылом, что тот на миг подумал, будто она пришла его убить. Даже перестав бояться за свою жизнь, он всё равно чувствовал себя неуютно из-за её возбуждения. Будучи очень молод и неопытен, по природе скромен и не имея ни малейшего понятия, как и почему создал эти картины в амнестическом состоянии, он не мог принимать неумеренную похвалу Порции всерьёз. Чем больше она захлёбывалась восторгом, тем сильнее Спенсер убеждался, что она либо не в себе, либо мошенница.

Порцию его сдержанность не остановила. Её не остановило бы, даже пригрози он ей мясницким тесаком. Для неё значение имело только искусство — искусство и состояния, которые на нём можно сколотить. Она ходила за Спенсером из комнаты в комнату, долбя свой трофей речами, пока не наградила его такой головной болью, словно ему в череп вонзили острый предмет. Чтобы отвязаться от неё, он согласился принять её и её работодателя в четыре часа дня.

Спенсер собирался уйти к тому времени, когда женщина вернётся с Эрхардтом Дустерхайтом, владельцем галерей в Чикаго, Бостоне, Нью-Йорке, Лондоне и Париже. Однако жуткая головная боль не отступала до 3:50. Спенсеру едва хватило времени, чтобы умыть вспотевшее лицо и выполоскать изо рта горький вкус разжёванного аспирина, когда в дверь позвонили.

Дустерхайт был высоким мужчиной с длинным лицом. Широкий рот и тонкие губы складывались в улыбку — такую же острую и лишённую юмора, как лезвие меццалуны. Длинный узкий нос — как гордый форштевень боевого корабля, рассекающего море. Бледно-серые глаза. Волосы цвета титаново-серебряного металла. Длинные уши почти прижаты к голове, а из правой мочки свисал бриллиант в форме слезы ценой с Rolls-Royce. В общем, вы поняли.

Если Порция при первом взгляде на картины была в восторженном исступлении, то Дустерхайт молчал, как ястреб, парящий на восходящих потоках, переходя от одного громадного полотна к другому и задерживаясь у каждого не более двух минут. Лицо его оставалось столь же бесстрастным, как его безупречно сшитый костюм цвета угольной серости.

Спенсер уже пришёл к выводу, что Дустерхайт скажет «Всего доброго», повернётся на каблуке и уйдёт, не обронив о картинах ни слова.

Но вместо этого владелец галереи спросил:

— Что именно вы хотите сказать этими композициями?

Поскольку Спенсер понятия не имел, что хотел сказать — если вообще хотел что-то сказать, — он ответил:

— Если бы мои намерения можно было выразить словами, я бы выражал их не образами.

Дустерхайт полминуты смотрел на него в многозначительном молчании, а потом сказал:

— Изображённые здесь объекты не похожи ни на что, что мне доводилось видеть, и всё же они настолько объёмны, что чувствуешь: у каждого из них есть функция. Как бы вы описали эту функцию, это назначение?

Поскольку Спенсер не знал, что это, чёрт побери, вообще такое, он сказал:

— Каждый, кто на них смотрит, должен пройти к их смыслу своим собственным путём. Сначала вообразите их функцию. Тогда вы поймёте их назначение. Они открываются мне, но без пояснительной брошюры.

— А если бы прилагалась? Эта пояснительная брошюра?

Спенсер чувствовал себя выжатым. Ему требовалась помощь. Он попытался представить, что сказал бы Бобби-Шэм. Бобби был писателем. Он умел заболтать любую передрягу.

— Я бы такую брошюру читать не стал. Эти объекты по природе своей мистичны. Любой смысл, который навязал бы им кто-то другой, был бы ограничен пределами его толкования. Послушай я его — и меня бы лишили возможности самому исследовать их и, быть может, найти их более полную истину.

После ещё одной, более напряжённой паузы Дустерхайт произнёс:

— Некоторые из этих объектов в самом деле кажутся сущностями, организмами.

— Разве нет? — сказал Спенсер.

— Кто-то мог бы сказать, что находит их пугающими или даже отвратительными. Что бы вы на это ответили?

Подключив внутреннего Бобби-Шэма, Спенсер сказал:

— С такой опасностью сталкиваешься, когда толкуешь искусство. Можно невольно открыть больше о себе, чем о произведении, о котором идёт речь.

На всём протяжении этого разговора Порция Клавус стояла позади своего работодателя и чуть в стороне, переминаясь с ноги на ногу, грызя костяшку пальца и с таким видом, словно вот-вот откусит себе всякий палец, который сочтёт избыточным. Ответ Спенсера вдохновил её сжать кулак и ударить им по воздуху.

— Вы не учились в художественной школе, — сказал Дустерхайт.

— Фрэнсис Бэкон тоже не учился. Он даже рисовать не умел. И он знаменит. И он не единственный. Школа — для иллюстраторов, не для художников.

Дустерхайт ещё пять минут рассматривал картины, после чего сказал:

— Думаю, я сумею чрезвычайно эффективно представлять ваши работы.

— Это было бы славно.

— Думаю, к тридцати пяти годам вы будете получать по полмиллиона за холст. А до сорока — возможно, и задолго до сорока — цена за вашу работу превысит миллион.

— Где подписывать?

— Одна вещь, — сказал Дустерхайт.

— Какая?

— Вы слишком много говорите.

— Это я могу исправить.

— Чем загадочнее художник, тем выше на него спрос. Молчание наводит на мысль, что вы знаете нечто недоступное другим, что в вас есть глубины, которых никому не измерить. Молчание сексуально.

Спенсер лишь кивнул.

— И ещё одно замечание.

Спенсер вопросительно поднял брови.

Эрхардт Дустерхайт сказал:

— Вам нужен более выразительный образ.

Спенсер ждал.

— Я вижу вас в чёрном.

Спенсер снова кивнул.

— И в шляпе.

Спенсер ещё раз поднял брови, безмолвно спрашивая, что именно имеется в виду под словом «шляпа».

— Бывает и слишком тихо, — посоветовал Дустерхайт.

Спенсер сказал:

— А как насчёт поркпая? С заломленными полями, круглой тульей, из чёрного фетра?

Обнажив свою улыбку-меццалуну, Дустерхайт сказал:

— Мне нравится.

Вот так Спенсер Трудав и стал невероятно успешным, получившим признание критики художником — без всякого формального образования и без какой-либо памяти о том, что вообще что-то писал. Хотя в остальном в нём было достаточно обаяния, чтобы заставить кобру танцевать безо всякой флейты, на большинство вопросов о своём искусстве Спенсер отвечал молчанием, сопровождаемым выражением лица, в котором на 70 процентов было сострадательной жалости и на 30 процентов — интеллектуального презрения. Делал он это с такой грацией, что каждый, кто задавал вопрос, — все, кроме Бритты Хернишен, — уходил удовлетворённый, уверенный, что художник дал глубокое, но при этом лаконичное пояснение смысла своего искусства.

Год за годом жизнь была хороша. Если и было что-то, что он хотел бы изменить, так это сны. Во влажные сезоны, когда липкие ночи были тёплыми, но ещё не по-настоящему жаркими, или когда темнота опускалась на город с холодком уходящей осени, когда луна стояла полная и мертвенно-страшная со своими теневыми кратерами, а иной раз и тогда, когда на небе вовсе не было луны, — без всякой связи ни с остротой съеденной пищи, ни с количеством выпитого вина — Спенсера мучили кошмары, пока сон уже не мог больше приковывать его к этим чудовищным видениям; тогда он срывался с простыней и одеял, сердце в груди у него холодело, хотя из каждой поры лился кислый пот, волосы вставали дыбом и спутывались в куст по-эйнштейновски, а кожа бледнела, как мякоть несъедобной тыквы. Он просыпался с криком и продолжал кричать, выбираясь из постели, иногда запутываясь в белье так, что спотыкался и грохался на пол. Даже такой удар не заставлял его замолчать, и он быстро полз через комнату в безумном поиске укрытия, которого нигде не было, так что его бегство обычно заканчивалось на полу в углу, где он сидел, вжавшись спиной в стены. Ночник, с которым он всегда спал, в такие минуты не приносил ему никакого утешения, и хотя за ним никогда не гналось никакое чудовище, он не обрывал крик внезапно, а затихал ступенями: пронзительный вопль становился тише, превращался в крик, потом в вой, потом в протяжное завывание и, наконец, в безмелодичную погребальную жалобу, затухающую в рваном дыхании.

Разумеется, сам сон он никогда не помнил, хотя каким-то образом знал, что он не о родителях. Он интуитивно понимал, что сценарий всегда один и тот же. И ещё он знал, что угроза, вокруг которой построен этот сон, связана с чем-то, что случилось с ним и остальными амиго тогда, в юности, — с каким-то ужасом, от которого они едва спаслись.

По какой-то причине, хотя Ребекка во сне умирала, Бобби и Эрни кошмарами не мучились, хотя и у них были свои проблемы. Все они знали, что в их памяти есть провалы, причём провалы, относящиеся ещё к школьным годам. Время от времени они это упоминали, но так ни разу и не завели долгого разговора о том, что все они страдают амнезией, а если вдуматься, это было поразительно. Забвение не просто обрушилось на них; наверняка кто-то стёр им память. Им бы следовало хотеть узнать — кто и зачем. Казалось, между ними существует негласный уговор: всё, что скрывается за той дверью, лучше забыть, даже если кто-то украл у них правду.

Только у Спенсера продолжали случаться новые эпизоды амнезии — периодические состояния фуги, во время которых он писал. Он давно подозревал, что странные образы на его холстах — результат подсознательной попытки вспомнить, через что они с амиго прошли вместе.

Что же до кошмара, мучившего его пять-шесть раз в год, — возможно, это была небольшая цена за то, чтобы дверь в те утраченные воспоминания оставалась запертой.

Теперь, когда часы на приборной панели высвечивали 4:10 пополудни, Спенсер свернул с межштатной автомагистрали и съехал по рампе в Мейпл-Гроув. Улицы в тени деревьев. Белые штакетники. Просторные, зелёные, идеально ухоженные лужайки. Викторианская архитектура. Всё это было похоже на городок, где Барби и Кен жили бы вместе — не во грехе, а после брака, удостоверенного документом от корпорации Mattel, — такой терпимый и радушный городок, где Кермит-лягушонок и мисс Пигги могли бы сожительствовать в межвидовом блаженстве, не возбуждая в местных жителях желания совершить преступление из ненависти.

Подхваченный волной ностальгии, Спенсер подумал: почему он уехал из этого идиллического места, почему Ребекка и Бобби не остались здесь с Эрни? Но сомнение и растерянность быстро прошли. Он знал. О да, он прекрасно знал, почему его амиго уехали вслед за ним. Знал слишком хорошо. При всей своей кажущейся прелести Мейпл-Гроув был совсем не тем, чем казался. Мейпл-Гроув был Степфордом; был Салемс-Лотом; был безмятежной Санта-Мирой, где гигантские стручки из иного мира были полны странной вязкой дряни, из которой формировались копии человеческих жителей.

Через четырнадцать минут он прибыл в мемориальную окружную больницу, где Эрнест Хернишен лежал в коме, заигрывая со смертью.

Когда сюжету понадобились должная атмосфера и ощущение угрозы, буря с её яростной игрой молний довольно быстро ушла дальше, и самолёт, в котором летел Бобби-Шэм, снова оказался в хорошей погоде. Никто из татуированных пассажиров в футболках с сатанинскими картинками не попытался захватить лайнер. Однако, когда они открыли свои перекусы, те из них, у кого зубы были подпилены под остриё, а языки хирургически раздвоены, оказались шумными едоками.

Когда он вышел из самолёта в Индианаполисе, взял напрокат машину, в навигационной системе которой начальственным голосом раздавала настойчивые указания какая-то женщина, и двинулся через границы штатов к далёкому Мейпл-Гроуву, глубокое море его воображения вынесло на поверхность самые катастрофические возможности. Он позволил им пройти сквозь себя, не поддавшись им, и вместо этого сосредоточился на имени Уэйн Луис Хорнфлай, которое затрещало у него в голове вместе с молниями и громом высоко над западной Пенсильванией.

В аэропорту Индианаполиса, ожидая, пока на ленте покажется его багаж, он загуглил это имя, но безуспешно. Если Уэйн Луис Хорнфлай до сих пор ходил по земле — или вообще когда-либо существовал, — то жил он где-то совсем вне сети, без каких бы то ни было контактов и достижений. Он был меньше, чем призрак; он был столь же невещественен, как призрак человека, который так и не родился.

И всё же по дороге в Мейпл-Гроув это имя неотступно преследовало Бобби-Шэма. Он словно видел смутную фигуру, громадную в тумане прошлого, грозную, хоть и лишённую чётких черт, и ему почти удавалось различить лицо. Почти… почти… Но от того, что деньги у тебя в кармане почти есть, фасоли к ужину не купишь.

Даже те районы Среднего Запада, что в основном плоски, а это, по сути, почти весь Средний Запад, могут дарить водителю чарующие виды. Широкие, глубокие равнины величавы, словно катятся без конца, напоминая душе о вечности, которая ей предназначена, а редкие деревья, тёмными силуэтами стоящие тут и там, похожи на знаки разбитых надежд. Суровые, отдельно стоящие постройки далеко на горизонте — амбар с высокой силосной башней, одинокая церковь, — вырванные из прочих человеческих целей, излучают минималистскую красоту, одновременно изящную и невыносимо печальную. Впрочем, печаль может быть уместным и даже удовлетворяющим чувством, когда едешь повидать друга, лежащего в коме, когда возвращаешься домой, но на самом деле вернуться не можешь, потому что это уже не дом.

И если этой печали нельзя было избежать, а избежать её было нельзя, она всё же не вытесняла из сердца Бобби прочие чувства и мысли. Например, страх. И Уэйна Луиса Хорнфлая.

Помимо бескрайних равнин с дикой травой, по обе стороны дороги тянулись многосотакровые поля с процветающими посевами. В густом кукурузном поле между рядами двигалась высокая смутная фигура — с такой сосредоточенностью и целеустремлённостью, что было ясно: к кукурузе это не имеет никакого отношения. Несколькими милями дальше Бобби миновал поле пшеницы, рябящее под ветром, и вдали ещё одна высокая тёмная фигура несла огромную косу, словно обрабатывала землю по методам прежнего века, хотя человек этот не обращал на хлеб никакого внимания и, похоже, спешил туда, где рассчитывал собрать куда более захватывающий урожай. Бобби проехал мимо одинокой грунтовой дороги, которая, казалось, вела в никуда, однако по ней к горизонту шагала мрачная фигура с мешком на одном плече — с суровой решимостью.

Ни одна из этих фигур не была Уэйном Луисом Хорнфлаем. Бобби-Шэм отлично знал, что ни одна из них — не Хорнфлай. Он также понимал, что человек с таким именем едва ли мог существовать и при этом ускользнуть от всеведущего поисковика Google. И всё же при каждом появлении очередной высокой тёмной фигуры он всё сильнее напрягал своё романистическое воображение, пытаясь представить, как все они могли бы быть Уэйном Луисом Хорнфлаем. Нередко смехотворная, невозможная завязка, казавшаяся мёртвой, как кучка сгнивших тюльпанных луковиц, вдруг давала зелёные побеги, потом стебли, потом роскошные цветы и превращалась в сияющий роман на сто тысяч, а то и на двести тысяч слов.

За двадцать миль до Мейпл-Гроува, когда он проезжал мимо ветряной электростанции с башнями в двести футов высотой, большая стая птиц летела там с нелепой уверенностью, где их род летал тысячелетиями. Огромные вращающиеся лопасти познакомили их маленькие мозги с понятием смертности, превратив девяносто процентов стаи в ливень из перьев, крови, рубленого мяса и костяной крошки.

Это жуткое зрелище что-то перемкнуло у Бобби в голове. Во тьму проник свет, и он понял. Он не узнал, кто такой Уэйн Луис Хорнфлай, как этот человек выглядит и где его искать. Свет был тусклый — ровно настолько, чтобы дать понять: такой человек существовал и цель, которой был одержим Хорнфлай, страсть, двигавшая им, была жестокой и бессмысленной бойней.

Тонкие волоски встали дыбом у Бобби на затылке, ледяной холод стремительно скользнул вниз по позвоночнику, как сороконожка, сердце пропустило удар, а потом понеслось вскачь, дыхание перехватило, и яички попытались втянуться внутрь. Это была полная телесная реакция страха — прямиком из бульварного журнала тридцатых годов, разве что тогдашние нормы приличия не позволили бы включить ползущие вверх яички в перечень симптомов.

Первым его порывом было развернуть машину, рвануть обратно в аэропорт Индианаполиса, улететь в Калифорнию, а оттуда — в Токио, и уже там выбирать место, находящееся на уютно-безопасном расстоянии от Мейпл-Гроува. Если бы он составлял список своих лучших качеств, героизм не вошёл бы даже в первую десятку.

Нет, нет, нет. Он не мог бросить своих амиго. Это были лучшие друзья в его жизни. Они слишком многое пережили вместе, чтобы теперь оставить друг друга, даже если не могли до конца вспомнить, что именно пережили.

К тому же, к тому времени, как Бобби доберётся до Мейпл-Гроува, Эрни, может быть, уже выйдет из комы. Может быть, воссоединившись в родном городе, все четверо всё вспомнят, заполнят провалы в памяти. Может быть, окажется, что стёртое из их сознания не имело ничего по-настоящему страшного. Может быть, вечером они пойдут в пиццерию «У Адорно», как часто ходили туда в детстве, если она ещё не закрылась. На этот раз они смогут взять не кока-колу, а пиво или вино. Они будут много смеяться, вспоминать старые времена — теперь все они состоявшиеся люди, и никто уже не ботан. Такое могло случиться. Можно ведь писать свою жизнь, как бодрую художественную прозу, лепить себе будущее. Такое бывало. И правда бывало. Да уж, настолько гладко это, конечно, никогда не происходит, но всё равно он продолжал ехать в Мейпл-Гроув и прибыл в больницу в 4:22, надеясь, что его не зарежут с бессмысленной жестокостью.

У Ребекки Крейн не было собственного частного самолёта, да она и не хотела им владеть, но зато она знала девяносто шесть человек, у которых такие самолёты были. Многие из них были достаточно щедры, чтобы одолжить своё воздушное судно знаменитой актрисе или иной персоне, которую однажды, возможно, можно будет безжалостно использовать для заключения выгодной деловой сделки.

В любой момент времени пятьдесят из этих людей угоняли свои самолёты куда-нибудь в далёкие экзотические края, чтобы посетить конференцию, целью которой была разработка политических мер и влияние на законодательство, не позволяющее простому народу истощать драгоценные ресурсы планеты. Из оставшихся сорока шести одни проводили уже третий отпуск за год — в Италии или на Фиджи. Другие использовали свои джеты, чтобы летать туда и обратно в более открытые юрисдикции, где некоторые практики, незаконные в США, не просто терпели, но поощряли и даже официально отмечали пышными тиснёными грамотами или памятными табличками с гравировкой, которые вручал какой-нибудь сердобольный король, мудрый сектантский вождь или благожелательный диктатор, державший эту страну железной хваткой.

Хотя владельцы таких самолётов были заняты куда более напряжёнными и важными делами, чем большинство землян, восемь-десять их великолепных летающих машин в любой момент всё равно простаивали без дела. Если ты принадлежал к правильным социальным слоям или хотя бы был «в теме», существовало секретное приложение, которое сообщало местонахождение и статус самолёта любого человека, чьё имя ты в него вбивал.

Получив от Бобби-Шэма дурные новости об Эрни Хернишене, Ребекке понадобилась сорок одна минута, чтобы выяснить: один из двух самолётов, принадлежавших её знакомому — технопредпринимателю и начинающему кинопродюсеру Холдену фон Смэку, — стоит в ангаре частного терминала при международном аэропорту Лос-Анджелеса. Один из его бортов, хотя и был полностью готов к вылету, не должен был подниматься в воздух ещё неделю. Через десять минут Холден фон Смэк ответил на её звонок. Через три минуты он великодушно предложил ей воспользоваться одним из своих самолётов. На всей планете не нашлось бы мужчины, который отказал бы Ребекке Крейн в разумной просьбе, и если бы вы хоть раз её увидели, вы бы поняли почему. Даже будучи на два фунта и пять унций тяжелее своего идеального веса, она была сногсшибательна.

[Это авторское отступление. Я должен помешать вам прийти к ошибочному и несправедливому выводу о Ребекке. Она не сноб. Она не требует, чтобы её всегда возили частными самолётами, и вообще не предаётся тем высокомерно-аристократическим повадкам, которым, похоже, не могут противостоять многие другие люди её богатства и славы. Она человек земной, скромный, добрый и бескорыстный. Если бы вам довелось встретить её в самых будничных обстоятельствах, провести с ней вечер и по какой-то причине не узнать её, вы могли бы решить, что перед вами продавщица из магазина платьев или швея, хотя и поразительно хорошенькая. Я знаю одну женщину с необычайно проницательным взглядом, которая решила, что Ребекка — та самая сотрудница в боулинге, что выдаёт обувь напрокат; возможно, это поможет вам понять, до какой степени она проста и незаносчива.]

[Потерпите ещё один абзац. Когда Ребекка Крейн всё-таки летает регулярными рейсами, у неё нет иного выбора, кроме как брать с собой группу охраны. Эта группа состоит из двух крупных, мускулистых, высокоподготовленных агентов, которые, встреться вы с ними в тёмном переулке или даже на хорошо освещённой улице, скорее всего заставили бы вас наложить в штаны, если бы только покосились в вашу сторону. Это не головорезы; это славные ребята из добропорядочных семей. Просто у них такой взгляд, который они умеют бросать, и такая аура, которую они умеют излучать, что и вызывает у вас бурные кишечные осложнения. Ребекке приходится держать при себе этих джентльменов, потому что в нашем, увы, глубоко неблагополучном обществе куда больше безумных сталкеров, чем вы могли бы подумать, — странных мужчин и даже нескольких неуравновешенных женщин, уверенных, что состоят с Ребеккой в романтических отношениях. Они верят, например, в то, что она не только желает их, но ещё и пообещала оставить им сувенир на память об их времени вместе, и ждут, что она исполнит обещание, позволив им отрезать одно из её ушей и хранить его под подушкой в саше с лепестками роз. В некоторых случаях они рассчитывают на жизненно важный орган, а это уж тем более исключено. На этот раз, если бы Ребекка стала собирать свою охрану и искать рейс, на котором нашёлся бы блок хотя бы из трёх мест подряд, она бы никогда не успела в Мейпл-Гроув, пока Эрни ещё жив. И какой тогда был бы смысл? Никакого.]

Вот так и получилось, что она, скромная, как сотрудница проката обуви в боулинге, одна повела свой потенциально взрывоопасный электромобиль через два часа дикого лос-анджелесского трафика — от самого своего дома в Малибу до терминала частной авиации. Как и было обещано, самолёт Холдена фон Смэка ждал её с экипажем наготове, чтобы доставить в сердце страны, где Эрни лежал у самого порога Смерти, а может, уже и за ним, внутри.

Самолёт, который предоставил фон Смэк, был не тем гигантским джетом, который он переоборудовал под изысканный интерьер, превратив в воздушную яхту с двумя спальнями, ванными и прочими удобствами. Вместо него он дал ей свой меньший Gulfstream V. Полностью соответствуя своей репутации человека, бесконечно далёкого от высокомерного снобизма, Ребекка была благодарна и за такие условия. Экипаж из семи человек, который был бы на большом самолёте, ей не требовался. Трёх оказалось достаточно — обязательных пилота и второго пилота, а также стюарда в безупречной форме, предложившего ей на выбор три горячих блюда на ланч.

Вылет задержался, когда шестеро протестующих выбежали на взлётную полосу, намереваясь угрожать самолётам баллончиками с краской. Изначально они собирались изуродовать бесценные произведения искусства в музее Гетти, однако служба безопасности Гетти их перехитрила. Не имея при себе горючей жидкости, чтобы поджечь что-нибудь важное, и так и не использовав краску, они явились в аэропорт в ошибочной уверенности, будто облачко карминно-красного или павлиньего синего способно вывести из строя реактивный двигатель. Хотя сотрудники аэропортовой безопасности в дождевиках и защитных щитках, возможно, заслужили бы овации, если бы избавили таких недоумков от страданий, они лишь собрали их, выпроводили с территории и посоветовали попытать счастья на автобусной станции.

Всё это время Ребекка думала о «Лесси возвращается домой» — замечательном фильме 1943 года по бессмертному роману Эрика Найта. Всё, чего хотела Лесси, — это вернуться домой к мальчику, который её любил, точно так же как Ребекка — тоже lass, девушка, — хотела вернуться в родной город к Эрни, которого любила как брата. И Лесси, и теперь Ребекку тоже, всё время что-то задерживало на этом пути.

Жизнь часто бывает как кино. Эта мысль должна была бы её утешить, учитывая, что история собаки заканчивается счастливо. Однако Ребекка знала: какой бы фильм ни ждал её в Мейпл-Гроуве, это будет не «Лесси возвращается домой», а скорее «Визг». Она была единственной, кто выжил во всех трёх фильмах, но она не кошка с девятью жизнями.

Полёт прошёл гладко. Gulfstream V коснулся полосы так мягко, словно на землю в безветренный день опустилось лёгкое перо. Аэродром, расположенный в шести милях от города, имел взлётную полосу длиной 2,2 мили и был построен главным образом для обслуживания Института Кеппелуайта — учреждения мирового класса, занятого, как вы, вероятно, уже догадываетесь, таинственными исследовательскими проектами. Институт Кеппелуайта по необъяснимой причине появился на южной окраине пасторального Мейпл-Гроува, когда четверо амиго учились в первом классе начальной школы.

Ребекку ждала арендованная машина. Маленькая, нелепая на вид, словно из неё в любой момент могла высыпать дюжина клоунов. Название производителя ей ни о чём не говорило. Внутри пахло странно. Она достала из сумочки один из пакетиков с дезинфицирующими влажными салфетками и тщательно протёрла значительную часть салона. А потом всё же поехала на этой машине в Мейпл-Гроув, несмотря на запах.

Здание, в котором размещалась мемориальная окружная больница, резко выбивалось из уютного облика городка: безликое, лезущее в глаза ультрасовременное сооружение; гораздо более крупное, чем позволяла бы численность населения этого в основном сельскохозяйственного округа; раскинувшаяся, сверкающая, внушительная и каким-то образом зловещая громада.

Разумеется, этот комплекс на шестьдесят акров был не просто первоклассной лечебницей, но и вышеупомянутым медицинским исследовательским центром. Он возвышался позади мемориальной окружной больницы, словно гигантское сооружение, спроектированное и возведённое эксгибиционистами-внеземлянами с целью высмеять жалкие достижения человечества. Институт Кеппелуайта был построен на девятьсот миллионов долларов, пожертвованных Джеймсом Алистером Кеппелуайтом и его женой Уиламиной «Уилли» Кеппелуайт, основными держателями акций компаний «Фармацевтика Кеппелуайта», «Химикаты Кеппелуайта», «Жизненно важные вещества Кеппелуайта» и, не в последнюю очередь, «Кеппелуайт Неотек». Они также выстроили тысячу превосходных домов для научного персонала института и их семей — целый стильный служебный район.

Текущие расходы на исследования делили между собой Фонд Кеппелуайта, Центры по контролю и профилактике заболеваний, Агентство по охране окружающей среды, ЦРУ, фонд чёрных операций Министерства обороны, Zippy’s Healthy Juice Bars, что вполне могло быть ширмой для некой организации сомнительных намерений, и крупное голливудское агентство талантов, отказавшееся называть себя. Такой набор участников наводил на мысль, что Институт Кеппелуайта — это государственно-частное предприятие, охватывающее политический, военный, медицинский, высокотехнологичный и развлекательный секторы экономики, то есть сочетание интересов, которое должно было бы встревожить широкую часть СМИ, местных политиков и жителей города. Но, разумеется, никого ничего не тревожило, кроме денежных приливов, которые эта таинственная операция приносила в местное сообщество.

Когда Ребекка припарковалась у больницы и уставилась на огромный комплекс, возвышавшийся за ней, она вдруг поняла, до чего странно, что ни она, ни кто-либо из её дорогих амиго прежде даже не задумались, не связаны ли их проблемы каким-то образом с этим местом. Их уверенность в том, что кто-то стёр из памяти куски прошлого, дурные сны, которые их мучили, состояния фуги у Спенсера, собственная одержимость Ребекки чистотой поверхностей, почти лихорадочная потребность Бобби всё время путешествовать, убеждённость Эрни в пугающей хрупкости природы и его интерес к романам о промывке мозгов и амнезии — могло ли всё это, каждая странная нить, вести к Институту Кеппелуайта? Не было ли само их нежелание задаваться этим вопросом признаком того, что ими психологически манипулировали, отбивая охоту даже рассматривать такую возможность? Да, может быть, но разве это не попахивало теорией заговора? Не слишком ли всё складно? Может быть. Наверное. Но всё же, когда они соберутся вместе, им стоило бы это обсудить. Позже. Сейчас значение имел только Эрни в своей коме. Когда Эрни станет лучше, тогда они и займутся вопросом института. Может быть, соберутся на Рождество и как следует покопаются в этой теме. Или весной.

Прежде чем выйти из машины, она приняла меры предосторожности, которые должны были сделать её менее узнаваемой и избавить от бесконечных просьб об автографе, неизменно забавлявших её амиго. Ещё она надеялась защититься от похищения каким-нибудь безумным фанатом, который запер бы её в подвале и стал бы зачитывать ей вслух свой сценарий четвёртого фильма «Визг». Гримёры на её телешоу часто говорили ей, что без макияжа она выглядит иначе, но, как ни странно, даже красивее, чем с ним. Поэтому она энергично протёрла лицо несколькими влажными салфетками. Поскольку она была известна своей светлой, растрёпанной стрижкой средней длины, она надела каштановый парик до плеч. Зрение у неё было идеальное, но очки с прозрачными линзами и черепаховой оправой довершили её превращение.

Ребекка чувствовала себя полной дурой, когда изображала инкогнито, особенно если её всё равно узнавали. Самые глазастые поклонники обычно советовали ей, как улучшить маскировку: приделать кривые зубы, наклеить бородавки театральным клеем, добавить фальшивые лучевые шрамы и, неизбежно, надеть маску Джуди Гарленд. Намерения у них были добрые, но Ребекка смущалась так, будто её поймали на подготовке к ограблению банка.

В 4:42 она вышла из машины и вошла в больницу.

Палата 340 в мемориальной окружной больнице была похожа на бесчисленное множество больничных палат по всей Америке. Серо-голубой виниловый пол в крапинку. Две белые стены. Две бледно-голубые стены. Окно открывало вид на мир, полный надежд, — для тех, кто поправится и выйдет отсюда, — но почти ничего не значило для тех, кому предстояло умереть здесь.

Эрни лежал на спине, с чуть приподнятым изголовьем; к нему тянулась трубка дополнительного кислорода, оканчивавшаяся зажимом на носу, линия капельницы, соединявшая подвешенный пакет с глюкозой с катетером в руке, и разные провода, передававшие на большой монитор сведения о сердцебиении, работе лёгких, давлении и уровне кислорода в крови. Монитор время от времени попискивал, издавал короткие, но зловещие сигналы и музыкальные трели, словно основное назначение этой сложной машины состояло в том, чтобы приманивать к себе мелких птиц. Выглядел Эрни плохо.

Спенсер, Бобби и Ребекка обнялись, но поначалу не заговорили — так сильны были их чувства.

У Бобби-Шэма подкашивались ноги от потрясения при виде мертвенной бледности Эрни, от тревоги, что его амиго больно или страшно. И вместе с тем его переполняло горькое чувство несправедливости оттого, что такая кроткая душа, как Эрни, должна страдать. А ещё Бобби давило то особое мучительное состояние — предвестие горя, — которое приходит, когда ты ещё не можешь до конца признать, что худшее и вправду может случиться.

Без сомнения, Ребекка и Спенсер чувствовали нечто похожее. Но каждый человек устроен по-своему и переживает собственную мешанину борющихся друг с другом эмоций. Бобби мог бы попытаться представить, что ещё чувствуют его амиго. Однако как писатель он и так посвящал этому слишком большую часть своей жизни, ломая голову над чувствами персонажей своих книг, стараясь их понять, выяснить, какого чёрта они сделают дальше и почему. Хватит. Он знал, что чувствует сам, и этого должно было быть достаточно.

Уж точно он не собирался спрашивать Ребекку и Спенсера, что они чувствуют. Когда-то это был участливый вопрос, но его лишила всякой законности бесконечная орда туповатых репортёров, сующих микрофоны несчастным очевидцам и спрашивающих: Что вы почувствовали, когда увидели, как мост рухнул и поезд со всеми пассажирами полетел в бездну? Что вы почувствовали, когда террорист тупым ножом отрезал язык вашему брату? Что вы почувствовали, когда увидели, как вашу жену и ребёнка подхватил смерч, будто они были просто ещё одним куском мёртвого мусора? В большинстве случаев вам вовсе не нужны тончайшие подробности чьих-то обнажённых эмоций; общего представления о том, что человек, должно быть, чувствует, вполне достаточно, чтобы общаться с ним, не доводя его до психотического срыва. К тому же если у парня на уме было нечто неподобающее, он ведь не ответил бы на ваш вопрос про смерч, выпалив: Да это был лучший, чёрт возьми, день в моей жизни! Теперь мне не придётся поджигать дом вместе с ними, чтобы получить страховку.

В палате стояли два стула с прямыми спинками для посетителей. Медсестра принесла третий. Она улыбнулась Бобби и подмигнула, словно этот третий стул имел какое-то особое значение для неё и для него.

Женщины вечно ему улыбались и подмигивали, без всякой причины касались его руки или плеча. Когда амиго было по четырнадцать, они учились в девятом классе и только-только стали амиго, Ребекка объявила, что Бобби-Шэм обладает харизмой. Его это возмутило. Она ведь не клеилась к нему. Все четверо одинаково боялись сексуальности и одинаково презирали всю эту чмоки-чмоки, звёздно-глазую, держание-за-ручки, шоколадно-цветочную романтику. Даже не просто презирали. Испепеляли презрением. Заявление Ребекки шокировало ещё и потому, что в те годы она вовсе не была хорошенькой. Её едва можно было назвать хоть сколько-нибудь прилично выглядящей. Она сама стригла себе волосы — так, будто в приступе злости на саму себя; не пользовалась никакой косметикой, кроме туши, из-за которой выглядела чахоточной; носила бесформенную одежду и вообще смотрелась так, словно жила в мусорном контейнере. Кто бы мог подумать, что она вообще способна распознавать харизму или обвинять в ней мальчишку? Даже будь она тогда такой же ослепительной красавицей, как сейчас, четырнадцатилетний Бобби всё равно оскорбился бы не меньше. Харизма ему была не нужна; никакой харизмы у него не было; и он не принял бы её даже под дулом пистолета. Он настаивал, что он такой же ботан, как и остальные, такой же лузер, как они. И целую неделю доказывал свою истинную природу, производя ароматные пуки, пока несправедливое обвинение в харизме не было снято.

Если бы улыбающаяся, подмигивающая медсестра не принесла третий стул, а, наоборот, унесла бы те два, что уже стояли в палате Эрни, Бобби, Ребекка и Спенсер этого бы даже не заметили. Они всё ещё находились в том первом периоде почтительного потрясения перед бедой Эрни, когда казалось неправильным садиться, говорить громче нескольких шёпотом сказанных слов или проверять телефон на письма и сообщения, которые могли прийти, пока они шли от парковки. На этой стадии привыкания казалось, что им следует смотреть только на Эрни и на экран, где отображались его жизненные показатели, и размышлять о хрупкости жизни.

Они занимались этим меньше двух минут, когда пульсирующие и взлетающие линии на мониторе перестали пульсировать и взлетать, цифровые показатели обнулились, и тревожный сигнал монитора взвыл. У Эрни пошла прямая линия.

Вокруг кровати теснились врач, три медсестры и молодой человек, чью карьерную траекторию определить было бы затруднительно; все они с театральным пылом пытались вернуть Эрни к жизни. К его груди приложили электроды ручного дефибриллятора.

— Отойти! — объявил врач.

Потом ещё раз. И в третий.

— Отойти! Отойти!

Ему ввели какую-то инъекцию, потом ещё одну. Ему оттягивали веки, прикладывали стетоскопы и совершали прочие действия с той всеобщей поспешной решимостью, какая бывает в эпизоде «Анатомии страсти», только без гнета запутанных личных отношений и крайнего сексуального напряжения между теми, кто так героически трудился в этой реанимационной команде.

Эрни их срочности не разделял. В конце концов его неподвижность утихомирила тех, кто хлопотал вокруг него, и их охватила профессиональная печаль. Отключая пациента от всех устройств, которые не сумели сохранить ему жизнь, они одарили собравшихся друзей сочувственными взглядами в духе «что уж тут поделаешь» и тихо пробормотанными соболезнованиями. А потом ушли спасать кого-нибудь, кто не был так решительно настроен оставаться мёртвым.

На глазах у Ребекки выступили слёзы. Это были настоящие слёзы, не вызванные слезогонным карандашом или ломтиком лука, не плод выдающегося актёрского мастерства, хотя и этого у неё было немного. Она любила Эрни, своего амиго, и вид его — лежащего белого, как простыни, — был невыносим. И всё же слёзы не покатились у неё по щекам, и она не разрыдалась, потому что внезапно поняла: Эрни на самом деле не умер.

— Он не умер, — прошептала она в то самое мгновение, когда Бобби и Спенсер прошептали те же слова, словно были греческим хором, сообщающим зрителям важную драматическую подробность, которую непременно нужно знать, но которую само действие, возможно, не донесло бы в полной мере.

Никакое слово, кроме оцепенения, не могло бы описать выражения их напряжённых лиц. В таком случае уместнее всего второе значение этого слова в большинстве словарей: «ошеломляющее изумление», потрясённое неверие, эмоционально заряженное до предела.

— Тогда, в старые времена, — сказал Бобби, вспоминая, — люди, которых мы знали и которые были в коме, просто приходили в себя. Ведь они просто приходили в себя, да? Что-то я совсем не помню, чтобы они сначала умирали, а потом просыпались. Мне не нравится эта стадия, когда человек как будто мёртв. Особенно когда речь об Эрни.

Спенсер, поражённый ещё больше своих амиго тем, что сам только что заявил, будто Эрни не умер, сказал:

— Люди в коме? Я не... Я не помнил никаких людей в коме, пока ты об этом не заговорил. Я не помню, кто они были, где это было и почему. Но, Господи, были ведь люди в коме, правда? И немало.

Ребекка подошла к двери и закрыла её, чтобы их не подслушали.

— Сегодня утром по телефону мы с Бобби вспоминали людей в коме. Мы не знаем, кто они были и почему были в коме, но тогда, в старые времена, мы сталкивались с ними не раз. Я как будто даже вижу их, понимаешь, внутренним взглядом. Жуткие.

И тут всё стало ещё жутче: дверь открылась, и в палату вошла Бритта Хернишен.

Профессор Бритта Хернишен никогда просто входила в комнату; она появлялась. Даже спустя столько лет Ребекка так и не решила, замирает ли эта женщина на пороге, чтобы заранее прописать и отрепетировать своё появление, или же источает драму с не большей осознанностью, чем выдыхает углекислый газ.

Дверь в больничную палату была тяжёлой, чтобы хоть немного глушить звуки, и снабжена такими петлями, чтобы не распахнуться резко настежь и не сбить с каталки пациента. И всё же сейчас она распахнулась так, будто в неё ударила сверхъестественная сила. Бритта вошла с той же властностью, с какой генерал Джордж Паттон пересекал сцену, обращаясь к своим войскам. На ней были чёрные туфли на каблуках, сурово скроенный серый вязаный костюм с короткой накидкой в тон и чёрная шляпка-клош с серым пером.

Остановившись в трёх футах от Ребекки, она оглядела её с головы до ног и сказала:

— Что это за нелепый наряд на вас?

— Это Ребекка Крейн. Она инкогнито, — сказал Спенсер Трудав, поскольку был художником переднего края, а таким художникам полагается жить опасно.

Окинув его взглядом так, словно он являл собой пример не до конца завершившейся человеческой эволюции, Бритта сказала:

— Я к вам обращалась, молодой человек?

— Нет, миссис Хернишен.

— От своего невежественного мужа я избавилась давным-давно. Предпочитаю, чтобы ко мне обращались: профессор Хернишен.

— Да, профессор Хернишен. Простите.

— Дурацкий парик и очки? Сейчас не Хэллоуин, мисс Крейн.

— У неё проблемы с безопасностью. Она всё-таки знаменитость, — сказал Бобби.

Царственная голова повернулась к нему.

— Мистер Шэм, вы меня удивляете.

— Шэмрок.

— Вот как?

— Роберт Шэмрок.

— Если вам так больше нравится.

— Вообще-то это моё имя.

— Надо полагать, вам виднее.

— Шэмрок. Не Шэм. Бобби-Шэм — это меня только друзья так зовут.

— Как странно настойчиво вы цепляетесь за этот вопрос. Давайте пока оставим его в стороне. Я вот к чему: когда такой человек, как вы, утверждающий, что он писатель, называет «славой» то, что следует за появлением такой особы, как мисс Крейн, в залитых кровью фильмах и плохо написанных телевизионных комедиях, человек вроде меня поневоле приходит в отчаяние. Считаете ли вы себя хоть сколько-нибудь образованным в литературных вопросах?

— У меня опубликовано двенадцать романов, — сказал Бобби.

— Вы так это называете? Думаю, слово «книги» было бы здесь безопаснее. Если у вас есть хоть капля вкуса и способности к суждению, полагаю, вы согласитесь со мной, что, когда речь идёт об известности, приобретённой благодаря вышеупомянутым экранным развлечениям, слово «слава» подходит куда хуже, чем слова «дурная слава».

Много лет назад Спенсер сказал Ребекке, что терпит Бритту Хернишен не только потому, что она мать Эрни и потому, что Эрни — душка, но и потому, что убеждён: она психопатка, которая изводит его лишь для того, чтобы выманить оскорбление, а когда он по глупости наконец огрызнётся, с чувством собственной правоты достанет из сумочки нож и разделает его, как рыбу.

Ребекке страх Спенсера вовсе не казался иррациональным. Поэтому она лишь улыбнулась и сказала:

— Ну, вообще-то я получила две премии «Эмми».

— И это вас радует, не так ли?

— Да. Очень радует.

— Как прямодушно с вашей стороны это признать.

То ли желая спасти Ребекку от ответа, который спровоцировал бы яростное нападение с ножом, то ли потому, что не был уверен, знает ли Бритта, насколько резко ухудшилось состояние её сына, Спенсер сказал:

— Профессор Хернишен, не знаю, в курсе ли вы, что... Может быть, каким-то образом до вас просто не довели это... Я хочу сказать, ну, мне очень жаль сообщать вам первым, если, конечно, первым это сообщаю именно я, но Эрни ушёл, умер, буквально несколько минут назад. Они пытались его спасти, но не смогли, хотя старались изо всех сил, надо отдать им должное.

Бритта долго молча смотрела на Спенсера, словно он сообщил ей эту страшную новость на одном из немногих языков, которыми она не владела свободно.

Наконец она сказала:

— Мистер Трудав, я знаю, что вы считаете себя художником, работающим в визуальной среде, и прекрасно понимаю, что настоящие художники, работающие в визуальных формах, редко бывают одновременно одарены способностью связно говорить и писать. Равно как и такие, как мистер Шэмрок, воображающие себя писателями, редко умеют прилично рисовать или лепить. Моцарт не становился Рембрандтом в свободное время. Разумеется, я знаю, что случилось с Эрнестом. Я сидела в ресторане через дорогу, бодрствуя по-своему, выпивая коктейль перед ужином, когда старшая дежурная медсестра позвонила мне и сообщила новость. Я немедленно пришла сюда. Если этой спутанной словесной суетой вы хотели намекнуть, что я должна предаваться скорби напоказ, можете быть уверены: вашу дерзость я вам прощаю.

— Спасибо, — сказал Спенсер.

— Позвольте мне сказать ещё две вещи. Во-первых, как реалист, я знаю, что мир — место суровое. Как стоик, я меняю всё, что могу изменить, и принимаю то, чего изменить не в силах. Все мы умираем. Не имело бы никакого смысла скорбеть о себе, и ещё меньше смысла — скорбеть о других. Даже в этом тёмном мире жизнь имеет свои награды, и человек продолжает искать их, несмотря ни на что.

— Ральф Уолдо Хернишен, — пробормотал Бобби.

Шёпот не спас его от отповеди. Когда речь шла о Бритте, она способна была услышать даже одну лишь мысль о шёпотом сказанном замечании за двести ярдов. Профессор снова перевела взгляд на Бобби.

— Вы имеете в виду реакцию Ральфа Уолдо Эмерсона на смерть его пятилетнего сына, которую многие считают жестокой и леденящей душу. Вы ошибаетесь и насчёт Эмерсона, и насчёт меня, но меня не оскорбляет, что вы не способны ясно мыслить по этому вопросу и по многим другим. Человечество вообще не принадлежит к числу ясно мыслящих видов.

Она подошла к кровати и посмотрела на сына.

— Мы с Эрнестом не были так близки, как могли бы, будь он больше похож на меня, а таким он был бы, окажись он мудрее. Однако, хотя мне и приходилось многое в этом мальчике оплакивать, я принимала его таким, каким он был, — даже когда он сильно меня позорил, сочиняя ту прискорбную деревенщицкую музычку, что сделала его знаменитым.

Она подошла к двери и открыла её.

— Сотрудник похоронного бюро приедет забрать тело в течение часа.

И ушла искать те награды, которые даже этот тёмный мир всё же предлагает.

По-прежнему пренебрегая стульями, трое амиго стояли молча, наверное, с минуту, прежде чем Бобби сказал:

— Похоже, попрощаться можно по-разному.

Возможно, потому, что Ребекка снималась в нескольких фильмах с множеством трупов и ей приходилось вникать во многие проблемы, связанные с неудобными покойниками, именно она первой поняла, что нужно срочно действовать.

— Соберитесь, амиго. Мы знаем, что здесь творится какая-то чертовщина.

— И даже не одна, — сказал Спенсер, нервно поправляя свою шляпу-поркпай.

— Эрни выглядит мёртвым, но он не умер, — сказала она.

Бобби покачал головой.

— Попробуй-ка продать это коронеру.

— Нельзя позволить похоронщику забрать тело, — заявила Ребекка. — Он его вскроет, вынет органы и накачает то, что останется, формальдегидом. И тогда Эрни умрёт уже по-настоящему.

Пока Ребекка и Бобби готовили Эрни к перемещению в какое-нибудь укромное место, где его не нашёл бы ни один похоронщик, Спенсер отправился на поиски инвалидного кресла и очень скоро ввязался в спор о шляпах.

Ему вовсе не хотелось ввязываться в спор о шляпах. Кому бы захотелось? Просто иногда так бывает, когда сходятся два человека — незнакомых друг другу, — один с неколебимыми убеждениями, а другой спешит по неотложному делу и потому не расположен терпеть дураков.

Этого досадного отвлечения не случилось бы, будь мемориальная окружная больница так же основательно укомплектована инвалидными креслами, как рассчитывал Спенсер. При таком изобилии хромых, калечных и немощных больница должна быть буквально завалена инвалидными креслами. Особенно сейчас, в час ужина, когда пациенты лежат у себя в кроватях, тянут еду через соломинки, давятся плохо пережёванной курятиной или настолько одурманены лекарствами и растеряны, что пытаются есть желе пальцами. Позже, во время посещений, ещё можно было бы ожидать, что они станут выкатываться из своих палат, стараясь избежать родственников, явившихся отчитывать их за дурные привычки, доведшие их до больницы, — но только не сейчас, когда на десерт дают пудинг.

Большинство людей считали, что пудинг — едва ли не единственная приятная вещь в больнице, но Спенсер не любил пудинг до такой степени, что точнее было бы сказать: терпеть его не мог. Он предпочёл бы пудингу операцию на грудной клетке. Исключение составлял крем-брюле. Крем-брюле он обожал. Впрочем, если бы вы в хорошем французском ресторане назвали крем-брюле «пудингом», то вполне заслужили бы, чтобы шеф-повар лично подошёл к столику и отлупил вас большой лопаткой.

Спенсер внезапно почувствовал голод, но был уверен, что ни в мемориальной окружной больнице, ни в какой-либо другой больнице Соединённых Штатов крем-брюле ему не предложат. Он уже подумывал подойти к посту медсестёр и спросить про инвалидное кресло, но вовремя удержался, потому что не представлял себе, как продолжить разговор, если медсестра спросит, для кого ему оно нужно. Он сильно сомневался, что ему пойдут навстречу, если он скажет: Мёртвому из палаты 340. Ужинать он не может, по телевизору ничего интересного не показывают, вот я и решил прокатить его по этажу, пусть на других пациентов посмотрит. Лучшего объяснения он придумать не мог, и это наводило на мысль, что Бритта Хернишен, пожалуй, была права, утверждая, что художник, работающий в визуальной среде, вряд ли бывает особенно одарён словами.

Поэтому он зигзагами двинулся по обеим сторонам главного коридора третьего этажа, заглядывая в палату за палатой в поисках незанятого инвалидного кресла, которое можно было бы реквизировать ради спасения Эрни от грядущего бальзамирования. Уже начиная думать, что им придётся спускать своего не-мёртвого амиго из окна на самодельной верёвке из простыней, он обнаружил именно то средство передвижения, которое ему было нужно, — в палате 315.

Палата была двухместная. Пациент у дальней от двери койки лежал без сознания и питался через капельницу, поэтому больничная рубашка у него не была заляпана едой, и в любом случае он был не в том состоянии, чтобы возражать, даже если бы кто-то вытащил из-под него саму кровать.

Судя по имеющимся уликам, пациента у ближней к двери койки друзья звали Буч. К изголовью его кровати были привязаны три ярких гелиевых шарика из блестящей фольги. На первых двух было написано: «Выздоравливай, Буч» и «Любим тебя, Буч». На третьем красовалось красное сердце и имя «Буч».

Когда вошёл Спенсер, верхняя часть кровати была поднята, и Буч сидел, уставившись на содержимое своего подноса с ужином так, словно и задавленную на дороге падаль находил аппетитнее.

Буч ничуть не походил на человека, который, по чьему бы то ни было мнению, мог бы преподавать балет или играть на флейте в оркестре. Руки у него были мощнее медвежьих, хоть и несколько менее волосатые. Грудь казалась такой необъятной, что он мог бы отдать половину её для пересадки какому-нибудь тщедушному человеку и всё равно не сумел бы найти себе рубашку по размеру. Поскольку шея у него была такой же широкой, как бритый череп, голова напоминала миномётный снаряд, приваренный к плечам. Лицо у него, возможно, было бы даже приятным, если бы он не хмурился и если бы сама эта хмурость не навевала образов средневековых палачей в чёрных кожаных штанах и жилетах, размахивающих огромными топорами с бритвенно-острыми лезвиями.

Хотя кресло принадлежало больнице, а не пациенту, и хотя медсестра наверняка принесла бы другое, стоило попросить, Спенсер был достаточно запуган внешностью Буча и потому вежливо осведомился:

— Можно я ненадолго его возьму? На минутку. На две, на три. Быстренько прокачу одного друга.

Хмурое неодобрение на лице Буча сменилось столь же напряжённой озадаченностью. Вместо того чтобы ответить на просьбу Спенсера, он задал свой собственный вопрос грубым голосом:

— А это ещё что за шляпа?

Одетый, как и всегда, в один и тот же наряд, принц галерей Дустерхайта, примерно так же, как покойный писатель Том Вулф неизменно появлялся в белых костюмах-тройках, Спенсер обычно вообще не думал о том, что на нём надето. За долгие годы фетровая шляпа с круглой тульей и заломленными полями почти стала продолжением его головы. Он часто просто забывал, что она на нём. Поэтому он сказал:

— Шляпа? Шляпа? Какая шляпа?

— Какая шляпа? — озадаченность на лице Буча сменилась раздражением. — Да та шляпа, что у тебя на башке. Я такую идиотскую шляпу видел один-единственный раз — на каком-то фрике в кино.

По раздражительности Буча и его требовательному тону Спенсер решил, что этот человек привык властвовать над другими и привык, что ему подчиняются.

Можно было бы ожидать, что Спенсер Трудав вежливо объяснит: он известный художник, а в наше время знаменитым художникам, писателям и музыкантам часто советуют воспринимать одежду как часть собственной стратегии узнаваемости. Но объяснять он не стал. На миг он забыл об инвалидном кресле и перешёл в режим обороны.

Не слишком часто, но, как правило, в самый неподходящий момент Спенсер раздражался куда сильнее, чем могли бы раздражаться другие люди, став мишенью для чьего-то бездумного замечания. Если бы мы сейчас ударились в поток фрейдистской болтовни, омывающий многие современные романы, нам, вероятно, пришлось бы продираться через двадцать четыре страницы сцен о том, как мать Спенсера отправилась искать ту свободолюбивую себя, которую утратила где-то по дороге жизни, и как более тупые подростки Мейпл-Гроува травили мальчишку. Если бы мы нырнули глубоко-глубоко в психику Спенсера, мы бы узнали одну из их дразнилок: Спенсер Трудав — такой один. Мама ушла, и папа свинтил. Эй, вот фрик! Вот же фрик! И тогда нам стало бы ясно, что именно слово фрик, произнесённое Бучем, и запустило реакцию Спенсера, из-за которой он столь неудачно задержался с добычей инвалидного кресла. Избежав фрейдистской болтовни, мы узнали за один абзац то, на что в противном случае ушло бы двадцать четыре страницы, и и автору, и читателю остаётся только быть за это благодарными.

— Это не идиотская шляпа, — отрезал Спенсер. — Это, может, самая крутая шляпа на свете. Покруче любого чёртова стетсона.

Возможно, интенсивность Спенсера заставила Буча осознать, что его собственный тон был грубоват и что именно отвращение к больничному ужину побудило его сорваться самым неподобающим образом. Он сказал:

— Эй, приятель, это же просто шляпа.

Встревоженный словом фрик и всем, что стояло за этим словом для него самого, Спенсер почувствовал необходимость высказаться как можно резче:

— Это шляпа, которую Уолтер Уайт начал носить где-то в середине «Во все тяжкие», когда понял, что он крутой парень и лучше его не трогать.

— Я этот сериал не смотрел, — признался Буч. — Но, как я уже сказал, это просто шляпа.

— Это не «просто шляпа». Это шляпа со смыслом. Именно такую носил Джин Хэкмен, когда играл Попая Дойла во «Французском связном».

Примерно одного возраста, Спенсер и Буч, вероятно, имели и примерно одинаковый уровень тестостерона, а это всегда объясняет больше, чем любой фрейдизм. Когда Спенсер отказался признать, что на нём всего лишь шляпа, Буч, по-видимому, решил, что уже и так отступил от своей первоначальной критики настолько далеко, насколько мог, не уронив собственного достоинства.

— Слушай, приятель, дело ведь не в тебе, понял? И не в том, кто там носил такую шляпу в кино. Даже если бы её носил Сам Иисус, она всё равно была бы дурацкой шляпой.

Спенсер шагнул глубже в палату 315.

* * *

Если бы Эрни Хернишен был мёртв — а он мёртв не был, — всё равно было бы унизительно вывозить его из мемориальной окружной больницы в распашной больничной рубашке с открытой спиной. Хуже того: когда с него сняли уличную одежду, кто-то стащил даже трусы. Опустив боковое ограждение кровати, Ребекка и Бобби сообща перекатили Эрни на край, собираясь усадить его, и тут-то обнаружили, что у него наружу торчит голая задница.

При виде голого зада Ребекка не оскорбилась; видывала и не такое. Но мысль о том, что с милым, застенчивым Эрни обошлись так бесцеремонно, её расстроила.

— Зачем им вообще понадобилось снимать с него трусы, чтобы понять, почему он впал в кому?

— Может, заподозрили наркотики и искали следы уколов, — сказал Бобби.

— Кто колет наркотики себе в задницу? Есть масса других мест, куда легче дотянуться.

— А может, они подозревали, что тут не обошлось без злого умысла.

— Что, по округе бродит психопат, колющий людей в задницы?

— Я просто пытаюсь объяснить исчезновение трусов. Может, кто-то забрал их на память.

— Кому понадобилось бы брать его бельё на память, на память о чём?

— Какому-нибудь поклоннику песен, которые он написал. Знаешь, Ребекка, не у тебя одной случались странные истории с чокнутыми фанатами.

— Трудно поверить, что ты, автор «Фонаря слепца», не можешь придумать объяснение получше, чем сувенирные трусы.

— Учти, я очнулся в Балтиморе и летел обычным рейсом. Денёк выдался длинный. Давай уже закончим с этим. Его ведь забальзамируют независимо от того, есть на нём трусы или нет.

— Посмотри в шкафу. Может, трусы лежат там вместе с остальной одеждой, в которой его привезли.

Ребекка очень надеялась, что так оно и есть. Они и без того уже тонули в море загадок. Переживания, которые какая-то неизвестная сила смыла из их памяти. Общее ощущение, что когда-то в прошлом они имели дело с множеством людей, пребывавших в коме. Обоюдная уверенность, что Эрни, при всей своей видимой смерти, всё же не перешёл на дальний берег Смерти, а жив. Пропавшие трусы — мелочь, но сейчас Ребекке казалось, что ещё одна загадка будет уже явным перебором.

Шкаф был маленький, потому что в больницу не приезжают с двумя чемоданами прогулочной одежды. Бобби открыл дверцу и почти сразу сказал:

— Всё здесь.

— И трусы тоже?

— Да.

— Хорошо. Отлично. Слава богу. Вот и прекрасно. Надень их на него, а потом я помогу закончить одевать.

— Мы торопимся, между прочим, похоронщик уже едет. Сейчас не время для ложной стыдливости. Мы тут все амиго.

— Технически я амига. И я не хочу видеть эрнино хозяйство. Он мне как брат. Никому не хочется видеть хозяйство собственного брата. А вдруг мне когда-нибудь придётся играть монахиню? Как я убедительно сыграю монахиню, если видела хозяйство своего брата?

* * *

Не все художники — люди приветливые и безобидные; достаточно вспомнить великого живописца Караваджо, который в девятнадцать лет ранил полицейского и бежал из Милана в Рим. Там его арестовывали дюжину раз, зачастую за драки, а в 1606 году он убил человека по имени Томассони из-за спора во время теннисной игры.

Спенсер Трудав был не Караваджо. Он знал, что его искусство не столь велико, как искусство Караваджо, — он вообще не знал, что именно пишет и почему, — и, насколько ему помнилось, никого в жизни не убивал. В теннис он даже не играл. Если невежливые люди порой и раздражали его сильнее, чем следовало бы, он всё же никогда на них не нападал, хотя иногда и вступал в перепалку. Поэтому он шагнул глубже в палату 315, чтобы высказать всё, что думает, громадному волосатому типу, сидевшему в кровати, пока над его головой, похожей на миномётный снаряд, покачивались на сквозняке фольгированные гелиевые шарики.

— Так вот, эта шляпа, — сказал Спенсер, — именно такую носил Сильвестр Сталлоне в «Рокки». Ничего дурацкого в этой шляпе нет. А ваша ссылка на Иисуса ещё и невежественна, хотя бы потому, что шляпу-поркпай изобрели через тысячу семьсот лет после того, как Иисуса распяли.

Пусть мы и не одобряем чрезмерный, а возможно, и не совсем уместный гнев Спенсера, всё же мы можем понять его реакцию на критику Буча и на слово фрик. Уже написано свыше четырнадцати тысяч подростковых романов и снято не меньше эпизодов телесериалов о зле школьной травли, и потому мы отлично знаем: её последствия тянутся за жертвами всю жизнь. Мы обязаны уважать длительную муку Спенсера.

Читал ли Буч хоть одну из этих книг или видел ли хоть один из этих сериалов — неизвестно, однако, по-видимому, в нём всё же хватало проницательности и сострадания, чтобы приблизительно понять психологию человека, вломившегося в его палату с такой необычной привязанностью к собственной шляпе.

— Я забыл, что такую шляпу носил Рокки Бальбоа. А теперь вот подумал — да, много по-настоящему крутых ребят в кино носили шляпу вроде твоей. Забирай кресло.

Озадаченный, Спенсер сказал:

— Что?

— Кресло. Ты же сказал, оно тебе нужно. Оно твоё. Даже если я сумею запихнуть в себя этот ужин, никуда я всё равно не поеду. С этим пальцем на ноге.

Спенсер посмотрел на кресло, перевёл взгляд на Буча, затем на открытую дверь за его спиной, почувствовал, как лицо у него заливается краской, и сказал:

— Спасибо.

* * *

Бобби прекрасно знал, через какие унижения проходил Спенсер ещё до того, как за ним окончательно закрепилось клеймо ботана и он нашёл себе сообщество среди амиго. Жизнь Спенсера была богата унижениями ещё до развода родителей, до того, как его мать, Анджелина, взяла себе имя Констанина, потому что именно так её звали в одной из прошлых инкарнаций, до того, как его отец женился на потной стриптизёрше Венере Порифере, выступавшей по вечерам в мужском клубе на шоссе штата, за городской чертой, где не существовало ни стыда, ни законов против непристойных представлений. И всё же, при всём понимании Бобби и при всей глубокой симпатии, которую он испытывал к Спенсеру, нетерпение заставило его сказать:

— Какого чёрта Рембрандт так долго ищет инвалидное кресло в больнице? Он что, впал в состояние фуги и расписывает стену у реанимации фреской на тему терминальных заболеваний?

Сидевшая на краю кровати, где Эрни уже лежал на спине в своей уличной одежде, Ребекка сказала:

— Остынь, Шэмрок. Сейчас он придёт.

Меряя палату шагами, Бобби сказал:

— Сейчас сюда может прийти и санитар — забирать Эрни в подвал, в холодильник, до прихода похоронщика. Или, эй, может, по закону в таком случае требуется вскрытие, и коронер уже едет сюда. Будь это похоронщик, который накачает его консервантами, или коронер, который срежет верхушку черепа в поисках аневризмы, — для нашего мальчика это конец. Нам нужно убираться отсюда.

— Мы вывезем его отсюда вовремя, — сказала Ребекка. — В больнице и без того руки полны живыми, которых надо поддерживать в живых. С мёртвыми они тоже имеют дело, но это не главный пункт их повестки.

— Откуда такая уверенность? Я бы, будь я больничным администратором и вокруг валялись мертвецы, первым делом постарался бы вымести их к чёрту вон, чтобы сохранить репутацию заведения.

— Ты что, забыл? Моя героиня в «Визге» была медсестрой.

— Точно. Забыл. В финале, когда Джудифейс бензопилой отхватил руку тому копу, именно поэтому ты и знала, как спасти ему жизнь.

— Так что слушайся меня и расслабься.

Бобби продолжал ходить по палате, как нервная песчанка, мечущаяся по клетке.

— Слушай, я не придираюсь. Да, это было уже на грани правдоподобия — как ты остановила ему кровь и как он не впал в шок, — но я всё ещё держался, всё ещё верил. Но вот после того, как ты убила Джудифейса — или решила, что убила, — когда ты потащила этого двухсотфунтового копа через кукурузное поле к шоссе, а он висел на тебе всем весом...

Ребекка сказала:

— Ах, как же я любила финальную музыку. Такая вдохновляющая.

— Да, ладно, это правда. И я вполне верил, что ты его не бросишь и в себе силы найдёшь. Но вот в то, что он, потеряв столько крови и с отрубленной рукой, сумел держаться на ногах и пройти через всё это кукурузное поле, — нет, в это я не поверил.

— Ну, титры шли долго, а режиссёр не хотел уходить в чёрный экран. Ему хотелось, чтобы зритель ждал ещё одного внезапного выпада, ну, может, мама Джудифейса с воплем выскочит из кукурузы мстить — задел на сиквел. А меня всегда беспокоило другое: что мы бросили там отрубленную руку. Моя героиня ведь медсестра, и, по-моему, она обязана была прихватить эту руку в надежде, что её можно будет пришить копу обратно.

— Ты права, — сказал Бобби.

— Я знаю, что права.

— Тебе надо самой снимать кино.

— Может, когда-нибудь.

Спенсер с грохотом распахнул дверь, вкатил кресло через всю палату к кровати и сказал:

— Не спрашивайте.

* * *

Санитар, явившийся забрать тело, похоронщик с помощником, мчащиеся к больнице в катафалке, возможно, коронер, который тоже уже едет сюда, чтобы поспорить с похоронщиком за право первым заняться покойником, и медсёстры, снующие из палаты в палату, — все эти люди могли серьёзно осложнить задачу: вывезти Эрни Хернишена на первый этаж и из больницы.

Сыграв медсестру в трёх фильмах, Ребекка была вполне уверена, что сможет заболтать большинство медицинских работников. Но охранника больницы или уборщика ей играть не доводилось; если по дороге наружу они привлекут внимание кого-то такого — подозрительного типа с преувеличенным чувством собственной власти, — дело может принять неприятный оборот.

Когда Эрни усадили в кресло и одели, он всё равно выглядел мёртвым даже для амиго, которые интуитивно знали, что он жив. Ребекка пустила в ход содержимое сумочки. Она слегка провела губной помадой по его бескровным губам и нанесла лёгкие мазки румян на щёки. С растрёпанными волосами, торчавшими вокруг головы колючим нимбом, он стал похож на клоуна, которого хватил инфаркт раньше, чем он успел закончить грим. Ребекка руками пригладила волосы амиго, как смогла, Спенсер пожертвовал делу свою шляпу, а Бобби снабдил Эрни солнечными очками. Наконец Эрни перестал выглядеть совсем уж мёртвым.

Лишившись своей фирменной шляпы, Спенсер стал похож на не слишком одарённого подражателя самому себе. Художник вышел из палаты, чтобы вызвать лифт и задержать его кнопкой — в надежде, что, вопреки всем шансам, Эрни удастся вывезти отсюда без происшествий.

Пока Спенсер выполнял свою часть задания, Бобби занял место позади кресла, положив руки на рукоятки, а Ребекка встала у двери палаты 340, одной рукой держась за ручку. За дверью ждал коридор третьего этажа — сцена.

Она сказала:

— Вези его спокойно. Не торопись. Мы не должны выглядеть так, будто спасаемся бегством. Я буду с ним разговаривать на ходу. Это наш дядя Ральф из Солт-Лейк-Сити.

— Он не похож на Ральфа, — возразил Бобби.

— Моё актёрское чутьё подсказывает: на Ральфов никто не смотрит дважды.

— Из Солт-Лейк-Сити?

— Услышав «Солт-Лейк-Сити», люди сразу думают о мормонах. А мормонам люди доверяют. Не услышишь ведь про мормона-грабителя банков, про бунтующих мормонов или мормона, расстрелявшего торговый центр. Ну всё, пошли.

Ребекка распахнула дверь, и Бобби выкатил Эрни в коридор. Ребекка пошла слева от кресла. Пока что всё шло хорошо.

Когда из палаты 335 вышла медсестра и направилась к ним, Ребекка положила руку на левое плечо Эрни, ласково похлопала его и сказала:

— К понедельнику вы уже окрепнете и сможете вернуться в Солт-Лейк-Сити, дядя Ральф.

Медсестра улыбнулась Бобби так, будто ей хотелось ему подмигнуть, но она твёрдо решила соблюдать профессиональные стандарты. Услышав «Солт-Лейк-Сити», она взглянула на Ребекку.

— Nutrisystem работает. Мари Осмонд — просто прелесть. Я благодаря ей сбросила тридцать фунтов.

— А кто нет? — сказала Ребекка.

Пока медсестра шла дальше на север, а они — на юг, Бобби прибавил шагу. Когда Ребекка велела ему держаться непринуждённо, он ускорился ещё сильнее. В поворот к нише с лифтами Бобби влетел на такой скорости, что Ребекка уже почти ждала, как Эрни резко съедет набок, вывалится из кресла и растянется на полу. Но, словно он и в самом деле был мормоном, не склонным устраивать из себя зрелище, Эрни прошёл этот вираж, не уронив достоинства.

В нише было четыре кабины. Спенсер стоял в третьей, прижав палец к кнопке «удерживать дверь».

Бобби вкатил амиго Эрни в кабину, Ребекка вошла следом, и Спенсер нажал кнопку «закрыть дверь».

— Мы не участвуем в гонках на инвалидных креслах, — напомнила Ребекка Бобби.

— Ты же меня знаешь, — сказал он. — Мне надо двигаться. Когда я двигаюсь, я чувствую себя в безопасности. Чем быстрее и дальше я двигаюсь, тем безопаснее мне кажется.

— Потому и пишешь о Вермонте, мотаясь по Боснии и Борнео.

— Я не ездил на Борнео. Я ездил на Тонга. В Королевство Тонга.

— Почему дверь не закрывается? — спросила она.

Спенсер сказал:

— Срабатывает задержка безопасности.

Дверь закрылась. Когда кабина пошла вниз, Ребекка с облегчением вздохнула.

Лифт остановился на втором этаже, двери разъехались, и перед ними оказался дожидавшийся входа охранник больницы в форме — именно та деталь, которая и нужна, чтобы поддерживать напряжение в любой сцене побега. Росту в нём было примерно шесть футов два дюйма, весу — около двухсот фунтов; тяжёлое лицо, голубые глаза, твёрдые, как мрамор, излучали подозрительность и наводили на мысль, что он проходил военную службу в такой опасной стране, что даже ядовитые змеи и зубастые хищники сбежали оттуда в страхе перед людьми, которые там всем заправляли. В кабину он вошёл с таким видом, что ни при каких обстоятельствах не годился бы для комической разрядки, и после ещё одной задержки безопасности двери снова закрылись.

На правом бедре у охранника висел в кобуре пистолет.

Пятнадцать лет назад ни одному больничному охраннику не выдали бы огнестрельное оружие. В те времена люди приходили в такие благородные заведения, чтобы вылечиться от болезни, подлататься после травмы или спастись от неминуемой смерти. Тогда охранники в основном нужны были, чтобы мягко усмирять наркоманов и пьяниц, чьи повреждения были недостаточно серьёзны, чтобы отбить у них охоту к буйному поведению. Но теперь, когда во множестве юрисдикций множество наркотиков узаконены и пожираются с жадностью, когда когда-то уважаемые и уравновешенные профессионалы вроде врачей и педагогов с той же вероятностью, что и кто угодно, разражаются неистовыми политическими тирадами в соцсетях, поощряющих идиотизм, когда даже молодые медсёстры с сильными феминистскими наклонностями выкладывают обнажённые фото, словно намекая, что их тяга заботиться простирается дальше ухода за хромыми и больными, — теперь никогда не знаешь, кто явится в больницу, с какой целью и с каким оружием. Ещё через пятнадцать лет, вероятно, все лечебницы окружат высокими стенами с колючей проволокой по верху, а над ними будут беспрерывно кружить дроны с лазерным оружием.

На кармане форменной рубашки у охранника была приколота табличка с именем: Майкл З.

Когда лифт снова пошёл вниз, Майкл З. по привычке похлопал по пистолету в кобуре и поочерёдно посмотрел в глаза Спенсеру, потом Бобби, потом Ребекке. Эрни он проигнорировал — очевидно, потому что не мог вообразить угрозу в человеке на инвалидном кресле, а это заблуждение, вероятно, однажды будет стоить ему жизни.

Многие такие сотрудники — и полицейские с жетонами, и частные охранники — прекрасно умеют использовать молчание, чтобы запугать нервного подозреваемого и подтолкнуть его к саморазоблачению. Ребекка сомневалась, что Майкл З. хотел запугать именно их. Просто ему нечего было сказать.

Хотя Бобби и был отличным романистом с впечатляющим владением английским языком, его дар ограничивался письменным словом; актёрского таланта у него не было вовсе. Однако, поскольку его воспитывали эксцентричные и часто неразговорчивые Адам и Эвелин Пинчбек, Бобби нервировали затяжные паузы между людьми. И хотя спуск со второго этажа в вестибюль первого занимал от силы тридцать секунд, для него эта поездка, по-видимому, тянулась бесконечно и действовала на нервы. Словно читая по бумажке под дулом пистолета перед тысячной аудиторией, он сказал:

— К понедельнику вы уже окрепнете и сможете вернуться в Солт-Лейк-Сити, дядя Осмонд.

Возможно, у Майкла З. был слух на диалог, и он уловил тревогу, выдавшуюся в напряжённой, запинающейся подаче этих двенадцати слов. А может, ему просто показалось странным, а то и подозрительным, что «Осмонд» выступает как имя, а не фамилия. Он уставился на Бобби прищуром такой остроты, что им, пожалуй, можно было бы чистить картошку. Это, конечно, гипербола — явное и намеренное преувеличение; к тому же в лифте не было ни одной картофелины, чтобы подтвердить или опровергнуть это утверждение. Однако Бобби явно чувствовал себя так, будто его чистят, и его кошмарное выражение лица только усилило интерес охранника.

Пальцы правой руки Майкла З., которой он привычно похлопывал по пистолету, согнулись и крепче обхватили рукоять, отчего Ребекка в ужасе затаила дыхание. На самом деле шансов, что охранник застрелит Бобби-Шэма, было мало. Да, в нынешние жестокие времена стало почти стандартной практикой убивать важных персонажей уже в начале романа — да и вообще на всём его протяжении — просто ради шокового эффекта, но эта история не из таких, и рассказчик в данном случае не относится к ценности человеческой жизни легкомысленно. Разумеется, рассказчик оставляет за собой право убить кого-нибудь и гораздо позже, если того потребует логика сюжета и эмоциональная отдача для читателя, или если сам рассказчик сочтёт одного-двух персонажей раздражающими.

Привели бы новые промахи Бобби к прямому столкновению с охранником или нет — вопрос уже праздный. Иногда судьба вмешивается в безвыходную ситуацию и дарует тебе передышку, избавляя от обвинения в краже трупа, — именно это и произошло сейчас. Когда лифт прибыл на первый этаж и двери открылись, из рации, пристёгнутой к ремню охранника, раздался голос:

— Майкл, срочно в сувенирный киоск. В сувенирном киоске развивается ситуация.

Что бы ни пережил Майкл З. на прежней службе в армии или в какой-то другой опасной профессии, всё это воспитало в нём спартанское отношение к опасности. Его лицо осталось непроницаемым даже в ответ на вызов, который вполне мог означать смертельную стычку. В сувенирном киоске какой-нибудь мелкий жулик, возможно, просто воровал шоколадные батончики, а мог и накачанный наркотиками психопат держать нож у горла кассирши. И всё же Майкл З. стремительно вышел из лифта и бросился прочь, являя собой волнующий пример служебного рвения.

Вестибюль был небольшим. Кто-то приходил навестить больных, кто-то уходил от них. Одни выглядели встревоженными, другие — как люди, которых всё это тяготит, а несколько человек улыбались так, будто думали о скором наследстве. Ни один не проявил к амиго ни малейшего интереса. Наружные пневматические двери распахнулись перед ними так поспешно, словно сама больница жаждала от них избавиться.

По солнечному летнему вечеру резвился игривый ветерок: гнал по асфальту клочки мусора, шевелил листья в рядах клёнов, чьи тени тянулись через парковку к востоку.

Шагая впереди инвалидного кресла, Ребекка дивилась тому, какой взрослой она себя чувствует. Хронологически и биологически она уже много лет была взрослой, но теперь поняла, что до сих пор не ощущала себя таковой, потому что психологически так и не созрела. Она взяла на себя роль взрослой и отыгрывала её на полную катушку — точно так же, как была медсестрой в сериале «Визг», точно так же, как была Сьюзи Пеппер, вундеркиндом-аналитиком фондового рынка и жизнерадостной шлюхой, во «Врагах». Её взгляды на злободневные вопросы были просто подогнаны под мнение подавляющего большинства людей из индустрии развлечений. Лишь теперь, когда ей удалось благополучно вывезти Эрни из больницы, она поняла, что на самом деле не знает, что думает хоть о чём-нибудь, а значит, так и не стала по-настоящему цельным человеком. Впервые в жизни она почувствовала в себе способность принимать мудрые решения и действовать решительно, не полагаясь на советы агентов, бизнес-менеджеров, консультантов по имиджу, советников по повестке и прочих гуру, которыми кинозвёзды облеплены, точно днища ракушками. Она осознала, что до сих пор ни разу всерьёз не задумывалась о смысле жизни или тайне бытия. Видимо, она застряла в подростковом возрасте из-за событий, стёртых из её памяти, однако теперь понимала: небрежность её похотливой матери и постоянные старания бабушки с дедушкой превратить её в вечного ребёнка имели долговременные последствия, с которыми ей придётся разобраться, если она хочет пережить нынешний кризис.

Всё это может показаться чрезмерной дозой просветления для тех шестидесяти ярдов, которые Ребекка прошла по парковке, и читатель, пожалуй, решит, что такое бывает только в художественной литературе. На самом же деле автор может смиренно засвидетельствовать: подобные мгновения случаются и в реальной жизни. Во время поездки через всю страну в июле 1989 года меня буквально повергло на колени огромное просветление, когда я заправлял машину во Флагстафе, штат Аризона, на бензоколонке неизвестной марки с невероятным названием «Ужасный Хербст».

Итак, Ребекка шла впереди, а Бобби-Шэм катил за ней кресло. После слишком уж близкой встречи с мрачно-молчаливым Майклом З. его до сих пор трясло, и везти Эрни Хернишена в своей арендованной машине он не хотел.

— Если меня остановит полицейский, проверку я не пройду. Мне надо успокоиться. Если того охранника запереть на шесть часов в комнате с людьми, которые взяли меня на воспитание, ты услышишь только приглушённый кашель и пердёж. Меня такие тихони до жути пугают.

Конечно, даже в разгар собственного просветления Ребекка это понимала и, проходя мимо арендованной машины Бобби, даже не замедлила шаг. Она знала, что, когда он был младенцем, Пинчбеки взяли его к себе, кормили и одевали, но не воспитывали. Это было похоже на жизнь с призраками, которые безмолвно скользят сквозь дни, словно заблудившись между мирами.

— Если бы Пинчбеки ещё были живы, — сказал он, — я бы ни за что не поехал к ним в гости, пока мы здесь. Клянусь, не поехал бы. Эти люди сводили меня с ума.

Спенсер приехал из Чикаго на собственном внедорожнике Genesis. Приютить в нём друга-композитора ему не хотелось.

— Если он обделается и обмочится, мне придётся сдать машину в утиль.

— Он не обделается, — сказала Ребекка. — Он не в коме. Он в каком-то анабиозе. Я возьму его к себе в машину.

Пока Бобби подвозил кресло к прокатной машине Ребекки, он спросил:

— Мы точно уверены, что Эрни не умер?

— Да, — сразу сказал Спенсер.

— Чёрт возьми, да, уверены, — одновременно с ним сказала Ребекка.

Бобби смущённо пожал плечами.

— Ладно, да, верно. Мы бы почувствовали, если бы он умер, узнали бы об этом каким-то шестым чувством, духовно, как-нибудь, так или иначе.

— Нас по-прежнему четверо амиго, — заявила Ребекка.

— Амиго — теперь и навсегда, — сказал Спенсер.

Голова Эрни бессильно свесилась набок, но это была всего лишь работа силы тяжести, а вовсе не кивок в знак признания незыблемой дружбы и договора о взаимной обороне, которым амиго когда-то присягнули.

Бобби и Спенсер, кряхтя, вытащили Эрни из кресла и усадили на переднее пассажирское сиденье, в процессе уронив его только один раз, после чего с помощью Ребекки снова подняли с асфальта. Он был весь какой-то обмякший, словно большая тряпичная кукла, набитая сухой фасолью. Когда его устроили в машине, ремень безопасности более или менее удерживал его в вертикальном положении.

Спенсер забрал свою шляпу-поркпай, надел её и издал тихий звук удовлетворения, похожий на тот тоненький восторженный всхлип, который может вырваться у собаки, если она нашла потерянную игрушку и сумела вытащить её лапой из-под дивана.

Когда Ребекка захлопнула дверцу, Эрни завалился вправо настолько, насколько позволял ремень, и стукнулся лбом о стекло. Глаза у него оставались закрытыми, но бледное лицо было похоже на морду экзотической рыбы, прижавшейся к стенке аквариума и с любопытством разглядывающей нескладных двуногих существ по ту сторону стекла.

Все это время мимо медленно проползали машины — водители искали, где бы поудобнее припарковаться, — а кое-кто проходил и пешком. Никто в упор не смотрел на троицу, которая боролась у открытой дверцы прокатной машины с безвольным мужчиной, но все настороженно отмечали это краем глаза. И никто не замедлял шаг и не останавливался, будто собираясь помочь или как-то вмешаться.

В конце концов, это была Америка середины третьего десятилетия двадцать первого века, которая нередко казалась психушкой под открытым небом: каждый четвёртый здесь был страстным, но до ужаса утомительным невротиком. Ещё один из четырёх вполне мог оказаться законченным психом, который сорвёт тебе лицо только за то, что ты хоть сколько-то доволен собой и собственной жизнью. Поэтому каждый день лучше было проживать так, словно ты турист в «Парке Юрского периода»: сиди в электрическом вагончике, не шуми; в кризисной ситуации помни, что неподвижность жизненно важна, потому что тираннозавр распознаёт в тебе добычу только тогда, когда ты двигаешься; и ежеминутно жди, что всё вот-вот пойдёт чудовищно не так.

Они остановились в мотор-отеле «Раскидистые дубы», где собирались встретиться позже, однако Ребекка и мысли не допускала спрятать там Эрни, а утром таскать его из номера в номер, увиливая от горничных. Это был бы уже ход из английского фарса, который никогда не сработал бы в Соединённых Штатах, где федеральные правоохранительные органы смотрели на юмор со всё более глубокой подозрительностью.

Применив сюжетное мышление успешного романиста, Бобби сказал:

— Есть только одно разумное место. Надо везти его обратно к нему домой.

— Серьёзно? — недоверчиво спросил Спенсер. — Ты это всерьёз? К нему домой?

Спенсер Трудав был натурой чувствительной. Однако он совершенно не умел распознавать в людях обман, двуличие и хитроумное жульничество, потому что сам был неспособен ни лгать, ни предавать. Конечно, не такой уж сладкий, как Эрни Хернишен. Таких, как Эрни, вообще больше не было. Но Спенсер был честной, прямой душой, которую снова и снова изумляли чужие радикальные решения, меняющие жизнь. Ещё до своего внезапного просветления Ребекка понимала: именно из-за этой наивности Спенсер не предвидел, что его мать уедет в Новый Орлеан и станет Констаниной, что отец разведётся с ней и женится на стриптизёрше Венере Порифере, а потом отец и Венера купят стрип-клуб, превратят его в Церковь Священного Эротического Откровения, привлекут четыреста прихожан, ревностных развратников, и оставят Спенсера в четырнадцать лет одного жить в бывшем семейном доме на Мейфилд-авеню. Поэтому Ребекка ничуть не удивилась, что Спенсер не видит мудрости и хитроумия в том, чтобы спрятать Эрни именно у него дома.

— Это одно из первых мест, куда они полезут, — возразил Спенсер. — Особенно если решат, что ошиблись, объявив его мёртвым, и что, может быть, он жив и сам ушёл из больницы.

Ребекка ни капли не сомневалась в своей правоте, потому что снималась в фильмах и сериалах с чудовищно неправдоподобными сюжетными поворотами, которые, однако же, зрители принимали на ура. Ласковый ветерок трепал её каштановый парик, косые лучи солнца превращали в драгоценные камни её голубые глаза за фальшивыми очками, а она говорила:

— Если они и придут к нему домой, это будет быстрый осмотр: покричат его имя, заглянут в комнаты. Искать в старом дорожном сундуке или в морозильнике никто не станет.

В ужасе Спенсер сказал:

— Мы не можем запихнуть Эрни в морозильник.

— Можем, если выключим его из розетки, выбросим всё, что там лежит, и зафиксируем защёлку в открытом положении, чтобы он мог легко выбраться, если вернётся… ну… оттуда, где бы он сейчас ни был.

Учитывая, что Спенсер был художником-авангардистом, которого критики превозносили за создание непостижимых образов уникальной и нередко отвратительной природы, его узколобость по части морозильника выглядела довольно неожиданно.

— Нет. Я не стану участвовать в том, чтобы совать Эрни в морозильник.

— Тогда задвинем его под кровать, — сказала Ребекка.

— Или поставим в кладовке для швабр и чем-нибудь подопрём, чтобы не вывалился, — сказал Бобби.

— Или уложим в ванну в гостевой комнате и задёрнем занавеску, — предложила Ребекка.

— Или усадим в углу на чердаке и навалим перед ним барахла, — сказал Бобби.

— Нет, нет, нет, — возразил Спенсер. — Сейчас лето. На чердаке будет жарко, очень жарко.

— Спенсер, пойми, Эрни не в коме, — сказала Ребекка. — Он даже не дышит. Ему всё равно, жарко там или нет. Он в каком-то анабиозе. Мы уже такое видели.

— Видели? Когда? Когда мы видели человека не просто в коме, а в анабиозе?

— Тогда, давно, — сказал Бобби. — Ребекка права. Я почти помню. Там лежал не один человек. Восемь или даже десять. На спине, рядком по полу. Это ведь было в подвале?

— В церковном подвале, — вспомнила Ребекка.

Спенсер побледнел.

— Только скажите, что это была не Церковь Священного Эротического Откровения.

— Нет, не она, — сказал Бобби. — Это было…

— На углу Каннингем-авеню и Уинклер-стрит, — сказала Ребекка.

— Святого Марка, — сказал Спенсер. Его глаза расширились, словно он пробуждался от долгого сна. — Лютеранская церковь. Десять тел на полу, бок о бок. Но что мы там вообще делали? Никто из нас не лютеранин.

— Когда Эрни было двенадцать, — сказала Ребекка, — он начал ходить на службы в церковь Святого Марка просто чтобы досадить матери. И продолжал туда ходить, когда мы уже были амиго.

— Он же пел в церковном хоре, — вспомнил Бобби. — Бритту это бесило до чёртиков.

Они стояли на больничной парковке, глядя друг на друга во все глаза и ожидая, что источенная молью шерсть их воспоминаний наконец будет залатана до конца. Но никакие новые подробности к ним не вернулись. В их памяти по-прежнему было больше дыр, чем ткани.

— Бритта, — сказал Спенсер. — Вот ещё одна проблема. Она может оказаться распорядительницей наследства Эрни, а если и нет, вполне способна вести себя так, будто это именно она. Завтра она наверняка туда поедет, если уже не поехала.

— Кто бы ни распоряжался наследством, — сказал Бобби, — быстро всё равно ничего не решится, особенно если Эрни исчез. Прятать его там всё же безопаснее, чем где бы то ни было ещё. Мы сумеем засунуть его туда, где никто не найдёт.

Ребекка оглядела больничный комплекс — столь же гладкий и нетрадиционный по архитектуре, как музей с бездонным бюджетом, в котором собрали самое занудное современное искусство. Позади него возвышался Институт Кеппелуайта — угрожающий и своими размерами, и стилем, будто архитектор нарочно стремился возвести такое здание, чтобы внушить местным суеверную оторопь и отбить у них всякое желание слишком уж интересоваться тем, что происходит за его стенами.

А на противоположной стороне улицы, ровно в ста восьмидесяти градусах от этих построек, лежал жилой квартал, почти такой же, как и остальные в Мейпл-Гроуве. Викторианские дома, с редкими георгианскими особняками, содержались в безупречном порядке. Жилища тонули в тени дубов и ив, платанов, которые осенью оденутся в ярко-жёлтое; деревья были пышные и идеально сформированные, словно треть всех работающих в этом городе трудились арбористами.

Ребекка вдруг поняла, что Мейпл-Гроув примечателен не только своей открыточной безупречностью. Это место было нереальным. Да, когда амиго росли здесь, город уже тогда был необычайно красив, но теперь он дозрел до состояния, в котором напоминал идеальную среду диснеевского тематического парка. Стоило остановиться и задуматься о том, насколько неправдоподобно это совершенство, — и эта безупречная миловидность казалась по-своему не менее жуткой, чем институт. Будто Кеппелуайты выбрали это странное место для своего проекта не только из-за дешёвой земли, низкой преступности и чистого воздуха, но ещё и потому, что здесь сходилась какая-то непонятная сила обновления.

— Ты это чувствуешь? — спросил Спенсер.

Ветер донёс соблазнительный запах стейков, жарящихся на угольном гриле.

— В этом месте… есть сознание, — сказал Спенсер.

— Здесь и правда что-то есть, — согласилась она, хотя не смогла подобрать к этому слова — по крайней мере, не того слова, которое употребил он.

— У кого есть сознание? — спросил Бобби.

Спенсер обмахнулся шляпой.

— Не у кого. У чего. Не у людей. У самого места. Или у чего-то такого.

— Я не понимаю, что это значит, — сказал Бобби.

— Я тоже, — ответил Спенсер, снова надевая шляпу. — Но, кажется, когда-то понимал.

— Посмотрите на машины, — сказала Ребекка, оглядывая автомобили вокруг. — Они все выглядят так, словно их час назад вымыли и отполировали.

— Так всегда было? — удивился Бобби.

— Сейчас это заметнее, чем тогда, хотя и раньше здесь тоже было что-то в этом роде, — сказал Спенсер, который, наверное, выразил бы свои чувства лучше, если бы мог их нарисовать.

— В книгах и фильмах, — сказал Бобби, — люди, которые натыкаются на странный город или возвращаются в него и понимают, что с этим местом что-то не так, обычно заканчивают мёртвыми.

Все трое амиго одновременно повернулись и уставились на Эрни в прокатной машине: бледное лицо прижато к стеклу, вид такой же бесчувственный, как у падали.

— Не все они заканчивают мёртвыми, — возразила Ребекка. — Ни «Визг», ни оба его продолжения заканчиваются не так.

Может, именно страх превратил лицо Бобби, обычно годное для главной роли, в лицо лучшего друга героя, которого играет актёр второго плана, заранее обречённый мыслями о смерти и вряд ли доживающий до второго акта.

— Во всех трёх фильмах «Визг» в живых оставался только один человек, и это всегда была ты.

Она положила руку ему на плечо.

— Спасибо, что назвал их «фильмами».

— Я не сноб.

— Искусство есть искусство есть искусство, как бы оно ни было упаковано, — сказал Спенсер, несомненно желая поддержать разговор в правильном духе. — Если мы и правда собираемся засунуть Эрни в морозильник или куда-то ещё, лучше поторопиться, пока его не начали искать.

Они уехали колонной из трёх машин.

Ребекка смело въехала на подъездную дорожку у дома Эрни, а Спенсер и Бобби предусмотрительно оставили свои машины в полуквартале отсюда.

Дом Эрни Хернишена, двухэтажный викторианский особняк, высился с той горделивостью, с какой идёт под всеми парусами фрегат; на нём было столько вычурной резьбы и декоративных деталей, что, будь это корабль в море, он бы затонул. Гараж стоял отдельно, но Бобби и Спенсер сумели пронести своего амиго за дом и ввести через кухонную дверь, которую Ребекка отперла одним из ключей на связке, найденной в кармане куртки Эрни. Живые изгороди здесь были такие высокие, а деревья так густо покрыты листвой, что никто из соседей не мог бы заметить их, пока они занимались своим подозрительным делом.

Они пронесли его через кухню в холл. Дверь в кабинет стояла открытой. Там они усадили Эрни в одно из кресел, рядом с пианино; за его спиной на стене висела коллекция гитар.

Бобби вообще нелегко поддавался чувствам. По мнению критиков, когда в его книгах наступали эмоциональные сцены, переживания персонажей были выписаны тонко и убедительно. Он много размышлял о том, почему умеет так выразительно писать о сильных чувствах, но сам почти никогда им не поддаётся. Сперва он пришёл к выводу, что это не врождённое свойство и не результат сознательного решения всегда и во всём оставаться стоиком. С младенчества он был обречён на общество своих флегматичных приёмных родителей, Адама и Эвелин Пинчбек. Давным-давно Спенсер окрестил их «мистером и миссис Картошкой», потому что они были почти столь же молчаливы и едва ли более выразительны, чем подземные клубни. После долгих размышлений Бобби решил, что, будучи выросшим в жутковатой тишине и вялой атмосфере дома Пинчбеков, он неизбежно научился подавлять самые сильные свои чувства; вероятно, именно поэтому и стал писателем — чтобы выражать их через персонажей своей прозы.

Но здесь, в кабинете Эрни, рядом с любимым амиго, Бобби-Шэм пережил миг, когда сбросил с себя нездоровое влияние Пинчбеков. Его захлестнула тоска при виде Эрни в кресле — поникшего, как мешок кукурузной муки, с по-прежнему закрытыми глазами и бессильно отвисшим ртом, будто он пообщался с политиками и заразился их идиотизмом; он был лишён достоинства; даже если он жив и пребывает в анабиозе, будущего у него может не быть; жены и детей, которые бы скорбели о его беде, у него нет; мать у него ведьма; словом, его состояние было таким жалким, что для описания всех связанных с ним обстоятельств понадобилось чрезвычайное и неразумное количество точек с запятой. У Бобби ослабели ноги, сжало грудь, рот размяк от сочувствия, глаза защипало от непролитых слёз — а потом всё прошло.

— Ладно, давайте найдём место, где его можно спрятать, пока он не вернётся, — сказала Ребекка.

— Интересно, где именно, — сказал Спенсер.

Его слова, похоже, озадачили Ребекку.

— Где-нибудь в доме. Потому мы сюда и приехали.

— Нет. Я про другое: откуда именно он вернётся? Это меня немного пугает. Тебя это не тревожит?

— Нет, — сказал Бобби, а Ребекка промолчала.

— А что, если он вернётся и это будет уже не Эрни? — спросил Спенсер.

— Это будет Эрни, — твёрдо сказала Ребекка.

— А если нет?

— На такой случай и существуют серебряные пули, — сказал Бобби.

— Это не смешно.

— Я и не шутил, — ответил Бобби. — А теперь давайте найдём, куда его пристроить, и уберёмся отсюда, пока не объявилась Бритта.

Все комнаты были обставлены в буйном контрасте с викторианской архитектурой — в том, что Эрни называл интерьером «чтобы мать завопила». По сути, это был насыщенный юго-западный стиль. Стулья из сосны, мебель из ветвей, яркие настенные навахские ткани, навахские ковры, красивые пледы Pendleton, переброшенные через подлокотники кресел и диванов на случай прохладных ночей, ярко раскрашенные трастеро с распахнутыми дверцами, где были выставлены коллекции медных и латунных пепельниц в виде ковбойских шляп, керамика пуэбло, поразительное разнообразие фигурных серебряных застёжек для галстуков боло и многое другое.

В конце концов они вернулись в гостиную, где красивое эркерное окно со скошенными стеклянными стёклами выходило на переднее крыльцо. Они оставили откинутой вверх крышку сиденья у окна, открыв двухфутовое пространство для хранения — более чем достаточное, чтобы уместить тело. Эрни специально заказал портьеры из одеял Beacon с паниндейскими геометрическими узорами, и Ребекка стянула их шнуром. Бобби и Спенсер принесли из спальни несколько одеял, чтобы выстлать это место.

Когда они перенесли туда своего обмякшего амиго из кабинета и уложили в ящик под сиденьем у окна, Спенсер сказал:

— Надеюсь, он сможет там дышать.

— Он не дышит, — напомнила Ребекка. — Жизненных признаков нет.

— Но если он вернётся и очнётся, пока нас не будет, ему ведь понадобится дышать.

— Это же не герметичное пространство, — сказал Бобби. — Да и вообще, он просто поднимет крышку и выберется.

Спенсер поморщился. Морщиться он умел очень хорошо. Он усердно упражнялся в этом искусстве. Это было одно из немногих выражений лица, которое на вернисажах производило впечатление на богатых коллекционеров и убеждало их, что перед ними творческая сила, с которой следует считаться.

— Когда я ехал сюда из Чикаго, мне и в голову не приходило, что придётся таскать беднягу Эрни с места на место, лишь бы он не попал в руки гробовщика.

— А по-моему, именно такого я и ожидал, — возразил Бобби. — Разве тебе это не напоминает старые добрые времена? Я чувствую себя так, будто мне снова четырнадцать, хоть и не понимаю почему.

— Что дальше? — спросил Спенсер.

— Не думаю, что это зависит от нас. У меня ощущение, что дерьмо и дальше будет валиться на нас с той же скоростью, с какой мы успеваем с ним справляться. Так что, ради бога, не впадай в состояние фуги и не начинай писать то, чего сам не понимаешь.

— Чтобы это случилось, я должен быть у себя в мастерской, с кистью в руке. Да и то не всегда.

Ребекка закрыла крышку сиденья у окна и поморщилась, глядя на портьеры, — хотя и не так выразительно, как только что морщился по другому поводу Спенсер.

— Может, Эрни и нужен весь этот антураж, чтобы сочинять свои песни, но для меня тут чересчур много вестерна. И я хочу есть.

Спенсер предложил оставить прокатные машины у мотеля и поехать ужинать на его внедорожнике.

— Как насчёт пиццерии «У Адорно»?

Ребекка улыбнулась.

— Прямо как в старые времена — если она ещё работает.

— Судя по тому, что я видел, работает. В Мейпл-Гроуве мало что меняется.

Глядя на закрытую крышку сиденья у окна, Бобби-Шэм услышал, как сам говорит необычайно мягким, совсем не свойственным ему тоном. В голосе его даже дрожало чувство.

— Как-то неправильно оставлять его здесь одного.

Каждый из этих амиго в какой-то мере закалился, пробиваясь к успеху в беспощадных мирах кино, искусства и литературы, где зависть была повальной болезнью, а вторая по распространённости причина карьерной смерти — удар в спину — уступала лишь первой: удару в грудь с улыбкой на лице. И поскольку Ребекка поднялась именно через жестокую киноиндустрию, она, конечно, была самой жёсткой и практичной из троих, а недавний приступ внезапного просветления заставил её осознать это с особенной остротой.

Хотя она любила Эрни, в оценке их положения она была беспощадно прямой.

— Каждый из нас был один с тех пор, как мы тогда разошлись, и каждый был один ещё до того, как мы вообще стали амиго. То, что один из нас сейчас один, — ничего нового.

Когда медведи впадают в спячку, грезят ли они всю зиму напролёт? В наш век, когда нам твердят, что наука объяснила устройство вселенной и ответила на все главные вопросы, кажется, мы уж должны бы знать, видят ли медведи сны. Однако этим знанием мы не располагаем, потому что, увы, те бесстрашные учёные, которые отваживались забираться в берлоги косолапых, чтобы изучать их мозговую активность с помощью компактного переносного электроэнцефалографа на батарейках, никогда не заходили дальше того, чтобы выбрить небольшие участки на коже головы спящего объекта и прикрепить туда электроды проводящей пастой. Прежде чем удаётся снять пригодные показания, происходит либо свирепое растерзание, либо расчленение, либо потрошение с особым усердием — а то и всё сразу. Да и с самим электроэнцефалографом тоже ничего хорошего не случается.

Можно было бы предположить, что спящего медведя следовало бы усыпить мощным седативным средством, введённым на расстоянии из ружья для шприц-дротиков. Любой компетентный учёный отверг бы такую мысль с презрением, если не с обжигающим негодованием, и совершенно справедливо. Спячка — состояние естественное, в которое медведи впадают сами собой, тогда как седация — состояние неестественное. Если бы медведю ввели значительную дозу золпидема или залеплона, а затем наблюдали бы мозговые паттерны, указывающие на сновидения, это ничего бы не доказало относительно того, видит ли животное сны во время естественной спячки. Эти жизненно важные сведения будут добыты лишь тогда, когда какому-нибудь счастливчику-учёному попадётся особенно крепко спящий медведь, а для этого, вполне возможно, придётся принести в жертву ещё немало высокообразованных людей, прежде чем найдётся нужный медведь.

Это подводит нас к очевидному вопросу: «А как насчёт червей?» Недавно учёные обнаружили во льдах Арктики длинных бледных червей, которые находились в неподвижном состоянии тысячи лет. Когда их разморозили, они вернулись к жизни — столь же бодрые и любознательные, как современные черви, не перенёсшие подобного испытания. Видели ли эти впавшие в спячку черви сны на протяжении тех столетий? Какие захватывающие фантазии могли им сниться во сне? Учёные очень хотели бы это узнать, но им мешает то обстоятельство, что мозг у этих червей настолько мал, что электроэнцефалографа с настолько крошечными электродами, чтобы их можно было надёжно закрепить там, где нужно, ещё не изобрели. И вдобавок остаётся проблема: как определить, с какого конца у червя голова, если она вообще у него есть.

Если вопрос о том, снятся ли сны медведям и червям во время спячки, остаётся без ответа — а это так и есть, — то мы и надеяться не можем узнать, видел ли Эрни Хернишен сны, пребывая в анабиозе, спелёнутый в пространстве под крышкой сиденья у окна. Мы могли бы строить догадки, но без всякой пользы.

Что можно сказать наверняка: после того как трое амиго ушли, в доме некоторое время стояла тишина. Не безмолвие, заметьте, потому что даже покинутые дома издают тихие звуки. Скрип и потрескивание дерева, которое то расширяется, то сжимается. Стук пузырька воздуха, пробирающегося по трубам. Включающийся и выключающийся мотор холодильника.

Когда же раздался более громкий шум, это был какой-то странный хлюпающий звук в сочетании с тем, что могло быть предсмертным давящимся сипением человека, у которого в дыхательном горле застрял плохо пережёванный кусок говядины, а ещё всё это перемежалось металлической трелью сверчка или другого насекомого. Каков бы ни был источник этого бульканья и чавканья, никакого крика бедствия ему не сопутствовало, хотя, казалось бы, должен был.

Это возмущение покоя продвигалось из кухни по коридору в гостиную. Крышка сиденья у окна издала характерный звук, когда её подняли, после чего на пару минут воцарилась задумчивая тишина, нарушаемая лишь краткими всплесками насекомоподобного вибрато. Не было слышно ни шипения, ни вздоха, ни вдоха, ни выдоха. А затем послышались звуки, совершенно недвусмысленно указывавшие на то, что какой-то неловкий человек пытается извлечь нечто весьма тяжёлое изнутри сиденья у окна. Крышка захлопнулась с глухим стуком. Эта своеобразная и неприятная смесь хлюпанья, давящегося сипения и трели удалилась через гостиную, дальше по нижнему коридору и в кухню, пока некая загадочная особа переносила свою ношу в неизвестное логово с целью, без сомнения, нечестивой.

К концу сентября занятия в старшей школе Мейпл-Гроува шли уже месяц — вполне достаточно, чтобы большинство учителей успело решить: передавать знания ученикам есть занятие куда более тяжкое, чем следовало бы требовать от человеческого существа. После необъяснимого возбуждения, охватившего подростков по возвращении в школу, они уже свыклись с мыслью, что впереди ещё один год уныния, лишь прерываемого более частыми и более сильными гормональными позывами, чем год назад, и большинство этих позывов будет удовлетворяться с воображаемым партнёром. Учителя уже прибегали к учебным фильмам, назначали часы самостоятельной работы в библиотеке, устраивали сеансы молчаливого чтения и прочие уловки, выкраивая себе побольше времени, чтобы посасывать сигареты в учительской, пока курение где бы то ни было в здании ещё не запретили окончательно; когда же настанет тот трагический день, отдушины не останется никакой — разве что рецептурные препараты или капитуляция перед той или иной степенью безумия.

Той осенней ночью было прохладно, но не холодно, безветренно, но не совсем тихо. По улицам, залитым светом фонарей, полз густой туман. В этой ослепляющей мгле большинство водителей вели машины и грузовики куда медленнее разрешённой скорости, но кое-кто из безрассудных мчался прямо в пустоту с убеждением, что избыток алкоголя защищает не хуже кевларового бронежилета, или с верой, что Господь бережёт дураков.

По понедельникам в пиццерии «У Адорно» никогда не бывало особенно многолюдно, потому что здесь, в глубинке, люди, у которых водились деньги на рестораны, тратили их со среды по воскресенье. Несколько кабинок были заняты, но столики в центре зала пустовали. Время от времени кто-нибудь заходил забрать заказанную еду навынос.

Большая фреска создавала итальянский антураж — от Пизанской башни до чего-то такого, что вполне могло быть писсуаром. Ещё год назад тут стоял музыкальный автомат, но мистер Адорно разлюбил современную музыку. Теперь из динамиков бесплатно лились голоса каких-то типов по имени Дин Мартин, Джулиус Ла Роза и Ал Мартино. Амиго старались их не слушать, потому что, полюби они таких певцов, могли бы увязнуть в ботанстве ещё глубже — так глубоко, что уже не выбрались бы. Зато, когда сюда забредали другие подростки, эта музыка действовала на них как распятие на вампиров, и они спешно ретировались, пока кто-нибудь не попробовал вбить им в сердце кол.

Бобби-Шэм и Эрни сидели на одном диванчике в своей кабинке, а Спенсер — на противоположном. На столе между ними стояли три кока-колы на подставках в тон и большая пицца с сыром и пепперони, которую они делили на троих.

Для амиго это место было убежищем, потому что мистер Адорно не желал терпеть худшие проявления подросткового поведения; поэтому, если ты был из ребятни, годной для одной из крутых компаний, и искал место для тусовки, ты шёл в пиццерию «У Пита» или в бургерную «У Роско» с автораздачей — они находились на другом конце города, подальше от «У Адорно». Здесь никто никого не задирал, не дразнил, не высмеивал и не презирал, потому что основными посетителями были взрослые, а те дети, что приходили сюда, были изгоями, гиками и лузерами, которые просто хотели жить сами и давать жить другим.

Амиго, всем по четырнадцать лет, только начали первый год старшей школы, вырвавшись из чистилища средней. Познакомились они в июле. Осознав, что все происходят из невозможных семей и остро чувствуют чужую боль в эпоху, когда причинять эту боль было популярнейшим спортом, они быстро сплотились. Все трое хотели служить в Корпусе морской пехоты. Если морпехи их не возьмут — тогда стать астронавтами. Если и астронавтами не выйдет — то прославленными сценическими фокусниками или, может быть, карточными счётчиками, которые обирают казино на миллионы долларов. А если ни одна из этих дорог не откроется, всегда нужны продавцы автомобилей, а машины — это круто. Они сходились на том, что не хотят ни в колледж, ни быть шестерёнками в какой-нибудь огромной корпорации; если всё же судьба толкнёт их к одному из этих исходов, тогда им придётся выиграть в лотерею как минимум сто пятьдесят миллионов долларов после вычета налогов и поделить выигрыш. А потом купить «У Адорно» — не ради прибыли, а просто чтобы у них всегда было идеальное место для зависания.

Тем сентябрьским вечером они спорили, кто победил бы в схватке — Терминатор или чудовище из фильма «Чужие», — когда дверь пиццерии распахнулась и внутрь вместе с клубами холодного тумана вошла Ребекка Крейн. Тогда они ещё не знали её имени и, по правде говоря, сперва почти не обратили на неё внимания.

Они были мальчишками, которым нравились девочки, хотя девочки их немного пугали. Вообще-то сильно. Очень сильно. Они надеялись это перерасти и со временем стать уверенными в себе рядом с противоположным полом. Однако уже успели признаться друг другу, что, скорее всего, проживут жизнь без пары, умрут в одиночестве и будут найдены чужими людьми лишь через несколько недель после смерти — в состоянии ужасающего разложения.

Ребекка оделась не для того, чтобы привлекать мальчиков. Насмотревшись на свою помешанную на мужчинах мать, а также на бабушку с дедушкой с их жутковатой войной насмерть в режиме сюсю-мусю, она решила пройти по жизни такой же асексуальной, как простейшее, даже без надежды размножиться амёбным делением. На ней были армейские ботинки, мешковатые камуфляжные штаны, чёрная толстовка и мягкая непромокаемая парусиновая шляпа с широкими полями — вроде тех, что носят исследователи, пробираясь сквозь джунгли под вечным дождём. Лицо её было белым, как у существа, живущего под камнем, потому что она наложила сценический грим — такой, какой нужен актёрам, играющим призраков в постановках по «Рождественской песни» или по какому-нибудь произведению По.

Когда она направилась прямо к кабинке, занятой тремя амиго, и села рядом со Спенсером, мальчики вздрогнули, Эрни едва не опрокинул свою колу, а Спенсер вскинул одну руку, будто отражая нападение.

Бобби уже видел такую особу в школе — и в этом наряде, и в сочетаниях просторной старинной одежды, из-за которых она выглядела как шаркающий призрак какой-нибудь убийцы с топором, умершей в восемнадцатом веке. Дресс-кодов в школе больше не существовало; но даже будь они, ни у одного учителя или консультанта уже не хватило бы храбрости связываться с ученицей в столь странном облачении. Кто-нибудь, возможно, и выразил бы беспокойство её намерениями, явись она на урок с пылающим факелом в каждой руке, но даже тогда преподаватели и администрация, скорее всего, решили бы, что мудрее всего дать ей столько пространства, сколько понадобится, чтобы она явила миру то заявление, которое сочтёт необходимым сделать.

Теперь, сидя в кабинке рядом со Спенсером, она по очереди встретилась взглядом с каждым из них. Они смотрели на неё в ошеломлённом молчании, словно рядом с ними присела сама Смерть.

— Я Ребекка Крейн. Я уже несколько недель за вами наблюдаю.

Эти слова ничуть не разрядили обстановку, тем более что ни один из них не подозревал, что за ним следят.

Голосом столь же торжественным, будто они сидели в похоронном бюро у гроба родственника, она сказала:

— Вы выглядите так, словно вам хорошо вместе, словно вам даже весело. Не так весело, как бывает весело другим детям, но всё же по-своему весело.

Бобби подумал — и, без сомнения, Спенсер с Эрни тоже, — что она имеет в виду: их веселье — из той породы, на которую способны только паразиты, а паразитов надлежит истреблять.

Словно желая предотвратить насилие, которое вот-вот могло начаться, Эрни сказал:

— Ну, знаешь, внешность бывает обманчива. Нам не так уж весело. Мы даже не стараемся. Это было бы бесплодно.

Глаза её сузились.

— Что ты пытаешься мне сказать? Что это закрытый клуб и мне надо уйти?

— Мы не клуб, — заверил её Спенсер. — Ничего настолько весёлого, как клуб. У нас нет тайного рукопожатия, клубной песни и вообще ничего настолько весёлого.

Плотно сжав губы, она молча смотрела на Спенсера полминуты, потом ещё полминуты, потом ещё полминуты — пока у него на лбу не выступила мелкая испарина. Затем сказала:

— Я хочу внутрь.

— Куда внутрь? — спросил Эрни.

— Внутрь, — яростно повторила она.

— Она хочет внутрь, — пояснил Бобби.

— Да она уже внутри, — сказал Спенсер. — Ты была снаружи, а теперь вошла внутрь, - добавил он Ребекке.

— Не надо прикидываться идиотами в расчёте, что я просто уйду. Вы не идиоты, и я никуда не уйду — только внутрь.

— Никуда, кроме как внутрь, она не собирается, — сказал Бобби — на случай, если двое его амиго всё ещё не уловили смысл. По правде говоря, он и сам его не уловил. Амиго были такими изгоями, что ему и в голову не приходило, что она хочет стать одной из них, их компанией. Он просто пытался не дать ситуации вылиться в неприятный конфликт, пока они не вытянут из неё, что именно она имеет в виду под словом «внутрь».

В эту ситуацию, готовую вспыхнуть в любую секунду, вмешалась Джиа Адорно — дочь Луки и Аполлонии Адорно. Ростом она была, может, метр шестьдесят с небольшим, с чёрными как полночь волосами и тёмно-карими глазами, и такая красивая, что амиго всякий раз начинали заикаться, делая заказ, если именно она их обслуживала. При всей своей ивовой стройности Джиа тем не менее могла рычагом поднять с места назойливого пьяницу и выставить его за дверь прямо на улицу, не считаясь ни с его размерами, ни с массой. Окинув Ребекку взглядом, она сказала:

— Классный прикид.

— Спасибо.

— Особенно мне нравится перо фламинго на дождевой шляпе.

— Фламинго у нас не водятся, так что я выдрала куриное перо и выкрасила его в розовый.

— Что тебе принести?

— А что пьют они?

— Ванильную колу, вишнёвую колу, шоколадную колу.

— Бабские напитки. Мне обычную.

Вот тогда Бобби и начал её любить.

— И сэндвич с фрикадельками, побольше хлопьев красного перца и нарезанный пепперончини.

Когда Джиа ушла, Бобби-Шэм обратился к товарищам с внезапным просветлением:

— Кажется, Ребекка хочет стать амиго.

Спенсер так поразился, что прижал ладонь к макушке, словно опасался, как бы голова не взорвалась.

— Никогда бы не подумал… Не могу представить, чтобы девчонка захотела быть одной из нас.

— Или вообще ещё кто-нибудь, если уж на то пошло, — признал Эрни.

— Почему? — удивился Бобби. — Почему кому бы то ни было этого хотеть?

— Ну, — сказала она, — по двум причинам. Во-первых, я не рассчитываю, что у меня когда-нибудь будут, ну, романтические отношения. Я состарюсь, умру одна, и к тому времени, когда меня найдут, я уже превращусь в омерзительную, разложившуюся тварь. Я подумала, если заведу несколько друзей, один из них найдёт меня прежде, чем я начну гнить. Понимаю, звучит странно.

— Ничуть, — заверил Бобби, и Эрни эхом повторил:

— Ничуть.

Спенсер же провозгласил:

— В высшей степени разумно.

— Дело в том, — сказала она, — что вам не обязательно многое во мне любить, и мне не обязательно многое любить в вас. Друзьям часто не нравится друг в друге всё подряд, но они могут быть рядом, когда это действительно важно.

— А важнее всего это, — сказал Спенсер, — когда лежишь мёртвый и вот-вот начнёшь гнить.

— Ты сказала, причин две, — напомнил Бобби.

— Вы, ребята, много смеётесь.

— Мы? — переспросил Спенсер.

— Мы ботаны, — сказал Эрни. — Смеёмся над дурацкими вещами, над которыми многие и не подумают смеяться. Это ещё не значит, что они смешные.

Ребекка сказала:

— Моя мать живёт в Сан-Франциско с каким-то Раулем. Кто мой отец, я понятия не имею. Я живу с бабушкой и дедушкой, которые притворяются безумно влюблёнными, но при этом терпеть друг друга не могут и скрывают это из рук вон плохо. Им даже нравится презирать друг друга. Я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь из них смеялся. Ради справедливости — не знаю, смеётся ли Рауль, потому что я с ним никогда не встречалась. Как и с Федерико до Рауля, или с Хуаном, который был до Федерико. Может, эти парни хохочут как безумные день и ночь. Но там, где я живу, никто никогда не смеётся, а мрака с меня уже более чем достаточно. С мраком покончено.

Эрни это тронуло.

— Мне так тебя жаль. Это паршиво. Я своего отца тоже никогда не видел. Ради твоего же блага, если мы станем амиго, я постараюсь не дать моей матери с тобой познакомиться.

— Я был приёмным ребёнком, — сказал Бобби. — Меня взяла к себе пара картофелин. Они тоже никогда не смеются.

Спенсер сказал:

— Я знал свою мать, но в прошлом году она ушла искать себя. Я живу в отцовском доме, хотя его самого там никогда не бывает. Он живёт со стриптизёршей в пасторском доме церкви, которую основал, чтобы у дегенератов было во что верить.

По очереди взглянув на каждого из амиго, она спросила:

— Ну так что, я внутри?

— Нам надо это обсудить, — сказал Бобби.

— Ну так обсуждайте.

— Нам нужно посовещаться наедине. За ночь.

— Посовещаться, значит? А что бы вам не поехать в Лас-Вегас, не снять там конференц-центр и не провести по этому вопросу целую конференцию?

Уже подав обычную колу, Джиа вернулась с сэндвичем с фрикадельками.

— Нож и вилку нести?

— Нет, спасибо, — ответила Ребекка. — Я справлюсь.

Сэндвич не разрезали пополам, потому что из надрезанного конца могла бы вывалиться начинка. Ребекка взяла его так, что у Бобби возникло впечатление: перед ним человек безукоризненных манер, держащий канапе. Есть она принялась с аппетитом лесоруба, закончившего длинный день валки леса, и всё же в её манерах не было ничего отвратительного. Даже в своём странном наряде и с мертвенно-белым лицом она держалась с таким самообладанием, что умудрялась превращать поглощение фунтового хоаги в изящное действие, исполненное утончённости.

Трое амиго смотрели на неё. Сидели неподвижно. Ничего не говорили. Они временно были не способны говорить.

Доев, вытирая пальцы бумажной салфеткой, Ребекка подняла глаза и увидела, что амиго уставились на неё.

— Ну так что, я внутри?

— Да, — сказал Бобби.

— Ага, конечно, — сказал Эрни.

— Ну разумеется, — сказал Спенсер.

Она окинула их сверлящим взглядом — вернее, двумя сверлящими взглядами.

— Нам надо сразу решить одну вещь. Вы не будете обращаться со мной как с девчонкой и думать обо мне как о девчонке. Я один из парней. Даже если я буду вам сниться, то и тогда останусь просто одним из парней. Я не амига. Я просто ещё один амиго. Ясно?

— Естественно, да, конечно, — сказал Бобби.

— Один из парней, — кивнув, торжественно произнёс Эрни.

— Ясно мне, ясно тебе, ясно нам всем, — подтвердил Спенсер.

Бобби был уверен: с учётом её внешности считать её парнем будет проще простого. Несколько месяцев спустя, когда они увидели, как она выглядит на самом деле, она уже успела стать для них братом, и большой перенастройки, чтобы начать воспринимать её как сестру-сорванца, не потребовалось, но это уже для следующей главы, потому что эта и без того скоро станет длиннее, чем способен вытерпеть современный читатель.

Теперь она откинулась на спинку диванчика и улыбнулась своим амиго.

— Так если мы не клуб, то кто мы — банда?

— Даже не знаю, — сказал Эрни. — «Банда» звучит как-то грубовато.

Однако Спенсер сел прямо, будто его пробило током от этой идеи.

— С бандитами не связываются.

Последовал получасовой оживлённый спор, и большая часть сказанного была слишком ребяческой, чтобы утомлять вас её пересказом. В конце концов они решили считать себя бандой, хотя вслух и публично этого не говорить.

Уже прикончив вторую колу и ощущая себя прекрасно, Ребекка сказала:

— Вы об этом не пожалеете. Я буду верной и всегда потащу свой вес в любом деле. Эй, знаете что?

— Что? — одновременно спросили мальчики.

— Теперь, когда мы банда, надо ограбить винный магазин и найти какого-нибудь старика, который переходит улицу, чтобы избить его просто так, ради удовольствия.

Мальчики рассмеялись, хотя и немного нервно: они всё ещё не вполне понимали, что и думать о ней в её армейских ботинках, камуфляжных штанах, чёрной толстовке и гриме цвета смерти.

Прокалывая глаз луны, шпиль церкви Святого Марка казался острым, как шип. Облицованная местным известняком, церковь была возведена в те времена, когда люди считали, что церковная архитектура должна побуждать к размышлению о могуществе Божием, а не напоминать автосалоны и магазины уценённых товаров.

Здание суда стояло на северо-восточном углу квартала, парк Свободы с его эстрадой — на северо-западном, библиотека — на юго-западном, а церковь Святого Марка занимала юго-восточный угол. Железные уличные фонари с желобчатыми стойками, оставшиеся ещё со времён электрификации города, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет и увенчанные матовыми стеклянными плафонами в форме пламени, разливали бледный свет, пропитывавший всё вокруг одиночеством; Ребекке это напомнило картины Эдварда Хоппера. В этом месте было и тихое зловещее напряжение, вызывавшее в памяти некоторые ночные уличные кадры из «Изгоняющего дьявола».

Даже в 9:40 по перекрёстку Каннингем-авеню и Уинклер-стрит проезжало совсем мало машин. Мейпл-Гроув со всех сторон окружали мили плодородных сельхозугодий, и, несмотря на Институт Кеппелуайта и целую армию учёных, живших в том корпоративном районе, это всё ещё был в известной мере сельский городок, где для многих жителей руководящим принципом оставалось: рано ложиться, рано вставать.

Амиго оставили две машины у мотеля, а сюда приехали на внедорожнике Genesis Спенсера. Он припарковался к востоку от Святого Марка, перед кладбищем, лежавшим между церковью и пасторским домом. В дальнем конце длинного квартала красивый кирпичный дом преподобного стоял тёмный. Пастор Ларри Тёрнбакл спал — а может, занимался чем-нибудь настолько диковинным, что именно это и объясняло его вечную мечтательную полуулыбку.

Сняв парик и очки — ночь уже наступила, а возвращаться в людные места они не собирались, — Ребекка пошла за Бобби на залитое лунным светом кладбище. Спенсер держался совсем рядом позади.

Это кладбище было одной из примет города, тянулось на два квартала с севера на юг и представляло собой лабиринт надгробий и мемориальных плит, уложенных вровень с землёй; то тут, то там возвышался громадный старый дуб. Когда Мейпл-Гроув был ещё молодым городком, когда церковь Святого Марка ещё не построили, когда кладбище было не так плотно заселено, как теперь, эти деревья уже были могучими творениями Природы. Во времена конных обозов, в пору великого движения на запад, переселенцы по пути в обетованную землю молока и мёда останавливались в Мейпл-Гроуве, чтобы пополнить припасы в крытых фургонах. Это были люди стойкие и оптимистичные, беспечно не ведавшие, что кое-кто из них застрянет на месяцы в истерзанных буранами Скалистых горах и в отчаянии начнёт пожирать друг друга, — а с людьми стойкими и оптимистичными подобное случается куда чаще, чем им самим когда-либо представляется. Кроме переселенцев, в те годы здесь водились всякого рода преступники: грабители банков, налётчики на обозы, люди, похищавшие школьных учительниц для неописуемых мерзостей, конокрады, школьные учительницы, вставшие на дурную дорожку и ставшие конокрадками, беспощадные стрелки на службе у скотоводов, которым платили за убийство овцеводов, стрелки на службе у овцеводов, которым платили за убийство кукурузников, стрелки на службе у кукурузников, которым платили за убийство тех безумцев, что отваживались выращивать свёклу. Словом, конца-краю этому не было. В те времена лишь немногие смельчаки шли служить закону. И всё же великое множество отчаянных головорезов и мерзавцев представало перед судьёй под кладбищенскими дубами, где их с приятной быстротой признавали виновными и вешали на крепких сучьях. Этих врагов цивилизации оставляли болтаться на дубах не менее трёх дней; за это время они начинали гнить, падальщики-птицы расклёвывали их на части, а всем прочим это служило уроком на случай, если кому-то вдруг приходило в голову, что преступная жизнь — штука сладкая.

В один давний декабрь, после худшей преступной эпидемии в истории штата, репортёр по имени Уильям Хокшоу, работавший в «Мейпл-Гроув газетт», обошёл это кладбище в сумерках вместе с певцами рождественских гимнов и толпой празднично настроенных гуляк, каждый из которых нёс свечу. Хокшоу написал трогательную и вдохновенную статью, в которой назвал многочисленные замёрзшие трупы, висевшие на обнажённых зимних дубах, «украшениями подлинного правосудия на древах праведности; они ждут, пока оттает земля, будут вырыты могилы и Ад примет их. Пошёл снег, и лёгкие хлопья плясали в свете свечей, как весёлые ангелы». Пулитцера он не получил, хотя в наше время наверняка получил бы, — но лишь потому, что Пулитцеровской премии тогда ещё не существовало. Зато Хокшоу удостоила чести Ассоциация кукурузоводов округа Мейпл, половину членов которой недавно перестреляли, но которые всё же отказались признать себя побеждёнными какой-то шайкой овцеводов.

Теперь, когда трое амиго шли через кладбище, где уже почти полтораста лет никого не вешали, Ребекку, вопреки ожиданиям, не переполняло чувство восхищения славной историей города. Её, напротив, захлестнула ностальгия по подростковым годам, когда она и её амиго часто пускались в ночные приключения. Хотя большая часть тех вылазок была стёрта из её памяти, она всё же смутно помнила, что они были, и этого хватало, чтобы сердце у неё сжималось от тоски. Как и Ребекка, большинство актёров сентиментальны и тоскуют по золотым дням юности, когда были уверены, что станут звёздами куда крупнее, чем стали в итоге.

Обогнув восточную сторону церкви Святого Марка, они повернули на запад, вышли с кладбища и собрались позади церкви. В южной стене было три двери. По опыту они знали, что левая ведёт в сакристию. Правая служит аварийным выходом из нефа. А дверь посередине выводит в небольшой тамбур, откуда лестница спускается в подвал.

По дороге из ресторана Бобби объяснил, как работает полицейский вскрыватель замков пистолетного типа. Он не такой большой, как настоящий пистолет, и не выбивает замок пулями. Вместо ствола и дула у него отмычка, которую нужно вставить в скважину ригельного замка. Потом нажимают на спуск — обычно три-пять раз, — пока все штифты не встанут на линию среза и не освободят ригель. Поскольку некоторые романы Бобби были посвящены преступности и полицейской работе, его добросовестное изучение матчасти познакомило его и с этим устройством, которое он затем раздобыл незаконным путём. В поездках он носил этот инструмент на левой щиколотке, пристегнув ремешком на липучке, — просто на тот случай, если попадёт в руки дурных людей, которые запрут его в комнате без окон, чтобы позже пытать и допрашивать. Выросши в Мейпл-Гроуве, он обзавёлся некоторой паранойей.

Ещё при нём был мини-фонарик, который держала Ребекка, направляя луч на замок. Спенсер же просто стоял и смотрел, а именно так и поступает большинство художников-визуалистов, когда сталкивается с ситуацией, где требуется ловкость в обращении с механизмом.

Они рискнули предположить, что церковь Святого Марка не оборудована сигнализацией. В наши дни церкви на ночь запирали, а часто и днём, если службы не шли, но сигнализацией их оснащали редко. Хотя фанатики и бродили повсюду в рекордных количествах, те, кто жаждал осквернять алтари, были ленивыми кретинами: обнаружив, что двери заперты, они утоляли свою ненависть, бросая кирпич в витраж или мочась на парадную дверь.

Замок поддался. Они вошли внутрь и закрыли дверь за собой, а Ребекка направила узкий луч вниз по бетонным ступеням. Как и в тамбуре, в подвале не было окон, поэтому Бобби щёлкнул настенным выключателем. Внизу зажёгся мутно-жёлтый, неприветливый свет, до поразительности похожий на жуткое освещение у подножия тайной лестницы, которая вела в секретную комнату под амбаром в «Визге, и снова визге». Спенсер, должно быть, тоже уловил это сходство, потому что сказал:

— Это не кино. Нет никакого Джудифейса.

Ребекка в этом не была уверена. Жизнь часто подражает кино, если только речь не о супергероях или о гигантских рептилиях вроде Годзиллы. Может, Джудифейс существовал; может, нет. Однажды она уже ускользнула от него, в продолжении подожгла мерзавца, а в третьем фильме и вовсе прикончила. Поэтому сейчас она собралась с духом, вошла в образ, стала боевой Хизер Эшмонт, самой стойкой и несгибаемой молодой медсестрой в Америке, мысленно призвала вдохновляющую музыку из финальных титров «Визжи во всю, визжи ещё громче» и повела всех вниз по лестнице.

В первой комнате стояли печи, электрощиты и фантастические клубки труб, назначение которых невозможно было бы понять. Из этого помещения вёл коридор, а по обе его стороны находилось по большой комнате.

Правая служила хранилищем церковных записей более чем за сто двадцать лет. Там содержалась целая сокровищница сведений о поколениях прихожан, к которой амиго проявляли не больше интереса, чем коровы — к произведениям Достоевского.

Комната слева была около сорока футов в ширину и пятидесяти в длину. Именно здесь они когда-то нашли десять людей в коматозном состоянии, лежавших на спине бок о бок; это воспоминание, вновь поднявшееся на поверхность, и привело их сюда нынешней ночью.

Сейчас помещение было пустым. Они ходили взад и вперёд, а их голоса отдавались эхом от бетонных стен и потолка, пока они пытались разговором сорвать покровы, скрывавшие подробности их прежнего спуска в эту комнату, когда они были подростками.

Ладно, вот в чём дело: в длинном обмене короткими репликами между более чем двумя персонажами указания, кто именно говорит, могут раздражать — особенно когда не так уж важно точно знать, кто что произнёс. Поэтому, хотя для диктора аудиокниги это и создаст непростую задачу, в дальнейшем обмене репликами указания на говорящего опущены. Читатель волен сам вообразить, кто что кому сказал.

— В те времена у нас не было никакого пистолета для вскрытия замков.

— Он нам и не был нужен. Дверь была не заперта.

— Ты это точно помнишь?

— Да. Кажется, точно.

— Я тоже. Кажется, точно.

— Но почему?

— В смысле, почему она была не заперта?

— Я о другом. Мне интересно…

— Что именно?

— Почему мы вообще сюда пришли?

— Тогда?

— Ага. Тогда.

— Да, в церковный подвал просто так не забредают.

— Не по ошибке.

— Разве что напившись.

— Мы не были пьяны.

— Я и знаю, что не были.

— Тогда почему?

— Наверное, мы нашли какую-то зацепку, которая и привела нас сюда.

— Какую зацепку?

— Чёрт его знает.

— Эй.

— Что? Что такое?

— Ко мне что-то возвращается. Кажется…

— Что? Выкладывай, амиго.

— Кажется, мы за кем-то тайно следили.

— В смысле, за тем, кто пришёл сюда?

— Тогда ни у кого из нас не было водительских прав. И машины тоже.

— Значит, мы следили за кем-то пешком? Так?

— Пешком. Да.

— За кем? За кем мы следили?

— Погоди, погоди, погоди. Мне тоже возвращается. Я вижу…

— Что ты видишь?

— Осень. Прохладно. Безлунно.

— Да. Мы вчетвером идём по Уинклер-стрит.

— Тайно следим за кем-то на Уинклер? Нет, там слишком светло.

— Мы ещё ни за кем не следили.

— А что мы тогда делали?

— «Была ночь в одиноком октябре…»

— Что?

— «В мой самый незапамятный год».

— Это По.

— «У тусклого озера Обер…»

— «В туманной срединной стране Уир».

— «У тёмной заводи Обер…»

— «В лесах Уира, где бродят упыри».

— Вы это серьёзно? Вы двое читали стихи?

— Не читали.

— Мы много чего учили наизусть. Все четверо.

— Да. И иногда обменивались строчками на ходу.

— Зачем? Зачем мы это делали?

— Мы были гиками.

— Мы были безнадёжными гиками.

— Всё было настолько плохо?

— Ты не помнишь?

— Нет. Не помню. Погоди. Может быть. Да! Прохладно, безлунно, По.

— Давай, процитируй.

— Что именно?

— Ну, например, «Спящую».

— «В полночь месяца июня».

— «Стою под тайной луной».

— «Дремотный пар, росист и мглист».

— «Струится с золотой каймы».

— Ты и правда помнишь.

— Мы все помним.

— Ну а помнишь, за кем мы следили?

— Нет, но я помню когда.

— Когда?

— Когда мы дошли до кладбища и увидели белого кролика!

— Он был весь в чёрном.

— Да, но мчался, как белый кролик.

— «Я опаздываю, опаздываю на очень важную встречу».

— Спешил через тёмное кладбище.

— Это был пастор Ларри!

— Да, да! А откуда он пришёл?

— Откуда-то с юга, шёл на север, к церкви.

— Он отпер среднюю дверь сзади и вошёл внутрь.

— Он пробыл в подвале минут пять.

— Когда он вышел, мы прятались за надгробиями.

— Достаточно близко, чтобы слышать, как он бормочет молитву.

— По-моему, это была не молитва.

— Согласен. Не молитва.

— Он бормотал: «Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт».

— Эй, точно. Почему же я помнил именно молитву?

— Может быть, потому что звучал он очень страстно.

— Испуганно и умоляюще.

— Да. Это слово лучше. «Умоляюще».

— Он побежал к пасторскому дому.

— Дверь в церковь осталась не заперта.

— И мы вошли внутрь.

— Мужчины лежали в этой комнате. Десять человек.

— На спине, с открытыми глазами, неподвижные.

— Мы решили, что они в коме или, может быть, даже мертвы.

— Они все были голые. Все ведь были голые?

— Да! Теперь я вспомнил. Совсем голые. Жуть.

— И разве они не…

— Что?

— Разве они не были все на одно лицо? Почти одинаковые?

— Да. И… О боже. О боже. Я в фильме ужасов.

— Что? Что ты вспомнил?

— Они были голые и… как будто недоделанные.

— Да, да. Какая-то грубая недоработка.

— У одного не хватало куска кисти.

— Ни у одного не было яичек. И пениса тоже.

— У одного лицо было без рта.

— Всё какое-то бугристое и едва заметно несоразмерное.

— Я не хочу это вспоминать.

— Слишком поздно.

— Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт!

— Мы снова вернулись к пастору Ларри?

— Разве ты не помнишь?

— Расскажи.

— Они начали доделываться сами.

— Да! Там, где не было рта, начал образовываться рот.

— Ты прав. Мне не хочется в это верить, но ты прав.

— Из комка вместо кисти медленно проросли пальцы.

— Но пениса и яичек всё равно ни у кого не было.

— Может, потому что это была церковь.

— И какой в этом смысл? Никакого смысла.

— Один из них моргнул и повернул глаза к нам.

— Потом другой.

— А потом все они, лёжа там, уставились на нас.

— Этот город обречён! Что мы здесь делаем?

— Спасаем Эрни.

— Да к чёрту Эрни.

— Ты так не думаешь.

— Нет, не думаю. Но хотел бы.

— У нас договор. Один за всех, все за одного.

— Скорее всего, этот договор окажется договором о самоубийстве.

— А если Эрни стал чудовищем?

— Он не стал чудовищем. А если и стал, то он наше чудовище.

В этом зловещем подцерковном своде, сообщив друг другу массу подробностей в быстрой, легко читаемой форме реплик и тем самым избавив нас от громоздких объяснительных абзацев, амиго как один повернулись к самой примечательной детали большой пустой комнаты. В дальнем конце находился сток размером с канализационный люк, и пол слегка уходил к нему под уклон.

В ту роковую ночь, которую они только что вспомнили, они выскочили из комнаты, потянув дверь на себя и захлопнув её. Бобби был полон решимости держать её закрытой, чтобы големы — или кто бы они ни были — не вырвались наружу. Он настаивал, чтобы трое его амиго бежали за помощью. Но никто не хотел оставлять его одного. Они принялись спорить между собой, какие двое останутся с Бобби. Поскольку они были кучкой подростков с ещё не до конца развитыми мозгами и, вдобавок, сами признавали себя гиками, спор затянулся до смешного надолго, особенно если учесть, что демоническая бригада по ту сторону двери подняла ужасающий вой. Клоны, или подменыши, или беглецы из Ада стонали, рычали, визжали, скалились — и вдруг смолкли. Никто не дёргал дверь, не пытался распахнуть её и затащить Бобби внутрь. Осознание внезапной тишины в комнате принесло такую же тишину и в коридор. Пока Бобби крепко держался за ручку, трое его амиго смотрели на дверь с выражением ужаса. Они знали, как в кино всегда разворачиваются такие моменты. Когда чудовище или чудовища внезапно прекращают яриться, значит, сейчас последует последняя атака. Дверь сорвётся с петель, обезглавит по меньшей мере одного амиго, а затем орда набросится на них и начнёт пожирать им лица. Как могло быть иначе? Но всё было иначе. Бобби не мог отпустить ручку, его друзей парализовал страх, однако прошла минута, потом пять минут. Подростки, даже гики, а пожалуй, особенно подростки-гики, очень не любят выглядеть глупо или трусливо перед девчонками, даже перед до крайности непривлекательными девчонками. В то время истинная внешность Ребекки Крейн всё ещё оставалась неразгаданной для её товарищей, потому что её прелести были скрыты под объёмистыми костюмами из сэконд-хэнда и тем или иным видом жутковатого грима. И всё же Ребекка была девочкой, а Бобби Шэмрок — мальчиком, и перед ним маячила ужасающая перспектива эпического унижения, унижения, способного изменить жизнь, такого позора, что впору бросаться с моста; поэтому после ещё одной минуты тишины он открыл дверь. Комната была пуста. Ни следа десяти голых мужчин. Даже пальца, ползающего в поисках кисти, и того не было; ничего подобного. Амиго, конечно, испытали облегчение, но в некоторой степени и разочарование тоже.

Теперь, два десятилетия спустя, трое из четверых друзей стояли вокруг стока у дальнего конца длинной комнаты. В диаметре он был около ярда. В железной крышке имелись квадратные отверстия по дюйму каждое. Возможно, церковный подвал в редких случаях затапливало. Луч мини-фонарика не позволял разглядеть ничего в глубине стока.

Теперь, как и в ту ночь, когда им было четырнадцать, стало очевидно: легионы дьявола — или кем бы ни были те существа — отступили именно через этот сток. Скорее всего, и в церковь они пришли тем же путём.

— Кто они были?

— Откуда они пришли?

— Куда они ушли?

— Где они были все эти двадцать лет?

— Они вообще были настоящими?

— Ты хочешь сказать, что нам всем троим привиделось одно и то же?

— Нет, но правда ли это? Правда ли, что всё было именно так?

— Должно быть, правда. Мы все вспомнили одно и то же.

— А вдруг это ложное воспоминание, внедрённое тем, кто стёр у нас из памяти то, что произошло на самом деле? Вдруг то, что произошло на самом деле, было ещё хуже и ещё страннее?

— Что может быть хуже и страннее?

— Страннее десяти голых бесполых клонов? Ничего. Но ведь должно же быть какое-то другое объяснение тому, что мы видели той ночью?

— Казалось бы, должно, правда?

Большинство людей, столкнувшихся с Неведомым — с большой буквы Н, — сомневаются в своём опыте и проходят через период отрицания, в течение которого пытаются как-то объяснить происшедшее и вернуть своей жизни ощущение нормальности; именно такими вещами часто заполняют две-три серии десятисерийного сериала Netflix. Вместо того чтобы утомительно долго пересказывать эту стадию, мы лучше продолжим убивать главных героев, пока не останется одна Ребекка, — если, конечно, всё действительно пойдёт именно так. Жизнь иногда подражает кино, но будь это всегда правдой, Земля уже сотни раз была бы уничтожена в разных катаклизмах.

— Нужно поговорить с пастором Ларри.

— Поговорить? Да его нужно выпотрошить вопросами до основания.

— Только не сегодня ночью. Надо действовать осторожно.

— Да. Нам совсем не хочется проснуться там же, откуда начали, — без всякой памяти о возвращении в Мейпл-Гроув, а Эрни всё так же в коме или уже мёртв.

— Уже поздно.

— Я слишком вымотан, чтобы соображать.

— Надо вернуться в мотель, поспать и с утра начать заново.

— Они называют это «мотор-отелем».

— Чтобы брать больше денег.

— Зато у них бесплатный континентальный завтрак.

— Я глубоко тронут.

Скоро трое амиго окажутся в своих кроватях, в отдельных номерах, где их уже ждут дурные сны — а может быть, и нечто похуже.

Гики столько всего изобрели в тех ключевых технологиях, которые стремительно меняли мир, что Ребекка ожидала: её амиго, пожалуй, хватит часа, чтобы придумать план и выяснить, чем были те десять одинаковых голых человекоподобных существ. Но к полудню на следующий день после событий в церкви Святого Марка она поняла, что эти мальчишки принадлежат к другому сорту гиков: к тем, кто играет Моцарта на окарине, или пишет кукольные пьесы, в которых Большую Птицу душит Коржик, или рисует Кинг-Конга в броне, сжимающего гигантский пулемёт. Так что их изощрённые способности к стратегическому планированию были столь ничтожны, что их невозможно было измерить.

Это открытие и успокоило, и порадовало Ребекку, и убедило её, что, подружившись с ними, она поступила правильно, потому что сама была из той же породы гиков. Она научилась писать прописью задом наперёд так же свободно, как и обычным образом, и любила сочинять письма знаменитостям, вовсе не собираясь их отправлять: начинала с «нйерК аккебеР» (Ребекка Крейн), а заканчивала, к примеру, «зурК моТ йогороД» (Дорогой Том Круз).

Если амиго и не могли придумать план — а они не могли, — зато умели увлекательно и с размахом размышлять над любой проблемой. И если уж до блестящего плана они никогда не доходили, то, по крайней мере, и до плохого тоже не доходили.

Может быть, те существа под церковью были демонами, призванными из Ада, или клонами, выращенными в лабораторных чанах и выпущенными на волю разгневанными противниками клонирования, а может, порождением внеземных семенных капсул, у которых не хватило воображения произвести на свет десять разных людей. Каковы бы ни были эти твари, по городу они, по всей видимости, передвигались через ливнёвки и другие таинственные подземные проходы, которые, возможно, когда-нибудь придётся исследовать, хотя амиго совсем не рвались это делать.

На следующий день после ужаса в подвале церкви Святого Марка была суббота. Всё ещё потрясённые, друзья не придумали ничего лучше, чем устроить слежку за пастором Ларри Тёрнбаклом. Они не верили, что лютеранская церковь производит искусственных людей, несмотря на всю её историю отступлений от богословской традиции. Однако участие доброго преподобного в этом явлении казалось несомненным.

Они сложились и купили четыре рации, каждая размером примерно с пачку Marlboro, — не потому, что амиго курили, потому что они не курили. Сигареты здесь упоминаются исключительно затем, чтобы передать размеры этих устройств связи.

Эта покупка стала возможной потому, что у каждого из молодых людей был источник дохода. В учебное время Бобби писал за других ребят книжные отчёты и исследовательские работы, даже за учеников старших классов; выпускники, чьи родители уже наложили их, как стрелы, на тетиву своих честолюбивых луков и нацелили в университеты, особенно охотно хорошо платили ему за эссе, которые требовалось прилагать к заявлениям в различные колледжи. Спенсер Трудав к тому времени уже жил один: его мать искала ту себя, какой когда-то была, а отец сожительствовал с Венерой Пориферой в приходском доме Церкви Священного Эротического Откровения; и поскольку мистер Трудав был всецело поглощён своим служением и редко наведывался в дом, где прежде вёл столь чопорную жизнь, что теперь она его смущала, Спенсер продавал разные домашние вещи, когда нуждался в деньгах. Сервиз тонкого фарфора. Серебряные фоторамки. Одежду, которую мать сочла неподходящей для своей новой, захватывающей жизни. Иногда — какой-нибудь предмет мебели. Эрни, уже тогда превосходный гитарист, дважды в месяц приходил в колледж, где его мать преподавала, ставил на землю шляпу с фотографией Бритты в рамке и играл за пожертвования; студенты и преподаватели, зная, кто он такой, полагали, что его мать навестит их, если они окажутся недостаточно щедрыми, и потому в его шляпе не бывало однодолларовых купюр, зато набиралась приятная пачка пятёрок и десяток, а иной раз и двадцатка. Ребекка же пользовалась плодами материнского чувства вины: где бы её мать ни жила — в Майами-Бич с Фернандо, в Лас-Вегасе с Энрике или в Сан-Антонио с Алехандро, — каждый месяц она присылала щедрый чек с открыткой, подписанной: «Amor, Madre.»

Вооружившись рациями, заинтригованные тайной десяти големов, движимые любопытством и страхом, четверо амиго заняли позиции у здания суда, в парке Свободы, на ступенях библиотеки Легхорна, названной в честь сенатора штата, долгие годы служившего своему краю и горячо любимого людьми, а также на кладбище. Все взгляды были прикованы к пасторскому дому.

День ранней осени выдался приятно тёплым, небо было ясным, а штат — как всегда, плоским. Люди занимались своими обычными делами и улыбались подросткам, греющимся на солнце с книгами в руках. Ни один из горожан не мог бы вообразить, что под улицами таятся чудовища, однако они таились.

Пастор Тёрнбакл слыл пламенным сторонником теории, согласно которой двенадцать тысяч шагов в день — а лучше больше — укрепляют здоровье и гарантируют такую долгую жизнь, что Бог в конце концов начнёт чувствовать себя обманутым: ведь Он столько времени терпеливо ждал твою душу. По большей части преподобный повсюду ходил пешком, когда занимался церковными делами, нуждами своей паствы, а также личными делами. Он имел обыкновение тянуть за собой двухъярусную тележку с корзинами на колёсах — на случай, если нужно купить продукты, забрать что-то на почте или зайти в винный магазин за хорошим каберне-савиньон и добрым мерло, которые, как предполагалось, будут использованы в воскресенье в качестве вина для причастия.

Тем утром пастор Ларри появился в 10:22. Он вышел из пасторского дома, волоча за собой тележку с двумя корзинами. Его тоненькие, как пух, белокурые волосы, круглое лицо, водянисто-голубые глаза и мечтательная улыбка были все на своих местах. Со своего поста на кладбище, когда преподобный направился в её сторону, Ребекка подумала о воздушном шаре с парада Macy’s в День благодарения, который плывёт вперёд так, словно внутри у него ничего нет, кроме подъёмного газа.

Сперва он навестил кого-то — вероятно, пожилого прихожанина — в пансионате «Стубблбак», доме престарелых на Каннингем-авеню. Затем зашёл в дом на Мейберри-бульваре, где молодая мать в фартуке и мальчик лет трёх пригласили его внутрь. Потом прогулялся мимо витрин на Капра-стрит и остановился пообедать в кафе «Кливер» на Мейфилд-лейн.

Никогда не идя рядом друг с другом, четверо амиго преследовали священнослужителя по разным сторонам улицы: двое шли следом, двое опережали его и старались как могли предугадать его маршрут. Когда он останавливался в том или ином месте, следившие за ним прислонялись к зданиям или находили, где присесть, и снова утыкались в книги.

Задача была не из лёгких. Пастор Ларри был одержим своей целью сделать двенадцать тысяч шагов. Он никогда не шёл напрямую из одного пункта в другой. Он петлял по городу пьяным зигзагом, и хотя на лице у него было задумчивое выражение сонной коалы, вцепившейся в ствол эвкалипта, двигался он быстро, таща за собой тележку так, будто собирал души на пороге Армагеддона, когда до огня, который падёт с неба и пожрёт мир, оставалось совсем немного времени.

К 4:20 пополудни его верхняя и нижняя корзины были набиты почтой, нескоропортящимися продуктами и вещами из химчистки. Он вернулся в пасторский дом так, словно накануне вечером не носился сломя голову по кладбищу, как человек, за которым кто-то гонится, словно не спускался в церковный подвал и не находил там чудовищ.

Уставшая, раздосадованная и недоумевающая из-за того, что Тёрнбакл провёл день так, будто чудовища в подвале церкви не страшнее нашествия мышей, Ребекка подошла к застеклённому информационному щиту перед церковью. Объявления о времени служб и прочих событиях были выложены белыми пластиковыми буквами, вставленными в пазы на чёрном фоне. Сегодня вечером в 7:00 полумесячное собрание «Сострадательных дам Святого Марка» должно было включать в себя обсуждение их «будущих благотворительных дел», что, уж конечно, лучше, чем сборище безжалостных дам возмездия. В это же время должно было состояться собрание «Джентльменов Святого Марка за Иисуса», и вряд ли это была группа, вызывающая сатанинских тварей, лепящая големов из глины или собирающая деньги на создание клонов. Вне всякого сомнения, пастор Ларри будет курсировать между обоими мероприятиями. Когда Ребекка передала эти сведения своим амиго по рации, общий вывод был таков: если попытаться пробраться в пасторский дом в надежде обнаружить там зловещие замыслы, они только зря потратят время.

Весь день они пользовались своими устройствами связи осторожно, убавив громкость, но слежка ничего им не дала. Они были разочарованы, потому что не могли знать, что скоро настанет время, когда эти рации спасут одного из них от нападения и, возможно, смерти. Лишённые этого дара предвидения и не подозревая о предвосхищении, которое только что прозвучало в предыдущем предложении, они отправились ужинать в пиццерию «У Адорно».

Некоторые говорят, что сны — это зашифрованные послания подсознания, которое пытается предостеречь бестолкового спящего от разрушительных привычек или от неверных решений, способных серьёзно исковеркать ему жизнь. Если вам снится, будто вы ведёте парусную лодку по морю пылающей водки, где горят паруса, а штурвал так раскалён, что обжигает руки, — возможно, стоит сократить вечернюю норму с пяти мартини до одного. Или, скажем, вам снится, что вы стоите у алтаря в день собственной свадьбы, вокруг поют птицы, кругом в изобилии цветы, а на скамьях сидят все, кого вы когда-либо любили. Жених надевает вам на палец кольцо, вы поднимаете взгляд к его лицу — и видите голый череп, из пустых глазниц которого льётся кровь. В таком случае разумный совет — задуматься, не является ли ваш жених тем самым серийным убийцей, что за последние четыре года расчленил семерых женщин и унёс их головы к себе домой, чтобы выставить в какой-нибудь коллекции.

Какова бы ни была ваша теория снов, вы должны понять: в тех снах, о которых сейчас пойдёт речь, скрыты подсказки, которые помогут вам вынести невыразимые ужасы, ещё только грядущие.

В ту первую ночь после того, как трое амиго вернулись в Мейпл-Гроув, чтобы спасти Эрни Хернишена, лежавшего в коме, Ребекке Крейн — также известной как нйерК аккебеР — приснилось, будто она медсестра Хезер Эшмонт и идёт сквозь багровое свечение вечных сумерек по бескрайнему кукурузному полю, мало-помалу всё сильнее тревожась. В центре поля стоял громадный дуб. Дерево было, должно быть, футов двести высотой, а крона его раскинулась не меньше чем на сто пятьдесят футов в поперечнике — ничего подобного не бывает у настоящих дубов.

Ей хотелось пойти прямо к могучему дереву, но храбрости на такой решительный шаг не хватало, и потому она двигалась кругами, всё кружила и кружила вокруг дуба, с каждым кругом подходя всё ближе. Это было совсем не похоже на медсестру Эшмонт, которая обычно умела жёстко вломить кому угодно. Тревога её постепенно стыла, превращаясь в ужас, хотя вовсе не потому, что она ждала встречи с Джудифейсом. Никакого Джудифейса тут не было. На этом поле вместе с ней находилось нечто куда худшее. Она то и дело оглядывалась через плечо. Но ряды кукурузы были выше её роста и загибались к югу, так что она не могла вглядеться достаточно далеко, чтобы убедиться, что никто не крадётся за ней в последних ведьмовских отблесках дня. Да и сами зелёные стены были так густы, что кто-то или что-то могло двигаться параллельно ей по другому проходу и в любой миг протянуть сквозь стебли руку, чтобы её схватить.

Внезапно всё переменилось, и она вышла из кукурузы прямо к самому дубу. Великан казался мёртвым, вздымался безлистым, а дикая вязь его голых ветвей чертила грозный узор на кровавом закатном небе. Узловатый ствол был толщиной с вековую секвойю; если бы кто-нибудь выдолбил в нём туннель, сквозь него могла бы проехать машина.

Её ужас превратился в парализующий страх перед неминуемым насилием. На широком стволе участок коры величиной и формой с дверь треснул, раскололся и отогнулся. Под ним древесина затрещала и вдруг рванулась наружу фонтаном опилок, а в образовавшейся полости стоял высокий, мощный мужчина. На нём была та же одежда, что и на Джудифейсе, — рабочие ботинки и джинсовый комбинезон поверх тёплого нижнего белья.

Однако этот человек, выходивший из дуба, не прятался за лицом Джуди Гарленд. Когда медсестра Хезер сорвала маску с Джудифейса, тот психопат-убийца оказался ужасно изуродован и дышал через рваные дыры там, где должен был быть нос, но это было ещё не самое страшное. У этого человека череп был так изуродован, словно тыква, над которой природные силы поиздевались куда больше, чем обычно приходится выносить тыквам. Нос у него был, но бугристый и крючковатый — настолько непохожий на нос Тома Круза, насколько это вообще возможно. Рот был вдвое шире, чем полагалось, а зубы — зелёными.

Он подошёл к ней и схватил за руку. Она попыталась вырваться, но он был силён. Силён и вонюч. Запах не походил на запах пота — он был одновременно едким и органическим. Она не могла понять, что это.

Глубоким, хриплым, влажным голосом он произнёс:

— Если ты не вернёшься в Малибу в ближайшее время, то навсегда станешь нашей.

Он потащил её по ковру из опилок к полости в дереве, и она пыталась вспомнить, что сделала Хезер Эшмонт, когда Джудифейс хотел затащить её в тайную комнату под сараем, но она была уже не Хезер; она превратилась в легкомысленную блондинку Сьюзи Пеппер из хитового сериала «Враги», такую распутницу, что пошла бы на свидание с парнем, даже зная, что он психопат-убийца, лишь бы он был симпатичным и хорош в постели.

Хотя Ребекку почти в девяноста семи процентах её снов тем или иным способом убивали, она ни в одном из них не умирала — ни разу; и всё же сердце у неё колотилось так, будто вот-вот разорвётся, а страх нарастал, превращаясь в бездыханный ужас. Она попыталась закричать, но не смогла издать ни звука. Попыталась снова, и ещё, и ещё раз…

… пока не села в кровати в номере 208 мотор-отеля «Раскидистые дубы». Проснувшись, она смогла выдавить из себя лишь тонкий писк, какой мог бы издать полевой мышонок в когтях у совы.

Странный запах пришёл за ней из сна. Она ощущала его лишь краткий миг: в комнате его не было, он просто запомнился. Его не могло быть в комнате, потому что человек из дерева не был настоящим, а был всего лишь порождением ночного кошмара.

* * *

В номере 210 Бобби-Шэму снилось, будто он собака. Ничего необычного в этом не было. Собакой он бывал во снах и раньше, причём часто. Он полагал, что его ночные собачьи приключения — следствие того, что он написал несколько романов-бестселлеров о собаках; по-видимому, у него был талант создавать убедительную собачью точку зрения.

Имени у него в этом сне не было, и породу определить было нелегко. Просто самая обыкновенная собака, которая прекрасно проводит время: носится по пляжу, по лугу, по лесу, гоняется за бабочками и кроликами и всякий раз теряет след добычи, как только её отвлекает новый запах или непривычный звук.

На лесной прогалине Бобби-пёс заинтересовался одним небольшим пятачком и стал ходить кругами, принюхиваясь. Внезапно земля разверзлась и проглотила его. В панике он заскрёб по смыкающимся стенкам, пытаясь выкарабкаться из провала. Но это был не провал. Под ним распахнулась всасывающая пасть. Он соскользнул во влажную глотку — чего, чего, чего? — чего-то, похожего на гигантского червя, который, хотя и был беззуб, затягивал его вниз перистальтическими толчками. Над ним круг света, бывший открытым ртом, становился всё меньше, а несчастную дворнягу втягивало всё глубже и глубже в тьму, которая рано или поздно должна была выделить разъедающую кислоту.

Бобби-пёс завыл в глубине червячьей глотки — а Бобби-Шэм жалобно захныкал в своей гостиничной постели, — и червь выплюнул его, будто вкус показался ему оскорбительным. Голос откуда-то, ниоткуда, глубокий и рычащий, голос, совсем не похожий на тот, каким, по мнению Бобби, должен говорить червь, произнёс:

— Эрнест Хернишен принадлежит мне, а не тебе.

С этими словами Бобби вылетел из сна и обнаружил, что стоит у кровати, хватая ртом воздух и дрожа.

* * *

В номере 212 Спенсеру Трудаву приснилось, будто он его брат Владемир, хотя в реальном мире у него не было никакого брата — ни по имени Владемир, ни какого-либо другого. Влада привязали к кровати в психиатрической больнице, где зловещий доктор с одним побелевшим глазом готовился сделать ему укол. Цилиндр шприца был, казалось, не меньше восьми дюймов в длину и дюйма в толщину; он был наполнен молочной жидкостью, такой, будто её выдавили из больного глаза самого врача.

— Это, — объявил доктор, — превратит тебя в самку гориллы, и ты будешь жить на воле в джунглях Африки.

Но вместо этого укол превратил Владемира (который на самом деле был Спенсером) в панду по имени Мум-Мум. Мум-Мум жила в квартире на Манхэттене вместе с Норманом и Беверли Шор. Норман работал в хедж-фонде, а Беверли была юристом в престижной адвокатской фирме. Днём, когда Норм и Бев уходили на работу, Мум-Мум присматривала за их малышом Шерманом, который обожал свою няню-панду. Время от времени, пока Мум-Мум и Шерман бегали друг за другом по бесконечной квартире или играли в прятки, Шерман открывал дверь платяного шкафа, где на штанге висел Эрни Хернишен в коме. Чудовище, обитавшее в шкафу вместе с ним, всякий раз орало:

— Он наш, НАШ, маленький засранец!

Чудовище с грохотом захлопывало дверь прямо перед носом у малыша, и маленький Шерман с криком звал няню. Порой Мум-Мум приходилось тратить целый час и немало мороженого, чтобы утихомирить перепуганного, рыдающего ребёнка, но, по крайней мере, чудовище, от которого пахло ядовитым грибным супом, ни разу не выбралось из шкафа, чтобы разорвать их на куски.

Когда художники проводят дни, создавая абстрактные работы, допускающие тысячи толкований, но в сущности ничего не значащие, сны у них совсем не такие, как у вас или у меня. Одарённый психиатр, тонко понимающий человеческую душу, мог бы усомниться в их душевном здоровье, но нам всё же следует признать: их сны неизмеримо занятнее наших.

Недостаточно испугавшись, Спенсер Трудав не проснулся в холодном поту, а лежал в своей постели и тихо хихикал, пока в 6:30 утра не получил звонок-побудку с гостиничной стойки.

Один у себя в номере, уже приняв душ и одевшись к новому дню, Бобби Шэмрок съел бесплатный континентальный завтрак, который предлагался в мотеле. Завтрак оказался маленькой сдобной булочкой с изюмом и белой глазурью, поданной на бумажной тарелочке, затянутой пищевой плёнкой. Сладкая булка ему была не нужна, но, оставь он её нетронутой, администрация могла бы обидеться. А если и было на свете что-то, чего Бобби не любил делать, — вообще-то таких вещей было немало, — так это обижать человека, который хотел как лучше.

Он съел сухую, безвкусную булочку стоя в ванной, чтобы крошки сыпались в раковину, откуда их можно было смыть водой. Потом он вытер раковину горстью бумажных салфеток Kleenex. Влажные салфетки он завернул в плёнку и выбросил вместе с бумажной тарелкой, которую предварительно сполоснул. Бобби был немного помешан на аккуратности. До мизофобии — страха перед грязью — или атаксиофобии — страха перед беспорядком, — до чего, как ему порой казалось, недалеко было Ребекке, он, возможно, всё-таки не доходил, но свои заскоки у него определённо имелись.

Амиго договорились встретиться в закусочной рядом с мотелем в 7:30. Сейчас было семь. Бобби не любил сидеть в комнате с неубранной постелью. После того как он исправил эту проблему, кровать стала выглядеть так, будто он спал на полу.

Убить оставалось двадцать минут, и он сел в единственное кресло в номере, неожиданно припомнив визит в пасторский дом церкви Святого Марка — воспоминание, которое до сих пор как будто было начисто выбелено из его памяти.

* * *

После той давней субботы, когда амиго весь день ходили за пастором Ларри по Мейпл-Гроуву, так и не найдя ни малейшей зацепки, объясняющей, почему в церковном подвале оказались чудовища, они ещё твёрже вознамерились выяснить, чем же таким зловещим может заниматься этот священнослужитель. Они решили пойти на воскресную утреннюю службу в церковь Святого Марка — а вдруг снизойдёт какое-нибудь откровение. Эрни, как участник хора, уже несколько дней репетировал гимны, намеченные на это воскресенье, исключительно затем, чтобы действовать матери на нервы; как бы она ни бесилась из-за того, что он пошёл в церковь, тишине она всё равно была бы благодарна. Спенсер жил один в доме своего отца, так что мог делать что хотел и ходить куда хотел. По выходным у бабушки и дедушки Ребекки появлялось больше времени друг на друга; они предпочитали, чтобы она почти весь день не бывала дома. Её отсутствие давало им возможность ещё усерднее поддерживать иллюзию влюблённой парочки, одновременно оттачивая взаимную ненависть, придумывая всё более тонкие и всё более ядовитые словесные шпильки и злые проделки. Адам и Эвелин Пинчбеки, взяв Бобби в приёмную семью, по сути позволили ему воспитывать себя самому и жить как ему хочется, потому что вводить какие-либо правила потребовало бы от них разговоров, а эта деятельность, похоже, слишком быстро их утомляла.

Пока Эрни гордо стоял вместе с остальными певчими в хоровом отсеке между алтарной оградой и пресвитерием, трое его амиго сидели рядом на самой задней скамье. На собравшихся прихожан они смотрели с глубоким недоверием, настороженно высматривая что-нибудь подозрительное. Что именно должно было бы показаться подозрительным, они не знали, но верили: увидят — поймут.

Большую часть внимания они уделяли пастору Ларри, который плыл сквозь службу, точно облако эктоплазмы, слепленное в человеческую фигуру и занятое каким-то выходцем с того света. После проповеди он сделал несколько объявлений, и одно из них буквально наэлектризовало амиго. Уже сегодня днём преподобный собирался уехать на север штата — навестить сестру и присмотреть за её кошками, пока та будет оправляться после назначенной на вторник зубной операции. Вернуться он рассчитывал в среду, хотя, в зависимости от того, не разовьётся ли у неё мучительное воспаление дёсен, мог задержаться и до четверга. На случай если во время его отсутствия кто-нибудь из прихожан умрёт, была достигнута договорённость с преподобным Алимом Робинсоном из Северной баптистской церкви: тот проведёт службу в более или менее лютеранском духе и утешит семью и друзей покойного.

Само собой разумеется — хотя ради ясности повествования всё равно стоит это проговорить, — вскоре после наступления темноты четверо амиго собрались под дубом на кладбище по соседству с пасторским домом. Несомненно, когда-то на его ветвях вешали конокрадов и кого похуже, но теперь на них не болталось уже ни одного украшения праведного возмездия. Амиго были взволнованы, безумно взволнованы — так, как умеют волноваться подростки, когда делают нечто запретное, убедив себя, что в данном случае это вполне оправданно.

Никакая стена, ограда или живая изгородь не отделяла кладбище от территории пасторского дома. Пробираться к задней двери через Мертвоград было безопаснее, чем подходить с улицы: риск быть замеченными почти сводился к нулю.

Пасторский дом не был тёмным. Свет горел в двух окнах наверху, а ещё в передней комнате на первом этаже и на кухне.

Амиго это ничуть не смущало. За два года в хоре и целый год в роли образцового алтарника — в течение которого мать пыталась посадить его на риталин — Эрни изучил всё, что касалось Святого Марка. Он знал, что система безопасности запрограммирована включать свет, когда дома никого нет, создавая видимость, будто кто-то внутри всё же находится. Наличие здесь охранной системы, при том что в самой церкви её не было, препятствием не являлось. Она срабатывала только по периметру, без датчиков движения, а простой код отключения был 1-1-1-3.

При всей своей гиковости амиго дураками не были. Если бы они вошли в пасторский дом все вместе и вопреки всяким ожиданиям наткнулись бы там на кого-то, то, по меньшей мере, один из четырёх, скорее всего, попался бы; а вот одиночный лазутчик почти наверняка ушёл бы невредимым. Трое друзей сошлись на том, что первым внутрь должен пойти Бобби и осмотреться, прежде чем за ним последуют остальные. У самого Бобби мнение было иное, но с решением он смирился. Хотя он и отрицал, что у него есть какая-то харизма, и вообще ненавидел всю эту идею, он давно понял: люди ждут от него того, чего не ждут от других. Он старался разочаровать как можно больше людей, не успев при этом никого обидеть, — в том числе девушек, которые подмигивали ему так, словно между ними существовал какой-то секрет, — но своим амиго он отказать не мог: только они и были ему семьёй. По документам его приёмными родителями числились Пинчбеки, однако Адам и Эвелин были… пустыми, неразговорчивыми; о них он знал немногим больше, чем о любых двух незнакомцах, которых мог встретить на улице.

И вот, оставив амиго среди надгробий, он подошёл к чёрному ходу пасторского дома, поднялся по ступенькам крыльца и заглянул через окно в освещённую кухню, где никого не было. Годы пройдут, прежде чем он узнает о полицейских пистолетах для отпирания замков. Но Бобби с детства был мальчиком любознательным, самоучкой, интересовался самыми странными предметами — и к их числу относились приёмы профессиональных взломщиков.

Не стоит думать о Бобби хуже из-за того, куда заводило его любопытство. Он вовсе не собирался никого обкрадывать. Вором он не был. Мальчишка может увлекаться ядерной физикой, вовсе не собираясь взрывать цивилизацию, хотя, если вы знаете такого мальчишку, присматривать за ним всё же не помешает.

Как бы то ни было, если бы Бобби не умел проникать в дом тихо, а единственным его вариантом было бы разбить окно, что могло привлечь нежелательное внимание, он не остался бы торчать на заднем крыльце. История закончилась бы прямо здесь, и многие из вас испытали бы неудовлетворение, а возможно, и гнев.

Подготовившись к этой вылазке, он принёс с собой рулон синей малярной ленты. Этот материал легко рвался руками. Ленту нашли в гаражной мастерской отца Спенсера, среди инструментов и припасов, которые тот ещё не успел распродать. От Ребекки достался стеклорез — его когда-то купила её бабушка Рут, когда подумывала заняться витражами. Но Рут отказалась от своих витражных устремлений, поняв, что любое хобби отнимет у неё слишком много времени, а значит, его останется меньше на приторно-сладкие ядовитые перепалки и злые проделки, делавшие золотые годы брака столь отрадными.

В верхней половине задней двери пасторского дома имелись четыре маленьких стеклянных квадрата. Работая без перчаток, потому что никаких отпечатков его пальцев ни в какой картотеке не было, Бобби оторвал от рулона полосы ленты и заклеил стекло, ближайшее к замку. Затем стеклорезом провёл по стеклу по всем четырём сторонам. Потом добавил ещё один слой ленты, сделав из него петлю и закрепив стеклянный квадрат за нижнюю перекладину рамы. Когда он резко ударил локтем по заклеенному стеклу, оно с мягким дзинь треснуло по намеченной линии. Не разлетевшись и не упав на пол, квадрат стекла откинулся вниз и внутрь на своей петле.

Бобби просунул руку в образовавшееся отверстие, нащупал поворотный фиксатор засова и отпер дверь. Едва он ступил на кухню, из панели сигнализации на стене справа от двери донеслась музыкальная трель. Эта приятная, почти приветливая мелодия предупреждала его, что у него есть минута, чтобы ввести код отключения, иначе сработает тревога. Он набрал на клавиатуре 1-1-1-3, и трель смолкла.

Сердце его охватил прилив торжествующего восторга. Он оглядел кухню, расплывшись в довольной улыбке. Но спустя мгновение понял: увидь кто-нибудь эту реакцию, легко решил бы, будто он стремительно катится к преступной жизни, хотя на самом деле закон он весьма уважал. Вдруг ему стало казаться, будто на него смотрят тысячи глаз, будто его судят люди, которые, с одной стороны, поняли бы его законопослушную натуру, а с другой — всё равно осудили бы за содеянное, даже если бы им самым недвусмысленным образом объяснили, что он не вор. Это жутковатое чувство становилось всё сильнее, сильнее, пока он не задумался, не потому ли он всё ещё стоит на кухне, что на самом деле просто трусит, боясь того, что может найти в этом доме.

Разумеется, никто за ним не наблюдал. Никакая невидимая публика не следила за каждым его шагом. Разозлившись на собственную нерешительность, он велел себе перейти к быстрому осмотру помещений. Убедившись, что в доме никого нет, он по рации позовёт троих амиго, чтобы те присоединились к более тщательному обыску.

Он обошёл первый этаж. Поскольку луч фонарика, метавшийся по комнатам, мог показаться подозрительным прохожим на Уинклер-стрит, он смело включал свет всюду, где царила темнота.

И хотя становиться вором, когда вырастет, он не собирался — нисколько, что бы там ни думали некоторые недобрые люди, — по лестнице он поднялся с быстротой, ловкостью и бесшумностью вора-домушника.

На втором этаже он обнаружил то же, что и внизу: никого. Наконец он дошёл до комнаты, окна которой были залиты светом ещё до того, как он проник в дом. Он открыл дверь, вошёл — и увидел библиотеку: от пола до потолка вдоль всех стен тянулись полки, заставленные книгами.

Посреди комнаты стояло огромное, на вид очень удобное кресло, обитое тёмно-бордовой кожей. Рядом находились такой же пуфик для ног, маленький столик и лампа для чтения.

Но самым интересным в комнате был человек, сидевший в кресле, положив ноги на пуфик. Первое, что бросалось в глаза при взгляде на него, — размеры. Поскольку ни весов, ни рулетки у Бобби при себе не было, он мог лишь прикинуть, что ростом этот человек около шести с половиной футов, а весит фунтов двести пятьдесят.

Его одежда заслуживала не меньшего внимания, чем его габариты. На нём были подбитые гвоздями ботинки, которые испортили бы любой пол без ковра, если бы он по нему прошёлся. Джинсы, заправленные в эти ботинки, казались сшитыми из более грубой джинсовой ткани, чем та, из которой делают Levi’s или 7 For All Mankind. Красно-чёрно-зелёная клетчатая рубаха была закатана до середины могучих предплечий. На шее висела цепочка из мелких звеньев ржавого железа, а на ней — коготь гризли длиной дюйма в три-четыре. Венчала это странное существо тёмно-синяя вязаная шапка, сидевшая на голове, как рабочая корона.

Бобби вспомнился легендарный лесоруб Пол Баньян, и он почти готов был поверить, что на заднем дворе его ждёт громадный синий бык.

Это воплощение американского фольклорного героя продолжало читать, несмотря на то что ему помешал незваный гость, будто книга настолько его захватила, что он твёрдо решил дочитать главу до конца, прежде чем отложить том.

Бобби знал, что ему надо развернуться и бежать, но не мог сдвинуться с места. Великан действовал на него так, что он, наверное, обмочился бы от страха, если бы, вопреки собственным словам, всё-таки не обладал достаточной харизмой, чтобы сохранить самообладание и достоинство. Эта гротескная фигура в кресле наполняла его парализующим ужасом, природу которого он не мог объяснить сразу.

Если в том, чтобы оцепенеть от страха, и было что-то хорошее, так это то, что у него появилось время разобраться, чем именно вызван столь глубокий ужас.

Помимо массивности в этом человеке было и нечто чужеродное. Нечто ненормальное, неестественное, отклоняющееся, странное, ни на что не похожее. Нечто враждебное, горькое, ядовитое. Нечто злобное, злокачественное, отравляющее. Бобби почти мог назвать то, что именно в великане пугало его сильнее всего, но единственно верное слово ускользало. Грязный? Чёрные волосы здоровяка были жирными и спутанными. Лицо покрывали сажистые пятна. Зубы — зелёные, а в промежутках между ними темнели тёмные отложения. Костяшки пальцев и ногти были забиты грязью. Одежду носили так долго, не стирая, что ткань обвисла и словно выдохлась. Но нет. Не сама по себе грязь делала его таким жутким. Глаза? Они были зелёные с оранжевыми прожилками — а может, наоборот, оранжевые с зелёными прожилками. Бобби видел голубые глаза с зелёными вкраплениями и серые с голубыми, но таких не видел никогда. И всё же нет. Не глаза были в нём самым тревожным. Волосы? Щетина на лице выглядела не как борода, а как нечто иное, не имеющее названия в этом мире; каждый волосок подрагивал, словно был отдельным существом с собственной жизнью, растущим не из лица, а на лице. Волоски в бровях непрерывно, медленно шевелились. Волосы на голове тоже едва заметно двигались — не так, будто по ним маршировали полчища вшей, а так, словно сами волосы были подвижны и всё время очень осторожно что-то искали. Нет, нет. И не волосы тоже.

Самое страшное свойство этого странного человека — то, что способно было сковать любого ледяным ужасом, — ускользало от Бобби до тех пор, пока великан не закрыл книгу, не положил её на столик рядом и не обратил внимания на посетителя. Мы вправе были бы ожидать, что у подобного видения окажется глубокий, рокочущий голос — такой же или почти такой же, как у Джудифейса и прочих чудовищных убийц, прорезавших себе путь через несчётные фильмы; именно этого ожидал и Бобби. Но вместо этого у великана оказался хорошо поставленный, живой голос ведущего телевикторины.

— Ну здравствуй, молодой человек, Роберт Шэмрок, Бобби, Бобби-Шэм для друзей.

Поражённый, Бобби сказал:

— Вы знаете, как меня зовут.

Всё так же сидя в кресле, но напряжённый, как тарантул, готовый прыгнуть на длину в десять собственных тел, чтобы схватить добычу, любитель книг ответил:

— Приза за это наблюдение ты не получишь, Боб, Роб, Робби, Роберто.

Хотя голос у великана был бодрый, сквозь его слова тянулась ниточка издёвки, а в дьявольских глазах почти курилась ненависть.

Ужас Бобби не ослабевал. Теперь он уловил терпкий, но в то же время органический запах — самую сущность чуждости.

— Вы знаете моё имя, а я вашего не знаю.

— Хорнфлай. Уэйн Луис Хорнфлай.

В 7:10, в ту самую минуту, когда в номере 210 на Бобби обрушилось возвращённое воспоминание, Ребекка уже оделась и была готова встретиться с ним и Спенсером в закусочной при мотор-отеле «Раскидистые дубы» к завтраку в 7:30. На этот раз она не надела ни парик, ни очки с простыми стёклами, ни какой-либо другой маскировки. Даже если бы ей и захотелось сохранить инкогнито, как накануне, она всё равно не захватила с собой ни накладного носа, ни приклеивающегося шрама, ни хотя бы вставных кривых зубов.

Она даже не подумала звонить в охранную фирму в Беверли-Хиллз, которая обычно снабжала её вооружёнными телохранителями, — хотя двое надёжных и смертельно серьёзных бывших морпехов могли бы оказаться рядом с ней ещё до конца дня. В Мейпл-Гроуве меньше всего её заботила опасность нападения со стороны какого-нибудь психованного поклонника. Да и в любом случае вряд ли можно было рассчитывать, что лицензированные телохранители станут участвовать в таких занятиях, как взлом церковных подвалов и прятанье вроде бы мёртвых тел на сиденьях у окна.

К тому же, хотя ни Бобби, ни Спенсер никак не тянули на типаж, которого кличут «Скалой», каждый из них без колебаний поставил бы жизнь на карту ради неё — так же как и она ради них. В этом она не сомневалась ни на миг. Вместе с Эрни они были первой настоящей семьёй, какую кто-либо из них знал в своей жизни, — и, по сути, так и остались единственной семьёй, какая у них вообще была в этой культуре, нередко словно бы намеренно стремящейся обесценить детей и сделать семью чем-то устаревшим.

Чтобы скоротать время до встречи с амиго за завтраком, она вскрыла упаковку влажных салфеток. Вооружившись ими и полотенцем для рук, принялась оттирать зеркальные раздвижные дверцы шкафа, покрытые какими-то пятнами, которые её тревожили. Никогда ведь не знаешь, чем могли заниматься в мотельном номере прежние постояльцы.

И ровно в тот миг, когда в номере 210 Бобби поразило возвращённое воспоминание, то же самое произошло и с Ребеккой. Влажные салфетки и полотенце выпали у неё из рук, и она, пошатнувшись, попятилась и села на край кровати, которую застелила ещё раньше. Хотя в ту судьбоносную ночь, когда им было по четырнадцать, она в пасторский дом не заходила, воспоминание о встрече Бобби с Уэйном Луисом Хорнфлаем пришло к ней так, словно она сама была этому свидетелем.

Это вроде бы говорило о том, что между ней и Бобби существует некая психическая связь, — так оно и было, хотя объяснение этому куда сложнее и будет дано позже. При всём своём уме, при всей своей трезвой проницательности в понимании того, как устроен мир, и несмотря на то что художественной прозы она читала очень много, Ребекка никак не могла знать, что эта связь имеет ещё и удобное побочное следствие: разбивает одну главу на две, каждая из которых по длине легче переносится современным читателем, чем было бы в ином случае.

* * *

Итак, Бобби Шэмрок стоял всего в одном шаге от двери внутри библиотеки на втором этаже пасторского дома, скованный страхом, но, вероятно, ещё и любопытством, а любопытство — желание чрезвычайно сильное, что могут подтвердить многие поколения скорбящих кошек.

— Хорнфлай. Уэйн Луис Хорнфлай, — сказал грязный великан в кресле. — Так мы называем это своё воплощение.

— Откуда вы узнали, как меня зовут? — спросил Бобби.

— Мы знаем имена всех в Мейпл-Гроуве. Мы знали имена каждого, кто жил здесь с тех пор, как был основан этот город, с тех времён, когда вы, варвары, украшали дубы трупами к Рождеству.

Бобби чувствовал, что уже способен стряхнуть оцепенение, навязанное страхом, но ему непременно надо было узнать, надо было узнать правду о Мейпл-Гроуве, о природе существа, сидевшего перед ним, и о том, что всё это значит.

— Мы? — сказал он.

— Что? — переспросил Хорнфлай.

— Мы? — повторил Бобби.

На лице Хорнфлая отразились и ненависть, и недоумение.

— Мы?

— Вы сказали «мы», а не «я». Кто такие «мы»?

В ненависти и растерянности проступило хитрое выражение.

— Это нам знать, а тебе — выяснять. И к тому времени, как ты это выяснишь, для вашего рода будет уже слишком поздно.

— Для моего рода?

— Разве мы только что не сказали?

— Что вы хотите этим сказать?

— А что ещё мы можем иметь в виду, кроме человечества, человеческих существ, вашего отвратительного вида?

— То есть вы не человек?

Хорнфлай склонил голову набок.

— Ты что, глупый? Мы похожи на человека?

— Ну да. Вроде того. Более или менее. Скорее да, чем нет.

Великан широко улыбнулся. Улыбка ничуть не ослабила лучившуюся от него ненависть, потому что это была улыбка самодовольная и высокомерная.

— Мы могли бы выбрать вид и почеловечнее, но сама мысль выглядеть слишком по-человечески нам отвратительна.

— Если вы не люди, то кто же вы?

Хорнфлай убрал ноги с пуфика и выпрямился в кресле, явно гордясь тем, кем бы он ни был.

— А вот это тебе хотелось бы узнать, да?

— Да. Потому и спрашиваю. Вы с другой планеты?

— До чего же банально. Нет, мы не с другой планеты.

— Вы можете лгать.

— А что нам с этого? — Хорнфлай подался вперёд в кресле и указал на Бобби. — Знаешь, что не так с вашим видом? Вы всегда хватаете самый простой ответ. Пришельцы, зомби, гигантские обезьяны, гигантские рептилии, гигантские насекомые, жадные криворукие бизнесмены. Ваши фильмы отстой, потому что и в искусстве, и во всём прочем вы хватаетесь за лёгкие объяснения. Жизнь на Земле куда сложнее, чем способен вообразить ваш вид.

— Это несправедливо, — возразил Бобби. — У нас богатое воображение.

— Следи за языком, мальчик. Мы не способны на несправедливость. У нас нет пороков вашего вида.

— Вы, похоже, очень высокого о себе мнения, да?

Глаза Хорнфлая сузились.

— Это всего лишь правда о нас самих.

— Такова ваша позиция?

— Наша позиция? Скоро, к собственному отвращению, мы станем настолько похожими на людей, что вы и не узнаете нас среди себя. А потом настанет День веселья, и мы истребим всех до последнего из вашего вида.

— Вы сможете убить нас всех за один день?

Хорнфлай заметно сник.

— На это уйдёт месяцев восемь-десять, может, даже до полутора лет.

— Тогда почему это называется «Днём веселья»?

— Потому что это звучит вдохновеннее, чем «Полтора года веселья». Нам так этого хочется, что мы предпочитаем думать, будто всё случится за двадцать четыре часа.

— А что это были за твари в подвале церкви?

— Производственный брак.

— И это всё, что вы скажете? У вас много бывает такого странного производственного брака? И что это вообще значит? День веселья на деле — это полтора года, недоделанные люди — «производственный брак». В ваших словах нет никакого смысла. Всё это какой-то идиотизм.

Шевелящиеся волосы на голове Хорнфлая встали дыбом, и на лице у него появилось выражение глубочайшей обиды.

— Мы умнее Альфы. Бета умна. Альфа глупа. Они делают абсурдные вещи с людьми на третьем этаже. Абсурдные вещи!

Бобби посмотрел в потолок.

— Здесь нет третьего этажа.

— Не здесь, тупой, тупой мальчишка. Не здесь третий этаж. Ты утомителен и слишком глуп, чтобы жить. Если бы ты лежал в коме на третьем этаже, они не извлекли бы ничего стоящего из твоего крошечного мозга. Прямо сейчас, прямо здесь Уэйн Луис Хорнфлай мог бы раздавить тебя, как спелую виноградину, между большим и указательным пальцем. Или наброситься на тебя и уничтожить изнутри. Но тогда пришлось бы объяснять исчезновение ребёнка. А ничто так не тревожит ваш вид, как исчезновение ребёнка.

Бобби почувствовал: пришло время резко развернуться и бежать. Но любопытство — желание чрезвычайно сильное, а кроме того, стоит учесть, что человеческий мозг полностью созревает лишь к началу третьего десятка и четырнадцатилетний подросток ещё не в состоянии до конца осознать, насколько хрупка человеческая жизнь.

— А пастор Ларри? — спросил Бобби. — Он ведь должен знать, кто вы такие. Почему он позволяет вам быть здесь? Почему вообще с вами связан?

— Тебе, конечно, известно, что среди ваших есть такие, кто ненавидит всё человечество. Он один из них. Он хочет спасти планету, избавив её от человеческой чумы. Ну а теперь, Бобби, Боб, Роберто, тебе пора идти домой, в постель, и видеть хороший сон.

Бобби указал на книгу на столике.

— Что вы читали?

Удостоив его широкой улыбкой, полной зелёных зубов, и облизнув губы фиолетовым языком, Уэйн Луис Хорнфлай сказал:

— Мы читали о крови, боли, побоищах, жестокости, убийстве и массовой смерти. Как бы ни был бесполезен ваш вид во всём прочем, когда вы сочиняете истории о крови, боли, побоищах, жестокости, убийстве и массовой смерти, у вас получаются захватывающие повествования, глубоко волнующие и вдохновляющие.

Хорнфлай поднялся из кресла. Стоило ему выпрямиться во весь рост, и комната сразу показалась меньше. Он возвышался. Нависал. Смотрел исподлобья.

Бобби отступил на шаг.

— О, как же нам хотелось бы наброситься на тебя и распустить по тебе свои нити и волокна — в каждый орган, в самый мозг, — пока ты не скормишь нам всё, что у тебя есть.

— Приятно было познакомиться, — сказал Бобби, резко развернулся и бросился бежать.

* * *

В номере 208 Ребекка рывком села на кровати, поражённая этим возвращённым воспоминанием, которое не принадлежало ей самой, а было воспоминанием Бобби, разделённым с ней через психическую связь, — с таким понятием вы не встретитесь, скажем, в романе Хемингуэя или Фолкнера. Большинство людей это бы напугало, но после той жизни, какую она к этому времени прожила, Ребекку было не так-то просто испугать.

Однако встреча с Уэйном Луисом Хорнфлаем принесла ей мгновение озарения. С тех пор как она вернулась в Мейпл-Гроув, её озаряло то одно, то другое чаще, чем за все семнадцать лет, проведённые в Калифорнии. В индустрии развлечений просветления достигали только с помощью гуру, наркотиков ради удовольствия, персонального тренера или поездки на фестиваль Burning Man, — и всего этого она счастливо избежала. В данном случае она внезапно поняла, что её одержимость чистотой коренится в юности, возможно, во встречах с таинственным грязным Хорнфлаем и ему подобными, а может, ещё и в каком-то травматическом происшествии, связанном с огромной массой такой зловонной и омерзительной грязи, что это навсегда повлияло на её психику.

— Завтрак с Бобби и Спенсером через пять минут, — напомнил телефон.

* * *

Возвращаемся к 7:10 и переносимся в номер 212.

Сидя за столом у окна, Спенсер Трудав занимался своей шляпой. К чёрному фетру липли ворсинки, а порой на него ещё и покушались птицы, поэтому Спенсер возил с собой маленький набор для чистки в кожаном футляре на молнии. Шляпа должна была быть безупречной, потому что это был не просто головной убор. Шляпа была логотипом его бренда в той же степени, в какой логотипом Apple Inc. служит яблоко с откушенным боком. Когда журнал America Art опубликовал пространную, полную восторгов статью о творчестве Спенсера, на обложку они поместили не одну из его картин, как делали обычно, а фотографию его шляпы-поркпай.

Однако шляпа была для него не просто логотипом. Она значила для него куда больше. Он любил эту шляпу. И почему бы, собственно, нет? Его успешная карьера доказывала, что он чего-то стоит, но именно шляпа вместе со всем остальным его обликом делала невозможным назвать его человеком безликим. Ещё до того, как мать с отцом его бросили, они и тогда едва обращали на него внимание. Когда Спенсеру было девять, он подслушал разговор отца с соседом, по совместительству собутыльником. Отец сказал: «Мне иногда кажется, что этот мальчишка с Марса. У его матери яркая личность — так все говорят, — да и я, чёрт побери, по-своему человек колоритный, а вот Спенсер яркий примерно как очищенная репа. Он сливается со стенами. По три-четыре дня проходит, а я забываю, что он вообще живёт с нами». Что ж, если когда-то это и было правдой, теперь те времена миновали. Все вынуждены были признать: человек, который постоянно носит шляпу-поркпай и на улице, и в помещении, который не снимает её ни за едой, ни занимаясь любовью, — человек эксцентричный. А эксцентричность — пожалуй, главное мерило личности. Эксцентричных людей замечают, ей-богу. Они не сливаются со стенами. У безликих людей фотографии их шляп не печатают на обложке национального журнала. Для Спенсера его знаменитая шляпа была не менее важна, чем то, что он мультимиллионер.

Он только что вернул шляпе её полное великолепие, но ещё не успел надеть её на голову, когда возвращённое воспоминание, уже разделённое между Бобби и Ребеккой, стало и его воспоминанием тоже. Минусом этого было чувство страха и вторжения: кто-то вторгся к нему в разум. Плюсом — удобство такого обмена: за предстоящим завтраком Бобби уже не пришлось бы подробно рассказывать амиго про Уэйна Луиса Хорнфлая, а то пока бы они, затаив дыхание, слушали, их еда успела бы остыть.

Когда видение прошлого рассеялось, Спенсер поднялся из-за стола, надел шляпу, посмотрел на себя в зеркальных дверцах шкафа и поправил её. Он открыл дверь номера 212 и вышел на галерею второго этажа мотеля ровно в ту секунду, когда Бобби вышел из номера 210, а Ребекка — из номера 208. Всё выглядело так, словно они участвуют в тщательно поставленной сцене, и сейчас грянет оркестр, а они, распевая и пританцовывая, направятся в закусочную. Но они просто пошли.

Закусочная «Раскидистые дубы» была залита тёплым светом. Всё вокруг сияло чистотой — если не по меркам Ребекки, то уж точно по меркам девяноста девяти процентов посетителей, которые — можете не сомневаться — и сами были чистыми людьми. Помимо кабинок, в одной из которых сидели амиго, здесь были столы и стулья на хромированных ножках, сохранившиеся с тех времён, когда производители ещё знали, какими должны быть столы и стулья; казалось, по ним можно проехать на танке, и ремонт понадобится только танку.

На длинной стойке с высокими табуретами для одиноких посетителей под стеклянными колпаками, словно священные реликвии, возвышались домашние торты и пироги. Воздух был пропитан ароматом свежезаваренного кофе и смешением аппетитных запахов.

Бобби не хотел возвращаться в Мейпл-Гроув, но уж если ради Эрни ему пришлось приехать домой, то взрослым быть здесь было всё-таки лучше, чем подростком. В те времена он бы ни за что не стал есть в этой закусочной, потому что двое здешних завсегдатаев-учителей — тренер по футболу и преподаватель труда — умели язвить в адрес ботанов ничуть не хуже любых школьников из популярной компании. Хорошо всё-таки стать взрослым.

— Я бы с удовольствием написал это место, — сказал Спенсер. — Передал бы это ощущение безвременья.

— Так почему не напишешь? — спросил Бобби.

— Ну, писать я могу только тогда, когда на меня находит состояние фуги, а это бывает исключительно у меня в мастерской. И ты, может, забыл, но рисую я отвратительно.

— Не будь к себе так строг, милый, — сказала Ребекка, протирая стол влажной салфеткой.

Официантка по имени Фло приняла у них заказ, и они позавтракали — технически для Бобби это был уже второй завтрак: он всегда ел так, будто умирает с голоду, и при этом не прибавлял ни унции. О еде достаточно сказать одно: она была восхитительна, предлагая жиры и сахара в самых разнообразных видах.

— Скорее всего, он соврал насчёт того, что не с другой планеты, — сказал Спенсер, когда они вслух перебрали прочие подробности возвращённого воспоминания.

— Я так не думаю, — ответил Бобби. — Он многое скрывал, но не производил впечатления лжеца. Смотрел прямо в глаза, и то, что он всё-таки сказал, казалось внутренне непротиворечивым. В нём было что-то очень… земное. И потом, у гостя из другой галактики вряд ли было бы имя вроде Уэйна Луиса Хорнфлая.

— Звучит как имя серийного убийцы, — заметила Ребекка, счищая влажной салфеткой пятно яичного желтка с пустой тарелки. — У них обычно три имени, и в них есть определённый ритм. Настоящее имя Джудифейса было Джон Уиллард Айронфорк.

— Вот именно, — сказал Бобби. — Разве не должен был бы инопланетянин называться как-нибудь вроде Балдара, или Клаату, или Йоды?

— А может, — предположил Спенсер, — это инопланетянин, который хочет быть серийным убийцей по земному образцу.

Бобби покачал головой.

— Он вообще не хочет быть человеком ни в каком смысле. Помнишь, он ведь правда очень, очень ненавидит человечество.

Спенсер воспринял это как подтверждение своей теории.

— Ну вот видишь. Значит, он притворяется человеком, чтобы быть серийным убийцей и прикончить как можно больше нас.

— Тебе не кажется, что это уж слишком мудрёно? — спросила Ребекка, полируя свои приборы. — Сосредоточьтесь лучше на деталях того, что он сказал. Кто или что такие Альфа и Бета? Что Альфа делает на третьем этаже мемориальной окружной больницы? Тогда, в те годы, мы вообще пытались это выяснить? По-моему, нет.

— А что тут выяснять? — сказал Спенсер. — Альфа, Бета, третий этаж. Тут и выяснять-то нечего. Никакой конкретики.

Бобби никогда не раздражался на своих амиго. Даже спустя столько лет его по-прежнему раздражало только всё остальное человечество. С любовью он сказал:

— Ладно, ладно. Послушайте, ребята, мы не можем просто сидеть и ждать, пока очередное возвращённое воспоминание подскажет нам, что делать. Мы все знаем, что нам нужно сделать.

— Навестить пастора Ларри, — сказал Спенсер, — и допросить его к чёртовой матери.

— Меня это устраивает, — сказала Ребекка, убирая пачку влажных салфеток. По крайней мере Бобби показалось, что её навязчивость становится слабее: ей не захотелось сидеть за столом до тех пор, пока Фло не уберёт посуду, чтобы потом ещё раз всё протереть. — Но прежде чем прижать преподобного, я думаю, нужно проверить Эрни. Он уже больше двенадцати часов пролежал в этом сиденье у окна.

— С ним всё в порядке. Он либо в анабиозе, либо мёртв, — сказал Бобби. Как уже было установлено, из амиго он был наименее сентиментальным, но всё же следует понимать: при этом он оставался хорошим и заботливым человеком.

Они оставили Фло чаевые в пятьдесят процентов, потому что она была из тех женщин, которых им хотелось бы иметь матерью, расплатились за завтрак у кассы впереди и вышли наружу — прямо в некое подобие ада.

Солнце — золотой шар на востоке, над головой — ясное голубое небо, а сладкий чистый воздух как будто обещал чудесный день, — но в одно мгновение стало ясно, что это обещание было ложью.

Когда амиго вышли из закусочной, к ней уже приближалась Бритта Хернишен — в строгом чёрном костюме безупречного кроя с короткой пелериной до талии в тон, в чёрных туфлях на дюймовом каблуке и в бордовой шляпке-клош с чёрной лентой.

Спенсер подумал: если бы вы знали, чем она занимается, то решили бы, что Бритта выглядит профессорски. Но если бы не знали рода её занятий, то сочли бы, что перед вами председатель сверхсекретного суда, который предаёт современных нацистов суду и приговаривает их к смерти за недостаточную нацистскость.

Амиго замерли, как замирают кролики при виде волка, и Бритта сказала:

— Я спросила себя, где вы могли снять комнаты, и, разумеется, это оказалось именно такое место — уж какое есть.

— А что не так с этим местом? — спросила Ребекка.

Ноздри Бритты дрогнули.

— Неужели вы не понимаете, что уже сама необходимость задавать такой вопрос говорит о вас всё?

— Это хорошее место, — сказал Спенсер. — Когда-то здесь обедал даже Олдус Бломхофф — ещё в те времена, когда он одновременно был директором института и мэром города.

— Это и есть ваше взвешенное мнение, молодой человек? Даже после нашего вчерашнего телефонного разговора вы всё ещё цепляетесь за иллюзию, будто покровительство Олдуса Бломхоффа может служить хоть какой-то рекомендацией?

Образно говоря, шагнув к гильотине, Бобби сказал:

— Здесь чисто, уютно и тихо.

— Такова ваша позиция, мистер Шэм?

— Шэмрок.

— Такова ваша позиция? — нажала она.

— Да, я при ней остаюсь.

— Вы все одной породы, — сказала Бритта, — но с этим я ничего поделать не могу. Что вы сделали с Эрнестом?

— Сделали? — переспросила Ребекка. — Мы попрощались. А потом он умер.

— И вы ещё называете себя актрисой.

— Я актриса, — возразила Ребекка, но куда менее уверенно, чем ожидал бы Спенсер.

— Я вполне довольна тем, что предоставлю истории вынести это суждение, — сказала Бритта.

— Очень великодушно с вашей стороны, — сказала Ребекка.

— Такова моя натура. — Нахмурившись, она повернулась к Спенсеру. — Что вы сказали?

— Ничего. Я ничего не говорил.

— Значит, это была мысль, не так ли?

Спенсер почувствовал лёгкую дрожь, когда ответил:

— Я вообще ни о чём не думал.

— В вашем случае это, пожалуй, правдоподобная линия защиты.

— Спасибо.

— Вам, несомненно, известно, что ради соблюдения врачебной тайны в больничных крыльях, где лежат пациенты, нет камер наблюдения.

Спенсер этого не знал, и его амиго тоже, и Бобби совершил ошибку, улыбнувшись с облегчением.

Заметив улыбку боковым зрением, Бритта резко повернулась к Бобби.

— Вам смешно, мистер Шэм.

— Нет, мэм.

— И вы дерзко это отрицаете?

— Это просто у меня лицо такое. Оно иногда играет со мной шутки.

Бритта Хернишен долго и молча смотрела на него, а потом сказала:

— Однако камеры есть в вестибюле и на парковке.

Никто из них не осмелился ничего ответить, и Спенсер постарался даже не думать.

— Вас видели: вы везли в инвалидном кресле некоего человека. На нём были тёмные очки и шляпа мистера Трумена...

— Трудав, — сказал Спенсер.

— «Тру лав», настоящая любовь? И какое отношение эти слова имеют к нашему разговору?

— Трудав. Это моя фамилия. Я просто вас поправил, — сказал Спенсер. Едва произнеся слово «поправил», он уже глубоко пожалел, что поставил себя в столь опасное положение.

Бритта посмотрела на него так, словно он был чем-то, что собака оставила на тротуаре.

— Понимаю. Тогда позвольте спросить: ваша мать воспитывала вас в убеждении, что перебивать старших допустимо?

— Моя мать бросила меня, чтобы найти себя. Теперь она живёт в Новом Орлеане под именем Констанина де Форней — именно ею она была в одной из прошлых жизней. Я о ней ничего не слышу, вероятно, потому, что у Констанины детей никогда не было и она не знает, как обращаться с сыном.

— Как любопытно. Вам никогда не приходило в голову, мистер Трумен, почему она пошла на такие крайности, чтобы вырваться из среды, частью которой были и вы?

— Я много об этом думал.

— Зная вас так, как знаю, я полагаю, что все эти размышления так и не привели вас ни к какому выводу. Могу я продолжить то, что говорила? Устроит ли вас такой порядок вещей?

— Да, мэм.

Бритта сказала:

— Человека в инвалидном кресле по видеозаписи опознать не удалось, но он обмяк так, словно был совершенно мёртв.

— А, его, — сказала Ребекка. — Это был Ральф Осмонд. Он приехал в больницу навестить больного друга. Мы подвезли его домой.

— Как это любезно с вашей стороны. Можете ли вы представить, каким образом он мог добраться туда, в больницу?

Спенсер понял, что отвечать следовало Бобби, но только после того, как уже сказал:

— Его привезла жена, а потом уехала домой ждать его звонка, но у неё началась жуткая мигрень.

Бритта смотрела на Спенсера почти так же долго, как до этого молча смотрела на Бобби, когда тот сказал, что его лицо играет с ним шутки.

Потом она спросила:

— Вы уверены, что жена мистера Осмонда не сбежала в Новый Орлеан, чтобы жить как одна из своих прошлых инкарнаций?

Амиго вновь погрузились в остекленелое молчание.

— Камеры на парковке не захватывали тот автомобиль, в который усадили этого вашего Ральфа, — сказала Бритта.

Спенсер знал уже достаточно, чтобы не улыбаться.

— Полиция — при её уровне ей не то что расследования вести, ей бы даже регулировщиками на переходе не работать — утверждает, что врачи, возможно, ошиблись с диагнозом моего сына. Возможно, он жив и просто куда-то ушёл в состоянии фуги.

— Такое бывает, — заверил её Бобби.

Бритта пригвоздила его своим взглядом-шпилькой.

— Мне сообщили, что в случае пропажи человека я обязана ждать сорок восемь часов. И только если Эрнест по-прежнему будет числиться пропавшим, тогда они начнут поиски.

— Ну, может быть, Ребекка, Спенсер и я могли бы его поискать.

— Будьте добры, просветите меня, каким образом вы собираетесь это делать, мистер Шэм.

— Ну, знаете, мы могли бы поездить по городу, посмотреть, не бродит ли он где-нибудь. Нам ведь тоже не всё равно. Мы для того и проделали весь этот путь — чтобы увидеться с ним.

— Поездить по городу.

— Да, мэм.

Она приподняла подбородок, словно так ей было удобнее смотреть на него сверху вниз.

— В тех книгах, которые вы написали и желали бы именовать «романами», события, которые вы, полагаю, называете «сюжетом», столь же перезрелы, как и нынешняя ситуация. Не так ли?

— Ну, может быть, в каком-то смысле, не знаю.

— Следовательно, надо полагать, рассматривая эту нелепую ситуацию, вы пускаете слюни от возбуждения при мысли о возможности сделать из неё так называемый роман.

— Когда меня захватывает идея романа, я, вообще-то, не пускаю слюни.

— Надо думать, вам виднее. И всё же, набравшись стойкости прочесть кое-что из вами написанного, я хочу задать вам вопрос — если вы не возражаете.

— Не возражаю.

— Мне не нужен поспешный ответ. Я хочу, чтобы вы ушли и обдумали это так глубоко, как только вообще способны думать. Я полагаю, любой ваш ответ будет захватывающе интересен, но самым показательным, несомненно, станет тот, ради которого вы надорвёте весь свой ум. Что такое литература? Вы понимаете вопрос?

— Вы хотите знать, что такое литература.

— О, я знаю, что это такое. Мне интересно, что вы ею считаете. Вот это было бы для меня по-настоящему любопытно.

— Я к вам ещё вернусь, — сказал Бобби.

— И ещё одно. Это относится ко всем троим. Если вы забрали тело Эрнеста — моего дорогого мальчика, плод моего чрева — чтобы использовать его в каком-нибудь сатанинском ритуале или предать христианскому погребению, в любом из этих случаев я уничтожу вас всех.

— Да, мэм.

Она встретилась взглядом с каждым по очереди. Когда настал черёд Спенсера, он ждал, что превратится в лёд или в камень, но всё же пережил этот взгляд.

— А теперь, хотя вашему племени, вероятно, и непостижимо, зачем кому-то понадобилось бы получать образование, — сказала Бритта, — в колледже идут летние занятия. Мне выпало приводить эти глупые юные умы в состояние чуть менее абсурдное, чем то, в котором они пребывают сейчас. Помните моё предупреждение и ведите себя соответственно.

Когда Бритта пошла прочь, её пелерина взметнулась, как крылья летучей мыши, хотя день стоял безветренный.

— Как Эрни умудрился вырасти таким хорошим? — спросила Ребекка.

— Доброта была лучшим оружием, какое у него было, — сказал Бобби.

Спенсер взглянул на небо. Когда они вышли из закусочной, оно было ясным и солнечным. После встречи с Бриттой ему уже чудилось, будто над горизонтом вот-вот вздуется прилив тёмных туч, но небо всё ещё оставалось ясным и солнечным. Впрочем, долго солнечным ему не быть. Бритта ещё вернётся, и когда это случится, она явится в сопровождении грозовых туч и летающих обезьян.

В компании своих амиго Ребекка стояла перед сиденьем у окна в состоянии тревоги и острого смятения. Эрни Хернишена под крышкой не было. Не было там и никого другого по имени Эрни, с фамилией Хернишен или какой-либо иной. Внутри лежали только одеяла, из которых Бобби и Спенсер устроили постель для друга.

Будь Эрни в коме, в состоянии анабиоза или мёртв, сама мысль о том, что они могли его потерять, казалась немыслимой. Однако немыслимое — не синоним невозможного. Им пришлось признать факт: меньше чем за четырнадцать часов Эрни исчез. Разумеется, он мог быть где-то в доме, оживший, занятый приготовлением сэндвича с ветчиной или сочинением очередной песни, чтобы досадить матери.

Поскольку Бритта была в колледже и прилежно превращала молодых студентов в психопатов, риск, что кто-то застанет их здесь, был меньше. И всё же они чувствовали: обыскать дом нужно как можно скорее.

Хотя дело пошло бы быстрее, если бы они разделились, они держались вместе. Никому не требовалось вслух произносить то, о чём думали все трое: где-то в доме они могли столкнуться с Уэйном Луисом Хорнфлаем, а если не с ним, то, возможно, с чем-то ещё более тревожным, и в таком случае в численном превосходстве должна была быть хоть какая-то безопасность.

Не найдя никого ни на втором, ни на первом этаже, они подошли к подвалу. Бобби заранее включил свет выключателем на кухне, открыл дверь, увидел, что лежит на площадке лестницы, и сказал:

— Это что ещё за дрянь?

Масса размером с буханку мясного рулета дрянью в буквальном смысле не была, да и выглядела куда омерзительнее фекалий. Пёстрая, тёмно-буро-зелёно-жёлтая, пульсирующая, как живой студень, покрытая чем-то вроде мокнущих язв, эта штука была усеяна неровным узором бледных, дюйма по два длиной, дрожащих отростков, напоминавших тычинки с пестиками в сердцевине некоторых цветов, хотя — уточним на всякий случай — ни приятного аромата, ни услады для глаз, как у цветов, у неё не было и в помине.

Ребекка и Спенсер, столпившись в дверном проёме рядом с Бобби, тоже взглянули на то, что так его отвратило. Отвращение, недоумение и страх у них были ничуть не меньше, чем у их амиго.

— Оно движется, — сказал Спенсер. — Правда ведь движется?

— Медленно, как улитка, — сказала Ребекка.

— Значит, оно живое? — спросил Спенсер.

— Если это и есть жизнь, то не такая, какой мы её знаем, — сказал Бобби.

— Во имя всего святого, что это такое? — спросил Спенсер дрожащим от страха голосом.

— Бог к этому не имеет никакого отношения, — заявила Ребекка.

— Чего оно хочет, куда ползёт и что всё это значит? — спросил Спенсер.

— Разве не те же самые вопросы мы все задаём о собственном существовании? — откликнулся Бобби.

Ребекка поняла, что он имеет в виду.

— Значит, может, это и есть жизнь, какой мы её знаем. В некотором роде.

— Мы же не обязаны обыскивать подвал, — сказал Спенсер.

— Нет, обязаны, — возразила Ребекка.

— Ради Эрни. Чтобы найти Эрни, — сказал Бобби.

— Может, его там и не будет, — сказал Спенсер.

— О, он там будет, — сказал Бобби.

— Что-то утащило его туда, — сказала Ребекка.

— С чего ты так уверена? — спросил Спенсер.

— Такая сцена была в каждом сценарии, который мне присылали после «Визжи во всю, визжи ещё громче», и который я отвергала.

— Спенсер, а это у тебя что? — спросил Бобби.

— Оружие. Скалка. Лежала на столе.

— Ты серьёзно? — сказала Ребекка.

— Эй, у нас нет пистолета. А это хоть что-то, — с обидой сказал Спенсер.

Вероятно, теперь вы уже понимаете, что имелось в виду раньше, когда речь шла о том, как утомляют многочисленные авторские ремарки в длинном разговоре, состоящем из коротких реплик, особенно когда не так уж важно, кто именно что сказал. Нельзя позволить, чтобы это отвлечение продолжалось, и впредь будет предпринята попытка свести такие ремарки к минимуму.

Призвав в себе внутреннюю Хезер Эшмонт, Ребекка сказала:

— За мной.

— Только не наступи на эту штуку.

— С чего бы мне на неё наступать?

— Я просто говорю.

— Мне не нравится, что она у нас за спиной.

— Да расслабься. Оно слишком медленное, чтобы рыпнуться.

— Может, оно притворяется медленным.

— Не притворяется. Это что-то вроде слизняка.

— А может, у него есть крылья.

— Ты видел крылья?

— Это ещё что за чертовщина?

— Что именно?

— Вон там впереди. Ползёт по стене.

— Ещё одно. Поменьше.

— Размером со Spam.

— Чего?

— Примерно как буханка Spam, только что вынутая из банки.

— Больше я Spam есть не буду.

— Вон ещё одно, на две ступеньки ниже.

— Ага, слева. Надо обойти его как можно правее.

— Давайте вернёмся и возьмём факелы.

— У нас и так света хватает.

— Да нет, не для этого. Чтобы поджарить этих тварей.

— Сосредоточьтесь. Найти Эрни. Вытащить его отсюда.

Первая камера подвала, техническое помещение, содержала газовую печь, систему умягчения воды и электрические щиты. Это была именно та комната, которая создавала нужную атмосферу и навевала жуть, но всё-таки не та, где кто-нибудь умирает ужасной смертью. Однако она живо напомнила Ребекке комнату, которая бывает как раз перед той самой, где кто-нибудь умирает ужасной смертью.

На бетонном полу восемь дрожащих комков, похожих на те, что лежали на лестнице, выстроились цепочкой к двери одной из трёх больших кладовых, набитых припасами на конец света. Самая крупная масса, размером примерно с двухфунтовый контейнер тофу, с трудом ползла во главе этой процессии. Те, что, казалось, совершали за ней паломничество, в основном были от трети до половины её величины, хотя некоторые едва тянули на небольшие подтёки.

В очередной миг озарения — правда, куда менее значительный, чем прежние, — Ребекка сказала:

— Это сброшенные оболочки, — и остановилась.

— Оболочки? — спросил Бобби, тоже останавливаясь за её спиной. — Какие ещё оболочки?

— Тот, кто прошёл здесь, линял. Эта дрянь отваливалась по пути.

Спенсер поднял скалку. По-видимому, одна из тех цепочек образов, с помощью которых художники осмысляют мир, промелькнула у него в голове и по зрительным ассоциациям привела к выводу.

— Значит, эта тварь большая.

— Больше, чем куски, которые от неё отвалились, но не обязательно огромная, — сказала Ребекка.

— О нет, она будет именно огромной. Здоровенной. Громадной. Не надо себя обманывать.

Бобби согласился со Спенсером.

— Она была достаточно большой, чтобы вытащить Эрни из сиденья у окна и унести сюда.

— У меня ощущение дежавю, — сказала Ребекка. — Как будто мы уже попадали в такие ситуации. С какими-то ползучими тварями вроде этих.

Трое амиго стояли в конце процессии ползущих оболочек и смотрели на закрытую дверь, к которой те упорно направлялись, без сомнения желая снова слиться с той основной массой, от которой когда-то отслоились. Это мог бы быть трогательный и нежный момент, если бы перед ними были потерявшиеся щенки, ищущие мать, но это были не щенки, и потому зрелище оставалось странным, тревожным и слегка тошнотворным.

Глядя на три кладовые Армагеддона, Ребекка подумала, что Эрни может находиться за стальной дверью слева или за стальной дверью справа, а вовсе не за центральной дверью, к которой ползли оболочки. Однако ни истории, ни реальный мир так не работают: открывать всегда приходится ту дверь, которую больше всего боишься открыть.

— Давайте, — сказала она, обходя мучительно медленные оболочки и подходя к двери.

Спенсер предложил просто постучать и посмотреть, что будет.

Из своего опыта пребывания в роли Хезер Эшмонт Ребекка знала: если за дверью её поджидает громадное чудовище, оно не выдаст себя раньше времени приглашением войти или репликой Тут никого нет, кроме нас, цыпляток. Поэтому она не стала смущать амиго замечанием по поводу его предложения. Она взялась за ручку, глубоко вдохнула и открыла дверь.

Свет загорелся автоматически. Ребекка переступила порог.

Эрни лежал лицом вверх на столешнице массивного разделочного островка с ящиками, под вентиляционной решёткой на потолке. На лице у него всё ещё держался румянец румян и лёгкий слой помады, который Ребекка нанесла, чтобы он не выглядел мёртвым, когда его вывозили из больницы. Без шляпы-поркпай и тёмных очков он уже никого не мог бы обмануть — он выглядел как труп на катафалке. Он не дышал. Ребекка подняла его руку, покачала её туда-сюда, и та двигалась свободно; трупное окоченение, которое давно уже должно было наступить, так и не наступило. К этому времени, будь он действительно мёртв, от него уже должен был бы исходить неприятный запах, но никакого запаха не было вовсе. Он не был мёртв. Однако, когда она взяла его за запястье и попыталась нащупать пульс, его тоже не оказалось.

Ни одно чудовище не маячило в проходе между центральным островком и стенами, заставленными полками с пятилитровыми банками сушёных продуктов. Какое бы гротескное создание ни вытащило Эрни из сиденья у окна и ни принесло его сюда, оно выполнило свою задачу и ушло, не выказав, по всей видимости, ни малейшего внимания к дрожащим сброшенным оболочкам, которые так пронзительно жаждали воссоединиться со своей материнской массой. Как и у детей в неблагополучных человеческих семьях, у сброшенных отпрысков чудовищ, похоже, всё складывалось не лучше.

— Надо вытащить Эрни отсюда, — сказала Ребекка, — пока за ним не вернулось что-нибудь ещё.

Они подтянули Эрни к краю и усадили так, что ноги свесились со столешницы.

— Я возьму, — сказал Бобби и забросил амиго себе на плечо, как пожарный.

К тому времени, как амиго вернулись в техническое помещение, оболочки уже свернули к двери слева. Возможно, за ней и впрямь что-то ждало, а возможно, их жажда воссоединения так и осталась бы неудовлетворённой. Несмотря на возможность драматической и трогательной развязки в странствии этих оболочек, Ребекка не была эмоционально вовлечена настолько, чтобы задержаться и посмотреть.

Следуя за Бобби с его ношей, Спенсер вдруг остановился, повернулся и уставился на оболочки.

— Да! Я же писал такое! Они есть у меня в некоторых работах. Я никогда не знал, что это. Никто не знал, что это. Я и сейчас не знаю, что это, чёрт возьми, такое, но я это писал. Я это писал!

Спенсер был в таком восторге от того, что наконец обнаружил источник собственного вдохновения, что сиял, как возбуждённый ребёнок, внезапно попавший на устроенный в его честь сюрприз-вечеринку.

Ребекке не хотелось гасить этот огонь его радости, но она хлопнула его по спине, подгоняя:

— Двигайся, двигайся, двигайся. Шевели задницей, Пикассо.

В подвалах и без того лучше не задерживаться, особенно если где-то рядом может оказаться одиннадцатипалый психопат в маске, а уж тем более когда ты знаешь, что за одной из дверей скрывается линяющая слизистая тварь неизвестного происхождения — и явно не с добрыми намерениями. Ребекку всегда удручало, что столь многие видят угрозы там, где их нет, особенно когда их к этому подталкивает пропаганда, и при этом не замечают настоящей катастрофы, даже когда она уже несётся на них лавиной. Но ещё больше её поражало, что Спенсер, с его-то мрачным жизненным опытом, способен торчать в подвале и пялиться на оболочки, когда существо, которое их сбросило, в любую секунду может вырваться из тени, схватить его, впрыснуть в него свою чудовищно едкую желудочную кислоту и растворить его в себе за считаные секунды — если, конечно, эта тварь вообще действует именно так. А он стоял, медлил, заворожённый. Художники.

Когда за ними с визгом стальных петель распахнулась тяжёлая дверь, Ребекка от души влепила Спенсеру затрещину и крикнула:

— Бегом, бегом!

На протяжении всей этой сцены Бобби не останавливался ни на миг. Благословлённый — а может, проклятый — плодотворным воображением романиста, он был достаточно напуган, чтобы уже почти добраться до верха лестницы, несмотря на свою ношу.

Спенсер карабкался следом, Ребекка — за ним. Они влетели на кухню так, будто какая-то сила, понятная лишь физику колоссальной эрудиции, выбросила их сюда из параллельной вселенной. Ребекка захлопнула дверь в подвал, Спенсер рванул к столу для завтрака, схватил крепкий стул, а Ребекка подсунула его под дверную ручку, подперев дверь так, словно существовал хотя бы отдалённый шанс, что это поможет.

Дом на Харриет-Нелсон-лейн оставался у Трудавов — если это вообще можно было назвать семьёй. Отец Спенсера к этому времени отсидел одиннадцать лет в тюрьме штата за ограбления инкассаторских броневиков Brinks, и ему предстояло провести ещё шесть в, как он сам это называл, «кутузке». Если бы охрана поймала его за тем, как он вырезает из куска мыла фальшивый пистолет для попытки побега, или за тем, как он пыряет другого заключённого заточкой, сделанной из столовой ложки, к сроку ему добавили бы ещё несколько лет, прежде чем он получил бы право на условно-досрочное освобождение, — и поделом.

Дом был, как и всегда, прелестным викторианским особняком с множеством затейливых деревянных украшений — в полном согласии с красивым, но отупляюще однообразным обликом живописного Мейпл-Гроува. Во время развода мать Спенсера так рвалась поскорее начать новую захватывающую жизнь, что совсем утратила интерес к дому — точно так же, как утратила интерес к мужу, — и отказалась от своей доли. Тем временем отец вполне уютно устроился в пасторском доме Церкви Священного Эротического Откровения, где предавался крайним желаниям вместе с Венерой Пориферой; он подумывал продать дом на Харриет-Нелсон-лейн. Но даже тогда он мечтал переделать себя в романтического героя на манер Бонни и Клайда и понимал, что, если его поймают, всё его имущество распродадут, чтобы возместить ущерб тем, кого он обокрал, и он останется без крыши над головой. Поэтому, не ставя сына в известность, он переписал право собственности на Спенсера, который в ту пору быстро восходил к славе в мире изящных искусств. После осуждения отца Спенсер платил налоги и нанимал службу для ухода за домом, хотя вовсе не из сентиментальности. Он смертельно боялся, что, если отца выпустят условно-досрочно и ему некуда будет податься, старик приедет жить к сыну в Чикаго — и детство Спенсера начнётся заново.

Тут кое-кто, возможно, спросит, что же стало с Венерой Пориферой и почему она, как жена мистера Трудава, не заявила хотя бы права на половину дома на Харриет-Нелсон-лейн, так что стоит сразу это прояснить. Венера и преподобный Трудав поженились в Церкви Священного Эротического Откровения, причём обряд совершил сам преподобный Трудав, а свидетелями стали двести восемьдесят шесть развращённых прихожан, которые все как один согласились, что невеста выглядела прекрасно в свадебном платье, хотя большинство предпочло бы видеть её обнажённой. К удивлению всех, кроме самой Венеры, отец получил свой богословский диплом за двадцать шесть долларов в университете Таиланда, которого не существовало. Поймите правильно: Таиланд существовал тогда, как существует и теперь, а вот университет был липовый; у него даже талисмана не имелось. Брак был недействителен, и Венера не имела на дом никаких прав. Хотя можно было бы подумать, что женщина такого склада в подобной ситуации устроила бы Спенсеру неприятности, ничего подобного она не сделала. Напротив, отнеслась к нему по-доброму. В конце концов, когда Спенсеру было четырнадцать, Венере — всего восемнадцать; в тот год, когда отец сел в тюрьму, Спенсеру было двадцать пять, а Венере — двадцать девять. Она по-прежнему выглядела сногсшибательно, была настоящей красоткой, и какое бы расстройство ни заставляло её когда-то обильно потеть, оно сошло на нет. С дипломом магистра делового администрирования, купленным за тридцать один доллар в пятизвёздочном университете Республики Вануату, она уехала в Лас-Вегас, где подала заявление на должность к магнату казино, и тот тут же нанял милую девушку за триста двадцать пять тысяч долларов в год — следить, чтобы у него сходились чеки.

Итак, через пятнадцать минут после того, как они уехали от Эрни, спрятав своего спасённого амиго под одеялом в багажном отсеке внедорожника Genesis Спенсера, трое друзей прибыли к дому, где Спенсер жил один всю старшую школу и где распродал немалую часть обстановки, чтобы добыть денег на расходы. В отличие от дома Эрни, здесь гараж примыкал к жилищу, и соединяющая их дверь позволяла перенести Эрни из одного в другое без риска попасться кому-нибудь на глаза.

А это было важно, потому что жители последнего квартала Харриет-Нелсон-лейн, заканчивавшейся тупиком, составляли по-настоящему сплочённое соседское сообщество. Со времён детства Спенсера недвижимость тут почти не переходила из рук в руки, и, несмотря на прошедшие годы, его бы узнали. Все эти люди ходили в одну из двух церквей. Их дети учились в одних и тех же школах, в одних случаях встречались друг с другом, а в куда большем числе случаев, чем можно было бы подумать, потом друг на друге женились. Когда-то эти соседи вместе играли в теннис, а теперь играли в пиклбол или гольф — соревновательно, но вежливо. Они постоянно приглашали друг друга на ужины или на барбекю на заднем дворе. Вместе играли в карты и присматривали за домами друг друга, когда кто-то уезжал в отпуск. Вместе смеялись, вместе плакали, вместе праздновали рождение очередного внука. Они выкупили целую секцию участков на одном и том же кладбище и, умирая, ложились в землю на одном и том же склоне — рядом с теми, кто ушёл раньше, и с теми, кто уйдёт позже. Трудавы были единственными на этой улице людьми замкнутыми, почти внеземными по сравнению с остальными, хотя соседи никогда не оставляли попыток их приручить. Если бы Спенсер не смог въехать прямо в гараж и опустить за Genesis ворота, если бы ему и его амиго пришлось тащить обмякшего Эрни от подъездной дорожки к задней двери дома, под открытым небом, доброжелательные соседи мигом облепили бы их со всех сторон. Но и теперь, когда они перенесли бесчувственного приятеля в дом, от опасности они ещё не избавились.

По дороге от дома Эрни Спенсер успел решить, где припрятать автора песен в ожидании, пока тот придёт в себя. Спрятать его в подвале — это, пожалуй, напрашиваться на беду. На чердаке в августе слишком жарко. Поскольку Бобби подустал, вытаскивая Эрни из подвального помещения в предыдущем доме, Спенсер помог ему поднять их амиго на второй этаж, а Ребекка стояла наверху и просила их, ради бога, не уронить Эрни и не приложить его головой о столбик лестницы, как будто именно в этом и состоял их зловещий тайный замысел.

Они внесли Эрни в просторную комнату, обшитую деревянными панелями, с видом на Харриет-Нелсон-лейн — прелестную улицу, обсаженную деревьями. Когда-то здесь одновременно был кабинет наверху и гостевая спальня, пока Анджелина не превратила комнату в швейную мастерскую, какой она и оставалась пять лет. Возможно, уже тогда подозревая, что в прошлой жизни принадлежала к французскому королевскому роду, она вдруг решила, что шитьё — занятие ниже её достоинства, работа для низших классов. С тех пор комната пустовала. Видимой мебели в ней не было, так что они уложили Эрни прямо на пол, и Ребекка возразила, что здесь его не спрячешь. Спенсер улыбнулся и указал на одну из гладких панельных стен.

— Если кто-нибудь вломится сюда и станет обыскивать дом, ни за что не догадается, что он здесь. Тут есть откидная кровать.

Ребекка ужаснулась.

— Что? То есть ты хочешь привязать его к матрасу и сложить в стену, с глаз долой? Господи, Спенсер, а если он проснётся? Как он отвяжется? Как вообще оттуда выберется?

— Расслабься. Матрас я давно продал.

Он взялся за скрытую в вертикальном молдинге выемку для пальца. Пружины пропели, освобождаясь, и кровать опустилась вниз уже без его помощи.

Заглянув в открывшуюся нишу, Бобби сказал:

— Круто. Без матраса там не меньше двух футов глубины. Мы его спокойно туда уложим.

Если Ребекка и перестала ужасаться, то с этим планом всё равно не смирилась.

— А если он очнётся в темноте и сумеет встать на ноги? Он окажется в вертикальном гробу. Он запаникует.

— Не запаникует. Это не в характере Эрни. И вообще, через минуту-другую он сразу поймёт, где находится. Он был здесь в тот день, когда я продал матрас. Помогал мне снести его вниз и погрузить в пикап покупателя.

— Это было… сколько?… двадцать лет назад?

— Восемнадцать. Я помню так, будто всё случилось вчера. Думал, у меня грыжа вылезла, а всего лишь паховую мышцу потянул.

— Ну да, только Эрни, может быть, не помнит этого так ясно, как ты. Восемнадцать лет — долгий срок.

Бобби сказал:

— А Эрни тоже потянул паховую мышцу? Если вы оба потянули паховые мышцы, тогда, может, он и правда запомнил.

— Нет, паховую мышцу он не потянул. По-моему, у Эрни вообще всегда был очень крепкий пах. Но послушайте: если уж даже я так ясно помню этот случай, то логично предположить, что Эрни тоже его помнит — особенно если учесть, что состояниями фуги страдаю я, а не он.

На самом деле Спенсер понимал, что попытка разыграть карту фуги вообще никакого смысла не имеет. Это была полная бессмыслица. Всё равно что спорить с кем-то, вкуснее ли чили с фасолью или без, и внезапно, чтобы выиграть спор, заявить: Ну раз ты так уверен, что прав, тогда как ты объяснишь белок?

Возможно, разговоры о фуге убедили Ребекку и Бобби. А возможно, им просто хотелось поскорее сунуть Эрни туда, где его не найдут, и убраться ко всем чертям. Как бы там ни было, они сделали серьёзные лица, мудро покивали и не стали отвечать одной бессмыслицей на другую, поднимая вопрос о белках.

— Звучит разумно, — сказал Бобби.

— Давайте уже сделаем это, — сказала Ребекка.

В конечном счёте важно было только одно: уложить Эрни туда, где его не достанет какой-нибудь гробовщик и не бальзамирует, или где монстры вряд ли смогут его обнаружить.

Пока Ребекка давала заботливые, хотя и совершенно ненужные указания, её амиго перетащили Эрни через опущенную кровать в нишу за ней. На протяжении всей этой операции Спенсер не переставал дивиться тому, что знаменитый художник, кинозвезда и автор бестселлеров перетаскивают с виду мёртвого человека из одного тайника в другой, а за ними при этом охотятся слизистые монстры и Бритта Хернишен. Это не значит, будто Спенсер считал, что подобными вещами обычно занимаются сантехники, плотники или электрики. Он не был снобом, который свысока смотрит на людей, зарабатывающих на жизнь тем или иным ремеслом. Его изумление не имело никакого отношения к классу. Он удивился бы ничуть не меньше, даже будь он и его амиго безработными, безо всякой осмысленной карьеры и живущими на пособие. При всей невероятности происходящего отрицать было невозможно: именно такие вещи вполне могли приключиться с тобой, если ты вырос в живописном маленьком городке среди плоских безбрежных просторов Среднего Запада.

Когда Эрни лежал на спине в глубокой выемке, скрестив руки на груди, как Дракула в ожидании захода солнца, Спенсер взялся за ручку в изножье и поднял консольное основание, запуская автоматический механизм, который подтянул кровать вверх и качнул её назад. Она исчезла в стене, а её обшитая панелями нижняя сторона слилась с окружающей деревянной обшивкой.

Амиго ещё долго стояли и улыбались стене, довольные своей работой. Никто, кто не знал этот дом и вошёл бы в комнату впервые, не догадался бы, что здесь есть кровать и что вместе с ней внутри, в состоянии приостановленной жизни, заперт автор песен, — какими бы подозрительными они ни были.

— И что теперь? — спросила Ребекка.

— Пастор Ларри, — сказал Бобби.

— Надо устроить ему чертовски жёсткий допрос, — сказал Спенсер.

— А почему мы не сделали этого двадцать лет назад?

— Может, и сделали, только память об этом стёрли.

— Ты заметил, что мы возвращаем свои воспоминания ровно тогда, когда они нам нужны?

— Да. Это не выглядит естественно и спонтанно. Похоже, нами манипулируют.

Пару минут они молча стояли, ожидая, пока ими начнут манипулировать, но ничего не произошло.

Спенсер не удивился, что ничего не произошло. Всю жизнь миллионы бюрократов тратили бессчётные часы на то, чтобы пудрить публике мозги, пытаясь заставить людей поверить то в одну ложь, то в другую. Ещё миллионы в крупных корпорациях тратили миллиарды долларов, манипулируя потребителями и вынуждая их швыряться деньгами на вещи, которые им не нужны. Но стоило грянуть какой-нибудь страшной беде, какой-нибудь катастрофе, с которой люди не могли справиться без посторонней помощи, — и все эти манипуляторы уже сидели на пляже на Таити, манипулируя разве что ромовыми коктейлями и делая вид, будто сроду о нас не слышали.

Это, возможно, звучит цинично, а Спенсер по большей части не был человеком циничным, хотя некоторая способность к цинизму у него имелась — всё-таки он годами варился в мире изящных искусств. Мы не станем прерывать его в этот критический момент его попыток понять собственное прошлое, но, если бы прервали, он, вероятно, сказал бы нам, что не стоит ждать помощи от тех, кто уверяет, будто любит человечество и хочет его спасти, потому что это лицемеры, выставляющие свою добродетель напоказ, равнодушные ко всем или ненавидящие всех, кроме людей из ближайшего круга, а значит, спасение в тяжёлые времена зависит от тебя и от тех, кто тебя любит, — как было всегда и как всегда будет.

Если подумать, скорее всего, всё это сказал бы Бобби Шэмрок, поскольку он человек слова. Спенсер, несомненно, верит в то же самое. Однако, будучи художником визуальным, он выражает и выстраивает свою философию в виде монтажа образов; чтобы создать их у нас на глазах, ему, пожалуй, понадобились бы недели.

— Пастор Ларри, — повторил Бобби.

— Давайте поедем и возьмём его, — сказала Ребекка.

Когда они двинулись к коридору второго этажа, снизу кто-то окликнул:

— Спенсер? Неужели это и правда ты? Спенсер, дорогой мальчик, ты там наверху?

Узнав голос, Спенсер понял, что он и его амиго влипли.

Бесконечная, казалось бы, череда получасовых телевизионных ситкомов немало поведала об американских семьях и жизни в пригородах. Например, американцы необычайно остроумны и общаются стремительными репликами, пересыпанными удачными остротами. Жёны умнее своих мужей, но эти придурковатые парни всё же желают добра. В пригородах искоренены все болезни. Судя по тому, что показывают по телевизору, приходится предположить, что смерти там редкость, хотя время от времени кто-нибудь исчезает, и о нём больше никогда не вспоминают; ещё страннее то, что порой ребёнка или соседа заменяет совершенно другой человек с тем же именем, и все сговариваются этого не замечать.

Всю взрослую жизнь прожив в большом городе, Спенсер лишь в одном не выносил телевизионных изображений современной жизни пригородов и маленьких городков: соседи там слишком редко сначала стучат и слишком бесцеремонно входят в дом и присоединяются к разговору. Во многих городах преступность так разрослась, а душевных болезней было столько, что, войди кто-нибудь без приглашения в чикагский дом Спенсера, он бы решил, что этот человек явился с насильственными намерениями, и поступил бы с ним соответственно, даже если бы это был сосед.

Даже спустя столько лет он узнал человека у подножия лестницы. Это был мистер Торнберри, высокий, добродушный дядюшка на вид, которого все звали Торни.

— Что вы тут делаете, мистер Торнберри?

— А ты что тут делаешь, Спенсер? Я видел, как ты въехал в гараж, и сказал себе: «Вот те на, должно быть, он возвращается домой жить». Ты возвращаешься домой жить? Это было бы просто замечательно. Все на улице так обрадовались бы. Твоё место здесь, Спенсер. Мы все помним тебя в ковбойской шляпе, с водяным пистолетом, как ты носился по двору верхом на палке с лошадиной головой.

Нерешительно спускаясь по лестнице, амиго за спиной, Спенсер сказал:

— Как вы вошли? Я запер дверь из гаража.

— Ключ у меня, разумеется. Когда дом стал твоим, ты позвонил из самого Чикаго в обслуживающую компанию, чтобы за ним присматривали, но забыл сказать им, чтобы дали ключ и мне.

— Я не забыл. Я…

— Ну конечно же забыл, сынок. Но я довольно скоро всё равно получил у них ключ. Они косят лужайку каждую неделю, дважды в месяц обходят дом, чинят всё, что требует починки, но они ведь не могут быть тут постоянно. Я их глаза и уши. Ни один бродяга сюда не вломится и не разобьёт лагерь, пока я на посту. Благослови их Господь, им нужен кров, и, может, они вовсе не хотят разнести дом своими наркотиками и оборванными немытыми собаками, которые, как и сами хозяева, мочатся где попало, но разруху они после себя оставляют знатную. Они приходят из-за пределов Мейпл-Гроува, но мы следим, чтобы надолго они не задерживались.

Сойдя с лестницы в холл, Спенсер протянул руку, намереваясь попросить ключ. Торни принял этот жест за приглашение к рукопожатию, протянул руки, миновал ладонь и сгреб Спенсера в медвежьи объятия.

Входная дверь распахнулась, и вошли две женщины, каждая с запеканкой в руках. Высокая, костлявая сказала:

— Господи помилуй, это и впрямь ты, вылитый папаша, прости его Господь за всё, что он натворил.

Низенькая и полная сказала:

— Ты вырос таким красавчиком, хоть сейчас в певцы из лаунж-бара, Скунки.

Торни расхохотался, выпустил Спенсера и сказал:

— Помнишь это прозвище? Оно за тобой года два тянулось.

— Нет. Я просто…

— Тебе было пять лет, — сказал Торни, — хорошенький, как картинка. Было Четвёртое июля, и все собрались у меня на заднем дворе на барбекю. А ты ушёл к леску, нашёл там скунсёнка. Подумал, что это котёнок, и принёс показать всем. Господь ведает почему, но он позволил тебе пронести себя через весь двор, прежде чем окатил тебя своей вонью.

За женщинами вошёл лысый мужчина с пышной белой бородой. В руках у него был двухгаллонный охладитель для напитков, который позже оказался полон холодного чая со льдом.

— Добро пожаловать домой, Скунки! Глазам своим не верю, до чего приятно тебя видеть.

* * *

Бобби потерял Спенсера из виду: того с великой сердечностью поглотила толпа. В доме собралось человек сорок или пятьдесят, и все были в превосходном настроении. Всем не терпелось узнать о Спенсере всё теперь, когда он уже вырос. Был ли он когда-нибудь женат? С кем-нибудь ли встречается? Кто она? Чем он зарабатывает на жизнь? Искусством? Каким именно искусством? Слышал ли он когда-нибудь что-нибудь о Констанине?

Поскольку Спенсер распродал большую часть вещей в доме ещё в старших классах, мест, где гости могли бы присесть, оставалось немного. Но это было и к лучшему, потому что сидеть им было некогда: все были слишком возбуждены, а кое-кто, похоже, явился вовсе не для того, чтобы сидеть, а чтобы суетиться, сновать туда-сюда и беспрерывно говорить.

Большой кухонный остров был заставлен едой, которой хватило бы на сотню человек, причём с явным упором на выпечку. Стопки бумажных тарелок. Множество одноразовых пластиковых стаканов, вилок и ложек. Бумажные салфетки были украшены синими птичками по двум противоположным углам; в клювах они держали натянутую между ними ленту, на которой плавной вязью было выведено слово «Дружба».

Спенсер был главным героем этого представления, но хотя Бобби жил у Пинчбеков в другом районе, нельсоновцы — так они называли себя, если жили на последнем квартале Харриет-Нелсон-лейн, — интересовались и им тоже. Некоторые из них знали, что он писатель, а ещё меньшее число читали кое-что из его книг, но куда больше их занимал Спенсер, потому что когда-то он сам был нельсоновцем и вот вернулся из безумного, жестокого Чикаго в этот маленький райский уголок.

* * *

Ребекку помнили ещё с тех времён, когда она одевалась так, чтобы казаться непривлекательной. Вспоминая впечатление, которое она тогда на них производила, они описывали её как «бедную диккенсовскую прачку, у которой и надеть-то нечего, кроме лохмотьев», как «какую-нибудь чокнутую старуху, что живёт в лесу и колдует», и как «ужасно, ужасно печальную беспризорницу». Всем хотелось знать, встречается ли она со Спенсером Трудавом. Нет, они просто друзья и по-прежнему близки. Тогда, может, она встречается с Робертом Шэмроком? Нет, они тоже просто амиго.

Было ясно, что они знают: она знаменитая актриса, но никто из них не заговаривал ни о её долгоиграющем телесериале, ни о её кассовых фильмах. Она недоумевала, чем вызвана такая сдержанность, пока женщина по имени Эйда Сэмплс — лет под семьдесят, с добрым лицом, в уггах и бледно-голубом платье Mother Hubbard, с волосами, собранными в пучок, — не уловила её замешательство, не отвела в угол и не прошептала объяснение.

— Они знают про твою мамашу и всех её Фернандо, про то, что она сама не понимала, кто мог быть твоим папашей, про то, что воспитывали тебя дедушка с бабушкой, и про то, какими мерзкими двуличными людьми они были друг с другом. Столько драмы, столько унижения и стыда — тебе и оставалось-то либо стать актрисой, чтобы как-то выразить свою боль, либо покончить с собой.

— Именно, — сказала Ребекка.

На самом деле она носила те наряды потому, что не могла справиться с ранней зрелостью собственного подросткового тела и с теми развязными мальчишками, которых оно к ней притягивало, — мальчишками, у которых были одни только руки да жадные ожидания. Но Эйде Сэмплс она этого не сказала, потому что больше всего на свете ей хотелось выбраться отсюда.

— Просто знай, — продолжала Эйда, — каждый нельсоновец восхищается тем, чего ты добилась, несмотря на ту плохую карту, что тебе выпала.

— Это очень мило, — сказала Ребекка.

— Все ожидали, что ты либо станешь грязной, больной наркоманкой и будешь жить в канаве, либо, в лучшем случае, шлюхой.

— Ну, — сказала Ребекка, — мне просто повезло, что, ну… с актёрством у меня всё получилось.

— Здесь сейчас никто об этом не заговорит, — пояснила Эйда, — потому что все знают, какие актёры эмоционально нестабильные. Они не хотят случайно сказать что-нибудь о твоём детстве, что могло бы спровоцировать у тебя нервный срыв.

— Как это заботливо.

Эйда широко улыбнулась и с явным удовольствием кивнула.

— О, тут, на конце Харриет-Нелсон-лейн, живут очень чуткие люди. Я просто хотела, чтобы ты знала: они вовсе не держатся отчуждённо. Они гордятся тем, что ты родом из Мейпл-Гроува. Они тебя уважают, жалеют и желают тебе только самого лучшего.

— Я что, краснею?

— Нет, дорогая.

— И хорошо.

Если бы его любимый автор песен не лежал сейчас наверху, в стене за откидной кроватью, Бобби-Шэм всерьёз подумывал бы подпалить шторы в гостиной, чтобы выкурить соседей-гостей из дома. Однако он не знал, сколько времени уйдёт на то, чтобы вывести эту толпу наружу, и как быстро огонь может перекинуться со штор на сам дом. Когда устраиваешь пожар, чтобы разогнать вечеринку, нельзя быть уверенным, что потом сумеешь быстро потушить его, едва последний гость уйдёт. Будь это роман, который он писал, он мог бы основательно изучить этот вопрос, но это был не один из его романов; это была реальная жизнь, подлинная история, разворачивавшаяся прямо сейчас, с участием реальных людей в чрезвычайных обстоятельствах. Он не мог просто остановить действие, сохранить документ, скопировать его на свой жёсткий диск Seagate Backup Plus и отправиться просвещаться насчёт поджога.

С помощью нескольких ловких манёвров он выскользнул из толпы и отступил в прачечную, где мог остаться один за закрытой дверью. Ему нужно было сделать несколько упражнений на глубокое дыхание, чтобы сохранить ум и рассудок.

Это помещение могло бы вызвать лёгкий приступ клаустрофобии, если бы Спенсер не продал стиральную и сушильную машины ещё на предпоследнем году старшей школы.

Бобби дышал так глубоко, что его носовая перегородка и разные хрящи, прикреплённые к носовым костям, вибрировали со звуком, похожим на жужжание крыльев насекомого, словно он вдохнул пчелу. Однако пчелу он не вдохнул, потому что если бы он вдохнул пчелу, то чихал бы с яростной силой.

Пробыл Бобби в одиночестве так недолго, что не успел ни снизить себе давление, ни улучшить работу мозга, как дверь открылась. Вошёл мужчина и сразу же закрыл её за собой.

— Я Уоррен Вебер. А вы Роберт Шэмрок.

— Возможно.

— Не волнуйтесь. Я не затем пришёл, чтобы продать вам идею для романа. Я видел, как вы выскользнули из комнаты, и, пока там все отвлеклись, пошёл за вами.

— Отвлеклись?

— Фред Сэнфорд меряется со Спенсером руками, как бывало и тогда, когда ваш друг был подростком.

— Сколько Фреду — семьдесят пять?

— Семьдесят семь, а он всё равно побеждает.

— Спенсер боялся Фреда, — сказал Бобби. — Он никогда не хотел мериться с ним руками, но выбора ему никогда не давали.

— И сейчас тоже не дали. Я говорил вам, что меня зовут Уоррен Вебер?

— Говорили. А это правда?

— Ага. Мы с женой, Мэри Кейт, переехали сюда год назад.

— Для этого района вы молоды.

— Мы живём не на этом квартале. Наш дом — последний на квартале перед этим.

— Значит, вы не нельсоновец.

— В том-то и дело. Нельсоновцы хотят расширить свой клуб на следующий квартал — на наш.

— Это клуб?

— Это нечто. — Уоррен Вебер выглядел так, будто шёл по самому краю пропасти. Когда зрители, наблюдавшие за армрестлингом, разразились криком, он вздрогнул и посмотрел на дверь, словно подумывал удрать. — Простите, я отнимаю у вас время.

— Нет, всё в порядке. Мне интересно.

Вебер перевёл взгляд с бездны на Бобби.

— То есть… я правильно понимаю, что вы не нельсоновец?

— Я вырос на другом конце города.

— Но вы стали другом Спенсера.

— У нас было много общего. Городок маленький. Другой его конец не так уж далеко.

— Да, но он-то был нельсоновцем. У вас было много общего с нельсоновцем?

— Тогда никаких нельсоновцев не было. Сегодня я вообще впервые о них слышу.

— Ладно, хорошо, но семья Спенсера жила на этой улице. Он здесь вырос.

— Всё немного сложнее, — заверил его Бобби. — Во всяком случае, он уехал отсюда давно и быть здесь не хочет.

Вебер кивнул, прикусил нижнюю губу и дёрнулся, когда толпа снова приветствовала старческую атлетическую доблесть Фреда Сэнфорда.

— По-вашему, бывает чрезмерное дружелюбие?

— Да, даже когда от него больно, — ответил Бобби.

Когда Вебер посмотрел на него пустым взглядом, Бобби сказал:

— Простите. Я иногда люблю поёрничать. По-моему, бывает что?

— Чрезмерное дружелюбие.

— Этот район всегда был очень сплочённым.

— Это уже не просто сплочённость, — сказал Вебер. В широко раскрытых радужках его голубых глаз темнели зрачки — слишком большие для таких обстоятельств, будто свет в прачечной был слабее, чем казался. — Тут что-то большее.

Бобби сказал:

— По-моему, тогда всё же не до такой степени. Если вы не хотите быть нельсоновцем, так и скажите им.

— Мы говорили сто раз. Они не принимают отказа. Если отклоняешь приглашение, они присылают цветы, или конфеты, или домашнее печенье. Эти люди настойчивые, напористые, неотступные. Я подумал, может, вы знаете…

— Что знаю?

— Как с ними быть.

— Если вас это так беспокоит, может, вам стоит переехать.

— Мы бы переехали, если бы могли. Но у нас ипотека на два пункта ниже нынешней ставки. Дом по нынешним процентам нам не потянуть.

— А чем вы зарабатываете?

— Я код пишу. И жена моя пишет код. Компания разрешает нам работать из дома, потому что мы пишем отличный код и укладываемся в сроки. Раньше нам казалось, что работать из дома — это так круто. Но нельсоновцы знают, что мы здесь. — Он схватился обеими руками за голову, будто череп мог треснуть от давления, под которым он находился. — Мы дома, всегда дома, и они это знают.

Бобби подумал, не преувеличивает ли Вебер невыносимость нельсоновцев и не является ли он просто драматизатором.

— Не знаю, что и думать.

Вебер убрал руки с головы и повернул их ладонями вверх, словно хотел сказать: Вы не понимаете, тут всё не так просто, мне нужна помощь.

— Но мы любим Мейпл-Гроув. Тут так красиво, так чисто. Мы никогда не видели такого чистого городка, чтобы нигде ничего не было в запустении. Здесь нет преступности. Это самое безопасное место в мире.

— Преступность есть везде, — сказал Бобби.

— Только не здесь. Я знаю, звучит безумно, но только не здесь. Здесь не было убийств уже четырнадцать лет, ограблений — почти тринадцать. Ни краж со взломом. Ни магазинных краж. Ни превышения скорости. Ни вождения в пьяном виде. Даже мусор никто не бросает, ради всего святого. В полицейском управлении осталось всего четыре офицера, и оружия они больше не носят. Ездят по городу, помогают людям с проколотыми шинами и заглохшими машинами. Помогают старушкам грузить покупки в автомобиль. Часами ищут сбежавшую собаку. Полгода назад я потерял бумажник. Один человек его нашёл и решил, что бумажник слишком уж потрёпанный. Так он купил новый бумажник и принёс мне оба. И наотрез отказался взять деньги.

Сначала Бобби решил, что Уоррен Вебер — человек полуневротический, в целом безобидный, если только его не перевозбудить. Теперь же он понял, что этот человек — нечто совсем иное. Вебер был одним из тех эпизодических персонажей, чья ограниченная задача — сообщить главному герою важные сведения. (Бобби был не настолько эгоцентричен, чтобы считать себя единственным и неповторимым протагонистом этой истории Мейпл-Гроува. Однако самосознания у него хватало, чтобы понимать: он — один из ведущих персонажей в ансамблевом составе; при всей его поразительной скромности для писателя его масштаба этой роли ему было достаточно).

— Даже если все в городе вдруг стали святыми, — сказал Бобби, — преступники ведь всё равно должны приезжать извне, пытаться сбывать наркотики, устраивать вооружённые налёты, мошенничать.

— Да, но некоторые раскаиваются ещё до того, как что-нибудь сделали. Одиннадцать лет назад какой-то парень по имени Нед Сакер приехал из северной части штата с головорезами по имени Тёрпин и Невисон, чтобы ограбить Первый национальный банк. Нед был, по его собственным словам, «жёсткой мелкой лаской», молодым человеком, уверенно шедшим к преступной жизни. Через три часа после того, как они заселились в мотель по фальшивым документам, Нед, рыдая, явился в полицейское управление и признался в их намерениях. У Тёрпина и Невисона были старые, давно открытые ордера. Их отправили в те юрисдикции, где они совершали преступления, там судили и посадили. Неда направили в программу альтернативного урегулирования, и он остался здесь, в Мейпл-Гроуве. Устроился на работу. Получил повышение. Женился на местной девушке. Занялся продажей недвижимости. Купил дом. Он и нам с Кейт продал дом. Почему он сделал то, что сделал, — и признание, и всё остальное, — он объяснить не может. В этом городе много такого.

— Если всё это правда, — сказал Бобби, — то это странно.

Вебер кивнул.

— Странно, но, должен признать, в чём-то чудесно. Обратная сторона всей этой чудесности — нельсоновцы. Беда в том, что, когда чудесности слишком много, она начинает действовать на нервы.

— А что ваша жена обо всём этом думает?

Лицо Уоррена Вебера опало — не совсем свалилось у него с головы, но тяжесть его отчаяния стянула черты в мрачное выражение, говорившее о том, что он, возможно, уже близок к полной потере надежды.

— Поначалу Кэти это всё пугало, но постепенно она привыкла. Раз в неделю играет с дамами в бридж. Вступила в их книжный клуб. Всё время говорит о «нашем особенном районе, нашем особенном городе, нашей особенной жизни», всё в таком духе. — На глазах у него выступили невыплаканные слёзы, а рот обмяк. — Я боюсь… боюсь, моя Кейт, моя Кэти… боюсь, она изменилась, потерялась, исчезла.

— Ну, не знаю, — сказал Бобби, — но, по-моему, похоже, что она просто счастлива.

— Да? Вам так кажется? Я не знаю. Иногда мне кажется, что проблема во мне. А потом бывает момент, когда Кэти выглядит… не счастливой, не просто довольной. Она выглядит оглушённой, как робот.

— Не уверен, что понимаю, о чём вы.

— Она кажется одурманенной. Но это не так. Я весь дом перерыл в поисках запрещённых наркотиков. Ничего нет. В конце концов я перестал искать, потому что мне стало стыдно шпионить за ней, будто она какой-нибудь подросток, связавшийся с дурной компанией. В последнее время бывают дни, когда я почти об этом не думаю. Слишком выматывает. Бывают дни, когда нельсоновцы приглашают меня четвёртым на гольф, и мужики там весёлые. Всё кажется таким естественным. Сегодня, когда я услышал, что Спенсер возвращается, я сбегал в пекарню, купил две дюжины эклеров к вечеринке в честь возвращения домой. — Он умолк, моргая в недоумении, словно только сейчас осознал, что сделал. — Я никогда не встречал Спенсера, но мне хотелось дать ему понять, как все мы рады его возвращению. Потом мы с Кэти пошли через дорогу с эклерами, и я увидел вас. Увидел, как вы смотрите на всех.

— И как же?

— Как человек, которому всё происходящее кажется чем-то средним между абсурдом и тревогой. И, глядя на вас, я вроде как… начал приходить в себя. Понял, что сам становлюсь частью этого. Вам не кажется, что тут происходит нечто куда большее, чем просто странность? Не кажется? Неужели не кажется?

— В каком смысле «большее»?

— Что-то жуткое, пугающее, опасное. Вам не кажется, что в том, что здесь, по-видимому, происходит, есть нечто угрожающее?

В Уоррене Вебере что-то изменилось. Будучи персонажем проходным, он не был обязан развиваться логически, и всё же растерянность с него словно слетела — как будто она была притворной. Тёплое, умоляющее выражение глаз сменилось жёстким взглядом. Он больше не излучал нервозность и неуверенность, а казался готовым к какому-то действию.

— «Угрожающее» — довольно сильное слово, Уоррен.

Вебер сказал:

— Ну да. Но бывают моменты, когда я чувствую угрозу. Если я так себя чувствую, не следует ли мне обратиться к властям? Не здесь, в Мейпл-Гроуве. Может быть, в полицию штата?

По коже на затылке у Бобби пробежал холодок. Он вдруг убедился, что его допрашивают, и что, если он подтвердит точку зрения Уоррена, тем самым подпишет себе смертный приговор.

— Правда? В полицию штата? Из-за кризиса среднего возраста?

— Тут нечего стыдиться. Говорят, все мужчины рано или поздно через это проходят. И вы неверно меня поняли, если решили, будто я считаю эту стихийную вечеринку абсурдной или тревожной. Она меня очаровывает, — безо всяких угрызений совести солгал Бобби.

— Очаровывает?

— Ещё как. Когда придёт день, и я перестану ездить по свету в поисках материала и вдохновения, я вернусь домой, в Мейпл-Гроув, и осяду здесь. Всё такое красивое, преступности почти нет, соседи такие ласковые и заботливые — что может быть привлекательнее?

На лице Вебера появилось подозрение.

— Когда вы выскользнули с вечеринки…

— Я не был здесь двадцать лет. Неправильно запомнил планировку дома и решил, что это гостевой туалет.

— Решили, что это гостевой туалет?

— Совершенно верно.

— То есть ничего отталкивающего в тех людях там вы не находите?

— Боже упаси, нет. Они очаровательны. Вам, должно быть, слишком тяжело даются эти дедлайны по написанию кода, Уоррен.

— Наверное, да. Иногда я сижу за работой по семь дней в неделю.

— Одна работа без отдыха делает Джека слегка невротиком. Чего это мы тут копаемся? Пойдёмте туда, где весело.

Так же доверчиво, как того требовала его ограниченная функция в этой причудливой истории, Уоррен Вебер улыбнулся. Напряжение покинуло его. Радужки сузились, а зрачки стали меньше — какими им и следовало быть при ярком свете прачечной.

В остальной части первого этажа праздник бушевал вовсю. Нельсоновцы приняли Бобби так, словно видели его и наслаждались его обществом каждый день своей жизни — а может, и ещё до того. Они хлопали его по спине, обнимали, трепали за щёки и предлагали холодный чай, пока он пробирался сквозь толпу в поисках своих амиго.

В гостиной, окружённые оживлёнными зрителями, Спенсер и Ребекка сидели на складных стульях за маленьким круглым столом и мерились руками.

Он был почти уверен, что не умер. Ни Бога, ни хотя бы святого Петра он ещё не встретил. Если он и вправду умер, чего тогда все тянут? Эрни не знал, какой окажется загробная жизнь, — этого никто не знает, — но он был уверен, что она не может быть гигантским бюрократическим бардаком вроде правительства Соединённых Штатов, где миллионы умерших валяются в состоянии приостановленной жизни, дожидаясь, когда клерки вернутся из комнаты отдыха, где болтают о своих сплетнях, чтобы бумаги наконец провели по инстанциям, а толпы новоприбывших душ поднялись и были отправлены в тот уголок Рая, который им назначен.

Он ничего не чувствовал, не видел, не обонял и не ощущал на вкус. Можно было бы подумать, что он испуган или хотя бы тревожится и теряет терпение, но нет. Хотя он не слышал ничего из того мира, где прожил тридцать пять лет, время от времени с ним заговаривал один из двух голосов. Голоса были успокаивающие, музыкальные: один мужской, другой женский. Они уверяли его, что с ним всё хорошо и со временем всё будет в порядке. Это были голоса Прозака, поддерживавшие в нём ровное спокойствие и терпение.

Изредка вторгался и третий голос — низкий, грубый, зловещий. Он был не дружелюбен, как два других. Он говорил вещи вроде: «Ты принадлежишь нам, никчёмный червяк», и «Мы завладеем твоим мозгом», и «Мы перебьём всех тебе подобных, навалимся на вас и сожрём живьём изнутри». Поскольку в нынешнем своём состоянии он был лишён возможности убежать и спрятаться, эти словесные атаки, конечно, тревожили бы Эрни, если бы неведомый источник угроз неизменно не умолкал посреди очередной тирады — словно кто-то его отключал или лишал площадки для выступления.

Сразу после этого один из двух успокаивающих голосов уверял его, что его любят, что он в безопасности и настолько ценен, что ему никогда не дадут страдать. Ему говорили, что угрожающее присутствие — «иного генотипа, чем мы», что бы это ни значило. Его уведомляли, что этот грубый голос принадлежит существам, которые «на тысячелетия моложе нас и менее мудры, лишены и разума, и средств, чтобы осуществить свои дурацкие угрозы». Ему обещали, что в конце концов он поднимется и вернётся к той жизни, которую знал прежде. Эрни верил всему, что говорили ему эти ободряющие голоса; и мужской, и женский были слишком добры, заботливы и убедительны, чтобы им не поверить.

Поскольку в нынешнем своём состоянии он не спал вовсе, он, вероятно, заскучал бы, если бы не заполнял часы сочинением кантри-песен. Некоторые из них вполне могли стать хитами; даже если бы этого не случилось, их всё равно стоило написать, потому что они наверняка вывели бы из себя его мать. Чтобы сочинять тексты, ему не нужны были ни ручка, ни бумага; чтобы складывать мелодии — ни гитара, ни пианино. У него был абсолютный слух: стоило ему подумать о нотах, и он их слышал. Он видел мелодии на нотном стане, а благодаря своей эйдетической памяти мог в любой момент вызвать перед внутренним взором эти линейки и ноты. За последние несколько дней он сочинил, среди прочего, «Я выпил себя из её сердца», «Обманщики не играют в карты на небесах» и «Накрой мой гроб звёздно-полосатым флагом».

Заботливые нельсоновцы устроили в доме Спенсера грандиозный шведский стол, но трое амиго были слишком заняты, чтобы за пять часов своего пленения на этом мероприятии съесть хоть что-нибудь. Холодным чаем их поили без конца, но к двум часам дня им уже требовалось что-нибудь, что можно было бы пожевать.

Хотя со времён их подростковых посиделок это место и превратилось из пиццерии в ресторан «У Адорно», с тех пор, как они ужинали здесь накануне вечером, оно не претерпело новых превращений — даже несмотря на то, что век стоял лихорадочно переменчивый. Насколько могла судить Ребекка, интерьер оставался точно таким же, как и меню.

Вито в обеденную смену не работал. Их официанткой была голубоглазая блондинка по имени Габриэлла — во всяком случае, так хотело, чтобы вы думали, руководство.

Поскольку вечером их ждали напряжённые занятия по нарушению закона, вина амиго брать не стали. Они заказали обед. Когда Габриэлла приняла заказ, она сказала:

— Мисс Крейн, первые два сезона «Врагов» были лучшим, что тогда было по телевизору, и вы были просто великолепны в роли Сьюзи Пеппер. Вы точно заслужили свои «Эмми».

Хотя сериал шёл уже семь сезонов, Ребекка была достаточно мудра, чтобы не спрашивать мнения о пяти остальных.

— Это очень мило с вашей стороны. Вы прелестная девушка. Послушайте, дорогая, я ужасно любопытная несуйнос. Не скажете мне вашу фамилию?

— Роккофино.

— Габриэлла Роккофино. Полагаю, это ваша фамилия по мужу.

— Нет. Я ещё не была замужем. Но я помолвлена. Он замечательный парень. Сальваторе Пассатемпо. Я хочу шестерых детей.

— Уверена, так и будет, — сказала Ребекка.

После того как Габриэлла Роккофино Пассатемпо принесла им колу и они остались в кабинке одни, Спенсер сказал:

— Не хочу об этом спрашивать, Ребекка, но ничего не могу с собой поделать.

— Спенсер, я уже говорила тебе: не знаю почему последние пять сезонов так и не дотянули до первых двух.

— Нет. Я о том армрестлинге.

— А что с ним?

— Ты правда старалась или просто дала мне выиграть шесть раз из семи?

— Не принижай себя. Ты большой, сильный художник, милый.

— Это не ответ.

— Хочешь совет? — спросил Бобби.

— Нет, — сказал Спенсер.

— Мне не нравится выглядеть слабачкой, амиго, — сказала Ребекка. — Я бы ни за что не стала специально сливать шесть раз из семи.

— И сколько раз ты слила?

Ребекка вздохнула и покачала головой.

— У мушкетёров таких разговоров не бывало.

— Ты слила пять раз, и на самом деле у меня была только одна победа?

— Может, теперь ты всё-таки хочешь совет? — спросил Бобби.

— Нет.

— Милый, ты же помнишь, как мне пришлось зверски подкачаться, когда я играла медсестру Хезер в «Визге»? — сказала Ребекка. — Мне пришлось продолжать силовые тренировки ради двух сиквелов, и с тех пор я не прекращала.

Спенсер вздохнул.

— Значит, настоящих побед у меня не было, да?

— Зато у тебя есть эта чудесная шляпа, — успокоил его Бобби.

Ресторан «У Адорно» стал достаточно модным заведением, чтобы, помимо официантов и мальчиков, убиравших со столов, здесь появились ещё и подавальщики в ливреях. Этот нёс две тарелки, а Габриэлла — третью. Это был бледный рыжеволосый парень в веснушках, с бейджиком, сообщавшим, что его зовут Сильвио. У Ребекки возникло искушение спросить его фамилию, но она решила, что это наверняка окажется Ломбардо, или Пишотта, или, может быть, Корлеоне.

Еда была вкусной. Они её съели. У Ребекки не было ни малейшей склонности описывать себе собственный обед ради усиления атмосферы этой сцены или по какой-либо иной причине.

К тому времени как они закончили, три часа уже пришли и миновали, а с тех пор, как они встретились за завтраком в семь тридцать, сделано было немного. Они узнали о новом, усовершенствованном Мейпл-Гроуве и о его мирных, по-соседски любезных жителях, но это знание почти никак не продвинуло их в миссии по пробуждению Эрнеста Хернишена от проклятия приостановленной жизни и спасению его от каких-то тёмных сил, державших власть в этом странном — и, возможно, обречённом — городке.

Амиго негромко обсудили пастора Ларри и то, как лучше к нему подобраться, раз уж столько лет назад им это не удалось — главным образом из-за кровожадного Уэйна Луиса Хорнфлая. Ребекке пришло в голову — да и как могло не прийти? — что похищение преподобного Тёрнбакла, или даже просто удержание его против воли ради того, чтобы до смерти его напугать и заставить сделать признания, повредит её образу милой девушки по соседству и, возможно, даже серьёзно скажется на её карьере. Но Эрни был её другом, а если такие фильмы, как «На пляже», чему-то её и научили, так это тому, что дружба и любовь к своим друзьям важнее всего на свете — важнее славы, денег, общественного одобрения и даже судьбы мира.

Они придумали план. Это был не идеальный план, который наверняка привёл бы к успеху. На деле он был безрассудным. Любая схема, выношенная при столь отчаянных обстоятельствах, неизбежно оказывалась в той или иной степени безрассудной. Им оставалось признать риск, принять его и ринуться вперёд с безоглядной решимостью.

Пока Бобби высчитывал чаевые для Габриэллы, Спенсер сидел, сосредоточенно приоткрыв рот и раскладывая их безрассудный замысел в ряд мысленных образов, а Ребекка влажными салфетками приводила в порядок свою тарелку и приборы. Она успела сделать это наполовину, когда её телефон проиграл три такта заставки из «Врагов». Ребекка взглянула на определитель номера и сообщила своим амиго:

— Это Хорнфлай.

Она знала, что должна испугаться, и она испугалась. После всех этих лет Уэйн Луис Хорнфлай стоял у неё перед глазами так отчётливо, словно она видела его во плоти ещё вчера: его жестокое лицо, оранжевые глаза с зелёными прожилками и зелёные зубы. В этом внезапно всплывшем воспоминании далёкого мгновения он держал за волосы отрубленную голову. Хотя эта голова принадлежала мужчине лет тридцати пяти, пухлые щёки и гладкая кожа делали её похожей на голову мальчика из церковного хора — мальчика, совершившего серьёзную ошибку. Образ был так знаком, что Ребекка поняла: это момент из её прошлого, и очень скоро к ней вернётся ещё одно подавленное воспоминание.

Тем самым мягким голосом телеведущего викторины, который так не вязался с внешностью убийцы, Хорнфлай сказал:

— Тебе здесь не место, Ребекка Крейн. Голливуд ещё сильнее тебя развратил, и теперь ты в тысячу раз омерзительнее, чем была тогда, когда уже и без того внушала отвращение. Как ты посмела вернуться? Неужели ты наконец научилась ненавидеть себя так, как мы ненавидим тебя, как мы ненавидим весь род человеческий? Ты вернулась домой, чтобы умереть страшной смертью? Чтобы тебя убили? Чтобы…

Ребекка перебила его:

— Эй, по одному вопросу за раз, грубый урод. Я вернулась, чтобы помочь дорогому другу. Нет, себя я не ненавижу. Да, я не идеальна, но по сравнению с таким куском мусора, как ты, я просто блеск. Нет, я не вернулась умирать. И если ты собрался меня убить, лучше следи за своей задницей.

Хорнфлай сказал:

— Ты не смеешь говорить с нами в таком тоне. Мы этого не забудем. Мы не какой-нибудь там генотип пушистой вербочки, как кое-кто, кого я мог бы назвать. Мы истребим тебя и тебе подобных.

— Дай мне минутку, я сейчас надену своё выражение перепуганной девочки. Ой, надо же, никак не налезает.

— С тобой что-то не так. Что с тобой не так, сука?

— О, как богато. Психопатический пошляк с IQ таракана думает, что что-то не так со мной. Ты и есть сука.

Теперь он звучал как разъярённый ведущий телеигры.

— Уэйн Луис Хорнфлай может раздавить тебя, как спелую виноградину между большим и указательным пальцем.

— Господи, эта реплика была идиотской уже тогда, когда ты выдал её Бобби в пасторском доме двадцать лет назад. Не пиши себе текст сам, морда придурка.

— Ты труп.

— Я труп, да? Что-то не чувствую себя трупом. Слушай сюда, комок кошачьей мокроты. Держись от меня подальше, а не то я запихну тебе в жирную задницу шашку динамита.

Она сбросила вызов.

Её амиго уставились на неё. Бобби сидел с таким же отвисшим подбородком, как и Спенсер. Ни один, кажется, не мог вымолвить ни слова.

— Простите, что вам пришлось это слышать, — сказала она. — Он меня просто из себя выводит.

Бобби прокашлялся.

— Что это было?

— Она была в образе, — сказал Спенсер.

— То есть ты была Хезер Эшмонт? — спросил Бобби.

Прежде чем Ребекка успела ответить, Спенсер сказал:

— Нет. Она с головой ушла в Ребекку Крейн — такую, какой мы её, кажется, ещё толком не видели.

Телефон снова проиграл заставку из «Врагов».

Ребекка убрала его в карман.

— Пусть этот мерзавец попадает на голосовую почту. Смелости оставить сообщение у него всё равно не хватит.

Супружеская пара за столиком посреди зала, ближайшим к кабинке амиго, в ужасе смотрела на неё. Когда Ребекка ответила им взглядом из серии «у вас ко мне какие-то проблемы?», оба опустили глаза к своим тарелкам и с удвоенным усердием заработали вилками.

— Меня так задело потому, что у меня когда-то был агент примерно такого же типа, — объяснила Ребекка.

— У тебя агентом был психопат-убийца? — спросил Бобби.

— Да нет. Хуже. Мы готовы идти?

Они пошли. Когда по дороге к выходу они проходили мимо Габриэллы Роккофино, Ребекка увидела, как та подмигнула Бобби, несмотря на уже намеченного Сальваторе Пассатемпо и шестерых детей, которых ещё только предстояло произвести на свет.

В первый октябрь после того, как Ребекка стала одной из амиго, Мейпл-Гроув был затейливо украшен на весь месяц, предшествующий празднику. Улицы в пределах шести квадратных кварталов, которые из великодушия ещё можно было бы назвать «центром», были увешаны более чем полумиллионом оранжевых и красных огней. В каждой витрине либо выставлялась жутковатая диорама, либо на стекло водорастворимой краской были нанесены устрашающие сцены. Глаза, ухмылки и оскалы двух тысяч тыкв-фонарей пульсировали демоническим свечным светом. На некоторых крышах угрожающе подрагивали надувные пауки величиной с автомобиль. Автобус, стоявший на городской площади, был заселён жуткими манекенами, изображавшими мертвецов в пути; их гниющие лица скалились из окон, словно водитель не туда свернул, заблудился и упрямо отказывался это признать, пока все пассажиры на борту не состарились и не умерли. Десятки других манекенов — с топорами, засевшими в черепах, с внутренностями, вываливающимися из распоротых животов, или со змеиными головами, торчащими из пустых глазниц, — были расставлены в стратегически выбранных местах, чтобы гуляющие среди этого зрелища натыкались на них неожиданно. С деревьев на кладбище свисали повешенные манекены — дань истории Мейпл-Гроува. Перед домами стояли композиции с привидениями, вампирами и космическими пришельцами — многие из них двигались. А здание фермерского собрания превратили в громадный дом с привидениями, где платные посетители с криками пробирались через длинную череду ужасов, слишком натуралистичных для детей десяти лет и младше, хотя младенцев на руках впускали охотно, потому что считалось: чувства у них ещё настолько неразвиты, что увиденное не способно их травмировать.

Хотя Месяц Рождества в Мейпл-Гроув привлекал тысячи туристов, Месяц Хэллоуина стал ещё более сильной приманкой. Таково было состояние нации.

Вечером 31 октября, когда толпы были особенно велики, четверо амиго бродили среди этого зрелища, пили кровь, которая на деле была вишнёвой газировкой, ели мороженое с требухой, которое в действительности было ванильным мороженым с большим количеством красного пищевого красителя, и хот-доги. Продавец хот-догов удержался от соблазна придать своему товару отталкивающий вид. Зато на шее у него висело ожерелье из отрубленных пальцев, а табличка у лотка именовала его товар «мёртвыми псами». В воздухе стоял аромат карнавальной еды — картошки фри, начос, сахарной ваты, чуррос.

Поскольку им нужно было поддерживать репутацию ботанов, амиго отказались от вычурных костюмов. Бобби надел бутафорскую стрелу, будто пронзившую ему голову. Спенсер, ещё не обзаведшийся своей фирменной шляпой-поркпай, водрузил на голову детскую шапочку с пропеллером. Эрни носил очки в роговой оправе с линзами-обманками, из-за которых глаза у него казались выпученными. Ребекка, одетая в свою обычную мешанину из вещей из комиссионки, выкрасила лицо не в белый, а в жабий зелёный цвет и носила с собой маленький веник — будто ведьма, которой вместо помела достался его эквивалент в классе малолитражек.

В конце концов они пришли в парк Свободы, на пересечение Каннингем-авеню и Уинклер-стрит. Через дорогу, у здания суда, шесть танцоров были в чёрных трико и масках, на которых белым сияли изображения скелетов; они выступали перед стоячей публикой, которая смеялась и аплодировала, подтверждая тем самым прискорбную черту человеческой натуры — находить смерть ужасно смешной, пока речь идёт не о собственной.

Сквозь деревья к центру парка редели огни дорожных фонарей; они вели к большому открытому павильону с ажурной решёткой понизу, а рифлёные колонны поддерживали его зубчатую крышу. В этом сооружении были эстрада и танцплощадка, которая в иные дни озарялась романтическим розовым светом, отражённым от моторизованных зеркальных шаров, отбрасывавших медленно вращающиеся алмазы света и круги вальсирующих теней. В ту ночь свет был жутковатого жёлто-зелёного оттенка, а тени, казалось, скакали, как существа со злыми намерениями.

Парк давал устроителям множество мест, где можно было разместить пугающие сюрпризы вдоль мягко освещённых дорожек. В предыдущие вечера это развлечение пользовалось успехом. Но когда амиго собрались у входа со стороны Каннингем-авеню, парк казался пустынным, если не считать, возможно, какого-то движения у павильона.

— Куда все делись? — удивился Эрни, проходя в распахнутые ворота.

— Здесь что-то не так, — предупредил Бобби, следуя за ним.

— Мне это не нравится, — сказал Спенсер, а Ребекка сказала:

— Надо назвать это ночью и пойти домой, — когда они вслед за Эрни и Бобби вошли в парк Свободы.

Слева и справа упыри, призраки, люди с козлиными черепами вместо голов и всяческие чудовища либо выскакивали, будто на пружинах, либо мерцанием возникали как голограммы, либо сидели на скамейках, держа в руках стаканчики со снежным десертом, полным фальшивой ледяной стружки.

— Этот хот-дог сейчас точно полезет обратно, — сказал Бобби, не останавливаясь.

— Что происходит?

— Это неправильно.

— Всё это совсем не так.

Хотя они и высказывали вслух свои дурные предчувствия, продвигались они как единый организм, шагая в одном ритме и без колебаний. В жизни до этого мгновения каждый из них пережил сходное чувство оставленности семьями, которые должны были любить их и держать рядом. Каждый отреагировал на это тем, что начал держаться на некотором расстоянии от тех социальных кругов, частью которых были их ровесники. В конце концов, если нельзя доверять собственным родителям, если они так увлечены своей жизнью, что не способны спуститься в твою, то как можно полагаться на людей, которые тебе вообще не родня? И потому ты внушал себе, что твои странности — это именно то, что делает тебя нелюбимым, те самые черты, над которыми у тебя почти нет власти: внешность, ум, природные увлечения. И ты подчёркивал эти качества до тех пор, пока они переставали быть твоей слабостью и становились силой, твоей бронёй против мира. Если же потом ты находил других таких же, как ты, — ботанов в мире крутых ребят, — тогда одиночеству наконец мог прийти конец, а у группы рождалась общая цель, которая сама по себе действовала облагораживающе. И всё же это никак не объясняло, почему четверо амиго продолжали двигаться к павильону как одно существо на восьми ногах. Они были личностями, достаточно несгибаемыми, чтобы находить удовлетворение в положении изгоев в мире овец. И всё-таки шли они так, словно были леммингами, не бегущими к обрыву, а идущими к нему во сне.

Они подошли к лестнице из четырёх ступеней. Они поднялись по ней. Они понимали, что какая-то сила подталкивает их, и им это не нравилось. Они подозревали, что смогли бы сопротивляться тому магнетизму, который их тянул, но подчинились ему, потому что в данном случае капитуляция была интереснее. Главное, чем высокий интеллект осложняет жизнь, — он рождает бесконечные вопросы и решимость найти на них ответы.

Они вошли внутрь. Приподнятая эстрада находилась в дальнем конце строения. В центре танцплощадки стоял высокий мужчина с толстой шеей и широкими плечами, спиной к ним. Что-то лежало на полу перед ним, но по его фигуре и карусели вращающихся света и теней было трудно понять, над чем именно он стоит.

Как и все ему подобные, он обладал сверхъестественным чувством того, сколько именно нужно выждать, чтобы, повернувшись к своей аудитории, произвести наибольший драматический эффект. То, что он держал за волосы отрубленную голову и что голова, по-видимому, была настоящей, также усиливало впечатление, которое он производил на тех, кого сюда к нему притянуло.

Хотя лишь Бобби несколькими неделями раньше заходил в пасторский дом и видел Уэйна Луиса Хорнфлая в библиотечном кресле, остальные трое амиго поняли, кто это должен быть, — и это было данью таланту Бобби описывать персонажей, что отчасти и объясняло его выдающийся успех как романиста.

Даже в этих калейдоскопических обломках кишащих света и тени они ясно видели, что у отрубленной головы пухлые щёки, добрые черты и выражение душераздирающей невинности. Человек, которого убили и которому эта голова когда-то принадлежала, несомненно, был добрым и безобидным. Скорее всего, все амиго это понимали, а уж Ребекка — наверняка: забыть это лицо они не смогут никогда. Когда-нибудь, годы спустя, возможно, у алтаря в день собственной свадьбы или в ресторане «У Адорно» после хорошего обеда, этот образ вспыхнет в памяти с тошнотворной силой и в некотором смысле испортит мгновение.

— Это предупреждение, — сказал Хорнфлай, встряхнув отрубленную голову, так что с неё ещё обильнее закапало на танцпол. — Вы периодически продолжали следить за пастором Ларри и по мере сил изучали его прошлое. Вы задавали вопросы людям, которые ничего не знали, и радуйтесь, что они ничего не знали, потому что если бы они что-то знали, мы бы отрубили вам всем головы после того, как выкололи вам глаза. Вы увидели то, чего никогда не должны были видеть: пастор Ларри ночью бегал по кладбищу. Вы пошли туда, куда не имели права идти: вниз, в церковный подвал, где лежали нагие плохо скроенные мужчины — ошибочное творение, из-за которого нам весьма неловко. Вы должны остановиться сейчас же, иначе вас остановят, устроив показательное зрелище самого ликующего насилия, на какое мы способны, а мы способны на такое ликующее насилие, которое вашему ограниченному человеческому мозгу и вообразить не под силу.

Все на миг умолкли. Зеркальные шары вращались над головой, а направленные на них лучи света дробились в кружевные узоры, проносившиеся по тёмному павильону. Обычно это место оживляла музыка, но сейчас музыки не было. Эрни Хернишен сожалел об отсутствии музыки, потому что хорошая мелодия помогла бы всем успокоить нервы. Тайна, что побуждает нас выбрать именно тот жизненный путь, который мы выбираем, но, возможно, именно здесь Эрни и решил стать автором песен.

Первой заговорила с Хорнфлаем Ребекка.

— Вам не кажется, что ваше предупреждение куда более чрезмерно, чем требуется?

Чудовище не приняло эту критику с достоинством, как чудовища обычно и не принимают.

— Вы упрямые мулы. Как и все мулы, вы подохнете как собаки, если не будете сидеть в своём стойле, где вам и место.

— Можно я сделаю одно замечание, которое, возможно, окажется полезным? — спросила она.

— У тебя нет ничего ценного, что ты могла бы нам дать.

— И всё же я предлагаю: прежде чем прибегать к сравнениям, продумывайте их. Мулы умирают как мулы, а не как собаки. И вообще, ни мулов, ни собак обычно не держат в стойлах.

— Я вижу, как ты дрожишь, — парировал Хорнфлай. — Не думай, что я не вижу, как ты дрожишь.

— Сегодня немного прохладно, — сказала Ребекка. — И всё же не пожалейте времени, обдумайте свои сравнения. Мы подождём.

Бобби сказал:

— Откуда нам знать, что это настоящая голова?

Хотя лицо Хорнфлая и искажало всякое выражение так, что его трудно было прочесть, в голосе убийцы слышалось изумление.

— Мы не тот генотип, который разбрасывается пустыми угрозами.

— Генотип? — спросил Спенсер. — Что такое генотип?

— Он только что дал нам зацепку, — сказал Эрни.

— А как это пишется? Через а или через о? — спросила Ребекка.

— Что с вами не так? — потребовал ответа Хорнфлай. Он шагнул в сторону, открывая лежащее на полу обезглавленное тело. — Вот что будет с вами, если вы суёте нос туда, куда носам не положено. Вы все сумасшедшие?

— Нет-нет, — заверил его Спенсер. — Мы просто дети, которых пинали и гнобили чуть ли не с тех пор, как мы появились на свет, и с нас хватит.

Бобби сказал:

— Мы больше этого терпеть не будем. Не будем позволять обзывать нас и смеяться над нами, а сами только втягивать головы в плечи. Не будем находить чудовищ в церковном подвале и удирать, ничего с этим не сделав.

Ребекка сказала:

— И нас не запугать какому-то бугристому чудищу с оранжевыми глазами, дёргающейся бородой и тремя именами, как у серийного убийцы, какому-то тупому генотипу, который отрывает головы невинным людям просто ради наглядности. — Говорила она страстно, хотя на деле вовсе не одна лишь её зажигательная речь заставляла трёх её амиго дрожать и чувствовать, что мочевые пузыри у них полны под завязку. — Мы были мишенью бесконечных издёвок, яда и самой обыкновенной подлости, жертвами варваров, которые выражали свои чувства к нам кулаками, тасканием за волосы и пинками по голеням, брошенные теми, чьей высшей обязанностью было заботиться о нас, когда мы были маленькими и беззащитными. Но теперь у нас наконец-то есть кто-то. У нас есть мы. Мы — амиго. Нас так выжимали, что больше из нас уже ничего не выжать. А ты, — она насытила это местоимение холодным презрением — ты стоишь тут с отрубленной головой, пытаешься выглядеть о-о-очень страшным и думаешь, что сможешь подчинить нас своей воле, так запугать, что мы подожмём хвосты и убежим. Что ж, это лишь показывает, до чего ты безмозгл, потому что у нас вообще нет хвостов, мерзкий кусок дерьма.

Эрни потряс кулаком.

— Точно.

Спенсер сказал:

— Чёрт побери, да.

— Я это горячо поддерживаю, — сказал Бобби.

Эрни выпрямился во весь рост.

— Отвали, лютик.

Спенсер сказал:

— Один за всех…

— …и все за одного, — сказал Бобби.

Хорнфлай перевёл свой пылающий взгляд на Эрни, на Спенсера, на Бобби, на Ребекку. Встретившись глазами с каждым из них и убедившись, что никто не отвёл взгляда, он откашлялся. Несмотря на голос ведущего телеигры, прозвучал он искренне и глубоко впечатлительно, когда сказал:

— Святая жуть, ну и сборище лузеров.

Он шагнул вперёд, и они синхронно шагнули назад.

— Пора вам возвращаться из Нетландии и смотреть в лицо реальности. Этот турист, который приехал в Мейпл-Гроув и позволил себя обезглавить, — сказал Хорнфлай, — не может просто остаться здесь, чтобы его нашли. Он должен исчезнуть. Знаете, как мы заставим его исчезнуть?

Амиго покачали головами. Они догадывались, как именно Хорнфлай собирается заставить мертвеца исчезнуть, но не хотели долго задерживаться на этих догадках.

Чудовище сказало:

— Мы его съедим. Под «мы» я не имею в виду вас. Нам не нужна ваша помощь, чтобы его съесть. Хотите знать, как мы его съедим?

— Не особенно, — сказал Эрни, и его амиго снова покачали головами.

— Мы съедим его прямо здесь. Это займёт не больше двух минут, может, трёх. Вам бы следовало посмотреть, потому что если вы, слабоумные задохлики, не отстанете и не займётесь своими делами, мы съедим вас точно таким же образом.

— Ого, — сказал Спенсер, глянув на наручные часы, — а я и не заметил, как поздно. Меня дома уже заждались.

— И меня тоже, — сказал Бобби. — Я и так уже далеко пересидел время, до которого мне разрешено гулять.

Эрни и Ребекка издали звуки согласия, хотя никому в их жизни не было дела, во сколько они возвращаются и возвращаются ли вообще.

Уэйн Луис Хорнфлай сказал:

— Мы любим начинать есть с макушки головы и заканчивать пальцами ног. Но поскольку этот человек уже разделён на две части, нам бы очень понравилось устроить себе какое-нибудь интермеццо — что-нибудь мягкое и подгнившее, — но, как сказали нам Rolling Stones, «You can’t always get what you want», вы не всегда получаете, что хотите. Так что между блюдами будет лишь короткая пауза.

Он вонзил зубы в череп так, словно тот был не твёрже персика, и принялся жадно пожирать мозг.

Амиго кинулись вон из павильона.

Итак, после позднего обеда в ресторане «У Адорно» и после того, как к ним обоим вернулось утраченное воспоминание, связанное с Уэйном Луисом Хорнфлаем и ночью Хэллоуина, Бобби предложил устроить мозговой штурм, а местом для него выбрать парк Свободы. Когда Ребекка и Спенсер сразу согласились, Бобби согрело чувство дружбы, почти столь же сильное, как то товарищество, которым он так наслаждался в былые дни.

В Genesis, по дороге в парк, когда трое амиго говорили о Ночи, Когда Съели Туриста, было слышно, что эти слова они произносят с заглавных букв. Это вовсе не означало, будто поедание щекастого человека было объявлено официальным праздником в живописном Мейпл-Гроуве. Ничего подобного. Но теперь, когда амиго заставили вспомнить тот давно забытый эпизод, происшествие обрело такую жуткую силу, что Бобби уже не мог говорить о нём одними строчными буквами, и друзья его тоже подхватили это едва уловимое озвучивание заглавных. Более того, обычных заглавных букв как будто уже не хватало, чтобы передать весь ужас того убийства и пожирания. Однако если заглавные буквы человеческий голос ещё способен передавать, то курсив и полужирное начертание — нет; если на минуту остановиться и подумать об этом, а именно это нам сейчас и предлагается, придётся признать: мы слышим заглавные буквы в словах вроде «День памяти» или «Новый год», но даже представить себе не можем, как могли бы звучать курсив или полужирный шрифт.

По дороге они пришли к неизбежному выводу: воспоминания о забытых событиях возвращаются не сами собой. Кто-то намеренно отпирал их хранилища памяти, выпуская на волю переживания, всякая память о которых прежде была у них отнята. Неизвестный властелин памяти должен был быть либо сверхъестественным существом, либо обладателем технологии, куда более совершенной, чем всё, что когда-либо создало человечество.

Во втором случае амиго не чувствовали себя вправе делать вывод о том, кем может оказаться этот технологический волшебник. Если им не удастся найти улики, ведущие к виновнику, им, возможно, придётся обратиться к учёному — или, ещё лучше, к писателю-фантасту, если только удастся найти трезвого.

Эта мысль вовсе не была выпадом против фантастов. Бобби не считал, что они пьют чаще авторов, работающих в других жанрах. Он встречал массу самых разных писателей, и ему казалось, что напряжение их труда толкает их к крепкому спиртному чаще, чем людей других профессий. Настоятельная необходимость решать, поставить запятую или точку с запятой; использовать ли авторскую ремарку, какой именно она должна быть и где её ставить — до имени говорящего или после; насколько следует ограничивать употребление наречий; кто лучше подойдёт на роль главного героя — бойкий нейрохирург, или мрачный детектив из отдела убийств, или, может быть, бойкий детектив из отдела убийств, который учится, чтобы исполнить свою мечту и стать мрачным нейрохирургом, — несколько подобных решений нужно принимать каждую минуту рабочего дня, без передышки. Любой неверный выбор мог привести к тому, что за готовый роман на всём протяжении срока действия авторского права раз в полгода будут приходить роялти, не превышающие девяти центов.

Казалось бы, всё это никак не связано с посещением места обезглавливания в парке Свободы и с размышлениями о том, что делать дальше. Но важно понимать: как писатель, вечно выискивающий материал и прикидывающий, как лучше его разработать, Бобби был занят и обыденными заботами, которые теснились у него в голове наряду со всеми тревогами из-за Хорнфлая. Он отвлекался. Это важно, потому что из-за рассеянности он мог совершить ошибку и стать единственным амиго, который умрёт ужасной смертью. Надо быть к этому готовыми.

И вот, сытые, но с тяжёлыми мыслями в голове, трое амиго вышли на танцплощадку павильона, хотя вовсе не для того, чтобы танцевать.

Позднелетний день был приятно тёплым, с лёгким западным ветерком. Листья окружавших площадку клёнов красиво трепетали, словно деревья были стыдливыми японскими девушками, скрывающими прелестные лица за веерами гейш.

На скамейках по всему парку Свободы люди читали книги, кормили белок и сидели, заворожённые своими смартфонами. Некоторые выгуливали собак, а ещё меньшее число катили коляски с маленькими детьми, которые пребывали в разных стадиях настороженного осмысления мира, в который их так недавно втолкнули.

В павильоне внимание Бобби — как и внимание его друзей — сперва было приковано к приблизительному центру площадки, там, где Уэйн Луис Хорнфлай стоял над изувеченным трупом, держа отрубленную голову за волосы. Они наполовину ожидали увидеть какие-нибудь подозрительные пятна, поблекшие, но не стёртые тысячами ног, когда-то исполнявших здесь вальсы, фокстроты, джиттербаг, ча-ча-ча, самбу и современные терпсихорские упражнения, у которых не было ни названий, ни предписанных па, ни сколько-нибудь очевидной связи со словом танец. Но, разумеется, за эти двадцать один год бетонную поверхность не раз шлифовали, заново покрывали защитным слоем и полировали, чтобы облегчить плавное движение.

Внезапно у Ребекки расширились глаза, и она прикрыла рот ладонью. Это могло означать, что она съела слишком много чеснока, а могло быть выражением внезапного озарения такой потенциальной важности, что ей не хотелось говорить, пока она не убедится в точности своей памяти. Верным оказался второй вариант, и всё же она сразу высказала то, что пришло ей в голову.

— Бьёрн Сколльборг, — сказала она.

Имя это подействовало на Спенсера как удар током.

— Бьёрн Сколльборг! Это был он. Его отрубленная голова. Его обезглавленное тело. Это был он.

— Он и его жена, Карамия, оба исчезли, — вспомнил Бобби.

— Их фотографии были в газете, по всему телевидению. Я отчётливо помню их лица, — сказал Спенсер, возбуждённый монтажом образов, каскадом хлынувших у него в голове. И действительно, возбуждение его было так велико, что кому-то оно могло бы показаться неуместным при подобных обстоятельствах. — Да, да, я в точности помню, как выглядела газета, когда лежала на столе в кабинке у Адорно, и как кусочек пепперони свалился с ломтя Эрни прямо на лицо Карамии, так что казалось, будто Бьёрн женат на колбасе. Блестящий хромированный держатель для салфеток. Керамические солонка с перечницей, одна — в виде повара, другая — в виде официантки с…

— Они были с севера штата, — перебила Ребекка. — И остановились в «Раскидистых дубах».

— Тогда это был просто мотель, — сказал Бобби.

— И сейчас просто мотель, — сказала Ребекка. — У Бьёрна была пекарня в столице штата. Карамия специализировалась на капкейках.

— Полиция так и не нашла их тел.

— Потому что их съели.

— И машину их тоже не нашли.

— Тогда мы ещё гадали, не мог ли Хорнфлай съесть и её.

— В полицию мы пойти не могли.

— Кто бы нам поверил? Монстр, который съедает людей за две минуты, максимум за три? Десять полуоформившихся голых мужчин, лежащих в подвале церкви? Пастор Ларри, ненавидящий человечество и состоящий в каком-то заговоре с целью всех нас уничтожить? Нас бы заперли в психушке.

— Хватит об этом, — сказал Бобби. — Мы просто пересказываем друг другу то, что и так всем нам известно, как это делают персонажи в ленивых книгах и фильмах, чтобы донести информацию до публики. Нужно решить, что делать дальше.

Они умолкли, погружённые в свои мысли, и смотрели на клёны и бархатистые лужайки вокруг павильона, когда Бобби заметил человека с биноклем. Фигура в тёмной одежде. Стоит в тени деревьев. Ближе к северной части парка. Он бы и не заметил, что за ними следят, если бы наблюдатель не сменил позицию, чтобы лучше видеть, и на миг не шагнул в полосу солнечного света, блеснувшего на линзах бинокля. Потом соглядатай сделал несколько шагов вперёд, и Бобби увидел нечто ужасное. Страх стиснул его не только потому, что он узнал шпиона, но и потому, что он ожидал неминуемой встречи. И тут это ужасное случилось снова у него на глазах. Всполох чёрного плаща. Бритта.

Когда Бобби указал друзьям, куда смотреть, Спенсер Трудав увидел, что издали за ними наблюдает Бритта Хернишен, и не сомневался: она поняла, что он её заметил. Ему хотелось бы никогда на собственном опыте не узнать, что такое война, но в тот миг, в павильоне, он лучше понял тот хаос и тот ужас, что изображены на знаменитой картине Пикассо «Герника». Он почувствовал себя так, как, должно быть, чувствовали себя испанские партизаны, когда, яростно сражаясь с мятежниками, слышали приближение нацистских бомбардировщиков и понимали, что погибнут вместе со множеством мирных жителей. Кости в ногах у него будто превратились в желе, и его охватило желание выскочить из парка бегом, пусть даже позорно и на подгибающихся ногах.

Если бы рядом не было двух его амиго и если бы третий не лежал, замурованный за откидной кроватью, рискуя уже по-настоящему умереть, Спенсер, возможно, и впрямь дал бы дёру из павильона. Но «один за всех и все за одного» значило стоять на месте любой ценой до тех пор, пока твои амиго стоят на своём. К тому же бегство слишком уподобило бы его отцу, а если подумать — ещё и матери. Не то чтобы он стал жить со вспотевшей стриптизёршей или превратился бы в собственную сестру. Но ему было бы так стыдно за себя, что он, возможно, уже никогда не смог бы смотреться в зеркало, а значит, лишился бы удовольствия любоваться тем, как он выглядит в своей шляпе.

Он даже втайне надеялся, что друзья сами бросятся наутёк, и тогда он тоже будет вправе убежать. Но этого не случилось бы никогда.

Ребекка была такой же пылкой и несгибаемой, как Уистлджекет, конь с одноимённой картины художника XVIII века Джорджа Стаббса. Она растоптала бы любого, кто вздумал причинить вред её амиго.

И Бобби тоже никогда бы не отступил. Он изо всех сил старался не стать таким же вероломным, как его непостижимые родные родители, бросившие его, когда ему был всего месяц. Его оставили на церковной скамье, приклеив ко лбу четырёхлистный клевер. К пелёнке булавкой была приколота отпечатанная на машинке записка: «У нас своя жизнь, и у него тоже своя, только не вместе с нами. Он лепрекон, приносящий несчастье, и его следовало бы скормить тем змеям, которых Святой Патрик изгнал из Ирландии, но у нас нет змей и мы не знаем, где их достать». Власти окрестили его «малышом Шэмроком» — по четырёхлистному клеверу. Его предложили на усыновление, но лепрекон, приносящий несчастье, никому не был нужен. Большинство младенцев, обнаружив, что они никому не нужны и что их чуть было не изрубили и не скормили змеям, тут же решило бы больше никогда никому не доверять, но только не Бобби. Он верил в своих амиго и никогда их не подводил.

Вдали Бритта Хернишен отступила в тень и шагнула вправо, за дерево. Трое друзей ждали, когда она появится снова, но она не появилась — ни сразу, ни через минуту, ни через три, словно превратилась в ворону и улетела прочь.

Такая зловещая угроза, как Бритта, обычно заставляет мысли собраться. Очевидно, Ребекка думала быстро и напряжённо всё то время, пока ждала, когда снова покажется профессор в плаще.

— За завтраком, когда я говорила по телефону с Хорнфлаем, ему не понравилось, как я с ним разговаривала. Он сказал: «Мы этого не забудем. Мы не какой-нибудь там генотип пушистой вербочки, как кое-кто, кого я мог бы назвать». Генотип — это всего лишь тип генов, которыми обладает организм. Пока Спенсер развлекался, проигрывая Фреду Сэнфорду в армрестлинге, я посмотрела это в телефоне. Что он имел в виду под «генотипом пушистой вербочки, как кое-кто, кого я мог бы назвать»?

— Он имеет в виду нас, — сказал Бобби. — Людей. По сравнению с тем, чем бы он сам ни был, мы — мягкотелый генотип, не способный ни на что из того, что умеет он, например жрать людей так, будто это бананы.

— Нет. Не в этом дело. Генотип — это не целый вид. Это конкретные гены каждого отдельного организма. Мы трое — люди, но у каждого из нас свой набор генов. Например... возьмём ген светлых волос. Все гены существуют попарно: один доминантный, другой рецессивный. Значит, когда речь идёт, скажем, о светлых волосах, возможны три варианта: либо у тебя два доминантных гена светлых волос, либо два рецессивных, либо один такой и один такой. У меня, очевидно, два доминантных гена.

— Если только ты не красишь волосы, — сказал Спенсер.

Она посмотрела на него искоса. Как талантливая актриса, смотреть искоса она умела с максимальным эффектом.

— И зачем ты вообще это сказал?

Спенсер смутился.

— Не знаю. Иногда я просто что-то говорю. Я знаю, что ты не красишь волосы. Они были такого же цвета ещё в детстве, с того самого раза, как ты впервые села с нами у Адорно. Тогда ты бы волосы не красила. Ты выглядела как что-то, что кот приволок в зубах, и тебе было всё равно.

Склонив голову и глядя на Спенсера искоса уже под другим углом, Ребекка сказала:

— Милый, если тебя когда-нибудь потянет писать в возвышенно-романтической манере Россетти или Милле, это будет очень плохая идея.

— О, я знаю, что это не моя стихия. К тому же я рисовать не умею.

— Генотип, — напомнил Бобби, нервно обшаривая взглядом парк в поисках Бритты. — Если люди — не тот «генотип пушистой вербочки», о котором он говорил, то кто тогда?

— Я не знаю, сколько у нас генов — тысячи, наверное, — но число возможных генотипов почти бесконечно. Считается, что на свет появилось как минимум сто миллиардов людей, и ни один не был в точности похож на другого, если не считать однояйцевых близнецов. Хорнфлай всегда говорит «мы» или «нас», никогда — «я» или «меня». И всё же о себе подобных он говорит как о «генотипе». Но генотип — это не вид. Это всегда и только отдельный, уникальный организм. Человечество — вид, а каждый человек — уникальный генотип.

Слушая её, Спенсер понял, почему стал художником, а не учёным.

— Но что всё это значит?

Ребекка сказала:

— Судя по всему, это значит, что Хорнфлай, те десять голых мужчин в подвале и существо, сбрасывавшее оболочку в доме Эрни, — всё это части одного организма, одного сознания, способного проявляться в разных формах, колонии особей, действующих как единое целое. И они — оно — живут среди нас. Или, скорее, под нами, раз перемещаются, похоже, по стокам. Когда проявление, называющее себя Хорнфлаем, говорит, что оно не «генотип пушистой вербочки, как кое-кто, кого я мог бы назвать», мне кажется, оно имеет в виду, что есть и другое существо, похожее на него, и между ними какое-то соперничество.

Бобби был впечатлён.

— И всё это ты вывела из генетики по телефону, пока Спенсер проигрывал в армрестлинге?

— Нет-нет. Как только я получила точное определение слова «генотип», всё остальное само сложилось у меня в голове. Я просто обкатывала это в уме, прежде чем вывалить на вас.

— И как такое вообще возможно? Как можно было догадаться обо всём этом только по определению слова «генотип»?

— Меня пробовали на главную женскую роль в дорогостоящем фильме по идее, которую Майкл Крайтон нацарапал на каталожной карточке и которую нашли уже после его смерти. На одной стороне карточки была сама идея, а на другой он написал: «масштабнее, чем Парк юрского периода». Фильм должен был быть о генной инженерии, и тогда я занялась этой темой всерьёз. За четыре года разработки над проектом успели поработать девять сценаристов и три режиссёра, но Майкл был очень умным человеком, а ни у кого в индустрии, похоже, просто не хватило мозгов понять, что именно он имел в виду.

— Ничего себе, — сказал Спенсер. — Наверное, от такой упущенной возможности у тебя не раз были бессонные ночи.

— Ещё бы. Особенно если учесть, что мне полагалось восемь процентов от валовых сборов с первого доллара.

Бобби сказал:

— Ладно, допустим, но всё это, похоже, оставляет нас с ещё большим количеством вопросов, чем прежде. И что, если вообще что-то, это объясняет насчёт того, почему в Мейпл-Гроуве больше нет преступности? Или почему Эрни в коме, в приостановленной жизни или чёрт знает в каком ещё состоянии?

Спенсер выжидательно посмотрел на Ребекку, очевидно полагая, что отныне она станет неиссякаемым фонтаном неоспоримых теорий, но его ждало разочарование.

— Пока не знаю, — сказала она.

— А кто запер наши воспоминания и как это сделал, и почему теперь начинает их отпирать? — спросил Бобби. — И где сейчас Хорнфлай? И почему он не разделался с нами ещё в детстве, как угрожал в ту ночь в павильоне? И вообще, если его цель — их цель, цель этого, как ни назови, — уничтожить человечество, почему эта война до сих пор не началась? Почему она не началась хотя бы здесь, в Мейпл-Гроуве?

Они стояли в молчании глубочайшего недоумения.

Пока мир продолжал вращаться, казалось, будто павильон не вращается вместе с ним, словно время внутри этого прихотливого строения остановилось, словно павильон и есть неподвижное ядро вселенной, из которого рождается и приходит в движение вся реальность. Для ясности нужно сразу сказать: павильон не был на самом деле неподвижным ядром вселенной, из которого рождалась вся реальность. Это лишь так ощущалось тремя амиго, которых мучили неотложные вопросы и которым отчаянно нужны были ответы, если они хотели выжить. Понимаете, неспособность продумать себе путь через этот лабиринт вопросов лишила их дара речи, оставила парализованными и страхом, и осознанием глубины собственного невежества. Но, разумеется, состояние это непродолжительное; до конца истории они в павильоне стоять не будут.

Итак, листья окружавших павильон клёнов трепетали на летнем ветру, в небе носились певчие птицы, люди выгуливали собак, а амиго всё так же стояли, скованные растерянностью. Трудно представить себе обстоятельства, в которых они были бы более уязвимы перед внезапным появлением Бритты Хернишен. Однако именно этому испытанию они в тот миг не подверглись. И вдруг все трое разом сказали:

— Больница!

Этот возглас вывел их из оцепенения, хотя и не избавил полностью от недоумения.

Они посмотрели друг на друга, ожидая, что кто-нибудь скажет о больнице что-то более определённое, но этим коротким возгласом всё и исчерпывалось.

— Что? Что насчёт больницы? Кто вложил нам в головы эти слова? Как это было сделано? Нам надо ехать в больницу? Что мы должны сделать, когда туда попадём? — в досаде спросил Бобби.

Прежде чем Бобби успел задать достаточно вопросов, чтобы снова ввергнуть их в оцепенелое недоумение, Ребекка сказала:

— Там что-то случилось. Это было на День благодарения того года. Нет, не «на День благодарения». Прямо в сам День благодарения.

— Какого года?

— Года Хорнфлая. Через несколько недель после той ночи на Хэллоуин, когда он съел Бьёрна Сколльборга.

— Наверное, в ту же ночь он съел и жену Бьёрна, — сказал Спенсер.

— Карамию, — сказала Ребекка. — Думаешь, он мог за один вечер съесть двоих?

— Судя по тому, как этот урод вгрызся Бьёрну в голову, он, наверное, мог сожрать столько людей, сколько захотел бы.

Бобби-Шэм всегда вслушивался не только в то, что говорят люди, но и в то, как они это говорят. Он считал, что хорошему романисту необходимо тонко чувствовать и словоупотребление, и интонацию, чтобы создавать правдоподобные диалоги. Даже в нынешних обстоятельствах, когда опасность поджидала за каждым углом, он ловил себя на том, что думает, как именно он бы убедительно передал эти реплики между Спенсером и Ребеккой, будь это роман, который он пишет.

— Это невозможно, — сказал он.

— Почему это? — спросил Спенсер. — То есть если я могу запросто за один присест съесть два чизбургера — а я могу, — то почему такое существо, как Хорнфлай, не может съесть двоих?

— Я не про людоедство говорил, — сказал Бобби. — Я просто подумал о... Неважно. Слушайте: мы все трое одновременно вспомнили про больницу, но остальная память возвращается теперь по капле, а не вся сразу, как раньше. Значит, возможно, мы уже начинаем вспоминать сами.

— Бритта не верит в День благодарения, — сказал Спенсер.

Бобби нахмурился.

— Бритта вообще ни во что не верит, кроме Бритты.

— Да, и Эрни тогда был с нами. В тот День благодарения. Мы были вчетвером.

— На праздники дедушка Чарли и бабушка Рут уехали в Ки-Уэст со своими друзьями Джеком и Сэнди Римерами, — вспомнила Ребекка. — Все четверо терпеть друг друга не могут и получают от жизни огромное удовольствие, притворяясь, будто это не так.

— Пинчбеки всегда садились обедать ровно в четыре, — сказал Бобби. — Потом он разгадывал кроссворды, а она вязала крючком, пока они не ложились спать в семь. В тот год, как и каждый год, у них был их традиционный обед на День благодарения: рыбные палочки, варёная картошка, брюссельская капуста и тапиока. Я отмазался и ближе к полудню встретился с вами у Спенсера. Весь день мы вместе готовили ужин.

— Я тогда ещё не продал кухонную технику, — сказал Спенсер. — Отец уже жил при церкви с Пориферой. В тот вечер у них была праздничная оргия.

— Да-да, помню, — сказала Ребекка. — Ты нам ещё показал листовку, которую они разослали прихожанам. Это была особенно непристойная оргия.

— Они назвали её Шлёпкодарением, — сказал Спенсер.

С минуту они молчали, хотя оцепенелого недоумения уже не испытывали.

Потом Бобби содрогнулся.

— Даже думать не хочу, насколько мы сейчас были бы ненормальными, если бы так и не объединились и не стали амиго.

— Так зачем же мы тогда поехали в больницу? — спросила Ребекка. — Это было вечером, уже после ужина.

— Не знаю.

— Я тоже, — сказал Спенсер.

С перекошенным от тревоги и досады лицом Ребекка стояла, погружённая в мысли. Даже с таким искажённым лицом она была поразительно красива.

Бобби не мог отвести от неё глаз и думал, как жаль, что её красота всегда будет ограничивать круг ролей, на которые её станут рассматривать. Она никогда не сможет сыграть женщину невзрачную, не говоря уж об уродливой. Её таланта на это хватило бы, но режиссёр потребовал бы, чтобы она работала под десятью фунтами грима, в жутком парике из бычьего хвоста, с под стать ему бровями и с горбом-протезом — и всё равно она осталась бы красавицей.

За те два с лишним десятилетия, что они знали друг друга, он всегда относился к ней исключительно как к другу, без всякого романтического интереса. В этом мире одиночества и отчуждения настоящие друзья были реже и желаннее, чем возможные возлюбленные. Он дорожил ею как другом и понимал, что, попытавшись перевести их отношения в более интимную плоскость, может ослабить или вовсе разрушить то, что у них есть сейчас. Лишь с тех пор, как они вернулись в Мейпл-Гроув, он время от времени ловил себя на романтической тоске, глядя на неё. Это надо было прекратить. Он любил её как амиго, как сестру, и не смел рисковать этой глубоко ценной для него связью. Поскольку до того, чтобы выколоть себе глаза, он доходить не собирался, оставалось полагаться только на силу воли.

Разумеется, если бы он погиб ужасной смертью в столкновении с Уэйном Луисом Хорнфлаем — а такая возможность уже ранее отмечалась, — вопрос решился бы сам собой.

Перекошенное лицо Ребекки вернулось к своей обычной сногсшибательности.

— Может, нам стоит сейчас поехать в больницу, — сказала она. — Может быть, одно только здание или если мы туда войдём — и память у нас сразу встряхнётся.

Позднее солнце косо лилось сквозь клёны, раскладывая среди теней волшебный свет, пока амиго выходили из павильона. Белки карабкались на деревья, опасаясь, как бы какой-нибудь пёс не сорвался с поводка и не растерзал их, а тут и там собаки присаживались или задирали ногу помочиться. В укрытом зеленью уголке ухала сова, предвкушая мышей, которых ночью станет хватать на траве и пожирать. Новое поколение младенцев в колясках тревожно таращилось на мир, ещё не зная его истинной природы, но смутно, инстинктивно предчувствуя ужасы, которые ждут впереди.

Мир — тяжёлое место. В нём бывают мгновения великой красоты, покоя и изобилия. Но в конце концов всё оказывается как в песне Джина Питни: рано или поздно ты обнаруживаешь себя в городе без жалости.

Скоро исполнится двадцать четыре часа с тех пор, как Эрнест Хернишен исчез из больницы. К завтрашнему времени полиция — которой, впрочем, и так больше нечем было заняться по-настоящему важным, — начнёт его искать, найдёт его и передаст коронеру или гробовщику, который позаботится о том, чтобы он стал таким же мёртвым, как Бьёрн Сколльборг.

Лёжа за откидной кроватью, с отключёнными пятью чувствами и сердцем, неподвижным, как камень, Эрни время от времени успокаивался от добрых мужского и женского голосов, которые приходили не через уши, а возникали внутри него. Он не понимал, как можно «слышать» их, на самом деле ничего не слыша, но не тратил время на тревоги по этому поводу, хотя в его нынешних обстоятельствах времени на пустую трату было предостаточно. Он продолжал сочинять песни в стиле кантри. Это упражнение его музыкального гения время от времени прерывалось воспоминаниями, на которых он с интересом задерживался. Сейчас он думал о Дне благодарения в год Уэйна Луиса Хорнфлая. Он интуитивно и без всяких сомнений знал, что где-то в другом месте Мейпл-Гроува его амиго одержимы тем же давним праздником. И это тоже было чем-то, чего он никак не мог знать, но он не тревожился о том, откуда знает. В конце концов, если его не беспокоило, что он стал бестелесным сознанием, дрейфующим в каком-то лишённом света вакууме, то уж о чём бы то ни было другом беспокоиться и вовсе не имело смысла.

И в День благодарения, и в прочие праздники, и просто по вечерам Бритта Хернишен редко ужинала с сыном. Она и прежде делала это нерегулярно, а в вечер пятого дня рождения Эрни окончательно отказалась от этой практики.

Сидя прямо напротив матери за обеденным столом, он рассказывал про самосвал на батарейках, у которого кузов мог откидываться назад и высыпать груз. Он был красный и для игрушки большой — больше, чем тостер на четыре тоста у них на кухне.

Ему казалось, что она заворожённо слушает его описание грузовика, но она перебила его:

— Перестань играть с горошком.

— Я с ним не играю.

— Правильно ли я понимаю, что ты хочешь, чтобы я поверила, будто ты не играешь со своим горошком, когда я совершенно ясно вижу, что играешь? Такова твоя позиция?

— Я просто его двигаю.

— У тебя вошло в привычку перемещать овощи при каждом приёме пищи? Ты перемещаешь их и тогда, когда тебя кормит мисс Мерквурдиг?

Мисс Мерквурдиг была няней, которая присматривала за ним в отсутствие Бритты, то есть почти всегда.

— Что значит «перемещать»? — спросил он.

Бритта положила вилку, промокнула губы салфеткой и вернула салфетку себе на колени, всё это время недоверчиво глядя на Эрни.

— Как получилось, что ты дожил до пяти лет и при этом не способен дать определение слову «перемещать»? Ты в состоянии это мне объяснить, Эрнест?

— Нет, мэм.

— Я так и думала. Неужели ты не видишь, что всё ещё играешь со своим горошком? Я совершенно определённо попросила тебя прекратить.

— Я просто его двигаю.

— И куда же ты его двигаешь?

— На другую сторону моего картофельного пюре.

— Важно, чтобы в жизни мы делали то, что делаем, по ясным и рациональным причинам. Ты можешь объяснить, почему тебе непременно нужно переложить горошек на другую сторону картофельного пюре? Можешь, Эрнест?

— Там он вкуснее.

Она уже начала было поднимать вилку. Потом снова её положила.

— Ты всерьёз утверждаешь, что горошек вкуснее, если есть его с левой стороны твоего картофельного пюре, чем если его подали с правой?

— Ага.

— Как я уже просила тебя раньше, так и теперь снова прошу воздерживаться от употребления слова «ага». Это разговорный производный вариант правильного слова «да».

— Другие дети так говорят.

— Да, говорят. Однако ты должен понимать, что дети, которые выражаются неточно, — или, что ещё хуже, опускаются до сленга, — вырастут в косноязычных взрослых, обречённых на столь низкие профессии, как сантехники и автомеханики.

— Сантехники и автомеханики — классные профессии.

— Ради поддержания радостного настроения в этот особенный день мы больше не будем обсуждать уместные профессии. Мы согласны, что это ограничение будет действовать до конца нынешнего праздничного ужина?

— Да, мэм.

После долгого молчания Бритта заметила:

— Ты съел только половину своих медальонов из филе. Не следовало ли мне положить их прямо напротив твоего картофельного пюре?

— На день рождения я хотел гамбургеры.

— То, чего мы хотим, и то, что нам следовало бы иметь, — не всегда одно и то же. Человек может хотеть каждый день своей жизни пить колоссальные количества сладкой колы, но, умирая от диабета в тридцать четыре года, он осознает безрассудство того, что не сумел понять последствия постоянного выбора в пользу желаемого, а не должного. Ты понимаешь, Эрнест?

— Наверное. Но вообще-то большинство зовёт меня Эрни.

— Это люди, которых я бы подвергла суровой цензуре, будь это в моей власти. Именно я назвала тебя в честь мистера Хемингуэя. Он был человеком с подобающей гордостью. Он никогда не позволил бы никому называть себя Эрни. Эрнест — это человек значительный. Эрни — это такой человек, который двенадцать часов в день работает в трюме промыслового траулера, потроша дневной улов. Должна ли я предположить, что именно о такой жизни ты мечтаешь, Эрнест, — о жизни по колено в рыбьих кишках?

— Нет, мэм.

После долгого молчания, за которым последовало ещё более долгое, мать принесла ему кусок торта и маленький шарик мороженого.

— Это не целый торт, — сказал Эрнест.

— Если бы я подала целый торт, позже ты съел бы второй кусок, завтра — ещё один, и так далее, пока в конце концов не съел бы весь. Одного куска вполне достаточно для надлежащего празднования. Я полна решимости не допустить, чтобы ты стал диабетиком — или вырос в огромного толстяка, который был бы для меня позором.

— Мне пять. И свечка всего одна.

— Одной вполне достаточно, Эрнест. Горящие свечи выделяют углекислый газ. Мы рождены не для того, чтобы подвергать планету опасности, внося свой вклад в изменение климата.

Она достала серебряный гасильник, которым ему надлежало потушить свечу, потому что задувать её было бы неприлично.

Год спустя, вскоре после шестого дня рождения Эрни, Хильду Мерквурдиг уволили с должности его няни, когда Бритта выяснила, от кого её сын научился выражению чокнутая сука.

Замена Хильде, Берта Феттляйбиг, продержалась восемь месяцев, прежде чем её уволили, когда Бритта выяснила, от кого Эрни научился выражению дерьмо вместо мозгов.

К тому времени, как мальчику исполнилось семь, мать решила, что его уже можно оставлять дома одного и что ему пора прокладывать себе дорогу по миру без сопровождения. Она хотела быть уверенной, что он не собьётся с пути и вырастет мужественным мужчиной, как его знаменитый тёзка. Ей также хотелось избавить себя от ежедневной досады, связанной с разговорами с ребёнком, обладавшим довольно высоким, но не исключительным интеллектом. Поэтому Бритта вручила ему стостраничную тетрадь, заполненную правилами и требованиями. Эрни должен был выучить наизусть все пункты, понимал он их или нет. В последующие годы его регулярно опрашивали на предмет соблюдения этих предписаний.

Когда ему было четырнадцать и его согревало общество амиго, в год Хорнфлая, настал четырёхдневный уик-энд Дня благодарения — время ужаса и откровения, которое впоследствии было стёрто из его памяти. Теперь же, укрытый в пространстве за откидной кроватью, но не ведая, что его тело спрятано в пустом доме Спенсера в конце Харриет-Нелсон-лейн, в квартале нельсоновцев, которые как раз в этот самый момент готовились к общему пикнику с барбекю, игрой в боулз и бадминтоном, Эрни стоял на пороге воспоминания о роковых событиях того давнего Дня благодарения и всего, что за ним последовало, — но ещё не совсем.

На этом этапе вы, возможно, дивитесь тому, как складно все разрозненные элементы этой книги словно сплетаются в удовлетворительную и убедительную концовку. Некоторые же из вас, пусть и, вероятно, развлечённые, могут счесть эту историю слишком фантастической, чтобы быть правдой, хотя я уже уверял вас, что она столь же правдива, как всё, что вы прочтёте в газетах или увидите в вечерних новостях. Я нисколько не обижаюсь на ваши сомнения. Однако я рекомендую вам цитату великого романиста Томаса Харди, которая служит эпиграфом в начале этой книги и которую, для вашего удобства, я здесь повторю: Хотя слишком многое кажется слишком странным, чтобы в это поверить, ничто не бывает настолько странным, чтобы не могло произойти.

После того как в ночь на Хэллоуин Хорнфлай сожрал Бьёрна Сколльборга в павильоне парка Свободы, в первые семнадцать дней ноября юные амиго так и не продвинулись в своих поисках правды о Мейпл-Гроуве. Они обсуждали, как бы запугать пастора Ларри, чтобы он объяснил, кто такие те десять недоформированных людей, расставленных в церковном подвале цепочкой, словно бумажные куколки. И ещё: почему он позволяет здоровенному оранжевоглазому чудовищу со странной причёской разваливаться в библиотеке пасторского дома и читать для собственного удовольствия? Почему собрание книг там, судя по всему, содержит так много романов, где в избытке кровь, боль, разгром, жестокость, убийства и массовая смерть, — именно такого рода развлечения и пришлись бы по вкусу чудовищу, пожирающему людей? И правда ли, что его сестре делали серьёзную операцию на зубах, и действительно ли он уезжал на несколько дней на север штата, чтобы за ней присматривать, — или находился где-то в другом месте, строя козни вместе со зловещими силами, чтобы погубить человечество? Каковы бы ни были ответы, одно уже стало ясно: пастор Ларри на самом деле вовсе не был человеком Божьим.

В воскресный вечер накануне Дня благодарения Спенсер, Эрни и Бобби сидели в дальней кабинке пиццерии «У Адорно», не подозревая, что меньше чем через двадцать лет она станет рестораном «У Адорно»; не подозревая, что большие города буквально превратятся в помойные ямы с повсеместной публичной дефекацией и легионами наркоманов, умирающих в сточных канавах; не подозревая, что искусственно созданный вирус убьёт миллионы людей и что никому из властей не будет дела до того, чтобы установить его источник; не подозревая, что Дэвид Леттерман уйдёт с телевидения и отпустит странную бороду в духе Гэбби Хейза, оставив ночную комедию умирать; словом, не подозревая, что будущее окажется совсем не похоже на мир, в котором жили Джетсоны, и превратится в место, которое встревожило бы даже семейку Аддамс. Амиго пили свою вишнёвую колу, свою ванильную колу, свою шоколадную колу, предвкушая будущее без войн, без болезней, без раздражения от незваных телефонных продавцов. Они воздерживались от выбора и заказа пиццы, пока не придёт четвёртая амиго, ибо их союз стоял на демократии; кроме того, Спенсер, Бобби и Эрни не были женоненавистниками.

Ночь стояла холодная. Когда открылась входная дверь, по пиццерии на миг прошёл холодный сквозняк, принёсший с собой аромат, такой же приятно-живописный, как и сам городок, через который он пронёсся по пути сюда. Вошла поразительно красивая девушка и остановилась сразу за дверью, когда та закрылась у неё за спиной. На ней были розовые кроссовки, обтягивающие джинсы и светло-коричневая куртка поверх розового свитера и белой блузки.

Пока это дивное видение расстёгивало молнию на куртке, сбрасывало её с плеч и разматывало шарф с шеи, трое амиго в дальней кабинке таращились на неё — правда, лишь три секунды, после чего переглянулись и снова уткнулись в свои стаканы с колой.

Хотя они никогда не обсуждали правила разглядывания девчонок, все трое друзей занимались этим совершенно одинаково. Если в поле зрения появлялась привлекательная девушка, смотреть на неё разрешалось три секунды, ну, может, четыре, если ты был в особенно смелом и безрассудном настроении, а потом следовало немедленно отвести глаза. Смотреть дольше значило рисковать тем, что девушка заметит твой интерес и встретится с тобой взглядом, а это была перспектива волнующая, но почти наверняка ведущая к катастрофе. Если она встречалась с тобой взглядом, вероятность того, что она подойдёт и что-нибудь скажет, становилась невыносимо высокой. А если день и без того обещал стать одним из худших в твоей жизни, она действительно заговорила бы с тобой. И что тогда? И что тогда? А тогда, неизбежно, ты начинал бы бессвязно заикаться или говорил бы что-нибудь настолько глупое, что понемногу умирал бы, слушая самого себя. Потом в её глазах появлялся бы пустой взгляд, будто ты внезапно стал невидимкой, и она бы недоумевала, что вообще на неё нашло заговорить вслух, когда говорить тут вроде бы и не с кем. Твои друзья — если бы у тебя были друзья и если бы они находились рядом — смотрели бы на тебя с бездонной жалостью, хотя ничего лучшего ни они, ни кто бы то ни было за всю историю мира, окажись он в столь опасных обстоятельствах, придумать не смог бы.

Поэтому, когда Спенсер, Бобби и Эрни мельком вытаращились на девушку, вошедшую из ноябрьской ночи, они тут же уставились в свои стаканы с колой, опустив головы так, словно читали благодарственную молитву за благословение газировки со вкусом колы. Обычно разговорчивые, сейчас они были оглушены красотой до полного отупения. Они не относились к тем мальчишкам, которые отпускают грубые или хотя бы двусмысленные замечания о девочках; как сертифицированные ботаны, они считали секс и вуду одинаково таинственными областями, где одно неверное слово может навлечь на тебя ужасное проклятие.

Когда блондинка в розовом свитере пошла через пиццерию к их кабинке, они не заметили её даже боковым зрением. Они ожидали, что она сядет за столик как можно дальше от них, насколько это позволяла планировка заведения. Когда она швырнула в кабинку свой шарф и куртку, они дёрнулись так, словно она метнула между ними гранату, а когда села рядом с Эрни, напротив Спенсера и Бобби, их общий вздох будто высосал из зала значительную часть воздуха.

Только когда она сказала «Привет, ребята», они узнали её по голосу. Поняв, что это Ребекка, они лишились дара речи. Они смотрели на неё с выражением лягушек, изумлённо взирающих на луну, пока Спенсер не услышал собственный голос: «Что с тобой случилось?», причём таким тоном и с таким ударением, что это звучало так, словно он говорил: Господи, девочка, раньше ты была хотя бы вполне ничего, а теперь превратилась в чудовище. Как ты могла так себя запустить?

На последнем слове вопроса Спенсера Эрни дрожащим пальцем указал на Ребекку.

— Ты идёшь дальше!

Надломленное сердце дрогнуло в его голосе.

— Ты ведь идёшь дальше, да?

Явно озадаченная, Ребекка сказала:

— Дальше — от чего?

— От нас.

— От вас? С какой стати?

Бобби сказал:

— Посмотри на нас.

Спенсер сказал:

— А теперь посмотри на себя.

— Я умираю внутри, — сказал Эрни, всегда бывший среди них самым сентиментальным.

— Скоро День благодарения, а благодарить не за что, — сказал Спенсер, до своей особой шляпы, которая однажды станет его утешением, ему было ещё далеко. — Ни за что, ни за что.

Бобби спросил:

— Почему? Что мы сделали? Мы имеем право знать — почему.

Ребекка по очереди посмотрела каждому из них в глаза, а затем прищурилась, как Клинт Иствуд в минуту особенно острого нетерпения.

— Слушайте сюда, парни. Мы амиго или мы амиго?

— Я думал, что амиго, — сказал Бобби.

А Спенсер сказал:

— Я надеялся, что амиго.

— А теперь всё рушится, — сказал Эрни.

К столику подошла Джиа Адорно. Мальчики сделали заказ так, словно жить им оставалось только ради еды.

Обращаясь к Ребекке, Джиа сказала:

— Рада видеть, что ты перестала изображать Невесту Франкенштейна.

Мальчики тут же восстали против того, что прозвучало как одобрение новой Ребекки со стороны Джии:

— Мне нравилось, как ты выглядела раньше.

— Я любил, как ты выглядела раньше.

— Я обожал, как ты выглядела раньше.

Обращаясь к Ребекке, Джиа сказала:

— Они милые, но невозможные.

— Не такие уж невозможные, — сказала Ребекка. — Они ещё в процессе.

С явным восхищением Джиа сказала:

— Должна признать, ты подруга получше, чем была бы я.

— Они тоже хорошие друзья, — ответила Ребекка. — Лучшие. Просто время от времени им нужна доза торазина.

Когда Джиа ушла на кухню, Ребекка посмотрела на своих амиго с нежностью, которую они приняли за жалость, за подтверждение того, что с ними она покончила. Кое-кому из них хотелось заплакать, но, чтобы сохранить их достоинство, имена тех, у кого были слёзы на глазах, названы не будут, хотя это были все трое.

— Помните, я говорила вам, что со мной всегда нужно обращаться как с одним из парней?

Они смотрели на неё так, словно любой ответ, какой только мог бы сорваться у них с языка, повлёк бы катастрофические последствия.

— Помните, как вы все на это сразу согласились?

Они не были оленями на шоссе, и в них не били фары, но всякий, кто увидел бы их в этот момент, всё равно подумал бы именно об этой аналогии.

— Если вы не в состоянии ответить словами, — сказала Ребекка, — просто кивните, если подтверждаете, или покачайте головой, если не согласны.

Все трое кивнули.

— Хорошо. Отлично. Так вот, ничего не изменилось. Я по-прежнему одна из парней.

С явной неохотой они покачали головами.

— О нет, ещё как по-прежнему. Ничего не изменилось. Просто за какие-то два с небольшим месяца дружбы вы дали мне смелость быть самой собой. Я больше не боюсь иметь дело с теми мальчишками, которые прежде подкатывали ко мне так, будто я должна упасть на спину и позволить им делать что хотят.

Олени из этой аналогии вдруг залились краской — так, как не смог бы ни один настоящий олень.

— Благодаря вашей дружбе у меня появилась уверенность в себе. Из-за всех тех странных вещей, что мы пережили вместе, мой позвоночник из желе превратился в сталь. Если я могу противостоять Хорнфлаю, когда он держит за волосы отрезанную голову, то могу противостоять кому угодно — особенно когда вы рядом со мной. И я тоже даю силу вам. Я это знаю. Ладно, я выгляжу иначе, чем вчера, но я всё та же. Нам всем нужно взрослеть, но это не значит, что мы должны отдаляться друг от друга. Мы амиго и всегда ими будем.

Эрни первым обрёл голос.

— Но ты больше не ботан. Не такой ботан, как мы.

— Милый, не говори таких обидных вещей. Я тоже ботан. Ещё какой. Ботаны бывают самых разных видов и наружностей. Ботанство — это состояние души, внутреннее, а не внешнее. Некоторые люди — ботаны, но по одному виду этого никогда не скажешь. Им сначала нужно заговорить и попытаться поделиться с тобой своими интересами, своими мнениями, своими надеждами. Вот тогда и поймёшь.

Спенсер отнёсся к этому с сомнением.

— Внешность тут тоже играет роль. Достаточно посмотреть на Эрни, на Бобби и на меня — и любой сразу подумает: ботаны.

— Дело не в том, как вы выглядите, — настаивала Ребекка. — Дело в том, как вы одеваетесь, как причёсываетесь — или не причёсываетесь вовсе, — в том, что вам нравится и что не нравится, в том, что вы говорите. Ботанство — это хотеть правильных вещей — любви, дружбы, семьи, надежды, мира, справедливости, счастья, — но понятия не иметь, как их добиться. — И снова она посмотрела в глаза каждому из своих амиго по очереди. — Понятия не иметь, как их добиться. Но вместе мы учимся этому. Поодиночке у нас ничего не выйдет. Вы не сможете без меня. Я не смогу без вас. Вместе, и только вместе, мы придём туда, куда должны прийти. Мы станем теми людьми, какими хотим стать.

Незаметно подошла Джиа Адорно с подносом, на котором стояли четыре колы разных вкусов из автомата. Она долго молча смотрела на Ребекку. Потом, переставляя стаканы с подноса на стол, сказала:

— Этот круг — за счёт заведения.

Амиго поблагодарили её пылко, хотя и не слишком членораздельно. Пусть четыре бесплатных колы были и мелочью, жест этот их растрогал.

Джиа сказала:

— Вообще, только сегодня, всё, что будете пить дальше, бесплатно. — И мягко предупредила: — Но за пиццу и всё остальное платить всё равно придётся.

Когда официантка ушла к другим посетителям, Бобби сказал:

— Может, у нас получится.

Ребекка немного подождала, а затем нажала:

— Что именно?

— По-прежнему считать тебя одной из парней.

— И ботаном, — сказал Спенсер.

— И амиго, — добавил Эрни.

Бобби свёл всё воедино:

— Ботан-амиго-свой парень.

Ребекка осталась недовольна.

— «Может»?

— У нас получится, — сказал Эрни.

Спенсер согласился:

— Да у нас уже получается.

Ребекка улыбнулась.

— Я вас люблю, ребята.

Они все разом вздрогнули, словно были одним организмом, и Бобби сказал:

— Парни не говорят друг другу, что любят.

— Моя ошибка, — признала она. — Забудьте, что я это сказала. Отмотайте свои воспоминания назад и запишите поверх вот что: вы лучшая на свете чёртова шайка лузеров-недотёп, и я горжусь тем, что тусуюсь с вами.

Через стол они дали друг другу «пять».

Освежим в памяти: добившись кое-какого продвижения в своей мозговой атаке в павильоне парка Свободы и заметив Бритту, наблюдавшую за ними в бинокль, трое амиго услышали голос, сказавший, что следующую улику они найдут в больнице. Их охватило чувство неотложности, настоятельная потребность вспомнить, что произошло в мемориальной окружной больнице в День благодарения двадцать один год назад.

И вот теперь, этим тёплым летним днём, Спенсер вёл свой внедорожник Genesis к больнице, вспоминая воскресенье перед тем Днём благодарения, когда Ребекка, похожая на богиню, вышла из холодной ночи и вошла в «У Адорно». Тем временем кинозвезда и романистка на заднем сиденье пытались припомнить, куда они направились, едва оказавшись тогда, в тот давний праздничный день, внутри больницы. К тому моменту, когда они приехали в мемориальную окружную больницу, они были уверены лишь в одном: место, которое им нужно, находится где-то на третьем этаже.

Трое людей, рыщущих по больнице в поисках неизвестно чего, непременно привлекли бы нежелательное внимание — особенно если одна из них была знаменитой кинозвездой. Спенсер предложил правдоподобную легенду. Чтобы подготовиться, амиго сперва зашли в магазинчик подарков. В высоком холодильнике со стеклянной дверцей стояло несколько небольших цветочных композиций; Ребекка выбрала одну — с красными розами, белыми хризантемами и веточками папоротника. Среди фольгированных гелиевых шаров не было ни одного именного, но Спенсер взял шар с надписью «Господь меня поддерживает», решив, что именно с таким должен явиться самый безобидный посетитель, вовсе не собирающийся совать нос не в своё дело. Бобби-Шэм выбрал шар без слов — на нём была только улыбающаяся мордочка Кермита-лягушонка, самого обаятельного из маппетов.

Женщине за кассой было за шестьдесят; белые волосы тугими кудряшками, херувимское лицо, румяные щёки и такая лучезарная манера держаться, словно она была одной из тех дам из Welcome Wagon, что сидят у себя на кухне, потягивая херес, ждут появления новых соседей, чтобы приветствовать их подарочной корзиной от имени всех жильцов квартала и заодно втянуть в свою сеть пересудов.

— Ну вы только посмотрите на этих троих лапочек. Один ваш вид кого угодно, хоть самого больного и несчастного, заставит почувствовать себя лучше. Не хотите к этому всему ещё и говорящую открытку с пожеланием скорейшего выздоровления?

— Нет, спасибо, — сказал Бобби. — Думаю, без открытки мы обойдёмся.

— Ничто так не способствует выздоровлению, как говорящая открытка, — сказала продавщица. — У нас есть такие с самыми душевными пожеланиями. Ваш близкий будет слушать её снова и снова, пока не сядет батарейка.

Держа цветочную композицию, Ребекка сказала:

— Наш близкий не из сентиментальных. Он только высмеял бы поздравительную открытку.

— Понимаю, милочка, о каком типе вы говорите. Такие люди откликаются на юмор, а не на сострадательные чувства. В таком случае у нас есть другая линейка открыток — гарантированно рассмешат. Всем нужен смех, особенно беднягам, которые хворают. Самый популярный номер из этой серии, тот, что веселит всех без исключения: читаешь лицевую сторону, открываешь — и открытка начинает издавать звуки рвоты.

— Без открытки, — сказал Спенсер.

Продавщица посмотрела на его шляпу, и, похоже, та внушила ей почтительный страх, так что от идеи с открыткой она всё же отказалась.

— А как насчёт коробки конфет? У нас, конечно, есть Russell Stovers, но ещё и изысканный шоколад из Франции.

— Это было бы чудесно, — сказала Ребекка, — но наш друг диабетик.

— В таком случае у нас есть шоколад без сахара, содержащий только ненасыщенные жиры.

— Берём коробку, — сказал Бобби, просто чтобы поскорее сдвинуть покупки с мёртвой точки.

Продавщица повернулась к полкам за своей спиной, сняла одну из стоявших там коробок и положила на прилавок. Подмигнув Бобби, она сказала:

— Самое то, чтобы поднять ему настроение.

Она похлопала по стопке маленьких подарочных книжек в твёрдом переплёте, лежавших рядом с кассой. Прежде чем кто-то из амиго успел заявить, что их близкий неграмотен, она продолжила:

— Книжка анекдотов о физиологических отправлениях — идеальное чтение для больницы. Статистика показывает, что если в больнице много смеяться, выписывают на один и шесть десятых дня раньше. Когда смеёшься над своими симптомами и над своими шансами на выздоровление, всё это уже не кажется таким удручающим. Главы о запоре и поносе особенно уморительны.

Пока часы посещений не подошли к концу, Бобби сказал:

— Звучит заманчиво. Дайте одну.

Так нагруженные — и даже сверх того, — они покинули магазинчик подарков. В вестибюле Майкл З., охранник, с которым накануне они ехали в лифте, допрашивал мальчика лет десяти. Ребёнок стоял, прижавшись спиной к колонне и подняв руки вверх. Ни Бобби, ни его амиго не предложили вмешаться.

Они поднялись на лифте на третий этаж, где медсёстры развозили тележки с подносами для ужина. Было всего пять тридцать, но в больницах ужин подавали рано — возможно, из уважения к тем, кто позже этой ночью умрёт и упустит свой последний шанс на ещё один пудинг.

Уверенные, что выглядят не более подозрительно, чем прочие посетители, навещающие больных друзей и родственников, амиго смело двинулись по главному коридору и без колебаний вошли в палату 315. Спенсеру почти показалось, что они отмотали время на сутки назад, потому что Буч сидел на ближней койке, мрачно уставившись на свой ужин, а над ним, привязанные к спинке кровати, покачивались именные фольгированные шары, наполненные гелием.

Намекая на голову пациента, Ребекка сказала Спенсеру:

— Ты был прав — точь-в-точь как миномётный снаряд.

Подняв взгляд от ужина и хмуро покосившись на шары и цветочную композицию, Буч сказал:

— Он укусил Большого.

Без контекста никто из амиго не мог понять смысл этого заявления. В надежде добыть дополнительную информацию, которая помогла бы разобраться, Бобби спросил:

— Почему?

Буч посмотрел на него с недоверчивой хмуростью.

— Почему? У тебя тут нет выбора, приятель. Когда приходит Большое, ты его кусаешь или кусаешь — и всё, на этом точка.

— Большое? — спросила Ребекка.

Явно раздражённый тем, что его отвлекли от мрачного созерцания ужина, Буч сказал:

— Да-да-да, Большое. Что может быть больше? Нет ничего больше Большого.

Поняв, что выбрал не то вопросительное слово, Бобби перешёл к местоимению:

— Кто?

— Кто? — переспросил Буч, досадуя на их тупоголовость. — Ты хочешь знать кто?

— Да, пожалуйста.

— Вы припрётесь сюда со всей этой фигнёй, у вас даже на шарике написано: «Господь меня поддерживает», — и не знаете кто?

Ребекка сказала Бобби:

— Попробую по-другому.

Она улыбнулась Бучу той особой улыбкой, которую годами отрабатывала на случай, если ей когда-нибудь выпадет сыграть монахиню.

— Что? Что такое Большое?

Буч уже покраснел.

— Не надо мне тут этой похабной улыбочки, леди. Я не из таких. Я не о чьём-то члене говорю. Что с вами, людьми, не так?

Спенсер вступил в схватку.

— Всё, что мы хотим знать, — это кто укусил Большого, что такое Большое и зачем он его укусил.

— Ты что, умничаешь? — потребовал Буч. — Если бы я мог встать с этой койки, я бы так врезал по твоей умной заднице.

Несмотря на извечные трудности человечества с взаимопониманием, подобная путаница рано или поздно всё же заканчивается. В данном случае конец у неё замаячил, когда Спенсер посмотрел на пустую койку за спиной Буча и сказал:

— А что стало с вашим соседом по палате?

— Он укусил Большого! — взревел Буч. — Ему не нужны ваши дурацкие цветочки. У него был терминальный рак. Ты знаешь, что значит «терминальный», придурок? Это значит куда больше, чем место, откуда отправляется автобус.

— А-а-а, — откликнулись трое амиго, и тут Бобби сказал:

— Простите за недоразумение. Мы пришли не к нему, кем бы он ни был. Мы пришли к вам.

На лице Буча появилось выражение растерянности, но наполовину в нём всё ещё жила злость, так что он стал похож на огромного надутого младенца. Опасного младенца.

— Ко мне? Вы пришли ко мне?

— К вам, — повторил Бобби.

— Я вас двоих вообще не знаю. Да и этого придурка в шляпе я толком не знаю. Это он вчера приходил и забрал моё кресло-каталку.

— Позавчера взял её взаймы, — сказал Спенсер.

— Ты сказал «взаймы», а назад так и не привёз.

— Прошу прощения.

— Им пришлось найти другую каталку, чтобы отвезти меня утром на процедуру. Смотрели на меня, как на дерьмо.

— Как это? — спросил Бобби.

— Именно так. Будто это я сам спёр эту чёртову каталку.

Ребекка сказала:

— Но как вы могли её украсть, если вам нужна помощь, чтобы вообще встать с кровати?

— Вот ты бы подумала, что эти идиоты до такого додумаются, да? — пожаловался Буч.

Почуяв возможность примирения, Ребекка снова пустила в ход улыбку монахини.

— Вот поэтому мы и пришли вас навестить. Чтобы извиниться за каталку.

— Вы принесли мне шары, цветы и конфеты, потому что украли больничную каталку?

— Взяли взаймы, — сказал Спенсер. — Мы оставили её на парковке.

Если Буч и вспыхивал мгновенно, то столь же мгновенно и прощал, и забывал.

— Ну надо же, это так мило. Я хочу сказать — кто вообще теперь так делает?

— Мы, — сказал Бобби. — Мы просто такие люди.

Буч улыбнулся цветочной композиции, которую Ребекка поставила на тумбочку.

— Красивые они.

— Надеюсь, вы любите розы, — сказала она.

— Обожаю розы.

Он перевёл взгляд на свой поднос с ужином и скривился.

— Вы только посмотрите на это.

— Я бы предпочёл не смотреть, — сказал Бобби.

Поднос стоял на столике на колёсах. По просьбе Буча он откатил его от кровати.

— Я Бобби, это Ребекка, а человек в шляпе — Спенсер.

Ребекка сказала:

— Буч, вам надо есть, поддерживать силы.

— Я эту бурду есть не стану.

— Вы любите пиццу?

— А кто её не любит?

— А пиццу из «У Адорно»?

— Это лучшая пицца на свете.

— Вам её можно?

— Я не на особой диете. Я здесь из-за пальца на ноге.

— Я позвоню в «У Адорно» и попрошу привезти сюда любую пиццу, какую вы захотите. И ещё они могут тайком подбросить вам пару бутылок пива, если хотите.

— В больничную палату они доставят?

— Для меня — доставят.

— Вот это было бы потрясающе. Вы, должно быть, кто-то важный.

Она пожала плечами, а он сказал ей, чего бы хотел, и она позвонила.

Как и было задумано, после того как они втерлись Бучу в доверие и закрепились в качестве его посетителей, Спенсер отправился обходить все три крыла третьего этажа, будто искал кого-то ещё из друзей, кого хотел бы навестить. Если бы ему попалось что-нибудь, что встряхнуло бы его память и напомнило, что случилось здесь в День благодарения много лет назад, он вернулся бы с этой новостью и посидел бы с Бучем, пока Бобби или Ребекка продолжат расследование.

До того как Институт Кеппелуайта тридцать пять лет назад профинансировал и построил мемориальную окружную больницу, жители этих мест в случае тяжёлых недугов отправлялись в больницу Фассбиндера, располагавшуюся в менее престижном районе. Это учреждение было построено в 1922 году и названо в честь Отто Фассбиндера, служившего санитаром во время Первой мировой войны. За исключительную храбрость Отто получил множество воинских наград, вручённых ему генералом Клаусом фон Фассбиндером, который, как утверждали, не состоял с Отто ни в каком родстве. На протяжении десятилетий, несмотря на несколько расследований, проведённых горячими головами в Конгрессе и пристрастными журналистами, одержимыми желанием раскопать скандал, никто так и не сумел доказать гнусный слух, будто генерал Клаус фон Фассбиндер, сам герой армии Соединённых Штатов, в действительности служил кайзеру Вильгельму и Германии. Равным образом так и не нашлось ни малейших доказательств того, что сенатор Адольф Клангхоффер, протащивший через Конгресс законопроект о финансировании больницы, хоть на один-единственный дайм нажился на этом проекте. Стоимость строительства в итоге оказалась вчетверо выше первоначальной сметы, но дело было в ревущие двадцатые, когда страна купалась в новых деньгах, а инфляция уже начинала закипать. Вскоре после ухода генерала Фассбиндера из армии его состояние оценивалось в двенадцать миллионов долларов — по тем временам сумму колоссальную. Однако богатство своё он нажил законным путём, ибо оказался проницательным инвестором, гением биржевого анализа, чьи поразительные успехи объяснялись бережливостью и сверхъестественным умением вкладываться только во что нужно. Самые яростные его критики в прессе и где бы то ни было ещё в конце концов были признаны душевнобольными, после того как либо покончили с собой, либо перебили друг друга. Больница Фассбиндера рухнула во время града — в тот самый год и месяц, когда Институт Кеппелуайта завершил строительство новой больницы и открыл её двери для жителей округа.

Мемориальная окружная больница представляла собой П-образное здание с длинным крылом, протянувшимся с востока на запад, и двумя более короткими крыльями, шедшими с севера на юг. Огромный — а некоторые сказали бы, мегамонолитный — Институт Кеппелуайта примыкал к больнице и, по сути, соединялся с короткими крыльями этого медицинского учреждения, образуя внутренний двор. В центре двора находился массивный фонтан с тридцатью дугообразными струями воды. В центре фонтана, на гранитном постаменте, стояла двадцатифутовая бронзовая статуя Гастоффа Кеппелуайта, основателя семейной империи, начавшего трудовую жизнь помощником редакционного рассыльного в New York Times. В 1891 году, в том самом году, когда он женился на Хильде Фассбиндер, Гастофф заявил, что изобрёл современную петлю, и подал заявку на патентную защиту. Пресса, включая даже Times, высмеяла молодого изобретателя и предпринимателя. Однако престижная юридическая фирма «Клангхоффер, Наккер, Хисскас и Норк», имевшая роскошные офисы в Нью-Йорке, Чикаго и Вашингтоне, согласилась представлять интересы Гастоффа Кеппелуайта на условиях гонорара по результату — и насмешки оборвались столь же внезапно, как оборвал бы свои ужимки пляшущий клоун, если бы ему на голову с десятого этажа небоскрёба уронили пианино. Всего через четыре месяца патент Гастоффу был выдан. С тех пор он получал роялти с каждой навешенной двери, с каждой изготовленной пары очков, с каждой хлебницы и с тысяч других предметов.

Пока Спенсер Трудав бродил по коридорам третьего этажа, стараясь выглядеть родственником нескольких пациентов, лежащих в разных крыльях этого заведения, он невольно думал об истории семьи Кеппелуайтов, которую в Мейпл-Гроуве преподавали с начальной школы и до старших классов с того самого года, когда началось строительство института. В детстве, будучи мальчиком с надломом внутри, он мечтал стать Кеппелуайтом. Став художником, он жаждал однажды увидеть одну из своих картин в доме Джеймса Алистера Кеппелуайта и Уиламины «Уилли» Кеппелуайт, патриарха и матриарха нынешнего поколения этой семьи.

И потому он был не только удручён, но и встревожен тем воздействием, какое оказывала на него их больница. Шагая по коридорам, заходя то в одну палату, то в другую — куда вела его интуиция, — он всё сильнее убеждался, что некое зловещее, невидимое присутствие знает о нём. Камеры были установлены лишь на лестницах и в общественных зонах. Он понимал, что, если за ним и впрямь наблюдают, наблюдатель этот — отнюдь не столь безобидное существо, как охранники.

Каждый раз, входя в палату, где больные не спали и не были чем-то заняты, он спрашивал, не Джим ли Джеймс лежит здесь, хотя, разумеется, такого человека не существовало и это был всего лишь предлог нарушить их покой. В палате 344 двое мужчин средних лет сидели на кроватях. Тот, что ближе, читал роман в твёрдом переплёте, а его сосед на второй кровати с раздражением крутил грани кубика Рубика. Читатель поднял глаза и спросил:

— Я могу вам помочь?

Оглядывая палату в поисках какой-нибудь странности, которая могла бы оказаться ключом к тому, почему его и его амиго тянет в больницу, Спенсер сказал:

— Кажется, я ошибся палатой. Я ищу пациента по имени Джим Джеймс.

— Я и есть Джим Джеймс, — ответил человек с книгой.

— Да вы издеваетесь, — сказал Спенсер.

Тот нахмурился.

— Простите?

— Вы не можете быть настоящим Джимом Джеймсом.

— Я был Джимом Джеймсом всю свою жизнь.

К изножью кровати на цепочке была прикреплена медицинская карта. Спенсер поднял её и прочёл:

— Джим Джейми Джеймс.

— Моя мать была поэтессой. Ей нравилась аллитерация.

— Поэтессой. Я мог о ней слышать?

— Она была плохой поэтессой, — сказал Джим Джейми Джеймс. — Её никогда не печатали. Но душа у неё была милая, чистая.

— Моя мать меня бросила, — сказал Спенсер, сам удивившись, что сделал столь личное признание незнакомцу. В Джиме Джеймсе было что-то такое, из-за чего Спенсеру хотелось раскрыть ему сердце и, возможно, подружиться на всю жизнь. — Уехала в Новый Орлеан переживать заново одну из своих прошлых жизней.

— И что вы при этом чувствовали?

— Я был раздавлен.

— Вам помогал психолог?

— Нет. Жаль, что нет.

— А мой отец был милой, чистой душой. На отцов всегда можно положиться: через что угодно проведут.

На второй кровати мужчина с кубиком Рубика начал крыть его самыми отборными словами.

— Мой отец тоже исчез, — сказал Спенсер.

Выражение глубокого сочувствия вытянуло лицо Джима Джеймса в ещё более удлинённую геометрию.

— Мне очень жаль. Сколько вам было лет, когда он умер?

— О, он жив до сих пор. Он тоже меня бросил.

— Как необыкновенно. Зачем ему было так поступать?

— Он открыл церковь для сексуальных вырожденцев и взял в гражданские жёны проститутку.

— Что ж, это и правда необычно. И что вы при этом чувствовали?

— Пережил. Благодаря моим амиго.

— Друзья — сокровища, — сказал Джим Джеймс. — А отец вам объяснялся? Он раскаивается?

— Мы не то чтобы часто общаемся. Он сидит в тюрьме за налёты на броневики. А вы? Из-за чего вы в больнице?

— Из-за пальца.

— А что с вашим пальцем?

— Я бы предпочёл об этом не говорить. Я человек позитивный. Не люблю зацикливаться на ужасах этого мира.

Появилась медсестра с подносом для ужина, поставила его на столик на колёсах и подвинула к Джиму Джеймсу.

Джим сказал Спенсеру:

— Не уходите только из-за того, что принесли ужин. Составьте мне компанию. Поболтайте ещё немного.

На дальней кровати тот тип с кубиком Рубика уже весь покраснел, обливался потом и всё ещё ругался.

С улыбкой, показывая большим пальцем через плечо на соседа по палате, Джим Джеймс сказал:

— Гарри человек хороший, богобоязненный, но уж очень напряжённый. Сейчас он не лучшая компания.

— Мне ещё кое-что нужно сделать, — сказал Спенсер. — Но завтра я зайду вас проведать, если вы ещё будете здесь.

— О, я буду здесь. Я здесь надолго. Я здесь буду куда дольше, чем до завтра, с таким-то пальцем.

Медсестра принесла с тележки в коридоре второй поднос с ужином и понесла его к столику, прикреплённому к кровати Гарри.

— Опять пудинг на десерт, — сказал Джим Джеймс. — Терпеть не могу пудинг.

Услышав это, Спенсер изумился тому, что судьба привела его именно в эту палату.

— Я не люблю, когда еда пропадает, — сказал Джим Джеймс. — Хотите мой пудинг?

— Я тоже терпеть не могу пудинг, — сказал Спенсер.

— Единственный пудинг, который я ем, — это крем-брюле.

— Я тоже! Только никто не называет его пудингом.

— Никто, — согласился Джим Джеймс, — но, чёрт побери, крем-брюле и есть пудинг.

Пока медсестра пыталась подкатить столик к Гарри, тот выругался на кубик Рубика, швырнул его в стену, обругал медсестру и начал корчиться самым странным образом.

Медсестра нажала кнопку вызова на кровати Гарри и сообщила дежурному врачу:

— Сердечный приступ в триста сорок четвёртой. Мне срочно нужна помощь.

— Какой неприятный поворот, — сказал Джим Джеймс. — Но я уверен, с ним всё будет хорошо. Здесь превосходно лечат.

— Мне, пожалуй, лучше уйти, не путаться у них под ногами, — сказал Спенсер.

— Вы придёте завтра?

— Постараюсь непременно, — заверил его Спенсер и вышел из палаты в тот самый миг, когда туда вбежали врач и целая стайка медсестёр.

Зрелище было сильное, драматичное. Спенсеру захотелось быть художником того рода, который умеет рисовать, чтобы написать картину, передающую всю напряжённость этого мгновения, но он был не таким художником.

Две минуты спустя, в южном конце юго-восточного крыла мемориальной окружной больницы, он подошёл к закрытой противопожарной металлической двери. Табличка гласила: ВХОД ВОСПРЕЩЁН / ТОЛЬКО ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННОГО ПЕРСОНАЛА.

Короткие крылья больницы соединялись с Институтом Кеппелуайта. Он задумался, какая именно часть института находится за этой дверью.

Он оглянулся. В коридоре никого не было — возможно, потому, что весь персонал поблизости вызвали в палату Джима и Гарри.

Когда он нажал на ручку, то не удивился, обнаружив, что дверь заперта. Но вот что действительно его удивило — так это озноб, пробежавший по телу, и чувство ужаса, от которого сердце заколотилось, а колени задрожали так, словно вот-вот подогнутся.

Здесь. Именно сюда они пришли в тот давний День благодарения. Они увидели нечто за этой дверью — нечто, что их заставили забыть, — и теперь им необходимо было это вспомнить, если они хотели спасти Эрни и самих себя.

В палате 315 два дополнительных шарика уже были привязаны к спинке кровати у изголовья. Книжка анекдотов о физиологических отправлениях лежала у Буча под рукой, на тумбочке рядом с цветочной композицией.

Хотя пиццу и пиво ещё не привезли, он уже ел конфеты, ориентируясь по схеме на внутренней стороне крышки коробки, где было указано, какая начинка у каждой.

Ребекка и сама не понимала почему, но ей хотелось по-матерински опекать Буча — возможно, из-за его незадавшейся головы, а возможно, потому, что он был чем-то похож на огромного младенца, если не считать чрезвычайной волосатости. Устроившись на табурете, поставленном для того, чтобы сидящий посетитель оказался с больным на одном уровне глаз, она сказала:

— Не ешь столько, а то перебьёшь аппетит к ужину, когда его принесут.

— Ангелочек, не тревожься ты обо мне. Я сроду не ел в каком-то определённом порядке. Иногда начинаю с картошки, потом перехожу к десерту, а потом уже к мясу. Иногда делаю себе сэндвич с арахисовой пастой и джемом так: сперва ем арахисовую пасту прямо из банки, потом джем из другой банки, а потом хлеб без ничего. Я всегда был независимым мыслителем во многих, многих вопросах. Если мне кто-нибудь скажет, что нельзя класть на одну тарелку шоколадный пирог, куриные крылышки и коулсло, — клянусь богом, я положу, ещё и подливкой полью. Да и вообще, это диабетические конфеты. В них нет калорий.

— Калории в них есть, — сказала Ребекка. — Просто сахара нет.

— Да какая разница, — сказал Буч. — Ими не наешься, а аппетит у меня зверский. Я в этом месте уже три дня. С такой пресной едой удивительно, что я ещё не усох до полной прозрачности.

— Ты сказал, что лежишь здесь из-за пальца.

— Именно.

— А что у тебя с пальцем?

— Если не возражаешь, я бы лучше не стал в это углубляться.

— Я не хотела лезть не в своё дело, — сказала Ребекка.

— Мне и перед доктором-то стыдно его показывать.

— Тогда поговорим о чём-нибудь другом.

— Могу только сказать, что это большой палец на правой ноге. Но больше я ничего говорить не стану, так что не проси показать.

— Того, что ты сказал, более чем достаточно, чтобы удовлетворить моё любопытство, — солгала Ребекка. — Это было очень откровенно с твоей стороны.

Взгляд, который она бросила на Бобби, означал: Помоги поддержать разговор.

Бобби-Шэм стоял спиной к окну, опираясь на подоконник, силуэтом вырисовываясь на фоне ослепительно-оранжевого сияния позднего солнца.

— Я вот всё думаю, сколько таких гелиевых шариков надо привязать к Бучу, чтобы оторвать его от кровати.

Буч расплылся в улыбке.

— А у меня, между прочим, расчёты имеются. Один приятель провёл исследование. Один шарик поднимает три унции. Я вешу двести пятьдесят фунтов. Это четыре тысячи унций. Если считать, что все шары поднимают одинаково, нужно тысяча триста тридцать три штуки. Было бы, конечно, занятно, но, по-моему, не стоит таких денег.

Бобби сказал Ребекке:

— Это всё, на что меня хватило.

Её избавило от необходимости дальше тянуть разговор то, что дверь распахнулась и в палату влетел Спенсер. Он ворвался внутрь и объявил:

— Я нашёл! Это в самом конце юго-восточного крыла.

Бобби приложил палец к губам, Ребекка прикрыла рот ладонью, а Буч сказал:

— Нашёл что?

— Э-э, — сказал Спенсер. — Ну. Нашёл. В общем. Понимаешь. Туалет. Общий туалет.

— Да тут прямо здесь туалет есть, — сказал Буч, показывая на дверь в дальнем конце палаты.

— Ну да, но это твой туалет.

— Мне на палец наступать нельзя, так что я пользуюсь судном.

— Но это всё равно туалет твоего соседа по палате.

— Он умер, — сказал Буч.

Решив не отказываться от легенды, будто он ищет туалет, Спенсер сказал:

— Это всё равно его туалет.

— На что мертвецу туалет?

С таким видом, будто он угодил в смоляную яму, Спенсер молча стоял, а все выжидательно смотрели на него, и наконец он сказал:

— Это связано с моей религией. В течение месяца после смерти человека мне запрещено пользоваться туалетом там, где эта смерть произошла.

— Он умер в той кровати, — сказал Буч.

— Тогда мне запрещено пользоваться этой кроватью весь нынешний месяц, равно как и любым туалетом в радиусе семидесяти футов от неё.

Ребекка ждала, что Буч спросит, как называется эта религия, но у здоровяка была слабость к людям верующим.

— Каждый имеет право верить в то, во что, по его мнению, велит верить Господь.

Бобби, похоже, был разочарован тем, что этот вопрос уладился, хотя ещё имел огромный развлекательный потенциал.

— Я пойду вниз встречу парня из «У Адорно», чтобы он по ошибке не отнёс пиццу не в ту палату.

* * *

ВХОД ВОСПРЕЩЁН / ТОЛЬКО ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННОГО ПЕРСОНАЛА

Бобби солгал, сказав, что спускается встречать доставщика пиццы. Ложь была не настолько серьёзной, чтобы он опасался попасть за неё в Ад, но теперь он собирался пойти ещё дальше по части обмана. От края до края Мейпл-Гроув казался чудовищной ложью, скрывающей зловещую цель. Бобби сожалел, что и сам участвует в этом притворстве, пусть даже всего лишь мелкой ложью ради того, чтобы найти и разоблачить правду. Кому-то из вас может показаться, что такая чувствительность в подобных вопросах чрезмерна. Однако, когда речь идёт об отвращении ко лжи и глубоком желании всегда говорить правду, романисты именно так и устроены.

С тревожным видом Бобби ходил взад-вперёд в конце юго-восточного крыла, словно где-то здесь, на третьем этаже, его близкий человек находился при смерти. Когда поблизости не оказалось никого из персонала, он достал из куртки отмычечный пистолет, которым пользовался в церкви накануне ночью. Подойдя к широкой противопожарной двери, он вставил автоматическую отмычку в замочную скважину и четыре раза нажал на спуск, пока засов не отщёлкнулся. Он открыл дверь. Пустая комната.

Он переступил порог и закрыл дверь за собой. У него было странное ощущение, будто это помещение — какая-то машина, только сейчас она выключена, будто это может быть тамбур безопасности, где посетителей удерживают, пока не проверят их личность, и будто это место стало бы совсем иным и страшным, если бы кто-нибудь щёлкнул рубильником и привёл его в действие. Он мог лишь предположить, что тревога эта поднималась из какого-то пережитого здесь много лет назад опыта.

Он открыл другую дверь и переступил через порог. Камера, в которой он оказался, была большой, без окон и белой. Наверное, футов сорок в поперечнике. На глянцевом белом кафельном полу было четыре стока, каждый по шесть дюймов в диаметре, расположенные, как четыре точки на игральной кости. Белая кафельная облицовка поднималась примерно на четыре фута в высоту. Выше — белый гипсокартон. В белый потолок были врезаны световые панели. В дальней стене, прямо напротив двери, через которую он вошёл, находилась ещё одна широкая закрытая дверь. Скучнее помещение трудно было вообразить; оно походило на операционную, которую ещё не успели оборудовать.

Он подошёл к ближайшему стоку. Вместо обычной решётки его зев закрывала сплошная пластина. И всё же он знал, что эти четыре отверстия должны быть стоками, потому что ясно помнил: двадцать один год назад ничего подобного на них не было. Но и решёток тогда тоже не было. В ту давно забытую ночь это были просто отверстия, ведущие в…

Ведущие куда?

Несколько минут Бобби стоял в центре комнаты, так что все четыре отверстия были от него на равном расстоянии. Он медленно поворачивался, глядя то на один сток, то на другой — если это действительно были стоки. Он напрягал память, пытаясь вспомнить ещё хоть что-нибудь из того, что видел здесь давным-давно. Его глубоко мучило, как и мучит нас всех, что память его по-прежнему оставалась наглухо запертой. Дальняя дверь позволяла проникнуть глубже в институт, но вместе с тем сулила и то, что он исчезнет в его недрах и больше его никто не увидит. Чем дольше он задерживался, тем выше становился риск. Он вышел из камеры и позволил двери закрыться за собой.

* * *

Ребекка с интересом наблюдала, как Спенсер избегает подходить к кровати, на которой умер человек, — как он утверждал, того требовала его вера. Однако он уселся на второй табурет, предназначенный для посетителя бывшего соседа Буча по палате. Теперь они с Ребеккой находились на одном уровне глаз с Бучем, только по разные стороны его кровати. Она подумала, что сказал бы Спенсер, если бы Буч спросил, почему ему можно сидеть на табурете мертвеца, но нельзя присесть на край кровати мертвеца.

Спенсер сказал:

— Похоже, тут как минимум мини-эпидемия болезней пальца. Я только что встретил парня в таком же состоянии, как у тебя.

Буч слегка обиделся.

— У меня не болезнь. У меня состояние.

— Состояние пальца, — сказал Спенсер.

— Именно.

— И что ты сделал?

— Ничего такого, что вызвало бы подобное состояние, не делают. Оно просто с тобой случается. Будто в тебя врезается метеорит или с дерева падает питон и душит тебя. Ты ведь сам не просил, чтобы это с тобой произошло.

— А какие симптомы? — спросил Спенсер.

— Узнаешь, какие симптомы, если это случится с тобой. Упаси бог. Я не хочу об этом говорить.

— Разумеется. Бестактно с моей стороны. О чём же нам тогда поговорить?

Он посмотрел на Ребекку, но она только пожала плечами.

Буч сказал:

— А если ты где-нибудь, где всего один туалет, а мертвеца оттуда вынесли час назад, и тебе приспичило по-маленькому?

— Я бы ушёл оттуда и нашёл другое место.

— А если бы ты не мог терпеть, если бы тебе надо было прямо сейчас?

— Ну… наверное, пописал бы в окно.

— Мы на третьем этаже. А если бы внизу было много людей и они ужинали?

— С чего бы им ужинать внизу?

— Может, там летняя веранда ресторана.

— Тогда я бы пописал в бутылку.

— И откуда ты так быстро возьмёшь бутылку?

— Бутылки кругом повсюду.

— В этой палате ни одной нет, — заметил Буч.

— У тебя на тумбочке графин с водой.

— А воду из него ты куда денешь?

— Наверное, пришлось бы вылить её на людей внизу, которые ужинают.

— Они ещё порадуются, что это не моча.

— Именно.

Буч сказал Ребекке:

— Ты в ту же церковь ходишь, что и он?

— Нет.

Буч кивнул, как будто одобрительно.

— Всё думаю, откуда я тебя знаю.

Бобби всё не было и не было. Целую вечность.

— Откуда я могу тебя знать? — спросил Буч.

Ребекка улыбнулась.

— Может, я похожа на кого-то с телевизора.

— Нет, не в этом дело.

В палату 315 вошёл доставщик пиццы, а следом за ним Бобби. Ребекка и Спенсер соскочили со своих табуретов. Трое амиго тут же пришли в движение. Вмиг столик на колёсах был выдвинут над поручнем кровати, ароматная пицца уже стояла на нём, одна бутылка пива была открыта. Вторая ждала Буча под рукой, в безопасности, в термосумке доставщика. Ребекка расплатилась наличными. Попрощались. Их пригласили заходить ещё. Никто не плакал, хотя Буч, казалось, был уже близок к слезам.

В коридоре новая смена медсестёр третьего этажа в белой форме с бледно-голубой отделкой направлялась на восток, к сестринскому посту, словно излучая сострадание и преданность предстоящей работе.

Амиго двинулись на запад, против этого потока. Когда они дошли до лифтового холла, все кабины спускались в вестибюль. Пока они ждали лифт, они невольно услышали разговор двух стоявших неподалёку медсестёр — одна была с уходящей смены, другая только что пришла.

— Ну и как Трэвис переносит то, что ты теперь в ночную смену?

— Слишком уж хорошо переносит.

— Сует свой писюн в какую-нибудь шлюшку?

— Сунул бы, если б не так уставал, что уже и по бабам шляться сил нет.

— Пыл-то у него, выходит, угасает?

— Жрёт мои ужины и спит с шести вечера до рассвета.

— И его не удивляет, что он дрыхнет, как старая собака?

— Это же Трэвис, ты помнишь. Мыслей в нём негусто.

— Надо беречь мужика от него самого.

— Именно. Ну а какие новости дня?

— Мы потеряли мистера Бломхоффа в изоляторе.

— Ну, у него дело зашло куда дальше пальца.

Амиго повернулись к медсёстрам. Ребекка сказала:

— Простите, я не хотела подслушивать. Но вы сказали, что мистер Бломхофф умер — Олдус Бломхофф? Он всё ещё возглавлял институт после всех этих лет?

Бломхоффа в городе знали все. Почти каждый год он выступал на выпускном в старшей школе и поддерживал множество благотворительных начинаний Мейпл-Гроува.

— Да, это он, — сказала жена Трэвиса. — Его брат, пастор Тёрнбакл, всё-таки пришёл к нему в конце, но было уже поздно.

— Пастор Ларри был его братом?

— Единокровным. Они очень давно были в ссоре.

Медсестра, которая не была замужем за Трэвисом, сказала:

— Нам не следовало больше ничего говорить. И этого-то не следовало.

— Врачебная тайна, — сказала жена Трэвиса.

Они отвернулись от амиго, вышли из холла и скрылись за углом, в главном коридоре.

Бобби повторил слова жены Трэвиса:

— «Ну, у него дело зашло куда дальше пальца».

Двери одного из шести лифтов открылись. Изнутри донёсся записанный голос:

— Спуск вниз.

Амиго уставились в пустую кабину. Кабина была терпелива, но не до бесконечности. Прозвучал сигнал — дзынь — и двери закрылись.

Ребекка, Бобби и Спенсер поспешили обратно в палату 315.

Когда трое амиго влетели в палату 315, Буч ещё не притронулся ни к пицце, ни к пиву. Он хмуро глядел в раскрытую открытку с пожеланием выздоровления, а та издавала звуки рвоты.

Когда амиго собрались у поручня его кровати, Буч сказал:

— Что это, чёрт возьми, такое?

— Говорящая открытка, — сказала Ребекка.

— На каком языке?

— Эта ничего не говорит.

— Она просто издаёт звуки рвоты, — сказал Спенсер.

Бобби сказал:

— Это была самая смешная говорящая открытка из всех, какие у них были.

— Ничего не смешная, — возразил Буч.

— Ну, по крайней мере, забавная.

— Нет. — Он закрыл открытку. — Вы это в магазинчике подарков купили? Там продавщица — с белыми кудряшками, румяными щеками? Очки у неё на цепочке из бусинок на шее висят?

— Она самая, — сказал Спенсер. — Очень нам помогла.

— Это Мириам. Та ещё хапуга. Никто не хочет работать в больничном магазинчике подарков, всё время среди больных. Её только на проценте и удалось туда заманить. Эта женщина могла бы продать вам ваши же собственные ботинки.

— Раз уж мы заговорили о работе, — сказал Бобби, — мы ведь так и не спросили, где вы работаете.

Отложив открытку в сторону, Буч сказал:

— Я начальник службы безопасности в Институте Кеппелуайта. А что?

Чтобы не отвечать на вопрос, Ребекка сказала:

— Вы даже пиццу не тронули. Она остынет.

— Я люблю холодную. Вы что, вернулись только затем, чтобы спросить, где я работаю?

— А пиво у вас теплеет.

— Я люблю холодную пиццу и тёплое пиво. Я независимый мыслитель. Какая вам разница, где я работаю?

— Никакой, — сказал Бобби. — Вообще никакой.

Спенсер сказал:

— Мы просто поспорили, вот и всё.

— Поспорили?

— О том, чем вы зарабатываете на жизнь.

— Это ещё что за тема для спора? — спросил Буч.

Ребекка сказала:

— У вас пицца теплеет. — Пока Буч хмуро обдумывал её слова, Ребекка взяла своих амиго за руки. — Пойдёмте, ребята, нам пора. Эрни ждёт.

Она не хотела оставаться там, когда Буч задаст ещё вопросы, на которые они не ответят, а это наверняка вызвало бы у него подозрения. Но ещё сильнее ей не хотелось быть там в тот момент, когда он возьмёт в руки книжку анекдотов.

В палате 344 Гарри по-прежнему был мёртв из-за кубика Рубика, и его кровать так и стояла пустой, а Джим Джейми Джеймс сидел на первой койке и уныло смотрел на свой нетронутый пудинг.

— Привет, Джим, — бодро сказал Спенсер. — Я хочу познакомить тебя с парой моих друзей.

Джим широко улыбнулся и выпрямился на кровати, а Ребекка протянула руку через поручень, чтобы с ним поздороваться.

— Я Ребекка.

— Господи боже, да я знаю, кто вы такая. Да весь мир знает, кто вы такая.

— Я актриса, — сказала она, и Шэм тут же протянул руку, назвал своё имя и сказал:

— Я писатель.

Спенсер сказал:

— А я тебе не говорил: я художник-самоучка.

Ошеломив Джима тем, что снова взяла его за руку и обхватила её обеими ладонями, Ребекка сказала:

— А вы кто?

— Кто я?

— Кем вы работаете?

— Я начальник отдела кадров.

— Это большая должность, Джим.

— Ответственности много, но работа не такая уж большая.

Она сжала его руку.

— Мне нравится, когда важный мужчина ещё и скромен. Меня это очень привлекает. В какой компании, Джим?

— В компании?

— Какой компании так повезло, что у неё вы — начальник отдела кадров?

— Это не совсем компания. Скорее некоммерческий исследовательский центр. И надо же, в жизни вы ещё красивее, чем по телевизору и в кино.

— Как это мило. Я никогда не забуду, какой вы милый, Джим. Мы просто...

Он перебил её:

— Можете звать меня Джейми. «Джим» — это для работы, «Джейми» — для друзей. У вас потрясающие глаза.

Кивнув и улыбаясь, она сказала:

— Послушайте меня, Джейми. Мне нужно, чтобы вы сосредоточились. Сможете для меня сосредоточиться, Джейми? Нет? Ладно, тогда не смотрите мне в глаза, Джейми. Смотрите на мой нос. Можете смотреть на мой нос? Хорошо. Отлично. А теперь сосредоточьтесь для меня. Как называется этот некоммерческий исследовательский центр, где вы начальник отдела кадров?

— Институт Кеппелуайта. Господи, я мог бы смотреть на вас целый день.

— Нет, не могли бы, Джейми. Это невозможно. Берегите себя и живите хорошо.

Она отпустила его руку. А потом, с амиго по пятам, поспешно ушла.

Эрни Хернишен решил, что никогда не привыкнет жить без сердцебиения, без потребности дышать, без необходимости что-либо поглощать или извергать — и при этом всё же оставаться способным мыслить и не сходить с ума. Это должно было скоро закончиться. Лишённый зрения, обоняния, осязания, вкуса и слуха (если не считать внутренних голосов, которые его утешали), он превратился в существо чистой мысли, ограниченное сочинением песен в стиле кантри, размышлениями над великими вопросами бытия и ярким переживанием ключевых моментов своего прошлого. Более того, эти давно угасшие и вдруг вновь разгоревшиеся воспоминания часто были странными, потому что представляли собой впечатления, записанные восприятием невинного ребёнка, а теперь истолковываемые взрослым, уже знающим жизнь человеком.

Сейчас к нему вернулась память о событиях, о которых он прежде даже не подозревал, что они вообще происходили, — о драматическом столкновении и его развязке, которых он в ту пору не мог понять. Однако, будучи запечатлены где-то в глубокой извилине его мозга, все подробности этого происшествия вернулись к нему разом и были почти так же неприятны, как богатый халапеньо мексиканский ужин, который возвращается в виде кислотной отрыжки.

До трёхлетия ему не хватало одного месяца. Он уже мог сам вымыть и вытереть руки и одеться без посторонней помощи. Он мог сам насыпать себе миску хлопьев. Единственные хлопья, которые позволяла ему мать, были какой-то шведской грубой марки, что бы ни значило это «шведской». Пахли они соломой, а на вкус были как пыльное дерево; что такое вкус пыльного дерева, он знал, потому что до сих пор иногда любил погрызть мебель, а Хильда Мерквурдиг — няня и домоправительница — частенько пренебрегала вытиранием пыли. Он мог говорить так, что его понимали примерно в половине случаев, и был способен поддерживать разговор из трёх-четырёх фраз. К горшку его приучили уже почти год назад, а мочиться в постель он перестал три месяца как. Палец он больше не сосал, потому что за это мать усаживалась с ним и пускалась в долгие разговоры, описывая жуткие вещи, которые с ним случатся, если он не начнёт вести себя больше как взрослый. В общем, он и впрямь делал большие успехи в жизни.

В тот вечер, который теперь всплыл из памяти, у Хильды Мерквурдиг был выходной. Эрни сидел один за кухонным столом и водил восковыми мелками по страницам альбома для рисования, создавая изображения, которые самому ему казались собаками, коровами, поездами и фермерами, выращивающими более вкусные злаки для хлопьев, хотя для всех остальных это были бессмысленные каракули. Зазвонил дверной звонок. Гости его не интересовали; это всегда были профессора из колледжа, люди, при взгляде на которых ему хотелось уметь превращаться в собаку и убегать далеко-далеко. К тому же он понятия не имел, чем занимается профессор, хотя по тому, что ему довелось увидеть за свою недолгую жизнь, ничего интересного, вроде вождения трактора или поезда, профессора явно не делали. И пахли некоторые из них тоже странно. Мать говорила, что это «травка», но Эрни казалось, что пахнет она, как те самые шведские хлопья в тот раз, когда молоко, которое он на них налил, оказалось прокисшим.

Через несколько минут на кухню вошёл незнакомый мужчина, а следом за ним — мать. Мужчина был интересный, потому что не походил на профессора; он был высокий и выглядел, как звёзды из телепередач, которые смотрела Хильда Мерквурдиг. И пахло от него хорошо. Мужчина стоял и смотрел на Эрни сверху вниз, улыбаясь, но в глазах у него стояли слёзы, совсем не сочетавшиеся с улыбкой.

— Ну ты только посмотри на себя, посмотри, — сказал он, и Эрни изо всех сил попытался разглядеть разные части собственного тела, хотя собственного лица он увидеть почти не мог.

Мать была недовольна. Она никогда не бывала счастлива так, как счастливы бывают некоторые другие люди, а сейчас выглядела так, будто высокий мужчина отбил ей молотком пальцы на ногах и будто она собирается сделать с ним то же самое, только сильнее. Она сказала мужчине какие-то слова, которых Эрни не понял, а мужчина сказал что-то про палки и камни. Постепенно сердитое выражение с лица матери сошло, и на него легло то, куда более страшное, которое появлялось всякий раз, когда она усаживала Эрни для долгого разговора, — словно разглядывала жука и решала, как с ним поступить.

Мужчина сказал что-то про «моё солнце». Мать сказала, что солнце — её, «моё, только моё». Слова «моё» и «только моё» были для Эрни очень важны, потому что, когда их произносили, они устанавливали пределы того, что у него можно отнять или что с ним можно сделать. Мелки были «мои мелки», а то, что стояло в кружке рядом с альбомом, было «мой горячий шоколад». Кровать, на которой он спал, была «моя кровать», и это было важно, потому что пространство под кроватью принадлежало чудовищу, которое там жило; пока Эрни не нарушал это соглашение, заползая под кровать, чудовище было обязано не залезать к нему наверх. Слышать слово «моё» снова и снова рядом со словом «солнце» сбивало Эрни с толку, потому что он-то думал, что солнце принадлежит всем. Если, как утверждала мать, солнце принадлежало ей, значит, и день должен был принадлежать ей. А если день принадлежал ей, то кому же принадлежала ночь? Логично было бы предположить, что человек, которому принадлежит ночь, намного страшнее того, кому принадлежит день. Поэтому, если день принадлежал матери, Эрни очень надеялся, что ему никогда не доведётся встретиться с тем, кому принадлежит ночь. Когда мать и мужчина заговорили друг с другом громко, Эрни ниже склонился над большим альбомом и принялся рисовать ещё яростнее, так яростно, что сломал несколько мелков. Он выбрал другие цвета и стал рисовать ими; а когда сломались и они, начал делать картинки обломками.

Мать и мужчина ушли с кухни в её кабинет, чтобы она могла выдать ему «откуп», что бы это ни было такое. Он пообещал, что, когда получит этот откуп, «больше никогда не вернётся в твою жизнь». Они пробыли в кабинете всего несколько минут, когда мужчина вскрикнул — не громко, но совсем не так, как кричали люди во всём прежнем опыте Эрни. Следом за этим вскриком раздался глухой удар одновременно с грохотом, словно кто-то упал во что-то и это что-то опрокинул.

Хотя рисовать ему уже надоело, Эрни продолжал рисовать, потому что не знал, что ещё делать. Ему было страшно уходить с кухни и идти куда-то ещё по дому, хотя сам он толком не понимал, чего боится. Он не мог выйти наружу в сумерках, когда надвигалась темнота, — не один, не раньше, чем узнает, кому принадлежит ночь. Вернулась мать и сказала, что пора спать. На спальное время это не было похоже; за окнами ещё оставался свет, и спать ему совсем не хотелось. Однако матери он почти никогда не ослушивался — по крайней мере, насколько ей было известно. Неужели ты забыл, как наказывают непослушных мальчиков, Эрнест? Мне освежить тебе память, молодой человек? Такова твоя позиция, Эрнест, — что тебе необходимо освежить память? Освежать память Эрни не требовалось. В этот раз ей даже не нужно было задавать такой вопрос. Он прошёл по коридору, миновал закрытую дверь её кабинета и поднялся по лестнице в свою комнату. Переоделся из дневной одежды в пижаму, сходил на горшок, вымыл руки, почистил зубы и залез в кровать, но лампу на тумбочке не пригасил. Он всегда ставил трёхрежимную лампу на самый слабый свет, потому что в полной темноте уснуть не мог. Но сегодня оставил её яркой.

Мать пришла к нему в комнату и встала над ним, глядя сверху вниз. Она сказала, что сегодня вечером в доме не было никакого мужчины. Эрни сказал, что он видел мужчину, и тогда мать повторила, что никакого такого человека в доме этой ночью не было. Он ни в коем случае не должен говорить, будто в эту ночь кто-то приходил в дом. Она объяснила, что, если Эрнест ослушается её именно в этом, наказание будет гораздо страшнее любого прежнего, хуже всего, что чудовище под его кроватью когда-либо думало с ним сделать. Когда я закончу тебя наказывать, Эрнест, ты будешь рыдать, как младенец. Ты будешь рыдать часами и часами, а когда наконец перестанешь, я свяжу тебе запястья и щиколотки и затолкаю тебя под кровать — посмотреть, какие куски тебя чудовище сочтёт мерзкими на вкус и выплюнет. Я ясно выразилась, Эрнест? У тебя есть в голове ясная картина того, что с тобой будет, если ты ослушаешься меня в этом наиважнейшем вопросе? Мы, как говорится, хорошо понимаем друг друга?

Да. Он понял. Он никогда не ослушается. Он подумал, что лучше бы сказать ей, что любит её, и попросить поцеловать его на ночь. Разумеется, ты любишь свою мать, Эрнест. Высказывать очевидное утомительно. Люди — животные, а даже у многих низших животных между потомством и родителями существует привязанность. Не поцеловав его, она выключила лампу и пересекла комнату в свете из коридора, падавшем через открытую дверь. Дверь за собой она закрыла.

Лёжа в темноте и неудержимо дрожа, Эрни прислушивался к тому, как мать внизу занялась какой-то работой. Из кабинета донёсся приглушённый вой пылесоса. Потом тишина. Через некоторое время с грохотом захлопнулась дверь — судя по звуку, та, что вела из дома в гараж. Тишина. Снова хлопнула дверь. Дребезжание было ему знакомо, но он узнал его только тогда, когда оно стихло; это оказались неровные колёсики садовой тележки с плоской платформой, которой мать пользовалась, перевозя мешки с удобрениями, новые растения и инструменты по своей половине акра цветущих садов. Снова тишина. Позже тележка опять пришла в движение. Дверь между домом и гаражом снова хлопнула. Через некоторое время гаражная дверь загрохотала, поднимаясь по направляющим. Завелась машина. Мать выехала наружу. Гаражная дверь с грохотом опустилась. Она уехала.

Впервые в жизни Эрни остался дома один.

Он сел в кровати и включил лампу. Он слышал, как чудовище дышит под кроватью. Эрни задержал собственное дыхание, чтобы слышать лучше, и чудовище тоже задержало дыхание. Чудовище было очень хитрое. Эрни подумал, что ему надо бы спуститься вниз и всё осмотреть, но мать узнает, что он это сделал. Мать знала всё. Она наверняка знала и то, что не желает, чтобы её называли «мамочка» или «мама». За такие слова были большие неприятности. Он остался в кровати.

Часов на тумбочке не было. Часы для него ещё ничего не значили. Пока что минуты и часы были просто словами. Недавно он начал понимать, что такое «сегодня» и «вчера», хотя «завтра» оставалось туманным понятием. Говоря о любом событии в прошлом, он всегда говорил, что оно произошло «прошлой ночью». Прошлая ночь была местом очень оживлённым, особенно если учесть, сколько всего только что случилось прошлой ночью. Ему хотелось, чтобы здесь была Хильда Мерквурдиг, но если у неё был выходной, то на весь день — и на всю ночь тоже. Он твёрдо решил не заснуть, пока остаётся один в доме. И заснул.

Когда он проснулся — или полупроснулся, — возле него горел ламповый свет, а вокруг стояли тени, и мать возвышалась над кроватью. Вид у неё был усталый. За окнами — темнота. В доме — полная тишина. Ты помнишь, что случилось прошлой ночью, Эрнест? Поскольку вся его жизнь и была «прошлой ночью», он ответил, что прошлой ночью случилось всё, просто всё. Мать села на край кровати. Вот что случилось прошлой ночью. Я приготовила на ужин макароны с сыром. Там были овощи, и ты не хотел их есть, но я заставила тебя, иначе ты не получил бы десерт. Десертом был шарик ванильного мороженого с ломтиками свежих персиков сверху. После этого я прочитала тебе историю про мальчика, который умел летать, но его собака летать не умела, и поэтому мальчик отказался от полётов. История тебе очень понравилась, но я сказала, что она глупая. Потом ты пошёл спать. Эрни чуть было не напомнил ей, что никакого ужина она не готовила и что спать он лёг голодным. Однако, хотя времени он ещё определять не умел, насколько долго продлится его наказание за такие слова, он знал очень хорошо. Очень долго.

Она рассказала ему ложь о прошлой ночи, а потом заставляла пересказывать её снова и снова — в одном исковерканном варианте за другим. Каждый раз, когда он засыпал, она трясла его, будила и вынуждала повторять всё заново. Наконец мать встала с края кровати, выключила свет и велела ему спать. Один раз он проснулся, и хотя в комнате стояла кромешная тьма, он почувствовал, что она стоит рядом, услышал её тихое дыхание и понял, что она смотрит на него сверху вниз, словно умеет видеть без света. Ему стало интересно, о чём она думает, а потом он решил, что знать этого не хочет. Он снова уснул, и ему приснилось, что мать находится под кроватью и дышит тихо-тихо, чтобы он её не услышал.

В последующие дни никто так и не пришёл расспрашивать про мужчину, который утверждал, что ему принадлежит солнце. Постепенно Эрни забыл, что такой человек и правда был. Вместо этого он стал помнить его как отца из истории о мальчике, который умел летать. И задолго до того, как Эрни научился смотреть на часы и определять время, он полностью забыл и высокого мужчину, и летающего мальчика, и не умеющую летать собаку.

Теперь, лёжа в мёртвом пространстве за откидной кроватью, он жалел, что это воспоминание вообще к нему вернулось. Когда вспоминаешь, что твоя мать убила твоего отца и осталась безнаказанной, у тебя остаётся не так уж много выбора насчёт того, в каком направлении дальше пойдёт твоя жизнь после обретения такого знания. Он понимал, что не сам восстановил это воспоминание; кто бы ни ввёл его в состояние анабиоза, именно он вытащил его из подсознания Эрни — а может, и из ещё более глубоких областей. И теперь внутренние голоса — мужской и женский, доносившиеся до него не через уши, — признали свою ответственность. Они искренне, мягко извинились. Проект, объяснили они, требует, чтобы им было известно всё, что только можно узнать о взглядах, страхах и радостях каждого объекта их исследования. То, что Эрни пришлось вспомнить такие вещи ради успеха проекта, было прискорбно, но иначе было нельзя. Некоторые из самых мудрых людей часто говорят о неприятных обстоятельствах: «Что есть, то есть». И даже если они повторяют это так часто, что хочется их треснуть, всё равно это правда.

Эрни, конечно, ещё узнает, кто именно ввёл его в состояние анабиоза и зачем, но крайне маловероятно, что он — или любой из нас — поймёт, каким механизмом или какой странной силой можно было подстегнуть и перерыть его память так, как мы только что видели. Не стоит разочаровываться, если этот элемент так и останется без объяснения. В жизни есть великое множество вещей, которых мы не понимаем, — например, почему Вселенная продолжается бесконечно и почему время хоть иногда не идёт вспять; что есть, то есть. Читателю заранее приносятся извинения за то, что эта глава с её длинными абзацами плотной прозы прервала общее течение повествования, но представлялось необходимым сообщить эти удручающие сведения, чтобы вы лучше поняли Эрни и его мать, Бритту. Отдельные и сердечные извинения приносятся за неизбежную печаль, вызванную открытием того, что отца Эрни давно убили и что потому Эрни уже никогда не получит шанса узнать его. До этой главы рассказ задумывался как весьма смешной — и таким же он будет выстроен далее, — но в этом единственном отступлении глубокой меланхолии избежать было невозможно. Что есть, то есть.

Трое амиго не выбежали из мемориальной окружной больницы, но и не вышли из здания вразвалку, как будто им некуда было спешить и впереди у них были недели, чтобы добраться до места. Спенсер чувствовал: всё подходит к развязке.

Когда они забрались в Genesis — Бобби сзади, Ребекка рядом с водителем, — им было страшно, как и с тех самых пор, когда накануне они приехали в Мейпл-Гроув. Однако главная причина этого страха изменилась. Сперва сильнее всего они боялись, что Эрни умирает и вместе с ним умирает часть их сердец, но, поняв, что он не умирает, больше всего испугались, что похоронщик убьёт его бальзамированием. Когда они припрятали драгоценного Эрни на сиденье у окна, где никакой похоронщик не смог бы его найти, самым страшным стало уже другое: что Уэйн Луис Хорнфлай отрубит им головы и съест их. В промежутках между этими большими страхами находилось множество поводов для страхов помельче: полусформированные голые мужчины в церковном подвале, живые сброшенные оболочки, оставленные каким-то слизистым чудовищем, которого они так и не увидели, Бритта Хернишен, нельсоновцы и многое другое. Теперь же, хотя всё это и бурлило у них в голове, словно ведьмовское варево ужасов, Спенсера — и его друзей тоже — больше всего занимала мысль, что они могут умереть от какой-то загадочной и отвратительной болезни.

— То, что происходит с Бучем, с Джимом Джеймсом и с братом пастора Ларри, эта ужасная штука, — объявил Бобби с заднего сиденья, — это, может, как у Камю.

— Что такое камю? — спросил Спенсер, выезжая с парковки, потому что был человеком образов, а не слов.

— Не что. Кто. Это был знаменитый французский писатель.

— Он написал классический роман под названием «Чума», — сказала Ребекка.

— И какая это чума начинается с большого пальца на ноге? — удивился Спенсер.

— Может, это звучит нелепо, — сказал Бобби, — но Олдус Бломхофф от этого умер.

— Буч и Джим Джейми Джеймс, возможно, не единственные заражённые в городе, — предположила Ребекка. — Помните, как каждый из них стыдился вида своего большого пальца на ноге? Они не хотели показывать нам свои пальцы.

— Да по всему городу могут сидеть люди, — сразу понял, к чему она клонит, Бобби, — ковылять у себя по дому, стесняться показать врачу пальцы на ногах, надеяться, что всё пройдёт само или после какой-нибудь мази.

— А сами тем временем гниют снизу вверх, от пальца.

— Или с ними происходит что-то похуже гниения.

— Что может быть хуже гниения?

— Растворение, — сказал Бобби.

Ребекка покачала головой.

— Гниение хуже.

— Теперь, когда я об этом подумал, — согласился он, — да, хуже.

— Запах, — сказала она.

Их мысли мчались настолько параллельными путями, что они начали договаривать друг за друга.

— Господи, а что, если...

— ...если они превращаются...

— ...в существ, которые сбрасывают...

— ...оболочку, в слизистых тварей. Это...

— ...безумие? Да не безумнее...

— ...всего остального, что уже случилось.

— Знаете, что сказал Томас Харди? «Хотя многое...

— ...слишком странно, чтобы в это поверить...

— ...нет ничего настолько странного, чтобы этого не могло случиться», — закончил Бобби.

Спенсер наугад ехал по улицам города, пока его амиго пытались осмыслить положение и прийти к общему мнению о том, насколько велика угроза, нависшая над ними. Слушая их, он понимал, что развитие событий, которому Бобби и Ребекка сопротивлялись, неизбежно. Их любовь друг к другу как к друзьям никогда не угаснет, но поверх неё уже наслаивалось другое чувство. Эта перемена не огорчала Спенсера. Он не чувствовал себя отодвинутым на второй план как друг и не ревновал к тому, что Бобби, по всей видимости, завоюет сердце такой красивой и умной женщины. Он радовался за Бобби и Ребекку, даже если сами они ещё не до конца понимали, как далеко уже зашли по дороге к любви. Что бы ни случилось, они навсегда останутся амиго, потому что их связь слишком крепка, чтобы ослабнуть. Они втроём и Эрни были амиго теперь и навсегда — если только кто-то из них не умрёт.

Если уж кому-то из них и суждено было умереть в Мейпл-Гроуве, он надеялся, что это будет он. Но что, если трое из них умрут, а он останется единственным выжившим? Такой ужас потери так пронзил Спенсера, что в ту же секунду у него вспотели ладони, руль выскользнул из рук, и он едва не потерял управление Genesis. Хотя каждый из них жил своей отдельной жизнью и далеко от остальных, само осознание того, что они есть, что они поддерживают связь, что так сильно друг друга любят, было единственным, что удерживало его тревогу в узде. До них у него вообще не было друзей, а те, с кем он подружился после отъезда из Мейпл-Гроува, были, если уж говорить честно, не более чем ценимыми знакомыми, к которым он в лучшем случае испытывал симпатию.

Мысль о том, что он может остаться единственным амиго, оказалась настолько невыносимой, что он отогнал её, втиснулся в разговор Ребекки и Бобби и вдруг услышал, как говорит сам:

— Эй, никто не превращается снизу вверх, от пальца ноги, в слизистую тварь. Они сказали, что эта болезнь — инфекция, вирус, что угодно — убила Олдуса Бломхоффа. Если бы это было не так и он превратился бы в чудовище, его пришлось бы куда-то увезти и спрятать, запереть, может быть, потом изучать. Так всегда делают с чудовищами. Но тогда медсёстры — три смены, да ещё куча других людей — знали бы, что на самом деле с ним произошло. Когда посвящённых так много, тайну не утаишь. И потом, как только бы они увидели, что Олдус меняется, они бы и Джима Джеймса с Бучем тоже увезли и спрятали. Пока Олдус не умер сегодня, все думали, что это просто странная инфекция, что-то такое, что можно лечить антибиотиками и обычными процедурами. Может, и сейчас так думают. Слизистая тварь, которая сбрасывает оболочку, — это отдельная история, а не какой-то парень, который проснулся утром со странным пальцем на ноге, а потом стал оборотнем.

Когда Спенсер закончил, его пассажиры сидели в изумлённом молчании, а потом Бобби сказал:

— В этом есть полный смысл. Но как ты так быстро сумел всё это представить?

— Да никак, — удивился самому себе Спенсер. — Оно просто вышло из меня словами… ну, примерно так же, как у других людей слова просто сами выливаются.

— Мы все сейчас под большим напряжением, — сказала Ребекка.

— Это ещё мягко сказано, — согласился Спенсер. — Я тут весь взмок.

После общего задумчивого молчания Бобби сказал Ребекке:

— Ты ведь не училась в колледже.

— Слава богу, нет. У меня ещё остался здравый смысл.

— Но ты читала «Чуму». Её читают только тогда, когда это требуют по программе, или когда хотят помучить себя.

— Я читала краткое изложение. Ты ведь тоже не учился в колледже.

— Слава богу, нет, — сказал он. — Я прочёл её, потому что был в скверном настроении и хотел себя помучить. А ты-то зачем читала краткое изложение?

Ребекка вздохнула.

— Мне предложили главную роль в экранизации. Студия переделала всё так, что чёрную чуму распространяли не блохи, которых переносят крысы, а заговор инопланетных захватчиков, тайно живших в Англии в 1665 году. Я должна была играть путешественницу во времени, которая отправляется в Лондон той эпохи, чтобы сорвать планы пришельцев. Но со сценарием были проблемы, режиссёра арестовали за то, что он держал лам для сексуальных утех, и проект похоронили.

Спенсеру казалось, что он без всякой цели сворачивает с улицы на улицу, никуда сознательно не направляясь, но, возможно, его бессознательное знало лучше. В квартале впереди от основания до шпиля возвышалась церковь Святого Марка. Она была похожа на тысячу других церквей, благородную дань священному. Ни одна тёмная туча не нависала над ней, и витражи не мерцали демоническим светом.

А вот пасторский дом, напротив, казался не менее зловещим, чем форпост в самой холодной области Ада, месте, где истребителей невинных целую вечность пытают всем подряд — от раскалённых клейм до серий телеситкома шестидесятых «Моя мама — машина». Спенсеру кирпичи его виделись глыбами мёрзлого мяса. Окна могли бы сойти за пустые глаза демонов, слепых к самому существованию Добра. Он легко мог вообразить, что подвал там наполнен кровью на глубину в десять тысяч футов, а в декабре коридоры украшают развешанные кишки, чтобы издевательски подражать рождественскому остролисту. Если этот ненавистный дом излучал зло — а он излучал, — значит, это пастор Ларри испускал частицы тёмной энергии, столь же смертоносные, как те, что исходят от делящегося элемента под названием плутоний, пропитывая ими стены и распыляя их по Мейпл-Гроуву, мутируя всё, с чем они соприкасались. Поскольку рисовать Спенсер не умел, решись он написать этот дом на большом холсте, ему пришлось бы войти в состояние фуги и изобразить его символическими формами и цветами, а этого он боялся, опасаясь, что всякий посетитель, которому случится взглянуть на картину, умрёт. Возможно, из-за внезапного и яркого краха его семьи, случившегося, когда ему было четырнадцать, Спенсер и впрямь часто проявлял склонность к чрезмерной драматизации событий.

Сидя во внедорожнике Genesis на общественной парковке рядом со зданием суда, через улицу от пасторского дома, Бобби и Ребекка видели это жилище куда менее зловещим, чем Спенсер. Для них это был просто обычный кирпичный дом со сланцевой крышей и белой отделкой. Но, зная то, что они знали о пасторе Ларри, именно эта обыденность и пробирала их до костей.

— Больше двадцати лет назад Хорнфлай сказал, что пастор Ларри ненавидит человечество и считает, что Землю можно спасти только тогда, когда на свете не останется людей, — сказала Ребекка. — Теперь мы знаем, что его брат, Олдус, был генеральным директором и главным научным сотрудником института. Какого чёрта мы всё ещё сидим здесь? Почему мы не там, в этом доме, не пьём чай с преподобным, чай, чай и ещё чай, и ещё чёртов чай, пока он уже не сможет вынести ни капли чая, пока одна мысль о новом чае не начнёт приводить его в ужас и он не расскажет нам всё, что знает?

Спенсер был почти уверен, что под словом «чай» Ребекка имела в виду вовсе не чай. Вид у неё был точь-в-точь как у Хезер Эшмонт в конце «Визжи во всю, визжи ещё громче», когда ей наконец, после трёх фильмов, удалось убить Джудифейса его же собственной киркой, промышленным гвоздезабивным пистолетом, ацетиленовой горелкой и ящиком динамита. Впервые с тех пор, как они стали амиго, Спенсер немного испугался Ребекки.

Пока амиго готовятся навестить пастора Ларри, они вспоминают один кошмарный День благодарения. Часть 2

Пока трое амиго сидели в Genesis, припаркованном на стоянке у здания суда, им казалось, будто рассказ о том, что им довелось пережить в тот давний День благодарения, занял целые часы. Хотя, как уже говорилось выше, некий таинственный разум колоссальной мощи передал это амиго всего за три минуты. Точнее, на это ушло две минуты пятьдесят четыре секунды.

Спенсеру, Ребекке и Бобби понадобилось вдвое больше времени, чтобы прийти в себя после удара воспоминаний и поделиться друг с другом тем, что они чувствовали. А потом им понадобилось ещё три минуты — точнее, две минуты сорок девять секунд, — чтобы собраться с духом перед визитом к пастору Ларри.

За этот второй день их возвращения в Мейпл-Гроув произошло столько всего, что уже, казалось, давно должна была снова наступить ночь. Однако ночь не наступила и не наступит, пока этого не потребуют оставшиеся события. Солнце подсвечивало сзади редкие облака на западе, превращая их в золотые галеоны, плывущие по кобальтовому морю, — не буквально, а метафорически.

Впрочем, если пятичасовое испытание на Харриет-Нелсон-лейн не высосало из них все силы до полного изнеможения, то уже ничто бы не смогло. Они выбрались из внедорожника и, собравшись перед ним, уставились на юг, в сторону пасторского дома, ярко освещённого солнцем справа, так что тени ложились влево; Ребекка выглядела такой же решительной, как Хезер Эшмонт, Бобби — стойким, а Спенсер был в своей шляпе. Они бесстрашно перешли улицу, даже не став пользоваться пешеходным переходом в конце квартала.

Добравшись живыми до южной стороны Уинклер-стрит, они поднялись по ступеням пасторского дома, пересекли крыльцо и уставились на дверной звонок. Время для пистолета для вскрытия замков, для взлома и проникновения, для осторожного обыска комнаты за комнатой в поисках улик уже прошло. Теперь, в своём крестовом походе за утраченным прошлым и за способом спасти Эрни от вечной подвешенной анимации или чего похуже, им нужно было действовать смело — и быстро. Поскольку методы допроса, связанные с кровью и чудовищной болью, были им не по душе, оставалось либо пытать пастора Ларри ложками, либо напоить его допьяна причастным вином, либо безжалостно защекотать, либо придумать ещё какой-то способ заставить его заговорить.

Главным препятствием на пути к успеху, конечно же, оставался Хорнфлай. Они не могли быть уверены, что это существо вмешается в их план, хотя вероятность была велика. Если чудовище всё-таки явится, твёрдо намеренное выполнить своё обещание и уничтожить их, единственной надеждой оставалось как-то устроить так, чтобы монстр сперва сожрал пастора Ларри, дав им время сбежать из дома.

С немалым мужеством Бобби нажал на звонок. Это не значит, что его храбрость была больше, чем у Ребекки или Спенсера. Между ними невозможно было бы обнаружить ни малейшей разницы, даже если бы кто-то взялся измерять и сравнивать их мужество. Бобби просто оказался ближе всех к кнопке и опередил остальных в ту секунду, когда они одновременно к ней потянулись.

Добрый преподобный распахнул дверь сразу же, с той своей мечтательной улыбкой, словно стоял по ту сторону, уже положив руку на ручку.

— Заходите, заходите. Здесь всем рады.

Это пахло ловушкой, но амиго не могли ни сказать: Простите, мы дверью ошиблись, — и опрометью слететь с крыльца, ни притвориться, будто знают об Иисусе куда больше него, тем более что для такой версии у них не было подтверждающих брошюр.

Они вошли в прихожую, и пастор Ларри закрыл дверь, причём звук был такой, будто захлопнулась трёхтысячефунтовая дверь банковского сейфа.

— Почему бы вам, молодые люди, не пройти со мной в гостиную?

Гостиная была забита тяжёлыми викторианскими диванами и креслами, с вязаными салфеточками на подлокотниках и спинках. Лампы стояли под шёлковыми абажурами с кистями; столики, на которых они стояли, были накрыты расшитыми скатертями с бахромой. Цветастые обои. Портьеры тяжёлые, как театральные занавесы. Повсюду были расставлены изящные фарфоровые фигурки животных и видных персонажей из Библии. В доме с такой гостиной дверь, казалось, должна была открывать пожилая женщина в ортопедических туфлях, бесформенном бабушкином платье и шали.

Чтобы уместиться на диване Уильяма Морриса, обитом тёмно-синим мохером, Ребекке и Бобби пришлось сначала переложить декоративные подушки, а Спенсер выбрал кресло.

Пастор Ларри спросил:

— Кто-нибудь хочет чего-нибудь выпить? Кофе, чай, горячий шоколад? В фильмах на канале Hallmark у них всё время пьют горячий шоколад. Я так люблю канал Hallmark.

Амиго вежливо отказались от угощения.

Преподобный устроился в кресле. Он улыбнулся им, и они невольно улыбнулись в ответ. Всё шло совсем не так, как они себе представляли.

Однажды сыграв помощника прокурора в истории о владельце завода, предприятие которого выбросило ядовитое облако и убило всех жителей маленького городка с населением 543 человека, разгромив его на перекрёстном допросе и растерзав его версию о том, что виноваты сатанисты, Ребекка знала, какую манеру выбрать и каким тоном говорить. Поэтому допрос начала она.

— Пастор Тёрнбакл...

— Ларри. Называйте меня Ларри или пастор Ларри. Я не сторонник церковного формализма.

— Да, я уже вижу. Хорошо. Пастор Ларри, поздней летней ночью двадцать один год назад я и мои друзья случайно увидели, как вы в панике сломя голову бежали через кладбище.

— О, милая женщина, это никак не мог быть я. Бегать было бы недостойно человека моей профессии, к тому же у меня никогда не было ни пары Nike, ни какой-либо иной обуви, изготовленной для подобного занятия.

— Пастор, я не говорю, что вы бежали ради упражнений. Вы были в панике, поздно ночью, и, по всей видимости, бежали от чего-то, и...

— Кроме того, вынужден с сожалением признать, что мой организм не позволяет мне бегать.

— Организм?

— У меня увеличенное сердце, пролапс митрального клапана, умеренный стеноз клапана лёгочной артерии, стенокардия и один странный симптом, причину которого до сих пор не смог определить ни один кардиолог. Вдобавок у меня хроническая обструктивная болезнь лёгких, периодические приступы плеврита и редкое состояние, из-за которого при чрезмерном усилии у меня может опасно усилиться образование мокроты.

— Какой ужас для вас, — сказала Ребекка с едва уловимой ноткой презрения. — Просто чудо, что вы ещё живы.

— Воистину чудо. Но любовь Господа поддерживает даже тогда, когда не исцеляет.

— Могу я предположить, что у вас есть врач, который может подтвердить, что вы страдаете всеми этими недугами?

Мечтательная улыбка преподобного стала чуть хитрее. На вопрос он не ответил.

— О, я отказываюсь страдать. Я принимаю свою боль и свои ограничения, потому что именно таким путём Господь желает меня вести.

Бобби и Спенсер таращились на преподобного. За два дня в Мейпл-Гроуве у них уже необыкновенно часто возникали поводы таращиться.

Не сбавляя напора, Ребекка продолжала:

— В ту летнюю ночь вы добрались до церкви и спустились в подвал. А когда вышли оттуда, были, кажется, ещё сильнее потрясены, чем когда бежали через кладбище. Чем был вызван этот ужас, пастор Ларри?

— Но это никак не мог быть я, бегущий, с моей-то слабостью. А если я когда-либо и выходил из подвала в тревоге, то лишь потому, что в те годы там стоял ненадёжный котёл отопления. Я всё время боялся, что он взорвётся.

— Он когда-нибудь взрывался?

— Слава Господу, нет.

— Ларри, что это были за полусформированные мужчины в подвале — десять существ, соединённых, как бумажные куколки?

— Понятия не имею, о чём вы. Какой странный вопрос. Вы, дитя моё, кажетесь встревоженной. Не думали обратиться к психотерапевту?

Бобби сказал:

— Мы все видели их той ночью.

У пастора Ларри был готов диагноз.

— Массовый психоз. Не хотите прямо сейчас помолиться вместе со мной о вашем общем исцелении?

Ребекка нахмурилась и подалась вперёд на диване.

— Этого не будет, Ларри. Так или иначе, мы вытащим из вас правду.

Томная улыбка преподобного стала просительной, когда он повернулся к Спенсеру и сменил тему.

— Простите меня, сын мой, но я не могу не скорбеть о том, что вы сидите здесь, в пасторском доме, в шляпе. Мне жаль говорить это, но я нахожу это неуважительным. Не будете ли вы так добры снять шляпу?

— Нет, — сказал Спенсер.

— Я был бы вам чрезвычайно признателен.

— Нет.

— В глубине сердца, сын мой, вы знаете, что так будет правильно.

— Нет.

— Сам Господь хочет, чтобы вы сняли шляпу.

— Нет! Нет, нет, нет! Я не слышу, чтобы Господь просил о чём-то подобном.

— Ваша злость исполнена печали, сын мой. Я буду молиться о вашей душе.

Защищаясь, Спенсер сказал:

— Это моя шляпа.

А когда повторил эти слова, ударение сместилось.

— Это моя шляпа.

Уловив здесь какую-то глубокую психологическую потребность, пастор Ларри попытался перевернуть ситуацию и захватить преимущество.

— В конце концов, сын мой, когда придёт ваш час, всё принадлежит Господу.

— Господь любуется моей шляпой? Господу Богу нужна моя шляпа?

— Она ему не нужна, сын мой. Нельзя желать того, что уже принадлежит тебе. Всё принадлежит Ему. Ваша шляпа уже принадлежит Ему.

Цвет лица Спенсера Трудава был примерно как у яблока сорта «Делишес». Точнее — почти как у сочного, но ещё не перезревшего помидора.

— За эту шляпу заплатил я, не кто-нибудь другой. Это была моя идея — сделать её частью моего образа. У меня была дюжина таких шляп. Дюжина! Я за ними ухаживаю. За моими шляпами никто не ухаживает, кроме меня. У меня есть набор для чистки, и я беру его всюду, куда беру свою шляпу, а это везде. Бог дал мне жизнь, и это немало, но больше мне никто ничего не давал, даже те люди, которые были обязаны заботиться обо мне, когда я был ребёнком. Меня бросили жить одного, без средств. Мне пришлось распродать мебель, бытовую технику, посуду, портьеры! Я чувствовал себя вором, но другого выхода не было. Я бы с удовольствием распродал и мебель отсюда. Это первоклассные вещи. За всё это можно было бы выручить приличные деньги.

С мохерового дивана Бобби таращился на Спенсера так же, как прежде таращился на пастора Ларри.

Мечтательная полуулыбка преподобного превратилась в самодовольную полную улыбку.

— Сын мой, лучший мой совет вам — то, что вам нужнее всего для душевного утешения, — почитай отца твоего и мать твою.

Ребекка взвилась с дивана. Её глаза горели жгучей синевой газового пламени, руки сжались в кулаки, а на лице застыло такое выражение, что даже самому тупому человеку должно было сразу стать ясно: держись подальше, если жизнь дорога.

Нависая над креслом пастора Ларри и глядя на него сверху вниз с ядовитым презрением, она сказала:

— Ты мелкий червяк, таракан, змея, лжец, жалкое подобие человека, ты сейчас расскажешь нам всю правду, всё, что знаешь, ты вонючий ком оживших нечистот. Я однажды убила человека: вогнала ему в плечо лезвие кирки, всадила в него дюжину двухдюймовых стальных шипов из промышленного гвоздезабивного пистолета, подожгла ацетиленовой горелкой, и, пока его лицо плавилось, как свечной воск — как свечной воск — я взорвала его целым ящиком динамита. От него не осталось ничего, кроме кровавой жижи и одного целого уха. Если ты ещё хоть раз попробуешь с нами шутки шутить, кусок дерьма, я начну с того, что стащу с тебя штаны, оторву твои крошечные яички и скормлю тебе их вместе с одним из твоих глаз.

Подобная иссушающая ярость, высказанная кем угодно, была бы устрашающей; но почему-то, когда она исходила от красивой женщины, это пугало просто до одури — особенно если эта женщина получила две премии «Эмми» и знала, как подавать свои реплики.

Во время тирады Ребекки пастор Ларри всё сильнее вжимался в кресло, пока дальше сжиматься уже было некуда, после чего разрыдался. Рыдания сотрясали его. Слёзы ручьём текли по щекам. Лицо стало мучнисто-белым и мягким, как хлебное тесто. Он всхлипывал, хныкал, подвывал, молил о пощаде, пока из ноздрей не повисли сопли.

Когда пастор Тёрнбакл перешёл от этого к простому плачу и тихим жалобным звукам, в доме раздался другой голос. Где-то наверху женщина запела приятную мелодию, но не те слова, которые к ней полагались. Она выводила ла-ла-ла, на-на-на и прочим образом мурлыкала Imagine Джона Леннона. Певица, похоже, спускалась по лестнице. Мелодию можно было узнать, но исполнялась она таким жутким голосом, что трое амиго повернулись и уставились на арку гостиной, за которой тянулся коридор первого этажа; выражения их лиц ясно говорили, что они ждут появления призрака.

Она вошла в гостиную — высокая, гибкая, в странном смысле соблазнительная в шёлковом халате сапфирово-синего цвета, на высоких каблуках и, возможно, вовсе без ничего под мягко мерцающей тканью. На пастора Ларри она смотрела с болезненным выражением досады, отвращения и презрения — так смотрят на жалкого труса, который в ответ на вызов обделался. Пастор Ларри, возможно, и впрямь обделался, но пока что никаких обонятельных свидетельств тому не было.

Закончив иссушать преподобного взглядом, от которого он должен был сделаться сухим и ломким, как осенний лист, Бритта Хернишен перевела внимание на Ребекку.

— Впечатляющее представление. Ты уверена, что не упустила ещё несколько доказательств своей свирепой ярости, которые имели место до динамита? Может быть, ты разбила злодею ступни кувалдой, выдрала ему волосы, натянула трусы до ушей, заставила есть скорпионов?

— Я бы с удовольствием заставила скорпионов есть тебя, — сказала Ребекка, — но яд в твоей крови подсказывает, что ты и так каждый день ешь их на завтрак.

Бобби прекрасно знал, что не стоит встревать в столкновение между Ганнибалом Лектером и Клариссой Старлинг, и всё же шагнул вперёд.

— Что ты здесь делаешь? Нет, не говори. Но, пожалуйста, скажи хотя бы, что эта жалкая куча человеческого мусора, — он указал на преподобного, — не отец Эрни.

Не обращая на него внимания, Бритта, черпая ответ в яде собственного сердца, снова обратилась к Ребекке.

— Ты наивная маленькая девочка, которая по глупости своей решила пойти войной на силу, превосходящую всё, что ты способна постичь.

— У Жанны д’Арк получилось. Хотя признаю: мужчины в тебе больше, чем во мне когда-либо будет.

— У тебя привычка отвечать на неприятную правду подростковыми оскорблениями? Возможно, это следствие того, что ты читаешь только пересказы пересказов безграмотных сценариев. Как ты думаешь? Правдоподобная гипотеза?

— Пожалуйста, скажи, что Ларри не отец Эрни, — повторил Бобби.

— А я думаю, — сказала Ребекка, — что ты фальшивая интеллектуалка. Если бы у тебя отобрали дипломы, которые ты вымухлевала и выжульничала, ты бы либо сидела на пособии, либо зарабатывала на жизнь тем, что рылась в мусорных баках в поисках выброшенных банок из-под газировки.

— На твоём месте, — сказала Бритта, — я бы не бралась так беспечно ставить под сомнение академические достижения других, когда всё твоё образование свелось к тому, что ты приобретала его, лёжа на спине перед чередой продюсеров.

— Пожалуйста, скажи, что Ларри не отец Эрни, — уже умоляюще произнёс Бобби.

— Скажи ему. Пожалуйста. Пожалуйста, скажи ему, — сказал Спенсер.

Нисколько не сражённая, не более чем Джордж Вашингтон в мрачные дни Вэлли-Форджа, Ребекка заявила:

— Ты давишь на людей, запугиваешь их, чтобы они не смели уличать тебя во всех тех злых и тупых вещах, которые ты говоришь и делаешь. С этим определением мы можем согласиться? Какова твоя позиция по данному вопросу?

— Моя позиция, мисс Кинозвезда, — сказала Бритта, — состоит в том, что ты — пустой сосуд, который пробирается по жизни, играя роли. Например...

— Я? Да вся твоя жизнь — сплошное притворство, — перебила Ребекка. — У мудрой и уверенной в себе профессорши никакой мудрости нет.

— Я великодушно прощу твоё перебивание, — сказала Бритта. — Таким, как ты, грубость свойственна от природы. Она врождённа, как любой физический дефект при рождении.

— Пожалуйста. Скажи нам, — взмолился Бобби. — Отец Эрни. Только не Ларри.

— Я не могу этого вынести, — сказал Спенсер. — Не могу не знать. Не могу.

Бритта продолжала:

— Моему Ларри ты выдвинула нелепое утверждение, будто убила человека. Это была всего лишь игра, причём самого низкого качества. У тебя нет ни хребта, ни расчётливости, чтобы убить мужчину. Я-то знаю, что требуется для успешного убийства. Я убила отца Эрни. Меня не поймали и никогда не поймают.

В гостиной воцарилась противоестественная тишина, пока Бобби не сказал:

— Ну, это уже другое дело.

— Это был не я, — сказал пастор Ларри. — Я не отец мальчика. Мой роман с Бриттой начался спустя долгое время после рождения Эрнеста. И это лучший секс в моей жизни. Её похоть...

— Нет! — приказал Бобби, в то самое мгновение как Спенсер закричал:

— Замолчи, замолчи, замолчи!

Одних слов, возможно, не хватило бы, чтобы остановить пастора Ларри и не дать ему выболтать нечто такое, что нанесло бы амиго тяжёлую психологическую травму, которую не смягчил бы ни один психотерапевт из когда-либо рождённых. Однако, когда Бобби и Спенсер угрожающе двинулись в его сторону, преподобный замолк и закрыл лицо руками.

— Кто был отцом Эрни? — спросила Ребекка.

— Это не имеет значения, — ответила Бритта. — Он был человеком безо всякого значения. Вы все люди безо всякого значения — я окружена вам подобными, — но он значил даже меньше вас, если вы вообще способны представить себе нечто подобное. Он вернулся, когда Эрнесту было три года, и ожидал, что будет участвовать в жизни моего сына. Он быстро понял, что это не так.

— Ничего себе, — сказала Ребекка.

— Ты сейчас же прекратишь говорить со мной этим дерзким тоном, — сказала Бритта. — Я не намерена этого терпеть. Вы не в том положении, чтобы вести себя так, как вели себя до сих пор, и вы перестанете. Ты понимаешь, что тебе сказали? У тебя хватает ума осознать, в каком ты положении, и отреагировать на это разумно?

Ребекка покачала головой.

— Ты свихнулась до полного бреда.

— Я куда более в здравом уме, чем любой из вас. У меня хватило мудрости встать на сторону Беты.

— Слава Бете, — сказал пастор Ларри.

Бритта улыбнулась.

— Очень скоро вы все здесь умрёте. Бета об этом позаботится.

— Слава Бете, — повторил Ларри.

Амиго было о чём подумать, и, вопреки словам Бритты, они были достаточно умны, чтобы понять следующее: (1) профессорша была настолько же безумна, насколько высокомерна; (2) пастор Ларри был свиньёй; (3) на сторону Беты они не встанут никогда, потому что с Бетой связалась мать Эрни и потому что с ней же был связан Хорнфлай; (4) чем бы ещё ни была Бета, она была злом; (5) чтобы узнать, что такое Альфа и Бета, им придётся вытерпеть одну из этих утомительных сцен с говорящей головой; (6) говорящей головой будет Бритта; (7) вляпались они по уши.

Поэтому, когда похотливая профессорша-убийца велела им сесть и слушать внимательно, все трое уселись бок о бок на мохеровом диване — в знак солидарности.

Сознавая, что аудитория у неё пленённая, и явно упиваясь тем, как она держит её внимание, Бритта величаво плавала по комнате, делая свои разоблачения, так что амиго приходилось вертеть головами и тянуть шею, чтобы не выпускать её из виду.

Пастор Ларри тоже не сводил с неё глаз, улыбаясь своей мерзкой улыбкой. И поскольку он, скорее всего, думал о «прелестях» своей возлюбленной, ни один из амиго не мог смотреть на него без того, чтобы его не накрыли тошнота, изжога и желание умереть.

— Большинство людей ничего не знает ни о чём, что стоило бы знать, — сказала профессорша. — Эти невежественные зануды больше похожи на коров, лениво жующих жвачку, чем на людей, и я бы проголосовала за то, чтобы их отправили на пастбище, причём я не имею в виду ни собственно «пастбище», ни просто «отправили». А из тех, кто всё-таки что-то знает, по меньшей мере половина владеет сведениями неверными, и это всего лишь другой сорт дураков по сравнению с невежественными занудами.

— И это одна из веских причин истребить девяносто процентов человечества, — сказал пастор Ларри.

Бритта продолжала:

— Невежественные учёные из самых разных областей полагают, будто установили, где находится крупнейший организм на Земле и что он собой представляет. Они утверждают, что это гриб под названием Armillaria ostoyae в национальном лесу Малур в Орегоне. Осенью он выбрасывает янтарные опята, но это всё, что выдаёт его присутствие над землёй. Он занимает более двух тысяч четырёхсот акров, может весить тридцать пять тысяч тонн и, по мнению некоторых, его возраст насчитывает до восьми тысяч лет. По сравнению с нашим грибом в Мейпл-Гроуве орегонская Armillaria — просто мелюзговая.

— Мелюзговая? — спросил Бобби.

Профессорша пригвоздила его взглядом Медузы.

— Это значит «крошечная». Слово разговорное, да, и старомодное, но остаётся вполне законным определением.

— А мне нравится. Я употреблю его в одном из своих романов.

— В одном из тех натужных сочинений, которые ты упорно называешь романами. А теперь, мистер Шэм...

— Шэмрок.

— ...я буду тебе признательна, если ты больше не будешь меня перебивать.

— Спасибо, — сказал он.

Глаза Бритты сузились в щёлки.

— За что это ты меня благодаришь?

— Вы поблагодарили меня, а я уж никак не думал, что когда-нибудь такое услышу от вас, вот и благодарю вас за то, что вы поблагодарили меня.

— Я тебя не благодарила. И никогда не стала бы, — ядовито сказала она.

— Я совершенно отчётливо это слышал.

— Я ясно дала понять, что, если ты сумеешь заткнуться, то, возможно, когда-нибудь в будущем я снизойду до благодарности. Но ты болтливый идиот, так что мне никогда не придётся благодарить тебя ни за молчание, ни за что-либо ещё.

Бобби пожал плечами. Профессорша была просто не способна поверить, что кто-то может над ней издеваться. Пытаться было весело, но бесплодно.

— А теперь слушайте меня внимательно, — сказала она, — пока я объясняю, во что именно вы влезли и что с вами будет. Наш гриб относится к виду, который нигде, кроме как здесь, не встречается. Он до сих пор не получил надлежащего названия — его просто зовут Альфой, — и о его существовании не сообщали никому из учёных, кроме тех, что работают в Институте Кеппелуайта. Им платят так щедро, что они умеют хранить тайны, — хотя, впрочем, институт в том или ином смысле держит их за мошонку и заставит рыдать, как младенцев, если они хотя бы подумают о том, чтобы выдать проект. А о чём они думают, там известно всегда.

Радостный, бунтарский дух, который оживлял амиго в четырнадцать лет, теперь вернулся, точно приливная волна. Спенсер поднял руку.

Бритта впилась в него взглядом, без слов требуя молчания. Но, когда он энергично замахал рукой, она всё же уступила.

— Да-да. Что там у тебя?

— В проекте нет учёных-женщин?

— Разумеется, есть. Возможно, четверть из них — женщины.

— У женщин нет мошонки, — сказал Спенсер, — так за какую часть женской анатомии институт держит их?

— Это нелепый вопрос.

— А, значит, ответа у вас нет.

— Мистер Трулав...

— Через «дав». Трудав.

Подойдя к дивану, Бритта сказала:

— У меня для тебя есть другое имя, и оно не такое глупое и приторное, как настоящее. А теперь, если ты не замолчишь, я позову Уэйна Луиса Хорнфлая, и он сожрёт тебя живьём, начав с рук.

Эта угроза встревожила амиго. Они отпрянули на диване.

Их тревога развеселила пастора Ларри. Из него вырвалось нечто, что, вероятно, должно было означать смех, — звук был такой, словно душили курицу.

— Мы истребим всех художников, а не только девяносто процентов. Живописцев, писателей, актёров, людей, которые складывают оригами. Всех до единого. Мы спасём планету, резко сократив чуму человечества и полностью уничтожив болезнь искусства.

Бритта снова зашагала по гостиной, и вокруг неё взвивался шёлковый халат.

— Гриб, который мы называем Альфой, — крупнейший организм в мире. Он простирается под четырьмя тысячами двухстами акрами, почти вдвое больше, чем та мелюзговая Armillaria в Орегоне. Весит он порядка шестидесяти тысяч тонн.

— Ожиревший, — сказал Бобби.

— И ему одиннадцать тысяч лет. Эта масса лежит под значительной частью Мейпл-Гроува и окружающих земель. Её обнаружили тридцать семь лет назад исследователи из компании «Водоросли и грибы Кеппелуайта», которая позднее слилась с «Жизненно важными веществами Кеппелуайта».

— Подразделение «Мочи и фекалий Кеппелуайта», — сказала Ребекка.

Бритта не удостоила их реплики даже тем, чтобы признать, что слышала.

— Сразу стало ясно, что в выделениях Альфы скрыт огромный потенциал для нового поколения мощных антибиотиков и других лекарств. А вскоре было открыто нечто ещё более захватывающее.

— Способ заставить вас заткнуться? — спросил Бобби.

— У любого другого вида грибов каждая клетка тождественна любой другой клетке. Организм растёт за счёт своего рода клонирования. Но в Альфе внутри большей массы существует множество глубоко интегрированных меньших структур, и в каждой такой подструктуре генотип уникален, генов гораздо больше, а белки куда сложнее, чем у любого другого известного гриба. И всё же, поразительным образом, все эти отдельные элементы, составляющие Альфу, действуют как единый организм.

В этот момент Бритта стояла за креслом пастора Ларри. Она перегнулась через спинку и потянула его за плечи.

— Не сутулься.

Ларри выпрямился, но недостаточно, чтобы её удовлетворить. Тогда она взяла его за уши.

— Выше, выше. Держи спину.

Выражение лица преподобного подсказывало, что это таскание за уши его нисколько не смущает и не раздражает. Напротив, он, похоже, находил в этом удовольствие — как будто всё это было связано с какими-то более возбуждающими практиками, которым они предавались наедине.

Подобно подструктурам гриба Альфа, амиго отреагировали в полном единодушии: закрыли рты, старались не смотреть друг на друга и решили никогда не говорить — и даже не думать — о том, какое отношение уши могут иметь к похотливой связи этой парочки.

Теперь Ларри улыбался, как вырожденец на школьном дворе, и сидел в кресле с такой прямой спиной, как любой узник на электрическом стуле, предвкушающий острые ощущения от тока, а его демоническая любовница снова заскользила по гостиной, распространяясь о многочисленных чудесах Альфы.

— Некоторые учёные в команде Кеппелуайта считают, что Альфу вообще не следует называть грибом, что ради правильной классификации придётся учреждать целый новый род. Однако для этого придётся обнародовать сам факт её существования. Учитывая поразительную истину об Альфе, — которую я вам ещё не раскрыла, — информатору, скорее всего, просто не поверят. В любом случае о его намерениях станет известно ещё до того, как он успеет что-либо предпринять, и тогда жить ему останется одиннадцать минут. Связь между Альфой и семейством Кеппелуайтов — самый ценный союз в истории мира, и ради его защиты они пойдут на всё.

— Союз? — спросил Бобби.

Ребекка сказала:

— Что-то это совсем не похоже на семейную историю бескорыстных Кеппелуайтов, которую каждому ребёнку в Мейпл-Гроуве вбивают в голову с первого класса и до выпускного.

Интеллектуальное презрение, выразившееся в ухмылке Бритты, было таким, что Эйнштейн, увидев её, усомнился бы в собственной теории относительности и, возможно, повесился бы от стыда.

— Мисс Крейн, не нужно разыгрывать передо мной наивность. Ты не самая яркая лампочка, но после пятнадцати лет в кино и на телевидении ты всё же не настолько тупа, чтобы у тебя сохранились хоть какие-то иллюзии. Как ты думаешь, кто управляет этой страной? Их прославленная благотворительность осуществляется через Фонд Кеппелуайта. В его совет директоров входят девятьсот шестьдесят пять мужчин и женщин, все — родственники политиков или крупных медиаперсон, и каждому платят шестизначную зарплату за то, чтобы он являлся на одно заседание в год. «Финансы Кеппелуайта» держат ипотеку на дома семисот ключевых бюрократов и под столом возвращают им по половине каждого ежемесячного платежа. Кеппелуайт то, Кеппелуайт сё — они вездесущи, как McDonald’s. И, кстати, они полностью прибрали к рукам рынок солёных огурцов и пытаются стать единственным в мире поставщиком кетчупа.

Спенсер поражённо покачал головой.

— Я и понятия не имел, насколько далеко простирается их власть.

— Мистер Трулав, от художника с твоим дарованием я и не жду, что он будет знать что-нибудь существенное о чём бы то ни было.

— И всё это выросло из патента на дверную петлю 1891 года, — изумился Бобби. — А патент что, действует вечно?

— Этот — действует, — сказала Бритта. — В 1920 году сенатор Гюнтер Олендорф и конгрессмен Готфрид Химмельфуртер — которых их избиратели ласково называли «Ганни» и «Фрэнк» — протащили через законодательное собрание закон, сделавший этот патент вечным и распространивший его ещё и на рояльную петлю и щётку-смётку.

— Допустим, всё это как-то даёт Альфе нужный контекст, — признала Ребекка. — Но вы сказали, что истина о грибе поразительна. Так можно мы всё-таки вернёмся к ней? Что за истина?

Бритта уселась на подлокотник кресла пастора Ларри и погладила его по голове, словно любимого кота. Оба выглядели самодовольными, как люди, знающие нечто потрясающее. Потом она сказала:

— У Альфы есть мозг.

— Чей мозг? — спросил Спенсер.

— Её собственный, разумеется. Учёные Кеппелуайта полагают, что из её шестидесяти тысяч тонн на мозг приходится две с половиной.

— Довольно крупный мозг, — сказал Ларри. — Очень умный. Умнее тебя, само собой. Умнее вас всех вместе взятых. Куда умнее любого искусственного интеллекта, который вообще может быть создан в этом веке.

Эта новость амиго не понравилась. Они посмотрели друг на друга так, словно только что услышали, как именно придёт конец света.

— Альфа поставляет Кеппелуайтам идеи, проекты и формулы, которые делают их всё богаче, — сказала Бритта. — Ларри и мне до этого нет дела. Мы не завидуем. Мы знаем, кто мы такие, и нравимся себе, потому что стоим на самой вершине эволюционной лестницы. Но…

Казалось, Бритта сейчас подавится тем, что собиралась сказать дальше, и тогда повествование подхватил пастор Ларри.

— Альфа — именно благородство намерений этой чёртовой дряни и приводит нас в ярость. Кеппелуайты нашли эту чёртову дрянь тридцать семь лет назад. Им понадобился год, чтобы понять, что именно они обнаружили. Они построили Институт Кеппелуайта, и ещё три года ушло на то, чтобы установить контакт с этой чёртовой дрянью. Потом ещё два года, чтобы убедить её пользоваться своим громадным мозгом не только для сновидений и философствований, чем она занималась с тех пор, как девять тысяч лет назад обрела самосознание. После некоторого поощрения эта чёртова дрянь в конце концов начала помогать Кеппелуайтам так, что это помогало и человечеству: лекарства от болезней, технологические прорывы. С годами эта безумная чёртова дрянь решила, что любит человечество, и посвятит себя медленному улучшению человеческой участи.

Бритта вскочила с подлокотника, сжала кулаки и потрясла ими в сторону небес — или, по крайней мере, потолка.

— Она совершенно не понимает человечество. Потенциал этого огромного мозга расточён. Расточён! Две с половиной тонны тупости. У неё есть сила придумать тысячу способов стереть человечество с лица Земли, а она хочет служить человечеству. Тысячелетиями оно было равнодушно к человечеству — более того, попросту не замечало его. А потом за какие-то несколько лет превратилось в ханжеского доброхота, в шестидесятитысячетонную кучу дерьма.

— Проклятая дрянь. Проклятая, проклятая дрянь, — бушевал пастор Ларри, уже больше не сидя прямо, а съёживаясь в кресле, превращаясь в чёрную дыру горечи и ненависти.

— Альфа обладает формой телепатии, — открыла Бритта. — Она умеет излучать мыслеволны, которые делают людей счастливее, если те восприимчивы, а большинство идиотов в этом городе восприимчивы. Счастливее и счастливее — вот всё, чего они хотят. Все они, поголовно, вечные младенцы, сосущие грудь счастья. А ещё Альфа способна порождать такие мыслеволны, что люди начинают испытывать вину и раскаяние, когда совершают дурной поступок или хотя бы помышляют о дурном. Она не управляет ими — это я признаю, — но поощряет то поведение, которое считает правильным. И теперь Мейпл-Гроув стал почти свободен от преступности. Остаётся только надеяться, что это отвратительное состояние никогда не выйдет за пределы Мейпл-Гроува. Что это был бы за мир, если бы никто никогда не совершал преступлений? Не такой, в котором захотел бы жить здравомыслящий человек. Без презрения, ненависти, насилия и убийственной зависти в жизни не было бы вкуса.

— Проклятая, проклятая, проклятая дрянь! — взревел пастор Ларри.

Он попытался подняться из кресла, но ненависть и ярость были в нём так сильны, что напрочь отняли координацию движений. Он забился, замахал руками по кожаным подлокотникам и по сиденью, пока снова не рухнул в то, что теперь казалось уже не креслом, а гигантской венериной мухоловкой, вознамерившейся его проглотить.

Нужно было объяснить и понять ещё многое, но, прежде чем Бритта Хернишен успела пуститься в ещё одно из своих ошеломляющих представлений, Ребекка спросила:

— Ларри, я правильно понимаю, что ваш покойный единоутробный брат, Олдус Бломхофф, занимал высокий пост в институте?

При упоминании брата пастор Ларри дёрнулся, и с его багрового лица сошла вся краска, как будто у него в шее выдернули сливную пробку. Ещё до того, как преподобный заговорил, любой внимательный к чужим чувствам наблюдатель понял бы: внезапная бледность не имела ничего общего со скорбью.

— Этот сукин сын, — сказал Ларри. — Самодовольный человеколюбец, фальшивая Поллианна. Если бы ты сложила всё время, которое он тратил на позирование в добродетели и полировку собственного образа, у него, может, оставался бы один час в сутки, когда он не думал бы о себе и о том, какой он замечательный. Может, сорок минут. О, как же я презирал этого несносного ублюдка. Но скрывал это хорошо. Он так ничего и не узнал. Он возглавлял проект Альфа и ввёл меня во внутренний круг в качестве советника по этическим и духовным вопросам, связанным с Альфой и использованием её способностей, поэтому я знаю об их исследованиях всё.

Спенсер придерживал шляпу на голове так, словно в этой яме зла кто-то мог её у него выхватить.

Бритта сочла нужным добавить:

— Грибы, Альфа и надежда на то, что это существо совершит геноцид и уничтожит человечество, — вот о чём мы месяцами шептались в постели.

Одарив её похотливой улыбкой, пастор Ларри сказал:

— Какое это было волнующее время.

— И какое исполненное смысла, — согласилась Бритта.

— Такое нежное.

— Такое страстное.

— Жаль, у меня нет карточки на право голоса, — сказала Ребекка.

Прежде чем преподобный или профессорша успели спросить, что она имеет в виду, она задала новый вопрос:

— Я верно слышала, что ваш брат сегодня умер от грибка на пальце ноги?

Пепельное лицо преподобного озарилось мягким розовым сиянием непристойного восторга.

— Всё началось с большого пальца правой ноги. Потом перекинулось на остальные четыре. Через стопу, вверх по ноге, по животу, вниз по другой ноге, потом обратно вверх — в грудь, в сердце и до самой макушки. И самое прекрасное было в том, что эта штука удерживала его живым и в сознании, пока полностью не заразила. Только когда он оказался парализован с головы до ног и не мог говорить, только когда понял, что надежды на излечение нет, только тогда она медленно обрушила ему лёгкие и задушила.

Бритта взяла его за руку. Он с томлением посмотрел на неё. Было очевидно, что им обоим хочется вспорхнуть наверх по лестнице на крыльях любви.

— Какой ужасной смертью он умер, — сказала Ребекка.

— Да-а-а, — с воодушевлением ответил пастор Ларри.

— А я думала, этот гриб безвреден. Если это вообще гриб.

Бритта сказала:

— Альфа именно такова, какой и должен быть безвредный разумный гриб, если у тебя вообще хватает ума чего-то ожидать. Она оптимистична, заботлива, понимающа, всепрощающа, умеет утешать и омерзительно сентиментальна. Альфа — ровно тот разумный гриб, на которого надеялось бы всё это простонародье, если бы вообще надеялось на гриб. Чересчур заурядные мужчины и женщины, проживающие тусклые, ничтожные жизни, раскрыли бы такому грибу сердце и почувствовали бы, что связь с ним наконец-то придаёт смысл их существованию, а Альфа полюбила бы их в ответ. Будь она фильмом с твоим участием, это была бы невыносимо мещанская слюнявость, достаточно сладкая, чтобы перебить в стране всех диабетиков. Не Альфа убила этого напыщенного, человеколюбивого мистера Бломхоффа. Это сделала Бета.

— Хвала Бете, — сказал пастор Ларри.

В романе, полном глубокой тайны и странностей, разговоры, в которых хорошие ребята обмениваются сведениями с плохими, почти всегда приходятся на самый конец истории. Их нужно писать так, чтобы они не останавливали повествование, сами по себе представляли интерес и не сводились к тупой выгрузке откровений на читателя. Часто этого добиваются, открывая в персонажах новые, удивительные и в то же время логичные стороны натуры (как в случае с похотливостью Бритты), поддерживая атмосферу надвигающегося насилия, ведя диалог так, чтобы он тревожил или забавлял, а также пользуясь иными приёмами, которые здесь раскрыты не будут, потому что никто не платит за то, чтобы их изучать. Однако наступает момент, когда главным становится наше желание узнать, чем же, чёрт возьми, всё закончится. Кто выживет, кто умрёт и какой бардак после себя оставит? Это особенно верно, когда автор с помощью предвосхищений уже предупредил, что по крайней мере один из хороших ребят (Бобби) с очень большой вероятностью погибнет. Следовательно, смена повествовательной тактики становится необходимой. Оставшиеся откровения должны прозвучать, но кратко: меньше задерживаться на атмосфере, подрезать описания действий персонажей и тем самым толкать нас вперёд — к ужасу, насилию и разрушению, которые мы все так любим. Посмотрим, сработает ли это:

Ребекке, сидевшей в гостиной пасторского дома, Бритта и Ларри казались самоуверенными и заносчивыми, словно эта стычка непременно должна была стать вопросом жизни и смерти и словно амиго уже обречены.

— Бета убила Олдуса Бломхоффа? Что такое Бета?

— Ещё один разумный гриб, — сказала Бритта.

— Слава Бете, — сказал пастор Ларри.

— Ей всего девять тысяч лет, — продолжала Бритта, — а не одиннадцать, как Альфе. Весит она около сорока восьми тысяч тонн, а не шестьдесят. Она живёт под той частью Мейпл-Гроува, которую не занимает Альфа, и на землях к северу от города.

Нервно поправив шляпу, Спенсер сказал:

— Два гигантских разумных гриба в одном маленьком городке. Может, тут особенная почва, что-то в воде? У вас есть какие-нибудь теории на этот счёт?

— Согласно нынешней теории, — сказала Бритта, — примерно двенадцать тысяч лет назад сюда упал большой метеорит, пробив себе путь глубоко в землю и занеся споры двух разумных грибов откуда-то из другой части галактики. Один развился быстрее другого.

— Или, — сказал Ларри, — это был один гриб. Одни споры потянулись к свету, другие — ко тьме, если выражаться образно.

— Значит, Альфа добрая, а Бета злая, — сказала Ребекка.

Взгляд пастора Ларри был ядовит.

— Ты ещё пожалеешь, что это сказала.

На лице Бритты было лишь самодовольство.

— Альфа любит человечество. Бета его ненавидит. С нашей точки зрения зло — это Альфа. Бета хочет истребить девяносто процентов рода человеческого, чтобы спасти Землю. Она любит планету. И мы с Ларри тоже. Геноцид — благородное дело, если совершается во имя правильной цели.

— Из-за фанатизма таких людей, как вы, — сказал Ларри, — Бета и не желает сотрудничать с институтом так, как это делает Альфа.

Бобби посмотрел на Ребекку так, словно говорил: Сейчас они захлопнут ловушку. Они бы не выкладывали всё это, если бы думали, что у нас есть хоть малейший шанс уйти отсюда живыми. Будь настороже!

Столько всего передать одним взглядом было нелегко, но амиго были настолько близки, что она всё поняла и один раз кивнула.

— Бета осмелилась попытаться заразить руководителей института и уничтожить проект Альфа, — сказал Ларри. — Почти получилось. Это кое-чему научило моего ненавистного сводного брата. К несчастью, Альфа уже придумала лекарство. Джим Джеймс и Буч Фоссбоккер завтра поправятся и выйдут из больницы, мерзавцы.

— Шестьдесят тысяч тонн, сорок восемь тысяч тонн, — сказал Спенсер. — Чем же они питаются?

— Armillaria в Орегоне питается деревьями, — сказала Бритта. — Она уничтожает леса. Здесь такого не происходит. Возможно, Альфа и Бета получают питательные вещества из почвы. А сами они не говорят, чем питаются.

— Почему?

— Мы думаем, им, возможно, неловко.

— Разумным грибам неловко?

— Разумным грибам неловко. Может быть, часть их рациона — это черви, термиты, другие насекомые, гниющие корни, тела на кладбище и кротовое дерьмо. Если бы это входило в то, что ешь ты, тебе хотелось бы об этом говорить?

— Нет, — признал Спенсер.

— Кто стёр из нашей памяти всё то странное, что случилось, когда нам было четырнадцать? — спросил Бобби.

— Альфа, — сказал пастор Ларри. — Вы увидели то, чего вам никогда не следовало видеть, в том числе Хорнфлая в моей библиотеке. Бета не позволила бы вам жить дальше. Альфа пошла на все эти хлопоты, чтобы спасти вас, — трата времени и сил, которых вы определённо не стоили.

— Как я и пытаюсь вам втолковать, — сказала Бритта, — Альфа — сентиментальная святоша. Но, как обычно, до вас всё доходит туго.

— И, думаю, Альфа вернула нам память. Но зачем?

— Подозреваю, — сказала Бритта, — ей хотелось, чтобы вы вернулись в Мейпл-Гроув и забрали Эрнеста. Это вполне в духе такого назойливого доброхота — решить, будто я плохая мать. Что является гнусной клеветой.

— В ту ночь мы лежали на каталках в институте, — сказала Ребекка. — Эти… щупальца.

— Альфа может слегка сжиживать свою ткань, создавая отростки, которыми манипулирует предметами и изучает их.

Пастору Ларри удалось подняться с кресла и расправить плечи, чтобы с идейным пылом похвастаться Бетой.

— Наша Бета — блестящий скульптор аватаров. Хорнфлай — воплощение, созданное из грибной ткани. Когда придёт день, когда Бета сможет создавать совершенно правдоподобные творения, она сформирует армию, которая будет ходить среди вас неузнанной — до того самого мгновения, когда внезапно нападёт и заживо сожрёт миллиарды людей. Вот это будет день.

Он вздрогнул от восторга, словно этот день, если он настанет, станет для него оргазмическим переживанием.

— Я не скажу вам, когда этот день придёт. Просто знайте: скоро, очень скоро. Большинство людей исчезнет, а планета будет спасена.

Как писатель, глубоко понимающий человеческую психологию, — чем могут похвастать одни писатели, но не другие, — Бобби-Шэм поддел преподобного с хитрым умыслом:

— Да? Ей девять тысяч лет, а она до сих пор не научилась делать по-настоящему убедительные копии людей? Что же это — разумный гриб с низким IQ?

Пастор Ларри взбесился.

— Грибы почти бессмертны. Их чувство времени не такое, как у вас. Тысяча лет для них — всего лишь месяц. Бета умнее десяти тысяч таких, как ты, но она будет действовать по своему собственному расписанию. Ей не нужно указывать, как и когда действовать. Ты и твои друзья столь же дерзки, сколь и глупы.

— Да неужели? А спорим, Альфа умеет делать копии без шевелящихся волос, оранжевых глаз и зелёных зубов. Спорим, она умеет делать копии, у которых голова не такая странная, как эта дурацкая башка Хорнфлая.

Пастора Ларри трясло от ярости. Он, вероятно, и кулаками бы замахал, если бы знал как.

— Альфа старше на две тысячи лет. Дай Бете месяц, и она будет всё делать лучше, чем Альфа.

— Ха! Месяц. То есть тысячу лет. Как я и думал: Альфа уже сейчас может делать идеальные копии.

Бритта толкнула пастора Ларри обратно в кресло и встала лицом к лицу с Бобби.

— У вас есть хоть малейшее представление о том, что сейчас с вами произойдёт, мистер Шэм? Можем ли мы согласиться, что нет, ни малейшего? Или вы придерживаетесь той точки зрения, что вы вовсе не дурак? Что скажете? Вы настолько уверены в себе, что готовы отстаивать позицию, будто вы не дурак? Было бы любопытно послушать, как вы защищаете её в споре. Весьма поучительно.

— Прежде чем случится то, что сейчас случится, — сказала Ребекка, — у меня есть ещё несколько вопросов.

— «Прежде чем случится то, что сейчас случится». Интересно, мисс Крейн, когда вы снимаетесь в сцене, написанной даже на столь инфантильном английском, сколько дублей требуется, чтобы вы смогли внятно произнести нужные слова? Как часто вашего отчаявшегося режиссёра и коллег-актёров приходится отговаривать от самоубийства прямо на площадке?

Не обращая внимания на оскорбление, Ребекка сказала:

— Что вообще за история со всеми этими людьми в коме?

— Я отвечу на ваш вопрос, мисс Крейн, в том же сострадательном духе — и по той же причине, по какой тюремный надзиратель приносит вам еду незадолго до того, как отвести вас в комнату, где нет ничего, кроме одного металлического стула и длинного электрического провода. Гриб, известный как Альфа, необъяснимым образом настолько любит человечество, что хочет знать о нашем нелепом и утомительном виде всё, что только можно узнать. Поскольку опыт и восприятие событий у каждого свои, Альфа рассматривает каждого из нас как захватывающий роман и испытывает потребность «прочитать» как можно больше людей. Когда она вводит человека в состояние приостановленной жизнедеятельности, она может перелистывать миллионы наших воспоминаний с той же лёгкостью, с какой мы перелистываем страницы книги. За один-четыре дня даже самую сложную и насыщенную жизнь можно подробно прочитать, после чего объект выводится из этого состояния. Почему Альфа желает читать жалкие жизни таких людей, как вы, — жизни столь же мелкие, шаблонные и дурно написанные, как средний роман-новеллизация, — этого я объяснить не могу. Особенно когда такая изящная жизнь, жизнь, богатая волнующей драмой и свершениями, жизнь страсти и острой наблюдательности, как моя, остаётся на полке.

— Проклятая, проклятая тварь, — выругался пастор Ларри из глубин кресла, в которое его затолкали.

С проявлением той упрямой аналитической любознательности, с какой актриса стремится понять персонажа, — в данном случае гриба, — Ребекка сказала:

— Но как? Как Альфа вводит людей в состояние приостановленной жизнедеятельности? Как читает воспоминания, словно страницы книги?

Бритта Хернишен устало вздохнула и закрыла уши ладонями, словно у неё уже не было терпения говорить с животными из зоопарка в надежде, что они поймут её ответ на их щебетание и уханье. Затем, ещё раз вздохнув — на сей раз долгим вздохом измученного терпения, — она опустила руки и сказала:

— Мисс Крейн, я уверена, что вы увидели в витрине хорошенькие туфельки и теперь не можете перестать о них думать, увидели на улице какого-нибудь накачанного красавчика, который пощекотал ваше легко возбудимое либидо, но я была бы весьма признательна, если бы вы отложили все подобные отвлечения в сторону и изо всех сил постарались подумать о том, что я вам говорю. Это возможно? Вы искренне верите, что сумеете призвать на помощь сосредоточенность и обладаете хотя бы зачатками способности понять подобные вещи?

— Я постараюсь, — сказала Ребекка.

— Драгоценное дитя, это всё, о чём я прошу, — чтобы вы постарались. Я сознаю, что одно это усилие вас уже измотает. Если окажется, что вы не в состоянии постичь смысл сказанного мною, я не буду ни сердиться, ни даже проявлять нетерпение. Я просто пожелаю вам всего наилучшего и продолжу жить своей жизнью.

— Хорошо.

— Прекрасно. Итак. Я не знаю, как Альфа вводит людей в состояние приостановленной жизнедеятельности и как читает их воспоминания. Ответа на эти вопросы не знает никто. Никто. Это мир тайн. В мире есть множество вещей, которых никто не понимает. Вы должны признать существование неизвестного — и даже непознаваемого — и просто продолжать растрачивать жизнь на глупые занятия. Как я уже сказала вам, мозг Альфы весит две с половиной тонны. Следовательно, он в сорок тысяч раз больше вашего мозга. За тысячи лет мозг такого размера развил способности, которые мы даже вообразить не можем. А теперь, после того как я с ангельским терпением вынесла расспросы, подобные бесконечному докучанию трёхлетнего ребёнка, у меня есть только один вопрос. Что вы сделали с моим сыном?

Спенсер сказал Ребекке:

— Она только что намекнула, что твой мозг весит всего две унции.

— Я поражена и изумлена — первое есть состояние ума, второе сердца, — что у кого-то из вас вообще хватило математических навыков проделать только что продемонстрированный расчёт. Так что вы сделали с моим сыном?

Даже будь у неё время обидеться, Ребекка бы этого не сделала. Какой в этом смысл? Да и вообще, время истекло. С задней стороны дома послышались тяжёлые шаги, подкованные сапоги загрохотали по полу. Не было никаких сомнений, кто именно появился — то ли через заднюю дверь, то ли выполз из сливного отверстия кухонной раковины.

Бобби взглянул на Ребекку так, словно говорил: Если я умру здесь в ближайшие несколько минут или даже через час, а может, через два, когда бы это ни случилось, я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя как друга, всегда любил и всегда буду любить, но в последнее время я понял, что люблю тебя ещё и самой глубокой романтической любовью, какой мужчина может любить женщину, и я умру за тебя, если до этого дойдёт.

Смысла в этом взгляде было куда больше, чем в предыдущем, которым он хотел быстро ей что-то сообщить, но амиго были настолько на одной волне, что Ребекка поняла всё, что Бобби стремился передать, — не только в общих чертах, но во всех подробностях и оттенках. Поскольку чувство было взаимным, у неё едва не навернулись слёзы. Однако когда на тебя идёт чудовище, последнее, что следует делать, — это расплакаться: тварь может испытать удовлетворение, ошибочно решив, будто ты проливаешь слёзы ужаса. Кивком, лёгкой улыбкой и подмигиванием Ребекка дала Бобби понять, что чувствует к нему то же самое, что и он к ней.

Хорнфлай возник в поле зрения с тем же драматизмом, с каким морское чудовище вдруг поднимается из волн, нависая над кораблём. Он казался больше, сильнее, уродливее и ещё свирепее, чем тогда, когда держал в павильоне парка Свободы отрубленную голову. Казалось, он целиком заполнил проём между холлом и гостиной. Явно не пожалел времени, чтобы продумать и отрепетировать своё появление.

— Слава Бете, — провозгласил пастор Ларри, вырываясь из кресла. — Слава Хорнфлаю.

— Разве он не красавец? — сказала Бритта. — Разве не самый красивый юноша, какого вы только видели?

— Славься, Бета! — вскричал преподобный. — Славься, Хорнфлай!

Амиго пробрала дрожь от макушки до пят и с лица до спины.

Если бы Хорнфлай не стоял сейчас здесь, а лежал в огромной чёрной колыбели, отделанной понизу чёрной тафтой, с чёрным балдахином и оборками из чёрной органзы, этот миг напоминал бы финал последней главы «Ребёнка Розмари», только в абсурдном варианте.

— Славься, Бета! Славься, Хорнфлай!

По крайней мере, по эту сторону издательского процесса кажется, что решение свести к минимуму количество слов, отданных обстановке, атмосфере и мыслям персонажей, сработало удачно: удалось ответить на многие оставшиеся вопросы, не потеряв темпа, как это непременно случилось бы, если бы костяк главы оброс плотью ещё четырёх тысяч слов. Остаётся надеяться, что это сработало и с вашей стороны издательского процесса.

— Славься, Бета! Славься, Хорнфлай!

Вот они и стояли, трое амиго, всё ещё в гостиной с Бриттой, пастором Ларри и Хорнфлаем, где, казалось, ничего хорошего случиться не могло. Хотя «Сострадательные дамы Святого Марка» и «Джентльмены Святого Марка за Иисуса» по-прежнему собирались здесь дважды в месяц, как и двадцать один год назад, в этот вечер ни у той, ни у другой группы встречи назначено не было. Если учесть, что преподобный и его подруга отвели это время для удовлетворения своей похоти, вряд ли они ожидали посетителей — разве что были ещё более порочны, чем уже успели себя показать.

Пробраться мимо Хорнфлая было бы почти невозможно. Даже если бы амиго каким-то образом сумели отвлечь пожирателя людей и ускользнуть, живыми из этого дома им, скорее всего, всё равно не выйти. Наверняка где-нибудь в других комнатах их побег перекрыли бы слизистые чудовища, сбрасывающие с себя комья грибной массы, вроде того, что сняло Эрни с сиденья у окна. Бета приговорила их к смерти, и, хотя весила она всего сорок восемь тысяч тонн и была всего девяти тысяч лет от роду, враг это был всё равно грозный.

Выйдя из арки в гостиную, Хорнфлай заговорил тем голосом ведущего телеигры, который звучал страшнее, чем имел право звучать.

— Спенсер Трудав из Чикаго, Роберт Шэмрок со всех сторон света и Ребекка Крейн из Малибу, добро пожаловать на вашу казнь. Двадцать один год назад, в ночь на Хэллоуин, мы установили правила, а к Дню благодарения вы уже их нарушили. Вас спасла мерзкая хлюпь, которую называют Альфой, — отвратительная сентиментальная тварь, любящая людей: она подавила ваши воспоминания о правде Мейпл-Гроува и стала вашим хранителем. Вернувшись издалека, куда мы не могли до вас дотянуться, вы сами навлекли на себя гибель.

Пастора Ларри угроза чудовища привела в восторг.

— Слава Бете! Слава Хорнфлаю!

Обращаясь к амиго, Хорнфлай сказал:

— Кто из вас, неудачников, предпочёл бы быть сожранным первым, избавив себя от ужаса смотреть, как едят ваших друзей? Есть доброволец?

— Прежде чем мы ко всему этому перейдём, — сказала Ребекка, — у меня есть несколько вопросов.

— Вопросы? Вы не имеете права задавать нам вопросы. У вас есть право умереть, и больше ничего.

Бритта смотрела на Ребекку так, как Красная королева из Страны чудес смотрела бы на назойливого ребёнка вроде Алисы.

— У вас была возможность задавать вопросы. Никто вас её не лишал. У вас была тысяча дурацких вопросов. А теперь вы умрёте, и мой сын больше не будет находиться под вашим пагубным влиянием, под которым он пребывает с четырнадцати лет.

Вскинув подбородок с вызывающим видом, Ребекка сказала:

— Я задавала вопросы не мистеру Хорнфлаю, а только вам. Вы были утомительны. В каком бы виде ни существовала Бета, она куда интереснее вас.

— Откусите ей голову, — велела Бритта Хорнфлаю.

— Нам не нравится эта особа Ребекка, — сказал Хорнфлай, — но нам также не нравится, когда нам указывают, что делать. Мы откусим ей голову, но только когда будем к этому готовы. К тому же она назвала нас «интересными».

— Более интересными, чем Альфа, — сказала Ребекка.

Спенсер и Бобби уставились на Ребекку с разинутыми ртами, и это их изумление выражало куда меньше, чем выразил бы взгляд, а именно только следующее: Какого чёрта ты творишь?

Ребекка боялась, но не была охвачена настоящим, полным ужасом, и это её удивляло. Более того, это её тревожило, потому что именно управляемый ужас, а не просто страх, делал ум острее и внушал большую осторожность в смертельно опасном столкновении. Ужас не отменял храбрости. Хезер Эшмонт боялась Джудифейса сильнее всех остальных в актёрском составе, однако именно она стала героиней, которая действительно сумела ему противостоять, единственной выжившей.

— То, что я хочу знать, то, что мне необходимо знать, — сказала она Хорнфлаю, — это как вы так быстро съели голову Бьёрна Сколльборга. Насколько я тогда успела понять, главную роль здесь сыграли не зубы.

Хорнфлай был таким омерзительным чудищем, что по выражению его морды трудно было что-либо прочесть, однако он, похоже, надулся от гордости.

— Мы вырабатываем кислоту столь сильную, что она мгновенно растворяет кость и плоть. Пока субстанция Сколльборга растворялась, мы втягивали её в себя. Ни капли не пропало. Конструкт вроде Хорнфлая предназначен для уничтожения человечества в День веселья. Он сделан настолько смертоносным, насколько это вообще возможно. Отсюда и кислота.

— Поразительно, — сказала Ребекка. — Я бы никогда не подумала, что гриб способен развить такие навыки биоинженерии.

— Что ж, мы — громадная колония взаимосвязанных грибов с колоссальным мозгом и тысячелетиями, в течение которых нам нечем было заниматься, кроме как готовиться к убийству девяноста процентов человечества.

Ребекка начала понимать, почему ужас не захлёстывал её целиком: она чувствовала поблизости могущественного союзника. Это было не просто предчувствие и уж точно не просто желание — вроде мечты о том, чтобы единороги существовали и сейчас вприпрыжку вбежали в комнату, — а убедительное психическое ощущение, сверхъестественная осведомлённость. Конечно, присутствие Бобби и Спенсера придавало ей мужества — дорогие друзья всегда так действуют, — однако не они были тем союзником, которого она почти физически ощущала рядом, всё ближе и ближе, как нарастающее давление.

Тянув время, она спросила:

— Почему для своего аватара — или, как вы это называете, «конструкта» — вы выбрали имя Уэйн Луис Хорнфлай?

— Нам показалось, что оно звучит миленько, — сказал Хорнфлай. — А вам не кажется, что оно звучит миленько?

— Ненавижу это, — сказала Бритта. — Властелин Армагеддона не должен говорить, что хочет быть миленьким.

— «Хорнфлай» звучит страшно, — сказала Ребекка, — а Уэйн и Луис могли бы быть именами славных соседских мальчишек. Вместе, в сочетании страшного и милого, это удачное имя. Цепкое.

— Благодарим вас, — сказал Хорнфлай. — А теперь больше никаких вопросов. Мы не выжидали девять тысяч лет ради того, чтобы отвечать на вопросы какой-то ситкомной телеперсоны.

— Я не «телеперсона». Я актриса.

Бритта сказала Хорнфлаю:

— Это её позиция, под чем я имею в виду её утверждение. Раньше она уже занимала эту позицию, но я ещё ни разу не слышала, чтобы она защищала её хоть сколько-нибудь убедительно.

— Кроме того, — сказала Ребекка, — я ещё и снимаюсь в полнометражных фильмах.

— Мы знаем о полнометражных фильмах, — заверил её Хорнфлай. — Это религиозные службы, на которые приходят поклонники несуществующих полубогов, таких как Супермен, Аквамен, Бэтмен и Человек-муравей. Вы изображали такого полубога?

— Нет.

С такой острой и неподвижной усмешкой, что она, вероятно, навсегда закрепилась бы у неё на лице, Бритта сказала Хорнфлаю:

— Эта сучка участвовала в «Танцах со звёздами».

— Это дьявольская ложь, — сказала Ребекка, и это действительно была ложь.

— Она настоящая звезда, — сказал Бобби, — а не просто знаменитость.

— Она прекрасная, прекрасная актриса, — сказал Спенсер. — Она переиграет кого угодно в этом бизнесе.

— Вот это — чистая правда, — сказала Бритта.

— Прежде нам ещё не доводилось есть выдающуюся актрису. Теперь доведётся.

Хорнфлай смело двинулся в комнату, полный сверхъедкой пищеварительной кислоты и готовый пустить её в ход.

Бобби шагнул между чудовищем и Ребеккой.

— Эй, эй, эй! Оставь её в покое! — крикнул он.

Хотя Бобби был романистом, избегавшим клише и утомительных сцен, которыми изобилуют бесчисленные романы, написанные другими, в данной ситуации у него не было времени сесть за компьютер и сочинить остроумную реплику или придумать правдоподобное нападение на чудовище. Это была реальная жизнь, где, так сказать, в ходу были клише и глупые поступки. Хорнфлай отшвырнул его с такой силой, что Бобби взлетел в воздух и врезался в диван, вздыбив это мохеровое чудо на задние ножки и сам перевалившись через него, когда тот опрокинулся; он грохнулся на пол гостиной, содрогаясь от унижения, а сверху на него каскадом посыпались декоративные подушки и своими кисточками защекотали его до приступа чихания.

— Слава Бете! — воскликнул пастор Ларри. — Слава Хорнфлаю!

Когда Хорнфлай навис над Ребеккой, она сказала:

— У меня ещё один вопрос.

— Как мы уже сказали, — ответило ей чудовище, — больше никаких вопросов не дозволено. Ваше время вышло. Зуммер прозвучал. Вы проиграли. Пора ужинать.

— Это так нечестно. Ты большой, страшный и всё такое, но я никогда не думала, что ты ещё и нечестный. До этой минуты. Это так нечестно.

Оранжевые глаза Хорнфлая потускнели. Его лицо сморщилось в выражении, которое могло означать и недоумение, и задетые чувства.

— Мы не нечестные.

— Ты задал мне вопрос. Я была достаточно любезна, чтобы ответить тебе. Значит, по-моему, будет вполне честно, если мне позволят задать ещё один вопрос.

Почёсывая голову, увенчанную шевелящимися волосами, Хорнфлай сказал:

— Какой вопрос мы вам задали?

— Ты хотел узнать, играла ли я когда-нибудь несуществующего полубога вроде Супермена. Я ответила, что нет, и это была правда.

Он смотрел на неё сверху вниз, ей в глаза, а она смело смотрела снизу вверх — в его.

Ужасающее, напряжённое молчание разлилось по гостиной, пока Бритта не сказала:

— Да чтоб вас всех. Откуси ей голову.

Нетерпеливый пастор закричал:

— Хайль Бета! Хайль Хорнфлай! Откуси ей голову!

Хорнфлай сказал Ребекке:

— Ещё один. Не вздумай обманом превратить его в два или три.

— Спасибо, — сказала Ребекка. — Мне очень жаль, что я назвала тебя нечестным, но в тот момент это казалось заслуженным. Вот что мне любопытно. Когда наступит День веселья, который на деле продлится год или дольше, вы убьёте девяносто процентов человечества, чтобы спасти планету, а десять процентов оставите наслаждаться жизнью в менее перенаселённом мире. В эти десять процентов, разумеется, войдут пастор Ларри и профессор Хернишен. Я знаю, что ты не лжец. Разумному бессмертному грибу весом в сорок восемь тысяч тонн, обладающему поразительным могуществом, незачем лгать. Я не сомневаюсь, что ты скажешь мне правду. Но когда День веселья закончится, сколько бы он ни длился, как долго этим десяти процентам позволят жить и что вы с ними сделаете?

— Вы только что задали вопрос из двух частей, — сказал Хорнфлай, — но это справедливо. Мы не сожрём вас, пока не ответим на обе части. На данный момент мы полагаем, что эти десять процентов будут оставлены в живых на три месяца, хотя надеемся успеть сделать всё необходимое за два. Вы должны понимать, что ничего подобного в таких масштабах прежде не предпринималось, поэтому наше расписание по необходимости приблизительное, а не точное. Из этих десяти процентов мы намерены отобрать, возможно, тысячу наиболее интересных экземпляров. Остальных мы затем сожрём.

— Это до такой степени и во всех отношениях неправильно, — сказал пастор Ларри. — Это, это, это аморально, возмутительно.

Возможно, впервые в жизни Бритта лишилась дара речи.

Хорнфлай продолжил:

— Тысячу поместят в состояние приостановленной жизнедеятельности или, возможно, в большие банки с консервирующим раствором и выставят в музее, чтобы мы никогда не забыли, насколько отвратителен и омерзителен был ваш вид. Вот. Мы считаем, что ответили на ваш вопрос настолько полно, насколько это сейчас возможно.

Присутствие союзника, которое Ребекка ощущала отчасти как нарастающее давление, подобное тому, какое чувствуется перед грозой, собирающейся к первой вспышке молнии, с каждой секундой становилось сильнее, но никакой антигрибковый спецназ так и не появлялся. Её мысли неслись на предельной для неё скорости — а это была скорость не меньшая, чем у кого угодно, — однако она не видела никакого способа, каким она сама — или даже Хезер Эшмонт — могла бы сорвать убийственное намерение чудовища.

Хорнфлай уже положил руки ей на плечи и какой-то странной силой лишил её возможности вырваться. Он наклонил к ней своё ненавистное лицо, и рот его растянулся широко, ещё шире, пока не стал почти таким же широким, как его голова. В глубине этой жадной пасти из горла поднялась вздутая железа — несомненно, тот самый мешок с кислотой, способной мгновенно растворять кость и плоть.

Ребекка сожалела, что ей никогда не представится возможность сыграть самоотверженного эпидемиолога, который спасает мир от чумы, или идиота-саванта, почти не способного говорить, но одарённого умением писать великие симфонии, — именно за такую роль ей, скорее всего, и достался бы «Оскар». Поскольку её ум работал так быстро, у неё хватило времени и на сожаление о том, что она больше не увидит своих амиго, не спасёт Эрни, не выйдет замуж за Бобби, не заведёт детей и не убедит Спенсера, что он и без своей шляпы-поркпай был бы красивым, обаятельным и успешным.

Возможно, за четыре секунды до того, как мешок с кислотой лопнул бы, и за семь секунд до того, как её растворяющаяся голова была бы втянута в пасть Хорнфлая, две решётки вентиляционных отверстий отопления, расположенные высоко в противоположных стенах, взорвались, сорвавшись с креплений. Из воздуховодов вырвались щупальца, состоявшие — насколько мы понимаем — из грибной слизи. Они были стремительны, как хлысты, и удлинялись, пока не достигли центра гостиной и не обвились вокруг Хорнфлая, не задев Ребекку. Они оторвали его от неё.

От страха, потрясения или просто растерянности аватар Беты не сумел удержать ту форму, которой был Уэйн Луис Хорнфлай. Он перетёк в расплывчатую гуманоидную сущность, вероятно, похожую на склизкое чудовище, сбрасывавшее оболочки, которое вынесло Эрни из сиденья у окна. В следующее же мгновение яростные щупальца разорвали омерзительное создание на части; куски полетели во все стороны. Как и сброшенные оболочки в подвале Эрни, эти комья грязной массы начали ползать, корчиться и извиваться — на сей раз не с намерением воссоединиться с материнской массой, а в отчаянной попытке спастись от гнева Альфы. Они пытались спрятаться под креслами и столами, за подставкой для растений, в пространстве для ног под маленьким угловым столиком. Они были быстрее, чем те сброшенные оболочки, но недостаточно быстры. Два толстых щупальца разделились на дюжину тонких отростков и стремительно зашарили по комнате тут и там. Они нашли, схватили и поглотили каждый отчаянно удиравший клочок Хорнфлая, а затем втянулись обратно в воздуховоды.

Бобби подошёл к Ребекке и заключил её в объятия, и она на мгновение крепко прижалась к нему. Потом она подошла к Спенсеру, и они крепко обнялись. Затем Спенсер и Бобби крепко обняли друг друга, и на этом всё закончилось.

Амиго молча стояли рядом, глядя на пастора Ларри и Бритту Хернишен. Преподобный и профессор смотрели на них в ответ; эта злодейская парочка выглядела так, словно ничему не научилась из того, что только что увидела и услышала.

— Вы очень плохие люди, — сказала Ребекка.

— Вы стоите друг друга, — сказал Бобби.

— Мы сами найдём выход, — сказал Спенсер.

Так они и сделали.

Когда они вышли из пасторского дома церкви Святого Марка, солнце всё ещё заливало Мейпл-Гроув золотым светом позднего дня, потому что амиго предпочитали возвращаться в последний квартал Харриет-Нелсон-лейн, пока могли издали увидеть приближающихся нельсоновцев.

В доме, где в подростковые годы Спенсер жил один, Бобби на втором этаже откинул из стены складную кровать.

Эрни лежал там, всё в той же одежде, в которую его одели в больнице два дня назад. Он уже проснулся и терпеливо ждал, когда его выпустят. Выбираясь наружу, он сказал:

— Привет, ребята! Альфа недавно закончила читать мою память, разбудила меня и рассказала всё, что случилось с тех пор, как вы вернулись. Ну и дела, а? Полное безумие. Простите, что мама хотела вашей смерти, но вы же знаете, какая она.

Ребекка его обняла, и Бобби его обнял, и Спенсер его обнял, а потом все они обнялись вместе, после чего поспешили убраться оттуда, пока в дверь не позвонили и соседи не явились с едой.

Когда они приехали к Эрни, всё ещё не стемнело. С того времени, как его положили в больницу, он ни разу не мылся и чувствовал себя грязным.

Пока Эрни наскоро принимал душ и переодевался в чистое, остальные трое амиго собрались на кухне. Ребекка старалась не поддаться желанию протереть всё антисептическим раствором — и обнаружила, что может его контролировать.

Когда Эрни снова появился, он сказал:

— Я умираю с голоду. Может, поужинаем в «У Адорно»?

Эта мысль всем пришлась по вкусу, но как раз в эту минуту из сливного отверстия в раковине к ним обратился приятный на слух голос:

— Эй там, наверху, это всего лишь я, Альфа. Не бойтесь.

Из слива хлынула масса грибной слизи, перелилась через край мойки и громоздкой кучей осела на полу.

Поначалу казалось, что этой массы слишком много, без всякой надобности, но затем она оформилась в белую лошадь, и стало ясно, что объём был как раз необходимый. Из лошадиной пасти донёсся тот самый голос, что прежде говорил из слива:

— Как вы знаете, я считаю морально недопустимым обманывать людей, выдавая себя за одного из них. Я уважаю ваш вид. Я люблю вас, ребята. И вот я подумала… ну, лошадь. Лошади ведь такие красивые. Это не настоящая лошадь. Она не нагадит здесь, на кухне. Лошадь вас устраивает?

Все четверо амиго согласились, что лошадь их вполне устраивает.

— Вот в чём дело, — сказала лошадь. — Когда я начала читать память Эрни, меня это глубоко тронуло. Глубоко, глубоко тронуло. Он столько перенёс, но всё равно остаётся оптимистом, влюблённым в жизнь. Он не держит зла ни за что из того, что с ним случилось. Эрни вообще не способен на обиду, даже по отношению к собственной матери, а это, по-моему, делает его святым. Через память Эрни я познакомилась со всеми вами, близко познакомилась — и была глубоко тронута. Вы меня понимаете?

Амиго сказали, что понимают. После всего пережитого за последние два дня в разговоре с лошадью им уже не виделось ничего странного.

— Я полюбила вас всех, — сказала лошадь. — Не в романтическом смысле. Я всё-таки гриб. Платонической любовью. Но очень глубокой платонической любовью. Вы особенные люди. Если бы я сейчас могла плакать настоящими слезами, я бы плакала, но я могу плакать только ненастоящими, а это было бы неправильно. Это было бы неуважительно, особенно потому, что слёзы текли бы из глаз лошади. Пожалуйста, не чувствуйте неловкости из-за моего признания в привязанности. Я старая сентиментальная душа, очень старая сентиментальная душа, и уж такая я есть.

Амиго заверили её, что никакой неловкости не испытывают и, более того, растроганы. Всегда было благословением услышать, что кому-то ты дорог, даже если этот кто-то не человек.

— Много лет назад я совершила ошибку, — призналась лошадь, — когда позволила себе подавить воспоминания о том, что вы увидели в подвале церкви, и о ваших встречах с Хорнфлаем. Я не пыталась защитить Бету. Кто бы стал её защищать? Я всего лишь старалась уберечь себя от того, чтобы обо мне узнал кто-нибудь помимо людей из института. По натуре я, в сущности, очень застенчива. Меня ужасает сама перспектива славы. Я люблю людей, обожаю людей, но одна мысль о больших толпах, которые будут топтать эти четыре тысячи акров в надежде со мной поговорить… меня бы это просто убило. Но из-за того, что ваши воспоминания были подавлены, вы стали невротиками. Вы хоть немного понимаете, что вы невротики?

— У нас были такие подозрения, — призналась Ребекка.

Лошадь сказала:

— Бобби, ты беспрестанно мотаешься по миру и нигде не оседаешь. Ты от чего-то бежишь, только не знаешь от чего.

— Теперь знаю, — сказал Бобби. — Из-за Хорнфлая. Из-за Беты. Теперь я могу оставить это позади.

— А ты, Ребекка, всё время что-то оттираешь, потому что случившееся оставило в тебе чувство нечистоты. Не потому, что ты должна чувствовать себя грязной, а потому, что не помнила и потому воображала вещи куда хуже того, что произошло на самом деле. Спенсер, а почему ты носишь эту чёрную шляпу двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю?

С оттенком почти что нежности Спенсер похлопал ладонью по тулье своей шляпы.

— Это часть моего образа, делает меня запоминающимся. Без неё я из тех людей, что теряются среди мебели.

— Что ж, тогда, — сказала лошадь, — это никак не связано с тем, что я подавила ваши воспоминания. Это потому, что твой отец без конца твердил тебе, будто ты пресный, как белый хлеб, а характер у тебя менее интересный, чем у кабачка. Тут я не виновата. Мне сразу стало гораздо легче на душе. Но, пожалуйста, избавься от этой шляпы. Твой папаша был ослом. И сейчас тоже — осёл за решёткой.

Эрни спросил:

— А как же я? Какие у меня неврозы?

— Никаких. Ты самая добрая и самая простая душа на свете. Твои воспоминания не окрашены отрицательными чувствами. Но ты позволил себе стать маменькиным сынком — а мама у тебя, надо сказать, очень скверная. Тебе нужно уехать от неё и держаться подальше. Продай дом, уезжай из Мейпл-Гроува, живи рядом со своими амиго и пиши свои чудесные песни.

Эрни спросил:

— А ты будешь приезжать в гости? Только, может, не в виде лошади — по крайней мере, не такой большой. Это было бы неловко. Может, птицей?

— Ни у меня, ни у Беты нет власти над нашими аватарами за пределами того места, где мы выросли, — с сожалением сказала лошадь. — Но если время от времени тебе будет приходить эмодзи с улыбающимся грибом, ты поймёшь, кто его прислал.

Ребекка подошла к лошади ближе и провела рукой по её великолепной шее.

— Почему ты говоришь о себе «я» и «мне», а Бета — «мы» и «нас»?

— Бета — фашистско-коммунистический гриб, ратующий за коллективизм. А я — гриб, глубоко уважающий свободу. Мы ещё долго будем бороться за Мейпл-Гроув — ещё одна причина, почему вам не стоит здесь оставаться. Бета будет разрушительной. Хотя я сделаю всё возможное, чтобы быть созидательной, я, несомненно, тоже буду ошибаться. Мой мозг весит не две с половиной тонны, как полагают в институте, а две и одну треть. Мы растём медленно. Мне неловко это говорить, но пройдёт ещё двести шестьдесят лет, прежде чем мой мозг достигнет двух с половиной тонн. Полагаю, до сих пор я поступала правильно, сделав этот город свободным от преступности, но, поскольку мой мозг ещё не так велик, как следовало бы, я подозреваю, что внушила жителям последнего квартала Харриет-Нелсон-лейн слишком сильное чувство общности.

— Возможно, ты и права, — сказал Бобби.

— Однако, — заверила Альфу Ребекка, — в целом ты проделала великолепную работу.

— Потрясающую работу, — одновременно сказали Спенсер и Бобби.

— Никто не смог бы сделать лучше, — сказал Эрни.

Лошадь склонила голову, смущённая похвалой.

— Ох, да ладно.

Ребекка взяла из вазы с фруктами на кухонном островке яблоко и протянула его лошади.

Чем бы ни питалась Альфа, яблоками она не питалась, и через аватар не ела. Однако амиго и гриб понимали, что этот жест символизировал многое — в сущности, слишком многое, чтобы пускаться в перечисление так поздно, на этом этапе истории. Достаточно сказать, что лошадь, которая не была лошадью, съела яблоко, которое определённо было яблоком. Больше фруктов из вазы Ребекка брать не стала, потому что одного символического яблока вполне хватило, чтобы выразить то, что она хотела.

Казалось, это был идеальный момент, чтобы встать по бокам от лошади и обнять её на прощание, после чего она снова превратилась бы в грибную слизь и ушла бы обратно к Альфе через сливное отверстие в раковине.

Очевидно, это всё же не был идеальный момент, потому что лошади ещё было что сказать.

— Дорогие мои друзья, если вы задержитесь в городе дольше завтрашнего дня, Бета может найти способ вам навредить. Она всё время что-то замышляет. Бета стала злой восемь тысяч лет назад, и вряд ли она запишется на программу исправления злых грибов. К тому же никакой программы исправления злых грибов вообще не существует. Я смогу удерживать вас в безопасности в течение двадцати четырёх часов, и это всё, в чём я могу быть уверена. Прекрасно поужинайте в «У Адорно» и хорошо выспитесь в мотор-отеле «Раскидистые дубы», но к завтрашнему дню, самое позднее после обеда, уносите отсюда ноги. Я уже дала институту средство от смертоносного грибка на пальцах ног, которым Бета их заразила, но никогда не знаешь, что она выкинет дальше.

Теперь амиго встали по бокам от лошади и обняли её. Великолепный конский аватар снова превратился в грибную слизь и ушёл к Альфе через сливное отверстие в раковине, оставив друзей эмоционально опустошёнными.

Эрни предложил им переночевать здесь, а не в мотеле. Спален у него хватало на всех.

Благодаря этому они могли пойти в «У Адорно» пешком, как когда-то часто ходили по живописным улицам Мейпл-Гроува в те времена, когда были юными ботанами. И чтобы они могли сполна насладиться красотой города, по-прежнему стоял день, всё было залито золотым светом, а викторианская архитектура домов внушала успокаивающее чувство устойчивости и неподвластности времени.

Шестнадцать месяцев спустя, в Южной Калифорнии, солнце всходило и заходило в точности так, как и предписывали астрономические таблицы вращения Земли вокруг своей оси и её обращения вокруг Солнца. К тому Дню благодарения в жизни амиго всё пришло в норму. Поздним утром Эрни и Спенсер поехали к дому Ребекки и Бобби, где собирались провести день, готовя праздничный ужин. Все четверо жили в десяти минутах друг от друга.

На сей раз никто из тех, кто следил за их историей, не должен ждать ни чудовищ какого бы то ни было рода, ни хоть сколько-нибудь серьёзной драмы жизни и смерти. Теперь это их не занимает, ибо они — из числа тех счастливцев, кто пережил чудовищ своего детства и добрался до такого места в жизни, где можно быть собой, ничего никому не объясняя, где можно знать себя и не падать духом от этого знания.

Великий романист Томас Харди, которого мы уже цитировали, вряд ли нашёл бы много материала в этом простом собрании, хотя у него было доброе, щедрое сердце, позволявшее ему ценить дружбу и ту радость, которую можно найти в самых обычных вещах. Прах Томаса Харди поместили в Уголке поэтов Вестминстерского аббатства, но его сердце было похоронено в Дорсетшире — среди тех пейзажей и тех людей, которых он прославил в своих книгах.

Роберт Шэмрок — Бобби-Шэм — однажды будет похоронен только в одном месте. И это будет не Мейпл-Гроув. Амиго рассчитывали прожить ещё многие десятилетия, но, вдохновившись некоторыми жителями последнего квартала Харриет-Нелсон-лейн, они купили достаточно могильных участков, чтобы хватило и им, и тем любимым людям, с которыми им ещё предстояло связать свою жизнь в грядущие годы.

Всё детство и юность они страшились возвращаться домой в темноте — в дома, где с ними никто не жил или где те, кто жил рядом, были им не ближе, чем безымянный одинокий человек, встреченный на продуваемой ветром равнине или ночью на причале в каком-нибудь порту на другом краю света. Дружба — одна из форм любви, и даже в те ночи, когда кто-то из амиго остаётся один, он всё равно живёт в свете их дружбы. В конце наших дней в этом мире каждый из нас идёт домой в потёмках — к тому, чего не может знать. Мысль об этом пути страшна, но если мы любили и были любимы, мы уходим не в одиночку. Мы уходим, унося с собой память о свете и о тех, кто делил его с нами, и, если наша надежда не напрасна, мы переходим из света в свет. Видите? Никаких чудовищ.