Последнее время мне часто снится один и тот же сон. Я — большой начальник, но насколько большой, не знаю, может даже генерал. Хожу по вверенному хозяйству, только вот досада, никак не могу найти свой кабинет. В какой ни зайду — всё чужое. Люди кругом незнакомые, меня не замечают: то ли не видят, то ли игнорируют. И обидно мне за такое безразличие, и одновременно облегчение какое-то испытываю, что конфуза моего никто не замечает. А просыпаюсь всегда в один и тот же момент: вижу дверь, табличку на ней, там про меня написано. Не понимаю, что именно — каракули незнакомые, но уверен, что про меня. Берусь за ручку, открываю дверь — и баста! Финиш! Приехали! Открываю глаза.

Быстренько зажмуриваюсь снова — вдруг повезёт, увижу, наконец, что за этой проклятой дверью. Так ведь нет — ни разу не удалось. А сон яркий, каждую пылинку вижу, даже запахи обоняю.

Вот лежу после пробуждения и думаю — к чему бы это? Молодому набегавшемуся за день организму положено спасть крепко и без сновидений. Или мой мозг, таща на себе две личности, по-другому работает? А может, наоборот, сигнал мне подаёт какой-то? Так ведь вроде у меня всё в порядке: и на службе, и в личной жизни. Новый, тысяча девятьсот семьдесят восьмой год встретили, как положено, ничем плохим не занимались: я — на дежурстве, Нина к родителям ездила.

Был тут, правда, один случай на прошлой неделе.

Давно замечено, что год в начале своём как-то медленно раскручивается до привычной динамики, как будто всё никак проспаться не может после праздничных событий. В райотделовской книге учёта происшествий — тоже затишье. Так, мелочь всякая. В такие-то дни бывает, правда, и убийства случаются. Но я вам тут скажу крамольную вещь — иное убийство полегче будет для раскрытия, чем банальная кража, но это так, к слову. Вот и у нас сегодня тишь да гладь — божья благодать, как моя бабушка в своё время говаривала. Уже стемнело, а на черновичке у дежурного только пара вызовов записана. Кони застоялись, как говорится. Водители периодически выходят стоящие без дела машины прогревать, чтобы радиаторы не заморозить, сердятся — бензин в трубу, а пробега ноль.

Такая обстановка расхолаживает. Появляется надежда, что и дальше всё так же мирно покатится. Вот тут как раз всё обычно и начинается.

Мы в тот момент все в дежурке были: дежурный с помощником, следователь Петухов и я, болтали обо всём и ни о чём. Времени около десяти вечера. Дежурный время от времени отвечал на звонки и снова присоединялся к нашему трёпу.

И тут забегает в райотдел женщина, явно не в себе, склоняется к прорезанной в стекле «амбразуре» и что-то взволнованно тарахтит, ничего не понять. Капитан Якуничев приглашает её зайти в дежурку, дескать, успокойтесь, гражданочка, и давайте всё по порядку.

Женщина сбивчиво, перескакивая с одного на другое кое-как рассказывает свою историю и вот что получается. У неё украли ребёнка, пяти годиков. Пришла она в детский сад в седьмом часу вечера, а Лёшеньки нету! Где Лёша? Воспитательница в свою очередь удивилась — так за ним же папа приходил, ещё час назад. Сказал, что сегодня он заберёт мальчика, а вам вроде как некогда. И Лёша с ним спокойно пошёл, спросил только, почему мама не сказала, что ты придёшь? А мужчина ответил, что это такой сюрприз, что они сейчас пойдут лошадок кормить. Но дело в том, что никакой папа за мальчиком прийти не мог, потому что папа уже год как сидит.

Я слушал сбивчивый рассказ женщины и удивлялся — это какие же времена стоят? Времена непуганных… дальше просилось одно слово, но я не стал никого огульно обижать. Кто ни придёт за ребенком, тому и отдадим, потому что, если уж пришёл, значит надобность такая имеется, а стало быть, и право на это. Вспомнилось, что в знакомой семье такую же вот кроху ходит забирать из детского сада старшая сестра. А старшей сестре самой годков от роду восемь или девять. Так им ещё четыре остановки на трамвае ехать. С другой стороны, а что поделать, если родители со своей работы до закрытия садика никак не поспевают?

Я слушал рассказ, и что-то странное зарождалось в моей голове, какая-то параллельная картинка. Тот же морозный январь того же семьдесят восьмого года, тот же рассказ о пропаже мальчика. Тот, да не тот! Дежавю?

Дежавю в моём случае означает только одно — я помню это из первой моей жизни. А упоминание о том, что они пойдут лошадок кормить, окончательно расставило всё по местам.

В тот раз мы не успели. Точнее сказать, никто и не знал, что надо спешить.

Интересная штуковина — наша память. Тут помню, а вот тут — ни капельки. Ничего больше из прошлой жизни про тот день у меня в голове не осталось. А этот случай, как на ладони. И память подсказывает, да нет, она кричит: надо спешить!

Я взглянул на часы — двадцать два ноль-ноль.

— Мужики, кто знает, во сколько отправляется московский поезд?

Дежурный Якуничев тоже посмотрел на часы и авторитетно заявил:

— Гарантирую — где-то через полчаса.

Ох уж это его «гарантирую», ничего толком не знает, а гарантировать берётся. Для верности накрутил на телефонном диске «09».

— Справочная. — прошелестело в трубке сквозь какие-то шорохи и завывания. Вот почему, как справочная, так сразу плохо слышно?

— Барышня (откуда у меня эта «барышня» взялась?), во сколько отправляется поезд Череповец — Москва?

— В двадцать два сорок. И я вам не барышня.

Я положил трубку, не тратя времени на благодарности и сожаления о том, что на другом конце провода находится отнюдь не барышня. Надо было спешить.

Сейчас не до объяснений, что да почему. И не до маскировки своих действий. Я согнал помдежа со своего места за пультом и велел ему успокоить женщину, а заодно и посадить её на стул ко мне поближе.

Нажал клавишу прямой связи с линейным отделом милиции. Если у нас до сей минуты в райотделе была тишина, то у железнодорожников, судя по всему, царил тотальный покой. Похоже, дежурный пока ещё не проснулся от моего звонка и соображал с трудом.

— Срочная ориентировка. — заорал я в трубку в надежде поскорей пробудить лентяя. — Принять меры к задержанию гражданина…

Память услужливо открыла для меня свои архивы — Быкова…

Я взглянул на женщину.

… Константина Константиновича… — послушно прошептала она, правильно истолковав мой взгляд.

— Имеет намерение отбыть в сторону Москвы, вероятней всего в общем вагоне. На руках справка об освобождении. Статья сто тринадцатая. При нём мальчик пяти лет, зовут Лёша. Одет в серое зимнее пальто с чёрным цигейковым воротником, чёрную цигейковую шапку на резинке, красные рукавички, тоже на резинке. На ногах чёрные валеночки с галошами.

Я периодически взглядывал на женщину — так ли всё? Она только успевала согласно кивать головой. В глазах стоял суеверный ужас, смешанный с вопросом — откуда?

— Давай, камрад, давай, шевели… сам знаешь чем. Скоро поезд ту-ту!

Всё! Я отвалился на спинку стула и выдохнул. Как будто долго бежал, и теперь можно маленько отдохнуть. В дежурке стояла тишина. Похоже, всё присутствующие хотели задать мне один и тот же вопрос: и что это было? Я вяло махнул рукой — понимайте, как хотите. Теперь надо было просто ждать. Никакие другие меры уже не помогут.

В дежурке звонили телефоны, на звонки что-то отвечали, но общая атмосфера ожидания дальнейших странностей никуда не делась. Никто не разговаривал. Только Якуничев робко спросил у меня:

— Может объяснение с гражданки возьмёшь?

Я только махнул рукой — потом.

В помещение шумно ввалился наряд постовых, погреться и покурить по-человечески в тепле. На них зыркнули так, что они стушевались и без всяких вопросов тихонько слились в дальний конец коридора.

Наконец раздался зуммер прямой линии с железнодорожниками. Я схватил трубку.

— Ну что, камрад, — послышался слегка насмешливый и вовсе не сонный голос тамошнего дежурного, — твои бандиты у нас. Оба. Так что шли карету. И это… как там, шевели, сам знаешь чем.

Ишь ты, остряк! Но всё-таки хорошо, что они успели.

Через полчаса, которые, наверное, показались матери ещё одной вечностью, похитителя и мальчика привезли в райотдел. Мальчишка вовсе не был испуган и весело крикнул маме:

— А ты почему с нами лошадок кормить не поехала?

И никаких дефектов речи в его возгласе не слышалось. Я улыбнулся, потому что это было просто замечательно.

А в тот раз мы не успели. Точнее сказать, никто и не знал, что надо спешить. Сначала выясняли у вконец потерявшей рассудок мамаши что к чему. Потом оказалось, что скорей всего ребёнка забрал отец, а это совсем другое дело — имеет право. Ну и что, что он судим? Брак у вас не расторгнут, он родительских прав не лишён, так что разбирайтесь с мужем сами. Может быть, он с мальчиком уже домой пришёл, а вы тут истерите.

Несколько смущало, правда, что муж — истязатель и семейный дебошир по словам Алёшиной матери должен был сидеть в тюрьме. Но, стало быть, освободился. По статье за истязание больше года обычно не сидели, да и такое-то случалось крайне редко. Опять же, беглецов с такой статьёй зафиксировано не было и быть не могло. Кто же побежит за бо́льшим сроком, чем уже есть? Так что милиции особо здесь и делать нечего, да ещё ночью. Ориентировку, конечно, дадим, а завтра уж и начнём проверять всё, что положено.

Мальчик обнаружился на следующий день без всяких наших к тому усилий. Ориентировка всё-таки помогла. Картина оказалась следующей.

Быков с мальчиком благополучно сел на поезд и быстренько напился в зюзю. Напился — и потерял ребёнка. Мальчик, первый раз в своей маленькой жизни оказавшийся в поезде, умудрился выйти из вагона в Вологде вместе с другими пассажирами, думая, что так и надо. Потом куда-то шёл вместе со всеми, потом ещё за каким-то дядей. А потом куда-то все потерялись.

Ребёнка, замёрзшего и описавшегося, уставшего плакать, нашла на лестнице пятого этажа одного из привокзальных домов старушка, которой зачем-то, но явно на Алёшкино маленькое счастье, приспичило выйти среди ночи из квартиры на площадку. От пережитых потрясений мальчик стал заикаться и никак не мог назвать свой адрес, хотя и твёрдо знал его. Потом приехавшая милиция, с горем пополам расшифровавшая из его мычания, где мальчик живёт, никак не могла взять в толк, почему он называет несуществующий дом на улице Ленина, пока сотрудники не сообразили, что улица Ленина есть не только в областной столице, но и в каждом мало-мальски приличном городе, и надо поискать там.

Мальчика благополучно вернули домой, но он так и остался заикой. Не помню откуда, но почему-то я знал это. Быкову, понятное дело, ничего не было. Вот такая история.

Однако воспоминания воспоминаниями, а надо работать.

Получившая своё чадо целым и невредимым, счастливая мамаша сразу засобиралась домой — поздно уже, спать пора. Будто и не она только что требовала поставить на уши весь город, мало ли, что ночь на дворе. Со своим благоверным, который и впрямь только сегодня освободился из Шекснинской колонии, она общаться категорически отказалась и даже смотрела демонстративно в другую сторону.

— Вы только накажите ему, чтобы к нам с Лёшкой — ни ногой. Пусть живёт, где хочет. — громко заявила женщина, видимо, больше для мужа, чем для нас.

Когда я брал с неё объяснение, она вся извелась, страстно желая спросить меня о чём-то и не решаясь — и губы прикусывала, и рукавички постоянно теребила, не замечая, что уже на одной из них появилась дырка, и голову вскидывала — вот сейчас, сейчас! Но так и не спросила. И только перед тем, как уйти, она всё-таки осмелилась:

— Товарищ милиционер, а откуда вы всё это… так сразу… Я же вас никогда…

— Милиция знает всё. — сурово объявил я.

— Ну да, конечно… — задумчиво и не очень уверенно согласилась женщина. — А этого, — она замялась, потом кивнула головой на своего непутёвого супруга, — куда?

— Посидит у нас до утра, а потом отпустим. Так ведь, Павел Анатольевич? — это я уже к Якуничеву.

Тот согласно кивнул.

— Ну да, ну да. — опять же неуверенно согласилась женщина. Она явно хотела задать ещё какой-то важный для неё вопрос, это было отчётливо видно по её быстро меняющейся мимике, но так и не решилась. Вместо этого только спросила:

— Нам уже можно идти?

И тут встрепенулся водитель, тот самый «Боря сорок кэмэ».

— Да куда же ночью-то? Давайте я их отвезу? — обратился он в общее пространство. Толич, — это уже к дежурному, — давай, а? Машину хоть прогрею.

Дежурный согласно махнул рукой, и они укатили.

При досмотре котомки Быкова среди нехитрого скарба вчерашнего зэка обнаружились две бутылки «Коленвала»[1] по три — шестьдесят две, одна из них уже ополовинена и заткнута газетным чопиком — заряд, вполне достаточный, чтобы потерять не только сына, но и самого себя.

После того, как похитителя-неудачника определили в камеру, и в дежурке посторонних не осталось первым очнулся помощник дежурного:

— Лёшка, ну ты даёшь! Ты как догадался про вокзал-то?

Я ничего не ответил, попробовав заменить слова туманной многозначительностью своей физиономии. Помдежа это не устроило:

— А приметы пацанёнка? Ты как будто сам его в садик собирал! Признавайся, было дело?

Павел Анатольевич подлил масла в огонь:

— И фамилию этого козла первый ты назвал, а не тётка — я внимательно наблюдал.

Всё! Обложили. Товарищи по оружию наступали, в глазах горела хищная жажда изобличения лгуна, каковым я скорей всего выглядел в их глазах. Теперь не отстанут, пока не услышат хоть сколько-нибудь правдоподобную версию. Если не представить убедительный рассказ самому, они его придумают без моей помощи. И ход их мыслей будет прозрачным и выпуклым — Лёха завел себе пассию с ребёнком, пока её законный супруг сидит в тюрьме, а может даже он, Лёха, сам его туда и упрятал. И тогда вся история объясняется очень даже просто.

Мне такой разворот событий вовсе не нравился. То, что молва обязательно докатится до Нины, было несомненно. И чем больше я буду доказывать, что не верблюд, тем меньше она мне будет верить. Вот уж воистину, каждое доброе дело наказуемо. Я, правда, ни минуты и не думал, что совершаю какое-то добро. Мне было важно успеть сделать то, что я сделать был просто обязан. И никакого тут самолюбования — смотрите все: я делаю доброе дело! Восхищайтесь немедленно!

— Ребята, да погодите вы! — начал я строить шаткий мостик своего спасения. — всё предельно просто. Человечек мне один маякнул, что сегодня…

Я посмотрел на часы.

— … уже вчера из Шексны откидывается какой-то кент, который собирается выкрасть своего сына, и кликуха у него «Бык». Я ещё подумал, что так себе информация. Мало ли каких планов себе ждущие освобождения готовы нарисовать. А тут вечером всё и сложилось. Совпадение…

По глазам моих коллег было видно — не верят. Начни оправдываться дальше — будет ещё хуже. Это я знал по своему и чужому опыту. Известно, что оправдывающийся всегда виноват.

— Да ну вас к чёрту! — начал было я, — хотите верьте, хотите — нет.

И тут в разговор вступил вечно скептический следователь Петухов. Он упёр свой прокуренный указательный палец прямо в жёлтую пуговицу на моём кителе и сурово спросил:

— А вообще, из-за чего сыр-бор разгорелся? Что ты тут истерику развел? Всем вперёд! Срочно вышлите пять мотоциклетов с пулемётами![2] Арестовать негодяя! А что произошло, если вдуматься?

Он убрал от меня свой палец и воздел его к потолку:

— А если вдуматься, — противным голосом общественного лектора начал он, — то отец без спроса матери забрал своего сына из садика. И что? — И всё! Куда тут милиция должна приложить свои усилия?

Петухов обвёл взглядом дежурку и сам ответил на поставленный вопрос:

— А никуда! И все ваши действия, как бы к ним не относились присутствующие — избыточны. Вот так-то мой юный друг.

И он покинул дежурку, всем своим видом выражая несогласие участвовать в дальнейшем обсуждении.

А горячая дискуссия продолжалась и даже ещё больше разгорелась, когда я тоже вышел из дежурки, но далеко не ушёл, решил послушать. В разговор врезались ещё два участковых, освободившихся после дежурства в ПМГ[3]. Уж не вернуться ли мне назад, в гущу полемики? Но, сказать правду, у меня цугцванг, выражаясь шахматным языком: что бы я ещё ни сказал, всё будет не в мою пользу. Малодушно подумалось: а может и не надо было ничего предпринимать? Пусть бы всё катилось естественным путём.

С минуту я покрутил в голове последнюю мысль, потом устыдился своего малодушия. Вот вырастет мой тёзка абсолютно нормальным парнем без всяких там речевых дефектов, и это уже хорошо. Прислушался к гомону за дверью.

— Да нет же! — звенел там голос ещё не поражённого профессиональным цинизмом помощника. — Вы не понимаете! Лёшка каким-то непостижимым образом нашёл единственно правильное решение. Я не знаю, как у него это получилось, но он… он…

…экстрасенс, мысленно добавил я за помдежа. Именно это слово просилось в контексте его пламенной речи. Но нет, этот термин пока ещё не в ходу. Как там парень выкрутится? А парень выкрутился, закончив, наконец, своё выступление так:

— … да он… он колдун!

Громкое ржание, именно ржание, а не просто хохот завершило пламенную речь помдежа. И это было хорошо. Если народ смеётся, значит всерьёз не воспринимает. Однако, на следующий день я всё-таки несколько раз слышал за своей спиной шепоток — колдун. Это в годы-то исторического материализма, социалистического реализма и этого, как его… эмпириокритицизма! Неужто прилипнет ко мне новое прозвище?

[1]На этикетке бутылки буквы в слове «водка» располагались то выше, то ниже. Народ тут же не преминул сравнить надпись с полезной деталью двигателя внутреннего сгорания.

[2] Скептический следователь Петухов демонстрирует знакомство с произведением М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита».

[3] ПМГ — подвижная милицейская группа.

Так, что там у нас на завтра? Я придвинул покоцанную пластмассовую подставку перекидного календаря поближе — двадцать пятое января, только не вторник, а… Старательно зачеркнул слово «вторник» и написал «среда». Новых календарей не было — дефицит, поэтому приходилось довольствоваться прошлогодним. Подумалось: а ведь завтра у нас сразу два праздника. Во-первых, Татьянин день, что считается днем студента.

Это Императрица Елизавета Петровна положила начало, подписав в тысяча семьсот пятьдесят пятом году Указ о создании Московского университета в день святой Татьяны (Татианы, если следовать православному канону). Правда, в советское время о нем уже подзабыли, вспомнят только в незабываемые 1990-е годы. Из своего «прошлобудущего» помню, что в этот день приходилось отправлять к студенческим общагам дополнительные патрульные машины, а медицинский вытрезвитель работал на полную катушку. Это в царской России в день святой Татианы, городовые помогали пьяненьким студиозам выкарабкиваться из сугробов, и провожали домой. Ну, мы из сугробов пьяных оболтусов тоже доставали, а вот до дома не провожали, пусть сам доходит, но после медвытрезвителя. Переночевать в этом богоугодном заведении будет уже не страшно — из института не выгонят, а потом и сами вытрезвители упразднят. И зря, между прочем. Вот, наклюкается будущий Лобачевский или Менделеев, заснет на улице, а подобрать его некому. И лишится наша наука светила.

А не поздравить ли с днем студента Нину? Нет, пока не стану, потом. Негоже показывать чрезмерную эрудированность перед любимой девушкой.

Еще у нас 25 января день рождения Владимира Высоцкого. И тоже, об этом мало кто знает. Сколько ему стукнуло? О, сорок лет! Совсем еще молодой.

Владимира Семеновича у нас не просто любят, обожают. Высоцкому еще жить два года, творить. Он как раз снимается в фильме «Место встречи изменить нельзя», что станет «культовым» для сотрудников милиции. И фраза Глеба Жеглова о том, что «Вор должен сидеть в тюрьме» крепко врастёт в мозги всех оперов страны. Вот только наш будущий начальник УВД, пребывающий пока ещё у подножья большой карьеры, скажет однажды в сердцах, что такого опера, как Жеглов, он уволил бы немедленно.

В девяносто третьем году мы с Ниной оказались в Москве. Ездили по делам, но нужно было как-то скоротать время, поэтому сели в экскурсионный автобус, отправляющийся на Ваганьковское кладбище. Нине хотелось побывать на могиле Есенина. Ну, и я тоже не возражал.

И угораздило как раз оказаться там в день рождения Высоцкого. Смеркалось, официальные мероприятия уже закончились, но у памятника великому поэту его песни продолжали звучать. Знаменитую «Баньку по-белому» надрывно тянул под растерзанную гармошку какой-то не совсем трезвый почитатель Владимира Семеновича. Постовые его пока не трогали и даже посматривали с интересом: как это он умудряется на морозе своими окоченевшими пальцами по гармонным «пуговкам» попадать.

Однако, вон куда меня занесло! С календарями такое случается. Имеют они какую-то силу над человеческой памятью. Пора возвращаться к нужным записям. Интересующий меня листочек уже почти весь был закалякан старыми записями, но была и свежая, всего три цифры — 117. Вспомнил — завтра шеф требует на проверку дела по глухим изнасилованиям прошлых лет. Так что придётся весь вечер создавать дополненную реальность: писать справки, запросы, рассовывать куда надо и не надо бумажки, которые не пригодились в других местах.

Значит, своевременный поход домой на сегодня откладывается. Я открыл свой сейф, маскирующийся под простой железный ящик казённого зелёного цвета. Вот эти дела, их и искать не надо — самые толстые и потрёпанные, количеством два.

Я горестно вздохнул и обложился бумагами. Однако заняться творчеством оказалось не суждено. В кабинет впорхнула Нина, вся такая морозная и весёлая.

— Всё, баста! — объявила она. — Дядя Коля велел идти домой.

После той истории с пальто Нина стала в определённых кругах нашего райотдела своей, как говорится, «в доску», и даже сам суровый шеф уголовного розыска Николай Иванович обещал ей личную опеку и защиту от этого непутёвого басурмана, имея в виду, конечно, меня. Так что Нина имела все основания называть его дядей Колей, как поступали и мы, сыщики (за глаза, конечно).

Только я собрался ревниво спросить, а почему это она сначала к дяде Коле заходит, а не ко мне, как Нина сообщила:

— Да пошутила я. Никого не видела. Забежала вот на минутку. В читалку иду. На абонементе нужной литературы не укараулить — всегда всё на руках. Вот пару часов придётся помёрзнуть. Там в прошлый раз жуть как холодно было, не раздеваясь сидели.

Она зашла сзади меня, обхватила руками за шею и прижалась щекой к моей макушке.

— Лё-ёсик, мой Лё-ёсик, — тихонько шепнула в ухо.

Йес, победно возопил мой ошалевший внутренний голос. Это было моё тайное, только для неё и только для особых случаев имя, и сегодня она впервые произнесла его. Значит, что? Значит — верной дорогой идёте, товарищи, картаво сказал я сам себе.

А Нина уселась напротив меня на пустующее место моего напарника и объявила:

— Тебе привет от всех наших и даже от Фимки. Мама сегодня ни свет ни заря с почты звонила в общежитие, да так удачно, что меня застала. Я уж испугалась, не случилось ли чего. Но всё хорошо.

Слышать это было чертовски приятно. А привет от Фимки — это и вообще вишенка на торте.

Вообще-то я собирался свозить Нину к своим родителям на Новый год, но не срослось. В принципе, мог бы и сам догадаться, что не выгорит. Кого поставят на дежурство в праздники? Правильно, самых молодых, бессемейных и способных во время дежурства сохранить выдержку и «товарный» вид.

Неприятно встречать праздник на службе, но еще хуже приходится тем, кому нас менять. Мы, худо-бедно, ночку продержимся, а каково идти на службу после застолья?

Рябинин, например, делает просто. На сам праздник ставит мужиков из числа проштрафившихся, а сменяют их женщины. Уж женщина-следак на смену ни пьяной не придет, ни с похмелья.

Опера тоже люди, им тоже Новый год отпраздновать хочется, хотя полагается сохранять трезвость. Кому-то это удается, кому-то нет, а вот советские граждане, у которых во время празднования что-то стряслось, бывают не слишком рады нетрезвому оперу.

А старший инспектор уголовного розыска Воронцов подходит по всем критериям — и молодой, и непьющий. Или почти непьющий. Во всяком случае, вполне могу обойтись без праздничной чарки. Или, на худой конец, ограничиться только одной.

В новогоднюю ночь в городе затишье. Вру. Затишье бывает между десятью часами старого года, и двумя-тремя часами нового. В этот промежуток времени народ сидит по домам, радостно провожает старый год, слушает речь Леонида Ильича, потом обильно пьёт и ест с наивной надеждой в душе на всё лучшее и в соответствии с неписанным правилом: как Новый год встретишь, так его и проведёшь.

Если обстановка позволит, дежурный по отделу может и отпустить кой-кого из наряда на пару часов, чтобы те, кто живет недалеко, успели сбегать домой, посидели с семьей, а потом быстренько вернулись обратно. Те, кому бежать некуда, вроде меня, остаются на боевом посту и под бой курантов в настенном репродукторе чокнутся кружками с крепчайшим чаем под названием «убей-сон». И если у кого эта чёрная жижа окажется слегка разбавлена чем-то посторонним, так это уж пусть остаётся на его совести.

Нынешняя новогодняя ночь исключением не стала. Так что, когда стали потихоньку поступать первые вызовы, мы были трезвыми и готовыми к охране социалистической законности и правопорядка.

Впрочем, 1978 год в город пришел спокойно — спасибо Дедушке Морозу за крепкий минус. Случилась парочка пьяных мордобоев, с которыми справились уличные наряды, да странный грабеж — один сосед забрал у другого новогоднюю елку под тем предлогом, что у него семья и дети. Типа — им нужнее. Побитых отвезли в травмпункт, объяснения с них взяли, материал отпишут участковому. «Грабителя» посадили в камеру — пусть сидит до утра. Наверняка завтра придет «потерпевший» и скажет, что милицию он вызвал сгоряча, а елку он и в самом деле обещал, но в последний момент передумал. А если не явится, так заявление у нас есть, объяснения взяты, пусть свежий следователь и работает. Всё равно делать особо нечего, поскольку утро первого января наступает где-то часам к четырём, когда уже темнеть начинает. По этому «преступлению» и всего-то — провести допросы, да получить акт судебно-медицинской экспертизы. Ну, ёлку ещё осмотреть да сфотографировать — как-никак, предмет грабежа.

Впрочем, был еще один момент, из-за которого я не смог бы свозить свою девушку в деревню на Новый год — начавшаяся сессия. Еще хорошо, что 1 января был выходным днем, но первый экзамен у филологов стоял 2-го числа. Надо готовиться, а не по гостям раскатывать. Но все равно — негуманно. Ладно, студенты, особенно студентки, народ малопьющий (не все, но большинство), а вот преподавателям каково? Бедолаги еще от празднования не отошли, им бы принять ванну, полежать в тишине с чашечкой кофе, а приходится слушать всякий вздор, что несут студиозусы.

Так что, я отмечал Новый год на службе, а Нина — с родственниками. И то после новогодней ночи она сразу же вернулась в Череповец, потому что приезжать лучше заранее, садиться за конспекты. Вернулась, кстати, поездом. Пригородное автобусное сообщение первого января любого года — явление непостижимое и непрогнозируемое.

Из домашней поездки Нина вернулась с твёрдым убеждением, что не испросивши согласия родителей невесты предъявлять её родителям жениха не полагается. Ты сначала посватайся, дескать, ваш товар, наш купец, и всё такое. Обаяй родителей, убеди их в собственной состоятельности, а то как бы конфуза не вышло. Да и как же девушка без родительского благословения в дом к родителям жениха войдёт? Это в народе позорное название имеет — «самоходка». Так что пусть уж всё будет, как положено.

Конечно, никаких товаров и купцов, хождений с гармошкой перед домом невесты уже давно не полагалось, и Нина это прекрасно понимала. Но вот родители её? — Да кто ж их знает? Не сплоховать бы тут.

Я напряг память — а как же там в моём прошло-будущем было? — Убей — не помню! Получалось, что ездили до свадьбы и туда и сюда, но куда вначале, куда потом — вылетело из головы. Скорее всего, вначале в Кадуй, потом ко мне. Что ж, будем действовать, как будто всё это у меня впервые. Раз полагается уважить будущих тестя с тёщей, значит уважим. Всё-таки в моём далеком будущем с этим делом значительно проще, и я даже не знаю, хорошо это или плохо. Время такое будет. Сбежались, пожили, разочаровались друг в друге и без сожаления расстались, а родители узнали об этом одновременно с известием, что стали бабушками-дедушками.

Ехать я был готов хоть сейчас, но пришлось дожидаться окончания сессии. Вдобавок оставался вопрос — ехать как: вместе или по отдельности? Нина долго настаивала на том, чтобы порознь. Она, стало быть, отправится к родителям, подготовит их, как следует, а уж я на следующий день, например. Мне же представлялось, что нечего тут тень на плетень наводить. Поехали вместе, да и дело с концом. Сопротивление Нины было недолгим и неуверенным, и я блистательно победил (хотя, может, и не надо было).

Нужно что-то привезти в подарок родителям Нины. А что привезти двум учителям? Понятно, что нужны книги, но где их взять? Кое-что у меня поднакопилось, так ведь жалко! У меня библиотека небольшая, но подобрал то, что можно читать и перечитывать. Решил, что оторву от сердца книгу Алексея Толстого «Петр Первый». Знаю на сто процентов, что у родителей Нины его нет, потому что я когда-то давно, в восьмидесятом году привез им «Петра» из Москвы, после Олимпиады, и тесть был ужасно рад.

Значит, в подарок книгу, а еще, конечно же, коробку конфет «Птичье молоко». Как же, гость из Череповца, да без этого невероятного деликатеса? Только вот его ещё достать надо. Сей фирменный продукт городской «кондитерки» не зря носил сакраментальное название — все про его существование знали, но в продаже застать никому не удавалось. Придётся идти на поклон к участковому, на чьей территории находится фабрика, и долго выслушивать его стенания по поводу того, как мы все ему надоели, где мы у него сидим и где бы он всех нас хотел видеть. Так-то он парень отзывчивый, и заветная коробочка у меня, конечно, будет. За деньги, само собой.

Кадуй, где проживают родители Нины, это не город и не деревня. В разные времена его называли то рабочим посёлком, то посёлком городского типа — ПГТ. Кто-то даже считает, что он совсем как маленький Череповец. А по мне, так он сам по себе, зелёный, уютный, тихий, с воткнутыми в сосновый бор пятиэтажками. Зашёл за дом — и уже лес. Милота!

Есть Старый Кадуй — исторический, отстроенный в начале 20 века, состоящий из деревяшек и некого количества двухэтажных кирпичных домов, а есть Новый Кадуй, застроенный панельными пятиэтажками 70-х годов двадцатого века. Новый Кадуй называют в народе просто и коротко — ГРЭС

Поселок начинается с железнодорожной станции. Вначале ее собирались основать в деревне Кадуй Череповецкого уезда, потом передумали, и обустроили небольшой вокзал в пяти верстах, но название сохранили. С тех пор так и соседствуют географические тёзки, внося сумятицу в умы приезжих: райцентр Кадуй, а неподалёку — деревушка с таким же названием.

Построили станцию в соответствии с потребностями паровозов. А у паровозов какие потребности? — Вода да дрова. Значит, пришлось ставить водонапорную башню, склад для дров (напомню, если кто-то забыл, что наши паровозы долго ездили на дровах), жилой дом для станционной прислуги. А как же пассажирам без буфета? Буфет — это опять-таки и обслуга, и продукты, которые подвозили крестьяне. А дальше — пошло-поехало. Станция — это возможность отвозить товары в Череповец, в Вологду или в противоположную сторону — в Петербург. Стало быть, нужны и склады, и лавки и прочая, извините, инфраструктура. Окрестные купцы почесали-почесали затылки, да и решили перебираться поближе к своим товарам.

Не успели оглянуться, как вокруг станции вырос поселок, стал разрастаться, а в моем «прошло-будущем» население Кадуя сопоставимо с населением некоторых городов Вологодской области. Что любопытно — в отличие от иных райцентров, количество жителей не уменьшается. К слову — поселок мог бы повысить свой статус и стать городом, но жителям это невыгодно. Говорят, каких-то выплат могут лишиться, а престиж — вещь хорошая, но вместо масла на хлеб не намажешь.

Когда мы с Ниной вышли из междугородного автобуса, я посмотрел направо. Помнится, там был ларек, где продавалось вино.

Все на месте! И нестройная очередь «аборигенов», терпеливо ожидающая, пока мрачная тетка в захватанном фартуке с помощью шланга, словно автолюбитель со стажем, «подсосом» разольёт вино из бочки по трехлитровым банкам и бидончикам. Правильно, из такой тары дальше разливать куда удобнее, нежели каждый раз «подсасывать» в стакан.

— Райисполком второй год обещает закрыть, но только обещает, — вздохнула Нина. — Жизни нет от этих пьяниц. И как людям хочется столько пить?

Я только покивал. Ларек, где продается на разлив креплёное вино цвета черничного варенья — это такая северная экзотика, но для приличных людей ещё и головная боль. Для моих коллег, впрочем, тоже. С другой стороны, а чему тут удивляться, если в посёлке функционирует настоящий винзавод? Сплошная экономия на том, что называется плечом пробега: сварил зелье — и сразу к вокзалу, пока не выдохлось.

Не удержавшись, процитировал:

— Она спокойно служит в ресторане,

В котором дело так заведено,

Что на окне стоят цветы герани,

И редко здесь бывает голос брани,

И подают каду́йское вино.

Оказия предстала перед нами в лице микроскопической старушенции с фанерной лопатой. Только что на пути никого не было, и вот — стоит. А это она просто из-за сугроба вывернула.

— Ой, Ниночка приехала! — объявила старушка. — Здравствуй, внученька. Ты что же, стало быть, родителей проведать…- она сделала выразительную паузу и пристально посмотрела на меня, — али как?

Нина скороговоркой произнесла:

— Здрась, баба Шура!

И покраснела. Явно ей эта встреча была не нужна. А бабка не особенно её и слушала, потому как заговорила сама:

— Ну да, ну да! Теперь ведь вот так-то молодёжь поступает, да-а… а раньше, бывало, у тятеньки спросить боишься к подружкам сбегать, не то, что кавалера привесть.

Какая проницательная старушка попалась. Ничего не говоря, Нина потащила меня прочь от зловредной бабки, а сзади доносились невнятные слова, перемежающиеся с шарканьем лопаты, что-то про порядки, про «нельзя», про тятеньку, который мог и вожжами…

Нина повернула ко мне раскрасневшееся лицо:

— Говорила я, врозь надо было. Это соседка наша, она же родственница, уж не знаю кем и приходится. У нас здесь раньше через дом все родственники были. Теперь…

Нина не договорила, что значит это её «теперь», но и так было понятно. Баба Шура обета молчания не давала. Настроение у моей невесты рухнуло в один миг. Строит, наверное, всякие ужасные картины в своей красивой головке. Хотя, какие тут ужасы могут быть? Я же не по-воровски, я — вот он, весь тут. Прошу выдать невесту, как положено… И бабе Шуре могу хоть сейчас доложить.

А неправильное настроение надо перебивать. Я приобнял Нину… То есть я хотел приобнять. Ничего не получилось. Усугублять ситуацию на глазах вредной бабы Шуры Нина не хотела. Ну, что ж…

— Пойдём уже… Осталось-то всего пара шагов, — сказал я.

И мы пошли.

Я осмотрелся. За ближайшими деревенскими домами торчали новенькие пятиэтажки, а сразу за ними — высоченные сосны. И никакого диссонанса от такого смешения архитектурно-природных стилей. При этом деревенское вовсе не торопилось отступать в безвестность. Я в дальнейшей своей жизни неоднократно наблюдал такую картину: на каждой лестничной площадке стоят перед дверями табуны обуви жильцов — явление, совершенно невозможное в городе. А около дома — разбитые грядки и даже парнички, а то и вовсе картошка посажена. Ну и, конечно, бельё на верёвках — как же без этого?

Первые минуты нашего прихода прошли в обычной для таких случаев толчее и суете. Тут и радостные возгласы, и мимолётные настороженные взгляды — каков ты, избранник нашей дочери? Первое впечатление, говорят, самое верное. Рук почему-то стало слишком много, и они не слушаются, и деть их некуда, и язык становится неповоротливым. Поди ж ты, и меня забрала общая нервозность. Наконец, расселись чинно в горнице.

— Мама, папа, это вот Лёша… Алексей…Воронцов… Вот…

Это Нина представляет меня. Второй раз, между прочим.

— Да, здравствуйте… Да, я Алексей Воронцов… Из Череповца… из милиции (господи, что я несу!).

— Да-да, очень приятно… Конечно…Да…Добро пожаловать…

Мы бы, наверное, ещё долго упражнялись в косноязычии. Все вместе. Но тут на середину комнаты вышел Царь. Если бы это происходило в какие-то будущие времена, я бы решил, что это мейн-кун. Но это был обычный «сибиряк», огромный, пепельно-серый котяра. Сразу стало понятно, кто в доме хозяин. Кот позволил присутствующей челяди налюбоваться собой, потом вдруг рухнул на пол, изогнулся и задрал заднюю лапу высоко к потолку, как делают все коты, когда собираются заняться именно этим.

Первой сконфузилась Анна Ивановна:

— Фу-у! Фимка, ты что же себе позволяешь, да ещё при гостях.

— Это наш Ефим Патрикеевич, — представила мне нахала Нина.

Ну, конечно, как ещё могут звать кота в учительской семье? Фимка, между тем, получив порцию критики, отказался от задуманного и уверенно направился ко мне. Понюхал мою ногу, а потом без всяких дополнительных сигналов легко взлетел ко мне на колени, тут же удобно устроился и приказал гладить себя, поднырнув лобастой башкой под мою руку.

И всё! Напряжения как не бывало!

А ведь кот где попало не ляжет — примерно такой мыслью одновременно поделились мы друг с другом.

Я улыбался своим будущим родственникам — Николаю Васильевичу и Анне Ивановне, делая вид, что впервые их вижу. Они тоже улыбались. В первой моей жизни, как помнится, поначалу у родителей Нины будет настороженное отношение ко мне — и как к потенциальному зятю, отбирающему у них любимую дочку, и как к милиционеру, существу непонятному и потому опасному, но все потихонечку утрясется. И с тестем мы подружимся на почве любви к истории, и с тещей поладим. А как же со мной, таким замечательным парнем, да не поладить? Теперь осталось не подкачать и в этот раз.

Книга в подарок, да ещё какая, пришлась по сердцу учителю истории, но из-за своей интеллигентности он поначалу стеснялся принять её. Пытался отнекиваться, сетовал, что отдарить ему нечем. Зато потом, когда мы сидели за столом, нам было о чем поговорить. Беседовали, разумеется, о реформах Петра. Конечно, больше говорил Николай Васильевич, а я так, поддакивал, имитируя глубокое знание предмета. Не стал вносить сумбур в рассуждения будущего тестя — дескать, есть некоторые историки, считающие, что реформы Петра были нужны, только проводить их следовало не так жестоко. Мол, Россия и без того, чтобы по милости императора становиться «на дыбы», достигла бы высокого уровня развития, и прочее. Историки эти появятся еще не скоро, в девяностые годы, а рассуждать — «что бы было, если бы было» абсолютно ненаучно, потому как история сослагательного наклонения не имеет.

Мой будущий тесть так увлекся разговором, что не давал супруге и слова вставить. А будущую тещу интересовало, где живут мои родители и кем работают? В принципе — по социальному происхождению мы друг дружке подходили (мои родители из сельской интеллигенции, Полетаевы — из городской, или поселковой), но в общем и целом — мы из советской интеллигенции.

Дочка улыбалась, поглядывая на довольного отца — все-таки, историкам не часто попадаются хорошие собеседники. А хороший собеседник, это тот, который тебя слушает и говорит мало.

В этот вечер я избавил родителей от главного разговора, не стал падать на колени с главной просьбой — сделать мне счастье (фу, как выспренно!), то есть выдать за меня своё сокровище. А то ведь вполне резонно получить ответ примерно такой: ну что вы, молодой человек, мы слишком мало вас знаем, всего пятнадцать минут. Вот годик-другой поженихайтесь, а там и видно будет. И что после этого? Женихаться в мои планы не входило совсем, ну разве что отведённые законом три месяца с подачи заявления. Так что позволим родителям маленько свыкнуться с неизбежным — примерно этак до завтра.

За вечерним чаем Анна Ивановна, наконец, победила супруга, и разговор от реформ Петра постепенно перешёл к обыденности. Я всё-таки немножко поведал о родителях, о себе и, конечно, о своей работе. Никакой напряжёнки уже не было, разговор наш, пользуясь газетной терминологией, «проходил в тёплой дружеской обстановке». Я потихоньку соображал, как же сваты встретились в первой моей жизни. Помнится, что было таких встреч всего несколько. Все-таки, наша область большая, а ехать из Кадуя в Грязовецкий район, или наоборот — муторно. Никаких особых воспоминаний от тех встреч в памяти не осталось, значит негатива не было уже совершенно точно. И то хорошо.

К концу ужина я заметил некоторую напряжённость на лицах моих будущих родственников, они даже пренебрегли политесом, уйдя на минутку пошептаться на кухне. Всё ясно — у них дилемма: оставить меня ночевать в доме, значит дать повод пересудам, особенно с учётом того, что нас с Ниной баба Шура уже видела. Определить на ночёвку к кому-то из родственников в другой дом — это негостеприимно как-то. Вдруг потенциальный зять обидится?

Мне их стало жалко. Вся проблема сидела только в их головах и не стоила ровным счётом ничего. Но ведь, с другой стороны, люди о чести своей дочки пекутся, тоже понять можно. И я взял ситуацию в свои руки.

— Николай Васильевич, Анна Ивановна, дело такое… Мне ночевать у вас как-то не с руки. Первый раз в доме и сразу…

Родители внимательно и даже несколько удивлённо слушали.

— Вы говорите, баба Шура ваша родственница? А что, если вы меня на постой к ней определите?

Эффект был потрясающий, хотя и не столь явный. И я им наслаждался. Удивление на лицах родителей сменилось недоумением. Примерно так — да с чего бы вдруг? Они-то, как потом оказалось, обсуждали другой вариант. Потом на место недоумения явилось облегчение и даже, как мне показалось, благодарность ко мне за «понимание текущего момента», как будут говорить наши недалёкие потомки.

Быстрей всех въедет в ситуацию Нина — её рыцарь спасает свою избранницу от злых языков, отправляясь в логово скверной Бабы Яги! Конечно, при родителях никаких благодарственных действий за объявленный подвиг к рыцарю проявить нельзя, но потом… Её сияющий взгляд отчётливо говорил мне, что награда обязательно будет.

Анна Ивановна быстро смоталась к бабе Шуре и вернулась довольная — всё решено в лучшем виде.

— Будете, Алексей, сегодня на перине почивать, как барин, -напутствовала она меня. — Только на чудачества её сильно не обращайте внимания. Так-то она старушка безобидная.

Последние слова несколько напрягли меня, но я решил мужественно встретить все поджидающие меня опасности и вида не показал.

— Да, ещё… — Анна Ивановна сконфузилась маленько, — я бабе Шуре сказала, что вы однокурсник Нины, вместе реферат пишете, она всё равно таких слов не понимает. Так вот, пишете реферат, а я вас консультирую. Так что вы уж имейте в виду.

Ай-яй-яй, как нехорошо неправду старшим говорить. Впрочем, Анну Ивановну понять было не трудно.

Баба Шура встретила меня, можно сказать, злорадно:

— Выперли, касатик? И правильно, что выперли. Полетаевы — они такие люди, правильные. Тятенька мой, хоть и не Полетаев был, царствие ему небесное, но тоже правильный. Тоже бы выпер тебя, случись такое дело…

В доме у неё оказалось чисто и тепло. Половики на полу. Вязаные подзоры на кровати, на стене часы-ходики с котиком. Маятник качается, и глаза у котика — туда — сюда, туда — сюда. Даже телевизор был, «Рекорд-6». Такие в каждой второй семье на комодах стоят.

С него-то старушка и начала.

— А ты, милок, раз городской будешь, в телевизерах не разумеешь ли? А то не кажет ни в какую, ирод проклятый. Я уж его и святой водой кропила, ничего не берёт окаянного.

И искательно на меня посмотрела.

Что ж, русский человек чем знаменит? Разумеет или не разумеет, а починить завсегда возьмётся. Ну, или разобрать хотя бы.

Недолгое обследование показало, что из неисправностей — всего лишь перегоревший предохранитель. Я спросил у старушки, где у неё всякий старый хлам хранится и после долгих её сомнений, допускать ли меня туда, а то вдруг пропадёт чего, всё-таки был сопровождён к этой сокровищнице, то есть к чулану, попросту говоря. Баба Шура внимательно приглядывала за моими изысканиями. А мне долго и ковыряться в древней рухляди не пришлось — тут же при входе подвернулось ведро с куском провода вместо дужки. Провод оказался на моё счастье многожильным. Я аккуратно отделил один тоненький волосок и соорудил так называемого «жучка». По моим познаниям, на фоне дефицита с предохранителями добрая треть владельцев телевизоров в случае поломки обходилась таким вот способом.

Аппарат заработал, как миленький. Только вот передачи уже закончились. На экране сияла во всей красе настроечная таблица, только искажённая до безобразия. Чтобы уж полностью завершить комплекс сервисных услуг я поколдовал немного с настройками и поправил изображение.

Счастливая баба Шура тут же напоила меня чаем с морошковым вареньем и совсем уж смутила своим вопросом:

— Алексей, а по батюшке-то тебя как будет?

Ночь прошла без происшествий. Поначалу я чутко прислушивался к звукам за заборкой, но бабушка вела себя смирно, и незаметно я уснул.

Утром баба Шура опять напоила меня чаем, а напутствовала такими словами:

— Ты там, касатик, Алексей Николаевич, энти, как их… фираты делай, да главное не проворонь. Нина — девка справная. Того и гляди — уведут. Как пить дать…

Вернувшись в дом своей суженой, я доложил, что всё обошлось: баба Шура меня на лопату не сажала, в печь не совала, и вообще мы теперь с ней друзья до гроба, кунаки, можно сказать. Нина мне не поверила, а родители посмотрели с уважением. Тут же они и признались, что планировали расквартировать меня у Александра Ивановича, маминого брата, только вот жилищные условия у него нераженькие. Так что с бабой Шурой я ещё и выиграл.

— Да я бы и в бараке без претензий переночевал, — бухнул я на расслабоне.

И наступила немая сцена.

— Леша, а ты откуда про дядю Сашу знаешь? — удивилась Нина. — То есть, что он в бараке живёт?

Про Александра Ивановича, про дядю Сашу? Да мне ли не знать?

Я про Александра Ивановича много чего знаю. И про то, как он мальчишкой убежал на фронт, и про орден Красной Звезды и две медали «За отвагу». А еще — про оторванную во время штурма Берлина руку. Еще знаю, что его любимая девушка, на которой он обещал жениться после войны, не дождалась. Не по своей или по чьей-то вине, просто так получилось. Ее, вместе с подругами, отправили принимать эвакуированных из Ленинграда, а среди истощенных людей оказался кто-то болевший тифом. А тиф, его и в наше время не всегда могут вылечить, хотя он и считается исчезнувшим заболеванием, а уж в сорок третьем году…

Но Александр Иванович духом не пал, не запил, как это бывало с другими, а выучился на киномеханика и теперь трудился в Кадуйском Доме Культуры. Даже от квартиры, предлагаемой ему, как инвалиду Великой Отечественной войны, отказался. Уступил ее молодому коллеге — дескать, парень с семьей, а мне и в своей комнате хорошо, пусть там и общая кухня, и туалет на четыре семьи. Так и живёт бобылём несмотря на то, что и в пятьдесят лет на него заглядывались и женщины, и молодые девушки, даром что без руки. Однолюбом оказался. Сколько ему не говорила сестра — дескать, Сашка, ну, сколько можно одиночествовать, он не отвечал, а лишь улыбался.

В своей будущей жизни мне доводилось не раз бывать у дяди Саши на работе, в кинобудке. Хотелось освоить тайны профессии. Правда, не особо и преуспел — да и смотрел больше из любопытства, зато знаю, что для показа фильма задействуют два аппарата, а сигналом, что нужно включать второй, для киномеханика является черный крестик в правом верхнем углу.

Я поражался, как ловко Александр Иванович управляется одной здоровой рукой и той, которая заканчивается культей. А он и аппараты заряжал — там тоже свои хитрости, и умело клеил порвавшиеся пленки — надо слегка поскрести края, смочить ацетоном, а потом положить под пресс.

Много раз я пытался расспросить у дяди Саши про войну. Он, в отличие от моего дяди Володи, меня никуда не посылал, а просто не отвечал.Только один раз, когда мы с ним как-то дернули по рюмашке, он сказал: «Лешка, страшно там было… И, вообще, не дай бог никому…»

Однако надо выкручиваться. Так откуда это я про дядю Сашу знаю?

— Так ты же сама говорила, — не моргнув глазом ответил я Нине, хотя никаких разговоров про дядю Сашу между нами не заходило. Точно помню.

— Да? — недоверчиво протянула моя будущая жена. — Не помню такого.

Ишь, профессиональный педагог, пусть и будущий. Учителям положено хорошую память иметь. А у моей любимой она всегда была отличная.

— Нин, ты же упоминала, что в Кадуе у тебя есть дядя Саша, брат мамы, герой войны, одинокий, живёт в бараке. Помнишь, мы с тобой как-то возле строящегося моста гуляли, ты и сказала? Ты заговорила, а потом мы ещё аэросани на реке увидели.

Вот ведь какой я злодей. Ради своих корыстных целей формирую то, что именуется «ложной памятью». Аэросани мы видели на самом деле. Это Нина вспомнит. Значит и разговор вполне мог быть.

— Наверное, — призадумалась Нина. Покачав головой, «вспомнила». — Точно, было такое.

Уезжали мы в этот же день вполне умиротворённые. Попадись нам навстречу баба Шура, Нина уже не стала бы стесняться и краснеть. А ведь ничего, по сути своей, не изменилось. В ноги родителям я не падал, но руки дочери попросил, надеюсь, не очень косноязычно. Прошение моё было ожидаемо, да и с Ниной у них всё заранее оговорено, и всё-таки Николай Васильевич громко крякнул, а Анна Ивановна прослезилась. Нина, в знак солидарности с матерью тоже увлажнила глаза. Ответ мне был в том духе, что дочка наша уже сама взрослая, и мы её выбор уважаем, но ради бога, не спешите. Узнайте друг друга получше, проверьте свои чувства. Это мне-то узнать! Мне-то проверить! Но что я мог им сказать? Успокаивало, правда, то, что на моей стороне были два мощных авторитета: баба Шура и Фимка.

Нина зимнюю сессию сдала успешно, с одной четверкой, да и та, по методике преподавания русского языка. Но, как говорят девчонки из общаги — это шикарно, потому что пятерка на курсе всего одна, да и та у комсорга, которому (то есть, которой, применительно к женскому коллективу) ставить ниже не полагается. А подавляющее большинство получили удовлетворительно, чему очень рады.

Студенты разъехались на каникулы, у коменданта общежития Сергея Петровича наступила пора отдыха и умиротворения. Мне тоже хотелось получить какой-нибудь отдых и умиротворение. Мог бы, например, съездить в гости к будущим родственникам, согласен на ночевку у бабы Шуры — я ей даже предохранитель для телика купил, надо будет поставить. Сходили бы с Ниной в ДК на танцы, согласись она на такой подвиг. Даже интересно, «схлопотал» бы я от местных ребят за то, что девушку у них из-под носа увёл, или могло обойтись? Мечты, мечты… как там дальше, не у Пушкина?

Оказалось, что мне теперь не до мечт (да простит меня русский язык и будущий филолог Нина!) — у меня у самого над ухом сыграла походная труба. В том смысле, что пришел вызов на сессию. Предъявил бумажку дяде Коле, тот поморщился и витиевато выразился в том смысле, что такие, как я, слишком хорошо устроились — по два дополнительных отпуска в году, и что будь его воля, он бы всех «заушников» гнал из розыска в три шеи. Сам-то начальник розыска закончил такое же обучение вот уже как два года назад и считал себя в полном праве решительно отмежеваться от нас, тунеядцев.

— Вернешься — отработаешь. Вкалывать станешь, как папа Карло! — пообещал мой начальник, когда я выходил из его кабинета. Вместо слова «вкалывать» мне послышалось нечто другое, но я не стал уточнять. Себе во благо, понятное дело.

Ожидавшая нас учёба называлась «межсессионкой». Чтобы хоть как-то разгрузить большую летнюю сессию, преподаватели нашего Ленинградского заведения зимой разъезжались по областным центрам, куда и подтягивались слушатели со всей областной периферии. В этот раз нам предстояло сгрузить «Историю КПСС» и «Марксистско-ленинскую философию» — ну чисто знак судьбы. Доктор исторических наук полковник Савинко́в (не путать со знаменитым эсером) был родом из-под Вологды. Не станет же товарищ преподаватель огорчать своих земляков «неудами». А уж исторический-то материализм мы как-нибудь и сами осилим, да и земляк подскажет правильную линию поведения своему коллеге. Оставался пустячок — чтобы староста нашей группы правильно организовал досуг товарищей преподавателей. И чем обильней, тем лучше.

Вот так я и отправился на учёбу… через родительский дом. А что? Если уехать в субботу, сразу после обеда, то и у родителей побуду, и к началу занятий на следующий день вполне успеваю — их предусмотрительно назначили на четырнадцать часов. Не всем ведь так удобно до областного центра добираться, как череповчанам.

К родителям я приехал поздним вечером, если не ночью. Мама, как чувствовала, что я приеду, с утра напекла пирогов, а отца, к моему и его изумлению, никуда не дернули и не вызвали, и он тоже был дома.

Конечно же, по субботнему времени родители уже напарились в бане, поужинали, но если сын приехал, то кто мешает второй раз стол собрать? Тем более, что пироги еще почти свежие, а поджарить картошечки, выставить соленых огурчиков да сала нарезать — минутное дело. И заветная бутылочка у отца в заначке всегда имеется, да и сынок не с пустыми руками прибыл.

Пока мама возилась с картошкой, я успел сполоснуться, благо, что теплая вода оставалась.

Разумеется, не обошлось без домашнего медосмотра. Мама осматривала мою руку, ощупывала и спрашивала — больно или не больно?

— Лешка, как приезжаешь, словно с войны приходишь, — сказала мама, смахивая слезу.

Уселись за стол. Я, разумеется, с большим удовольствием ел и картошку, и все прочее, а родители так, символически. Выпили по рюмашке, а потом я решил сообщить, что встретил девушку, на которой хочу жениться.

Ага, решил жениться на женщине, на которой уже женат сорок лет. Или чуть больше? В 2019 году, из которого меня сюда занесло, сорок один год минул со дня нашей свадьбы.

Но сейчас еще только 1978 год, и я до сих пор не женат.

— И что за девушку? — принялась допрашивать мама. — Не из ваших, не из милицейских?

У мамы отчего-то имелась предвзятость по отношению к женщинам-милиционерам. Говорила, мол, чужими делами занимаются, на себя времени нет, а нужно своей семьей жить, мужа обихаживать и за детьми смотреть.

Ох, кто бы говорил! Сколько себя помню, мама постоянно была на работе или ее вызывали к больному. В наших местах, где доктора только в городе, и медсестра за Парацельса сойдет. Да и теперь, став дежурной медсестрой в инфекционной больнице, дома тоже бывала нечасто.

— Нет, не из наших, — успокоил я матушку. — Студентка, будущая учительница русского и литературы. Родители учителя, живут в Кадуе.

То, что моя девушка — будущий учитель, родителей успокоило. А уж то, что и ее родители учителя — вдвойне.

— Почему ты о ней не писал?

К вопросу — что за девушка, я был готов. Даже фотографию Нины с собой взял, чтобы показать родителям. Разумеется, будущая невестка им понравилась. А как не понравится, если сын ее любит?

А почему не писал? Так чего писать, если я точно знал, что это моя будущая жена? Правда, иной раз вылетает из головы, что родители-то про наше знакомство не знают. Но поздно об этом вспомнил. Буквально сегодня, когда портфель укладывал.

Поэтому вслух сказал:

— Решил, что лучше сам все скажу. А потом, как-нибудь, в гости ее привезу.

— Как это — как-нибудь? — всполошилась мать. — Мне же надо точно знать, когда ты ее привезешь. И с дежурством согласовать, да и в доме порядок навести. Приедет девушка городская, а вдруг ей у нас не понравится?

— Ей понравится, — улыбнулся я. — И в доме у нас понравится, и вы понравитесь.

В общем и целом, родители рады, что Лешка наконец-то решил взяться за ум, и девушку себе нашел, дело к свадьбе идет. Все-таки, двадцать три года парню, а до сих пор не женат. Вот, они-то сами к этому возрасту уже женатые были — отец, аж целый год, а матушка — два.

Водку мы с отцом так сегодня и не допили, да и спать пора. А завтра можно дрыхнуть часиков до девяти, потом посмотреть «Будильник». А ведь интересная передача была. Почему в будущем такой нет? Я бы смотрел.

Мама, принимаясь стелить мне постель, сказала:

— Ночевать в Вологде будешь у Лиды. Нечего тебе в чужом городе по общежитиям да гостиницам шляться. Тем более, раньше ты свободным человеком был, а теперь жених. Нарвешься на какую-нибудь ушлую деваху, охомутают, что ты потом Ниночке скажешь? А мне девчонка понравилась, за такую обеими руками надо держаться.

Как интересно. С чего бы это Вологда мамуле чужой стала? Или она подзабыла малость, что сама там училась четыре года? А Лида — ее двоюродная сестра, с которой у мамы прекрасные отношения. В прошлую сессию я отчего-то постеснялся тревожить вологодских родственников, жил, как и все прочие слушатели, в общежитии техучилища №1, в котором готовили контролеров ОТК и еще кого-то. Девчонок в общаге много, но ни одна из них нашего брата хомутать не пыталась. Слушатели, в основном, подобрались по возрасту ближе к тридцати, а то и за тридцать, по их меркам — старички. Я-то, в прошлый раз, возможно и не возражал бы, чтобы меня немного «захомутали», но не срослось.

Общага, в общем-то, неплохая, но располагалась далеко — в поселке Лукьяново, который совсем недавно вошел в черту города Вологда. От Лукьянова до центра ехать около часа. Вроде, не так и долго, но секрет в том, что по пути следования автобус должен миновать два железнодорожных переезда, а по закону подлости, один из них обязательно будет закрыт в ожидании поезда. И ждать-то приходится всего лишь минут пять или десять, но по ощущениям покажется — целый час.

А тетя Лида с мужем живет в двухэтажном деревянном доме на НабережнойVI армии, прямо на берегу реки Вологда. Напрямую, если по льду, до областного УВД, где будет проходить наша учёба, пешком минут пятнадцать. Так что есть резон остановиться у родственников. Вот только…

— Только, как я к ним ввалюсь? — поинтересовался я. — Здрасьте, разрешите на постой встать?

— А чего тут такого? — удивилась мама. — Придешь и скажешь — здравствуйте, тетя Лида и дядя Павлик. Можно у вас на несколько ночей остановиться? Они же, когда к нам в деревню едут, ни писем не шлют, ни телеграмм.

Все забываю, что эпоха еще не та. Это в моём будущем перед приездом потенциальные гости за месяц списываются в каком-нибудь «вконтакте», потом ближе к делу ещё созваниваются десять раз. А без предупреждения прикатить — это уж совсем моветон, чтобы не сказать хуже.

— Ну, хочешь, я им завтра позвоню? — предложила мама. — У меня дежурство как раз, и Лидка на работе будет.

— Позвони, — обрадовался я. — Я к вечеру освобожусь, как раз и нормально.

Гостевание у тети Лиды имело и свои плюсы, и свои минусы. Из минусов — навязывание своего присутствия родственникам, о которых я уже и забыл. Конечно же, и тетя Лида, и ее муж, рады родственнику, но мне все равно неудобно. Из плюсов — мне теперь необязательно участвовать в посиделках, которые в нашем мужском коллективе слушателей происходят ежевечерне. Повод-то всегда есть. Кто-то сдал экзамен по истории КПСС на четыре, кто-то оный экзамен сдал на три. А нет повода — так просто так, за знакомство. В той, прежней жизни, точно помню, что я участвовал во всех «веселушках», а нынче у меня на это нет никакого желания. Тем более, что если раньше я сам курил, то теперь табачный дым плохо переношу. А у милиционеров «под газом», да ещё редко собирающихся вместе, нет забавы увлекательней, как местные байки потравить под хорошую цигарку?

Кроме первого учебного дня, ознакомительного и установочного, занятия заканчиваются обычно часа к трём. Это я ещё по прошлой жизни усвоил. Тетя Лида приходила с работы в семь, дядя Павлик чуть позже. Куда мне девать еще три — четыре часа? Сидеть в чужой квартире и смотреть телик? Так по нему ничего интересного не показывают, разве что повезёт нарваться на «Этот фантастический мир». Помню, замечательная была передача, долго шла. Увы, но не разу «поймать» не удалось, и в программах ее нет. Наверное, пока не снимают[1].

Тогда может быть устроить прогулки по столице? (Тьфу, типун мне на язык — столица у нас одна, и даже Ленинград второй или северной столицей пока не называют. Время не пришло). Вот только, зимой гулять, да ещё под вечер как-то не особо радует. Морозец — еще ладно, но улицы чистят плохо. Пожалуй, в Череповце это дело получше налажено.

Однако, если не привередничать, то неспешно бродить по Вологде интересно и познавательно. Посмотришь на старинные здания, на церкви, которых в нашем Череповце почти не осталось. В областной столице их тоже поносили,но кое-что уцелело. Вологда, как-никак, и до революции был губернским центром и, в отличие от нашего уездного городка, населения здесь было побольше, значит, и церквей требовалось изрядно.

Еще интересно — что здесь не так в сравнении с моим прошлобудущим? На площади Революции памятника Василию Белову еще нет, но пока и рано. Белов еще не считается классиком русской литературы. А вот «зуб Дрыгина» уже стоит, а в мой прошлый приезд на сессию его не было[2].

Подумалось — чего мне не хватает на Кремлевской площади? Кремль стоит, София на месте, колокольня тоже. Даже храм Александра Невского никуда не делся. А, вспомнил! Нет памятника Константину Батюшкову с лошадью. В Вологде этот памятник именуют «Памятник лошади Батюшкова»[3].

Так что один я ещё, может быть, и погуляю среди историко-архитектурных ценностей, а вот с Ниной уж лучше мы приедем сюда летом. Побродим, полюбуемся, а вечером отправимся к моим родителям.

А в Вологодской картинной галерее я бывал нечасто. Как же не сходить и не посмотреть на свои любимые картины? Например — на «Незабудки» Джанны Тутуджан? Картина, где на фоне бревенчатых стен русской избы изображены трое: старуха, молодая женщина и девочка-подросток.

Да, а куда девался «Новый день» Яна Крыжевского? Та самая, которую называют символом пасхального соцреализма? Как нам рассказывала экскурсовод — на картине изображена девушка-строитель, сидящая на бетонном блоке на фоне стройки. Вроде, соответствует духу социалистического реализма — строитель светлого будущего. Но если присмотреться, то разглядишь, что в руках у девушки веточки вербы — символ Пасхи. А бетонные блоки похожи на распятия или кресты.

В той далёкой будущей жизни мы с Ниной специально ездили в Вологду, чтобы побывать в новом здании картинной галереи. Точно помню, что картина была.

Межсессионка, между тем, шла своим чередом. Главный наш предмет, разумеется, история КПСС. В прошлый наш приезд был зачет — поставили всем «автоматом», а тут уже полагается экзамен. И что, я не расскажу про II съезд РСДРП, о программе максимум и программе-минимум? О расколе партии на большевиков и меньшевиков? Фи… А вот второй вопрос посложнее, потому что нужно говорить о программе коллективизации. Здесь, дай бог, чтобы не занесло куда-нибудь не туда. За последующие-то годы много поизменилось в оценке этого явления, и много чубов повыдрано с корнем в пылу полемики. Не ляпнуть бы чего-нибудь из ныне пока не известного.

Пока готовился, успел даже написать шпаргалку для нашей Веры Петровны — капитанши из Сямжи. Ей, бедной, попался вопрос о Первой русской революции и о роли партии в начале Великой Отечественной войны. Вопросы-то простые! Но она смотрит на меня умоляющим взглядом, как не помочь?

Тем более, что я тут считаюсь умным. Я скромно не возражаю.

Вера Петровна (жалко, что она не Вера Павловна), служит инспектором разрешительной системы в маленьком райотделе в Сямже. Не знаю, сколько ей лет, но у нее дочка на втором курсе Вологодского педа. И сама капитанша во время сессии живет в общежитии у дочери на Горвалу. Как я полагаю, годиков ей за сорок с хвостом. Стаж, скорее всего, она выслужит раньше, чем закончит учёбу. Не знаю — на кой ей высшее юридическое образование, но коли учится, значит надо. Может собирается после выхода на пенсию податься в адвокаты или юрисконсульты?

Быстренько написал ей и о тяжкой доле русских рабочих — 14-ти часовой рабочий день, без выходных, нищенская зарплата. И о том, что 9 января 1905 года они вышли на мирную демонстрацию, которая была расстреляна. Значит — была расстреляна вера в царя, и вся Россия покрылась баррикадами. И о роли партии в начале войны все очень просто. После вероломного нападения Германии, наша партия сплотила, организовала советский народ на борьбу. В принципе, все так оно и было, но для широкого освещения проблемы времени нет, а для ответа ей хватит.

Наш Николай Агафонович Савинков внимательно слушает товарища майора в зелёной форме. Тот из «бронешланговых войск» — так один наш остряк называет пожарных. Вот уж этим-то юридические науки точно ни к чему. И тем не менее таких у нас в группе несколько.Майор уверенно читает с листа добросовестно списанный текст. Николай Агафонович согласно кивает. Ещё бы! Он целых три раза покидал наш класс якобы покурить, чтобы уж все-все успели подготовиться, как следует. Он и так видит нашу братию насквозь и понимает, кто чего стоит. Майор не отрывается от бумажки, голос дрожит то ли от волнения, то ли «с бодуна». Мощный выхлоп долетает даже до меня. Николай Агафонович молча берёт зачётку, что-то там рисует. По просветлённому лицу пожарного понимаю — «уд»! «Госоценка». Ура!

Дальше — моя очередь. Бодренько начал о съезде, но меня прервали и предложили перейти ко второму вопросу. Ладно. Я успел только изложить, что в области сельского хозяйства наша коммунистическая партия приняла решительный курс на создание крупных земледельческих хозяйств, что было изложено на 15 съезде ВКП (б)…

— Достаточно. Пять.

Что, и это все? А я-то готовился. А в прошлой жизни у меня по истории КПСС была «четверка». Расту.

Вышел в коридор и решил подождать результатов сямженской коллеги. Надеюсь, тройку-то ей поставят?

Вскоре из кабинета выскочила донельзя счастливая капитанша.

— Лё-а-ша, а у меня че-ты-ре, — сообщила Вера Петровна своим характерным говорком, растягивая слова. — Бы-а-ла бы я помоложе — так бы тебе и дала…

Хм… Помоложе. Не сказал бы, что она выглядит слишком старой. А в башке у меня еще остался прежний Алексей Воронцов, которому шестьдесят пять. Что такое для шестидесяти с хвостиком сорок лет? Юница. Но меня не проведёшь. Понимаю, что во-первых, Вера Петровна попросту шутит. Знаю, что у нее муж есть, которого она любит. А во-вторых, у меня есть невеста. И я изобразил руками нечто витиеватое, могущее означать всё, что угодно.

— Ле-а- ша, а хо-о-чешь со мной в театр сходить? — поинтересовалась Вера Петровна.

А вот на это я согласный полностью.

— Хочу. — ответил без промедления. Помню, что в Вологде театр очень хороший и актеры классные. — Сколько с меня за билет?

— Ни-сколько. До-о-чке два билета дали бесплатно, но она говорит, что уже ходила, а второй раз уже не пойдет. Грустный спектакль. На-а-звание та-кое — «Живи и помни».

Название мне ни о чем не говорит, но отчего не сходить? Я бы и деньги заплатил, но, если бесплатно — вообще прекрасно.

Лучше бы я не ходил. Это оказалась инсценировка по повести Валентина Распутина «Последний срок».

Распутина я читал. И «Прощание с Матерой», и «Уроки французского», и «Живи и помни». Вещи, я бы сказал, не развлекательные. Но тут вообще очень тяжелая тема.

«Последний срок» — это срок для умирающей старухи Анны, которая ждет своих детей, чтобы попрощаться с ними. Почти все дети, за исключением младшей, самой любимой дочери Татьяны, приезжают. Старуха совсем плоха. Кажется, что она уже умерла — ей даже подносят зеркальце, чтобы проверить дыхание.

Актриса, которая играет Анну настолько убедительна, что кажется, что она вот-вот и на самом деле умрет на сцене[4].

И никто не знает, как себя вести с умирающей. Дочки плачут, сыновья пьют, заранее прощаясь с матерью.

Неожиданно, старой женщине становится лучше. Она встает и, даже начинает есть. И снова никто не знает, как себя вести. То ли радоваться выздоровлению матери, то ли огорчаться — мол, зря она их собрала.

Вера Петровна, сидевшая рядом, время от времени принималась рыдать. Потом говорила:

— Ле-а-ша, не могу больше. Пойду.

Но все-таки осталась на месте. Правда, пришлось пожертвовать ей носовой платок — свой собственный у капитанши промок насквозь. А мой — сравнительно чистый и почти свежий.

Но рыдала не только моя коллега. Наверное, половина женщин, что не сбежали в середине спектакля, и четверть мужчин.

Да и я примерял действие на себя. И на того Алексея Воронцова, которому далеко за шестьдесят (или уже под семьдесят?), и на этого, которому двадцать три.

Спектакль закончился. Я получил в гардеробе наши пальто, помог коллеге одеться, а когда мы вышли, то предложил:

— Вера, давай в рюмочную зайдем. Чисто в медицинских целях.

— Давай, — согласилась капитанша, приняв как должное обращение по имени и то, что женщинам в рюмочные ходить неприлично. Заведение не того калибра, прямо сказать. Зато деловито поинтересовалась:

— А мы успеем?

Я посмотрел на часы. Времени у нас двадцать два часа тридцать минут. Ближайшая рюмочная в «Золотом якоре»[5] закрывается в двадцать три ноль-ноль. Быстрым шагом — десять минут. Успеем!

Мы успели. Как там у Высоцкого? «В гости к богу не бывает опозданий». Мы спешили, конечно, не к богу, но если бы опоздали, было бы обидно. И только после двух раз по пятьдесят нас отпустило. Вера пила по-милицейски — не жеманясь, со знанием дела. А потом нас вежливо попросили. От провожаний Вера решительно отказалась, и её силуэт быстро растворился в ночной почти чёрной синеве.

С философией всё оказалось полегче. Наш преподаватель, похоже, и сам понимал наше отношение к его предмету и невозможного от нас не ожидал. Сдача зачётов была мирно осуществлена в гостинице «Вологда», где проживали наши педагоги, потому как в этот день так было удобней. Мы похвалили старосту (кстати, он тоже из «огнетушителей») за хорошую предварительную работу и в двенадцать часов уже были свободны.

Всё! Финита ля комедия. Так, кажется, выражались древнеримские актеры? Хотя, может, я что-то и путаю. Мы душевно попрощались с нашими учителями. Хорошие они, в сущности, мужики. Мы офицеры, они офицеры, только постарше, и то не всегда, если вспомнить Веру. Понимают, что мы настоящее дело делаем, а не казённые харчи на дневном факультете проедаем. Понимают, что диплом не получит только тот, кто очень сильно захочет его не получить. И что главная их задача — научить нас не всё знать, а уметь добывать нужные знания, а уж как их применять на практике, мы сами разберёмся.

Как сложится дальнейшая служба нашего философа, мне было неизвестно, а вот Николай Агафонович доживёт до тех времён, когда Советский Союз рухнет и похоронит под своими обломками его докторскую диссертацию, что-то там про новую историческую общность людей — советский народ.

— А-а-тставить!

Жека быстренько отдёрнул руку от приклеенной к стеклу снежинки и уставился на меня с самым невинным видом, дескать, а я чё? — А я ничё!

Снежинка на стекле смотрелась брутально и больше походила на замысловатую пентаграмму или звезду Давида, чем на творение доброго Дедушки Мороза. А ещё она была чёрная, вырезанная из старой копирки нетвёрдыми руками того самого Жеки, только уже достаточно давно, ещё до Нового года. Тогда Жека переживал какую-то неприятность, которой ни за что не хотел делиться с другом, зато попытался загасить жидким успокоительным, что с ним случалось крайне редко. Вот в этом мрачном затмении он и создал свой уродливый шедевр и пришлёпнул к стеклу, а снежинка возьми, да и приклейся почему-то к нему намертво. С тех пор Жека при каждом посещении моего кабинета пытался её отколупнуть, а я из вредности не позволял ему этого сделать. Пусть помнит, что пить — вредно.

А снежинка прижилась и выглядела очень эффектно, особенно при свете дня. Ещё бы адамову голову к ней рядом приспособить, и был бы классный натюрморт. Но Жека в растерзанном состоянии больше не пребывал, а самому мне этим заняться было лениво.

— Так в-о-о-т, — как ни в чём не бывало протянул мой друг, усаживаясь в продавленное кресло. — После оперативки поймал меня дежурный и давай канючить: выручай, друг! Дежурный сыщик на выезде, а эта мадама (и кивком головы показывает на тётку у входных дверей) говорит — дело срочное и деликатное, не могу же я вот здесь его вам рассказывать. И ручками так брезгливо разводит — тут же люди. А мне, понимаешь, никуда не отойти. Ну войди в положение.

Жека поудобней развалился в кресле:

— Присмотрелся я, и вправду — целая мадама, лет эдак сорока — спинка ровная, головку держит приподнятой, а взгляд такой, что сразу хочется встать перед ней, руки по швам, и начать что-нибудь наизусть рассказывать. В-о-о-т, а Красюк всё ноет: поговори с ней, понять хоть, что у неё за дело такое. А как дежурный сыщик вернётся, я его сразу — к тебе. Зато, говорит, я тебе пистолет после стрельб почищу. Ага, держи карман шире — это всё равно как после дождичка в четверг. Зима на дворе, когда ещё стрельбы будут. Но ты же Красюка знаешь, ему бы только прошлогодним снегом торговать.

Красюка я знал. Тот мог бы и сам спокойно выяснить у «мадамы», о чём речь идёт. Так ведь нет, потрохами почуял что-то неладное и решил отползти, прокладку между собой и заявительницей на всякий случай сделать в лице Митрофанова. Если что не так пойдёт, так я, мол, и не при делах.

С Женькой мы были в кабинете вдвоём. Конец рабочего дня — можно и поболтать немного. И разговор наш был из разряда «ни о чём». Не было бы его — и ничего не случилось бы, ни плохого, ни хорошего, так, обычный трёп.

Это я так думал в тот момент и не знал, что ошибаюсь.

А Женька, между тем, продолжал:

— Ладно, уломал меня Красюк. Подхожу к даме, представляюсь: так и так, старший инспектор розыска Митрофанов. Слово «уголовный», сам знаешь, часто ведь опускаем в разговоре. А она словно встрепенулась — розыска? Вот вы-то мне как раз и нужны. Куда мне пройти? И чуть ли не копытом бьёт. Пока шли до кабинета, я всё гадал, кто она? Небось, начальница или училка какая-нибудь, а то и завучиха — вся такая… непререкаемая, что ли. Одно сплошное достоинство.

Я слушал Женькин трёп и вспоминал своё далёкое будущее. Это надо же будет нам так оскотиниться, что на втором десятке следующего века ассоциировать понятие «достоинство» с профессией учителя может прийти в голову в самую что ни на есть распоследнюю очередь. Школы будут называться по-тарабарски — МБОУ, не к ночи будь сказано, а от учителей потребуется не разумное, доброе, вечное сеять, а оказывать образовательные услуги. Слова-то какие противные — у-слуги, услужить. Так и представляется половой в трактире — спина крючком, полотенце через руку и взгляд вопрошающий — чего изволите? Фу, гадко! Где уж тут сеять всё вышеуказанное?

И подумалось мне: может хватит уже притворяться тем, кем я не являюсь, и заняться делом по прямому своему назначению? Все приличные попаданцы (доводилось читать в будущем), едва вылупившись в своём новом обличии, тут же начинают напропалую творить добро, пользуясь своим послезнанием, учить уму — разуму генсеков и крошить в капусту всяких там плохих людей. А я что? — Плыву по течению — и всего-то. Жениться вот собираюсь. А где же моя великая миссия?

Может пора уже и покуситься на кого-нибудь? На Горбачёва, например. Глядишь, Советский Союз сохраню, армию, опять же. И Германии две останется. А благодарные немцы поставят в Восточном Берлине памятник Маркусу Вольфу[1] вместо того, чтобы сажать его в тюрьму. И профессия учителя будет по-прежнему в чести.

— Алё, гараж!

Я поднял глаза — Жека стоял напротив и щёлкал пальцами перед моим носом, как кастаньетами.

— Ты где, парень?

Да, что-то я замечтался. Захотелось простых решений сложных проблем. Тут, пожалуй, одним Горбачёвым дело и не поправить. Да и кто сказал, что всё будет повторяться точь-в-точь? Слишком уж много нюансов, с которыми я в первой жизни не сталкивался. Чего далеко ходить — то же знакомство с Ниной. Никакого Утягина в первой моей ипостаси мне бить не доводилось. Вот изведу я, допустим, Горбачёва, а в итоге окажется ещё хуже. Нет, путь эсеров — бомбистов не для меня.

— Да так, задумался. Про Горбачёва.

Зачем я это сказал?

— Это про какого такого Горбачёва? — заинтересовался Жека. — Из вневедомственной, что ли? Так чего про него задумываться? Водила хороший, а так что ещё? Вот на прошлой неделе помог мне одного кренделя задержать. Спасибо ему, конечно. Дело было так…

Нет, надо его возвращать на прежний сюжет.

— Ты лучше про училку свою историю закончи. А то как-то…

Я изобразил руками нечто, призванное продемонстрировать то, на что не хватило слов.

— Ах, да. — спохватился Жека. — Так во-от. Зашли в кабинет, я соседа выгнал. Предлагаю ей стул. Садится. И представляешь — сразу как будто из неё скелет вытащили и воздух стравили. Сидит передо мной не пойми что, мешок в пальто какой-то. Куда вся спесь подевалась?

Я ей, конечно, предлагаю (это Жека свой рассказ продолжает) — успокойтесь, гражданочка, и по порядку, с самого начала… А она мне сразу, без подготовки — вы можете человека найти, только инкогнито? У меня глаза на лоб.

— Это как?

— Ну, чтобы про меня никто не знал и без официального заявления.

— А вы-то кто тогда?

— Знакомая.

Ага, думаю я, какие бессовестные дамочки пошли. Раз уж «инкогнито», так к бабке не ходи — сбежавшего ухажёра найти хочет. Хотел её сразу вытурить, да жалко стало — уж такая вся несчастная. Ещё хлопнется тут в отключку от огорчения, что не помогли.

Жека сделал паузу, проверил, слушаю я его или опять про какого-нибудь Горбачёва задумался. Убедился, что слушаю, и продолжил. И вот что с его слов получилось.

Дамочка эта с гражданином (да-да, так и сказала — с гражданином) Комаровым знакома, не подумайте чего плохого, по общественным делам — вместе занимаются в фотокружке — «Фотоизо» называется. Зовут его Сергей Сергеевич, работает где-то на заводе, вроде бы инженер. И вот этот гражданин уже второй раз не приходит на занятия. И на работе его нет — она и туда звонила. Подробностей выяснить не могла. Там стали интересоваться, кто его спрашивает, и ей пришлось положить трубку. Дело в том, видите ли, что Сергей Сергеевич — человек семейный, и она не считает возможным его компрометировать. А ищет потому, что гражданин Комаров взял у неё фотоаппарат с плёнкой, чтобы проявить её и не вернул. Это совершенно на него не похоже, поскольку он человек обязательный. Значит с ним что-то случилось. Вот она и хочет, чтобы милиция разобралась.

Жека убедился, что я переварил сказанное и задал сакраментальный вопрос:

— Лёха, ты бы поверил в эту галиматью?

— Не-е, — протянул я.

— Вот и я не поверил, — согласился со мной Жека. — Как же, с «гражданином» она фотоделом занимается. Какая идиллия! Понятно, чем они там при красном фонаре занимаются.

Дружок мой остановился, удивлённый собственными словами, потом хохотнул:

— Как это у меня ловко про красный фонарь-то получилось, а? Да, так вот. Дамочка эта себя так и не назвала, только одно твердит: я чувствую — с ним что-то случилось, надо его найти. Я ей, конечно, с три короба наговорил, что и ориентировки дадим, и морги с больницами проверим, а чтобы официально в розыск объявить, вы родственникам скажите — пусть сами приходят. А то может он дома с гриппом валяется, а вы тут шумиху подняли.

Я Женькины действия одобрил. Не любим мы заявления о без вести пропавших, БВП, если коротко. На четыре пятых это пустые хлопоты. Возни много, а толку — чуть. Ноги бывает до задницы стопчешь в поисках, горы бумаги на запросы изведёшь, а потом оказывается, что разыскиваемый и не пропадал никуда. Уехал по какой-то надобности, да близким сообщить об этом забыл.В результате обе стороны недовольны друг другом: мы за то, что нас отвлекают от реальной работы, которой и так хоть отбавляй, заявители — за то, что мы плохо, по их мнению, ищем.

А Жека продолжил:

— Ты бы видел, как она на меня зыркнула, когда я про родственников-то сказал. На том и распрощались. Смотрю ей вслед в коридоре — опять шествует, как будто гвоздь во весь позвоночник. Интересная особа. Я — в дежурку, говорю Красюку — всё, стряхнул я её, и отметок делать никаких не надо. Было — и нету! Так представляешь, этот гад вместо того, чтобы спасибо сказать, и заявляет: а я уже в рабочую тетрадь запись внёс, так что с тебя как минимум рапорт о проделанной работе. С такими дежурными и прокуратуры не надо — сами на себя неприятностей нагребём. Ну я ему и оторвался — такую рапортину накатал! И даже версию изложил, что заявительница, личность которой установить не представилось возможным, совершила убийство гражданина Комарова из-за украденного фотоаппарата и теперь предпринимает шаги по отведению подозрений от собственной персоны. Дурь полнейшая, конечно, но посмотрим, как Красюк теперь будет завтра дежурство сдавать с этим рапортом.

Жека довольно рассмеялся, и я решил к этому процессу присоединиться.

— А ты не добавил ещё одну версию — что его грохнула жена, узнавшая про шашни своего супруга?

— Да хотел было, — согласился Жека. — Только ведь по рапорту всё равно не Красюку придётся работать. Получит своё утром за то, что ничего по этому факту не сделано, а потом ведь его кому-то из наших отпишут. Зачем ребят бесполезной работой обременять?

Вообще-то, чтобы сыщик выявлял новые нераскрытые преступления — это полный нонсенс (не знаю, бывают ли нонсенсы неполные), абсурд, оксюморон. Бессмыслица, то есть. Так не бывает. В противном случае он не сыщик. Вся сущность этой профессии заключается в «убийстве глухарей» — уничтожении нераскрытых преступлений. В первую очередь путём их раскрытия. Бывают и другие методы, но сейчас не об этом. Написав свой рапорт, Жека, конечно, пошёл против течения, но я его понимаю — надо было сделать бяку этому непутёвому дежурному. Путёвый-то дежурный сначала любую информацию запишет на бумажку, а потом ещё семь раз подумает, нужно ли переносить её в книгу для обязательного учёта. И никакой начальственный гнев не отвратит его от этой практики.

Мы ещё немного поболтали, сошлись на том, что цена рассказанного Женькой события — это наплевать и забыть, и разошлись по домам. А утро следующего дня принесло первый сюрприз.

На «селекторе» у начальника райотдела всё прошло своим чередом: «разбор полётов» за истекшие сутки, раздача «пистонов» по поводу допущенных промахов, ценные указания на предстоящий день. Красюк, видимо, своё получил ещё до начала «селектора» и теперь тихонько обтекал и мысленно молился, чтобы его больше не зацепили. Мы с Жекой злорадно переглянулись — вон как мучается, болезный!

Сюрприз поджидал меня на продолжении оперативки у начальника розыска. При раздаче материалов Николай Иванович поднял голову от бумаг.

— Воронцов, тебе тут тоже есть кое-что.

Мне? На моей зоне за сутки ничего плохого не зарегистрировано, это я точно знал. А Иванов продолжил:

— Вот тут потеряшка, какой-то Комаров. Будь так любезен, заполучи и распишись.

Вот это да! Я посмотрел на Женьку — тот в недоумении развёл руками, дескать нихт ферштейн, камарад!

Я взял бумагу — на ней стояла косая резолюция Большакова — Воронцову А. Н. И ничего больше. Да уж, не рой другому яму, как говорится. Красюк получил своё и уже, наверное, отправился домой дрыхнуть. А бегать придётся мне, ибо теперь эта бумажка украшена синим штампом с указанием регистрационного номера и так просто выбросить её в урну уже не получится. Только вот я не розыскник (не инспектор по розыску БВП то есть). Территория? — Да тут ни одного адреса нет, может и не моя. Тогда встаёт законный вопрос: с каких рыжиков эта сомнительная честь топтать ноги оказана именно мне? Пойду разбираться к БАМу.

Оспаривание резолюций начальника считается у нас занятием небезопасным и редко приводит к изменению первоначального начальственного решения. Чаще искателю справедливости грозит нарваться на дополнительную порцию неудовольствия и убраться восвояси, несолоно хлебавши. Но я пошёл.

Алексей Максимович ещё был на месте. Он и слушать меня не стал. Я ещё только открыл рот, как он сказал:

— А-а, ты, небось, по этому рапорту? Так вот что я тебе скажу: подключить именно тебя к этому случаю просили «соседи». А у них свои резоны, сам понимаешь. Так что ступай, работай. Они на тебя сами выйдут, скорей всего. Если потребуется розыскное дело заводить, так розыскники и заведут. Ты их только с рапортом ознакомь, чтобы были в курсе. А сам выполни обычную работу: проверки по месту жительства, работы, связи, где последний раз видели. Да что я тут тебе рассказываю, сам всё знаешь. И давай-давай, дуй.

И я дунул. Вот интересно: ни с каким другим милицейским специалистом начальник так разговаривать не будет. А с сыщиками — считает возможным. И чего в этом больше — свойского доверия или пренебрежения? Мне кажется — первого, доверия то есть. Только вот рапорт Жеки Большаков, похоже, толком не читал. Нету в нём адреса Комарова, вот и проверяй по месту жительства. А где оно, это место? Вдруг в Заречье, так ещё намотаешься туда-сюда. Да и Комаровых в городе не один десяток наберется. Не Ивановых, конечно, но всё-таки. Ну, Жека, погоди…

А Жека не стал «годить», он ждал меня у приёмной.

— Ты, это, извини, друг. Я же и думать не мог, что так получится. Это всё Красюк, сволочь. Из-за него…

Ну не могу я на своего другана долго сердиться, даже в такой ситуации.

— Да забей, Жека, бывает.

Велик и могуч русский язык. Кто это сказал, не помню. Максим Горький, что ли?[2] Забить можно кол в землю, «козла» за столом в домино, а можно и не в домино, и не за столом, и не козла. Мне кажется, что «забей» в смысле «не бери в голову» притащил из будущего именно я. По крайней мере мои собеседники сначала удивлялись неизвестному для них ранее смыслу, а потом с удовольствием начали применять его, где надо и где не надо. Жеке оно тоже нравилось, и он с радостью «забил».

— Не сердишься, да? Давай я тебе помогу с этим материалом, если что. Я в рапорте-то кое-что упустил. Специально. Найдём мы твоего Комарова, быстро найдём.

На слове «твоего» Жека слегка запнулся. И правильно сделал, иначе я бы обиделся. А так ничего, вижу — понимает парень, что глупость брякнул, что никакой этот Комаров не мой, а скорее уж его, Женьки.

— Ладно, чего уж там, проехали. — успокоил я друга. — Да, вот ещё. Комитетчики этим событием интересуются, уж не знаю, с какого перепуга, но мне сам Большаков об этом сказал. Они и настояли, чтобы материал был мне отписан. А вот почему так, это для меня загадка больше, чем сам Комаров.

— Что-то не срастается, — задумчиво проговорил Жека, — эта дама приходила ко мне всего лишь вчера. Знаем об этом ты, да я, да Красюк. Что-то быстро соседи про это пронюхали. Или им кто-то…

И Жека тихонько постучал костяшками пальцев по стене. Я не стал с ним спорить. Мы в вездесущности великого Комитета и не сомневались. Примером тому — да вот хотя бы неумирающий анекдот про товарища майора, который сидит в розетке. Сколько живу, столько его слышу время от времени. А вот с названием «соседи» всё у комитетчиков не так однозначно, и тому можно найти разные объяснения. Вот два из них. Первое — пафосное: одно большое дело делаем, товарищи! Прямо бок о бок, по-соседски. Второе — житейское: в нашем Череповце отдел КГБ обитает в пристройке к зданию УВД на улице Бульварной — соседи в буквальном смысле[3].

— Ерунда какая-то получается. — продолжил свои рассуждения Жека. — Но в любом случае — я твой должник. Так что поработаем.

— А как же! — кровожадно заверил я друга.

Представитель «соседей» не заставил себя долго ждать. Он прибыл румяный с лёгкого морозца и посчитал необходимым представиться:

— Василий Алексеевич.

Пантелеева я немного знал, хотя в непосредственном контакте работать не приходилось, поэтому ответил симметрично:

— Алексей. Очень приятно.

И пожал протянутую достаточно, я бы сказал, пухлую ладонь.

После осуществления таким образом идентификации друг друга мы по-джентльменски перекинулись несколькими фразами о погоде, солидарно признав, что да, мороз — это хорошо, но лучше бы слегка помягче. Мой собеседник утешительно сообщил, что по данным Гидрометцентра уже сегодня предполагается потепление, и мы сочли это добрым знаком. Можно было переходить к сути дела.

— Алексей, вот тут в сводке за истекшие сутки есть сведения о пропавшем гражданине Комарове, и как сказал ваш начальник, этот материал поручен вам…

Я огорчился. Начинать разговор с неправды как-то некрасиво. Во-первых, в сводку такие пустяки из рабочей тетради не включают — нечего обстановку засорять всякой фигнёй. Во-вторых, они же сами попросили Большакова поручить рапорт Митрофанова мне. Я БАМу верю. Как там говорят великие? — Маленькая ложь рождает большое недоверие, так кажется? Ну да ладно, потерпим. Весь мой жизненный опыт давно уже привёл меня к выводу, что у всех могут быть резоны не раскрывать определённых обстоятельств, а у этих товарищей — особенно. Ну, соврал Василий Алексеевич неловко, простим ему этот маленький грех.

А мой визави продолжил:

— Мы понимаем, что оснований для заведения розыскного дела на данный момент не имеется. Вот когда таковые появятся, тогда розыскники и пусть выполняют все формальности. А мы с вами пока поработаем, как по обычному сигналу, требующему проверки…

Ага, поработаем. Это значит — поработаю я, а вы понаблюдаете из-за угла, как это обычно бывает, а потом заберёте всё полезное себе. Плавали, как говорится, знаем. Допустим, дело не в чужих секретах. Меня уже давно не посещает жжение в мозгу от жажды узнать чужие тайны. Меньше знаешь — крепче спишь. С годами эта старая истина лишь окрепла. Могу ещё одну пословицу привести. В народе она звучит так: «Много будешь знать — скоро состаришься». В оперской среде есть её другая версия: много будешь знать — не успеешь состариться. Можно ещё и книгу Екклесиаста вспомнить, но уже, пожалуй, достаточно.

Как бы там ни было, вопрос не в любопытстве, а в том, что партнёрство наше получается не очень равным, а это несколько огорчает.

Пантелеев между тем, вытащил из внутреннего кармана пиджака многократно сложенный лист бумаги и разложил его на столе. Это оказался подробный и даже красочный план города. Мне тут же захотелось убить Пантелеева. Убить с целью завладения этой немыслимой ценностью. На плане были не только улицы и дома с номерами, но и другие, более мелкие объекты. Не план, а мечта! Если бы вот прямо сейчас существовал суд присяжных, и если бы он состоял из участковых и сыщиков, я уверен — меня бы оправдали.

Никто, я надеюсь, не будет спорить, что подробный и точный план города нам просто необходим в своей работе. Но сей документ почему-то считается недопустимым для широкого распространения. И для неширокого — тоже. Во всяком случае, у нас его нет. В какие только тяжкие мы не пускаемся, чтобы завладеть чем-то хотя бы отдалённо похожим на то, что я видел сейчас.

В нашей практике происходит так: участковые просто рисуют свой участок от руки. Но весь-то город не отрисуешь! Поэтому нам приходится довольствоваться какими-то ужасными копиями с копий неизвестного происхождения, на которых уже ни черта не разобрать. Время от времени в райотделе появлялись старанием кого-то из руководителей склеенные из множества листов блёклые планы города. На стыках этих листов рисунок не совпадал, а часто и просто не различался, но это было хоть что-то. Лично у меня под стеклом на столе лежал фотоснимок фрагмента подобного плана с моей территорией. Он лежал там не для того, чтобы помогать мне в работе, а чтобы лежать, потому что так надо, и пользы никакой не приносил.

Пантелеев перехватил мой алчный взгляд и виновато развёл руками — не могу, извини, ни подарить, ни отрезать кусочек, ни позволить перевести через стекло.

— Так вот, Алексей, мы к вам не с пустыми руками. Перед приходом сюда нам удалось установить место жительства гражданина Комарова. — Он ткнул пальцем в улицу Вокзальную, то есть, теперь уже Комсомольскую. — Это ведь ваша зона обслуживания?

Территория была не моя, о чём я немедленно проинформировал товарища своей недоумевающей физиономией.

— Ну это ничего, — тут же выкрутился Пантелеев. — Тем более, раз уж мы с вами практически приступили к работе… И вы знаете, Алексей Максимович очень рекомендовал мне именно вас, как отличного сыщика с удивительным внутренним чутьём…

И Василий Алексеевич заговорщически подмигнул мне:

— Так поработаем?

Не дожидаясь моего согласия, да оно и не требовалось, Пантелеев изложил суть дела. Он доверительно, особенно нажимая на это слово, сообщил, что Комаров их интересует, но об этом — молчок (палец у губ). Сказать причину он, понятное дело, не может. И вот было бы хорошо, если бы милиция провела проверку по месту жительства. Скажем, участковый зашёл, (вы ведь можете под участкового закосить?) проверил паспортный режим, поинтересовался проживающими, кто из них где, в общем, обычные дела. Зайдите в другие квартиры на площадке, разбавьте интерес, так сказать. Но самое главное — оцените реакцию проживающих, особенно супруги.

Я проявил полное понимание ситуации, собственную лояльность к старшим товарищам по оружию и готовность выполнить всё необходимое, только… товарищ Пантелеев должен понимать, что я и до этого без дела не сидел. Бумаг на руках много, да и отвлечение на учёбу сыграло свою роль. Сроки горят по половине имеющихся материалов. Опять же оперативный план… Я не стал расшифровывать сказанное, но Василий Алексеевич согласно покивал головой — да-да, конечно, понимаю.

— Так что в порядке очереди, — завершил я свой спич.

Василий Алексеевич огорчился до крайности и хотел уже идти к начальству, чтобы меня освободили от лишней обузы, но как-то нерешительно и в конце концов остался на месте. Да и я ему сказал, что такой шаг лишь вызовет у сотрудников дополнительный интерес, а чем это там Воронцов опять занимается?

Услышав в моей речи слово «опять» Пантелеев взглянул на меня с интересом, но никакого вопроса не задал. А я велел себе внимательней следить за собственной речью. Сошлись на том, что по месту жительства я Комарова сегодня вечерком всё-таки проверю. А дальше видно будет.

Когда деловая часть закончилась, мы ещё немного поболтали на безопасные темы, что, вероятно, по мнению моего собеседника, было призвано укрепить наше неформальное дружеское взаимодействие. Потом Пантелеев как бы вскользь поинтересовался некоторыми личностями из числа прошлых сидельцев. Кого-то я знал, кого-то — нет. А моему собеседнику эти уголовники должны быть вообще «до лампочки». Но дальше я услышал такой вопрос:

— А помните, Алексей, этого японца, как его…Он ещё на вашем участке жил. — Пантелеев очень старательно изображал провал в памяти. — Якамото… Такамото… Кадзуто…Вот, как его? Крутится на языке. Да я же ваши рапорта читал.

Я даже поверил поначалу.

— Накамото Такаси! Конечно помню.

Я действительно хорошо помнил этого непутёвого японского коммуниста, который каким уж там одному ему известным образом очаровался жизнью в СССР, выучил язык, приехал в Череповец, женился и устроился на работу на металлургический завод. И вот теперь пьяница — жена бьёт его смертным боем и всячески унижает, а он, бедный, не знает, как избавиться от такой напасти, пишет заявления в милицию (кстати, каллиграфически и без ошибок), а милиция никак не может ему помочь.

Это был, пожалуй, единственный японец в нашем северо-западном промышленном городе без особых достопримечательностей (для японца, по крайней мере). Как его занесло именно сюда?

Понятно, что все иностранцы, тем более не из стран Варшавского Договора, были у нас «на карандаше». А уж у комитетчиков — тем более. Тогда почему товарищ Пантелеев так старательно изображает амнезию? Весьма странно. Давай-ка я расскажу ему чего-нибудь.

— Помню первую встречу с его женой, — начал я. — Пришёл разбираться по заявлению этого японца. Жена, Сонькой её, как сейчас помню, зовут, дома и опять подшофе. Беру с неё объяснение, понимаю, что с поддатых показания записывать не полагается, да когда ж я её ещё трезвой застану? А она такое лепит, что на бумагу переносить неловко. Да, говорит, вмазала я ему. А что он, как нерусский? Давай, предлагаю, выпьем после работы по-человечески, а потом и ещё чем-нибудь позанимаемся. А он ни в какую, точно — нерусский. Я тогда Гришку позвала, грузчика из нашего магазина. Он, стало быть, грузчик, а я уборщица. Выпили, как полагается, и в другую комнату пошли, чтобы, значит, продолжение устроить. Гришка ещё только прицеливаться начал, а этот малохольный заскакивает к нам, белый весь, аж трясётся. Банзай, кричит. А я ему — что, опоздал? Занимай очередь. Он опять — банзай! А я ему — сам банзай отседова к едрене фене! Ну и заехала ему пяткой в глаз — лёжа-то по-другому неудобно.

— Вот так и живут, — закончил я свой рассказ.

Василий Алексеевич покивал головой, жалея, очевидно, этого непутёвого японца, умудрившегося найти в чужой стране вместо светоча коммунизма местную пьянчужку.

— Где ж его глаза-то были, когда жениться надумал? — задал он вполне очевидный вопрос.

— Так Накамото говорил, что на тот момент всё нормально было. А потом, не успел оглянуться — Соня беременна. По русским обычаям надо жениться, девушку от позора спасать. Спас, а никакой беременности и не было, оказывается.

Пантелеев всё это и сам знал, наверняка, не хуже меня, но разговор поддерживал. Потом спросил:

— Как вы думаете, Алексей, мог Такаси, уйти от своей жены — мучительницы? Надоело всё — вот взял, да и перебрался куда-нибудь на другое место жительства?

Вот! Ключевой вопрос прозвучал, хоть и выглядел совершенно невинным. У наших старших братьев возможности контроля посерьёзней наших, милицейских, будут раз во сто. И если товарищ из конторы завуалированно наводит справки даже у бывшего участкового, который уже больше года не встречался с подопечным, это значит… Это значит почти наверняка, что объект пропал из их поля зрения, пропал внезапно и, скорей всего, недавно, буквально вот-вот. И сейчас идет «чёс» по всем направлениям поиска, даже таким слабеньким, как я.

А Василий Алексеевич начал собираться.

— Мне пора, — заявил он. — Ещё раз обращаю ваше внимание, Алексей, всё должно остаться между нами.

Он слегка наклонился над столом и накрыл мою руку своей мягкой лапкой — в нынешнее постное время — жест этакого доверительного доминирования. Но я-то был уже достаточно отравлен своей дальнейшей жизнью, поэтому подобных телячьих нежностей терпеть не смог и быстренько руку отдёрнул. Василий Алексеевич, сделал вид, что ничего такого и не произошло и произнёс:

— А к Комарову вы обязательно загляните сегодня же и сделайте всё как мы и договорились. Я позвоню завтра с утра. Лады?

Ага, он тоже верит Юлиану Семёнову, а может и самому Штирлицу — запоминается последняя фраза. Мы, мол, про Комарова говорили, а японец тут совсем не при чём. И уже взявшись за дверную ручку, Пантелеев вдруг спросил:

— Алексей, а что там за история была с пропавшим мальчиком?

Я сразу понял, о чём речь, но прикинулся дурачком:

— С каким мальчиком? Мальчиков много, всех не упомнишь.

— Да которого отец после освобождения из мест лишения забрал.

Получилось двусмысленно, и Пантелеев это понял.

— Это отец из мест лишения, а мальчик — из детского сада. Вы тогда ещё такую проницательность проявили, как будто мысли заявительницы читали.

— А-а-а, — «вспомнил» я.

Пантелеев, не слушая меня дальше, подался всем телом в мою сторону и доверительным шёпотом сообщил:

— Вас ещё с тех пор кое-кто «колдуном» называет.

Докатилось всё-таки, с огорчением подумал я, а вслух сказал:

— Да это я пошутил так неудачно над ребятами в дежурке. Скучное дежурство, ничего не происходит, а тут эта тётка со своим заявлением. Я знал, что папаша первым делом с сынишкой захочет встретиться, добрые люди сообщили. Вот и разыграл комедию, а ребята поверили.

Пантелеев слушал и согласно кивал головой. Поверил или нет? Да и наплевать, неважно. Но дай-ка всё-таки спрошу:

— А до вас-то эта история как докатилась? Ведь глупость же полнейшая?

Василий Алексеевич вопроса не ожидал.

— Да за сигаретой на перекуре кто-то из наших рассказывал…

Так себе отмазка. Но продолжать эту тему ему явно не захотелось, и наша встреча тут же завершилась хлопком закрывающейся двери.

Я откинулся на спинку своего шаткого стула и выдохнул. Вот теперь можно и подумать, как следует.

Комаров интересует «соседей»? — Несомненно. Они даже его адрес мне услужливо приготовили, чтобы я не тратил время на поиски. Только отчего-то думается мне, что они его давно знали, а не вот-вот сейчас впереди меня побежали устанавливать. Ладно. Примем за данность.

А вот почему Пантелеев ни разу не спросил про «странную даму»? Это его промах или специальный ход? По самому факту пропажи Комарова они сразу же возбудились, а откуда пришёл сигнал, получается, неважно? Так не бывает. Это такие азы работы, что и упоминать неловко. Так что источник сигнала они, несомненно, знают, но не торопятся мне о том сообщать. Вот тут мне надо было спросить самому. Я, конечно, сильно подозреваю, что друг мой Джексон, не будучи валенком, этот адрес установил, но в рапорте указывать не стал. Так что я ничего не потерял. Но увидеть реакцию Василия Алексеевича на вопрос было бы весьма полезно.

Вот он, когда я задал вопрос, откуда ему про «колдуна» известно, как быстро сбежал из кабинета. Получается, что-то товарищи из «конторы» держат в уме про мою историю с мальчишкой. Только я может об этом и не узнаю никогда.

И, наконец, якобы случайное упоминание среди прочих персонажей, явно не интересных «конторе», а перечисленных для словесного мусора, нашего японского горемыки. Не в этом ли главный вопрос дня кроется? Мне, конечно, наплевать на всё это с высокой колокольни, да и великий Оккам со своей бритвой диктует: не следует множить сущностей сверх необходимости. Очень, кстати, оперской принцип: не к себе нагребай, а отгребай от себя всё лишнее — материалы, заявления, «глухари». Так-то оно всё так, но есть одно обстоятельство, которое не позволяет мне прислушаться к уважаемому монаху и философу.

Поэтому при всём почтении к «соседям» мы оставим Комарова на потом и может даже не успеем им сегодня заняться вообще к великому огорчению моего «куратора». Но зато результатом моей партизанщины он может оказаться весьма довольным, хотя так и не узнает, кого благодарить.

Я посмотрел на часы — одиннадцать. Надо поторапливаться. Зимний день короче воробьиного клюва, как в народе говорят. Вот бы ещё участковые с промзоны оказались на месте.

Участковые оказались на месте. Хорошая у ребят работа — никакой бытовухи, пьяных разборок и прочих житейских антиобщественных проявлений. Но зато кражи, кражи и ещё раз кражи. Воруют одежду из душевых, телефонные аппараты из цеховых контор, резину с электрокаров, аккумуляторы с машин, всего не перечислить. Участковые уже всё что можно, и что нельзя родамином[1] измазали, но кражи не победили.

Вообще никаких участковых на промышленных предприятиях штатом не предусмотрено. Но вы попробуйте обойтись без них на металлургическом заводе, территория которого будет побольше некоторых районных центров. И преступления против личности там тоже порой случаются. А заблудиться на такой территории не только легко, но и опасно для жизни.

От участковых мне нужен был небольшой пустячок — план завода и некоторые комментарии. План у них был и весьма неплохой. Я тоже, как некоторое время назад Пантелеев, назадавал им кучу вопросов, чтобы «размыть интерес», внимательно выслушал совершенно ненужную мне информацию, постарался хорошенько запомнить нужную, поблагодарил ребят за информацию и поспешно отбыл.

Я бодро направлялся в сторону металлургического завода, а в мозгах крутилась фраза: безумству храбрых поём мы песню.

Можно было, конечно, пойти другим путём и никуда не бегать, а во время встречи с Пантелеевым сказать ему небрежно: да не суетись ты, знаю я, где твой японец. Но тогда из подозреваемого в колдовстве я превратился бы в обвиняемого. На костре бы не сожгли — времена не те, но на лабораторные ленточки вполне могли порезать.

У нас в Череповце про металлургический завод знают все от мала до велика. Хотя бы то, что такой завод в городе есть. Он не даёт забыть о себе неумолчным шумом, разносящимся на полгорода, специфическими ароматами с пикантными нотками сероводорода и чёрным зимним снегом. Вдобавок почти каждая семья так или иначе с заводом связана: кто-то является заводчанином сам, у кого-то — родные или знакомые. Не зря Череповецкий металлургический завод называют градообразующим предприятием. Одно название улиц чего стоит: Металлургов, Сталеваров, Бульвар Доменщиков (нет, пожалуй, с «доменщиками» я погорячился — рано ещё. Это пока ещё улица Бульварная).

Если вы пойдёте устраиваться работать на завод, вас вместе в другими такими же, как и вы, прежде всего соберут в большом зале, и важный представитель кадровой службы прочитает вам часовую лекцию из истории. Его голос будет значителен, а жесты и интонации настолько отшлифованы многократным повторением, что кажется — засни он вдруг на ходу, и ничего не изменится: будут те же жесты, те же интонации, та же значительность в голосе.

Он расскажет вам, что крайняя нужда в своём металлургическом заводе на Северо-Западе страны обсуждалась ещё в тридцатые годы, да война помешала. И только в 1947 году проект получил дальнейшее развитие. Уникальность его заключалась в том, что ничего полезного для металлургии, кроме воды и болотного торфа в окрестностях Череповца не имелось (да и торф в результате не пригодился). Основное сырьё: руда и каменный уголь должны быть привозными — дело явно невыгодное.

Вам обязательно скажут, что проект отстоял выдающийся академик-металлург Бардин, который «вошёл в правительство» (именно такими словами) и убедительно обосновал географическое предпочтение места будущего строительства по сравнению с другими конкурентами: Лодейным Полем и Анненским Мостом. Тем не менее, когда в 1955 году была задута первая домна, стоимость произведённого чугуна оказалась вдвое дороже, чем на других заводах. На самом высоком уровне встал вопрос об ошибочности строительства (пустячок, не правда ли?).

Перед Бардиным встала нелёгкая задача — защищать своё детище, а заодно и самого себя. И это у него получилось. В обоснование правильности своих прежних решений он утверждал, что на одном чугуне без сопутствующего производства стали и проката ждать от предприятия прибыли невозможно. Время показало, что академик прав, когда наш завод стал предприятием полного цикла и начал производить не только чугун, но и сталь и разнообразный прокат.

В своей жизни мне доводилось много раз бывать на предприятии и когда оно было заводом, и когда — комбинатом, и когда — ключевой структурной единицей компании «Северсталь». Поэтому я рассчитывал легко обнаружить искомое место, а именно — приямок у входа в пешеходную галерею между «Станом 2000» и листоотделкой. Вот в этом приямке по моим предположениям и должен был маяться в ожидании своего спасения наш несчастный японец. Задача несколько осложнялась тем, что мне предстояло максимально постараться, чтобы моих ушей в спасении бедняги не торчало вообще ни на миллиметр. Но тут уж будем действовать по обстановке, решил я.

Когда товарищ Пантелеев в нашем разговоре довольно прозрачно дал понять, что гражданин Такаси куда-то пропал, ничего в моём сознании поначалу не колыхнулось. Ну пропал японец и пропал. Мне-то что? Территория не моя, заявлений о пропаже нет, так что — от винта! Вот пусть у «соседей» голова и болит, раз уж их это беспокоит. Меня в это время больше занимало, что за паутину плетёт мой собеседник. Но не прошло и пары минут, как тёмные хранилища моей уставшей памяти подсунули мне некое воспоминание.

Такая же зима, но не эта, не теперешняя. Сообщение в милицию о травме. Какой-то работник металлургического завода обнаружен без сознания в технологическом приямке, куда, по всей видимости, свалился по собственной неосторожности. Дежурный матерится и без всякой охоты собирает на выезд следственно-оперативную группу — милиции-то зачем эта производственная травма?

Я на то происшествие в первой своей жизни не выезжал. И даже не знал о нём. Только вечером, зайдя за какой-то надобностью в дежурку, услышал обрывок разговора, что сегодня на заводе ЧП, да ещё какое — японец в приямок упал, весь переломался. Так бы и помер там, потому что задвижку, которая в том приямке стоит, раз в год по обещанию могут проверить, а могут и не проверить. Да и жарища там ужасная. Место тёмное, людей поблизости нет. А японцы у нас не каждый день в приямки падают, так что здесь, почитай, международным скандалом пахнет.

Японец? Что-то много японцев стало в Череповце. Один у меня на участке проживал в бытность мою участковым. Этот вот чуть богу душу не отдал на советском металлургическом заводе. А что, если? Ну-ка, ну-ка, а не мой ли это японец, случайно? Я взял почитать скудный материальчик. Точно — Накамото Такаси. В больнице, куда его сразу же доставили, он маленько оклемался и сообщил следующее: по пути с работы недалеко от выхода со «Стана 2000» отошёл в сторонку завязать шнурок на ботинке и по собственной неосторожности свалился в приямок примерно на двухметровую глубину головой вниз. Потерял сознание. Когда очнулся, пытался звать на помощь, но безрезультатно. Самостоятельно выбраться не мог. Сколько пролежал там, оценить не в состоянии. Кажется — очень долго.

Я посмотрел протокол осмотра места происшествия — так, несколько формальных строк. В том числе про пресловутый приямок — расположен недалеко от входа в пешеходную галерею между «Станом 2000» и корпусом листоотделки. Насколько это «недалеко» и в какую сторону: то ли к югу, то ли к северу — не запомнилось.

Окажись на месте этого несчастного японца какой-нибудь Иванов — Петров — Сидоров, ничего бы голове от такого происшествия из моей первой жизни не сохранилось. Даже не сомневаюсь. Рядовой, ничем не запоминающийся случай. Но японец — это хороший флажок на память. Поэтому к концу нашего разговора с Пантелеевым я уже знал, где искать бедолагу. Вернее, предполагал.

Я рассуждал таким образом: японец уже пропал — такой вывод можно сделать, исходя из сказанного Пантелеевым. Это раз. Но он ещё не обнаружен, потому что сообщения в дежурной части пока нет. Это два. Значит — что? Значит, мы вправе предположить с определённой долей вероятности, что именно в этот момент он вполне может находиться на месте своего падения.

Но сказать об этом товарищу «соседу» я не могу. Всё просто: если японец окажется там, вопросы по поводу моего «колдовства» опять встанут в полный рост. А если подойти к этому делу без всякой сверхъестественной чертовщины, то в момент моего такого сообщения меня надо сразу брать за шиворот и трясти, трясти, трясти. Откуда знаешь об этом? А может, ты его, японца нашего ненаглядного, сам туда и пристроил? И ответить мне будет нечего.

Опять же, если моё сообщение не подтвердится, и японца там не окажется, начальству придётся всерьёз задуматься о моём психическом здоровье. Так что я вполне могу оказаться пациентом Кувшинова[1]. Задержусь я там или нет, неизвестно, но моя милицейская служба на этом безоговорочно закончится. Можно даже не сомневаться.

Поэтому всё придётся делать самому. Вот и думай теперь — сколь хорошо и полезно иметь такой «дар» — «послезнание»? Сплошные хлопоты. Можно, конечно, ничего не предпринимать. Пусть всё идёт своим чередом. Только где гарантия, что всё пойдёт по накатанному пути, как в той моей жизни? Я ведь уже давно убедился, что бывают, как говорится, нюансы. В первой «версии» событий Такаси, между прочим, окривел. Лишился глаза, бедолага. А если сейчас он и вообще душу отдаст своему японскому богу, уж не знаю, кто у них там самый главный по этому вопросу? Жалко, человек всё-таки, хоть и японец.

Из райотдела я направился прямиком на улицу Ломоносова. По ней до завода совсем близко — пара кварталов. Звуковым ориентиром мне был скрежет трамвайных вагонов, поворачивающих на улицу Мира. Впрочем, на фоне мощной производственной какофонии он совсем не казался таким уж противным.

Улица Ломоносова завершалась заводской проходной под номером пять. В последние годы моей предыдущей жизни проходная выглядела очень солидно: десяток «ручьёв» для одновременного прохода работников, автоматические двери, автоматические турникеты, стационарные алкотестеры, электронные пропуска, стекло и сталь. Даже проходной неловко называть — КПП, и никак иначе.

Пока же передо мной красовался утлый строительный вагончик со сквозным проходом и убитыми, не отдыхающими ни минуты дверями. Когда они в очередной раз открывались, в проёме становилась видна крепкая фигура тёти лет пятидесяти в тёмно-синем обмундировании ВОХРа. Я знал, что первостепенная задача каждого входящего-выходящего — показать пропуск, но держать его при этом так, чтобы не лишиться заветной корочки. По работному люду ходило множество правдивых (и не очень) историй, что сто́ит зазеваться маленько, как такая вот тётя — цап, и нет твоего пропуска. Можешь идти дальше, только будь спокоен — в цех обязательно прилетит бумажка, что ты был пьяный. Этим тётям будто бы за каждого нарушителя премию дают.

Идти через проходную и демонстрировать свою «ксиву» в мои планы не входило. В нынешнее постное время, когда воровать сырьё и продукцию металлургического предприятия никому бы и в голову не пришло, целостность ограждения завода была делом важным, но обеспечиваемым постольку — поскольку. Вот и я направился к прорехе в заборе совсем неподалёку от проходной. Самой прорехи видно не было, но мощно утоптанная тропинка подсказывала, что я на верном пути. Мы деликатно разминулись с идущим навстречу товарищем, и вот я на территории завода.

А дальше — в соответствии с планом, который я постарался максимально запомнить у наших участковых: слева — «сорт»[2], справа по ходу — «гнутики»[3], прямо — «Стан 2000». Вперёд!

Но далеко уйти я не успел.

— … ать!

Ровный заводской гул, не прекращающийся ни на минуту, вдруг изменил свою тональность, и до меня долетели заключительные звуки какой-то фразы.

Я повернул голову в сторону источника звука и обнаружил, что прямо на меня надвигается товарный поезд без локомотива. К борту ближайшего вагона прицепился, как мартышка, мужичок в лоснящейся телогрейке и с замызганным жёлтым флажком в руке. Его рот продолжал открываться, но слов опять было не слышно. Вагон между тем подал влево, и благополучно миновал меня. Я собрался было прикинуть, чего бы это такого мог кричать мне тот мужик с флажком, но не успел. Над ухом раздался пронзительный свисток, которому, пожалуй, мог бы позавидовать и сам Соловей Одихмантьевич[4].

Я слегка присел и обернулся. И правильно сделал, потому что во встречном направлении из цехового корпуса на меня выкатывался задом наперёд синий тепловоз. В открытом боковом окне торчал локтями наружу в позе киношной сказительницы машинист, державший в руке огромную кружку с чем-то горячим — от кружки шёл пар. Машинист скалился. Он переглянулся с как раз проезжающим мимо мужичком на вагоне, и тот тоже оскалился. Понятно — меня унижают, подумал я с некоторой обидой. Но когда рассмотрел повнимательней, что у меня под ногами, решил на мужиков не сердиться. Вровень с землёй (снегом тут и не пахло) змеилось множество рельс. Они извивались и хитро переплетались так, что сразу и не поймёшь, куда по ним можно проехать.

Проинструктированный на тему безопасности таким вот неформальным образом, я решил впредь быть повнимательней и отправился дальше. Впереди примерно в полукилометре маячил огромный цеховой корпус, ни начала, ни конца которого не было видно из-за других зданий. Никаких сомнений — это и есть «Стан 2000».

Внутрь цеха я прошёл прямо сквозь стену, которая в этом месте представляла собой огромные вертикальные жабры для вентиляции. Вот в приоткрытую щёлку я и просочился. И попал сразу на грандиозное представление. Заслонка нагревательной печи поднялась, и на меня глянуло бешеное прямоугольное солнце. Сразу стало жарко. Сквозь слепящее ярко-жёлтое марево величаво прорисовались контуры такого же огненного бруска изрядных размеров. Это сляб — не слишком мудрствуя предположил я. Сляб, между тем, побыл пару мгновений без движения и потом, словно бы нехотя, поехал, негромко и совсем не по-железному погромыхивая, по своему пути из множества валков в сторону ожидающих его прокатных клетей. Там его много раз хорошенько обожмут, исхлещут гидросбивом и отправят дальше, но я этого уже не увижу — просто не успею. Вот пока ещё мне видна несколько потемневшая корма сляба, а его передняя часть уже летит далеко впереди с немалой быстротой, близкой к скорости курьерского поезда. (Это я читал где-то).

Чёрт возьми, увлекательное зрелище! Я даже слегка подзабыл цель своего прибытия. К действительности меня вернул школьный звонок. Это ещё что такое? Я задрал голову по направлению к источнику звука. Оказалось — мостовой кран проезжает надо мной и таким образом сообщает о своём передвижении. Что ж, спасибо! Пора переходить к конкретным поискам.

Галерею я обнаружил без особых затруднений, а вот с приямками оказалось дело похуже. Этих приямков здесь — как дыр в швейцарском сыре: и открытых и с крышками, и глубоких, и мелких, и сухих и заполненных какой-то тёмной жижей, и с какими-то агрегатами, и без оных. Да и вход в галерею оказался далеко не один. Придётся искать начальство, пусть помогает. До ближайшего поста управления было совсем недалеко, но отправиться туда я не успел, потому что услышал окрик:

— Эй!

Ко мне направлялся грозный дядька в рабочей робе и телогрейке нараспашку. Плоская фибровая каска с волнистой «крышей» чудом держалась у него на макушке.

— Ты чего тут вынюхиваешь? Какого хрена?

Непрерывный шум частично скрал его слова, может я что и не так расслышал, но выражение лица рабочего общий смысл сказанного явно подтверждало. Пора перехватывать инициативу. Я вытащил удостоверение и, не раскрывая корочек, провозгласил:

— Милиция!

Вот времена! Обычно этого оказывается вполне достаточно во всех жизненных ситуациях. Ни фамилии, ни оснований для производимых действий никто у тебя спрашивать не будет. Надо — значит надо. И стоявший передо мной строгий дядька тоже ничего выспрашивать не стал. Вместо этого он лаконично выразился в глобальном смысле:

— Ну?

Если так разговаривать будем, ни до чего не договоримся. И я, перекрывая цеховые шумы, заорал ему на ухо:

— У вас тут травмированный работник в колодце лежит, а вы мер не принимаете!

Рабочий недоверчиво посмотрел на меня:

— Какой работник? Какой колодец? У нас всё нормально. И все на месте. Да и откуда вам знать?

На «ты» он всё-таки обращаться ко мне не рискнул. Я быстренько выяснил, кто он такой. Оказалось, мастер чего-то там, чего я так и не понял. Ну да это и неважно. Сойдёт за начальство. И чтобы не плодить дальнейших пустопорожних разговоров, я сказал, мстительно вернув ему его «тыкание»:

— Вот что, мастер Руденко, все на месте, говоришь? Тогда давай так: я проверю всё до конца, и если найду травмированного, вызываю милицию, прокуратуру и следственно-оперативную группу. И загремишь ты под фанфары за бардак на производстве и непринятие мер. Или поможешь? Тогда меня здесь не было, и вся инициатива — твоя.

Мастер хмуро посмотрел на меня.

— Что-то больно мудрёно у вас получается, товарищ милиционер. Да ладно. Где там у вас что, рассказывайте.

Нужный приямок мы нашли, правда, не сразу. Очень уж в стороне от предполагаемого места он оказался. Так далеко отходить, чтобы шнурки завязать, никому бы и в голову не пришло. Мастер, увидев человека внизу колодца, потерял всю спесь и закудахтал, бегая вокруг отверстия в бетонном полу. Я быстренько скинул шубу и полез вниз (эх, плакал мой пиджачок!). Там было темно и жарко, пахло мазутом. Почти всё пространство занимала огромная задвижка. Между нею и стенкой колодца согнутый крючком лежал человек. Японец ли, не японец — не разобрать. Я нащупал у него на шее сонную артерию и замер. Сначала не почувствовал ничего, потом под пальцами будто ниточка натянулась и сразу опала. Жив, стало быть. Ощупал аккуратно тело, крови вроде под пальцами нет. Человек что-то невнятно забормотал — ничего не понять. По-русски ли, по-японски?

Я вылез из приямка и посмотрел на руки — крови и впрямь нет. А вот жирной грязи — сколько угодно. Мастер Руденко суетливо приплясывал около меня:

— Ну, что там? Что там? Живой?

— Живой, — успокоил я его. — Давай, действуй, как там у вас положено. Скорая там, техника безопасности, всё такое…да побыстрей.

Мастер уже побежал было, но вернулся.

— А это, ну там… прокуратуры не будет ведь? Я ведь сам обнаружил, а?

— Не будет, — успокоил я его. — Считай, что и меня не было. Дуй, давай, а то помрёт, неровен час.

Может, конечно, показаться, что мастера я беспардонно надул — опергруппа-то всё равно приедет. Но тут надо следить за словами — мастер у меня про кого спросил? — Про прокуратуру. А её-то как раз и не будет — нечего ей здесь делать. Так что совесть моя чиста.

Больше подстёгивать мастера не пришлось. Он умчался на первой космической скорости. Пора и мне валить отсюда. Теперь уж наш травмированный никуда не денется. Только вот пиджачок осмотрю. Да, испачкал маленько. Эту гадость, пожалуй, и не отчистить ничем будет. Я осторожно потёр пальцем жирный тёмный налёт на рукаве.

По-хорошему если, то с Пантелеева, вроде как причитается. Но нельзя. Не в моих интересах.

Дурака работа любит, а дурак работе рад. Так говорили, да и сейчас говорят у нас в деревне, возьмись кто-нибудь усердно исполнять пустопорожнюю никчёмную работу. Вот и я — тот самый дурак, не надо даже и в деревню ехать. На улице уже сумерки синеют, а я сегодня по своим делам ещё пальцем о палец не колонул (ишь ты, опять присказка получилась!). Всё чужими хлопотами занимаюсь. А если сегодня ещё и по месту жительства Комарова тащиться, тогда у меня и совсем пропащий день получится. Да ещё в общежитие бежать в форму переодеваться — я же там под участкового «закосить» собираюсь.

Примерно так рассуждал я, возвращаясь с завода. Поэтому легко удалось убедить себя, что заниматься Комаровым сегодня преступно по отношению к собственным необъятным делам, а стало быть и не надо. Да и почиститься маленько бы не мешало. Я стянул с рук перчатки и посмотрел на свои ладони — да уж, зря, получается, я пытался их оттереть снегом, проку оказалось мало. Поначалу казалось, отшаркал основную грязь, а она, оказывается, в перчатках отогрелась и вернулась в первоначальное состояние. Стало быть, и к перчаткам пришёл «песец». Ох, не брякнуть бы такого при Женьке, а то опять начнёт допытываться, откуда это я такие слова достаю липучие. Один раз сказал — и уже всё — от языка не оторвать. Лезут к месту и не к месту.

Я с грустью посмотрел на перчатки — кожаные, вполне ещё пригодные для носки, только в двух местах нитки лопнули. Так я их подшил аккуратно, и дефект почти незаметен. А другие где теперь взять? Хорошие перчатки в магазине не купишь. Их надо «доставать». Как Райкин говорит — «через завсклад, через директор магазин, через товаровед». А у меня среди этого «контингента» связи как-то не налаживаются. Тут ведь лесть нужна, демонстративное пресмыкательство, туманные намёки, что я вам — тоже… А что «я — тоже»? Разве что камеру на южную сторону при удобном случае.

Окончательно убедив себя, что на сегодня причиненного мне ущерба в виде испорченных перчаток и пиджака, да ещё потраченного не в своих интересах времени, уже предостаточно, я решил Комаровым не заниматься. И пусть весь мир подождёт, ну, или хотя бы, товарищ Пантелеев. Спохватился, что опять преждевременную фразу про «мир подождёт» употребил. Совершенно она не в духе социалистического реализма, не дожили мы ещё до такой крамолы. Так что следи «за базаром» даже в мыслях, товарищ Воронцов, велел я себе.

Следующим утром товарищ Пантелеев, против обещания, на связь не вышел. На оперативке сообщение о травме на металлургическом заводе вызвало интерес только одним — национальностью пострадавшего. Мало ли на опасном производстве всякого случается, главное, чтобы криминала не было. А тут какой криминал? — Никакого. Подумаешь, упал человек. А вот то, что японец — такое, конечно, не каждый день случается. С другой стороны, каких только иностранцев на завод не приезжает: из Германии, даже западной, из Вьетнама, из Пакистана, всех не перечислить. Японцев, правда, раньше не попадалось.

После оперативки я полистал материал, отписанный участковым. Ни про какого милиционера в нём не упоминалось — уже хорошо. Мастер Руденко отработал всё, как надо — травмированного обнаружил лично, сразу предпринял неотложные меры, как по инструкции положено. Пришедший в себя Накамото Такаси в своём объяснении показал, что свалился в технологический приямок по собственной неосторожности. В общем, рутина сплошная и милиции неинтересная.

Молчание товарища Пантелеева я воспринял с чувством глубокого удовлетворения. Какие всё-таки в СССР замечательные словесные штампы — бери готовую конструкцию и пользуйся, как при строительстве крупнопанельного дома. И думать не надо — все эти фразы давно освящены применением в газетных передовицах. Вот и «чувство глубокого удовлетворения» оттуда же.

В течение рабочего дня я пару раз появлялся в своём кабинете, но звонков от Пантелеева не было, да и от дежурного не возникло никаких вестей для меня. Поэтому я спокойно поработал над своими делами, а к концу дня переоделся в форму и направился на Комсомольскую.

Дому под номером тридцать девять на этой улице, в котором проживал гражданин Комаров, выпала спорная честь одним из первых встречать гостей города. Ничем не примечательная пятиэтажка из силикатного кирпича, в народе прозванная «стекляшкой» за огромные, во весь первый этаж стеклянные стены магазина, располагалась аккурат напротив железнодорожного вокзала. Вышедший из стен вокзала пассажир переходил через неширокую площадь и попадал в скромных размеров зелёный сквер (это если летом, конечно), разделённый пополам широкой тропой с деревянными скамейками по обочинам. Присевший по каким-то своим надобностям на такую скамейку гость города имел возможность тут же ознакомиться с сопутствующей информацией о том, что «Люська — дура», «здесь был я», «черепане казлы» и прочими животрепещущими сведениями из жизни города, вырезанными на рейках скамеек.

Над крышей дома возвышались огромные буквы, сообщавшие тем же приехавшим, да и другим горожанам, что «Партия — наш рулевой». Как бы продолжая заявленную тему, на газоне неподалёку от дома громоздился металлический щит изрядных размеров со строгим заголовком: «Моральный кодекс строителя коммунизма» и двенадцатью партийными заповедями под ним. Щит был надёжно укреплён на бетонном основании, и сразу становилось понятно — предназначен достоять нерушимым до того самого дня завершения строительства светлого будущего.

Лет через пятнадцать я увижу такой точно щит, может быть даже именно этот на дачном гараже одного своего знакомого. Щит будет выполнять роль части стены гаража.

— А что, — осклабится мой знакомый, — душевная штучка! И наглядно, и полезно. На полстены хватило, не надо на железо тратиться. А потом смотри, — ткнёт он пальцем в поблёкшие буквы, — кто не работает, тот не ест. Справедливо! Тёщу сюда регулярно подвожу — видите, мамаша, партийный завет? Ваши писали. Стало быть что? — Правильно — на грядки, обед отрабатывать!

Сейчас основание этого щита и даже часть текста были обильно завалены снегом, и я так и не узнал, на кого должен обратить свою нетерпимость. Читалось только «нетерпимость к врагам…». В таком виде фраза показалась мне странной — а что, бывает ещё и терпимость к врагам? Но я решил не придираться к великому тексту и проследовал мимо, прямо во второй подъезд означенного дома.

Сейчас мне предстояло сыграть роль участкового инспектора, совершающего рутинный поквартирный обход с целью проверки паспортного режима и знакомства с жителями. Быть изобличённым в подлоге — знаем, мол, нашего участкового: ты — не он, я не боялся. Приличный народ своего участкового, как правило, не знал — повода для знакомства не возникало. А просто так по квартирам и частным домам ходить: здрасьте, я ваш участковый, давайте знакомиться — дело, конечно, нужное, но на практике плохо получающееся.

Вспомнилось: я сам ещё участковым был, иду как-то по участку, (а у меня всё больше бараки на территории да небольшой «частный сектор»), жарко, пить хочется. Дай, думаю, зайду вот в эту деревяшку вроде как по делу — паспортный режим проверить: хорошая отмазка на все случаи жизни. Заодно и жажду утолю. Во двор глянул — собаки нет, тоже хорошо, потому как на собственных штанах испытано: все собаки в частном секторе милицию страсть как не любят. Вот идите вы хоть втроём — штаны будут изорваны только у того, кто в форме. На генетическом уровне это, видимо, у них из поколения в поколение от матерей–дворняжек передаётся.

Зашёл, представился, вопросы формальные позадавал: кто проживает да чем занимается, все ли с пропиской, документик предъявите, ну и всё такое. Хозяйка дома одна. Почему не на работе? — Так в ночь на работу–то. А сам (это про мужа) вот сейчас на работе и есть. Дети в деревне у бабушки. Ладно, говорю, всё хорошо, давайте теперь домовую книгу.

Долго её хозяйка искала, я уж подумал, что надо было сначала напиться попросить. Но нашла. (В каждом частном доме такие книги как зеницу ока берегут, убирают подальше). Листаю её, отметки предшественника ищу. А чернила блёклые — выгорели от времени. Некоторые записи химическим карандашом сделаны, а след от него такой: если послюнявил карандаш — видно, что написано, а нет, так и не разберёшь. Наконец нашёл запись: проверил паспортный режим, нарушений не имеется — участковый уполномоченный и фамилия неразборчиво. А дата! Дата: восьмого — седьмого (месяц — римскими) — пятьдесят седьмого!

Получается, двадцать лет никто из милицейских этой книги не касался. И ничего — мир не рухнул. Я чуть напиться не позабыл. Спрашиваю у хозяйки — и что, вот за всю свою жизнь вы так вот своего участкового и не видели и не знаете? — Нет, не видела, а знать — знаю. Задоров, говорит, Пётр Васильевич. А Задоров Пётр Васильевич никогда на этом участке и не работал. Просто слышала от кого-то, видимо. Вот такие дела.

Во втором подъезде «стекляшки» был относительный порядок, чего обычно не наблюдается в доме с винным магазином. А тут не накурено, не наплёвано. Потолок чистый, без приклеенных к нему обгоревших спичек. Список проживающих в металлической рамке, только не на первом этаже, а на втором (на первом-то этаже квартир нет). Видать, крепкий здесь старший по подъезду обитает.

Нужная мне квартира — на третьем этаже, но сначала я пошёл «разбавлять интерес» на четвёртый этаж. Здрасьте, участковый Пупкин, проверка паспортного режима. И что вы думаете — попал сразу на старшего по подъезду.

Обитую дерматином дверь (признак социалистической зажиточности) открыл мне крепкий дядька лет шестидесяти с обширными залысинами на крупной голове. Он не удивился визиту и спросил, как мне показалось, больше для проформы:

— Так — так -так. И чем я обязан визиту товарища из «органов»?

«Из органов». В моём будущем называть так всех представителей правоохранительной системы постепенно перестанут и даже забудут, что такое обозначение когда-то существовало. Да и сейчас, в семидесятых, такое не часто услышишь, а вот в детские мои годы, я помню, взрослые иной раз вели разговоры «про органы», при этом как правило, слегка понижали голос и придавали ему некую таинственную значительность. Мне по малолетству было совершенно непонятно, как это возможно — работать в органах или чтобы органы кого-то забрали. Взрослые делали страшные глаза, когда я начинал выяснять у них, как это можно забрать в органы и старались перевести разговор куда-нибудь в сторону. Не буди лихо, как говорится.

Минут через пятнадцать я знал все болевые точки вверенного этому дядьке подъезда, не очень уж мне и нужные, если по-честному, и даже получил рекомендации, к кому надо присмотреться повнимательнее. Комарова среди порекомендованных не было. Пора прощаться. Уже на пороге я пожал старшему подъездному руку и похвалил его за содействие, о чём тут же пожалел. Дядька изобразил некий жест, дескать, подожди маленько, и скрылся в глубине жилища, впрочем, тут же вернулся, почему-то в пиджаке.

Долго думать над такой метаморфозой мне не пришлось — на пиджаке блистало с пяток разнообразных значков, среди которых особо выделялись знаки «Дружинник» и «Ударник коммунистического труда». Я всем своим видом выразил всяческое почтение и пожал руку ударника ещё раз. Но это оказалось не всё. Дядька вытащил из кармана пиджака красную книжечку, почти такую же, как моя «ксива», и гордо представил её мне. На красной обложке золотыми буквами было оттиснуто: «внештатный сотрудник милиции», только герба СССР не хватало.

Я ещё раз выразил своё почтение и поинтересовался, у кого он является внештатником. Ответ меня не особо удивил — у Петра Васильевича Задорова, конечно. Что интересно, и на этой территории Пётр Васильевич тоже никогда не работал. Вот дела, подумал я, — дядя Петя и тут успел!

Обойдя ещё несколько квартир, я между делом узнал, что семья Комаровых — люди приличные, не пьющие, обходительные. Сам хозяин инженерствует на металлургическом заводе, жена работает на хлебокомбинате, что находится поблизости, женщина тихая, приветливая, дежурство по подъезду ведёт исправно, дети, два мальчишки, всегда здороваются.

На лестничной площадке я прикинул свои наработки — прелюдию можно и заканчивать, пожалуй. Теперь соседи по подъезду расскажут друг другу, что участковый и у тех был, и у этих, интересовался, не безобразничает ли кто, самогон не гонит ли, при этом ни про кого конкретно не спрашивал. «Размыл интерес» словами Пантелеева. Я помнил его наказ — выяснить обстановку в семье Комаровых на месте и, что главное, обратить внимание на поведение жены Комарова. Вот этим теперь и займёмся.

Дверь мне открыла пухленькая невысокая женщина лет сорока, вполне подходящая, чтобы стать лицом предприятия. Таких обычно рисуют на плакатах про продуктовое изобилие. Я тут же мысленно окрестил её «булочкой». По привычке начал старую песню — здрасьте, участковый такой-то, вот хожу по подъезду, проверяю паспортный режим, всех соседей уже обошёл, теперь ваша очередь.

Показалось мне или нет, только при виде человека в форме вроде как страх плеснулся в глазах «Булочки». Но даже если это было и так, то всего лишь на мгновение. С некоторой насторожённостью она пропустила меня в маленькую прихожую, настолько тесную, что вдвоём стоять там оказалось неудобно. Однако пропускать меня дальше «Булочка» не собиралась, а протиснуться мимо, не вторгшись в её ну очень даже личное пространство, было невозможно. А жаль. Я был бы совсем не против.

И вот тогда участковому нестерпимо потребовалось позвонить. Телефоны в нынешних квартирах, если уж они и были, обычно располагались в прихожей. Причина проста: когда на весь подъезд имеется всего пара-тройка счастливых обладателей такого символа комфорта, то хочешь или не хочешь, все соседи будут ломиться к тебе позвонить «по важному делу». Вот хоть на минуточку. Минуточки тут же затягивались на неопределённое время, и чтобы не испытывать неудобство от постоянного присутствия посторонних людей, аппарат обычно ставили поближе к входным дверям. Здесь же прихожая была настолько мала, что я решил: телефон находится в комнате, что мне и требовалось для того, чтобы осмотреться.

И тут оказалось, что телефона в квартире нет. Ну что ж, нам и это не преграда: я неторопливо раскрыл планшетку (не сдал её после перевода в сыщики, за что даже получил денежный начёт) и стал демонстративно осматриваться, где бы присесть. Не дура же ты, «Булочка», пригласи человека в комнату. На самом деле каждый сотрудник милиции умеет писать в любом положении: на колене, на спине товарища, да хотя бы даже вися книзу головой, но к данному случаю это отношения не имело. Никакие свои таланты я демонстрировать не планировал — мне нужно было пройти в комнату. Гражданка Комарова, наконец, поняла это и засмущалась — что это я? Проходите, товарищ участковый.

Вот, так-то лучше. Планировку квартиры я понял ещё у соседей сверху, здесь меня интересовал антураж. Все признаки благополучия налицо: хрусталь в стенке, ковёр на стене, палас на полу, золотые колечко и цепочка с кулоном на хозяйке. В квартире идеальный до скукоты порядок. Кстати, никакой мужской обуви и одежды в прихожей я не узрел, возьмём себе на заметку.

Александра Александровна (так представилась хозяйка) усадила меня к столу, а сама присела на стульчик в сторонке. Я завёл привычную волынку про паспортный режим, кто здесь проживает, все ли прописаны, кто и где сейчас находится и далее в том же духе. Оказалось, что дети на боксе — в секцию ходят, а муж ещё с работы не пришёл.

Вот оно как! По словам странной дамы он уж несколько дней, как пропал, а тут мне на голубом глазу заявляют, что муж с работы не пришёл! Интересно, однако! Я пристально, дескать, нам всё известно, посмотрел на хозяйку и понял, что она отчаянно трусит. Не надо быть сверхпсихологом, чтобы понять это: глаза бегают, на щеках красные пятна, совсем не похожие на здоровый румянец, который я наблюдал при входе в квартиру, а руки бесконтрольно теребят подол халата, от чего он приоткрыл то, что посторонним видеть вовсе не полагается.

Не выдержав моего взгляда, «Булочка» с возгласом: «Ой, у меня же молоко!» выскочила на кухню. И даже дверь закрыла, за дверью — тишина и никакого посудного бряканья. Уж не наделала бы себе чего-нибудь, потом с ушей будет не стрясти. И я ринулся следом.

Никакого молока на плите, конечно, не было. «Булочка» стояла лицом к окну и даже не повернулась на звук открывающейся кухонной двери.

— Зачем вы пришли? — глухо спросила она.

Ну вот, самое время дожимать. А упустишь момент — и всё. Второй удачи в таких случаях почти не бывает. Опомнится и будет нести какую-нибудь околесицу и клятвенно божиться, что всё так и есть, а то уйдёт в тупую молчанку, и тогда опять будет тот самый «песец». Только вот у меня наказ — снять реакцию на появление сотрудника милиции, составить своё мнение — и только, без никакой самодеятельности. Ситуацию не форсировать. Не послушаюсь, так мне же ещё и «прилететь» может — скажут, что испортил что-нибудь товарищам из «конторы». Хуже нет, чем таскать каштаны из огня для других — не мной это правило открыто.

— Так я уже сказал. Паспортный режим, — начал я, — но если у вас что-то произошло и вам нужна помощь, вы расскажите, не стесняйтесь.

Ох, Воронцов, лезешь ты за флажки, не твоё это дело, — просквозила здравая мысль. Я её тут же растоптал.

— Поругались мы с Серёжей… — хозяйка повернулась ко мне. Взгляд лихорадочный, но глаза сухие. — Сильно поругались, и он ушёл. Вот уж несколько дней как. И ночевать не приходит.

Теперь женщину не остановить. Плотина прорвана. Но я, чур, здесь не виноват.

— Он у меня не местный, родственники все в Поволжье. — продолжила между тем женщина. А знакомых я всех уже обзвонила, и больницы тоже, даже в морг ездила. Его нигде нет.

Вот тут ей полагалось бы заплакать или хотя бы всхлипнуть. — Ничего похожего. Говорит, как заученный текст пересказывает.

— А что ж вы в милицию-то не заявили? — задал я вполне соответствующий услышанному вопрос.

Александра Александровна смотрела на меня и вопроса как будто не слышала. Чего-то она там кроила в своей голове. Потом я услышал вовсе уж неожиданное:

— А вы точно-точно из милиции?

Вот тебе и на! Это на десятой минуте разговора, когда всё уже, казалось бы, ясно! Всё-таки чем-то её насторожило моё появление, но задумалась об этом она только сейчас. Так что я, пожалуй, погорячился насчёт «прорыва плотины». Не собирается «Булочка» вываливать на меня никакие потоки информации.

Показывать ей своё удостоверение мне не хотелось. Там ведь «уголовный розыск» написано, а вовсе не «участковый инспектор». Явно это не на пользу нашему общению выйдет. И я «рассердился»:

— Ну вы скажете тоже, гражданка Комарова! К вам что, поддельные участковые каждый день приходят и вас обманывают, чтобы такое недоверие советской милиции оказывать? Если не верите, поднимитесь к Палычу, к старшему подъезда вашего, я только что от него, он вам всё разъяснит.

— Нет -нет, — засмущалась «Булочка», — это я так… по глупости. Я с милицией в жизни дела не имела, вот и подумала…

Она вздохнула, будто бы решая что-то для себя и продолжила:

— Мы с Серёжей действительно поругались. Что обидно, даже не знаю, с чего началось. Но насмерть. И он ушёл. Забрал много вещей и ушёл. Думаю, что он к своим в Саратовскую область уехал. Только я адреса не знаю, никогда не была там и родственников его не видела.

«Булочка» замолчала и посмотрела на меня неопределённо. Поверил или нет, на секунду показался мне вопрос в её взгляде, а может я и ошибся.

— Он у меня хороший, вы не подумайте! — вдруг с жаром произнесла она и сразу засуетилась. — Ой, мне бы в аптеку не опоздать!

Понятно, аудиенция закончилась. Давай, участковый, топай! Надо ей в аптеку на самом деле или она боится дальнейшего разговора, кто знает? Сейчас по горячим следам я бы сказал, что боится. Однако над всем этим надо ещё хорошенько подумать. Слишком странно тут всё и ненатурально.

Прошла ещё пара дней, не обеспокоенных явлением товарища Пантелеева, и у меня появилась надежда: может, я «соседям» теперь не так уж и нужен? Это было бы замечательно — совсем уж неинтересно чувствовать себя пешкой в чужой игре. Рапорт о проверке семьи Комаровых был у меня написан и ждал своего часа, а я в соответствии с графиком дежурства числился сегодня в составе следственно-оперативной группы, но пока ещё никуда не выезжал, хотя время уже приближалось к обеду. Безоблачное в плане происшествий утро несколько напрягало — именно так в соответствии с недоказуемым законом Мэрфи, который наш народ считает попросту «законом подлости», начинаются изнурительные в дальнейшем дежурства. Риск подобного развития событий многократно усугублялся тем обстоятельством, что сегодня на боевом посту находился товарищ Красюк, мастер изворотливости, у которого в случае чего виноваты все, кроме него самого. Не зря острословы из числа коллег порой делали маленькую ошибку в его фамилии — Крысюк. За глаза, конечно, за глаза, а то греха не оберёшься.

Во время дежурства заводить какие-нибудь посторонние дела — занятие неблагодарное. Обязательно что-нибудь помешает. Я и не заводил — сидел у себя в кабинете и строчил всякие нужные бумажки, до которых раньше руки не доходили. Вот в это время и задребезжал прямой телефон с дежуркой.

— Воронцов, — загнусавила трубка голосом Красюка, — ты это, давай собирайся. Подснежник у нас на Московской. Заскочишь за кем надо — и вперёд. Давай — давай, мухой сюда.

Девяносто девять процентов череповчан ничего не знают ни про какую Московскую улицу. Про Московский проспект знают, а про улицу — нет. Но она, тем ни менее, существует, совсем маленькая, о четырёх деревянных домах и одной кирпичной двухэтажке недалеко от вокзала. В таком запустении обнаружить «подснежника» — дело неудивительное. Удивительно другое: начало февраля — совсем не время для этих наших «цветочков». Вот апрель, когда снег начинает таять, куда больше для них подходил бы.

Люди, далёкие от милицейской деятельности, пожалуй, впали бы в недоумение, доведись им услышать сказанное Красюком — какие тут ещё подснежники в суровой милицейской прозе? Что, этой милиции больше заняться нечем? А на самом деле всё предельно просто — ласковым названием «подснежник» именуется вытаявший по весне из-под снега труп, часто совсем в «нетоварном» виде, чтобы не сказать чего похуже. Вот только февраль — отнюдь не время для наших «подснежников»: слишком холодно и сугробисто. Но, получается, и такое бывает.

Когда я пришёл в дежурку, Красюк уже приплясывал на пороге в нетерпении.

— Лёха, печёнкой чувствую, это твой Комаров. Не зря, получается, митрофановский рапорток-то я зарегистрировал. Как знал, получается. Ясен пень, это баба его грохнула. Потом ночью на саночках отвезла на пустырь и снегом засыпала — спрятала до весны. Брать её надо и колоть до задницы! Так что, Лёха, считай, я тебе раскрытое убийство подгоняю. И не благодари, не надо. Ну, потом коньячок с тебя, так уж и быть.

Красюк махал руками и брызгался. Интересно, он сам-то верит в эту ахинею или исключительно меня дураком считает? Скорей всего, просто хочет замотивировать молодого опера на активную работу. А если и на самом деле что-то выгорит, так он тут как тут: а что я говорил? В карточке на раскрытие меня указать не забудьте.

Я кивнул Валентине, нашей экстрим-водительнице (не то, что Боря-сорок-кэмэ) на выход, и сам уже направился вслед за ней, когда Красюк окликнул меня:

— Да, Воронцов, чуть не забыл. Возьми с собой Доктора Ватсона, он ещё «подснежников» не видел. Пусть привыкает. Сейчас я его свистну.

Доктором Ватсоном был у нас юный инспектор по делам несовершеннолетних Паша Смекалов. Парню пришло в голову пойти после пединститута служить в милицию, исправлять, так сказать, ошибки своих коллег, отправившихся на работу в школы. На данном этапе он выступал пока ещё в роли стажёра и смотрел на милицейские реалии с восторженным ужасом. Быстро обнаружилось, что Паша постоянно таскает с собой в ученической папке обёрнутую в газету книгу, название которой никак не хочет открывать товарищам. После долгих споров коллеги сошлись на том, что у Паши под газеткой скрывается не иначе как популярный учебник криминалистики под редакцией Белкина, из которого молодой стажёр планирует черпать профессиональную мудрость, при этом очень боится, что столь дефицитную книгу могут попросту спереть завистливые коллеги.

Всё оказалось не так. Рано или поздно всё-таки выяснилось, что книга — никакая не «Криминалистика», а «Приключения Шерлока Холмса», и именно она вдохновляет будущую грозу злодеев всех мастей на внедрение в милицейскую деятельность несокрушимого дедуктивного метода любимого героя, чего по какому-то недоразумению милиция ещё до сих пор не сделала. Надо ли говорить, что до прозвища «Доктор Ватсон» с этого момента оставался один шаг?

Итак, Доктор Ватсон, то есть Павел Смекалов, подброшенный с места приказом дежурного Красюка, уже маячил со своей неразлучной папкой около нашего «козлика» в недоумении, как ему открыть заднюю дверь, если никаких ручек на ней нет.

— Возьми у Валентины «открывашку», — велел я.

Паша просветлел лицом — вспомнил, как открываются двери милицейских машин, и мы, согнувшись в три погибели, забрались внутрь. Ничего, дело привычное, а переднее место рядом с водителем пусть останется для судмедэксперта — она тётя тучная и к нам забраться у неё всё равно не получится.

Как я уже сказал, Московской улицы почти что не было. Так, аппендикс какой-то невнятный из нескольких «деревяшек». Чуть поодаль — четыре металлических гаража на пустыре, поставленных таким образом, что если посмотреть на них сверху, промежутки между ними будут изображать не очень аккуратный крест. Гаражи до половины утопали в снегу — ясно, что ими никто не пользовался уже давно. На ближнем из них виднелась строгая надпись белилами от руки:

«Срочно убрать гараж. Штраф 100 ₽ Администрация. 25/II-75».

Ага, как раз три года прошло. Уже и белила были не белыми, а очень даже ржавыми. Видимо, некая таинственная администрация учинила эту надпись и посчитала дело исчерпанным. Интересно — захоти я заплатить указанный штраф, куда бы мне его пришлось нести? Как там у нас: строгость законов умаляется необязательностью их исполнения? Давно сказано, только не помню, кем. Но, видимо, правильно, и этот гараж тому доказательство.

Из-за ближайшего угла железной постройки вывернул какой-то дядька лет пятидесяти с собакой приличных размеров, похожей на овчарку. При виде милицейской машины он засуетился и радостно замахал руками — сюда, сюда! Замёрз, видимо, бедолага, хотя сегодня относительно тепло — всего каких-то минус десять.

— Сюда, сюда, — заманивал нас дядька, указывая куда-то в проём между ржавыми железными кубами.

Наша опергруппа, однако, не торопилась куда-либо двигаться, мы с опаской поглядывали на здоровенную псину. Кто знает, может она всей своей душой тоже за собачью солидарность и совсем не прочь порвать очередные милицейские (а то и прокурорские!) штаны?

Хозяин собаки, наконец, понял причину нашей нерешительности и взял её на поводок, очень похожий на лошадиные вожжи:

— Не бойтесь, она у меня смирная. Веста, рядом!

Веста и ухом не повела. Мужичку пришлось изрядно потрудиться, чтобы усадить её рядом у своих ног. Мы по-прежнему стояли на месте.

— Это она, понимаете, и нашла жмурика-то, — продолжал дядька, отдышавшись после единоборства с собачиной. — Я обычно ведь здесь не гуляю. Всё больше на Маяковского или вон туда за дорогу, — он махнул рукой в сторону большой стройки. — А тут снег непаханый, очень уж ей нравится в таком барахтаться.

И вправду, весь снег был изборождён извилистыми загогулинами. Из общего этого сумбура ответвлялись следы, ведущие в щель между гаражами.

— А тут, — продолжал собачник, — она как рванёт — и туда. — Он махнул рукой вдоль по проторённому следу. — Я и удержать не мог. Сижу в снегу, ругаюсь. Знаете, какие гадости между гаражами бывают? Так она не слушает, зараза. Смотрю, чего-то там роет и рычит. А потом вижу — торчит из снега то ли сапог, то ли башмак. Ну, думаю, мало ли кто старую обувь выбросил.

Мы молча слушали словоохотливого мужичка. Торопиться было некуда. А тот продолжал:

— Только вот собака на пустой башмак так рычать не будет. Она у меня умная псинка. Верно, Веста?

Дядька потрепал свою питомицу по широкому загривку, а та преданно на него посмотрела. Оба остались довольны.

— Вот и говорю сам себе: ну что, Захар, меня Захаром зовут, понимаете ли, в деда по отцу, стало быть. У нас в роду все: то Пётр Захарович, то Захар Петрович…

Тут дядька остановился с открытым ртом, дескать, о чём это я? Потом сообразил:

— Ага, так вот и говорю себе — ползи, Захар, проверяй: вдруг там не только сапог… И даже страшновато маленько стало. Не по себе как-то. А щель узкая, еле добрался. Пошевелил сапог тихонько — не шевелится. Нажал посильнее — всё равно не шевелится. Стало быть, не просто сапог тут валяется. Немного снег сгрёб в сторону, а там — нога.

Захар поёжился, видимо, снова переживая приключение, потом заговорил:

— Так я сразу на дорогу. Остановил какую-то машину, сказал шофёру, чтобы с ближайшего телефона вам, то есть в милицию, позвонил, так мол и так, жмурик тут на Московской, а сам опять сюда. А вы всё не едете. Вот жду и гадаю, вызвал этот чёртов шофёр милицию или я тут зря околеваю. Вот.

Этим последним «вот» дядька как будто точку поставил и сразу успокоился, затих. И собачка затихла. Тогда и мы без лишних слов занялись своими делами: эксперт-криминалист Ирина отправилась на фотосъёмку: ориентирующую, обзорную и так далее, всё, как положено. Смекалистая Валентина без дополнительных подсказок притащила из машины лопату и огрызок метёлки, которые проницательно вручила Ватсону, кивнув на гаражи, — иди, работай! Прокурорский следователь делал какие-то пометки в своих записях. Судмедэксперт со странным отчеством Вавиловна скучала в машине — ей за гаражи всё равно было не пробраться. Я отправился на поиски второго понятого. За первого сойдёт Захар Петрович.

Когда я вернулся, Ватсон уже в основном откопал труп, который находился почти в центре неправильного креста между гаражами, там места было побольше. Я мельком глянул на него — ничего необычного: скорей всего бомж, поза «боксёра», характерная для замерзших или погибших на пожаре, и весь он похож на раскоряченного краба — вытащить такого из прорехи между гаражами будет непросто.

Тут наш стажёр, взявший в руки метёлку, чтобы смести остатки снега с лица трупа вдруг странно икнул и произнёс каким-то надсадным голосом:

— Ой, а у него носа нет!

После чего звучно исторг из себя всё, что было с утра съедено.

— Э-э, юноша, — забеспокоилась Вавиловна, услыхав подозрительные звуки, — не вздумайте мне товар своим биоматериалом испачкать. Нам чужого не надо.

Юноша в ответ только икнул.

— Ну, и что в связи с этим говорит вам ваша дедукция, молодой человек? — задал я вопрос Ватсону, чтобы отвлечь его от намерения продолжить извержение.

Паша на удивление быстро собрался, утёр губы рукавом и заявил:

— Обезображение лица жертвы, безусловно, направлено на стремление затруднить его идентификацию. Случайный убийца не стал бы заниматься таким делом, как…

Тут стажёр немного затруднился с поиском подходящего термина и после небольшой паузы продолжил так:

— … отнятие носа. Ему это просто не нужно. Значит, преступника нужно искать среди знакомых и даже близких к жертве людей, в первую очередь заинтересованных в том, чтобы её не опознали. Далее: сама по себе схватка не могла произойти между гаражами, там слишком тесно. Стало быть, она произошла где-то в другом месте и явно не здесь. Зачем прятать труп в непосредственной близости от места убийства? Скорей всего, его откуда-то доставили ещё тёпленьким и запихнули в эту щель до наступления трупного окоченения.

— Браво, коллега! — не удержался от иронии следователь, внимательно слушавший выступление стажёра.

Ватсон скромно раскланялся, насколько ему позволяло пространство между гаражами, и победно посмотрел на меня. В его взгляде откровенно читалось торжество: что, съел? Сам следователь прокуратуры оценил мои выводы. Я не стал разочаровывать парня. Надо было заниматься делом, а именно — вытаскивать труп на открытое пространство. Нас было пятеро мужиков с учётом понятых, но это не имело никакого значения — слишком узкое пространство, чтобы туда поместиться и слаженно действовать. Да ещё эта пресловутая поза «боксёра», как будто и не тело человека это вовсе, а здоровенная деревянная коряга. Вот если только привязать к ноге верёвку, да повернуть тело немного на бок, чтобы руки-ноги ни за что не цеплялись…

— Пашка, — окликнул я стажёра, — иди-ка сюда! Вон видишь, в том доме дым из трубы идёт? Это значит что?

— Что там печку топят, — совершенно логично ответил Пашка.

Но мне надо было не это.

— Это значит, что там люди есть. А у людей в таких домах всегда найдётся верёвка…

Услыхав про верёвку, стажёр отчаянно замотал головой в стремлении продемонстрировать категорическое отрицание. Меня на этом теперь не купишь, отчётливо читалось в его взгляде. Он был уже достаточно искушённым в разных розыгрышах. И за верёвкой его отправляли многократно: то радиус места происшествия определить, чтобы не больше десяти метров, то какого-нибудь умершего с балкона пятого этажа на верёвке спустить, потому что так положено. С четвёртого этажа — это ещё по лестнице, а с пятого — уже на верёвке.

А подвоха-то в этот раз и не было. Говорливый Захар Петрович первым догадался.

— Товарищ лейтенант, а если мою шлейку использовать?

Он потряс рукой с поводком, в котором было никак не меньше десятка метров.

— Она у меня из вожжей приспособлена, не одного жмурика выдержит. Да и собачка поможет. Верно, Веста?

Если бы люди знали, как милиция порой обращается с телами умерших… Но лучше им этого не знать. Захар Петрович сноровисто привязал поводок к ноге трупа. Теперь он уже ничего не боялся. На втором конце поводка была Веста. Вот так втроём: Веста да я с Ватсоном (прокурорский следователь уклонился — не царское дело) мы и вытащили бедолагу из гаражного ущелья. И даже не повредили, кажется.

Прокурорский товарищ начал было приставать к судмедэксперту с вопросами, что да как, но Вавиловна холодно его осадила:

— Всё завтра, когда труп оттает. И не раньше, чем к вечеру.

Всё. Пора разъезжаться. И хотя на место обнаружения трупа, прибыла мощная следственно-оперативная группа, сделано было почти ничего. Да и нечего тут было делать. Циничная поговорка «вскрытие покажет» была здесь донельзя уместна.

Мы оставили нашего «подснежника» на попечение подтянувшегося к гаражам участкового — пусть теперь занимается его транспортировкой, а сами отбыли в райотдел. Уже в дежурке, когда Красюк занялся регистрацией скудного материала: моего рапорта да коротенького объяснения Захара Петровича, стажёр Паша придвинулся ко мне поближе и спросил:

— Алексей, как вы думаете, моя гипотеза близка к действительности? Всё так и было?

— Во-первых, не гипотеза, а версия, — поправил я его. — Во-вторых, ты не обратил внимания, что кроме носа у нашего подопечного ещё и правого уха нет? Тебе в связи с этим твоя дедукция ничего не говорит?

Доктор Ватсон задумался, но я не стал ждать его умозаключений и предложил:

— Подойди к розыскникам, они завтра поедут откатывать этого дядьку. Напросись с ними. Очень полезный опыт. Только спички не забудь.

Что такое «откатать» стажёр уже знал — «дактилоскопировать», значит. А вот зачем при этом спички, его сильно заинтересовало. Он хотел было начать выпытывать у меня, но я только отмахнулся — пусть тебя свои наставники учат, а мне ещё ориентировку составлять надо: тогда-то там-то при таких-то обстоятельствах обнаружен труп неустановленного мужчины и так далее.

Когда я подавал готовую ориентировку Красюку, тот плутовато глянул на меня искоса:

— Как я тебя, Воронцов! Ты и поскакал, хвост трубой, убийство Комарова раскрывать. А это и не Комаров вовсе, хе — хе! Вот так-то вот! Умнее надо быть, тогда и разочарований не будет. Учись, пока я жив.

Вот ведь сволочь — уже извернулся. Мне захотелось его прибить, но я вспомнил, что вскорости он всё равно плохо кончит, и в полемику вступать не стал. Сказал только:

— Из тебя, Крысюк, учитель, что из дерьма пуля.

Прямо сказать, тоже не ахти какое выступление, но этот парень других не понимает, а если промолчать, так он себе ещё и победу запишет.

Красюк такого комплимента явно не ожидал. Пока он соображал, как надо отреагировать, я продолжил его же ранее сказанными словами:

— И не благодари, не надо.

Стажёра Пашки в дежурке уже не было. Ускакал, наверное, к инспекторам по розыску договариваться про поездку в морг, а заодно узнавать, зачем я велел ему спички с собой взять. Хороший он парень, этот Пашка, только его начальница постоянно пеняет, что стажёр занимается на службе чем угодно, только не постижением секретов работы с подростками, и что из него, шалопая, ничего путного не выйдет. Однако история распорядится по-своему: лет примерно через пятнадцать старший следователь областного аппарата Павел Иванович Смекалов, подполковник милиции, будет считаться очень опасным для жуликов всех мастей «важняком», а его первая начальница, пенсионерка к тому времени, запишет его в свои лучшие ученики, о чём и будет с удовольствием рассказывать молодым сотрудникам.

Любой опер знает простую истину — после суточного дежурства надо как можно быстрее «рвать когти» из конторы, пока не тормознули каким-нибудь пустяковым вопросом, который запросто может обеспечить тебе полноценный рабочий день. Мало ли, что ты не спал ни минутки и голодный, как сто волков.

Я тоже знал это правило, но всё равно попался. Подходя после сдачи дежурства к своему кабинету, обнаружил мающегося у дверей товарища Пантелеева. Увидав меня, он перестал пялиться в часы и воссиял, как весеннее солнышко.

— А я уж думал, что прозевал вас, Алексей! — радостно приветствовал он меня. — Не беспокойтесь, я только на минутку.

Ага, на минутку он, не поверил я в искренность посетителя. Сейчас начнёт выспрашивать про мой выход по месту жительства Комарова, и эта бодяга затянется минут на сорок, никак не меньше. Но Пантелеев начал с другого.

— А что, Алексей, вы уверены, что вчерашний… м-м-м, «подснежник», — он хохотнул, — восхищаюсь вашим профессиональным сленгом, так вот, что это не Комаров?

Во как! Все новости знает!

— Да ну что вы, Василий Алексеевич! Даже в уме не держите. Обычный бомж, несвежий, лицо и уши попорчены животными. Карманы проверить не удалось — слишком заскорузла одежда. Вот оттает маленько — появится новая информация, но сенсаций не будет, я думаю. Скорей всего траванулся какой-нибудь «синюхой», а потом переохлаждение — и счастливый вечный сон. Приятная смерть как избавление от бестолковой жизни.

Я развёл руками. А Пантелеев мне, похоже, не поверил. Очень ему не хотелось, видимо, расставаться с мыслью о том, что это Комаров. Вот жена его грохнула, скажем, сковородкой на почве внезапно возникших неприязненных отношений (есть у нас такой протокольный штамп), на саночках отвезла на пустырь ночью, снежком присыпала — и порядочек. Совсем как у Доктора Ватсона в голове, ей богу!

А мой собеседник всё ещё продолжал надеяться:

— Но ведь согласитесь, Алексей, что ваши слова ещё пока ничем не подкреплены, никакими фактами. Вы же не можете доказательно убедить меня в своей версии происшедшего? Что это не Комаров на сто процентов?

— Доказать не могу, но уж поверьте моему опыту…

Вот тут я немножко дал маху. Какой такой может быть опыт у сопливого лейтенанта и какие у него преимущества перед сидящим напротив капитаном на десяток лет постарше его самого? Товарищ Пантелеев с удивлением воззрился на меня. Надо выкручиваться.

— Это я к тому, что ещё и не такие казусы бывают, — начал я. — Но не с приличными людьми, как правило. Ваш же Комаров приличный человек, не правда ли? Так вот, в прошлый Новый год в Матурине мужик в русской печке замёрз. Не бывает, скажете? Ещё как бывает! Я как раз и выезжал на него. Дело так было: числу к третьему января сельчане заметили, что одинокий сосед их из своего дома не выходит. Уж и крыльцо снегом заметено. Новый год праздновал весело, шумно, а дальше — ни гу-гу. Подёргали дверь — заперто изнутри. Ломать не стали — всё равно не сломать: доски толстенные, крючки кованые. Выставили рамы, где поудобней оказалось, да кто-то смелый и залез, дверь уже изнутри открыл. Смотрят сельчане, на столе следы трапезы, в доме холодно, а хозяина нет нигде. Только на шестке в печке валенки стоят. Приделок к дому проверили, сеновал, даже отхожее место — не свалился ли по пьяни. Нет нигде.

Я замолчал. Пантелеев внимательно слушал. Стало быть, моему ляпу про опыт значения не придал, а может маскируется хорошо. Ну да ладно. И я продолжил.

— Вот они вернулись в дом, гадают, куда хозяин пропал? Потом присмотрелись — а из валенок-то ноги в штанах торчат, а остальной части тела не видно. Руками пощупали, а он, бедолага в дымоходе весь. Стоит на полусогнутых. Видимо, как холодно в доме стало, он в печь залез, да и заснул. А когда очухался, понять не может, где это он. Кругом темно, стены какие-то. Стал вставать, да не там, где надо, и головой как раз в дымоход угодил, а там его и заклинило. Так и замёрз, бедолага. Пришлось печку разваливать, чтобы его достать. Вот какие дела бывают, а вы говорите. В печке замерзнуть — чем вам не ирония судьбы?

Моя байка оказалась не совсем по теме и дополнительных доказательств, что вчерашний «подснежник» — это не Комаров, не принесла. Пантелеев, тем не менее, выслушал меня без возражений, но как только я закончил говорить, сразу попросил меня изложить результат выхода на место жительства Комарова. Что ж, просите изложить? — Извольте. И я изложил всё, что наработал. Резюмировал же своё выступление таким образом:

— Чего-то она не договаривает. И трясётся вся, явно трусит. А потом этот её вопрос: а вы точно-точно из милиции? Как будто она ещё кого-то другого поджидала, и вот для него надо было рассказывать совсем другую историю. И про Саратовскую область она мне не сразу сказала, хотя, казалось бы, здесь-то что утаивать?

Товарищ Пантелеев слушал меня в некоторой задумчивости и, казалось, даже не заметил, что я уже с минуту молчу. Потом с расстановочкой произнес:

— Саратовская область, вы говорите? Комаров мог уехать в Саратовскую область? Так получается?

Я кивнул. Пантелееву это почему-то понравилось, и он весело блеснул глазами:

— А вот и нет!

Я ждал продолжения, и оно наступило:

— Нет у Комарова никаких родственников в Саратовской области! — торжествующе провозгласил Пантелеев. — Совсем-совсем никаких. Это уж вы мне поверьте.

Я всем своим видом продемонстрировал, что очень — очень верю, а сам подумал: ну и хорошо, стало быть, хоть что-то коллеги проверили самостоятельно.

— Более того, я вам скажу Алексей, — Пантелеев доверительно наклонился ко мне, хотя кроме нас в кабинете никого не было, — на работе Комаров взял отпуск за свой счёт для выезда…

Мой визави сделал паузу и значительно посмотрел на меня. Удовлетворившись моим заинтересованным видом, он наконец провозгласил:

… в Самару!

И воздел указательный палец к потолку, как будто Самара располагалась именно там.

— Так что ваша Комарова, Алексей, вводит вас в заблуждение. Только вот с какой целью?

Мне захотелось крепко выматериться. Это что же получается: товарищи «соседи» всё это время знали, что Комаров просто уехал куда-то, а здесь исключительно ваньку валяли? Может быть их забота взяла, что настоящая преступность вдруг закончилась, и мы тут все от безделья изнываем? Занять каким-нибудь делом нас решили?

И я не стал себя сдерживать.

— Так какого же рожна (здесь Пантелеев услышал другое ёмкое слово), Василий Алексеевич, ты мне столько дней мозги пудришь, если известно, куда ваш долбанный Комаров подевался⁈ И сколько ещё мне прикажешь за тенью отца Гамлета гоняться?

Василий Алексеевич слегка струхнул. Он опять понизил голос до конспиративного шёпота и забубнил, тоже от волнения перейдя на «ты»:

— Понимаешь, Алексей, я не могу сообщить тебе всех обстоятельств этого дела, но у нас есть веские основания считать, что ни в какую Самару и ни в какой Саратов Комаров не уезжал. Тут уж поверь мне на слово. А учитывая то, что он является носителем некоторых… э-э-э… скажем так, секретов…

И тут Пантелеев захлопнул рот. Вроде как немного проговорился, но в последний момент успел поймать готовые вылететь слова.

Так я тебе и поверил, подумал я. Чтобы такой, как ты, да вдруг случайно что-нибудь брякнул — да ни в жизнь. Скорей всего это маленькая капелька той информации, которую ты осознанно решил приоткрыть для меня. Ведь не дай бог, вдруг я и в самом деле откажусь дальше работать.

Мы оба замолчали, переживая только что случившийся инцидент. В тягостном молчании прошла пара минут. Первым встрепенулся Пантелеев, решивший, что угроза конфликта миновала:

— А давайте-ка мы её в морг вытащим!

Я не сразу понял, про что это он.

— Кого вытащим?

— Так гражданку Комарову, кого же ещё! — как о само собой разумеющемся ответил Пантелеев.

Я чуть со стула не упал.

— Ну, товарищ капитан, у вас и методы! (Мы опять вернулись на «вы»). Прямо жесть какая-то! Понятно же, что это не Комаров, зачем над тёткой так издеваться?

— Жесть, вы говорите? — нелогично отреагировал Пантелеев, не обратив внимания на остальную мою реплику. — Интересная фразочка, правильная. Вот именно — жесть! Неважно, что это не её муж. Совершенно неважно. Зато этим шагом мы покажем ей, как ужасно выглядит смерть и дадим понять, что ищем её супруга среди мёртвых. Таким образом, если она скрывает от нас что-то важное, тут ей, прямо в морге и конец придёт…

Пантелеев немного притормозил:

— … фигурально выражаясь, конечно. Шоковый метод изобличения подозреваемых — вот, что нам требуется на данном этапе.

Я вспомнил «булочку» Комарову, и мне стало её жалко. Испытание для неё товарищ «сосед» придумал не из лёгких. И выполнять эту миссию мне категорически не хотелось. Опять же: с каких это пор она у нас заделалась подозреваемой? В чём? Не верит же на самом деле коллега Пантелеев, что она укокошила своего супруга?

В воздухе снова повис призрак раздрая.

— Знаете, Василий Алексеевич, давайте так: вы свой план реализуете сами. В материале по Комарову у меня нет никакого криминала, о его пропаже никто не заявляет, кроме какой-то полоумной тётки. Так что вот отосплюсь сегодня, — я выразительно посмотрел на часы, — а завтра дополню материалы справкой о том, что по месту работы Комаров числится в отпуске за свой счёт, потом спишу бумаги в наряд — и дело с концом.

Товарищ Пантелеев сильно огорчился от такого моего демарша. Он-то ведь, наверное, уже и бумажку написал своему начальнику, примерно в таком духе, что вот, мол, мне в процессе своих трудов удалось установить доверительный контакт с инспектором уголовного розыска таким-то, и он уже успешно справился с несколькими моими поручениями, так что у нас открывается возможность некоторые деликатные действия выполнять руками этого дурака, ой, простите, инспектора, (дабы не светить контору), а в дальнейшем, при правильном развитии отношений и получать кой-какую информацию изнутри органа внутренних дел.

Так это или не так, я, конечно, не знал, но облегчать задачу своему «партнёру» вовсе не собирался. А тот быстренько стёр огорчение со своего лица и душевно заговорил:

— Ну зачем вы так, Алексей! Да, это неприятный шаг, я это понимаю, но вы же сами говорите, что гражданка Комарова недостаточно… э-э-э, правдива… Да что там говорить, — с Пантелеева вдруг слетела всякая благость, — откровенно врёт. А других вариантов прояснить ситуацию я что-то не вижу. Жаль, что ваш коллега, как его… Митрофанов, не удосужился установить личность заявительницы о пропаже.

— М-да, — Пантелеев горько вздохнул, демонстрируя явное огорчение непрофессионализмом моего друга. — Может открылись бы какие-то новые обстоятельства. А теперь что уж говорить?

И он вздохнул ещё раз.

— Вы ведь так и не установили, кто же всё-таки приходил заявлять о пропаже Комарова, не так ли?

Пантелеев испытующе посмотрел на меня, словно бы желая убедиться в своей правоте, потом продолжил:

— Ну, а теперь уже и не найти эту женщину. Возможности упущены.

Он снова собрался укоризненно вздыхать.

Мне стало обидно. В первую очередь за друга своего Джексона, которого так походя товарищ «сосед» обвинил в непрофессионализме. И я сделал то, чего возможно делать не стоило.

— Ха! Подумаешь, бином Ньютона![1] — заявил я.

Похоже, Пантелеев Булгакова не читал.

— Какой бином? При чём здесь Ньютон? — удивился он. — А-а-а…

Но я, не слушая, что произойдёт за этим многозначительным «А-а-а», бесцеремонно продолжил:

— Сергеева Анна Васильевна, улица Сталеваров, семьдесят, квартира пять.

Голос мой был скучен настолько, насколько я смог его таким сделать. А я очень старался. Дескать, такие-то ребусы мы, как семечки, щёлкаем, уж не взыщите, и не ищите дураков там, где их нет. И всё же я определённо рисковал: а вдруг ошибка, и моя маленькая месть не удалась, и придётся отрабатывать назад. Но по изумлённо вытянувшемуся лицу коллеги понял — бинго! (Этого выражения товарищ Пантелеев пока не знает, так что я ликовал молча). Цель поражена, причем в «десяточку».

А дело было так. В день, когда я получил на исполнение рапорт Митрофанова о пропаже Комарова, у меня возникло страстное желание сильно поколотить своего друга, а попутно напомнить ему, что у нас анонимные заявления не рассматриваются. Что теперь я вынужден заниматься ерундой по его милости. И что дело не в Красюке, который бестолково зарегистрировал ненужный рапорт, а в сыщике, который этот рапорт родил на свет, учинив «жабу» своему другу. Но Жека был прозорлив и от встречи со мной уклонился и даже трусливо сбежал, завидев меня в коридоре ещё издали.

Зато вечером он заявился ко мне в кабинет, как ни в чём не бывало. Правда, сначала помаячил в дверном проёме, готовый тут же ускользнуть, если у меня в руках окажется что-нибудь тяжёлое. Убедившись в собственной безопасности, он подошёл к столу, за которым я сидел, и с поклоном протянул какую-то бумажку. Да ещё и шапку с головы стянул в знак раскаяния:

— Вот, барин…

И я растаял, ещё не зная, что там в бумажке:

— Да ладно уж, проехали. Чего ты тут мне притащил?

Жека сразу приосанился и стал похож на самого себя:

— Так ты сам смотри.

Я посмотрел. На бумажке было написано: Сергеева Анна Васильевна. И адрес.

— Ну и? — подбодрил я друга.

— Не догадался ещё? — изумился Жека. — Это же та самая странная дама.

Теперь пришла очередь удивиться мне.

— Так она что, с самого начала тебе представилась, а ты тут какое-то позорное динамо включил?

— Как же! Держи карман шире! — обиделся Жека. — Спрашивал я у неё, кто такая да где живёт. Дескать, положено так: заявитель обязан сообщить о себе достоверные данные. А иначе заявление не примем. Только она своё: ничего не знаю. Я вам сообщила о пропаже человека, а дальше что хотите, то и делайте. И платочек к глазам, а в глазах — ни слезинки. Ладно, думаю, лепи горбатого. Только мы и не таких хитро… в общем, ты сам понимаешь, кого, обламывали.

Женька посмотрел на меня с привычной ухмылкой, явно ожидая поощрения к дальнейшему рассказу. И я поощрил. А что, самому интересно стало. И друг продолжил:

— Ладно, говорю, гражданочка, не хотите называть свою фамилию, так и не называйте. Нам это «до лампочки». Только вот рассказ ваш какой-то путанный получается, вроде как вы нас обмануть пытаетесь. А милицию вводить в заблуждение ой как нехорошо. Она в ответ: что вы, что вы! Я просто не выспалась ночью как следует, вот мысли и путаются. Я ей в тон: так уж дело ваше, как ночь проводить… Она, конечно, сразу поняла мой намёк по-своему: нет, вы хоть чего не подумайте плохого. Просто в кафе, что в соседнем доме, всю ночь сигнализация звенела. Только замолкнет, только засыпать начну, а она — снова.

Видимо, Жекин рассказ приближался к своей кульминации, потому что он вновь сделал интригующую паузу, но выделывался недолго и продолжил:

— Я ей, конечно, сразу — это к делу не относится, вы по существу давайте. А когда выпроводил её, дай-ка, думаю, «ночникам»[2] позвоню, в какой это кафешке у них ложные сработки всю ночь шли. А город у нас всё-таки не Рио-де-Жанейро — не сто кафешек окажется, ну максимум пара — тройка. Не люблю, знаешь ли, мутные следы за спиной оставлять.

Последняя фраза прозвучала у него чересчур пафосно. Женька сам это понял и сконфузился слегка, но я-то знал это хорошее качество своего друга — тянуть за ниточку, пока тянется. Поэтому на пафос внимания не обратил, а только повторил своё:

— Ну и?

— На пульте сразу начали кочевряжиться, — продолжил Женька. — Это только наше дело, где что сработало, наше и хозоргана[3]. А если вам что надо — запрос будьте любезны. Они же недомилиция, а тут появилась возможность уголовному розыску дулю показать — приятно. Ну я не стал с ними спорить, а набрал Витьку Решетникова — это он же у них пультом[4] командует. Нормальный парень, с понятием. Так вот он и не стал никаких секретов делать. Кафе «Пингвин», говорит, это. Только выедем да всё сделаем, представителя кафе домой отвезём, а нам опять по рации — сработка в «Пингвине». И я от Витькиных слов сразу вспомнил: у них в этом кафе с торца дома такой трёхколокольный звонок повешен: не то, что спящего — мёртвого поднимет! А остальное — дело техники.

И Женька замолчал, посчитав историю законченной. Я взглянул на бумажку с фамилией и адресом. Ход мыслей друга был мне примерно понятен, но хотелось услышать от него самого. Пришлось немножко польстить:

— Я вижу, что это соседний с кафе дом, но как ты именно на эту тётку вышел? Что, весь дом отрабатывал?

Женька приосанился:

— Коллега, я что в валенке найденный? Как говорил великий Леонардо да Винчи, надо просто отсечь всё лишнее. Я и отсёк.

С великим Леонардо Женька явно заврался, но я не стал тормозить его порыв, тем более что и сам не помнил автора знаменитой фразы. А гордый Женька продолжил:

— Так вот, я и отсёк. И остался у меня на первом месте первый подъезд семидесятого дома, причем только торцевые квартиры, окна которых выходят на пресловутое кафе со своим заливистым звонком. А квартир таких всего пять. Я дальше-то и ничего делать не хотел — пустая работа, рапорт всё равно в наряд спишут, но когда узнал, что он тебе достался… Не мог же я такую подлянку другу оставить. Пришлось забежать в домоуправление, полистать карточки этого дома. Подходящая тётя оказалась всего одна. Вот и все дела. Только предупреждаю, по подъезду этому я не шарился, никаких справок не наводил и с самой дамой не встречался. Так что ничего гарантировать не берусь, может и лажа всё это.

И вот теперь, выложив Пантелееву данные таинственной заявительницы, я тихонько наслаждался произведённым эффектом. Но вот что было удивительно: комитетчику бы обрадоваться, что нашлась такая важная фигура, а уж она-то обязательно прольёт свет на это странное событие, только вот он как-то совсем даже не обрадовался. Совсем даже наоборот — огорчился, хоть и очень старался этого не показать. Наконец, он справился со своим лицом и по-деловому прокомментировал новость:

— Ну и хорошо, что установили. Молодцы. Только давайте сейчас сосредоточим свои усилия на жене Комарова. А с заявительницей разберёмся попозже.

Я слушал своего товарища по оружию и думал: вот ведь какие интеллигентные люди являются нашими «соседями». И ведь как выражаются — давайте сосредоточим свои усилия. Как на партсобрании. Лепота! А наш брат, сыщик, что бы сказал по этому же поводу? — Сказал бы он примерно так: завтра дёрни-ка эту бабу в контору и прессуй, пока не расколется. Некультурно. Ай-яй-яй! — устыдился я за своих коллег.

Но как бы там ни было, предъявлять Комаровой вчерашнего жмурика мне совершенно не хотелось.

Следующим утром я бодро шагал по фиолетовому сумеречному морозцу в райотдел. Позади был лёгкий завтрак и пятиминутное махание руками — ногами вместо основательной зарядки. Как хорошо всё–таки иметь молодое здоровое тело — не надо его долго разгонять до активных действий: с койки прыг — и уже готов к труду и обороне. А несколько активных упражнений — это скорей не для тела, а для головы, чтобы сонный туман окончательно развеять.

Есть с утра мне обычно не хотелось, но я давно приучил себя: если случай подарил тебе возможность перекусить — не пренебрегай ею, в следующий раз заправиться в нужное время может и не получиться. Сегодня мой завтрак был просто–таки королевский: два яйца всмятку и бутерброд с кроваво-красной крупнозернистой и всегда пересолёной конской колбасой. Трапеза завершалась большой кружкой обманного кофе под названием цикорий. Хорошо! Конечно, какой-нибудь «Нескафе Голд» был бы ещё лучше, но за неимением кухарки… Стоп! Дальше ни слова, охальник!

Хорошо, что мне до работы — каких-нибудь пятнадцать минут пешком. Всего лишь дополнение к моей физзарядке — сплошное удовольствие. А вот о многочисленных мамашах, натужно тянущих за собой санки с укутанными полусонными малышами такого не скажешь. В автобус им просто не сесть с санками, даже если бы и захотели. Да и где они, эти автобусы? От одного до другого и все полчаса могут пройти. Вот очередной ЛиАЗ, опасно кренясь на правый бок, подъехал к остановке, вызвав среди ожидающих короткую схватку за право оказаться в числе первых счастливцев — этакое регби на местный лад. Однако, не повезло никому — автобус всех обманул. Он слегка притормозил перед остановкой (скорей всего, водитель просто опасался, как бы противоборцы в суматохе не затолкали кого-нибудь ему под колеса), а потом тяжко взвыл мотором и начал медленно ускоряться. Толпа сразу же обречённо успокоилась и повернулась в сторону прихода следующего — не впервой. Только какой-то дядька успел лягнуть ногой ни в чём не повинный транспорт. А в окнах отчаливающего автобуса виднелись спрессованные тушки счастливчиков: ни дать, ни взять — кильки в банке. Наш деревенский сторож на МТС[1] Митрич обязательно сказал бы: на рупь сто голов.

Вчерашнее раздражение на моего прилипчивого коллегу давно рассосалось. Сегодня я комаровский материал всё равно спишу — и дело с концом. Да не так уж и много трудов он мне доставило, если честно. А товарища Пантелеева даже жаль немного. Вон как старается, чтобы и правды мне не сказать, и мою помощь получить. Ведь понятно же, что вся эта история, какой он мне её пробует нарисовать, в реальности совсем не так выглядит.

Перед дежуркой я столкнулся нос к носу с Доктором Ватсоном. По малости лет его ещё не брали на оперативки, от чего он сильно страдал, хотя виду старался не показывать. Сейчас он явно был готов к какой-то важной миссии. Увидев меня, он разулыбался и тут же распахнул свою вездесущую папку. В ней кроме привычного «учебника» Конан Дойла я заметил тюбик с краской, маленький валик вроде фотографического, нарезанные полоски бумаги и два коробка спичек.

— Катать вчерашнего жмурика собрался? — протягивая ему руку, легко угадал я.

— Да, — горячо отозвался стажёр. — Мне Петрович всё выдал и бумагу велел нарезать, и спички велел взять. Как оперативка закончится, мы сразу — туда.

— Карманы не забудь проверить. — напутствовал его я.

— Да-да, — заторопился стажёр. — А спички-то, спички зачем?

Однако, его вопрос так и остался без ответа, потому что в двери райотдела ввалилась группа следователей, явно их кто–то подвёз всех сразу, и бесцеремонно затолкала Ватсона в дежурку, чтобы не мешал.

Я загадал: если у кабинета не ошивается мой товарищ по оружию, значит день будет плодотворным и благополучным. Пантелеева не наблюдалось, и я облегчённо вздохнул. А день и впрямь начался совсем не плохо. Полдесятого мне позвонила Роза Ивановна и доверительно сообщила:

— Алексей, начальник освободился, но через десять минут собирается на совещание в УВД. Так что лови момент, а я пока никого к нему не пущу.

Роза Ивановна — это секретарь начальника райотдела, особа весьма строгая, в серьёзном возрасте, и её побаиваются все без исключения сотрудники, но я у неё на каком–то особом, для меня совершенно непонятном, счету. Как будто она обо мне знает что–то такое, что побуждает её слегка опекать меня и даже немного жалеть. В той далёкой жизни, которую я когда–то прожил, мы с Розой Ивановной пересеклись всего один раз, на каком–то ветеранском мероприятии. И тогда, через много лет, я снова почувствовал волну тепла и приязни, исходящую от этой красиво состарившейся женщины. Только вот окружающая суета не позволила нам толком поговорить. И её секрет так и остался для меня секретом. А пока я без лишних раздумий пользовался её расположением. Вот и сегодня после оперативки я тихонько попросил Розу Ивановну забить для меня кусочек начальственного времени, и вот, пожалуйста — получил его.

Алексей Максимович не стал читать поданные ему бумаги, только небрежно полистал их. Мне показалось, что он просто ограничился их пересчётом.

— Криминала нет? — только и спросил он.

— Ни малейшего. — успокоил его я.

И БАМ размашисто черкнул на свободном месте первого листа: «В дело».

— Смежники не надоели? — спросил он, подавая мне бумаги. Этот дурацкий материал он определенно помнил.

Вместо ответа я воткнул два пальца в шею. Начальник усмехнулся:

— Да ладно. Ты уж так-то не утрируй. Не переломился чай. — он взглядом показал на только что поданный мне скудный материал.

— Зато тебе благодарность от них. За что именно, не знаю, не вникал. Но благодарность передаю.

— Лучше бы деньгами, Алексей Максимович, рубликов десять хотя бы. — ответил я.

— А это ты с них и спрашивай, — не повёлся на мою реплику БАМ. — Сам понимаешь — карманы разные. И давай, давай, Воронцов, вперёд! Новые благодарности зарабатывать. Некогда мне тут с тобой рассусоливать.

И начальник встал из–за стола, давая понять, что аудиенция закончена.

Ближе к полудню я прикинул свои дела за пределами конторы, построив их последовательность таким образом, чтобы через пару часов оказаться недалеко от «Алёнки» и нормально пообедать, но не тут-то было. Заявился Джексон и начал меня искушать совместным походом в местный буфет — и идти далеко не надо, и дешевле, и очередей в это время нет, и всё ещё горячее, только привезли, а то, что невкусно, так члену КПСС не пристало быть чревоугодником — это по́шло. А ещё с нами пойдёт Лидочка Соколова, у которой к нам обоим есть какой-то разговор.

Лидочка — это наша главная комсомолка, восторженная и наивная девушка. Ей бы не дознавателем быть, а в библиотеке работать. Я задумался — перед комсомолом никаких долгов у меня вроде как нет, но не могу же я отказать даме в простом разговоре за обедом?

И я сдался:

Наш буфет — это вовсе и не наш буфет, а «общежитский», предназначенный для проживающих в общежитии, на первом этаже которого квартирует наш райотдел. На полноценную точку общепита он не тянет — первые и вторые блюда сюда привозят из «материнской» столовки. То ли по этой причине, то ли по какой другой в чьих-то светлых головах время от времени возникают поползновения отказать нам в кормёжке — дескать объедаем бедных рабочих, но появление инспектора ОБХСС с сакраментальным требованием контрольной закупки обычно быстро приводит к отказу от опрометчивых решений. Только вот работницы буфета порой посматривают на нас со скрытой неприязнью. Нам не привыкать — специфика профессии. Главное, чтобы в щи не плевали. а это им сделать никак невозможно — наливать-то приходится на наших глазах. Так что всё нормально.

Мы галантно предоставили Лидочке возможность выбирать столик, а сами отправились добывать еду. Буфетный зал к нашему приходу оказался полупустым — ещё не время для массового набега. Вот и хорошо — можно и поесть, и поговорить в достаточном комфорте, если к уровню этого комфорта сильно не придираться и к штампованным мискам из нержавейки и ревматически скрученным ложкам и вилкам претензий не предъявлять.

Лидочке, как оказалось, потребовалось наше мнение по поводу приближающегося Дня Советской армии и Военно-морского флота, как лучше поздравить мужскую часть коллектива. Только это секрет, и мы должны поклясться, что не проболтаемся.

— Чтоб я сдох! — тут же интеллигентно заявил Жека и для пущей убедительности «зубнул» — щёлкнул ногтем по своей золотой коронке, которой ужасно гордился.

У меня золотых коронок не было, и я просто сказал:

— Я тоже! — не уточняя, что именно.

Но посекретничать нам не удалось. В проёме дверей буфета появился Доктор Ватсон. Он обозрел пространство и решительно направился в нашу сторону. Одно место за нашим столиком было свободно, чем стажёр и воспользовался. По той бесцеремонности, с какой он плюхнулся на жалобно пискнувший стул, не спрашивая на то разрешения, было видно, что в его жизни произошло нечто значительное и даже может быть судьбоносное, что сразу поставило его на одну ступень с такими зубрами, как мы с Джексоном. Ещё минута — и мы об этом узнаем. Ещё мгновение…

— Я знаю, зачем в морге спички! — наконец громогласно объявил стажёр.

Сидевшие за соседними столиками гражданские живо обернулись на голос, всем своим видом выражая готовность приобщиться к милицейским загадкам.

— Я откатал вчерашнего жмурика! — продолжил Ватсон. — Сам!

Герой дня обвёл присутствующих орлиным взором и сообщил:

— Представляете, мы приехали, а он уже без одежды, совсем голый на каталке лежит. И у него, Алексей, — тут он обратился исключительно ко мне, — не только нос и уши обожраны, а ещё и…

В этом месте чувствительная Лидочка не стала ждать продолжения, а энергично взмахнула рукой, пресекая дальнейшее выступление:

— Пашка, ты совсем с ума сошёл! Будешь тут нам обед портить!

В руке у Лидочки в этот момент оказалась ложка, про которую она от возмущения совершенно забыла, и прямо в лицо рассказчику прилетела малая толика содержимого её тарелки. К счастью для Пашки борщ оказался недостаточно горячим и большого ущерба ему не причинил.

Пашка удивлённо воззрился на Лидочку. В глазах его читалось недоумение и обида — за что? Пока он приводил себя в порядок и что-то недовольно бубнил, со стороны «гражданских» столиков к нему поступила подмога. Бульдозерный бас кого-то из присутствующих прогудел:

— А чё, пускай парень расскажет, чего там у кого отъедено…

Гогот за другими столиками продемонстрировал, что гражданская аудитория на стороне «бульдозериста» и ждёт продолжения.

— А вот я ему сейчас расскажу! — послышался суровый женский голос, который сопроводило металлическое позвякивание. Это за соседним с нами столиком вмешалась в происходящее следователь Столбова, которую все за глаза звали «тётя Яга» и в полемику с ней предпочитали не вступать. В руках она держала пустую миску из-под борща, и Пашка сразу понял, что в следующий раз он рискует соприкоснуться лицом не с жидкой фракцией, а с вполне себе опознанной летающей тарелкой.

— Всё-всё! — Пашка поднял руки вверх. — Умолкаю. Был неправ. Простите, если можете. Дайте только хотя бы Алексею про спички сказать. Спички, точнее коробок, нужны для…

Тётя Яга выразительно постучала миской о стол. Стажёр совсем расстроился.

— И-эхх! — безнадёжно махнул он рукой и начал выбираться из-за стола.

— Зря вы так… — прогудел уже знакомый бас. — Интересно же.

А чувствительная Лидочка вдруг повела носом и решительно заявила нам:

— Знаете ребята, я пойду. Теперь тут покойником пахнет.

Кто-то из гражданских незамедлительно отреагировал:

— Да нет же! Это борщом!

Поржали все, даже повариха на раздаче, но на Лидочку это не подействовало — ушла, не оглянувшись.

Что ж делать? Мы благополучно дообедали вдвоём, вполуха слушая трёп присутствующих на тему, что там могло быть откушено у бедного жмурика. Потом Жека отправился к буфетчице, явно ему знакомой, и о чём-то с ней пошептался. Вернулся с пустой тарелкой и парой кусков хлеба. Накрыл этой тарелкой не тронутую Лидочкину порцию: пюре с котлетой и прокомментировал свои действия:

— Не голодать же ей до конца дня.

А Доктор Ватсон никуда и не делся. Он смирно сидел у моего кабинета. Я отпер дверь и молча пропустил его вперёд — надо же, наконец, дать парню выговориться. Тот долго упрашивать себя не заставил — юркнул в кабинет и затараторил:

— Приехали мы с Петровичем в морг, вчерашнего жмурика нашли по отъеденному носу. Если бы не такая примета, так и не угадать бы ни за что, который тут наш — он же без одежды уже. Петрович мне командует: давай, наноси краску на пальцы. А как наносить, если они как грабли и не разгибаются? Но я справился. Валичком — раз, раз: и всё готово! И тут я понял, зачем спички! Сам понял, представляешь, сам! Надо полоской бумаги спичечный коробок обернуть и прокатать им первую фалангу, которая уже в краске. Иначе-то к пальцу не подобраться. Главное — аккуратно, чтобы не смазать, и только в одну сторону. Я, конечно, поначалу-то и сам испачкался, и жмурика испачкал. Он теперь весь в краске лежит.

Стажёр хихикнул:

— Вавиловна ругается, на чём свет стоит, а Петрович ей: ничего, пусть парень учится. У этого хмыря всё равно никаких родственников нет, претензий не будет.

Я знал, что у самого-то Петровича имеется своя личная приспособа для посмертного дактилоскопирования, сделанная из металлического обувного рожка (какой-то умелец расстарался), но Петрович эту драгоценность никому не даёт даже подержать, не то, что попользоваться. И то, что Пашке пришлось спичечный коробок для дела употребить, так и правильно — все мы с этого начинали в своё время. Да и вдруг когда-то в нужный момент такого волшебного инструмента, как у Петровича, в наличии не окажется — и что тогда делать? А спичечный коробок — вот он: всегда под рукой.

Я слушал восторженного стажёра и думал: взрослеет парень. В жизни даже многим опытным операм не доводилось откатывать покойников, а Пашка уже счёт своим открыл. Я вот тоже своего первого на всю жизнь запомнил — непередаваемые ощущения.

Ватсон, наконец, иссяк и собрался уходить. Он уже и меня поблагодарил за науку. Это ведь я ему велел спичечный коробок иметь при себе. Но отпускать парня было ещё рано. Пришлось тормознуть его.

— Погоди, погоди, не спеши. Теперь про содержимое карманов.

Это было интересней и важнее Пашкиных впечатлений.

— А-а, — спохватился тот. — Наш товарищ «подснежник» — классический «бич». При нём справка из бродяжника оказалась, декабрьская. Всё там прописано, как надо: содержался от сих до сих, документирован, официально предупреждён, выдано направление для трудоустройства. Кувалдин Игорь Сергеевич его имя. В карманах, кроме этой бумаги, полупустой фанфурик с какой—то «синькой». Судя по тому, что он не лопнул, наверно на спирту. И больше ничего.

Вот теперь я отпустил стажёра восвояси. Подозреваю, что пока он тут по моргам разъезжал, его ближайшие коллеги, детские инспектора, обыскались. Опять нахлобучку получит. Жалко парня, особенно если учесть, что вся эта суета с бомжом Кувалдиным ни ему, ни милиции в целом ничего полезного не принесла. Так, мусорный материал, фоновый наполнитель нашей жизни. Одно, пожалуй, можно принять за плюс: Ватсон научился дактилоскопировать жмуриков. Вскрытия, правда, ещё не было, но криминальной смертью здесь и не пахнет. И для поиска пропавшего Комарова, вопреки чаяниям товарища Пантелеева, этот бродяжка совершенно бесполезен.

Так я думал. И всё-таки ошибся.

[1] Это не про связь. Это колхозная машинно–тракторная станция.

Моя недавняя экспедиция по спасению несчастного японца увенчалась не только испачканной одеждой, но вдобавок ещё и порванными штанами, чего я поначалу не заметил. Уже в райотделе обнаружился углом вырванный изрядный лоскут на бедре — видимо, я зацепился за что-то, пока ворочался в приямке. Я попробовал было зашить брючную рану по-мужски, то есть через край, и сразу понял, что такой вариант годится только для того, чтобы до дома дойти. Для настоящего ремонта требуется и мастер настоящий.

Надо сказать, что у меня нынешнего, того, что под номером два, накопились серьёзные претензии к своему первоисточнику, ко мне изначальному. И по поводу штанов — тоже. Когда я вывалился в этот мир, оказалось, что у моего прообраза кроме милицейского обмундирования и пары брюк, одни из которых для выхода в люди уже не годились, в шифоньере ничего не имеется. Разве что синие треники с вытянутыми до пола коленями. Я, конечно, со временем расширил свой гардероб насколько позволяло милицейское жалование, но травмированных брюк было всё равно жалко. В моей прошло-будущей жизни дальнейшая судьба этих брюк была бы очевидна — на дачу. Сначала послужили бы хозяину на каких-нибудь нестерильных работах, а жизненный путь свой закончили, развеваясь по ветру на огородном Страшиле. Но никакой дачи у меня и в помине нет и в обозримом будущем не намечается, так что я отправился в ателье.

В моей дальнейшей жизни, лет так через тридцать многими будет принято считать, что в брежневские времена в стране и есть было нечего, и носить нечего. Не знаю, не знаю. Я, например, всю оставшуюся жизнь буду скучать по исчезнувшей навсегда той самой конской колбасе, произведённой, понятное дело, из конины, а не из бумаги, на которой написано слово «конь».

И с одеждой не всё так просто. Конечно, для женских фантазий сейчас, во время моего «второго пришествия», возможности скудноваты. Их, наших красавиц, спасает только то, что они не видели того, что видел я в своём прошло-будущем, иначе им пришлось бы всю оставшуюся жизнь чувствовать себя бесконечно несчастными. А так, не знаешь — не бредишь, как у нас в деревне тот же Митрич говаривал. Зато фантазия вовсю работает, и на пустом месте практически из ничего любая женщина может запросто придумать себе какую-нибудь завлекалочку.

С мужиками всё не так однозначно. Да, приличный костюм в магазине не купишь. Но зато его можно заказать. (Какое детское всё-таки время! Когда мне стукнет примерно шестьдесят, при слове «заказать» первым вопросом будет — кого?)

Так вот: сначала надо пойти в магазин и выбрать себе отрез ткани с лавсаном, чтобы не сильно мялась. Несколько сортов ткани наверняка найдутся. Потом — в ателье. Их множество, и все загружены, а на некоторых закройщиков (точнее, закройщиц) нужно записываться заранее и терпеливо ждать своей очереди. А дальше — самое интересное. Когда в примерочной тётя с портновским сантиметром на шее снимет с тебя мерку и нарисует на бумажке половинку пиджака, чтобы схематично отметить хотелки заказчика, можно придумать себе чего-нибудь эксклюзивного. Воротник стоечку, например, вместо обычного отложного или накладные карманы и хлястик. Сильно капризничать тебе, конечно, не позволят, но индивидуальность свою подчеркнуть может и получиться.

Я тоже через некоторое время (какое — пока секрет) закажу себе умопомрачительный костюм особенного покроя и не скомпрометированного пока ещё голубого цвета. И вот уж чего-чего, а никакой тусклой серости семидесятых я в этом блистательном наряде не почувствую. И другие, на меня глядя — тоже.

Однако, вернёмся к нашим… э-э-э… штанам. Нужного мастера пришлось ждать. Четыре человека в очереди передо мной тихонько скучали на своих стульчиках вдоль по стенам. Бедняжки! Им бы по смартфону в руки. Однако, присмотревшись, я обнаружил, что им скучать-то и некогда. Они бдили. Особенно старался крепкий мужичок лет сорока, видимо первый в очереди. Из-под прикрытых век он внимательно наблюдал за происходящим, готовый ринуться на перехват. если какой-нибудь хлыщ без очереди попробует занять нужную кабинку, куда уже принесли кургузый однорукий пиджачок с меловыми пометками.

И всё-таки меня приняли без очереди, причинив нравственные страдания (милицейский штамп, хе-хе) ожидающим. Думаете потому, что я «корочками» светанул? А вот и нет. Просто кабинка мне оказалась не нужна, а у мастера по ремонту своя очередь. Но я всё равно уловил электрический взгляд первого ждуна. Ему бы заземлиться о батарею, а то, неровен час, травмирует рядом сидящих.

Пришедшая женщина-мастер привычно повертела брюки в руках, поинтересовалась, нет ли лоскутка такой же материи, посожалела по поводу моего отрицательного ответа, но успокоила, что они чего-нибудь подберут и будет незаметно. Вот и хорошо, а то ведь на новые штаны денег ещё накопить надо.

Мастерица уже собралась уходить, когда мою голову посетила неожиданная мысль.

— Подождите, пожалуйста! — попросил я её. — А вы можете вот сюда молнию поставить вместо пуговиц?

Я отобрал у неё брюки и показал, куда именно нужно эту молнию вшить.

С чего бы, казалось, вдруг меня посетила такая идея? А всё просто — я в этом мире уже около двух лет, а привыкнуть к пуговицам на ширинке не то, что не могу — не хочу с этим мириться. Каждый раз вместо того, чтобы вжик — и готово, нужно застёгивать: раз, два, три, четыре… Сплошная морока!

Мастерица посмотрела на меня с интересом, потом хмыкнула как-то неопределённо, ещё раз повертела в руках брюки.

— А что, молодой человек, давайте попробуем. Экий вы затейник. Только планочку придётся немного переделать — хлопотная это работа. И вот что: молнию вы свою принесите, а то мало ли… Будете меня потом хаять всю жизнь.

Когда я через недельку заглянул в ателье, мои штаны оказались готовы. И о, чудо! Если бы я не знал, где искать повреждённое место, я бы ни за что его и не заметил. Вот что значит «дело мастера боится»! Хорошо, что по пути я догадался купить шоколадный батончик фабрики Крупской за сорок копеек. Мастерица засмущалась от такого моего подношения и сразу начала прятать «взятку», заодно поглядывая по сторонам — не заметил ли кто её преступления.

И гульфик теперь оказался с молнией. Я тут же провёл «ходовые испытания» новшества и остался весьма доволен. По моим воспоминаниям до тотального обеспечения штанов советских граждан такими застёжками оставалось ещё ой как долго. А форменные брюки аж до самого миллениума так и оставались на пуговицах.

— Скажите, а почему вы сразу не ставите молнии вместо этих дурацких пуговиц? — спросил я портниху. — Ведь это однозначно удобней. И магазинные брюки тоже на пуговицах…

— А вот вы поносите их с месяцок, — лукаво улыбнулась она, — и может быть, сами ответ найдёте. Я ведь почему молнию-то сказала вам свою принести?

— Почему? — картинно удивился я, хотя ответ на этот вопрос уже проклёвывался в моей голове. И, как оказалось, ответ правильный.

— А это чтобы вы на меня потом бочку не катили. Она же вас может и подвести в самый неподходящий момент, молния-то. Распахнётся без вашего ведома. Слабые они, застёжки эти, изнашиваются быстро. Хорошо ещё, если вы заметите вовремя, а то сами понимаете, конфуз получится нехороший.

И портниха ещё раз улыбнулась.

— Вы её время от времени молоточком простукивайте. Не на себе, конечно, сами понимаете (снова лукавая улыбка). Подложите что-нибудь твёрдое — и по зубчикам: тук-тук-тук. Она ещё и послужит.

Так что из ателье я ушёл с новыми знаниями и почти новыми штанами. Надо будет перед Санькой Барыкиным как-нибудь похвастаться. Выдам их за импортные, гэдээровские, например. Пусть обзавидуется.

Близилось двадцать третье февраля, почти обычный рабочий день. Почему почти? — Так кто же в этот день по-настоящему работает? Поздравления принимать — вот это пожалуйста. Коллеги — сотрудницы с утра ходят с секретными физиономиями и выглядят не менее привлекательно, чем на Восьмое марта. Начальство делает вид, что оно сегодня ну о-о-чень страшное и никаких шалостей в течение рабочего дня не допустит, да и после его завершения — тоже. Личный состав начальству потакает и делает вид, что боится и ничего дурного даже в мыслях не имеет. В общем все заняты делами, только не служебными. Со служебными делами пускай возятся дежурные наряды. Немногие посетители, оказавшиеся по какому-то случаю в райотделе именно в этот день, созерцают энергичное и бестолковое бурление в коридорах и наверняка горестно сетуют про себя: и угораздило же их!

А мне в этот день предстоят ещё и другие хлопоты. Было бы замечательно сорвать Нину с институтских занятий. А что, в день рождения не возбраняется. Погуляли бы вместе, может даже в кино сходили, в «Комсомольце» комедия идёт «Ты — мне, я — тебе». Смотрел её когда-то давно в своей жизни. Так себе, на мой вкус, но нам ведь не кино и надо. Главное, чтобы на последний ряд билеты были.

А ещё я планирую коварно завлечь Нину в одно интересное учреждение… В какое — не скажу (боюсь спугнуть). Я уже и маршрут придумал, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте. Как бы нечаянно. Даже готов поставить свечку в храме за «сбычу мечт», но при нынешней всеобщей безбожности такой поступок для коммуниста — это большое ай-яй-яй с занесением в учётную карточку. Как минимум. А могут и турнуть из передовых рядов строителей коммунизма. Так радикально создавать себе трудности в жизни у меня планов нет. Поэтому в нужное время просто скрещу пальцы на удачу.

За такими размышлениями меня и застал, кто бы вы думали? — Правильно, товарищ Пантелеев. Он без стука заглянул в кабинет и, убедившись, что я один, вошёл окончательно.

— Здравствуйте, Алексей! — бодро произнёс он, продвигаясь к столу, за которым я сидел, и ещё издали протягивая мне сосисочную ладонь. — Не помешал?

— Так я материал по Комарову в наряд списал, — сообщил я комитетчику (не скрою, с чувством глубокого удовлетворения), — А других общих дел у нас с вами вроде как не имеется.

Пантелеев то ли огорчился, то ли растерялся.

— Как же так? — вскинул он на меня свои глаза. — Ведь мы же собирались гражданку Комарову того… в морг…

— Положим, это вы собирались. — строго поправил я его, но Пантелеев на мои слова даже не отреагировал.

— Нет-нет, это никак невозможно. Надо её обязательно в морг. Помните, шоковый метод, это важно… Кстати, заодно проверим и такую штучку: вы ведь, кажется, говорили, что Комарова будто бы и в морг ездила мужа искать?

Я кивнул — было дело.

— Так вот мы и посмотрим, знает ли она, где этот морг.

Пантелеев посмотрел на меня невинными глазами и заявил:

— И потом, поздно уже назад отрабатывать. Через двадцать минут она будет здесь.

Он отогнул рукав своего пальто и, взглянув на часы, внёс коррективы:

— Нет, уже через пятнадцать.

Во даёт собрат по оружию! А если бы меня на месте не было? Об это я его и спросил.

— Но вы же здесь! — бесхитростно заявил Пантелеев и обезоруживающе улыбнулся, дескать, зачем тратить время на обсуждение того, чего не случилось.

Это была беспардонная наглость с его стороны, на которую захотелось ответить совершенно симметрично. Я поднялся из-за стола и направился к вешалке.

— Знаете, Василий Алексеевич, у меня дела, и я должен немедленно уйти. А вы уж как-нибудь сами выкручивайтесь. И не в моём кабинете.

Послать бы его сейчас далеко и надолго так, чтобы и дорогу сюда забыл. Расстроились доверительные отношения — и дело с концом. Но я не успел.

Пантелеев времени терять не стал. Он живо заступил мне дорогу и жарко зашептал прямо в лицо:

— Да погоди ты. Мне без тебя никак. С меня, конечно, снимут башку, но видимо, придётся тебе всё рассказать. Только сядь сначала на место.

Ишь ты, как заговорил. И на «ты» перешёл. И вся слащавость куда-то улетучилась. Но выслушать, пожалуй, стоит. И я вернулся на своё место. А Пантелеев заговорил:

— Понимаешь, Алексей, Комаров нам интересен, как носитель некоторых секретов. Не так, чтобы значительных, но всё-таки. По характеру своей работы он имеет отношение к «оборонке», подробнее сказать не могу. И вот, некоторое время назад он вдруг сошёлся с неким японцем Накамото Такаси. Ну, тут ты сам понимаешь, иностранцы у нас априори в поле зрения, да и у вас тоже. Так вот, что это? Случайность или…? Я имею в виду их контакт. Но это ещё не всё. В один прекрасный день (один и тот же!) они оба пропадают. Просто физически исчезают. Их нет нигде. Ну, японца-то потом находят на заводе с пробитой черепушкой. Да ты это, наверное, читал в сводках…

То, что рассказывал мне Пантелеев, раскрывало историю с Комаровым совершенно в другом свете. Конечно, товарищ «сосед» опять постарается обойтись минимумом достоверной информации, но тут я без претензий: и сам бы на его месте поступил так же.

Пантелеев цедил по капле свои секреты и посматривал на меня, вычисляя мою реакцию. Я реагировал правильно — слушал с интересом и всем своим видом демонстрировал готовность вечно хранить доверенные мне тайны. Особенно мне понравилась история с японцем. Ага, читал я про него в сводках. Как бы не так. Да если бы не я, сдох бы ваш японец в ужасном приямке и обнаружили бы его только по запаху, когда и опознавать было бы нечего.

Удовлетворившись тем, что я реагирую на его рассказ правильно, Пантелеев продолжил:

— Как оказалось, Комаров на работе срочно оформил отпуск за свой счёт по семейным обстоятельствам. А на словах при этом сказал, что ему обязательно и весьма срочно надо к родственникам в Свердловскую область. Вот просто не жить, не быть — вот как надо! Но мы-то знаем — никаких родственников у него в Свердловской области нет. И что прикажете думать? Он просто скрылся по какой-то причине (тогда какой?) или тоже лежит в какой-нибудь яме на заводе? А тут ещё ваша Комарова тень на плетень наводит.

Что-то в рассуждениях Пантелеева показалось мне нелогичным, какой-то сбой, но подумать над этим он мне не дал.

— Так что, Алексей, неужто ты бросишь меня в такой ситуации? Нельзя нам показывать сейчас, что делом Комарова Комитет интересуется. Никак нельзя. Никому, а его жене — тем более. А милицейское внимание тут как раз самое то. Я и повестку ей от твоего имени отправил.

Пантелеев искательно посмотрел мне в глаза. Ох и артист! Но вот тут, пожалуй, самое время задать ему один вопросец.

— А что, Василий Алексеевич, почему бы в таком случае не прощупать гражданку Сергееву прежде, чем браться за Комарову? Согласись (я тоже перешёл на «ты»), довольно странная особа: сигнализирует о пропаже человека, при этом изо всех сил старается остаться неизвестной. Само по себе это уже наводит на определённые подозрения. И потом, был же риск, что анонимным заявлением мы не станем заниматься. И не стали бы…

Пантелеев при этих моих словах потускнел.

— Да при чём здесь эта Сергеева! — в раздражении бросил он. — Проявила тётка гражданскую ответственность, просигнализировала в органы о том, что вызвало её беспокойство. Так чего же к ней цепляться-то?

Ишь ты, как заговорил. Тогда надо спросить ещё.

— А может, Василий Алексеевич, это ваша креатура, комитетская?

Термин «креатура» товарищ Пантелеев не осилил. Да и не удивительно — не те времена ещё.

— Чего-чего? — удивлённо переспросил он.

Да, тут я, пожалуй, дал маху. Нет ещё этого словечка в обиходе.

— Проще говоря, это ваш человек, и вы дали ему задание привлечь внимание милиции к пропаже этого несчастного Комарова, при этом самому остаться в тени. Вы же не знали, что он на нашего Джексона, то есть на Митрофанова нарвётся, а у того всё тайное становится явным. Не получилось у гражданки Сергеевой своё инкогнито сохранить.

Пантелееву мои рассуждения не понравились.

— Да что вы в самом деле, Алексей! Тут о деле надо думать, а вы фантазии разводите. Вы же с ней сами-то не разговаривали…

То ли вопрос, то ли утверждение прозвучало в последней фразе Пантелеева. Ответить я не успел. В дверь как-то неуверенно постучали, чуть ли не поскреблись. Василий Алексеевич с неожиданной для него прытью отскочил от моего стола и оказался за соседним, пустующим.

— Да-да, войдите! — провозгласил я.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась «Булочка» — Александра Александровна Комарова. В руке она держала повестку. «Булочка» насторожённо посмотрела сначала на Пантелеева, потом на меня, опознала во мне «нашего участкового», посетившего её недавно и робко произнесла, показывая рукой на дверь:

— А там написано — уголовный розыск…

Ну вот и первая нестыковочка. Чёрт бы тебя побрал со своей самодеятельностью, Василий Алексеевич!

Итак, время для дискуссий закончилось. Дальше придётся разыгрывать эту партию всерьёз и, увы, по сценарию, навязанному моим компаньоном. Не люблю таких фокусов. Можно, конечно, выставить Комарову за дверь и ещё поспорить с Пантелеевым о ближайших замыслах, только не ощущаю я в этом никакой пользы, да и «Булочку» с этого момента лучше не выпускать из поля зрения. Мне почему-то показалось это важным. Я взглянул на своего визави в надежде получить хоть какую-нибудь подсказку. Но проку от этого не получилось никакого. Василий Алексеевич сидел за свободным столом моего напарника в зоне невидимости для Комаровой, и выражение лица его стремительно менялось. Совсем как в кино, когда показывают весь день за десять секунд. Здесь было всё, но только на мгновение: и «не погуби, голубчик!», и «только посмей, падла!», и «качай, брат, качай!». Во всяком случае, мне так показалось. А вот финальный посыл читался весьма недвусмысленно: «ты давай тут, действуй, а я пока посижу в тенёчке».

Ну что, ж, понятно: отсюда помощи ждать не приходится. Тогда, как говорится, вперёд и с песней.

— Уголовный розыск, вы говорите? — начал я. — Так всё просто — откомандировали меня сюда на месяц помощь товарищам оказать. Я вас что пригласил-то? Потребовалось уточнить кое-что относительно вашего супруга. Вы, кстати, никакой весточки от него не получали? Где он, как он?

Сам по себе интерес милиции для простого человека уже является беспокоящим фактором, вне зависимости от того, какие задаются вопросы, пусть даже совсем невинные, о содержании фильма «Бриллиантовая рука», например. Я наблюдал за «Булочкой» — лёгкая нервозность, пожалуй, не более. Так это почти у всех в подобных ситуациях. Ничего хорошего от милиции никто не ждёт.

— Нет, весточек никаких не было. — вздохнула она. — Но вы же меня не за этим вызвали? У меня вот и дел разных полно. И мальчишки не кормлены…

— Вы правы, Александра Александровна, не за этим…

Я взглянул на Пантелеева. Тот безмолвно «шёл в атаку», пухлый кулак его рубил воздух, сокрушая, видимо, то ли Комарову, то ли каких-то других врагов. Но вот он на мгновение перестал создавать ветер и, вытащив записную книжку, что-то быстро нацарапал в ней, потом повернул в мою сторону. На листочке крупными буквами было написано: ШОК. Понятно: «органы» требуют крови, но сами вмешиваться не желают. Ну, как хотите.

И я продолжил:

— У нас появились некоторые данные, требующие проверки, и мы с вами должны будем съездить на опознание в морг.

Ручаюсь: любого человека подобное предложение повергнет в ужас. Гражданку Комарову не повергло. Удивительная женщина, или глупа, как пробка, или хитрющая неимоверно.

— Вы считаете, что… — начала было она, но замолкла и едва заметно кивнула головой в сторону Пантелеева:

— А разве при посторонних можно?

Я беспечно махнул рукой:

— А, не обращайте внимания. Это наш сотрудник, шофёр. Василием зовут. Он ни во что не вникает, а если что случайно и услышит, так тут же сразу и забудет. Верно, Вася?

Пантелеев нехотя кивнул, и мне в этот момент даже показалось, что ещё чуть-чуть, и из ушей его вырвутся паровозные струи перегретого пара. Предложенная роль ему явно не понравилась. А что делать? — Сам настаивал, чтобы «контору» не светить. Как тут не уважить мнение старшего товарища?

Удовлетворилась или нет гражданка Комарова моим объяснением, было непонятно. Но про «шофёра» больше ничего спрашивать не стала, а вернулась к главному:

— Вы считаете, что там… мой Серёжа?

Слишком спокойно спросила, без обмороков и истерик, и даже без искорки страха в глазах.

— Вот именно это нам с вами и предстоит выяснить. — ответил я. И уже Пантелееву:

— Василий, сопроводи гражданку в машину.

Промахнуться по поводу машины я не боялся — давно уже приметил, что мой куратор всегда приезжал в нашу скорбную обитель на «Москвиче», то ли личном, то ли казённом. Не мог же он заявиться пешком в день, когда по его замыслу Комарову придётся везти на «опознание»? Ему тоже было известно, что надеяться на дежурную милицейскую машину нет совершенно никаких шансов.

Пантелеев незаметно для Комаровой сверкнул на меня злым глазом и жестом предложил женщине — на выход.

«Москвичок» нехотя завёлся (замёрз, бедняга), потом громко затарахтел, оживая, но мне с Александрой Александровной пришлось ещё пяток минут подождать на улице. В мёрзлое чрево автомобиля забираться очень не хотелось — чудилось, что там ещё холоднее, чем на улице. Наконец «шофёр Василий» продышал две лунки в холодных стёклах: в лобовом и в своём боковом и жестом пригласил нас в машину. Я усадил Комарову на заднее сидение и пристроился рядом сам. Профессиональная привычка, знаете ли — никогда не оставлять в машине за спиной кого бы то ни было, хоть злостного жулика, хоть невинного потерпевшего.

То, что ни в каком морге Комарова раньше не бывала, стало понятно ещё на подъезде к нему. Когда мы проезжали мимо редакции и типографии газеты «Коммунист», я скомандовал:

— Вася, стой!

Понял Пантелеев мой замысел или нет, но беспрекословно подчинился и тут же припарковался на обочине рядом с огромной кучей снега. Когда мы выбрались из машины, я восхитился трудолюбием типографского дворника — снежная гора чуть поменьше пирамиды Хеопса была создана с помощью простой фанерной лопаты. Тракторами чистить тротуары ещё не додумались. А дворник — вот он, неспешно продолжает создавать свой шедевр.

— Ну что, Александра Александровна, — обратился я к «Булочке», — ведите нас.

— Куда? — удивилась она.

— Как куда? — изобразил я недоумение на лице. — В морг, конечно. Вы же бывали в нём, сами мне рассказывали.

До морга оставалось метров триста, и он был в пределах прямой видимости — небольшое квадратное здание, похожее на белую часовню без маковки. Наша подопечная огляделась кругом, видимо, в надежде на чудодейственную подсказку, не получила её и беспомощно развела руками:

— Я не знаю…

— Так вы же сами рассказывали мне, что ездили в морг, когда ваш супруг пропал.

— Я вам соврала… — бесхитростно призналась Комарова. — Так ведь обычно и говорят, когда кого-то ищут: по моргам и больницам, дескать, ездили. Вот я и…

Опять врёт, подумалось мне, но я до времени не стал учинять ей допрос с пристрастием. Мы опять погрузились в машину, и тут оказалось, что «шофёр Вася» тоже не бывал в морге. Какой конфуз! Пришлось немного поработать штурманом.

На входе нам дохнул в лицо тёплый, как показалось с мороза, воздух, пронизанный специфическими ароматами. Эти ароматы весь день потом будут мешать жить, закрепившись в одежде, да и в самом носу. Я оставил своих попутчиков топтаться в тесном коридорчике, а сам пошёл договариваться, чтобы какой-нибудь санитар предъявил нам нужный «объект».

Наш жмурик лежал голеньким с небрежно зашитым разрезом вдоль всего тела и подвязанной бинтом челюстью. В общем, готовый. Осталось одеть его — и в последний путь на социальный квартал кладбища, чтобы никому не мешать. Был он не один, а в компании нескольких соседей разной степени готовности к последнему путешествию. Тусклое дежурное освещение уюта в комнате не добавляло, да и кому тут любоваться такой картиной?

Я вернулся к своим попутчикам и жестом пригласил Комарову следовать за мной. Пантелеев мужественно отправился следом. Мог бы и здесь подождать, я не в претензии, но если уж решил, вольному — воля!

В помещении, куда мы вошли, признаюсь — пахло. Да что там пахло — воняло! Я тихонько наблюдал за женщиной — запах чуть не сбил её с ног, но она идёт, только варежку к лицу поднесла, закрыла нос и рот. Я включил верхний свет, и представшая перед глазами картина нанесла второй удар. Теперь Комарова смотрела только в пол. Я взял её за свободную руку и подвёл к нужному металлическому столу.

— Смотрите, Александра Александровна, вы знаете этого человека?

Я чувствовал себя извергом. Показывать тётке заведомо не имеющий отношения к делу изуродованный труп — это явный садизм, не заслуживающий ни малейшего оправдания.

Гражданка Комарова посмотрела туда, куда указывала моя рука и опрометью бросилась вон из помещения. Я собрался было последовать за ней, но меня остановило странное кваканье. Я обернулся на звук — это товарищ Пантелеев, утратив всю свою солидность и согнувшись в три погибели, деятельно расставался с остатками недавнего обеда.

Мне даже стало немного жаль его. Понятно, что раньше он ничего подобного в натуре не видел и не обонял. Теоретический, как оказалось, проповедник шокового метода добычи показаний, понимаете ли. Но молодец, пошёл всё-таки с нами. Мог бы и не ходить. За это — респект и уважуха, как будут говорить одно время в будущем. А так, поблюёт ещё пару раз в подобных ситуациях, потом привыкнет. А может они ему больше в жизни и не встретятся, ситуации эти. Тогда можно считать это уникальным бесценным опытом. Кто его знает?

Я не стал подходить к Пантелееву, чтобы не конфузить, пусть приходит в себя. Направился к выходу, вышел за дверь на свежий воздух. Вечно румяная «Булочка» стояла в одиночестве у входа мертвенно-бледная. Она подняла на меня мученические глаза:

— Зачем вы так? Что вы ко мне прицепились?

Так-так, давай, тётя, бушуй, гневайся! Бей нас позорными словами, клейми! Только не молчи!

А Комарова и не собиралась молчать.

— Зачем вся эта комедия! Я с самого начала знала, что это не Серёжа. Он мне звонил вчера вечером, вот! И у него всё нормально!

Вот с этого места, как говорится, поподробней! Настало время ковать железо. А где его ковать? Пока едем до райотдела, «Булочка» семь раз опомнится и опять начнёт врать.

Хлопнула дверь, на морозец вышел товарищ Пантелеев с плохо отчищенными следами недавнего конфуза на отвороте пальто. Ключевой фразы он, вероятно не слышал, а объяснять чего-либо ему сейчас было не с руки. Я строго кивнул ему — побудь с ней, и показал на Комарову, а сам быстро метнулся в кабинет к Вавиловне. По счастью, она находилась на месте.

— Валентина Вавиловна, — бросился я к ней, — Христом—богом прошу: дайте мне с одним человечком перетереть тет-а-тет. Минут десять всего. Вопрос жизни и смерти. Сто лет буду ваш саквояж на происшествиях носить. Только не погубите.

Вавиловна с сомнением посмотрела на меня, здоров ли: заведующую бюро СМЭ из собственного кабинета выдворять?

— Если что, со мной ещё товарищ из КГБ. — добавил я веса к своей аргументации.

И Вавиловна сдалась. Только не преминула заявить:

— Ну, Лёшка, ты и нахал! А товарищ из КГБ, это случайно не тот, который тут мне…

— Тот, тот! — радостно подтвердил я, видя, что дело идёт на лад.

— Ладно, только десять минут и ни секундой больше.

Конечно, кабинетик для задуманного мной разговора подходил не очень: стол, два стула, шкафы и полный ноль свободного пространства. Но это лучше, чем ничего. Я усадил Комарову на свободный стул, сел сам на место Вавиловны, Пантелеев остался стоять у двери со старательно скрываемым вопросом на лице: а что, собственно, тут происходит?

Я нашёл у Вавиловны чистый листок бумаги, положил перед собой. Достал ручку. Быстро набросал: Объяснение. Я, такой-то, в соответствии со статьёй… получил объяснение от гражданки…

Эх, хорошо бы сюда диктофончик. А что? Я осмотрелся — диктофончика на столе не было, да и не могло быть. Не время ещё для такого ширпотреба. Но идея из головы не уходила. Хорошо бы какую-нибудь имитацию аппарата приспособить. Выдвинул ящик стола (извини, Вавиловна, ничего личного). Поверх вороха бумаг обнаружил знаменитый Вавиловский портсигар — тёмный костяной параллелепипед. Что ж, попробуем.

Крайчиком как бы случайно показал его над поверхностью стола, убедился, что Комарова его заметила, и положил снова в выдвинутый ящик. Щёлкнул застёжкой — включил как будто. Будет играть роль диктофона.

— Итак, гражданка Комарова, это портативный милицейский магнитофон для фиксации показаний. Предупреждаю вас, что мной ведётся запись нашего разговора. Предупреждаю также о необходимости давать правдивые показания. Начинаем. Раз—два—три — проверка записи. Вопрос: когда, где и при каких обстоятельствах вы имели разговор с вашим супругом?

— Вчера, по телефону… — начала гражданка Комарова, уже наверняка раскаиваясь в том, что проболталась в горячке.

Пантелеев был ошарашен. Весь его вид говорил, да нет — кричал: когда⁈ Когда, чёрт возьми, ты узнал про разговор? И что это за авантюра со звукозаписью?

А не надо было время тратить на то, чтобы «харчи метать» — мысленно ответил я на его невысказанный вопрос.

Александра Александровна, между тем, поведала следующее: вчера вечером под конец рабочего дня на телефон в цех мелкоштучных изделий хлебокомбината позвонил её Сережа, попросил пригласить её. Успокоил, сказал, что у него всё нормально. Спрашивал, не приходила ли милиция. Она подтвердила. Тогда он сказал, что теперь она может рассказать милиции правду, если она снова будет спрашивать.

— И в чём же заключается правда? — спросил я.

— Мой Серёжа исполняет секретное задание за границей! — гордо ответила женщина.

Пантелеев чуть было не сполз по двери на пол. Потом спохватился и явно вознамерился задать ей какой-то вопрос, но я покачал головой — не надо.

Теперь, со «звукозаписью» она никуда от нас не денется, а продолжим разговор мы уже в другом месте. Не надо сейчас ей задавать вопросов, на которые невозможно получить немедленный ответ. Только на думы наведёшь да подготовиться позволишь. Да и время поджимает. Истекают отведённые нам десять минут, а я Вавиловну знаю — выпрет без сожаления и испортит нам всю обедню.

Я быстренько набросал на листе «признанку» Комаровой, дал ей расписаться, потом закрыл ящик стола (ещё раз прости, Вавиловна) и велел «шофёру Васе» прогревать машину.

От морга до райотдела на машине и всего-то минут пять. Мы с «Булочкой» снова сидели сзади, и я вовсю развлекал её разными вопросами. Мне вдруг именно сейчас во что бы то ни стало потребовалось узнать, что это за мелкоштучные изделия, для изготовления которых существует целый цех на хлебокомбинате. Кексы, вы говорите, слойки всякие, пирожные? Ах, как интересно! А правда, что некоторые нерадивые работницы для приготовления тортов используют вместо коньяка «Старку», а коньяк домой тырят? Что, не бывает такого? Да как же, мне вот один знакомый рассказывал, он там у вас электриком работал. А может сантехником, не помню…

Я нёс всякую ахинею, не умолкая. «Булочка» отвечала как-то рассеянно и невпопад. Ей бы сейчас сосредоточиться, подумать над только что происшедшими событиями, а тут этот прилипчивый милиционер со своими дурацкими расспросами. И приспичило же ему!

Да, приспичило! В мою задачу как раз и входило не позволить гражданочке собрать все свои мысли в кучку, подумать над предстоящим разговором и, не дай бог, решить пойти в «отрицалово» (ой, простите, неэстетично получилось!).

Как вы думаете, человек может собственным затылком изображать крайнюю степень любопытства? Не знаете? А я скажу — может. Вот именно этим и занимался наш «шофёр Вася», которому, судя по всему, был слышен не весь наш разговор, а очень хотелось. Обрывки фраз про коньяк и мелкоштучные изделия, долетевшие до его ушей, только добавляли интриги. Он настолько увлёкся настройкой своего слуха, что совершенно забыл про руль, и я уже было засомневался, доедем ли мы благополучно до райотдела. И, как оказалось, зря беспокоился — доехали.

В кабинете мы заняли прежнюю диспозицию с той только разницей, что я предложил «Булочке» снять пальто.

— Разговор нам, Сан Санна, предстоит неспешный, обстоятельный, так что будьте, как дома.

Пардон, не то брякнул. Сан Санна при таких словах ошалело посмотрела на меня, но возражать не решилась. Только опять кивнула головой в сторону «шофёра Васи».

— Так надо. — строго произнёс я. «Булочка» смиренно пожала плечами, мол, дело ваше, и аккуратно присела на предложенный стул.

Что ж, пора начинать. Я взглянул на Пантелеева. По-хорошему надо бы поговорить с ним, отправить нашу подопечную в коридор, а самим обменяться мнениями. Но мой компаньон был, по-видимому, другого мнения. Похоже, он уловил мои мысли и отрицательно покачал головой, и опять начал месить воздух кулаками, дескать, вперёд и только вперёд — куй железо, так сказать. Если бы гражданке Комаровой вздумалось почему-то обернуться в этот момент в его сторону, по меньшей мере обморок был бы ей обеспечен. А может и до «скорой» дело дошло бы.

Я истолковал пантомиму коллеги как руководство к действию и возражать не стал.

— Нуте-с, Сан Санна, — начал я, мимоходно удивляясь, откуда из меня вылезло это старорежимное словечко, — продолжим наш откровенный разговор. Ведь он откровенный, не правда ли?

Сан Санна кивнула в подтверждение, и я продолжил.

— То, что ваш муж на секретном задании (господи, что за ахинею я несу?), мы поняли. Давайте начнём с того, что предшествовало его отъезду, подробненько так и по порядку.

Я взглянул на Пантелеева. Тот согласно кивал головой, одобрял вроде как. Ни дать ни взять: суфлёр — сурдопереводчик.

А наша подопечная как будто освободилась от необходимости что-то далее скрывать, раз уж сообщила главный секрет, и приступила к рассказу.

Началось всё примерно за неделю до отъезда супруга. Она заметила, что тот вроде как не в своей тарелке. Попыталась растормошить его, в чём дело? Не получилось. Она уж на плохое подумала — не разлучница ли завелась? Он в ответ только рассмеялся, грустно так. Ах, если бы, говорит. Не сразу, но признался, что уехать ему надо. Куда же? А он: этого я сказать не могу — секрет. Потом только сообщил главное — в командировку за границу, завод металлургический строить.

Тут Комарова даже улыбнулась смущённо:

— Он мне и название сказал, куда, да я забыла. Слово уж больно смешное, на «кукарачу» похоже.

Ну дела! У меня уже давненько брезжила мыслишка, что всё происходящее с этими Комаровыми — сплошной фарс, и тут тема не для милиции и тем более не для КГБ, а больше для психушки. Эта мысль окрепла после того, как наша подопечная сообщила, что её муж на секретном задании за границей. Можете себе представить такое, да чтобы Комитет про это не знал?

Я снова взглянул на Пантелеева и с удивлением увидел, что тот радостно кивает головой. Чего-то он, видимо, полезное в словах Комаровой всё-таки услышал. Ну и ладно. Пойдём дальше.

А дальше Сан Санна поведала, что Серёжа собрал с собой огромный чемодан вещей, как будто навсегда уезжал. Сказал, что писать не сможет — нельзя. И чтобы она к нему на работу не обращалась с разными вопросами. Там тоже ничего знать не будут, в отпуске — и всё. А если интересоваться будет кто — так не сразу, а если уж сильно приставать начнут, сказать, что срочно к родственникам уехал, в Саратовскую область, например.

«Булочка» помолчала маленько, потом вдруг решительно заявила:

— Вы не подумайте чего, мы с Серёжей хорошо живём, дружно. И я ему верю!

Видно, сама почувствовала, как неправдоподобно выглядит вся эта история, если начать её рассказывать другим людям. Я старательно записал всё, что она наговорила, дал прочитать и расписаться.

— А теперь, Сан Санна, такой вопрос: если вы вчера с мужем разговаривали и прекрасно знали, что он жив — здоров, так зачем вся эта комедия с моргом? Сказали бы сразу — и дело с концом. Избавили бы себя от неприглядного зрелища.

Комарова взглянула на меня совершенно простодушно:

— Скажете тоже! А вдруг?

В этот момент лицо её затуманилось, как будто она что-то вспомнила, и это что-то явно не в её пользу.

— Ой!

Невидимый для Комаровой Пантелеев начал беззвучно буйствовать за своим столом. Он кого-то душил незримого, растирал в порошок, вколачивал в землю и вообще всячески поощрял меня к дальнейшим шоковым методам.

Но этого не потребовалось. В глазах Комаровой стояли слёзы.

— Как же так? Ведь он мне…

— Ну, что? Что же он? — я даже привстал и навис над столом.

Вот сейчас в этом месте Комаровой положено было замолчать, замкнуться в себе и не говорить больше ни слова, хоть железом её жги. Вместо этого она подняла на меня все в слезах глаза, как будто сочувствия ждала.

— Ведь он же мне разрешил сказать в милиции про командировку. А про его звонок — не велел. Это всё вы со своим моргом…

Пантелеев буквально расцветал в своей теневой зоне. Весь вид его был призван продемонстрировать мне: учись, студент. Шок — это по-нашему!

Пришлось успокаивать Комарову, заверять её, что она всё правильно сделала и не нанесла супругу совершенно никакого вреда, а совсем даже наоборот. И пусть он спокойно выполняет свою секретную миссию. Ему надо так и сказать, когда он будет звонить в следующий раз. Кстати, он случайно не назначил время следующего звонка?

Нет, снова позвонить супруг не пообещал. И вообще этот телефонный разговор был какой-то сумбурный, как будто Серёжа очень торопился.

Мы ещё побеседовали с нашей подопечной минут двадцать, и у меня уже не осталось вопросов. Товарищ Пантелеев тоже вопросов не имел. Он энергично семафорил мне — давай уже, отпускай тётку. Поговорить надо.

Когда за Комаровой закрылась дверь, товарищ Пантелеев живенько перескочил ко мне поближе — на стул, где только что сидела «Булочка».

— Ну, что я тебе говорил! А ты — не надо в морг, не надо в морг. Слабак! Учись у старших товарищей!

Я слушал его и удивлялся. Не иначе, как это он мне за «шофёра». Ещё недавно товарищ «сосед» был предельно учтив со мной: Алексей, вы то, Алексей, вы это — функция, а не человек, махровый теоретик. А теперь на живого стал похож. И надо сказать, этот живой товарищ показался мне гораздо более симпатичным, нежели его прежняя ипостась. Похоже, эти пара часов совместной работы сильно пошли ему на пользу.

Я поднял руки вверх: всё — сдаюсь!

— Только давай уже окончательно на «ты». Всё равно уже оба достаточно потренировались.

Пантелеев вместо слов протянул мне руку, и мы молча закрепили наш уговор.

— А ты чего так веселился, когда про «кукарачу» услышал? — задал я ему вопрос. — Это же ахинея полнейшая!

— А-а-а, — тут же загордился Пантелеев, — такие вещи знать надо. Эта наша тётка всё перепутала, конечно. Речь про Пакистан. Мы строим там металлургический завод в городе с названием Карачи. Прикинь, сходство какое с её «кукарачей»! Только сам понимаешь, Комаров туда мимо нас ускользнуть никак не мог. Опять нестыковочка. Давай-ка мы посоображаем, что к чему.

И мы уселись соображать.

Мы живём в мире (или в море?) оборванных сюжетов. А милиция — в особенности. Чужие жизни врываются к нам тревожными звонками по «ноль—два» или взволнованными бумажными заявлениями с фиолетовыми штампами на углу и косыми резолюциями начальства. На какое-то время они становятся частью наших жизней, потому как жизнь и служба у нас давно уже перепутались до полной неразделимости. А потом они исчезают, выдавленные в прошлое новыми событиями, и мы порой так никогда и не узнаем, а что же там было на самом деле? Но мы не переживаем по этому поводу.

Милиция не любит тайн. Трудно, почти невозможно представить себе сыщика, который едет в составе следственно-оперативной группы на место происшествия и тихонько мечтает про себя: хорошо бы убийство оказалось позаковыристей, да чтобы ни одного хвостика не торчало, чтобы ночами не спать, чтобы скандалы дома, потому что сына в заезжий цирк на сцене так и не сводил, а цирк скоро уедет, чтобы начальство строило тебя каждый день и называло плохими словами, потому что его, начальство, тоже строят и тоже называют. Нет, сыщик надеется, что впереди — бытовуха, что злодей спит в соседней комнате с орудием убийства в руке и что уже через час можно будет быстренько написать рапорт о лично тобой раскрытом по горячим следам преступлении, после чего с чистой совестью отправиться досыпать оставшиеся до рассвета минуток двести на шинелке в своём кабинете.

Тайны любят разве что гениально придуманный мистер Шерлок Холмс да реально существующий Доктор Ватсон, не тот, который у Конан Дойла, а наш, свой в доску стажёр Пашка Смекалов.

Когда мы после ухода гражданки Комаровой побратались, можно сказать, с Пантелеевым и откинули в сторону всякие там чопорности, обсуждать наличествующие результаты оказалось значительно удобней. Мы сошлись на том, что яснее не стало, хотя и появились некоторые дополнительные сведения. Более того, возникли новые вопросы — про эту заграничную миссию, например. А ещё я почувствовал, что мой партнёр втайне надеется на чудо, потому как услышал следующий вопрос:

— А что думает по этому поводу не Алексей Воронцов, а товарищ «Колдун»? Так ведь тебя, кажется, прозвали сослуживцы? Ну-ка, давай выкладывай. Напряги проницательность.

Я поднял глаза на Пантелеева — за шутливым вопросом в его взгляде проглядывал искренний интерес: а вдруг? Вдруг я покажу картинку другим ракурсом, и всё сразу станет понятно? Ведь смог же я каким-то необычайным образом легко и быстро выведать у Комаровой про звонок мужа?

Неужели это он всерьёз, подумалось мне. А с другой стороны, чему тут удивляться, если пропажа подопечного из-под носа компетентных «органов» сопровождается такой фантасмагорией? Может и отгадка должна быть нетривиальной? В чём-то я понимал Пантелеева, вспоминая про соломинку для утопающего.

Пришлось быстренько отговориться, что все волшебные чакры у меня открываются только на дежурстве и только за час до полуночи. Так, дескать, в инструкции по пользованию чакрами прямо и сказано. А сейчас, извини, брат, не могу ничем помочь.

Мне, конечно, было интересно, а что там такое с этим Комаровым и в самом деле произошло, но не настолько, чтобы все свои другие дела забросить. Одним незаконченным сюжетом в моей практике будет больше, да и ладно. Переживу. И вообще, меня ждут куда более важные дела. Какие? Да вот хотя бы встреча, например.

Когда сыщик говорит своему коллеге, что отправился на встречу, тому ничего дополнительно объяснять не надо — его собрат ушёл добывать информацию. И приставать с расспросами, а куда именно на встречу да с кем конкретно — это признак дурного тона и махрового непрофессионализма. Удобно, знаете ли. «На встречу» — и всё: отвяньте от меня все, даже начальник дядя Коля. Но этого, правда, так просто не проведёшь — всё равно потом истребует результат.

Ни про какую встречу я Пантелееву говорить, конечно, не стал. Просто показал на часы, дескать, «цигель-цигель, ай-лю-лю». Тебе, может, кроме твоего Комарова и заняться нечем, а мне очень даже есть. И не успела за моим патроном закрыться дверь, как я поспешил влезть в свою казённую шубу и выкатиться следом, пока не потребовался кому-нибудь. Путь мой лежал на улицу Коммунистов, в студенческое общежитие, которое в новом веке будет увенчано массивной каланчой, восстановившей исторический вид здания, но отнюдь не принесшей ему архитектурной изящности. Именно там и должна была состояться наша встреча, про которую я дяде Коле, конечно, ничего рассказывать не собираюсь.

Мой порыв был вполне понятен и даже простителен — я соскучился по моей жене. Не то по бывшей, не то по будущей. Нет, мы же с Ниной не разводились, значит, по будущей.

Соседки по комнате сегодня поразбежались — кто в библиотеку, кто еще куда-то, поэтому мы с Ниной были вдвоем. Решили, что немножечко посидим, а потом отправимся погулять. Долго не выйдет, но хоть часок. Но перед тем, как отправиться на прогулку, невеста решила меня покормить. Я-то думал, что мы с ней вместе заскочим в какую-нибудь столовку — хотя бы в Первую, она недалеко, но зачем питаться в столовках, если наварен суп? Поэтому, мне была выдана глубокая тарелка с полустёршимся синеньким орнаментом и вручена ложка. А вот хлеба в комнате не оказалось. Стало быть, и так сойдёт. А со студентов чего же взять?

На стипендию в сорок рублей не слишком-то разгуляешься. Ладно, если родители помогают, а если нет? Парням, тем попроще. Можно какую-нибудь шабашку найти — вагоны на пакгаузе поразгружать, снег с крыш поскидывать, а у девчонок с подработками туго. Так что вместо шабашек везли по очереди из дома и картошку, и лук с морковкой.

— Очень вкусно, — похвалил я, наворачивая, если уж честно, не очень-то и наваристый куриный супчик с рисом. — Ты у меня молодец.

Как же не похвалить?

— Скажешь тоже, — зарделась Нина. — Если бы не ты, не было бы и супчика. Девчонки тобой нахвалиться не могут. Я уже ревновать начала.

Ну да, имеется моя заслуга. Это я притащил девчонкам курицу, которую студентки-филологини варят уже неделю — держат ее за форточкой, отрезают понемножку и варят супчики. Кто-то в подарок невесте бриллианты дарит, кто-то дорогие авто, а старший инспектор уголовного розыска и отличник милиции, между прочим, презентует любимой девушке курицу. Отмечу — уже ощипанную!

Врать не стану — идея здесь не моя, а Жеки Митрофанова. Джексон — глубокий семьянин и ревностный собачник как-то на днях ездил по делам в поселок Климовское, где птицефабрика, обратно вернулся очень загадочный, и с сумкой, где лежало аж пять куриных тушек, приобретенные не по рупь семьдесят за килограмм, как в магазинах, а по рублю, как выходило у работников птицефабрики. Джексон бы и больше взял, да денежного запасу не хватило. Три тушки он утащил домой — семью нужно кормить, и пёсель каждый день харчеваться желает, а две презентовал друзьям. Одна ушла Боре Рябинину — ему тоже своих девок кормить, вторая — лепшему другу Лёхе.

Я от своей курицы поначалу отбивался — на что она мне, если я в общежитии кроме яичницы и картошки ничего не готовлю, но Джексон, сузив глаза в своем фирменном прищуре, от которого на допросах шарахаются даже ООРы[1], изрек:

— Леха, сам есть не станешь, Нинульке отнеси. Доверься умному человеку, у которого жена в общаге жила — студенты, даже если это девушки, всегда голодные ходят. Ты же не хочешь, чтобы твоя невеста голодала? Кстати, можешь не говорить, что это я посоветовал. Нинулька оценит, что ее будущий муж — человек хозяйственный, за которым, как за стеной каменной. Тока ты курочку ощипай, чтобы барышне не мучиться. Успеет она нащипаться, когда семейная жизнь начнется.

Когда же она начнется? По моим прикидкам выходило, что не раньше лета, и на то у меня были свои резоны: к этому времени мне твердо обещали переезд в семейное общежитие на Ленина — там по три комнаты в блоке, кухня и душ. Соответственно — еще и санузел. В той, прежней жизни, мы с Ниной почти год прожили в моем общежитии на Металлургов, где длинный коридор, общая кухня и душ в полуподвале, и мне первое время приходилось караулить, когда жена шла мыться. Потом Нина сдружилась с женщинами, которые жили с мужьями в нашей общаге, так они ходили в душ все вместе. И, боже сохрани, ежели хоть кто-нибудь из мужиков пытался в это время проникнуть туда! Над Ниной, как над младшей, сразу взяла опеку Надежда, которая работала на Сталепрокатном заводе, в цехе сетки. Надька, за смену столько рулонов с сеткой перекатала, что для неё ухватить за шиворот какого-нибудь любителя помыться не вовремя и шарахнуть им о стенку — пара пустяков.

Впрочем, в других ситуациях она была совсем не кровожадной и мирно уживалась со всеми соседями. Пошумит разве только когда Борьку, мужа своего, загулявшего с получки, погоняет по коридорам и лестницам, и опять у неё тишь да гладь.

'…Мы везде, где трудно,

Пламень не погас.

Трудовые будни —

Праздники для нас!

Конечно, Нина сразу обо всём догадалась. Кто же из взрослых девчонок не знает, где располагаются врата в самостоятельную жизнь? Ей даже не пришлось глядеть на табличку с волшебными буквами — ЗАГС.

— Ах ты, Сусанин, — совершенно несерьёзно возмутилась она. — Ишь куда завел! А я уши развесила — паспорта, видите ли, нынче повадились воровать.

Она замахнулась на меня рукавичкой, потом спросила:

— А почему вдруг сейчас и таким неожиданным образом?

Я сделал постную физиономию.

— Ну, во-первых, пора. Что твои родители скажут? — Согласие вроде давно получено, а ничего не происходит. Родители к таким вещам очень трепетно относятся. Это что же, соискатель руки и сердца нашей принцессы жениться раздумал? Обидно, понимаете, ли!

Нина хотела что-то сказать и уже открыла было рот, но я её опередил.

— Во-вторых, это сюрприз. Можно сказать дополнение к подарку на день рождения.

Зря я это сказал.

— Не-е, Лёшка, даже не думай так. — Тут же отреагировала Нина. — Это не ты мне подарок делаешь. Это я тебе подарок делаю. На день Советской Армии. И чей подарок ценнее? Ну-ка, подумай. Вот не пойду сейчас дальше — и что?

Я слегка струхнул. Нина выглядела вполне решительно. Не хватало ещё поссориться перед ЗАГСом. Это ведь наверняка плохая примета. Надо отрабатывать назад.

Пока я размышлял, как бы половчее ответить, Нина победно разулыбалась:

— Ага, испугался! Давай я тебя вдохновлю.

И, привстав на цыпочки, наградила меня звонким поцелуем. Потом запоздало оглянулась, не видит ли кто? А чего тут смущаться? Поцелуй перед ЗАГСом должен быть само собой разумеющимся, обычным делом. Да никто на нас и не смотрел.

— Так что, пошли? — спросила она у меня и храбро открыла тяжёлую дверь.

В нашем ЗАГСе по причине перманентного ремонта всего лишь принимали заявления, а само бракосочетание происходило во Дворце культуры строителей. Но так даже и лучше — меньше сутолоки. И внутри сегодня никого нет. Неожиданно. Впрочем, понять народ можно. На 23 февраля женихи — потенциальные мужья, тоже празднуют День СА и ВМФ.

— Здрасьте, — поприветствовали мы регистраторшу — даму неопределенного возраста. — А мы хотим заявление подать.

Служительница гражданского культа недоверчиво посмотрела на меня, потом на Нину. Явно именно сегодня она таких визитёров не ожидала. А тут припёрлись. Но работа есть работа, что поделаешь?

— Садитесь. Совершеннолетние? Восемнадцать-то хоть исполнилось? Предъявите паспорта.

Мы безропотно предъявили. Дальше начался процесс идентификации: взгляд на наши паспорта — взгляд на нас, снова на паспорта — снова на нас и так раз за разом в глубоком, и как мне показалось, многозначительном молчании. Меня даже некоторый мандраж посетил, а уж про Нину — что и говорить. Вся решительность, ещё присутствовавшая на крыльце, куда-то испарилась. Я взял её за руку и тихонько пожал — не бойся, я с тобой. Нина благодарно ответила нервным движением пальцев.

А тётя за столом всё добавляла страстей. С меня она быстро переключилась на Нину, и весь вид её показывал, что предъявленному документу она ни на грош не верит — не может быть этой девчонке двадцать лет, ну максимум семнадцать. Уж не подправлена ли в паспорте дата рождения?

А я вспомнил, что жене и в тридцать давали двадцать — двадцать три, да и в пятьдесят на неё ещё заглядывались всякие молодые ловеласы. А ещё вспомнилось, что такими вот рентгеновскими взглядами пользовались в моих прошло-будущих временах пограничники на паспортном контроле. Но там-то их специально этому обучают — при кажущейся вежливости вывести человека из зоны комфорта, чтобы он сам своим поведением продемонстрировал непорядки с багажом или документами, если таковые имеются. Только здесь-то мы все вроде свои, советские. К чему такое отношение?

Наконец, закончив тихую экзекуцию, дама вытащила из папки несколько типографских бланков, положила их перед нами, коротко приказав:

— Заполняйте,

Мы вышли в соседнюю комнату и уселись за одним из трёх столов-ветеранов с чернильницами-непроливайками на своих усеянных многочисленными кляксами столешницах. Ручки, разумеется, были под стать чернильницам — с металлическими оголовками и перьями «одиннадцатый номер» — со звёздочкой. С учётом того, что бланки оказались исполненными на зеленоватой бумаге обёрточного качества, по которой такие перья писать категорически отказываются, впереди нас ожидало серьёзное испытание — заполнить документ, не накляксив и не переругавшись между собой. Я философски решил, что это специально разработанный тест на психологическую совместимость и способность солидарного преодоления трудностей, демонстрацию неубиваемой готовности к созданию семейной ячейки общества.

И мы её продемонстрировали, правда, один бланк я всё-таки испортил, как и в прошлой жизни. Почти специально. В той жизни он уже давно стал семейной реликвией и хранился в альбоме вместе со свадебными фотографиями, так зачем отменять хорошие традиции?

Дама снова принялась придирчиво изучать наши паспорта, сверяя номер и серию с теми данными, что мы записали. Подождав, пока чернила не просохнут, вернула нам удостоверения личности, посмотрела на календарь, лежавший перед ней, монотонно сказала:

— Три месяца на раздумья и проверку ваших чувств, так сказать. Никаких ведь обстоятельств, требующих сокращения срока ожидания нет?

Она снова вперила в Нину свой прожигающий взгляд. Мне было всё понятно — дама желала прояснения вопроса, не ждём ли мы ребёнка, а Нина в полном недоумении уставилась на чиновницу. И хорошо, что в недоумении, а то служительнице ЗАГСа могло бы прилететь от неё за гнусные домыслы, словесно, правда, но весьма ощутимо. Я быстренько ответил, что никаких причин ускорять регистрацию брака у нас не имеется, и дама продолжила:

— Акт бракосочетания состоится в торжественной обстановке двадцать седьмого мая, в субботу, в 14.30. Место регистрации — новый корпус Дворца культуры строителей, второй этаж. Вас проводят, куда надо, не беспокойтесь. Подойдите на пятнадцать минут раньше, чтобы передать кольца и паспорта сотруднику ЗАГСа. А дальше все расходятся по комнатам жениха и невесты соответственно. И вот ещё…

Дама вытащила буклет, на котором я успел рассмотреть аляповатое изображение юноши и девушки, а под ними — два обручальных кольца, частично налагающихся друг на друга. Такие же кольца мы пришпандорим на машину, которая нас повезёт в семейную жизнь.

Буклет был нам вручён со следующим пояснением:

— Приглашение в салон для новобрачных. Посмотрите внимательно — там все написано. В салоне вы можете приобрести всё необходимое для счастливой совместной жизни. Перед свадьбой посетите лекцию о семье и браке, посмотрите фильм. И вот ещё…э-э-э… Нина…

Чиновная дама на секунду затуманилась, повторяя: двадцать третье февраля… да-а… двадцать третье февраля… Потом изрекла:

— Поздравляю с днем Советской армии и Военно-морского флота.

От такого поздравления мы с Ниной зашлись в хохоте. Сотрудница, не сразу поняв, почему мы смеемся, грозно посмотрела на нас, а когда сообразила, что к чему, хмыкнула:

— Много вас ходит, забываешь, о чем сказать. Но вы поняли, что я вас поздравила с днем рождения. Да, и конечно, с подачей заявления о регистрации брака.

Ну что ж, как бы то ни было, мы сделали всё необходимое и даже получили корявые поздравления. Но самое главное — сделали второй решительный шаг в сторону бракосочетания. Первый, безусловно — получение согласия родителей.

Быстренько, и если честно, без особой теплоты, мы пробормотали слова благодарности чиновной даме и выпорхнули на улицу. И тут…

— Нина, — страшным шёпотом начал я, — а тебе ничего не кажется странным?

Нина подняла на меня удивлённые и немного испуганные глаза.

— Что? — таким же шёпотом ответила она.

— А вот что! — торжественно и уже во весь голос провозгласил я. — Мы подали заявление в твой день рождения, так?

Нина кивнула, ещё не улавливая, куда я клоню.

— А бракосочетание назначено на мой день рождения. То есть почти на день рождения. Разница в один день ведь не считается, правда? Ты понимаешь, что происходит? Таких совпадений ведь не бывает! Их просто не может быть!

Нина опять кивнула, сначала задумчиво, потом глаза её засияли, а я добавил:

— Нина, так это же судьба!

Я схватил свою невесту в охапку и закружил в диком танце. Мы чуть не сбили с ног какого-то старичка, идущего мимо. Он хотел было возмутиться, но взглянув на табличку ЗАГС, потом опять на нас, всё понял правильно и лишь молча показал большой палец.

На улице уже синели сумерки, и они совершенно не мешали нам целоваться.

— Знаешь что, — сказала Нина, улучив маленькую минутку, — я тогда перед ЗАГСом неправду сказала. Твой сегодняшний подарок самый лучший из всех, которые мне когда-то дарили. И день рождения — тоже самый лучший! Даже злая тётка его не смогла испортить.

Она прижалась к моей груди, и я уже собрался заняться прерванным процессом, как она вдруг снова отстранилась:

— Ой, у меня же девчонки скоро придут, а ничего не готово. Побежали картошку чистить.

Вечер прошёл на ура. Недостаточное изобилие праздничного стола с лихвой компенсировалось мощной энергией присутствующих девчонок. Я этим беспардонно пользовался, как единственный представитель благородной когорты защитников Родины, и был многократно обнят и даже обцелован. Нина только и успевала следить, чтобы никто не посягал на мои губы и даже чуть не поругалась с подружками. Чтобы восстановить мир и согласие, пришлось переключить внимание присутствующих на день рождения Нины. Я произнёс торжественный спич в том духе, что если девочка рождается в главный военный праздник, она тем самым становится мироносицей и гарантом благополучия на земле. Ей, конечно, как никому другому, трудно в этот день, когда всё внимание направлено на защитников Отечества. Поэтому мы просто обязаны поддержать нашу милую Нину и…

Я ещё много чего «наборонил» и в конец запутался, но девчонки без ропота слушали моё выступление, пока, наконец, решительная Рита не прервала меня коротким: баста!

И все девчонки полезли к Нине с поцелуями и поздравлениями. Я тоже попробовал влиться в эту компанию, но был беспардонно отторгнут со словами: ты-то ещё успеешь!

И тогда я взобрался на стул с пресловутой бутылкой Рислинга (так, кстати, и не опустошённой) и вилкой заколотил по ней, призывая к тишине и вниманию. Когда народ более-менее успокоился, я провозгласил:

— И вообще…

Посмотрел на Нину — в её глазах плескался весёлый страх. Ей тоже было интересно, что будет дальше.

— И вообще, — снова начал я, — мы с Ниной сегодня подали заявление в ЗАГС!

Теперь поздравлений, обнимашек и поцелуев хватило и мне. Отзвуки возникшего бедлама достигли до бабушки на вахте, и она немедленно заявилась в комнату для наведения порядка.

— Батюшки светы! — всплеснула она руками. — Да что тут у вас происходит-то, окаянные!

Девчонки наперебой поведали бабушке о причине беспорядков и были тут же прощены, а Нина даже получила напутствие в том духе, что мужик в доме хоть и голова, да жена — шея: куда повернёт, так и будет. Что детишек надо побольше, и что муж у тебя, Нина, будущий — парень справный, так вот и берегите друг друга.

Под конец бабушка прослезилась, что не помешало ей тут же строго-настрого наказать девчонкам больше не галдеть, а то нажалуется коменданту.

Когда вахтёрша ушла, мы, наконец, откупорили вино и выпили по капельке. Кто-то из торопыжек попробовал крикнуть «Горько!», но был тут же зашикан: рановато ведь — не свадьба ещё. Да и вдруг вахтёрша услышит. А эти два голубка (кивок в нашу сторону) и без нас нацеловаться успеют.

А потом половина девчонок засобиралась на улицу. У них нашлись свои жаждущие поздравлений кавалеры, которых вредная старушка на вахте ни в какую не захотела пускать в общежитие, и они уже давно на разные лады высвистывали своих красавиц под окнами.

— Ой, что сейчас будет… — тихонько пропищала скромная Настя, — к Ритке, поди-ка, опять эти двое заявились. Сейчас начнётся…

Нина тут же схватила меня за руку, удерживая на месте.

— Никуда не пущу, сами разберутся.

А я так-то и не собирался никуда, но, по разумению моей простодушной невесты, должен был сразу же броситься наводить порядок — милиционер всё-таки. Однако, никакого шума за окном так и не возникло. Нина тревожно прислушивалась некоторое время к уличным звукам, потом успокоилась и занялась, наконец, моим подарком. Никакой двойной «недельки», конечно, не получилось, и мне не пришлось ничего объяснять — Нина тут же раздарила шоколадные медальки подружкам, и даже мне досталась одна штучка. Потом она сделала страшные глаза и быстро скрылась за шифоньером, отгораживающим часть комнаты. Она начала там чем-то шебуршить и покрикивать поминутно:

— Не заходить! Сюда нельзя!

Потом появилась вся такая таинственная и с руками за спиной. Подошла ко мне и потребовала:

— Закрой глаза! Только честно!

Я честно закрыл и через секунду почувствовал лёгкое движение воздуха, а на мою шею опустилось что-то невероятно мягкое и теплое.

— Теперь можешь открыть. — поступило милостивейшее разрешение.

Это оказался шикарный чёрно-серый мохеровый шарф неимоверной длины — можно было спокойно дважды обернуть вокруг шеи. У меня таких никогда и не бывало.

Нина выжидающе смотрела на меня.

— Нравится?

— Очень! — признался я и спрятал лицо в этом великолепии.

— Сама вязала! — похвасталась Нина. — А ты знаешь, как трудно было мохер достать, да ещё двух цветов!

— Она за этот мохер полстепухи отдала! — тут же сдала подружку тихоня Настя.

— И совсем не полстепухи, ты чего, Настя! — набросилась на подружку Нина. — Очень даже выгодно получилось.

И уже ко мне:

— Не слушай никого, Лёша. Это они от зависти.

И показала всем язык.

Потом мы опять пили чай, теперь уже с шоколадками.

— Это тебе на двадцать третье, Лёша. — сказала Нина, указывая глазами на подарок, который я ни в какую не захотел снять с шеи. — Правда, зима уже скоро кончится, но ведь его ещё и в марте носить можно, да?

— Конечно! — подтвердил я.

— Да, на двадцать третье, — повторила Нина, потом добавила, лукаво улыбаясь, — и ещё за что-то.

Я не стал ничего уточнять, просто прижал Нину к себе. Девчонки смотрели на нас, скажу без бахвальства — с завистью. Потом до сих пор молчавшая Тамара вдруг подхватилась и со словами: ой, девчонки, я сейчас! — выпорхнула из комнаты.

Вернулась она через пару минут с фотоаппаратом, покрутила им в воздухе, хвастаясь и велела всем скучковаться для исторического фотоснимка. Мы скучковались, а Тамара начала выбирать подходящий ракурс. Она долго изображала матёрого профи, но в конце концов призналась, что фотографировать вовсе и не умеет. Пришлось брать всё в свои руки.

Фотик оказался простенькой «Сменой-6», и имел всего один чистый кадр, если верить расхлябанному счётчику. Я уже собрался сфотографировать девчонок, когда Нина запротестовала, что так не пойдёт, что я должен быть в кадре обязательно-преобязательно.

— Томик, ну сними ты, пожалуйста. Всё-таки сегодня наш с Лёшей праздник.

А никто и не возражал. Я показал Тамаре куда смотреть и что нажимать, и она вполне успешно с этим делом справилась

— А если потребуется проявить плёнку или напечатать фотки — зовите, изладим в лучшем виде, — щедро предложил я.

Нина с уважением на меня посмотрела, и в её взгляде я прочитал: вот какой у меня парень — всё умеет! А что? — И не удивительно. В текущей действительности далеко не все разбирались в том, как влияет диафрагма на резкость, что такое экспозиция и прочие мудрёные штучки.

А я был спокоен, как слон, потому что твёрдо помнил эту фотографию из нашего семейного альбома: не очень чёткую и уже слегка пожелтевшую, на которой мы все весёлые, глупые и ужасно счастливые.

А потом время понеслось галопом бешеной лошади. В общем, аллюр три креста, кто в кавалерии понимает или хотя бы Гайдара читал. И вот уже середина апреля. Даже Восьмое Марта промелькнуло незначительным событием почти без следа. Мою работу и учёбу Нины никто не отменял, а предсвадебные хлопоты вдруг разрослись, разбухли и заполнили всё свободное пространство. Я-то ещё ничего, а Нина совсем потеряла покой и даже, кажется, немного похудела. Вот когда я искренне пожалел, что не изобрели ещё мобильных телефонов. Нина ни в какую не хотела решать ни один вопрос без того, чтобы обсудить со мной. Это, конечно, хорошо и правильно, только вот как выполнить? Не будем же мы обсуждать всякие там секретики по телефону с вахт наших общежитий! Значит — только при встречах. Я-то, конечно, всегда «за», только на это тоже надо время найти. Хорошо бы на этот добрачный период вообще съехаться, вот и решали бы всё вместе, но я боялся даже заикнуться об этом — позиция Нины на сей счёт мне была предельно понятна.

Опять же родители. Как сообщить им, что «процесс пошёл», что заявление подано, а дальше уже, как говорится, финишная прямая? — Не письмо же писать? Стало быть, надо ехать. И к тем, и к другим. Потом придумывать как их познакомить. Негоже, чтобы до свадьбы сваты друг друга в глаза не видывали — не по-людски это. Ну и, конечно, родители хотели знать, как там у нас всё идёт, но только из первоисточника, то есть от нас с Ниной. А это значит — снова поездки. Причем мои старики больше прислушивались к Нине, а Нинины — ко мне. Стало быть, и ездить приходилось вместе.

Работа шла своим чередом. Товарищ Пантелеев со своим странным Комаровым меня визитами не обременял и стал потихоньку вытесняться из памяти. Это было замечательно: обходится без меня — и ладно. У меня своих дел по горло.

В один прекрасный день, когда я старательно занимался этими своими делами, в кабинет заглянул Жека Митрофанов. Отмечу: никаким особенно прекрасным этот день не был, просто так уж принято говорить. И в том, что он ко мне заглянул, тоже нет ничего необычного — каждый день ко мне заглядывает, а я к нему. Но тут Жека пришёл не с пустыми руками. Поздоровались, а потом он плюхнул на стол какую-то книгу.

— Это тебе.

Интрига, однако. Надо посмотреть, что тут такое.

Книжку, разумеется, я немедленно принялся изучать.

На обложке — вулкан, а еще солнце и что-то похожее на метеорит, врывающийся в атмосферу. И надпись «Фантастика — 77». Такие книжки — мечта любого любителя фантастики советских времен. Только вот добывать их чрезвычайно сложно.

Стопудово, что этот сборник я когда-то читал, но точно, что в моей домашней библиотеке его нет — помнил бы. То есть, в той библиотеке, оставшейся в прошлой жизни, а она немаленькая. Конечно, многое из того, о чем пишут нынешние фантасты, кажется мне наивным, но ничего не поделаешь: коли начал прорастать в эту реальность, так и все прочее приходится принимать.

Некоторые фамилии в оглавлении помню, некоторые нет. Владимира Щербакова я много чего читал, как-то даже увлекся его книгой «Асгард — город богов». Даже помню, что книгу покупал в Москве, в книжном магазине рядом с метро «Полянка». Как из дверей станции выходишь — справа. Жив ли этот книжный в 21 веке, нет ли, уже и не помню, а в девяностые годы, если доводилось бывать в Москве, старался туда заскочить.

Кроме Щербакова нашел еще несколько знакомых фамилий — Гансовский с Гуревичем. Север Гансовский, пусть не считается классиком отечественной фантастики, но фантаст крепкий. Георгий Гуревич мне тоже нравился. В родительском доме стоит его сборник «Нелинейная фантастика». Или сборник в той жизни стоял?

Кажется, Виктора Колупаева что-то читал. А вот остальные фамилии не вспомню. Значит, есть повод освежить в памяти. Иной раз и так бывает — открываешь заново какого-то автора, на которого, в свое время, не обратил внимания.

— Почитать? — скромно поинтересовался я у друга. — Так мне сейчас не до чтения, если честно. Или уступишь?

Я полез в карман. Стоит сборник 1 рубль 80 копеек — цена божеская. И деньги у меня еще есть.

— Не-а, ни за какие гро́ши не уступлю, — категорически возразил Жека. И через секунду, видя мою удивлённую физиономию, добавил. — Это тебе от Лёльки подарок. Ну, и от меня тоже. В связи с щедрым предоставлением дефицита.

Я засмеялся.

— Ах, это! Тогда Лёле от меня огромное спасибо.

Подумав, добавил:

— Еще можешь её от меня поцеловать.

— Сам как-нибудь поцелуешь, — пробурчал довольный Митрофанов, но уточнил: — Целовать только в щечку!

— Само собой, — кивнул я. — Что я, враг своему здоровью? Ты же меня приревнуешь, и сразу убьешь. Но ты убьешь — еще не так обидно, а вот если Нина бросит — это хуже.

Когда мы стали обладателями заветного «пропуска» в «мир изобилия», то есть в Салон для новобрачных, со мной сразу начали сильно дружить те, кто раньше в этом замечен не был. Истинной целью дружбы были купоны на всякий разнообразный товар, недоступный в обычной жизни, общим числом двадцать пять наименований: от женской комбинации до мужского пальто. Вот новые друзья и надеялись, что им, глядишь, и перепадёт какой-нибудь купончик из числа невостребованных молодожёнами. Нам с Ниной, в общем-то и не жалко, только мы, не сговариваясь, решили, что сначала всё-таки лучше позаботиться о друзьях настоящих, бескорыстных, а дальше — по остаточному принципу, как говорится.

Весьма небольшой магазинчик на площади Металлургов под названием «Салон для новобрачных» был неким провинциальным подобием столичной «Берёзки»[1]. Здесь тоже можно было купить недоступный простым смертным товар и даже за обычные родные рубли. Вся привилегия заключалась в том самом «Талоне» с отрезными купонами на дефицит, без которого тебе ничего не продадут.

Первую набег на Салон мы с Ниной сделали просто так, без цели покупок, на разведку — просто поглазеть. Нина оказалась в восторге — глаза разбегаются, а я как-то не восхитился. Да, такого в обычном магазине не купишь, но… В общем, в своей будущей жизни я видел картины и поизобильнй и побогаче, и не обязательно за бугром. Понятное дело, не в девяностых, а попозже. Вот тогда-то я и сказал Нине, что свадебный костюм покупать не буду, а хочу заказать в ателье.

Когда Жека узнал о моём решении (да и как не узнать будущему свидетелю?), он без слов скорбно повернул рукав своего пиджака локтем вперёд и продемонстрировал его мне. Локоть был вытянут, как колени на трениках, истёрт почти до полного исчезновения ткани, вдобавок лоснился от бесчисленных соприкосновений с настольным стеклом в Жекином кабинете. Всё было ясно — друга надо спасать. И мы при первом же удобном случае отправились в Салон.

Пришлось предъявить паспорт и талон. Без этого нам ничего в руки давать не хотели.

Жека долго мучился над дилеммой: гэдээровский кримпленовый костюм за 140 рэ или наш лавсановый от «Большевички»[2] за 110? Все симпатии его всецело принадлежали импортному товару, но тридцатка экономии в конечном счёте перевесила, и он, обливаясь невидимыми миру слезами, выложил выбранный костюм на прилавок.

Пока мы тихонько шебуршались за шторкой в примерочной, продавщица нам не мешала. Но посмотрев на размер костюма, строго произнесла, адресуясь ко мне:

— Гражданин, этот костюм вам не по размеру. А если вы собираетесь приобрести…

Было совершенно понятно, что она намеревалась произнести: а если вы собираетесь приобрести товар салона для постороннего лица, то такая покупка запрещена. Ну или что-то в этом роде. Поэтому Жека её дослушивать не стал. Он тут же построил физиономию политинформатора и навис над продавщицей.

— Вы что же думаете, что советский гражданин, — голосом Левитана начал он и указал на меня, —член партии, между прочим, будет покупать костюм на один день, зная, как нелегко приходится нашей лёгкой промышленности создавать блага для народа? Нет! — Он погрозил пальцем кому-то невидимому. — Этот сознательный человек покупает товар надолго, может даже на десять лет. На вырост, так сказать. Он, можно сказать, о государстве заботится. А вы на что намекаете, отказывая ему в этой поистине патриотической заботе?

В магазине никого из покупателей, кроме нас, не было, и Жека веселился вовсю. Продавщица, которой вообще-то должно бы быть всё равно, кому что продать, лишь бы купон был да деньги заплачены, конечно, знала, как устроен мир. Что любым талоном для новобрачных пользуются не только сами новобрачные, но и их окружение. Какой бесёнок подтолкнул её предъявить претензии именно нам? — Да кто ж её знает. Только вот получившейся реакции она явно никак не ожидала. Шоколадку, умоляющий взгляд, прозрачный намёк, что и я ещё пригожусь — это да. Но никак не лекцию на тему народного хозяйства. И вот теперь она находилась в раздумье, а как же поступить? Вне всякого сомнения, этот долговязый балабол над ней глумится, ну а вдруг? Вдруг он окажется слишком идейным или, хуже того, кляузником? Накатает какой-нибудь пасквиль в отдел торговли или даже в сам горисполком, потом с ушей будет не стрясти.

И продавщица приняла правильное решение — улыбнулась и произнесла почти доброжелательно:

— Что вы, что вы! Ничего подобного я не имела в виду. Носите на здоровье. Вырастайте. Давайте-ка лучше я ваш купончик отрежу.

Когда мы вышли из магазина, обременённые изрядным свёртком, Жека протянул мне могучую длань:

— Держи краба! Спасибо! Только я теперь с Лёлькой пальто покупать не пойду.

Вот дело-то в чём! Вот причина душевных терзаний моего друга по поводу цены костюма — деньги нужны ещё и на пальто Лёле. Однако, две такие мощные одновременные покупки наверняка прогрызут огромную дыру в семейном бюджете моих друзей. С другой стороны, а когда ещё подвернётся такая шикарная возможность достать дефицит? Наверняка назанимали денег где только можно. Нас с Ниной не тронули, правда, понимают, что к чему — у нас сейчас своих затрат выше крыши. А про пальто для Лёли Нина что-то говорила, ну-ка, ну-ка…

Я напряг мозги. После той истории с пропажей у Нины демисезонного пальто и всех перипетий, с этим делом связанных, Жека стал для неё своим в доску парнем. А жена своего в доску парня — человек совсем не посторонний, ясен перец. Вот Нина и сказала:

— Символично — Женя помогал мое пальто разыскивать, надо и нам помочь Лёле пальто купить. Мне же пальто всё равно не надо, а ей — очень-очень требуется.

Я ничего не имел против. Вот только не пойму, когда две наши дамы об этом договориться умудрились?

Покупать пальто с девушками пошёл я. Для укрепления их решительности. А ничего укреплять и не пришлось. Бдительной продавщицы в этот день за прилавком не было и девушки спокойно справились с покупкой. Нина, вдохновлённая новой подругой, даже без совета со мной выбрала себе туфельки, только денег вот у нас при себе не оказалось, а Лёля истратилась вчистую и помочь тоже не могла. Так что мы взяли с продавщицы честное слово, что она отложит товар до 14 часов завтрашнего дня.

Вообще-то деньги у меня были, только на работе, в «заначке»: лежали спокойно на нижней полочке сейфа — целых триста карбованцев. Родители послали. Я от них такого подарка совсем не ждал, мы ещё раньше в письме договорились, что возьму у них в долг, а потом помаленьку отдам. Но вместе с переводом на почтовом бланке там, где отведено место: «Для письма» твёрдым отцовским почерком было написано: «На свадьбу. Насовсем». А с отцом, если он что-то решил, спорить бесполезно. Тем более, я не сомневался, что это их совместное с мамой решение.

На следующий день в четырнадцать ноль-ноль мы с Ниной встретились у Салона. Мне-то проще: моё рабочее место не только стол в кабинете, но и та точка, где я в данный момент нахожусь. Попробуй определи, при исполнении я или так просто шатаюсь без дела. А вот Нине… На мой озабоченный взгляд, вопрошающий: «Прогуливаешь?» — она согласно и, как мне показалось, легкомысленно, кивнула головой и потащила внутрь магазина. Я даже забеспокоился было, но тут же велел себе не впадать в занудство — Нина умница, сама знает, что делать.

Мы выкупили Нинины «лодочки», но этим не ограничились. Раз уж у нас сегодня обувной день, почему бы и для меня штиблеты не приобрести? Очень приглянулись чешские полуботинки, только вот беда — легкое неудобство: и не жмут вроде, но как-то ноге неуютно. Знаю ведь прекрасно старое правило: верь своей ноге — если обувь ей не нравится с первой примерки, ничего хорошего дальше не жди. И всё-таки мы их купили — очень уж глаз радовали. Я ни у кого раньше таких не видел. Вот и буду выпендриваться всю свадьбу, целых два дня, а дальше видно будет. Нине я ничего не сказал, а сам подумал, что придётся, пожалуй, последовать совету моего старшего коллеги Ганапи Агаевича — выливаешь полфлакона одеколона в один ботинок, еще половину во второй — и разнашиваешь. Способ варварский, но действенный, тоже, кстати, на дефиците замешанный. Не выбрасывать же обувь, если она слегка маловата! Где другую-то взять?

Этот совет я получил от опытного аксакала еще лет… сорок тому вперед (или назад?), но до сих пор им пользуюсь. И Ганапи Агаевич — не седовласый полковник, возглавляющий наш Совет ветеранов, а пока еще темноволосый лихой капитан.

Одной обувью мы не ограничились. Приглянулся ещё комплект постельного белья и набор фарфоровой посуды за семьдесят рублей. Только мы это всё сразу покупать не стали. Нину вдобавок ужасно смутило постельное бельё — не супруги ещё, а такой намекающий на многое товар покупать. Она тихонько шепнула мне:

— Потом сам купишь. Без меня. Тем более мне сейчас в институт.

Что тут поделаешь? Быть по сему.

Выйдя из Салона с коробками, мы остановились на минутку — договориться о дальнейшем и попрощаться, и в это время мимо нас прошла какая-то женщина. Она мимолётно мазнула по нам взглядом и безразлично прошла дальше, больше не уделяя никакого внимания. Подумаешь, стоят будущие молодожёны с какими-то своими заботами. Где им ещё и стоять, как не у Салона для новобрачных?

А вот я её узнал. Весенняя одежда сильно изменила мою знакомую, да и лицо её порядком изменилось, причём не в лучшую сторону, и всё-таки я её узнал. Это была… Булочка. Да-да, странная жена канувшего куда-то в безвестность инженера Комарова. Выражение лица её показалось мне то ли скорбным, то ли просто озабоченным. Стало быть, инженер Комаров так и не объявился, сделал я вывод, всё ещё выполняет где-то в таинственных далях свою таинственную миссию. И было в её взгляде да и в целом во всей фигуре (она, кстати, похудела) ещё что-то такое, почти неуловимое, решительность какая-то и поспешность что ли… В общем, на хорошие дела с таким выражением лица не ходят.

Я быстренько отвернулся от удаляющейся Булочки и зашептал Нине:

— Видишь ту тётку? Нам надо её обязательно сопроводить.

Нина вскинулась было задавать вопросы, но я сжал ей руку — не сейчас! Потом всё объясню.

Предложи мне кто-нибудь в этот момент обосновать свои действия, мне было бы нечего сказать. Совсем нечего. Как это называется? Прозорливость? Интуиция? Третий глаз? Чакра на темечке, про которую я когда-то заливал Пантелееву? — Не знаю. Просто в этот момент мне было абсолютно понятно — надо обязательно выяснить, куда идёт гражданка Комарова, и что с ней будет происходить? А вдвоём с Ниной мы будем вне подозрения, да вдобавок я могу за неё и спрятаться, вздумай наша подопечная проверяться на предмет «хвоста».

Вот так подруги сыщиков и сталкиваются с первыми издержками профессии своих избранников. Нина безропотно подчинилась (видимо, я был абсолютно убедителен), и мы отправились вслед за объектом.

Булочка прошла мимо гранитного Василия Васильевича[3] и двинулась вдоль по небольшой аллейке на улице Верещагина. Мы следовали за ней. Нина азартным шёпотом допытывалась у меня, теребя за рукав:

— Лёш, Лёш, а она преступница, да? Убила кого-то? У неё такое лицо было, когда она мимо нас проходила. Я видела в кино, такие только у убийц бывают.

Пришлось ответить.

— Нет, Нина, никакая она не убийца. Она скорей всего очень несчастная женщина. По крайней мере на этом отрезке времени.

— А зачем мы тогда за ней шпионим? — не унималась Нина.

— Потому что она ключ.

— Ключ?

— Да, ключ к одному странному событию.

Я отвечал Нине, а сам раздумывал, не зря ли я так подхватился с наблюдением за Булочкой? Ведь если она будет следовать в точном соответствии с теперешним маршрутом, то уже минут через десять упрётся — куда? Правильно: в «стекляшку» — дом, в котором она живёт.

Вот идёт человек домой, идёт и идёт себе, а ты чего хотел?

И тут мне показалось, что ещё мгновение — и наша подопечная оглянется и вот теперь-то обязательно увидит и опознает меня. Я стремительно повернулся к ней спиной, лицом к Нине, и начал изображать пантомиму: парень что-то втолковывает девушке по поводу коробок в авоське, которую держит в руке.

— Лёш, ты чего, — засмеялась Нина, — забыл что-то в магазине?

— Эта тётка смотрит на нас? — перебил её я.

— Не-ет, — протянула Нина, — идёт себе дальше.

— Тогда ладно, идём и мы дальше. А если увидишь, что она оборачивается, сразу вставай так, чтобы закрыть меня. Поняла?

— Ой, как интересно, — вместо ответа прошептала Нина, и глаза её разгорелись, — а я думала такое и в самом деле только в кино бывает.

— Бывает — бывает, — невпопад ответил я, не спуская глаз с Булочки.

Вот она уже почти дошла до проспекта Победы, который мы всё ещё по привычке называем Красноармейской улицей и, нервно оглянувшись, решительно направилась к ближайшему зданию.

Я тут же велел Нине отправляться по своим делам, на все вопросы отвечая:

— Всё потом, всё потом, Нинуля дорогая. Давай, беги. И мне пора.

Но моя невеста вовсе не собиралась меня слушаться.

— Нет, Лёша, давай и дальше вместе. Ведь я уже помогла тебе…

Как бы ей объяснить, что теперь она будет мешать и даже наоборот, может привлечь внимание «объекта», то есть нашей подопечной.

— Всё! — строго, как только мог, приказал я. — Марш отсюда!

Времени на разговоры не было. И Нина поняла. Развернулась и, ни слова не говоря, пошла прочь, всей спиной своей демонстрируя мне, насколько она возмущена.

На душе тут же стало погано от такого расставания с невестой, но свежий след уже бил в ноздри и волновал мозг. Над большими арочными окнами первого этажа здания, куда направилась Булочка, виднелась табличка: Переговорный пункт.

Булочка вошла внутрь переговорного пункта, а я подошёл к одному из больших арочных окон, начинавшихся чуть ли не от земли и предоставлявших прекрасную возможность видеть всё, что происходит в ярко освещённых внутренностях помещения. Вот Комарова осмотрелась, прислушалась к чему-то, потом тихонько уселась на длинный двухсторонний диван, разделяющий пространство вдоль ровно пополам. Что ж, зайдём и мы. Кого может заинтересовать молодой мужчина в накинутом на голову капюшоне и с двумя обувными коробками в большой авоське? Надеюсь — никого.

Зал встретил меня душной теплотой и переливающимся волнами шумом. Кричали люди в кабинках, периодически вокзальным голосом взывал динамик под потолком. Воззвания были примерно такие: Иркутск!… Седьмая кабина!… Пять минут!… Иркутск!… Погорелка!… Первая кабина!

Не знаю, как в Погорелке, и где эта Погорелка вообще, а в Иркутске поди-ка уже ночь. И сидит там вот в таком же переговорном пункте тот, кого жизнь заставила обязательно поговорить с Череповцом. А может и не так всё. Может дальний абонент сидит дома на мягком диванчике и забот никаких не знает, да и новости у него сплошь приятные. Всё может быть. А вот зачем здесь Булочка? Надеюсь, скоро узнаю.

Я поглядывал на Комарову. Та осторожно осматривалась по сторонам и чутко прислушивалась к объявлениям из динамика. Очень похоже, что она здесь далеко не завсегдатай, может даже впервые. Однако, оставаться мне внутри помещения всё-таки опасно. Обидно было бы «засветиться». Пойду-ка на улицу, займу старое место у окна.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Сидящая спиной ко мне Булочка вдруг вздрогнула, вытянула шею, прислушиваясь к чему-то, потом оглядела зал и быстро засеменила к кабинке номер три. Во-о-т, теперь и мы снова зайдём в переговорный. Но сначала засечём время — 15:10. Пригодится.

Ничего внутри не изменилось. Тот же шум, то же броуновское движение ожидающих своей очереди посетителей. В такой суматохе мне ничего не стоит задумчиво постоять у третьей кабинки. За матовым стеклом смутно угадывался силуэт моей подопечной. Я возблагодарил существующую телефонную связь — люди в кабинках кричали так, как будто они разговаривали со своими собеседниками без применения телефона. Мне было прекрасно слышно всё, что произносила Комарова. Да она ещё будто специально для меня время от времени повторяла то, что слышала в трубке. Только вот противный динамик под потолком порой микшировал звуки и делал какие-то куски разговора неразборчивыми.

Булочка, для которой сейчас весь мир съёжился до одного квадратного метра площади кабинки и бестелесного голоса в трубке, кричала, совершенно не заботясь о том, слышит её ещё кто-нибудь или нет:

— … да!… Поняла, Серёжа!… Хорошо, не буду!… Ты бы приехал… Вовка… Вчера папиросы в портфеле… Да… Принёс… Почему Уренгой?… Какой, Новый? Ага… Поняла… Алло!… Алло!… Да, теперь слышно… Ровно через неделю, поняла… Пятнадцать… Поняла… Здесь, поняла… Будем. Почему нет?…

Разговор уже закончился, но Комарова всё не выходила. Уже новый разговор был заведён в эту кабинку. Мужичок перед дверью досадливо посматривал на часы и постукивал в дверь, но войти не решался. Динамик под потоком нервничал:

— Третья кабинка! Ленинград! Разговаривать будете? Время идёт!

Наконец Комарова открыла дверь и ни на кого не глядя устремилась к выходу. Я только и успел заметить её перевёрнутое лицо. М-да, похоже, тётке нелегко достался этот разговор. Вот сейчас, по-хорошему, её бы под белые ручки да на серьёзную беседу: откуда, куда, зачем? Ну, и так далее. Момент самый тот. Но!

Но нельзя. Это не моя игра. И я давно уже не знаю, что там происходит по этому делу. Может, всё уже прояснено, а может задействованы какие-то другие планы. Так что не суйся ты, товарищ Воронцов, со своей инициативой, дабы не попасть впросак. И очень даже хорошо, что мне никуда не придётся тащить эту несчастную тётку и выдавливать из неё правду.

Но Пантелееву я всё-таки позвонил. Как пришёл в кабинет со своими коробками, так и позвонил. Пантелеев оказался на месте.

— А-а, Лёша, привет! Ты по делу или так просто? А может, соскучился? Не по мне, конечно! По совместной работе.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Василий, а вы нашли своего Комарова?

Пантелеев тут же насторожился:

— А в чём вопрос?

— Не нашли, значит. — догадался я.

— Работаем. — уклонился от прямого ответа Пантелеев.

— Тогда слушай. Девятнадцатого апреля в пятнадцать ноль-ноль состоится телефонный разговор между супругами Комаровыми. Александра Александровна будет на переговорном пункте, что на Верещагина, а её дражайший супруг — в Новом Уренгое.

Трубка долго молчала, Потом Пантелеев робко спросил:

— Это розыгрыш?

— Ни разу! — заверил его я.

— Тогда откуда?

— Оттуда! — сообщил я голосом похмельного Семёна Семёныча Горбункова.

Но долго водить товарища за нос посчитал неправильным. Да он и не собирался «водиться».

— Выкладывай!

И я выложил. Пантелеев начал было неконтролируемо радоваться, потом спохватился: всё-таки щенячьи восторги не по чину будут. Скучно поблагодарил меня, дескать. так-то мы и сами были в двух шагах от разгадки, а ты только слегка ускорил события. Но в конце разговора не утерпел:

— Нет, Воронцов, ты всё-таки колдун. Ты притягиваешь события. Вот представь: одна минута — и вы могли разминуться с Комаровой, или она прошла бы где-нибудь не там, или бы ты посмотрел в другую сторону. А может быть ты эти события сам и создаешь, но не осознаёшь этого?

— Ты что, Вася, Кастанеды[1] перечитал? — неосторожно брякнул я. И сразу попался.

— Какой ещё кастанеды? — недоумился Пантелеев.

Пришлось выкручиваться. Про этого деятеля широкие народные массы в СССР пока ещё, видимо, не осведомлены. И не только широкие, но, получается, и достаточно узкие. Я наборонил что-то про тибетских шаманов, у которых будто бы обряд есть для расширения сознания с использованием неких высушенных пустых плодов, звучащих как кастаньеты. Кастанеда — кастаньеты: какая разница? Добавил многозначительно, что читал об этом в журнале «Наука и жизнь».

— А ты разве не читал?

Пантелеев не захотел выглядеть бескультурным в моих глазах и туманно подтвердил, что да, тоже вроде читал когда-то про такие дела, но его они не интересуют, вот и не запомнил. Доверие было восстановлено, и мы расстались друзьями. Подозреваю, что дальше товарищ Пантелеев включил аллюр три креста. И молодец. И правильно.

А я подумал, не слишком ли лихо истолковал бессвязные реплики Комаровой? Может, они и не об этом договаривались? Но тут же успокоил себя, что информация в любом случае полезная и дающая возможность работать дальше. А то у них там, похоже, «дупель — пусто», как говорят у нас в Одессе.

И выбросил Булочку-Комарову с её таинственным мужем из головы. Тут своих дел выше крыши.

Только вот заняться этими делами вплотную оказалось не судьба. Не успел прочитать свежий материальчик по травме некоего достойного гражданина, полученной в процессе дискуссии «на троих», как в дверь заглянула Лидочка Соколова, наша комсомолка.

— Ой, Лёша, хорошо, что ты на месте! Тут такое дело, такое дело… Часа два назад Барыкин приходил, тебя разыскивал. А сам какой-то смурной, в глаза не смотрит, всё в сторону старается косить. А потом я гляжу, мамочки ро́дные — у него синяк под глазом! Да что там синяк — целый фингалище! Чем-то замазан, но всё равно очень заметно. Так он мне кулак показывает, хорошо в коридоре никого — обед: ты молчи! Никому чтобы ни слова, только Лёшке скажи — пусть меня обязательно найдёт. Вопрос жизни и смерти. А я, дескать, на опорнике буду.

Стрекоча про всё это, Лидочка тем временем пробралась в кабинет и уселась напротив меня с завершающей многозначительной репликой:

— Вот!

Уж я-то Саньку знаю. Если у него вопрос жизни и смерти, значит влип. И влип, скорей всего, по своей традиционной линии — по женской. Получил бы, как положено настоящему милиционеру, при исполнении, так уже и материал был бы зарегистрирован, и злодей уже сидел в клетке и каялся. А не сидел бы если, так вся милиция на ушах стояла. Милицию обижать нельзя.

— Что теперь делать? — это Лидочка.

— А что делать? Ты кому-нибудь говорила? — спросил я, думая свою думку.

— Нет… пока.

— Вот и не надо. Не будем горячку пороть. Поняла?

Лидочка согласно закивала. А уже на выходе из кабинета уточнила:

— И Фёдору Палычу не говорить?

Это она про нашего замполита.

— Ему — тем более. — отрезал я.

И Лидочка упорхнула. А я задумался. Что, неужели Санька взялся за старое и получил от кого-то из обманутых мужей? А ведь вроде бы остепенился, за ум взялся. С ребенком тетешкается, с Людмилы своей пылинки сдувает. Да и я что, зря поступался своими коммунистическими принципами и идеалами, когда договаривался с родителями о крестинах Санькиного сына?

Я тяжко вздохнул, потянулся к телефону. Подтащив к себе тощенькую книжицу телефонного справочника, неизвестно зачем загрифованного под ДСП,[2] накрутил номер опорного пункта.

— Барыкин на проводе, — отозвался мой друг.

Ага, если «на проводе», значит Саня уже «плеснул на каменку». Другие-то может и не заметят, но меня не проведёшь. А вот голос унылый — не помогло, стало быть, лекарство.

— Сань, привет. Что у тебя стряслось?

— Леха, выручай! — оживился голос в телефонной трубке. — Тока не по телефону. Приходи сюда, а?

До Санькиного опорника рукой подать — минут семь быстрым шагом. Надо идти, а то как бы чего не вышло. Когда у тебя синяки на физиономии, на душе кошки скребут, а на боку «Макаров» с шестнадцатью крутобокими близнецами, всё может случиться. Мало того, что пулю в висок пустит, так и с собой прихватить кого-нибудь сможет. Были в нашей истории и такие события.

Барыкин был один. Опорный пункт, он потому и опорный, что использовать его удобно, а всё время торчать здесь не обязательно. Вот и сейчас председатель, верно, ушел по своим делам, а детские инспектора тоже на своих родных территориях, появятся позже отчёты писать да с карточками возиться.

Санька выглядел непрезентабельно — мало того, что синяк, так еще и щетина, переходящая в бороду, морда опухшая. Снять мундир, станет похож на бомжа. Синяк, похоже, тональным кремом замаскирован. Где он его и взял? У нас, насколько помню, тональные кремы еще не выпускают, он проникает в СССР откуда-то из-за «бугра», страшеннейший дефицит. Впрочем, замазывать синяки тональником бесполезно — все равно заметно.

И пребывал мой друг в глубокой прострации, свидетельством чего являлась слегка початая бутылка водки, стоявшая перед ним. Рядом — пустая рюмка. Барыкин вообще эстет. Все нормальные люди пьют либо из стаканов, либо из чашек с кружками, а у этого, вишь, рюмки в столе хранятся. И не абы какие, а граненые.

— Выпьешь со мной? — мрачно поинтересовался Санька.

Я взглянул на часы — начало шестого. Надо бы, конечно, на вечернюю оперативку к дяде Коле, а то я в последнее время частенько отлынивал от этого важного дела и рисковал исчерпать кредит доверия, так сказать. А вечерний сбор -это правильно. Это я вам как будущий начальник скажу. Как без него начальник узнает, что его армия жива, здорова, потерь не имеет и много полезного сделала за день?

А вот водки совсем не хочется. Но придется составить Саньке компанию, иначе разговора по душам может и не получиться. Ты, видишь ли, такой весь правильный и чистенький, а я дерьмо на лопате. Какое уж тут доверие.

Только сначала позвоним Джексону, пусть отмазывает меня, как может. Потому как видно мне, что получасом здесь не обойтись.

Барыкин выпил свою рюмку залпом. Выпил и я. Кивнул на синяк, проступающий сквозь тональник:

— Что стряслось? Достойный соперник нашёлся? Штаны-то успел надеть?

Санька на мой едкий сарказм не повёлся.

— Хуже. Я вчера Людку с ее бывшим застал.

— В смысле, застал? — обмер я. — В постели, что ли?

Понимаю, в жизни все бывает: увели жену от законного мужа, а та потом локти кусает, вернуться хочет. А если бывший простит, так и возвращается. Но тут-то и развод был, и официальная регистрация брака, и ребенок. Впрочем, и так бывает, когда жена возвращается к бывшему мужу вместе с ребенком от другого мужчины. Не уверен, что станут они жить долго и счастливо, но, опять-таки, за свою долгую жизнь много что повидал.

Но мне казалось, что у Людмилы с Сашкой все серьезно, по-настоящему.

— Ну, чего это в постели? — окрысился Барыкин. — Если бы в постели, убил бы сразу. И то хорошо, что пистолет до того ещё в оружейку сдал… Был бы ствол, пристрелили бы на хрен.

— Так, — хмыкнул я. — Не в постели, так почему застал? Мало ли потребовалось человеку. Документ там какой-нибудь или уточнить что. Ты же сам участковый, знаешь, какие хвосты, бывает, за бывшими супругами тянутся.

— Я вчера с работы пораньше пришел, — принялся объяснять Санька. — Решил Людмилу порадовать, с Данькой погулять. Дверь открываю, а в прихожей этот хмырь стоит, и чего-то они там с моей мило так щебечут.

И все? — сделал я непонимающий вид, хотя сам прекрасно Саньку понимал. Не знаю, как сам бы отреагировал, если бы в комнате Нины застал ее бывшего парня. Нет, его даже и бывшим-то нельзя назвать — так, пен-френд, друг по переписке. В драку бы не полез, но то, что объяснений бы от невесты потребовал, тут и к бабке не ходи. А здесь, как ни крути, бывший муж, с которым, у нынешней жены все уже было. Людмила когда-то рванула за своим избранником из Казахстана, бросив и родителей, и институт. Любила наверняка.

— А я вроде бы спокойно его спросил — дескать, чего припёрся? А он — а твое какое дело? Я не к тебе пришел, а к твоей жене. Она, между прочем, и моей женой когда-то была. А тут как раз вопросик возник, только это не твоего ума дело. Тут уж я и не выдержал: как это не моего ума дело? Я ему сразу в нос треснул, он мне в глаз. Тесно в прихожей-то, не развернуться как следует. А то бы я ему…

Санька сжал кулаки, переживая, видимо, ещё раз волнующее событие. Хм… А ведь у бывшего мужа Людмилы удар отработан в конкретное место. В прошлый раз, помнится, когда Барыкин еще в любовниках был, он тоже в глаз получил и с неделю, если не дольше, «щеголял» с фингалом. Но Сашку я понимаю. Бывший приходит на дом в твоё отсутствие — это же явный сговор у них. Как тут утерпеть, если терпеть совсем не хочется?

— А что Людмила говорит?

— А Людмила ничего не говорит. Заорала на нас, велела обоим выметаться, чтобы Даньку не пугать. Мы ещё в подъезде маленько перемахнулись, тут-то ему как следует прилетело, он и свалил без оглядки. Я было — домой, а дверь заперта, по карманам хвать — а ключи, видимо, в горячке дома забыл. Позвонил, она не открывает. Ну, раз так — пусть так. У меня тоже своя гордость имеется. Пошёл на опорник, морду тональником намазал — он у наших девок из детской комнаты есть, в кабинете заперся да там и ночевал. А сегодня думал тебя в конторе застать, а нарвался на Соколову. Ей всё и сказал. Мне по райотделу -то в таком виде, сам понимаешь, болтаться не резон. Так что опять сюда.

— А что же у тебя рожа кирпича просит? — начал я. — И синяк тут не при чём, другие признаки налицо — небритый, опух весь.

— Так это, — смутился Санька, кивая на бутылку, — вторая. А бриться нечем. Да и зачем? Настроение не то. И вообще, ты сейчас не о том. Сейчас главное — тебе надо с Людкой поговорить.

— Ну ты даёшь! — удивился я. — О чем я должен с твоей женой говорить?

— О том, как нам дальше жить. Скажешь ей, что если собирается к бывшему возвращаться, ребенка я не отдам! Ребенок у родного отца должен расти.

У меня аж челюсть отвисла. Охренел Барыкин. Я что, адвокат по бракоразводным процессам? Ему самому бы надо с женой поговорить, а уже потом все остальное, включая друзей и местком.

Стараясь, чтобы мой тон не звучал назидательно, чего никто не любит, осторожно сказал:

— Слушай, ты сам с ней должен поговорить. Я же, пусть и друг, но посторонний человек. А тут семейное дело, которое только вы разрулить можете. Я бы, на месте Людмилы, послал подальше такого друга, который в семейные дела лезет.

— Мне-то она и соврать может, а тебя уважает, врать не станет, — хмыкнул Санька. — Людка говорит, что она тебя за моего старшего брата считает, хотя знает, что ты меня на три года моложе. Такого как ты, правильного, у которого совета можно спросить. Да и не чужой ты нам, почти крестный отец для Даньки.

М-да, дела. Старший брат, вишь, образцово-показательный. Значит, все равно лезут наружу мои шестьдесят пять лет, замаскированные под двадцать три.

— Ладно, — примирительно сказал я, взял со стола бутылку, убрал ее в стенной шкаф — все равно пить не станем. Обернувшись к Саньке, сказал в приказном порядке:

— Пошли.

— Куда пошли? — не понял Санька. Или сделал вид, что не понял.

— К Людмиле пошли, — дернул я Барыкина за рукав.

Ведь ему, дураку, самому до ужаса хочется пойти к жене, поговорить с ней, помириться, но будет ломаться, делая вид, что гордость не позволяет. Поэтому, я тоже имитировал принуждение, отрывая друга со стула и подводя его к вешалке, где висела шинель. Для сохранения Санькиного самолюбия сказал:

— Сейчас пойдем, я с Людмилой поговорю, а ты в подъезде постоишь и покуришь. Чего мне лишний раз до опорника бегать? Сразу все и скажу.

Мы дошли до дома, в котором Людмила Барыкина недавно получила квартиру. Я позвонил, а Санька отошел и, вроде как, спрятался.

— Сашенька, ты? — донеслось из-за двери, и она немедленно распахнулась. На пороге стояла зареванная Людмила. Увидев меня, суматошно завопила:

— Леша, что с Сашей?

— Да здесь он, здесь, — усмехнулся я, отступая в сторону и выволакивая Саньку. — Забирай свое сокровище, а не то он уже с ума сходит.

Подтолкнув Барыкина в объятия любимой женщины, закрыл за ними дверь в квартиру и перевел дух. Пусть сами разбираются, без меня.

А я может ещё к дяде Коле на разбор полётов успею.

[1] Карлос Кастанеда — американский писатель, эзотерик, оккультист, мистик и т.д. и т.п.

[2] ДСП — для служебного пользования.

На следующий день Нина не позвонила. Всё ясно — надулась значит. И почему это правильные дела имеют порой такую болезненную отдачу? Вот как в этот раз, например. Я правильно поступил вчера, проследив действия Комаровой? — Вне всякого сомнения. Правильно отправил Нину домой? — Очень даже правильно. С её восторженной неуёмностью мы бы в два счёта засветились. А так — глядишь, и выйдем на разгадку этой нелепой тайны супругов Комаровых. Во всяком случае картинка-то подсветилась очень знатно. И сколько бы товарищ Пантелеев не надувал щёки, он оказался очень рад моему сообщению — это уж к бабке не ходи. Тогда почему же на душе так муторно? И Нина, наверняка, тоже переживает. Надо срочно применять двустороннюю реституцию, как любит приговаривать наш академический преподаватель Гражданского права, проще говоря, приводить всё в первоначальное состояние.

Ближе к вечеру я несколько раз позвонил в общежитие в надежде застать Нину дома, но безуспешно. А последний раз мне и вообще ответили так: «Нина велела передать, что её нет дома». Голос у бабушки — вахтёрши был очень сочувствующим. Это именно она инструктировала Нину по поводу будущей семейной жизни. Под конец бабуля попробовала меня утешить:

— Ты, Лёша, не переживай сильно. Уж поверь мне, старухе: чем жарче рассоритесь, тем слаще замиритесь, вот так-то.

Так-то оно так. Только ведь надо, пожалуй, и какие-то шаги предпринять для примирения. Однако ничего подобного я сделать не успел. Внезапно оказалось, что мне срочно, вот буквально через три-четыре часа надо отправляться в командировку в Чувашию за каким-то вором. Всё было просто: я удачно подвернулся под руку. А ещё мне не надо было на родительское собрание в школу, не надо в садик за малышом и у меня не болела жена. Как она может заболеть, если её и вовсе нет? Всё сошлось как нельзя лучше — я самый удобный кандидат.

Николай Иванович был суров и лаконичен, как и всегда в тех случаях, когда ему не хватало справедливых аргументов.

— А пускай бы Петухов Владька отправлялся туда, — запустил я последний аргумент, уже устав отбиваться. — Я слышал, он учился в Чебоксарах в тамошней школе милиции. Вот он-то уж все ходы и выходы там знает.

Шеф сокрушённо произнёс:

— Да где ж его теперь найдёшь, а времени осталось с гулькин нос. Сам понимаешь.

Но при этом скорчил такую физиономию, что я мгновенно догадался — дело совсем не в этом. А в чём, дядя Коля мне не признался. Зато объявил:

— Да и требование уже на тебя выписано. Тут сержант один вместо тебя уж битый час этим занимается. Вместе поедете.

Под конец разговора шеф неуклюже подсластил пилюлю, заявив, что и вообще завидует мне — он будет торчать в душном кабинете, а я новые края поеду смотреть. И отправил к Борису Михайловичу за деталями по делу и окончательными инструкциями.

Рябинин быстренько ввёл меня в курс дела. Злодея задержали по нашей ориентировке в Чувашии в родной деревне. Содержат пока в Цивильском РОВД и срочно ждут от нас конвой и «сто двадцать вторую»[1], в противном случае угрожают отпустить. Так что выезжать нужно как можно скорей. Со мной едет сержант Шилов из конвойного взвода, смекалистый парнишка. Он уже готов, ждёт меня в управлении. С билетами помогли «линейники»,[2] так что с этим делом никаких проблем нет. Нужные бумаги — вот они. По дороге и ознакомишься.

Что ж, как говорят в народе, нищему собраться — только подпоясаться. Получил бумаги и пистолет, забрал из сейфа заначку, из тревожного портфеля лишнее выгрузил — готов. Только вот дяде Коле не поверил, что он не мог найти участкового Петухова. Посмотрел в дежурке график — работает себе Петухов, как миленький. Ничего с ним не стряслось. А это значит, что в 19:00 ему инструктировать дружину перед выходом на дежурство. Значит что? — А то, что сейчас Владька скорей всего на опорном, и туда можно позвонить.

Всё именно так и оказалось. Узнав, что меня интересует, участковый огорчился:

— А что, я бы съездил. Чебоксары мне нравятся, хороший город.

Почему Влада загнали на учебу именно в Чебоксары, одному богу известно, да ещё, пожалуй, кадровой службе. Были варианты и поближе — Ярославль, например. Вот Санька Барыкин именно там и учился.

Милиции, как всегда, не хватало кадров с высшим образованием для замещения офицерских должностей, и наше МВД нашло весьма удачное решение — межобластные школы ускоренной подготовки. Пять месяцев очного обучения в казарменном режиме, всё как положено: боевая, огневая, физическая подготовки, специальные дисциплины, уголовные право и процесс, криминалистика, административная деятельность органов внутренних дел, ещё кое-что до кучи — и вот ты уже что-то понимаешь в своей будущей профессии. Только после такого обучения никакого диплома выпускник не получал и на лейтенантское звание претендовать не мог. Срок по званию шёл своим чередом: полгода до младшего лейтенанта после назначения на офицерскую должность. А ведомость с твоими учебными успехами и характеристика с денежным аттестатом высылались из школы по месту службы.

Вот такая учёба и, видимо, у Влада от неё и от столицы Чувашии действительно остались приятные воспоминания, раз он так огорчился, что не ему ехать. Но менять что-то уже поздно, понятное дело. Зато я, по крайней мере, получил несколько полезных советов на дорожку.

— Вы как только до Чебоксар доберётесь, дуйте сразу в Министерство. От вокзала — на первый троллейбус и вперёд по проспекту Ленина. Если слева по ходу движения всадника с саблей на высоченном пьедестале увидите, значит правильный путь выбрали. Это Чапаеву памятник. А там дальше спросите, где Министерство. И не тушуйтесь — это только название важное да здание страшное, а так вполне рабочая контора. Сразу на входе дежурка — туда и обращайтесь.

Тут Владька замычал что-то нечленораздельное, как будто сам с собой спорил, потом сообщил:

— Ты, Лёшка, знаешь что? Запиши-ка себе или так запомни — Серов Сергей. С этим парнем мы сошлись крепко во время учёбы. Он местный, да и сам чуваш. Мы с ним открытками к разным праздникам обмениваемся, а иногда даже письма друг другу пишем. Он тут мне как-то похвастался, что резко в гору пошёл — в дежурной части ихнего МВД должность получил. Вдруг, чем чёрт не шутит, его как раз на дежурстве и застанете. Привет от меня передашь — всё, глядишь, полегче общаться будет. Так что ни пуха, ни пера!

Что ж, и на том спасибо. Я ещё раз позвонил в студенческое общежитие, но с Ниной поговорить так и не удалось. Хотел было попросить Жеку объяснить Нине, что я в срочной командировке, а то ведь она бог знает что насочинять может, но друг мой куда-то запропастился — некому будет меня перед невестой реабилитировать.

С тяжёлым чувством отправился в УВД знакомиться с напарником. «Смекалистый парнишка» сержант Шилов Виктор оказался лет на пять старше меня нынешнего, и сразу попробовал взять власть в свои руки. Он-де много поездил с конвоями и лучше меня знает, что к чему. Пришлось слегка остудить его пыл — не таких обламывали. Вспомнился вполне к месту ярославский капитан из бродяжника, на которого мы с Джексоном нагнали страху, когда ловили вора и убийцу по фамилии Рыбаков.

Получивший по носу, фигурально выражаясь, конечно, сержант присмирел и затаился — наверняка будет старательно фиксировать мои «косяки» и злорадствовать. Что ж, посмотрим.

Путешествовать по нашим краям на поезде — занятие скучное. Когда ни выгляни в окно — снаружи сплошная стена леса. Глазу не за что зацепиться. Но чем ближе к месту назначения подходил наш поезд, тем больше картинка менялась. Дремучие леса постепенно поредели, а потом и вовсе сошли на нет, заместившись стремительно пролетавшими мимо рощами. Простор и свет сменили зелёный сумрак.

Мне за свою будущую жизнь пришлось много поездить по стране и миру. Казалось бы, сейчас-то чему тут удивляться? — Всякое повидал. А вот поди ж ты — и меня будоражила дорога, и чудилось, что вижу всё в первый раз. Мы ехали в плацкарте, и было хорошо заметно, как меняется вагонное население, почти неуловимо другим становится го́вор, проскакивают в речах незнакомые слова, и лица меняются, да так, что сразу и не поймёшь, а в чём именно. Вроде всё то же, и всё-таки немножко не то.

И вот Чебоксары. Меньше суток ходу от Москвы. Времени на больших вокзальных часах — ровно двенадцать. Действуем так, как научил меня Владька Петухов. Троллейбус. Проспект Ленина. Слева шашкой наголо салютует нам с высоченного пьедестала Василий Иванович — верной дорогой идёте, товарищи! Фраза, конечно, принадлежит не ему, а другому деятелю, по проспекту имени которого мы сейчас едем, но дело не в этом — дорога-то и впрямь верная: вот уже и мрачновато-торжественное здание МВД с одетым в темный камень цокольным этажом. Позначительней нашего областного УВД будет — у нас новодел, а тут Сталинский ампир, не иначе.

Когда мы глазели на это великолепие, рядом раздался строгий голос:

— Почему не приветствуете старшего по званию, товарищ сержант? Из какого подразделения? Я вот доложу, куда следует…

Шилов-то в форме, это я по гражданке. Я оглянулся на голос — перед напарником стоит молодцеватый и совсем юный старший лейтенант — и всего-то! А сколько гонора! Форма сидит на офицере безупречно, и сразу видно — по притонам в ней не шастают и обоссанных пьяных не таскают. В такой только за большим столом под зелёным сукном сидеть да приезжих сержантов пугать. А что вы хотите — здесь Министерство! Это вам не хухры-мухры. Здесь трепетать положено.

И вот наш бравый сержант и смышлёный парнишка сразу почувствовал: перед ним власть, сразу понял, что почём и утратил всю свою бравость — стоит и что-то лепечет невнятное. Пришлось вмешаться. Представился, объяснил этому щелкопёру вежливо так, что мы здесь по делу и рассчитываем на сотрудничество, а не на дутый формализм. Вот не поможет ли нам товарищ старший лейтенант добраться до Цивильска, раз уж мы здесь всё равно общаться начали?

Товарищ старший лейтенант мгновенно утратил к нам всякий интерес. Пробормотав что-то вроде — я такими делами не занимаюсь, он красиво проследовал внутрь здания. Мой напарник как-то кисло улыбнулся, и мы пошли следом.

Всё-таки господь сочувствует странствующим. Кто это сказал? — Не знаю, может и не говорил никто. Но! Однокашник Владьки Петухова по учёбе, а ныне младший лейтенант Сергей Серов оказался на дежурстве.

После того, как я объяснил дежурному майору цель прибытия, тот снял фуражку и почесал голое, всё в родимых пятнах, темечко.

— Надо бы, ребята, вам как-то помочь, да не знаю как. Дайте подумать.

Вот тут-то я и спросил его про Серова.

— А вы-то его откуда знаете? Вы ведь с Украины, так?

Ну вот, обычная история: спутать Черновцы с Череповцом — это вам всегда пожалуйста! Получив ответ, что мы с Вологодчины, майор сильно задумался над географической несуразностью, но Серова всё-таки кликнул. Тот быстренько разобрался, что к чему:

— Да это же «черепане»! Привет мне привезли от моего побратима, вместе в школе милиции учились.

Я сразу зауважал этого парня, а заодно и Влада Петухова. Видимо дружба и впрямь у них что надо, если чуваш в Чебоксарах знает, как в далёком неизвестном ему городе мы порой шутейно называем друг друга.

Тут и вопрос, как нам добраться до Цивильска, решился почти что сам собой. Серов куда-то отлучился, а вернулся минут через десять.

— Всё парни, вам подфартило. После обеда в ту сторону пойдёт машина, повезёт криминалиста в Вурманкасы. Свои там не справляются. Это, конечно, не совсем по пути, но я договорился — вас подкинут до Цивильска. А там уж вы сами. Так что в 14:00 быть здесь. А пока можете пообедать — у нас здесь этажом ниже очень даже приличная столовка.

Этажом ниже? — Занятно — мы и так на первом этаже. Но пообедать действительно требуется — что там ещё впереди нас ждёт. Столовка оказалась и впрямь что надо, и в назначенное время сытые и слегка сонные (в поезде всё равно не сон), мы вернулись к дежурной части.

Тут же объявился и наш благодетель.

— Сейчас водитель за вами подойдёт, а пока давайте рассказывайте, как там у вас дела, как корешок мой?

Я немного рассказал, что дела у нас, наверное, так же, как и здесь, всяко бывает, что Влад Петухов работает участковым, но парень шустрый и в «околоточных» задержится, скорей всего, недолго. Обязательно переманят. У нас ведь всегда так: участковые — это и кузница кадров, и фильтр на профпригодность. Проявил себя, так другие службы совратят: или в уголовку, или в ОБХСС, а то и в дознание или даже следствие. Да мало ли мест, где толковые ребята нужны. А не зарекомендовал, так и сам на участке недолго задержишься — сбежишь куда-нибудь.

Сергей решительно согласился:

— Да-а, и я вот тоже всего полгодика участковым побыл, да и сюда в дежурку. Сам не просился — предложили. А что — потолок капитанский, можно долго не беспокоиться по поводу звания.

Мы помолчали. Разговор, как ни крути, проходной и даже не совсем обязательный. Встретились на минутку и разбежались навсегда. Спасибо, что помог. Я вот подумал, что ни за что бы не променял живую работу на дежурные бдения. Дежурка для людей постарше, но у каждого свои предпочтения, что ни говори.

А потом Серов оживился, ткнул меня локтем в бок, и показывая головой на отошедшего в сторонку моего напарника, спросил:

— Слышь, камрад, а что это у тебя напарник какой-то странный? Прижался к стене, а сам глазами во все стороны лупает.

— Да это его на входе какой-то старлей напугал — почему, дескать, не приветствуешь? А сам лощёный такой, как медный пятак блестит.

— А-а, этот! — ухмыльнулся Серов. — Понял, о ком речь. Его у нас «Ать-два» зовут. Инструктор политотдела и по совместительству главный комсорг. Так-то он агроном по специальности. Вурнарский сельхозтехникум закончил, но в колхоз не пошёл, сюда прибился какими-то судьбами. Он так-то вот раз десять за день выйдет на улицу молодых ребятишек из райотделов пугать. По первости хотел было на офицеров наезжать, вот таких, как я примерно. Но те ему мозги быстро продули, теперь вот над сержантами да рядовыми глумится. Глупость, конечно, но начальству нравится.

Серов опять двинул меня кулаком в бок.

— Я тебе что скажу — тут на комсомольском собрании в Калининском РОВД он учудил так учудил. Один сотрудник уж не знаю, какую-то проблему выкатил. Так этот мухомор знаешь, как отреагировал?

Серов уставился на меня в предвкушении несомненного эффекта, потом опять собрался толкаться. Я уклонился, но мой собеседник этого даже и не заметил.

— Так вот он и заявляет. Ты, говорит этому комсомольцу, если видишь проблему — иди сразу к начальнику райотдела, а если начальник не поможет — иди ко мне. Представляешь, а? Каково? А Исаеву-то, это начальник и есть, кто-то доложил. Что уж там Исаев с этим щелкопёром сделал, не знаю, только после этого товарищ старший лейтенант полгода здание Калининского РОВД стороной обходил. Во дела! Да вот он и сам. Лёгок на помине!

Серов кивнул в сторону шикарной лестницы. «Ать-два» в плаще типа лёгкого пальто (у нас таких ещё не выдавали) и при фуражке красиво спускался по ступенькам. Сержант Шилов, как только его увидел, так сразу и замер у своей стены как на параде: ладонь у фуражки, линия предплечья продолжает линию плеча, взгляд на начальство. «Ать-два» заметил строевое рвение сержанта, благосклонно кивнул и проследовал на выход.

А больше поговорить и не удалось. Подошёл дядька в замызганном мундире, совсем не по министерскому месту, загудел густым басом:

— Ну что, Серёга, это что ли твои пассажиры?

И не дожидаясь ответа:

— За мной, гвардейцы!

Я пожал руку Серову:

— Спасибо, друг! Судьба закинет в Череповец, чем чёрт не шутит — ищи Алексея Воронцова. Я вроде как должник твой теперь.

Что ни говори, а столица, она столица и есть. Пусть хотя бы и автономной республики. Вместо 69-го «Газончика» нам был предложен 469-ый. Посмотрел на Шилова — сразу видно: не ездил пока ещё парень на таком великолепии. Готов ноги вытереть перед посадкой. В салоне ещё двое кроме водителя. Устроились сзади, поехали. Разговор не клеился. Откуда? — Оттуда. — А—а… И всё.

Мы с Шиловым не обиделись. Вместо разговора интересней было по сторонам поглазеть — как тут народ живёт в этой Чувашии?

Посёлок Вурманкасы оказался совсем недалеко, нам ещё даже не надоело в окно смотреть. Да и Цивильск был не за горами. Так что Серов, когда говорил, что за час доберёмся, даже преувеличил слегка.

В РОВД, похожем на все подобные учреждения маленьких заштатных городков, нам обрадовались, как родным. Дежурный капитан запенсионного возраста деловито сообщил, что сидит наш душегубец, как миленький. 122-ую они сами выписали, подстраховались будто бы по нашему поручению, вчера ещё. И получается, что сегодня нам и делать нечего. Осталось сходить в магазин за продуктами, столовая-то сегодня закрыта — санитарный день. А дальше прямиком в Дом колхозника — отдыхать. Только пистолетики сдайте от греха, мало ли. А так в порядке будут, и беспокоиться не надо.

Я первым делом поправил капитана, что задержанный никакой не душегубец, а вор, правда, матёрый, со стажем.

— А и ничего, товарищи, — не смутился капитан. — Все они душегубцы, свою-то душу загубили, куда ни кинь.

Мы получили необходимый инструктаж, где что находится, и не вступая в споры, сдали своих Макаровых. Так даже лучше, подумал я — не надо спать вполглаза, как это всегда бывает при оружии. Может, у других иначе, но у меня так. Капитан написал расписки в получении пистолетов, приговаривая, — «мы порядки знаем, социализм — это учёт и контроль», — и вручил нам эти бумажки. Я из вредности велел в таком случае ещё и печати поставить.

— И правильно, и правильно, это вы верно, ребята. — подтвердил капитан и, подышав на фиолетовый треугольник, оттиснул его на наших бумагах.

На улице уже стемнело, и обзор окрестностей я решил оставить на утро. По моим прикидкам у нас после подъёма будет несколько часов свободного времени, чтобы угадать в Чебоксары прямо к поезду и не думать, куда пристроить конвоируемого, пока я буду добывать билеты. Да и отоспаться надо впрок — на обратной дороге будет не до того.

Однако, осмотр достопримечательностей поутру пришлось отложить. Когда мы с Шиловым пришли поутру в райотдел, нас встретил уже другой дежурный. Он принял наши оружейные расписки и удалился, через минуту вышел с пистолетом и патронами Шилова, а на меня посмотрел как-то странно, потом нахально произнёс:

— А вашего пистолета у нас нет.

Дежурный, довольно возрастной старший лейтенант, как-то странно посмотрел на меня и нахально заявил:

— А вашего пистолета у нас нет.

Я не поверил своим ушам. Это было так же невозможно, как если бы он объявил, что я марсианин. Поэтому я не нашёл ничего лучше, чем переспросить:

— Как это нет?

Ответ был соответствующим:

— А вот так — нет! Может вы его вообще не сдавали.

Вот это ситуация — глупее не придумаешь. Ведь и расписки есть… Стоп! Расписки-то есть, только они в руках у дежурного. Ну, расписку Шилова в расчёт не берём — у него всё в порядке. А моя? Вот возьмёт он сейчас и разорвёт её… Нет, разорвать мало. Он её разорвёт и съест. И что дальше? Конечно, никто не мешает мне тут же и прямо сейчас закатить скандал, пойти к начальнику. Только вот на чьей стороне окажется начальник, если я до него вообще доберусь? — То-то и оно! Нет, тут надо идти другим путём.

Я демонстративно встрепенулся, как будто что-то вспомнил, и с самым невинным видом обратился к дежурному:

— Послушайте, дайте-ка мне глянуть, может ваш предшественник неправильно номер ствола записал.

Сработало. Такого коварства дежурный от меня не ожидал. Я взял расписку и не читая (я и так знал, что номер в ней правильный), сложил пополам и запихнул в карман.

— Ты что? — опомнился старлей. — Обнаглел? Ах, ты гад, а ну давай бумагу сюда!

Я протянул руку.

— Сначала пистолет.

Ситуация пошла на обострение, но зато расписка была у меня. Конечно, недоразумение рассосётся рано или поздно, но только у меня нет времени ждать. И сто двадцать вторая тоже свой срок имеет. Придётся, например, в Москве при пересадке нашего подопечного сдать на время линейникам. А кто его у меня возьмёт с просроченной бумагой?

А дежурный продолжал закипать. Он тоже не знал, что делать, и от этого надувался ещё больше. Досталось и нам — ездят тут всякие, и этому обормоту, за которым мы приехали, и вчерашнему дежурному.

— Вот возьму, и выгоню сейчас вашего жулика, — всё больше распалял себя дежурный, — и катитесь отсюда за дюлями от своего начальства.

Как-то он опустил при этом, что огребёт по полной в первую очередь сам.

Помощь мне пришла, откуда не ждали — помощник дежурного, мой примерно ровесник (это если по-нынешнему считать, конечно), до сего момента с удивлением наблюдавший за происходящим, вдруг заявил:

— Иваныч, так это же Семёнов, к бабке не ходи. Ты что, опять позволил этим балбесам самостоятельно оружие получать? В уголовке стрельбы сегодня.

Последняя фраза была адресована уже нам. Иваныч застыл на полуслове с открытым ртом, а помдеж продолжал:

— Вот зайди в оружейку, посмотри — наверняка пистолет Семёнова на месте окажется.

— Заткнись, дурак. — прошипел еле слышно дежурный, перенеся всю злость на своего помощника. Ему очень не хотелось производить такую операцию на наших глазах, но процесс восторжествования истины уже пошёл. Он загремел ключами и удалился вглубь помещения. А помощник с упоением продолжил топить и неведомого Семёнова, и своего шефа Иваныча.

— Это он, Семёнов-то, чтобы оружие потом не чистить. Не первый раз уже. Сначала-то ему, как ребята говорили, всё с рук сошло, вот и повадился…

Да-а-а, дела. А чему тут удивляться — маленький райотдел, всё на доверии. Половина сотрудников ещё и родственники, поди-ка.

Вернулся дежурный чернее тучи.

— Ну, что? — тут же пристал к нему помдеж. — Убедился? Всё так и есть?

— Нет, не так! — сердито ответил старлей. — И вообще не твоего ума это дело. Сходи вот лучше в канцелярию, бумаги принеси. Совсем писать не на чём.

— Так вот бумага… — возразил было помдеж, но Иваныч его слушать не стал.

— Сходи, я сказал. — произнёс он с непередаваемой интонацией. В ней, как мне показалось, было множество разнообразных и многообещающих оттенков, и все — негативные.

Когда помдеж удалился, дежурный перестал изображать царя зверей.

— Ты, это… лейтенант, не кипиши уж сильно-то. Да, промашечка получилась, так ведь и рассосётся всё через пару часов без следа. И пистолет твой почистим. Вот этот Семёнов и почистит. Я его, гада, заставлю полную разборку сделать.

Услыхав про полную разборку, я замахал руками — не надо. Потеряет ещё боёк или шептало с пружиной. С них станется. Если уж пистолет умудрились проморгать, так что говорить о деталях?

— Ладно, — быстро согласился дежурный, — без полной разборки. Но всё равно почистит. И вот… давай всё это дело замнём для ясности, так сказать, ага? У меня капитан через три месяца. Не старлеем же на пенсию уходить. И так все смеются: такой молодой (он погладил остатки былых кудрей), а уже старший лейтенант. Так как, по рукам?

Я молчал. Конечно, ни с какими ябедами я заводиться не буду — у меня другая задача. Но и в первое же мгновение радостного обещания не дам. Пусть помучается маленько.

Дежурный выжидательно смотрел на меня, потом крякнул и добавил аргументов.

— И машину до Чебоксар вам устрою. Прямо до вокзала. Ну, что скажешь?

Вот это вариант подходящий. Я кивнул — пойдёт.

Иваныч облегчённо вздохнул, и мы ударили по рукам.

— Тогда может расписочку? — совершенно простодушно спросил дежурный, протягивая руку. — Всё как-то спокойней будет.

Не прокатило.

— Сначала пистолет. — сварливо ответил я.

— Да это я так, на всякий случай. — не стал спорить Иваныч. — А пока можете погулять, пообедать впрок. Столовая-то знаете, где?

В столовой мы с Шиловым с утра уже были и остались вполне довольны. Кормили здесь без особых изысков, но сытно. На завтрак мы съели по огромной миске овсянки и внушительной котлете, которую в городской столовой разделили бы пополам и назвали рубленным бифштексом. А хлеб просто стоял на столе. И всё это плюс чай с почти что домашним пирогом обошлось нам в рубль на двоих. Похоже, здесь о калькуляции вложения работники общепита никакого представления не имели. Или нормы были какие-то заоблачные.

Я решил, что сначала надо завершить все злоключения с пистолетом, а потом уж столовая, и покидать дежурку не стал. Что тут коллеги мимо меня вдруг ещё наколдуют? Пусть уж всё произойдёт на моих глазах. Шилова я отпустил на пару часов к месту нашего проживания — пусть дрыхнет, я его потом припашу. Сам устроился в уголке и стал наблюдать за течением местной жизни. Люди заходили и выходили, равнодушно посматривая на меня: сидит человек, и пусть сидит, раз дежурный его не гонит. Переговаривались о своих делах, иногда вплетая в разговор непонятные слова. Тоже, кстати о́кали, только не так, как в наших краях. Никаких происшествий, никаких вызовов, даже телефоны в основном помалкивали. Лафа — не то, что у нас.

Часа через два моего бдения, я к этому времени уже наигрался сам с собой в «Балду» и внимательно просмотрел какую-то местную газету на непонятном языке, нагрянула небольшая шумная группа — человек шесть. Сначала они смело направились к двери в оружейку, по привычке, видимо, но дежурный строго прикрикнул:

— Нечего всем сюда тащиться. Шагом марш к кормушке[1]. —и многозначительно показал на меня глазами.

Ребята оказались смекалистые и, не споря, отвалили. Слышно было, как они отпускают шуточки по адресу так и не увиденного мной Семёнова:

— Что, допрыгался? Щас арестуют за хищение оружия. Вот уже и конвой из Министерства ждёт.

Семёнов слабо отругивался. Было слышно, как дежурный что-то бухтит под ржание молодых здоровых глоток. А немного погодя Иваныч вынес мне пистолет с плашкой патронов и магазинами. Понятно, что за это время толком почистить пистолет невозможно, значит в лучшем случае налили в ствол масла. Так оно и оказалось — с моей открытой ка́бурой после такой чистки вся одежда оказалась бы непоправимо испорчена. Я снял затвор, посмотрел — вроде бы всё на месте.

— Вы хоть тряпицу какую дайте, что ли, изверги. Почистили, называется. — проворчал я.

Тряпицу мне тут же выдали — этого добра не жалко, и я привёл оружие в порядок. Ну всё, осталось дождаться Шилова и сходить пообедать да нашему охламону купить что-нибудь из продуктов, человек всё-таки, хоть и ворюга.

С этими делами мы с напарником управились примерно за час, а когда вернулись в райотдел, дежурный Иваныч (я так и не узнал, как его зовут) уже подпрыгивал в нетерпении:

— Ну, где вас носит, машина уже готова. Отбиваться устал: машина простаивает, а никому не даешь.

Мы и сами не возражали, чтобы побыстрей покинуть эту гостеприимную обитель, поэтому без лишних слов забрали нашего подопечного и приковали его «браслетами» к Шилову. Я только ещё раз придирчиво проверил, наш ли это кадр. После истории с пистолетом можно было ждать чего угодно. Например, что какой-нибудь очередной Семёнов забрал нашего подопечного улицы мести, а здесь оставил посидеть кого-то другого.

Предоставленной нам машиной оказался «Москвич» в гражданском исполнении с тучным младшим сержантом за рулём. Стало быть, поедем с комфортом. И за то спасибо. Вышедший нас проводить Иваныч (я чуть не растрогался от такого внимания) напоследок напутствовал водителя:

— Ты, Петро, запомни, доставь товарищей в лучшем виде, прямо к вокзалу. Слышишь, прямо к вокзалу. — напористо подчеркнул он. — И никуда не заезжать по пути — важного преступника везёте. Понял меня?

— Да понял, Иваныч, понял. — прогудел водитель. — Не бзди.

Наш подопечный при словах «важный преступник» расправил плечи и блеснул орлиным взором. А я подумал: не зря ты, Иваныч, провожать нас выскочил. Боишься, что в Чебоксарах я заверну к министерству и наябедаю о твоих проделках. Вот и зомбируешь водилу, чтобы никаких отклонений от маршрута. И совершенно зря — не буду я на тебя ябедать.

Прежде чем усадить Шилова со своим грузом на заднее сидение, я проскочил туда сам — проверить, всё ли так, как надо. Задняя левая дверь оказалась заблокирована, все ручки сняты — изнутри не открыть. Всё правильно. Проверил наружную ручку — не открыть. Водитель с усмешкой смотрел на мои старания, а когда я закончил инспекцию, пробасил:

— Не бзди, земляк, мы порядки знаем.

Да, лексикон у младшего сержанта мощный. Но это обстоятельство на скорость не влияет, так что теперь можно и ехать. Тронулись.

Пока я, развернувшись назад, смотрел, как там устроились пассажиры, машина проскочила по мосту через небольшую речку. Я только успел прочитать на табличке — Цивиль. Было там и какое-то второе слово, мной не опознанное. Что ж, всё логично: река Цивиль, городок — Цивильск.

Шилов тоже заметил промелькнувшую речку.

— А что, браток, — обратился он к водителю, —в вашей этой… Цивили, так вроде, рыба водится?

Но ответил ему не водитель, а наш конвоируемый, причём несколько не по теме:

— Цивиль — это мужчина.

— Да ну… Слово-то вроде женское — Цивиль… — не поверил ему Шилов.

— Сам ты женский! Цивиль — это чувашский богатырь. Он с двумя сыновьями охраняет нашу землю от захватчиков. У него дар такой — закружить, заблудить врага, а потом и совсем извести.

Шилов спохватился, что ведёт полемику с задержанным, и это вроде неправильно, поэтому тут же прикрикнул на него, дёрнув за прикованную руку:

— А тебе вообще слова не давали. Помалкивай, а то голодным поедешь.

Потом обратился к водителю:

— Так рыба-то есть всё-таки?

Сержант вступил в разговор:

— Рыба есть, и рыбалка тут знатная. Только Цивиль — это и вправду мужское название. У него два притока: Большой Цивиль и Малый. Мы вот только что через Большой проехали. Река извилистая очень, бывает, что местами пробивает новое русло в половодье. Может поэтому и сказки такие в народе ходят.

Он помолчал, глядя на дорогу, потом добавил:

— Да, кстати о сказках. Цивиль протекает только по Чуваши́и. Это наша национальная река.

Да, подумалось мне, ребята — патриоты своей земли. И наш злодей, и сержант за рулём. Только что бы они сказали, узнав, что слово «цивиль» имеет и другое значение. Откуда я это знаю — убей, не помню. А значение такое: вологодский воробей.[2]

Объяви я это вслух — и малонаучная дискуссия до самых Чебоксар нам обеспечена. Лучше я промолчу, а посмотрю на окрестности, пока не стемнело. Когда ещё доведётся побывать в этих краях. Только вот что интересно на самом деле: как это сошлись в одном названии совершенно далёкие в географическом и языковом аспекте вологодский воробей и национальная чувашская река?

Говорят, что дорога домой всегда короче. Не в километрах, конечно — в ощущениях. Всегда ли это так на самом деле, нет ли — не знаю. В моём теперешнем случае это так.

Оставив Шилова с подопечным в линейном отделе на железнодорожном вокзале Чебоксар, я отправился добывать билеты к начальнику вокзала. Мои претензии на отдельное купе он встретил с большим удивлением, присовокупив, что наше место вообще в вагонзаке, а мы только приличным людям мешаем и подвергаем их опасности. В конце концов, набрюзжавшись вволю, смилостивился, и я стал обладателем трёх билетов, два из которых — на верхние полки. С остальными вопросами — к проводнику, к начальнику поезда и вообще счастливого пути.

Проводница, которую мы напугали наличием оружия, наручников и зверской физиономией нашего «душегубца», пообещала сделать всё возможное, чтобы нас не беспокоили, но слово своё не сдержала. Только мы расположились и приковали задержанного правой рукой к стойке столика, как в купе протиснулся четвертый попутчик. Стоявшая за его спиной несчастная проводница только развела руками — ребята, извините.

Дядя тем временем продолжил сварливо выговаривать проводнице, что он порядки знает и поедет на своём законном месте, да ещё и сообщит, кому следует… Он рассовал свои баулы под сиденьями и, отдуваясь, устроился за столиком как раз напротив нашего злодея.

Я решил не терять времени и сразу предложил ему поменяться местами с нижнего на верхнее. Дядя посмотрел на меня тем же взглядом, каким он «убивал» проводницу, и завел свою песню, что он порядки знает… но вдруг замолчал.

Знаете, такое бывает. Пассажир поначалу весь сосредоточен на процессе посадки, ему не до мелочей. Главное — ничего не забыть: вещи, документы, билеты, попрощаться с провожающими, сказать напоследок всё, что требуется. И вот, наконец, всё. Поехали. Можно и осмотреться.

Наш сосед как раз добрался до последнего пункта. И увидел. На верхней полке валяется милиционер в форме и с кобурой на боку. На нижней сидит парень в гражданке, у которого из-под полы расстегнутой курточки выглядывает… тоже пистолет. Рядом с ним — второй в замызганной одежде и источающий не лучшие ароматы чем-то позвякивает под столиком. И вот дядя начинает что-то понимать. Он поднимает глаза на парня с пистолетом, и тот ему говорит:

— Вот-вот. Я понимаю, что вы порядки знаете, но ведь не хотите же, чтобы этот амбал свалился на вас ночью, когда все мы будем крепко спать?

Дальше мы ехали в купе втроем до самой Москвы. Наш попутчик убежал вместе со своей поклажей и нас больше не беспокоил. Мы перекусили припасёнными продуктами, напились чаю и устроились каждый в соответствии со своей ролью. Сытый злодей завалился спать, ехидно пожелав нам спокойной ночи, и через минуту захрапел, оставаясь прикованным к той же стойке. Мы с Шиловым прекрасно понимали, что такая пристёжка почти декоративная и больше психологическая, поэтому были обречены на поочерёдные бдения. Ночь прошла без происшествий. Поутру опять по-братски перекусили. Наш злодей похвастался, что сто раз мог убежать, но не стал этого делать. Зачем усугублять свою участь — всё равно поймаете. И мы несколько расслабились. А зря.

[1] «Кормушка» (проф. сленг) — амбразура в двери / стене с полочкой под ней.

[2] «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля

В Москве на площади трёх вокзалов — обычная толчея. В подземных переходах тоже. Мы тащимся в толпе с Казанского вокзала на Ярославский. Шилов, скованный с нашим пленным, несущим мой портфель, впереди. На наручники, дабы никого не смущать, накинута моя куртка. Я иду налегке сзади справа от задержанного, чтобы иметь возможность контролировать его поведение. Это получается плохо — к Шилову всё время норовят подойти какие-то люди и что-то спрашивать. Он их игнорирует. Потом эти люди будут с возмущением рассказывать у себя дома, что московская милиция — сплошь чванливые жлобы, для которых гости столицы ничего не значат.

Ещё одна напасть — кто-то обязательно стремится пройти между сержантом и задержанным. Пройти не получается. Встречный прохожий сначала надеется, что эта парочка перед ним расступится и даст дорогу. Потом взгляд его опускается — что там препятствует его проходу? Непонятно — вроде за руки не держатся, а пройти невозможно. Дальнейшая реакция зависит от сообразительности идущего на таран, но общая последовательность эмоций примерно такая: недоумение — досада — озарение. У кого-то озарение так и не наступает, он шипит какие-то невнятные ругательства за безвозвратно потерянные пять секунд, пока выбирается из неожиданной ловушки. Скорей бы уж и нам миновать эту толчею.

Путь наш лежит прямиком в дежурную часть линейного отдела милиции, куда я решил на время определить нашего подопечного. До поезда на Череповец ещё уйма времени — почти шесть часов, а у меня уйма дел, так что пусть он пока отдохнёт в клетке, а мы отдохнём от него.

Поисками милиции я себя не утруждал — Шилов прекрасно знал дорогу. Добрались. Зашли внутрь — знакомая обстановочка: такая у нас бывает по пятницам вечером в разгар проведения рейда «Фильтр», когда в дежурку натаскивают всех, кто мало-мальски подходит под определение антисоциального элемента. Разница только в том, что сегодня не пятница и ещё не вечер. Здесь, скорей всего, так всегда. За решёткой на противоположной от входа стороне помещения в сумраке копошатся (захотелось сказать — кишат) невнятные тени: кто-то распевает разбойничьим голосом про мороз, кто-то требует Генерального прокурора, и чтобы побыстрее, кто-то тихонько блюёт в дальнем углу. В общем, обычная рабочая обстановка.

Невозмутимо управляют этим бедламом три милиционера: старший лейтенант с повязкой «Дежурный», его помощник, тоже с повязкой и ещё один сержант непонятного назначения: то ли тоже член наряда, то ли покурить за компанию заглянул. Хотя курить в этом помещении — явное самоубийство: и так глаза щиплет от устоявшегося слезоточивого амбре.

Мне даже немного жалко стало нашего подопечного: ни в какое КПЗ его, конечно, не повезут, хотя он и имеет на это право, а сунут сюда же за решётку ко всем этим достойным джентльменам. Но тут, как говорится, без вариантов.

Дежурный безразлично глянул в наши бумаги и молча перекинул их своему помощнику. Тот принял их, полистал, потом разулыбался:

— Так вы из Череповца? — и, не дожидаясь ответа. — Земляки! А я из Чёбсары. Третий год уже здесь. Скоро вот этого, — кивнул головой на дежурного, — подсижу.

Дежурный только беззлобно хмыкнул в ответ на бахвальство своего подчинённого. Было видно, что это у них привычный трёп, беззлобный и уже поднадоевший.

— Ты лучше за камерой смотри, как следует. А то не видать тебе офицерского звания.

— А что? — откликнулся помощник. — У меня тут всё, как в аптеке. Сдал, принял, опись, про́токол. Давайте, ребята, сюда и вашего — уважим земляков. И сидельцу память будет на всю оставшуюся жизнь: как ни как, а в столичной клетке посидел. Будет что вспомнить на старости лет.

Но до этого достаточно смирный наш подопечный вдруг заартачился:

— Начальник, не полезу я к этим козлам. Вези меня в КПЗ, я свои права знаю.

Помдеж от таких слов сильно развеселился:

— Это кто тут у нас про права заговорил? Ты уж не прокурор ли? А то вон в клетке как раз кому-то прокурор нужен был. Вот и полезай к нему, разберись, что к чему. А будешь неправильно себя вести, так ещё и камеру отдраить придётся, особенно вон в том углу, — помощник кивнул головой туда, откуда продолжали раздаваться вулканические звуки. — Ферштейн?

И быстренько определил нашего бедолагу за решётку, не забыв сначала старательно досмотреть его. У того запалу дальше ерепениться не нашлось. Я порылся в своём портфеле — что там осталось от ранее купленных продуктов? Нашёл початую пачку печенья и сунул её нашему подопечному — мы-то сейчас поедим, а ему голодом сидеть. К «передачке» сразу потянулись руки сокамерников:

— Эй, прокурор, давай, делись пайкой, падла!

Наш план на дальнейшее был следующий: в первую очередь чем-нибудь перекусить. Хорошо бы супчика, пускай не такого как в Чувашии, а хотя бы половину той порцайки, что была у нас вчера на обеде, да погорячее. Потом Шилов отправляется в дежурку, а я иду добывать билеты. Дальше — по обстановке.

Перекусить пришлось, однако, не чувашским супом, а вокзальными пирожками с неопределённой начинкой, холодной ножкой дистрофического цыплёнка и запить всё это тёплым лимонадом. Шилов выбрал жареную треску и не прогадал. Мне стало обидно, и я сделал второй заход — за треской.

Добывание билетов — занятие нудное, тоскливое и уж никак не тянущее на весёлую историю, о которой хотелось бы непринуждённо рассказывать. Люди ХХI века, избалованные сервисом и разнообразными техническими достижениями, особенно те, кто помоложе, представить себе не смогут многочасовых бдений в очередях с абсолютной неизвестностью, что тебя ждёт впереди, и вообще уедешь ты сегодня или нет. А если не уедешь — газетка тебе в помощь на полу огромного зала ожидания: располагайся, как твоей душеньке угодным покажется.

Совсем другое дело, когда ты оказываешься на пересечении миров и железнодорожных путей «при исполнении» — тут тебя ведёт вперёд осознание собственной значимости и причастности к делу исключительной важности, считай почти что государственного масштаба. Это помогает тебе обрести необходимую решительность, если не сказать — наглость, и успешно достичь заветной цели в виде бумажек с указанием номера вагона и места. Но и тут для тех, кто «при исполнении», существует своя специфика, постичь которую можно только эмпирическим личным опытом, и никакие рассказы бывалых людей этого опыта не заменят, хотя подсказать верное направление всё-таки могут.

В воинские кассы я даже заглядывать не стал. Очереди там, как правило, визуально короче, но двигаются медленнее. Кассиру приходится разбираться во множестве разнообразных бумаг: у военных они одни, у нас в МВД другие, не такие богатые и красочные, да ещё разного назначения. Вдобавок тут же всё происходит по безналичному расчёту. Вот и корпит кассир над ними, чтобы ошибку не допустить.

Я отправился сразу к военному коменданту. Такой совет мне выдал напоследок наш земляк в дежурке линейного отдела.

— Это вроде нелогично: где военные, а где мы. Но работает. А сегодня, я видел, на дежурстве майор Сивцов. Вот такой мужик! — помдеж выставил вперёд большой палец. — Всегда поможет, если по делу, а не для себя любимого. Так что дуй прямо к нему и не сомневайся.

На мою удачу майор Сивцов оказался на месте и даже не занят. То есть занят он или нет, мне было неизвестно, но посетителей у него не было и очереди в кабинет тоже. Это, как говорится, я хорошо зашёл. Меня встретил немолодой уже дядька с танками на чёрных петлицах. Хотя тут требуется небольшое уточнение: никто меня, конечно, не встречал, это просто фигура речи такая. Майор сидел за своим столом в достаточно скромном, даже утлом, я бы сказал, кабинете с обилием разнообразных плакатов на стенах. Всё привычно и до боли знакомо по армейским годам.

Выслушав меня, комендант посмотрел бумаги, но разговор начал совершенно не по теме.

— Эх, лейтенант, был бы ты в моём подчинении, я бы тебя первым делом обкорнал. Под «лысого». А потом бы целый год контролировал, чтобы волосы у тебя больше одного сантиметра не вырастали. Смотри-ка, зарос-то как!

Я и действительно в последнее время подзарос — перебор даже в нашей не сильно строгой на это счёт конторе. Пришлось сказать коменданту, что это элемент прикрытия, маскировки, так сказать.

— Товарищ майор, я же в уголовке служу. А там надо иной раз очень даже не милиционером выглядеть.

— Ну-ну. — не стал спорить со мной комендант. — Так говоришь, три билета до станции Череповец?

Вот, все военные так: названия населённых пунктов — исключительно в именительном падеже, и никак иначе, хоть гражданскому уху это и непривычно бывает слышать.

— Лучше бы всё купе, Василий Лукич…

— Ишь ты, — изумился комендант, — и имя — отчество узнал! Где сподобился? На дверях не написано.

— Так ведь где служим-то, товарищ майор! — побахвалился я.

Комендант неопределённо хмыкнул. Видал он тут, конечно, и не таких бойких, как я, но углубляться в пустопорожние разговоры не стал.

А про имя-отчество есть у меня одно давнее наблюдение, добытое на практике. Никому его не навязываю, но сам иногда с успехом пользуюсь. Если хочешь расположить к себе незнакомого до этого момента человека или хотя бы заинтересовать его, не поленись заранее выяснить, как его звать-величать. Понятно, что не к любой ситуации такое подходит, но иногда оказывается весьма полезным. Сегодня это пришлось, как никогда, к месту. А узнал я нужные данные у солдатика, которого перехватил у дверей кабинета, но об этом говорить Василию Лукичу не стал.

И ведь помог комендант! Куда-то позвонил, провёл непонятный мне разговор, потом нацарапал несколько слов на бумажке от перекидного календаря и велел идти в седьмую воинскую кассу, которая пока не работает, но скоро откроется.

Без очереди пролезть к билетной амбразуре всё-таки не удалось, два товарища полковника в военной форме стояли насмерть, пришлось мне пристроиться за ними в хвост, но через час билеты были у меня на руках. Вовсе неплохой результат, утешил я себя.

Времени впереди — уйма целая. На улице благодать — яркое солнышко пригревает. Вокзальный люд радуется погоде. Вездесущие бомжи и прочие синяки распахнули свои доспехи, нежатся на солнце, заскорузлыми руками ковыряются в своих баулах и все чего-то жуют беззубыми ртами. Наличие неподалёку стоящей машины медвытрезвителя их совершенно не напрягает — бомжи прекрасно понимают, что для «трезвака» они не являются объектом внимания. Всё так: вытрезвитель у нас, как говорят в нынешние времена, на хозрасчёте и самоокупаемости, а от этой клиентуры кроме вшей никакой прибыли.

Я осмотрелся: а вот и наряд вытрезвительский — два сотрудника тащат свою жертву к машине. Мужичок ещё в состоянии держаться почти вертикально, но самостоятельно передвигаться не способен. Я пожалел дядьку — если он из числа пассажиров, то сильно осложнил себе жизнь: и поезд прозевает, и денежки, если они ещё остались, уйдут на новый билет и оплату услуг почтенного заведения. А если их, денег то есть, уже нету, то этому дядьке просто не позавидуешь. А вывод один — пить вредно.

Когда наряд со своим клиентом добрался до машины, водитель степенно покинул кабину и с рукояткой в руке пошёл открывать дверь кунга. Загрузились. До меня долетел обрывок фразы: «ещё двоих — и погнали». Водитель напутствовал вдогонку своих напарников:

— И чебурек мне ещё один от Нюрки не забудьте!

Пора бы и мне перекусить каким-нибудь чебуреком. Но сначала сделаем так — куплю чего-нибудь съестного нашему охламону, а потом с Шиловым и себя порадуем.

Шилова я обнаружил неподалёку от милиции в осаде группы активно жестикулирующих людей. Увидев меня, он решительно рванулся прочь от своих осадчиков.

— Проходу нет! — сразу начал жаловаться Шилов. — Говорю, что не местный. А они не понимают: как это милиционер — и не местный. А я не могу в дежурке сидеть всё время — того и гляди, глаза вытекут.

Надо спасать парня. Вручил ему бумажный кулёк с харчами.

— Иди, покорми нашего пленника.

Увидев, что милиционер скрылся, люди, только что его осаждавшие, как-то сразу потухли и молча, не теряя сплочённости, отправились искать ответы на свои вопросы где-то в другом месте. В милицию они почему-то заходить не стали.

Не успели они далеко уйти, как в дверях дежурки показался растрёпанный Шилов.

— Лёшка, а нашего там нету!

Даже не смешно. Я так и спросил:

— Шутить изволите, товарищ сержант?

Однако Шилову было не до шуток.

— Пойдём скорей, сам убедишься! — выпалил он и бросился назад в вонючее чрево дежурки.

Наш земляк-помдеж оказался на посту один. Он протянул Шилову огромный ключ от камеры, присовокупив:

— Ищите сами, где ваш охламон.

Шилов буквально перещупал каждого на предмет: не наш ли, и разочарованно развёл руками — нету!

— Тогда его, наверное, «трезвак» увёз, — флегматично заметил помдеж. — Вот только что буквально.

И уткнулся в свои бумаги. Он совсем перестал быть похожим на радушного земляка. Я понял, что надвигается гроза — Шилов наступал на него с явным намерением нанести оскорбление действием. Слова, которые он при этом извергал на тему: а ты где был, сволочь, лучше здесь не приводить.

— Тоже, небось, ключ им давал, чтобы сами управились?

— А что? — ни капельки не смущаясь, отвечал помдеж. — Ты же видишь, что я один? А им лишние без надобности — только зря возиться с ними. Так что только своих и взяли.

Помдеж посмотрел на нас ясным невинным взглядом и на всякий случай добавил:

— Наверно.

Всё! Хватит болтать! От этого охламона ничего больше не добиться, а время уходит. Вдруг да водила уже съел очередной чебурек от своей знакомой Нюрки и выруливает теперь на маршрут к «пьяному дому»?

Больше никого не слушая, я решительно скомандовал:

— Шилов, за мной!

И ринулся вон из дежурки. Машина оказалась на старом месте. Водитель так же восседал за баранкой. Без чебурека. Уже слопал или наряд всё ещё не вернулся? Рядом с водилой никого, значит ребята всё ещё в поиске. И это хорошо.

Сначала водитель не хотел нам верить, потом завёл волынку, что ему одному нельзя открывать кунг, но мы наобещали ему всяческих кар небесных и начальственных, и он, тоже, кстати, парень явно не московский, сдался.

Внутри в сумраке вполулёжку располагалось четверо мужиков, ни черта не понять, где тут кто. Вроде вот этот наш, тоже почти лежит, лица не видно.

Напарник хищной птицей влетел внутрь, сопровождаемый моим громким напутствием:

— А ну-ка, Шилов, втащи ему с ноги хорошенько!

Бог знает, что подумал прохожий народ, услыхавший мою реплику, мне как-то было не до этого. Шилов понял меня правильно и сделал широкий замах. И тут одна из фигур, та самая, на которую я и подумал, резко дёрнулась и приняла защитную позу. Полубессознательному алкашу такое не под силу. Водила, глядя на это, только головой покачал.

Ну вот, что и требовалось доказать.

— Финита ля комедия! — не удержавшись от ненужного пафоса, заявил я. — К машине, артист!

Наш клиент легко выпрыгнул на асфальт и поднял руки:

— Всё, начальник, сдаюсь. Там в клетке просто скучно было и душно. Дай, думаю, прокачусь, Москву посмотрю. А потом назад к поезду вернусь.

Шутник, однако! Я видел, что у Шилова желваки на скулах ходят. Место неподходящее, а то урок физического воспитания не замедлил бы осуществиться.

Водитель, стоя рядом, не переставал цокать языком и восхищаться:

— И вправду артист! Мы же его волоком на себе из дежурки тащили. Тяжёлый, чёрт!

Когда Шилов пристегнул к себе беглеца, я вдруг спохватился, а где же кулёк с пайкой для него?

Напарник злорадно развёл руками:

— А нету! Пропал в процессе прогони! Так что пусть едет без кормёжки.

Этого Шилову показалось недостаточно, и он пустился в рассуждения.

— Ему, понимаешь ли, еду покупают, на свои кровные, между прочим, а он скотина неблагодарная, сбежать норовит. Вот оформлю, как приедем, тебе побег из-под стражи, запоёшь потом у меня.

Ничего, конечно, ни я, ни Шилов оформлять не намерены — себе дороже, но клиент пусть побеспокоится. А сдавать его снова в дежурку — нет уж, увольте — мы теперь как-нибудь сами.

Видимо, количество происшествий на единицу времени составляет определённую, не известную простым смертным величину, и эта величина на сегодня оказалась полностью исчерпанной. Во всяком случае, до Череповца мы добрались без происшествий. Утро занималось серое и холодное — совсем не московская погода.

Дежурный по УВД расщедрился и подогнал нам машину «ночников»,[1] так что уже через час я был абсолютно свободен. Надо бы хорошенько выспаться: всё-таки пять непутёвых ночей, из которых четыре на вагонной полке — это не лучший отдых, а две последние и вообще сон поочереди, да и то вполглаза. Проездные документы сдать и получить командировочные тоже надо. Но всё это потом. Потому что главный вопрос не в этом.

Главный вопрос: как там моя Нина?

Когда все формальности со сдачей нашего подопечного и оформлением всяческих бумаг были выполнены, спать я, конечно, не пошёл. Я помчался на Коммунистов в девчачье общежитие — а вдруг Нина по какому-то счастливому случаю ещё там? Здравый рассудок подсказывал мне, что шансов на такую удачу — кот наплакал, но я был твёрдо уверен, что без этого поступка целый день всё будет валиться из рук и даже поспать толком не получится.

Нины в общаге, конечно, не оказалось. Я выслушал длинную нотацию от бабушки на вахте: это что же я, бессердечный балбес, с девкой сотворил? Всю неделю ходит сама не своя, на вопросы не отвечает, одно твердит: ах, оставьте меня, так мне и надо. Даже похудела малость.

На мои оправдания, что был в срочной командировке, бабушка не повелась.

— Знаем мы ваши командировки! Чуть что — сразу в кусты.

Тут она осеклась от собственных слов и подозрительно на меня посмотрела:

— А ты, парнёк, часом худа не наделал ли? А то ведь у меня и к вашему начальнику сходить не заржавеет. Али там в партком, али ещё куда…

Во бабуля загнула! Ишь, чего напридумывала! Не дай бог, ещё кому-нибудь про своё озарение наболтает. Всё, хватит обороняться на пустом месте. И я пошёл в атаку: да как она могла про Нину такое подумать! И вообще, не её ума это дело — в наши с Ниной отношения встревать…

Не успел я хорошенько развить свою мысль, как вахтёрша тут же пошла на попятную, стараясь, правда, при этом не совсем уж оконфузиться:

— Так вот я и говорю, что Нина не такая. А если ты… если вы… если чего там удумал, так мы её в обиду не дадим. А то мало ли…

На этой многозначительной ноте старушенция замерла и посмотрела на меня ожидающе: достаточно этого для примирения или ещё что-нибудь добавить?

Я не стал нагнетать, и мы «замирились». Быстренько нацарапал записку для Нины, что приду в пять часов, и убрался восвояси. Вот теперь можно и вздремнуть часика четыре.

Я прибыл к общежитию без десяти пять. Нина ждала меня на вахте. Она не бросилась мне на шею, не заплакала, не убежала. Она просто стояла и смотрела на меня. Все мои словесные заготовки для этой встречи провалились куда-то в самый подвал сознания — я тоже стоял и смотрел на мою Нину не в силах что-нибудь произнести. А потом вдруг стало понятно, что никаких слов и не требуется, что всё уже произошло, и наши глаза договорились между собой без нашего участия, и можно теперь жить дальше без всяких объяснений. Да что там можно — нужно!

А дальше Нина просто взяла меня за руку и повела за собой под недоумённые взгляды вахтёрши — а что это сейчас было? Простим её: она старенькая и забыла уже, как это бывает, чтобы вот так без слов — а всё понятно.

Девчонки при нашем появлении деликатно испарились. И вот тут-то уже мы наговорились вволю.

— А я сначала крепилась — прогнал меня, ну и пусть! Не буду звонить ни за что. А от тебя ни слуху, ни духу. Потом к Жене зашла на работу, как будто мимо просто проходила по своим делам. Он, конечно, догадался… — Нина засмеялась, — про мою конспирацию. Только он тоже ничего не знал. Сказал только, что ты в командировке, а где и зачем, он не знает.

Нина вздохнула, будто решаясь, говорить дальше или нет, помолчала немного и продолжила:

— И я решила, что ты назло мне завербовался на какую-нибудь великую стройку, на БАМ, например. Там ведь тоже милиционеры нужны, правда? На год или даже на два. Так и жила эти дни. А тут сегодня — ты…

Нина замолчала, и я решил, что это самый подходящий момент, чтобы начать целоваться. Нина не возражала.

Потом, когда мы отдышались, она спросила:

— Лёша, а что, вот это так всегда у нас и будет: вдруг ты ни с того, ни с сего пропадёшь неизвестно куда, а мне ждать и ждать?

— Нет, милая, — успокоил я её, — только первые лет двадцать. А дальше уже совсем легко покатится.

А потом мы решили совершить безумство, раз уж такой день сегодня, и пойти в Салон для новобрачных тратить деньги. И пошли, и потратили. Купили всё, что откладывали на потом и даже то, что вроде не очень и надо. А ещё купили ковёр для будущей Нининой подруги Надежды, моей соседки по общежитию, той самой, что помогала мне с подарком для Нины. Моя невеста сначала категорически не хотела ничего слышать ни про какие ковры, ни про каких Надежд, но мне каким-то чудесным образом удалось её уговорить. Да и ковёр, если уж честно сказать был не то, чтобы огромный, а так себе, достаточно скромный и обошёлся нам в восемьдесят рублей. Мне просто хотелось сделать Надежде приятное, и я знал, что она будет в восторге.

Все покупки мы притащили ко мне в общежитие. У Нины такое богатство хранить было нельзя — наряды могут погибнуть ещё на этапе многочисленных примерок подружками. А как без этого?

А дальше начались мои рабочие будни. И вот дня через три после возвращения из командировки случилось нечто. Рабочий день уже клонился к своему завершению, хотя кто, положа руку на сердце, может точно ответить, когда у сыщика завершение рабочего дня? Правильно — никто, даже он сам. Вот как раз в это время телефон хрипло затрещал. Я по привычке глянул на часы — пять минут шестого. Поднял трубку. На другом конце провода оказался мой компаньон от «соседей» товарищ Пантелеев.

— Это хорошо, что я тебя застал, — начал он. — Я уж не первый день звоню — всё мимо. Говорят, в командировке был?

— Был, — не стал я возражать.

— Это хорошо, — опять повторил мой собеседник, теперь уже неизвестно по поводу чего, и продолжил как бы в раздумье. — Знаешь, а ты бы заглянул к нам, скажем, через полчасика. Вопросец тут, понимаешь, один есть.

Интересное кино. Обычно Пантелеев сам забегал, когда надо, а тут к себе приглашает. Что тут произошло в моё отсутствие? Сослаться что ли на занятость и посмотреть, что дальше будет? Нет, пожалуй, лучше загляну. Только вот одно дельце сначала сделаю. Но маленькую удочку всё-таки закину.

— Неужто Комарова поймали?

— Всё в своё время, — ответил Пантелеев таинственно. — Вот придёшь и узнаешь.

Ну что ж, пусть будет так. Я положил трубку, навёл порядок в бумагах и на столе и пошёл к начальнику РОВД «делать одно дельце». БАМ на мою удачу оказался на месте. Выслушав сообщение о том, что меня приглашают к «соседям», похмыкал, пожевал губами, потом потянулся к телефону. Тянулся он как-то нерешительно, видимо, ещё не закончил свои размышления.

В конечном счёте никуда звонить Большаков не стал, а вместо этого произнёс:

— Удивительные вещи с тобой происходят, Алексей Николаевич, вот что я тебе скажу. Что-то я не припомню подобных историй с другими сотрудниками. Но доложил ты об этом совершенно правильно. Так будет лучше во всех отношениях и в первую очередь для тебя. Ты ступай, раз встреча назначена, а дальше видно будет.

И благословлённый таким образом, я отправился на рандеву. До «конторы соседей», как и до УВД — десять минут неспешным шагом, так что прибыл я за пять минут до назначенного времени. Запертая входная дверь, кнопка звонка на косяке — сразу понятно: тут вам не проходной двор. Это в милиции всё нараспашку. Но со временем и милиция начнёт прятаться от народа за стальными дверями и турникетами в полный рост. Впрочем, вру: это будет уже не милиция, а полиция, название, которое я на протяжении всей своей будущей жизни так и не смогу принять в полной мере.

Нажал на кнопку звонка, и сразу же клацнул замок — автоматика! Пантелеев встретил меня около поста дежурного. Дежурной частью назвать загородку у окна язык не повернулся бы: просто стойка грудной высоты, за ней стол с несколькими молчащими телефонами и каким-то раскрытым гроссбухом, за столом сотрудник сильно в возрасте, может даже недавний отставник. И тишина.

Пантелеев кивнул дежурному — этот со мной, и мы отправились на второй этаж. В коридорах чистота, тишина, абсолютное безлюдие, в общем совершенно непривычная для меня обстановка. Поймал себя на том, что даже шагать стараюсь аккуратней и не топать. В будущей жизни придётся многократно побывать и в более строгих или, наоборот, помпезных местах, но это будет потом. А здесь и сейчас мои воспоминания о будущем как-то незаметно растворились и о себе больше не напоминали, оставив меня один на один с действительностью.

Пантелеев открыл дверь одного из кабинетов (на дверях забавная металлическая штучка для опечатывания) и широким жестом пригласил меня войти:

— Прошу!

Я осмотрелся — обычный кабинет, почти как у нас, только на одного, к главному столу приставной столик притулился, на стене — Феликс Эдмундович в фуражке и гимнастёрке. В наших кабинетах точно такого же Дзержинского тоже можно нередко встретить. Больше разглядывать было нечего, я прошёл вперёд и занял место в потёртом полукресле перед столом, а Пантелеев расположился с другой, хозяйской стороны. Помолчали. Возможно, мой компаньон ожидал услышать мои нетерпеливые вопросы. Не дождался. Тогда начал сам:

— Дело такое, Алексей. Я уполномочен передать тебе благодарность горотдела КГБ за сотрудничество и значительную помощь в установлении местонахождения без вести пропавшего лица…

Слово «сотрудничество» мне очень не понравилось, и я неожиданно для себя самого скривился, как будто лимон проглотил. От Пантелеева моя реакция не ускользнула, и он даже невольно запнулся в своём выступлении, но потом продолжил:

— … гражданина Комарова.

— Нашли, стало быть? — соизволил я наконец проявить интерес.

Но Пантелеева с официозной стези теперь оказалось не сбить. Он продолжал находиться «в образе».

— И наградить вас, Алексей Николаевич, денежной премией в размере тридцати рублей.

С этими словами Пантелеев вытащил из стола конверт, встал и протянул его мне. Пришлось тоже встать и пожать протянутую руку. Конверт я взял, покрутил в руках, зачем-то посмотрел на просвет и, не открывая, положил на край стола.

— Ну вот, — выдохнул наконец Пантелеев, — официальная часть закончена. Уфф!

Он снова уселся на своё место и откинулся на спинку кресла.

— Теперь спрашивай.

И я спросил.

И Пантелеев рассказал. Да, действительно, моя наводка про Новый Уренгой оказалась очень даже к месту. Работали с двух концов одновременно: местные с Комаровой — здесь, тюменские коллеги — с той стороны. В назначенное время Комарова направилась, уже будучи под контролем, на тот же переговорный, дождалась нужного времени и тут их обоих: цап-царап — и взяли тёпленькими.

Пантелеев хохотнул:

— Знаешь, что этот деятель первым делом заявил? — Как хорошо, что вы меня нашли! Хохма, да и только!

Тут он на секунду задумался, потом вдруг предложил:

— А что, если нам с тобой мерзавчика раздавить, раз уж пошло такое дело? Спрыснуть, так сказать?

И суетливо потёр ладошки. Я возражать не стал. Если хозяин кабинета предлагает, стало быть, знает, что тут можно, а что нельзя. Тем более, что разговор у нас сегодня должен получиться интересный.

Пантелеев чем-то пошебуршал в ящике стола и вытащил на свет отнюдь не мерзавчика, а зелёную армейскую флягу, потряс её около уха: послышалось глухое бульканье — фляга была полна и, как я заподозрил, отнюдь не водкой. М-да, испытаньице, однако.

Чем только в прошлой жизни не приводилось травить организм. Для пользы дела исключительно. Чтобы сыщик да не нюхал спиртного? — Так не бывает. За всю свою будущую жизнь я знавал только одного сыщика, не умевшего пить водку. Впрочем, ему это неумение совсем не мешало.

Опыт общения со спиртом у меня тоже был, и с неразбавленным в том числе, так что испуга у меня эта фляга не вызвала, хотя я и предпочёл бы сейчас грамм сто «с прицепом» «Столичной», но диктовать правила гостю не положено. Я утешил себя тем, что надругательство над организмом будет происходить как раз в интересах дела, и дал Пантелееву отмашку.

Тот сразу засуетился, и на приставном столике, у которого я сидел, возникла универсальная скатерть из газеты, гранёные стаканы и нехитрая снедь. Под стаканы Пантелеев подложил картонки, и я оценил высокую квалификацию своего визави. Только опытный человек знает, что от ядрёной жидкости из фляги на столе обязательно отпечатаются неизгладимые следы стаканов и демаскируют случившееся безобразие, а с картонками никаких улик.

Пантелеев притащил с подоконника графин с водой — всё: натюрморт готов, можно начинать.

Со смазкой разговор пошёл веселее. Мой собеседник продолжил, как будто и не было паузы на сервировку стола:

— Представляешь, говорит: как хорошо, что вы меня нашли. Будто он карандаш, за диван закатившийся. А дальше знаешь, что выдал?

Пантелеев откусил от бутерброда с салом, со смаком прожевал и, насладившись паузой, сообщил:

— Я, говорит, хочу сделать чистосердечное признание: я ликвидировал японского шпиона. В интересах Советской Родины. Помнишь Накамото Такаси?

Ещё бы я не помнил этого японца. Так и хотелось сказать: Вася, так это же я его тебе подогнал хоть и покоцанным, но живым. А без меня ты бы его ни за что не нашёл. Но так говорить, конечно, нельзя. Поэтому я сказал другое:

— Конечно, помню Накамоту. Только всё равно ни фига не понятно. Даже больше непонятно, чем раньше. Японский шпион, секретная миссия в Пакистане, наконец странное заявление о пропаже самого Комарова, враки жены… И ещё сто примерно таких же вопросов. Так что ты, Василий, излагай всё по порядку.

Василий заржал:

— Расскажу, расскажу. Только давай сначала «вздрогнем».

Мы «вздрогнули». Ясности не прибавилось. Потом Пантелеев начал рассказывать. История получалась какая-то нелепая и совершенно нежизненная. У меня даже зародилось подозрение, что всё это Пантелеев придумывает на ходу, чтобы запудрить мне мозги, а истинная цель нашей встречи заключается совсем в другом. И «живая вода» из фляги тоже здесь не так просто — она тоже призвана «пудрить мозги»… Нет, вода пудрить не может… Она может…ага, она может замутить. Во!

Пока я пробирался мыслями к этому гениальному выводу, Пантелеев вдруг встрепенулся:

— Слышь, Лёшка, я совсем забыл. Тебе надо в ведомости расписаться. За премию.

Он полез в ящик стола и вытащил лист бумаги, протянул его мне.

— Расписывайся, только в кильке не извози, а то начальник меня убьёт.

Я взял листок — обычная ведомость: дата, фио, сумма, подпись. Осталось расписаться в нужной клеточке. Но что-то меня остановило. что-то было не так.

— Вася, а приказ у тебя есть?

— Какой?

— О моём поощрении.

— Конечно, есть.

— Дай почитать.

Вася посмотрел на меня левым глазом. Глаз был совершенно пьяный, правый закрыт.

— Зачем?

— Хочу почитать. И вообще: хочу экземпляр на память. Повешу в общаге на вахте — пусть народ гордится соседством с героем. И за премию хочу расписаться прямо на приказе, а не в этой бумажке.

Я кивнул на «ведомость».

Вася расстроился и даже слегка протрезвел. Он явно не хотел такого развития дела.

— Так приказ в канцелярии. А мы с тобой того… понимаешь. Ага? Да и ДСП он, как я тебе его выдам? Никак не выдам.

Вот оно! Выпили слегка, всяких басен наслушались и расстались. А в почтенной конторе осталась бумажка, что Лёха Воронцов получает деньги за какие-то непонятные добрые дела. И сумма как будто в издёвку — тридцать рублей. Тридцать… Лёха, это тебе ничего не напоминает? Сейчас-то присутствующим товарищам всё понятно: кому и за что. А при других обстоятельствах? Другим товарищам? Нет уж. Такую бомбу я против себя здесь оставлять не хочу. Как говорится, бойся данайцев…

Я взял конверт со стола и протянул его Пантелееву.

— Тогда, Вася, я эти деньги принять не могу. А ведомость…

Я взял листок в руки и медленно разорвал его пополам. Потом сложил половинки и разорвал ещё раз.

Пантелеев ошалело смотрел на меня:

— Ты чего творишь? Это же документ.

Я поднял стакан.

— Всё, Вася, проехали. Давай лучше вздрогнем.

— Не буду я с тобой вздрагивать! — рассердился Вася. — Ты документ порвал.

— Да брось ты, — засмеялся я. — Какой это документ?

Вася сидел надутый. Тогда я продолжил.

— Вот если бы ты искренне хотел меня поблагодарить за помощь, взял бы, да и подарил мне подписку на «рамочку». Без всяких ведомостей. Так я бы, да и вся моя будущая большая семья тебя всю жизнь добрым словом вспоминала бы.

— Какая ещё рамочка? — не понял Вася.

— Книги такие. Библиотека приключений и фантастики. Твоя контора ведь всё может, даже такой пустяк?

Но Пантелеев думал о чём-то другом.

— Слушай, а ты кому-нибудь говорил, что сюда пошёл?

— А что? Замочить меня хочешь и в серной кислоте растворить?

Пантелеев сделал вид, что оценил шутку.

— Да брось ты, Лёха! Ну спросил и спросил. Делов-то! Так говорил или нет?

— А ты как думаешь? — ответил я. — Как только трубку положил после разговора с тобой, так сразу и зашёл к начальнику.

Мой компаньон совсем расстроился. Он всё ещё пытался выглядеть радушным хозяином, но это у него плохо получалось.

— Будешь деньги брать?

— Нет, — твердо ответил я.

Можно было ещё много чего наговорить, но я не стал. Зачем? Вот сидят два опера. И оба они прекрасно понимают, что здесь произошло. Так зачем же какие-то слова?

— Ладно, — после трудной борьбы с самим собой произнёс Пантелеев примирительно. — Давай тогда на посошок. Чёрт с ними, с деньгами. Верь, не верь, но мне с тобой хорошо работалось. И на том спасибо.

— Ну, за это можно и на посошок. — согласился я.

Как известно, кроме «посошка» существует почти нескончаемая череда поводов опрокинуть очередную рюмочку: стременная там, приворотная, ещё какие-то, не помню, только мы с Васей не стали усугублять ситуацию, а на «посошке» и остановились. А потом я отправился домой, трогательно сопровождённый до дверей «конторы» своим товарищем.

Спиртовые пары несколько мешали здравому рассуждению, но не так, чтобы уж очень сильно, и я рассуждал. На свежем воздухе это получалось очень даже неплохо. Итак, по порядку.

История с «награждением»? — Это оставим на потом, для моего начальника. Как там говорила себе одна литературная героиня? — «Не буду думать об этом сейчас. Подумаю об этом завтра». Хорошее правило и очень даже полезное. А вот история с Комаровым? Вряд ли почтенная «контора» будет раздавать свои секреты вот так запросто кому ни попадя. И хоть я совсем не «кто ни попадя», а даже наоборот имею к происшедшему самое непосредственное отношение, да что там непосредственное — даже решающее, никакой роли это, видимо, не играет. Только вот раз уж решили меня награждать за моё «сотрудничество», надо же было рассказать, за что именно такая награда. А то, что история в Васином изложении получилась причудливая и почти нереальная, так на то нам и фляжка со спиртом для лучшего восприятия, так сказать.

Вот примерно с такими мыслями я дошёл до райотдела. Всё равно к родной общаге идти мимо. А не зайти ли мне «по горячим следам» к БАМу? Я посмотрел на окна — свет в кабинете начальника горел. Стало быть зайдём.

Спросил бы кто-нибудь меня, а зачем тебе это надо — переться к начальнику именно сейчас, да ещё поддатому? И я бы ответил примерно так: левой пяткой чувствую — лучше всего будет, если начальник узнает о том, что произошло, именно от меня и как можно раньше. А поддатость в данном случае есть явление второстепенное.

В коридоре райотдела было тихо. В дежурке — тоже. Только Красюк без удивления посмотрел на меня через мутный плексиглас, заменяющий стекло в окне дежурки: сыщики — что с них взять? Мотаются тут круглыми сутками, работу изображают, сквозняки создают да шум лишний, чтоб им повылазило.

Алексей Максимович поднял голову от своих бумаг и привычно перевернул последний лист тыльной стороной кверху.

— Ага, вернулся! Ну, давай, выкладывай, что там у вас за тайное мероприятие произошло.

И я выложил. Сначала напомнил историю с японцем и Комаровым, а потом поведал всё без утайки об этом самом «мероприятии». Большаков никогда не работал опером, но происшедшее понял правильно. Во всяком случае дурацких вопросов задавать не стал. Он побарабанил в задумчивости пальцами по столу, пару раз зачем-то включил и выключил настольную лампу, потом непререкаемо изрёк:

— Завтра напишешь рапорт по этому случаю. Но только завтра — никаких сейчас. Понял меня?

Я кивнул. Мне совсем не хотелось писать никаких рапортов вообще, а сейчас — тем более.

Большаков продолжил:

— Об этой истории — никому. Тебе же лучше будет. Ты всё правильно сделал, что сразу мне доложил. Сейчас — домой и спать. А то знаю я вас: чуть маленько на грудь примете — и сразу рейдовать по притонам.

Про притоны — это начальник в точку угадал: водится такой грешок за сыщиками. И урки тоже знают эту практику и очень даже её не любят. Больно уж общение жёсткое порой случается в такие минуты. Они даже знают, когда день рождения у начальника розыска — обстоятельство нелишнее для собственной безопасности.

Я ещё раз подтвердил, что всё понял и отправился на заслуженный отдых.

Утром следующего дня дядя Коля хотел меня припахать на дежурство вместо заболевшего сыщика, но я ловко отбоярился тем, что мне срочно надо отчитаться перед начальником райотдела подробным рапортом об одном мероприятии, а потом действовать в соответствии с его указаниями. И если Николай Иванович моим словам не верит, так вот пусть сходит к БАМу и сам всё узнает. А если БАМ в ответ на это даст ему соответствующую характеристику в соответствующих выражениях, так это не моя вина. На том вопрос оказался исчерпан. Дядя Коля, конечно, мою дерзость не забудет и припомнит как-нибудь при удобном случае. Но это будет потом, а пока я отправился писать рапорт.

Документ у меня получился строгий, без фантазий и домыслов, голые факты, дескать, выводы Большаков пусть делает сам. После написания рапорта я перечитал то, что получилось. Вроде всё правильно, только чувствовалась некоторая недосказанность относительно истории гражданина Комарова. Не будешь же в деловой отчёт писать всю ту чепуху, которая Комарова сопровождала в этом происшествии. И у меня возникла одна мыслишка: а что, если изложить злоключения бедного инженера отдельно, основываясь на вчерашнем рассказе Пантелеева? Зачем? — Да бог его знает. Уж понятно, что к рапорту для Большакова я этот опус прилагать не собираюсь, но пусть он всё-таки будет.

Я решил не откладывать дело в долгий ящик, и принялся за труд. Через час закончил, перечитал, кое-что подправил и слегка задумался. На ум пришла то ли реальная, то ли мифическая фраза нашего Александра Сергеевича: «Ай, да Пушкин! Ай да сукин сын!». Я, конечно, не Пушкин, и труд мой явно не «Борис Годунов», поэтому обзывать себя не стал, а просто слегка похвалил — молодец! Вон за час сколько бумаги измарал. Конечно, некоторых мелочей Пантелеев мне не говорил, он их и знать не мог, несмотря на всю серьёзность кважаемой «конторы». Это уж я сам дофантазировал в логике основных событий для некоторого «оживляжа» картины происходящего. А что, это же не официальный отчёт, а чуть ли не художественный рассказ. Может быть, я из него когда-нибудь целую повесть сделаю, а то и роман. Чем чёрт не шутит, когда бог спит?

Поначалу Комаров принял его за казаха. И ничего удивительного: смуглый раскосый крепыш лет тридцати пяти с прямыми жесткими волосами цвета воронова крыла. Конечно, казах. Было это в начале лета прошлого, 1977-го года на заводском турнире по шахматам. Они оказались рядом во время заполнения анкет участников, и этот нахал осмелился указать ему на ошибку, дескать, слово «серебряный» пишется с одним «н», а не с двумя. И даже напоминалку привёл про исключения: «стеклянный, оловянный, деревянный». Комарову, который считал себя вполне грамотным инженером с высшим образованием, это как-то не очень понравилось. Но парень смотрел на него вполне дружелюбно и совсем незло улыбался.

И всё-таки Комаров не удержался:

— Отличник что ли? Где русский учил, не в Алма-Ате случайно?

После окончания МИСиСа ему довелось исполнять почётный долг по защите Родины в артиллерийских войсках, дислоцировавшихся в суровых Казахстанских степях, на основании чего Комаров мнил себя знатоком тамошней жизни.

— Не-ет, — отрицательно покачал головой грамотей, — в Сайтама.

Комаров задумался. Название города было ему совершенно незнакомо. А может это даже и не город вовсе? Так, аул какой-нибудь? Только в ауле вряд ли были возможности для освоения русского языка.

— А где это? — из чистого любопытства спросил он.

— В Ниппоне, в Японии по-вашему. — без всякой рисовки ответил «казах».

— А чего ты там делал? — в полном недоумении спросил Комаров.

— Жил. — просто ответил парень.

— А жил-то почему? — начал допытываться Комаров. Поверить в то, что перед ним настоящий представитель «страны восходящего солнца», было невмоготу. Где Япония, а где Череповец? Тут и болгарина-то встретить почти невозможно несмотря на то, что Болгарию часто называют шестнадцатой республикой Советского Союза. И вдруг японец!

— Потому что родился там. — терпеливо, совсем без намёка на раздражение отвечал между тем собеседник.

Наконец Комаров решился.

— Так ты что, японец? — спросил он, обмирая от опасения попасть впросак.

Вот сейчас этот парень ткнёт его кулаком в бок и громко и обидно рассмеётся:

— А, как я тебя сделал, дурачка легковерного!

Но ничего подобного не произошло.

— Да, нипподзин. — спокойно подтвердил парень.

Больше им в тот раз поговорить не удалось. Комаров поначалу выглядел в соревнованиях достаточно уверенно, но японцу проиграл, и они договорились встретиться ещё раз за пределами турнира — Комаров жаждал реванша: что ни говори, а на кон, по его мнению, оказался поставлен престиж страны, пусть и в таком микроскопическом масштабе.

Так началось их знакомство. Японца звали Накамото Такаси, но он сам предложил звать его Тарасом, дескать, все его так зовут. А почему Тарасом? — Имя-то совсем непопулярное, так на это у японца было своё объяснение. Во-первых, хоть немного созвучно: Тарас — Такаси. А во-вторых, и в главных было вот что: когда-то давно он читал книгу «Тарас Бульба» (на русском, между прочим) и с тех пор абсолютно уверен, что одноимённый герой этого произведения — самый что ни на есть русский самурай, и носить такое имя — великая честь.

Комаров со временем уже многократно отыгрался и в шахматы, и в шашки и успокоился на предмет пошатнувшегося престижа Родины, но их общение не прекратилось. Сначала они пробовали играть на работе в обеденный перерыв, но такая возможность выпадала весьма редко: Тарас работал по сменам, а Комаров был «дневником». Да и обязанности лаборанта, которым являлся японец, не так уж часто приводили его на «Стан 2000», где работал Комаров. Поэтому они перенесли свои турниры за личное первенство в Парк Ленинского комсомола, где в открытых павильонах, скорее даже верандах, кольцом охватывающих центральный фонтан, собирались за клетчатыми досками такие же чудаки.

После случавшейся порой победной партии Комарова обычно накрывало благодушие, и его тянуло поговорить про Японию. Однако Тарас оказался не сильно разговорчивым собеседником на эту тему. Русский язык хорошо знает, потому что хорошо учился. А ещё, когда он служил моряком в торговом флоте, у них в экипаже был невесть откуда взявшийся русский, и Тарас в долгих рейсах старательно осваивал разговорный язык. И всегда хотелось хоть одним глазком посмотреть на эту огромную северную страну, для которой у его родины обычно не находилось добрых слов. Тут было что-то не так, и тайна манила. Ну и, конечно, манил провозглашённый в СССР курс на строительство коммунизма: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Неужели такое возможно?

На приставания Комарова, а как же он оказался в СССР, Тарас совсем по-русски махал рукой и глаза его становились грустными — грустными: несчастная любовь привела, только неинтересно это совсем. Он и действительно был женат на коренной череповчанке, но на этом сведения семейного характера и заканчивались. Детей вроде как не было. Комаров поначалу из простого любопытства — а как там у этого Тараса в быту, напрашивался в гости, но японец каждый раз виртуозно выкручивался из ситуации, да ещё так, что Комарову становилось неловко от собственной неделикатности.

В скудных рассказах, на которые всё-таки удавалось раскрутить Тараса, не всё срасталось: с одной стороны коммунизм, он даже Университет Марксизма-Ленинизма в СССР закончил и в партию бы вступил, да пока не принимали, с другой — какая-то несчастная любовь, про которую он совсем не торопился рассказывать. Так что же всё-таки привело его в СССР?

Но их встречам всякие недомолвки Тараса не мешали. Даже наоборот: Комарову было интересно играть с японцем в шахматы и получать между делом кое-какие сведения о жизни в Японии из первоисточника, что называется, а не из пустопорожних статей в газете. Комаров даже «Ветку сакуры» Овчинникова прочитал, а потом допытывался у своего визави, так ли автор изложил в своём произведении японское житьё-бытьё.

Когда в парке заседать стало не по погоде, компаньоны переместились в шахматный клуб на улицу Красноармейскую, где было тепло, а посетителям всегда рады. В дополнение к этому порой удавалось партейку сыграть и на рабочем месте Комарова, когда у Тараса дневная смена выпадала.

Беда подкралась незаметно. Однажды по осени Комаров заметил, что с его производственными бумагами происходит что-то странное. Он даже не понял сначала, что именно. То будто бы лежат не так, как он их оставил, то листы перепутаны местами, а однажды таблица с технологическими выкладками и вовсе оказалась порвана. С таблицей это был уже перебор, Комаров начал размышлять над обнаруженным феноменом и вот до чего додумался. Конечно, он не был совсем уж занудой и педантом, и что-то перепутать в бумагах мог и сам, но вот порвать технологическую карту и не заметить этого — тут уж извините: такое никак невозможно. Он продолжил анализировать потревожившую его новость и чем глубже опускался в своих рассуждениях, тем меньше ему нравились собственные выводы.

Получалось, что непорядок в бумагах возникал в те дни, когда они катали сталь по оборонным заказам. Был ли он в этом доказательно уверен? — Пожалуй, нет, но возникшая однажды мысль, капитально застряла в голове и никак не торопилась её покидать. Следующим ударом оказалось, что именно в такие дни его посещал японский лаборант Тарас — «расписать партейку», как он это в шутку называл. И опять несчастный инженер не был абсолютно уверен, что это так. Но здесь он мог хотя бы что-то проверить. Он сравнил даты своих записей игр, а они записывали ходы каждой игры, как настоящие шахматисты, с датами прокатки оборонзаказов и графиком работы японца — и тут получилась совершеннейшая чепуха. Дни игр порой совпадали с днями прокатки, а вот с дневным графиком работы Тараса — не всегда. Это как же так: Тарас в своё личное время приходит в цех в рабочей робе, якобы мимо шёл по своим лаборантским делам, да и решил заглянуть «на огонёк»? А на самом деле выведать производственные секреты? И с Комаровым произошло то, что впоследствии будут называть совершенно по-дурацки, но метко: у инженера «поехала крыша».

Ему бы посоветоваться с кем-нибудь рассудительным и надёжным, прочистить мозги, послушать совета, да беда в том, что такого человека рядом не оказалось.

Комаров потерял сон и покой, от домашних дел устранился, с женой разругался вдрызг на пустом месте, а на работу ходил как робот. Ручеёк рассуждений на опасную тему, пробив робкое первоначальное русло, окреп и расширился, сделался бурным потоком и сносил на своём пути все здравые мысли, которые ещё порой возникали в изнурённом мозгу.

Сами по себе документы Комарова никаких грифов секретности не имели, но он легко и быстро пришёл к неопровержимому для себя выводу, что даже разрозненные и, казалось бы, незначительные обрывки информации при умелом сопоставлении и анализе обладают исключительной ценностью для всех, кто стремится завладеть секретами промышленности Страны Советов. В шпионских книгах, так любимых Комаровым, было тому множество примеров. И какая-нибудь уборщица могла оказаться для шпиона полезней, чем самый важный носитель секретов. Он, Комаров, конечно, не уборщица, но…

И тут бедный инженер впадал в ловушку логического силлогизма: если он всё-таки та самая уборщица, то Тарас, безусловно — шпион.

Ну какой же Такаси шпион, спорил сам с собой Комаров, при его знании русского языка он и на самом деле мог легко сойти за того же казаха. Зачем уж так напоказ выставлять себя: вот я — представитель страны, с которой у СССР далеко не лучшие отношения?

А может это такой хитрый ход, двойной обман, отвечал первому Комарову Комаров-второй. Вот смотрите — я весь перед вами, простой и бесхитростный, даже немного глуповатый: сбежал из своей страны в погоне за призраком коммунизма и готов построить его здесь и даже в одиночку, потому как местные жители не очень-то преуспевают в этом. Какое уж тут шпионство?

И вот в самый разгар душевного раздрая Тарас явился в каморку Комарова «расписать очередную партейку».

К появлению своего японца вот именно сейчас инженер оказался не готов. В мыслях он уже определил его как вражеского шпиона и в подтверждение собственных рассуждений полагал, что тому необходимо юлить и прятаться, в общем, всячески заметать следы. А он, здрасьте пожалуйста, тут как тут. Ух, хитёр бобёр! Но мы его живо выведем на чистую воду.

Для начала Комаров, болтая с Тарасом о всяких пустяках, заглянул в висевший на стене график на этот месяц. Трёхсменники сегодня работали в день — тут всё в порядке. И никаких военных сталей на стане сегодня не катали. Придраться было совершенно не к чему.

— Слушай, Тарас, а ты про штабс-капитана Рыбникова читал? — ни к селу, ни к городу вдруг спросил Комаров. Зачем спросил? — На это у него готового ответа не было. Он и сам-то про Рыбникова совсем недавно узнал.

Как-то недавно вечером после очередной размолвки с женой он, чтобы не усугублять ситуацию, демонстративно уткнулся в какую-то книгу, взятую наугад с полки. Сначала тупо пялился в текст, не постигая смысла, но потом, странное дело — увлёкся. И вот тогда, уже осознанно, посмотрел, что это за книга. Ага: Александр Куприн, «Избранные рассказы».

История с штабс-капитаном Рыбниковым потрясла его не только мастерством японского шпиона, но и того больше — насколько именно сейчас она оказалась созвучна его собственным переживаниям. И как это именно эту книгу Комаров умудрился схватить? Она уже лет десять (он посмотрел на год издания) — да, именно десять стояла у них на полке и ни разу не попросилась в руки. А тут — на тебе, всё само собой сложилось. И как это понимать?

Конечно, коммунист Комаров ни в какую чертовщину не верил, но и сбросить со счетов такое совпадение был не в силах.

А дальше ещё удивительнее: оказалось, что и Тарас читал этот рассказ Куприна (какой начитанный японец!) и помнил его содержание гораздо лучше самого инженера. Он улыбнулся своей вежливой улыбкой, в которой Комаров, теперь вооружённый мудрым Куприным, уже пристрастно искал следы фальши и без всякой обиды спросил:

— Ты что, за японского шпиона меня принимаешь?

И не дожидаясь ответа продолжил:

— Так шпион — это, я так понимаю, тайный лазутчик врага. А я вот он — весь как на ладони.

Тарас показал свои маленькие ладошки, мол, убедись сам.

— Да и не враг я вам. Я же коммунист в душе, хоть и беспартийный. И вообще я за Советский Союз. А в Японию меня наверно теперь и не пустят.

М-да, неловко получилось. Комаров промямлил какое-то оправдание, дескать, совпадение просто: ты японец, и в рассказе японец, вот и спросил.

Но думал он совсем о другом. Хочешь что-то надёжно спрятать, положи на самое видное место — вот о чём он думал. И здесь так, видимо. Двойной или даже тройной обман. О, это, надо полагать, высший пилотаж. И Комаров придумал, что надо делать.

— Ты, это… расставляй пока фигуры, — заговорил он, перебирая бумаги на соседнем столе, — а я тут порядок наведу да за водичкой сбегаю — чайку дёрнем с тобой. Да на пост надо заглянуть — мы сегодня интересный биметалл катаем.

И покинул свою каморку вполне довольный собой: удочка закинута — никакой биметалл они сегодня не катают, бумаги на столе гроша ломанного не стоят. Но главное — это ловушка: между вторым и третьим листами в стопке документов он оставил собственный волос. Так обычно проверялись разведчики в его любимых детективах, чтобы узнать, не копался ли кто-нибудь в их бумагах. Если Тарас проявит любопытство к документам, волосок свалится с листа, и всё окончательно станет понятно.

Когда он вернулся минут через десять, японец сидел над каким-то этюдом. Бумаги на столе лежали ровно так, в каком виде Комаров их оставил: нижняя папка слегка под углом к верхним листам.

— Нам сегодня, пожалуй, и играть некогда будет. Время уже… — японец демонстративно посмотрел на часы, — и мне пора. А тебе вот задачка, — он кивнул на доску, — в последнем «Металлурге» опубликована. Мат в три хода.

Пожал руку Комарову и быстренько удалился. Тот не возражал. Ему и самому невтерпёж было проверить свою ловушку. Он аккуратно поднял второй лист в стопке бумаг — волосок на следующем листе отсутствовал.

«Что и требовалось доказать, — прозвучал строгий левитановский голос в голове инженера. — Суши сухари».

Комаров с трудом доработал свою смену. Аспидными буквами перед его мысленным взором горел вопрос: Что! Теперь! Делать? Буквы хищно изворачивались и норовили укусить воспалённый мозг.

К концу рабочего дня он решил немедленно сообщить о своей догадке в КГБ. Да, вот так — сразу после работы. Пока не поздно! Что могло бы оказаться поздно, Комаров не знал, но почему-то считал это очень важным. Только вот куда именно сообщить? Оказалось, что он даже не представлял себе, где располагается это почтенное заведение.

И Комаров решил идти в милицию — уж эти-то наверняка знают. По дороге, пока он перебирал в памяти аргументы, которыми будет убеждать товарищей «из органов», ему вспомнился ещё один подозрительный случай, происшедший как-то по осени. То есть тогда он не казался каким-то очень уж подозрительным. Но вот теперь…

Они с Тарасом как раз выходили из шахматного клуба, когда на них налетела группа подвыпивших хулиганов. С низкорослого Тараса мгновенно сдёрнули шапчонку, а Комарова хорошенько двинули в плечо с сакраментальным вопросом: ты чё, а? Он ещё толком испугаться не успел (а он обязательно испугался бы — всё-таки не драчун по натуре), как парень с шапкой японца в руке уже валялся на мокром асфальте с видом неимоверного удивления. Второй нападающий почему-то скрючился в три погибели и бойцом совсем не выглядел. Третий хулиган быстренько сообразил, что здесь, видимо, не шахматный клуб для очкариков, а секция бокса или самбо, только вывеску ещё не успели сменить, и дал дёру, не дожидаясь, пока оклемаются его дружки.

В тот раз Комаров просто подивился бойцовскими способностями шахматного компаньона, о чём ему с благодарностью за спасение и заявил.

— Извините, они сами… — смущённо начал оправдываться японец, как будто это он, а не те драчуны был зачинщиком конфликта.

Теперь же, на пути в КГБ, Комаров уже не сомневался, что в тот раз Тарас применил какие-то свои специальные умения, которые, вне всякого сомнения, должны быть в арсенале каждого уважающего себя вражеского агента. Это вспомнившееся ему событие подкрепило подозрения Комарова, и он веселей зашагал к своей цели. До изобличения охотника за чужими секретами осталось совсем немного. Он даже представил себе строгую и лаконичную заметку в местной газете о том, как бдительность простого советского инженера позволила выявить опасного врага.

Отдел КГБ он успешно нашёл и уже протянул было руку к дверному звонку, как кто-то противный в его голове снова произнёс уже знакомую фразу: суши сухари. Почему он ещё в первый раз не обратил на неё внимание? Действительно: а как он сам? Как он выглядит во всей этой истории? Комаров стремительно отдёрнул руку от звонка.

«Пособником врага, — ответил ему тот же голос, — вот кем ты выглядишь».

Вся решительность сразу куда-то улетучилась. Комаров тихонько спустился со ступенек и осторожно оглянулся, не видит ли кто его? Это был уже перебор: в темноте зимнего вечера различить, что это за человек отходит от здания КГБ было невозможно. Он долго бродил по каким-то улицам, не замечая мороза. Происшедшее теперь развернулось к нему совсем другой стороной: ведь это он сам создал, пусть и невольно, условия для утечки важных сведений. Это же всё сразу вскроется. А дальше суд, позор… А как же дети? Что, теперь им жить с клеймом детей предателя, детей изменника Родины? Нет, нет и нет! Здесь должно быть другое решение. Но не оставлять же всё как есть!

Решение пришло не сразу и было оно мучительным. Японца надо устранить. Нет, не в прямом смысле, конечно. Вот сделать бы так, чтобы он памяти лишился или способности говорить, а заодно и писа́ть. Несчастный инженер даже не сразу понял, что впадает в какую-то мрачную ересь, а когда понял, сильно удивился — неужели это он, человек передовых взглядов и коммунист, дошёл до такого? Впрочем, где-то через неделю, такая идея, как грохнуть врага газовым ключом по затылку уже не казалась ему сильно крамольной. Осталось придумать себе алиби.

Все эти дни Комаров жил как в тумане: перестал спать ночами, работа валилась из рук, жена заметила, что временами супруг разговаривает сам с собой. Наконец, ему показалось, что он всё придумал. Долгое блуждание по тёмным закоулкам своего воспалённого разума подсказало инженеру решение, которое здравый и, главное, надёжный человек, окажись он рядом, счёл бы сумасшедшим. Только вот беда — не оказалось рядом такого человека. Не брать же в расчёт любимую, но наивную и даже немного глупенькую жену!

Сначала Комаров выпросил на работе срочный отпуск за свой счёт, дескать, войдите в положение: горячо любимый родственник при смерти — надо обязательно ехать. Вот уже и билеты на поезд куплены на сегодняшний московский поезд. Особенно напирал расстроенный инженер на то, что уезжает именно сегодня. В цехе прониклись бедой сражённого горем человека и в положение вошли. Только вот он никуда не поехал.

На следующий день вечером, когда по заявленной легенде он уже должен был катить на поезде где-то за Москвой, Комаров тайно отправился на завод. В рукаве пальто на пришитой петельке удобно пристроился тяжёлый газовый ключ. Осталось занять укромное место на пути японца с работы. Комаров этот маршрут знал и знал также, что его шахматный визави ужасный педант и зануда и свои привычки менять не любит. Значит, пойдёт привычной дорогой. Инженера несколько беспокоили сверхспособности японца, которыми он, конечно же, обладал, как и любой шпион. Вот как он разделался с хулиганами! Зато у него, у Комарова, доскональное знание цеха со всеми его закоулками и опасными местами, а заодно и внезапность. А эти обстоятельства поважнее будут.

В рассчитанное время Комаров добрался до места своей засады и затаился. Ждать пришлось долго, и Комаров уже совсем отчаялся, а «Тарас» всё не шёл и не шёл. Но вот, наконец, появилась знакомая фигура. Ни впереди, ни позади людей не было — основная масса работников уже прошла. Всё-таки не зря говорят, что удача благоволит безумцам. Комаров пропустил японца мимо своего укрытия и потихоньку пристроился сзади. Он извлёк из рукава своё «оружие» и перехватил поудобнее. И тут вдруг оказалось, что он совершенно не умеет бить людей тяжёлым по башке. Он бы, наверное, так и не осмелился нанести удар, но тут ему показалось, что японец собирается оглянуться. Это решило дело.

Комаров оттащил беззвучно осевшего на грязный пол японца в сторону и столкнул в заранее присмотренный приямок — здесь его и за полгода не найдут. Теперь быстрей отсюда.

Вот теперь ему по-настоящему надо было смываться. Только не к больному родственнику в Поволжье, а куда подальше. Дома Комаров собрал чемодан и долго инструктировал ничего не понимающую жену. По его замыслу органы рано или поздно заинтересуются его отсутствием. И вот тогда должна вступить в действие придуманная им многослойная метода запутывания следов. Поэтому жене было строго-настрого наказано последовательно придерживаться следующих версий событий: что супруг уехал проведать родственников, только она у этих родственников никогда не была и адреса не знает, потом про то, что он ушёл к любовнице. И уж когда совсем припечёт, «неохотно» раскрыть «главную» тайну — её муж героически исполняет секретную миссию за границей. И пусть органы ломают мозги над такой явной ахинеей. А он в это время осядет где-нибудь в Тынде. А потом…

Про «потом» думалось смутно. Жена вся в слезах пыталась записывать его инструкции. Он обозвал её дурой и порвал записи, а потом и сам прослезился, и они тут же помирились. Решили, что с сыновьями ему прощаться не надо.

От каких-то людей Комаров слышал, что в Сибири можно безбедно устроиться и вовсе без документов на руках и даже «зашибать деньгу». Нефть, золото, алмазы, тот же БАМ: везде нужны рабочие руки, а с паспортом или нет — дело десятое. Так почему бы и ему не попробовать? А дальше — по обстоятельствам.

Но занесло Комарова не в Тынду и не к нефтяникам, а в Новый Уренгой к газовикам. И работу он нашёл без проблем. Суровый мастер с уголовными замашками в одной строительной шараге не стал удивляться наивному рассказу, что документы и деньги украли в дороге, и надо подзаработать на дорогу домой, а без лишних разговоров определил его разнорабочим на стройку.

Комаров, теперь под именем Егорова Александра Петровича, быстро понял, что работа «бери больше — кидай дальше» и проживание в промёрзлом бараке с полууголовными порядками — это совсем не то, на что он рассчитывал. Тёплыми вещами пришлось «поделиться» с соседями. А как тут не поделишься, если основной аргумент — это кулак размером с твою голову? Да ещё и огорчение от первой получки. Когда Комаров осмелился спросить у мастера, почему ему наряды закрыли втрое ниже, чем другим, сплюнул тому под ноги и прогундел:

— А ты, Егоров, иди мусорам пожалуйся. Я тебе даже выходной специально дам в посёлок съездить. И про кражу документов заодно расскажешь. Может и найдёшь какую-никакую правду. А, ребята?

«Ребята», присутствовавшие при разговоре, громко и обидно заржали.

С трудом Комаров дотянул до весны. Только вот она наступила лишь по календарю, на деле не ощущалось никаких погодных изменений. А тут ещё разговоры бывалых людей, что с наступлением тепла будет ещё хуже. И беглецу нестерпимо захотелось домой. Но томила неизвестность: а что там происходит, пока он здесь мается? И Комаров не выдержал.

За ящик водки, который обещал привезти, он выторговал у мастера себе отгул и на попутке отправился в посёлок на почту. Ему повезло — удалось заказать разговор с женой по рабочему номеру на хлебокомбинате. Но разве толком поговоришь, когда никакой кабинки нет, а в насмерть прокуренном помещении полно народа. Стараясь не задавать опасных вопросов, он всё-таки выяснил, что милиция активно интересуется его исчезновением, и на завтра жену опять вызывают для беседы, как написано в повестке. Надо было бы ещё раз хорошенько проинструктировать супругу по поводу завтрашнего разговора, но почтовая работница за прилавком и так уже начала косо поглядывать на него. Пришлось ограничиться намёками да напоминаниями о состоявшемся при прощании разговоре.

Вышел из вагончика с громким названием «Почта» Комаров совершенно растерзанный и чуть было не забыл про обещанную для бригады водку. Хорошо, что вовремя спохватился, а то не сносить бы ему головы.

Новости от жены сильно беспокоили: стало быть, его ищут. Вопрос, почему? Просто как пропавшего человека или что-то пронюхали про японца? Хоть убейся, а дополнительной информации получить неоткуда.

После долгой душевной маеты Комаров пришёл к выводу, что лучше было вообще не звонить. Одно расстройство, а новостей — с гулькин нос. Разве что понял: его ищут. Но такое известие спокойствия как-то не добавило, и он решил, что больше звонить не будет. И вот тут, как назло, жизнь подкинула ему новое искушение.

Один мужичок из их разношёрстной бригады собрался ехать домой в Ленинград. Был он из тех, что гоняются по стране то ли за романтикой, то ли за длинным рублём и много, по его рассказам, уже где перебывал. Даже у Туманова[1] на Колымских золотых приисках работал. Денег зашибал немерено, но они у него надолго почему-то не задерживались.

Вот этого мужика и упросил Комаров привернуть попутно в Череповец да встретиться с женой и на словах передать кое-что. Хотел он и письмо написать, да в последний момент сдрейфил. А «курьеру» пришлось пообещать оплату дороги от Москвы до Череповца и от Череповца до Ленинграда, да набросить сверху два «стольника» за хлопоты. А передать он попросил день и время, когда надо быть на переговорном пункте и ждать, пока её не пригласят для разговора с Новым Уренгоем.

И потекли две недели новой маеты до назначенной даты, приправленные многочисленными сомнениями: не обманет ли посланец, всё ли правильно поймёт жена, отпустят ли его самого в посёлок, да будет ли исправной линия?

Но всё получилось, как надо, и разговор состоялся и даже был назначен следующий. Комаров уже решил было, что весьма хитро придумал тайный вариант общения, который никакой милиции неизвестен. Поэтому ничего не понял, приехавши на второй разговор, когда к нему подошли два небритых мужика в телогрейках и валенках с галошами, в общем, как и все тут ходят, и крепко взяли за бока. И всё равно не мог поверить в случившееся, когда его отвели в сторонку, и один из них сунул Комарову в нос краснокожее удостоверение с огромным гербом и золотыми буквами «КГБ СССР».

Но поверить пришлось. И вот тут Комаров испытал совершенно неуместные ощущения — он обрадовался: пришёл конец неизвестности, конец неустроенности и идиотской изнурительной работе, как будто он уже и на самом деле отбывает какое-то наказание, конец мучениям и издевательствам со стороны мастера-беспредельщика. Эти два небритых мужика, которые, если присмотреться, всё-таки не тянули на настоящих местных рабочих, предстали перед ним его спасителями, и Комаров, совершенно запутавшись в собственных ощущениях, с комом в горле чувственно произнёс:

— Как хорошо, что вы меня нашли!

И вздохнул с облегчением.

[1] Туманов Вадим Иванович, друг В. Высоцкого, золотодобытчик и, по некоторым утверждениям, первый легальный советский миллионер.

— Горько! Горько!

Нина кокетливо прикрывает лицо краешком фаты, и мы целуемся. Скромно и целомудренно, как и положено молодым при первом поцелуе на глазах родных и друзей.

Мы уже прошли длинной процессией по коридорам Дворца Строителей, предоставившим нам свои залы для бракосочетания, выслушали торжественные слова какой-то важной чиновницы и поставили свои подписи в огромном гроссбухе. Нина на секунду замерла с ручкой в руке — какую фамилию написать? По правилам надо подписываться девичьей. Нина так и сделала, потом озорно сверкнула глазами и решительно написала в скобках: Воронцова. Суровая тётя — администратор в ужасе чуть не всплеснула руками, но удержалась — не скандал же поднимать из-за такой шалости?

А дальше — поздравления родителей и маленькое торжество (слово «фуршет» в таких ситуациях пока не применяют) в специальном зале с шампанским, конфетами и невесть откуда взявшимися дефицитными мандаринами. И снова:

— Горько!

На это мероприятие у нас не более получаса времени — на пятки наступает следующая пара счастливчиков. Поэтому тут не до внятных речей, всё немножко бестолково и суетливо. Мой свидетель (конечно же, Женька) и свидетельница со стороны Нины, тоже студентка, стремительно летают по залу, чтобы обеспечить присутствующих всем необходимым. Да ещё и сфотографироваться для истории надо успеть. На сумбур никто не обращает внимания. Дело-то житейское, да и мы все люди с понятием: у нас впереди ещё целый вечер, а потом и второй день. Как же без этого?

И всё-таки вперёд, поближе к нам, явно с желанием завернуть грандиозную речь протискивается один очень серьёзный гражданин со свёртком в руках. Подозреваю, что из всех присутствующих его знаю только я. Однако «незнакомость» гостя никого не удивляет. Это же свадьба! Здесь вполне допустимо, чтобы одна половина гостей вторую половину раньше вообще в глаза не видывала.

Гражданин, впрочем, тут же правильно оценивает текущий момент и решает не толочь воду в ступе. Он произносит приличествующие случаю слова поздравления мне, Алексею Николаевичу, и Нине Николаевне (ишь ты: готовился, даже отчество Нины узнал) и вручает мне свёрток, тут же прожестикулировав — разворачивай быстрей.

Я разворачиваю. Внутри две книги: «Пылающий остров» Казанцева в «рамочке» и «Эра милосердия» братьев Вайнеров, серия «Военные приключения».

— Извини, «Эры» в «рамочке» не нашли, — разводит руками Пантелеев (помнит, каналья, мой демарш). — Ты дальше смотри.

Между книгами торчат какие-то листочки. Я беру их в руки. Ого, это даже покруче, чем «рамочка». Это подписка на моё имя на библиотечку «Искатель»! Подписка на то, на что подписки в наших краях вообще не существует. А второй листочек — это квитанция на журнал «Вокруг света». Всё правильно: одного без другого не бывает.

— Это чтобы ты потом не говорил, что «контора» ничего не может. — улыбаясь изрекает Пантелеев.

Нина с интересом наблюдает за непонятным для неё диалогом.

Я искренне благодарю Пантелеева за щедрый подарок. Вот уж удружил, так удружил. Это подороже несчастной тридцатки будет. И дело здесь вовсе не в деньгах.

А дальше я спрашиваю, хотя прекрасно понимаю, что этот вопрос здесь и сейчас совершенно неуместен:

— Как там наш японец?

— Какой японец? — деланно удивляется Пантелеев (ох, и шельма!).

— Какой-какой! Такаси, конечно!

— Ах, этот. Жив, здоров. Что ему станется! Только вот он говорит, что в колодец упал сам, по собственной неосторожности. Так что Комаров вроде, как и не при делах здесь получается.

Я задаю ещё один глупый вопрос:

— Так он всё-таки шпион или нет?

Пантелеев начинает что-то говорить, но тут возмущается Нина:

— Ах, так это вы про работу? На свадьбе? А ну-ка!

И разгоняет нас царственным мановением руки. А голоса присутствующих уже все громче и настойчивей напоминают:

— Горько!

Так я и остаюсь без ответа на свой вопрос. Да и ладно! Хорошо бы этот «Тарас» оказался никаким не шпионом. Всё-таки он вполне себе симпатичный парень. Только вот Нина права: большой грех на собственной свадьбе думать о чём-то другом, кроме собственной свадьбы.

А для работы у меня будет ещё уйма времени. Будут и запутанные дела, и тупая рутина, будут и попутные происшествия, как вот это с «шахматными партнёрами», от которого в свой служебный актив и записать нечего. Какие-то дела так и останутся тайной, растворившейся вскорости без следа. Но это будет потом. А пока:

— Горько! Горько!