Карл сидел у неудобного журнального столика, его колени упирались в резной деревянный кант. Законный бесстрастно смотрел на Качана, пытаясь признать в нем молодого парнишку-баклана, впервые попавшего на зону. Если что и осталось у Качана прежнего – так это только огромная круглая голова, за которую он и получил обидное погоняло.

Теперь Качана было не узнать – стал дородным, как говорят в народе, «гладким».

«Закабанел», – подумал Карл.

Казалось, что даже ростом меньше стал, так его разнесло в стороны.

Качан сидел, широко расставив толстые слоновые ноги, затянутые в полотняные штаны, не зная, куда девать руки. Ранг гостя – коронованного вора – заставлял его нервничать.

За окном загородного дома сгущалась ночь, ни луны, ни звезд на небе не было видно. О том, чем теперь промышляет Качан, Карл мог лишь догадываться. Он потерял его из виду лет десять назад, когда Качана посадили. Срок он получил смешной – два года, дружки постарались, как могли: деньгами, запугиванием – отмазали. На волю он вышел, отсидев всего год. В Москву не вернулся. Краем уха Карл слышал, что Качан перебрался в Таджикистан и вроде бы неплохо там поднялся. Чувствовалось, что Качан не бедствует. Мебель в доме сплошь новая, еще магазином пахнет, в углу огромный, в человеческий рост, телевизор с колонками.

– Не за тем я из Москвы ехал, чтобы твоим домом любоваться, – без тени эмоций проговорил вор в законе и положил ладонь на прохладное стекло крышки журнального столика.

– Дом ерунда, что им хвастаться? Купил его сразу, он первое, что под руку попалось. Надо же где-то перекантоваться первое время, – Качан брезгливо глянул на потолок: на свежей побелке после недавних дождей успело проступить ржавое пятно. – Если все хорошо пойдет, осяду в Москве. Дело предложить хочу.

– Мне? – по улыбке Карла несложно было догадаться, он не уверен, может ли найтись у Качана дело, достойное внимания законного.

– Не только тебе. Братве.

– На миллион? – обидная улыбка Карла, предназначенная Качану, стала еще шире.

– На полмиллиона, – абсолютно серьезно ответил Качан.

Чувствовалось, что он уже основательно прижился в Средней Азии, даже говорил по-русски с легким акцентом. Карл сделал вид, что не расслышал цифру. Двумя пальцами он охватил кофейную чашку тонкого фарфора и сделал маленький глоток, затем глянул на хозяина дома, приглашая говорить.

– Много я о тебе слышал. Уважил ты меня, вспомнил, приехал. Хотя, кто я против тебя – баклан против законного? Ты, Карл, абсолютно не меняешься. Ты такой же стройный, как прежде.

– Фигура у баб да у пидоров стройной бывает, – обрезал Карл, – давненько ты на зоне не был, если язык у тебя впереди мысли бежит. Черные тебя так говорить научили? Или Омара Хайяма начитался? Я один раз уважил по старой памяти, другой раз могу и не признать тебя.

Качан вновь почувствовал себя новичком, оказавшимся на зоне, и прикусил язык. Карл, блеснув глазами, замолчал.

В этот безветренный вечер тишина за окном стояла такая, что было слышно, как тикают в гостиной настенные кварцевые часы. Тикали противно, без мелодичного перестука, свойственного механическим часам. Просто бездумно щелкали, напоминая о том, что время уходит. Будто и без них никто об этом не догадывался! Карл машинально вскинул руку и глянул на наручный «Ролекс». Из дорогих вещей он позволял себе носить только часы, заколку для галстука и запонки. Последние уже давно вышли из моды, их почти никто теперь не носит, разве что пожилые люди, из тех, кто не склонен менять привычки. Карлу часто приходилось отдавать в мастерскую по ремонту одежды купленную рубашку, чтобы спороть на манжетах пуговицы и пробить петли.

– Они у тебя стучат, – сказал Карл.

– Кто? – не понял Качан.

– Часы твои. Стучат и спешат, между прочим. На десять минут. Жить торопишься? Так не на зоне ты теперь.

Качан повел головой, задержал взгляд на настенных часах. Смотрел на них так, будто видел впервые.

– Я дом недавно купил. Старую мебель выбросил, новую купил, а этого фуфла и не заметил.

– Раз дом купил, то, значит, надолго решил под Москвой обосноваться. Ты в Таджикистане с дикарями в разлад вошел?

– С чурками у меня все в порядке. Ценят они меня, я там незаменим.

– Дурью занялся? – Законный откинулся на спинку кресла и перехватил взгляд Качана. – Только не верти, если захочу – узнаю.

Тот испытание взглядом выдержал, глаз в сторону не отвел, не опустил, не закатил к потолку.

– Там больше и делать-то нечего. Все бабло в наркоте зашито. Но только не надо меня учить, Карл, что хорошо, а что плохо. Мол, пацанов на иглу садишь… Пусть этим учителя в школе занимаются, но, как видишь, ни меня, ни тебя своим премудростям научить не сумели.

– Меня не только школьные учителя жить учили, – покачал головой Карл, – а если ты меня пригласил, чтобы под дурь подписать, то ни я, ни братва на это никогда не пойдем…

Законный не успел окончить фразу, а Качан уже вскинул ладонь с растопыренными пальцами.

– Не наезжай. Я тоже понятия уважаю. Иначе бы ты и не пришел. Живу по ним, когда удается. Ты ж меня по зоне помнишь. Но там, в Азии, люди по-другому устроены. Или живешь, как они, или тебе смерть. А я жить хочу, и жить неплохо. Наша братва теперь тоже на многое глаза закрывает. Ты скажи мне – что, нет в Москве сутенеров, торговцев дурью? Все они под крышей у братвы ходят, данью обложенные. Бабло – оно теперь главное. Все покупается и продается, – и тут же Качан торопливо добавил: – К тебе, Карл, это не относится, но и ты в системе живешь. Как «правильные» решат, так и будет. Даже ты против воров не пойдешь, потому как – один из них.

– Если бы я тебя не уважал, не приехал бы по первому звонку, – смягчил разговор Карл, – все мы не без греха. Но под дурь меня не подпишешь.

– Погоди, я не наркоту тебе предлагаю, – Качан тяжело поднялся, его толстые ляжки колыхнулись, вздрогнул обвисший живот.

Под тяжестью хозяина дома заскрипели деревянные ступеньки лестницы, ведущей на мансарду. Дом не был шикарным. Небольшая гостиная и кухня на первом этаже. На втором, наверное, уместилась пара комнат. Вот и все богатство, если не считать участка в восемь соток и высокой ограды. Карл поднялся, подошел к окну, на него повеяло приятной вечерней прохладой. В свете фонаря матово поблескивала крыша его «Волги». Пара старых яблонь отбрасывала причудливые тени на разросшуюся траву газона.

«Мерзость запустения, – подумал Карл, – живет, как на вокзале. Вся жизнь у Качана такая. Нигде не задерживается. Не нашел себя».

Было слышно, как возится на мансарде Качан, что-то открывает – зазвенели ключи. Когда Качан вернулся, Карл все еще стоял у открытого окна.

– Мне нравится, что дом твой особняком стоит. Что соседей нет. Люблю одиночество.

– Мне тоже нравится. При наших делах соседей лучше не иметь. Присаживайся, – Качан опустил на журнальный столик закрытую деревянную шахматную доску, звякнули крючки.

Карл равнодушно смотрел на то, как толстыми неуклюжими пальцами Качан открывает доску-коробку. Внутри ее оказался целый ворох запакованных в прозрачные пакетики золотых и платиновых колец с бриллиантами. Качан гордо подвинул открытую коробку к гостю. Законный выбрал пакетик наугад, не раскрывая его, осмотрел кольцо. Золото было настоящим, и камень тоже. Стоить такая побрякушка могла две-три тысячи «зеленых». В пакетике лежал и паспорт на ювелирное изделие.

– Камень не российский, – уверенно сообщил Карл.

– Понимаешь толк. Камешек из Африки.

– Африка большая. Но камень гранили в бывшем Союзе.

– И это правда.

– Ты что, Качан, ювелирный магазин ограбил? Или подпольный цех организовал? – усмехнулся Карл, понимая, что Качан на подобные подвиги не способен, при его комплекции не в каждую дверь и боком пройдешь. Да и, занявшись наркотой, не будешь ставить магазины.

– Все это богатство за половину «лимона» отдам.

– Ты что-то спутал, – Карл отодвинул от себя коробку, – я не барыга, чтобы паленые камни и рыжье скупать. У меня призвание другое.

– Камни чистые. Я законный бизнес предлагаю. Все документы при них. Если хочешь, я тебе на каждый из них потом даже магазинный чек предоставлю. Через ювелирку пройдут. Ты налом со мной расплачиваешься и камни забираешь.

Карл смотрел на давнего знакомого невинными, как у ребенка, глазами.

– Я не знал, что ты идиот. На хрена мне камни? Телкам дарить? Да и нет у меня таких денег.

– Они стоящие, – убеждал Качан, – ты не для себя возьми. Монгол к тебе прислушивается. В общаке им самое место. Если правильно поставить, через год их в два раза дороже толкнуть можно. Мне хрусты край как нужны, не для себя. Нужные люди попросили.

Карл бросил на камни пристальный взгляд. В предложении Качана имелся смысл.

– Откуда камни?

– Не могу всего сказать, – торопливо шептал Качан, – таджики помогли краем в одно большое дело войти. Тут и Азия, и Европа, и Африка закручены. Если сумею камни на наличку быстро перемолотить, в долю упаду. А потом, Карл, если мне поможешь, я и тебя подключу. Главное – схему правильно отстроить. Как проложим рельсы, так и дальше по ним поедем.

– Я не телефонный аппарат, чтобы меня подключали, и не паровоз в твоем деле. Если ты собираешься потом мне чеки на каждое кольцо выдать, значит, твоим дружкам полученные деньги отмыть надо, легализовать.

– А что в этом стремного?

– Я втемную не играю. Если ввязываюсь во что-то, то должен наверняка знать, откуда ветер дует. Кто и за чем стоит. Рассказывай схему.

– Не могу всего рассказать. Насчет отмывки – это ты правильно решил. Люди они большие и с еще большими людьми дело имеют по всему миру. С ними камнями рассчитались. Если камни через магазин пропустить, то лаве за них чистым станет. Никто же у покупателя паспорт не спрашивает, адрес не записывает. Не интересуется, где он деньги взял…

Карл слушал и разглядывал кольца с камешками. Он достал очки, но надевать их не стал, смотрел сквозь стекла, сжимая оправу в руке. На каждом кольце стояла проба и заводское клеймо. Было такое впечатление, что Качан просто позаимствовал их на время с заводского склада, чтобы потом аккуратно, под роспись сдать назад. Так менты делают, когда подставу готовят. Дослушав откровения до конца, законный понял, что большего Качан просто не может сказать – боится. Ни одной фамилии не прозвучало.

– …Ну что, берешь?

– Мне твои камни не нужны, но если Монгол решит, то, считай, тебе повезло. – Карл положил очки на стол.

– Перетрешь с ним?

– Подумаю.

И тут Карл почувствовал, что ему стало неуютно в этом доме. Интуиции он доверял. Сколько раз она уже спасала ему жизнь. Бывалый зэк – он, как зверь, чует приближение опасности. Холодок появился в сердце, легкий, но тревожный. Так случается, когда внезапно видишь покойника.

– Я подумаю, – пообещал Карл.

Глаза Качана зажглись надеждой.

– Цена хорошая. Камни стоящие.

– Я не барыга, – Карл подал на прощанье руку.

Пальцы Качана показались ему холодными и влажными, возникло непреодолимое желание вытереть руку. Обижать хозяина не хотелось, поэтому Карл достал носовой платок и сделал вид, что промокнул лоб, а когда прятал платок в карман, незаметно вытер ладонь.

– Провожать не надо, – остановил он Качана.

Уже стоя у машины, Карл оглянулся. В открытом окне виднелся Качан, он сжимал под мышкой шахматную коробку. «Волга» завелась с пол-оборота. Карл виртуозно развернул машину и вывел ее на дорогу через узкие ворота. Свет фар скользнул по густым придорожным елкам, заплясал на блестящем асфальте. Туман клубился по кюветам.

Качан проводил взглядом «Волгу» Карла. Что-то тревожное почудилось ему в рубиновом свете габаритных огней, и он покрепче прижал к себе шахматную доску. Это чувство осталось и после того, как машина скрылась с глаз.

Всего тридцать километров от Москвы, а темень и глушь здесь такая, будто забрался на край света. Но это только ночью, днем здесь светло и торжественно.

Казалось, мир кончается там, где обрывается свет дворового фонаря. Тут же вспомнились таджикские горы. Там темнота куда страшнее подмосковной. Мрак кажется таким густым, что его можно пощупать, и приходит он не постепенно, а валится на голову за считаные секунды после захода солнца.

Качан выругался про себя, канализации в доме не было, и приходилось всякий раз выходить на улицу. Он не стал заносить доску с кольцами наверх, сунул ее в тумбу под телевизором.

Туалет стоял в самом углу участка, заслоненный от чужих взглядов кустом гортензии, разросшейся до чудовищных размеров. И света в туалете не было, приходилось довольствоваться тонким лучиком, пробивавшимся из окошечка, прорезанного под самым потолком.

Качан выбрался из тесного туалета на свежий воздух и только тогда забросил подтяжки на плечи. Он уже прошел половину дороги к дому, когда увидел свежие влажные следы на бетонном крыльце. Подошвы рифленых ботинок отпечатались предельно четко. Кто-то, пока он ходил, успел пробраться в дом. Качан еще и не успел испугаться, когда ему в спину уперся холодный ствол пистолета.

– В дом иди, – прозвучал под ухом вкрадчивый шепот.

Тяжело ступая, Качан поднялся на ступеньки крыльца. Дверь в дом осталась приоткрытой. Ствол ни на секунду не отрывался от его спины.

– Свет не зажигай, – посоветовал идущий сзади.

Качан успел рассмотреть в зеркале размытый силуэт, но и его было достаточно, чтобы отбросить мысль одолеть высокого и крепко сложенного конвоира голыми руками.

В гостиной за журнальным столиком сидел незнакомец в сером костюме. Под строгими штанами нелепо смотрелись грубые армейские ботинки на толстой рифленой подошве.

– Не ждал гостей, Качан? – развязно произнес незнакомец и хозяйским жестом указал на свободное кресло.

– Не приглашал, потому и не ждал, – попытался сохранить достоинство Качан, но колени сами подогнулись, и грузное тело опустилось в мягкое кресло.

Только после этого вышел на свет и тот, кто привел его в дом. На нем был черный тренировочный костюм и лыжная шапочка, натянутая по самые глаза. Острый загорелый нос торчал из-под нее, как вороний клюв.

«Мент, – мелькнула у Качана мысль, – как есть мент. А тот, в армейских ботинках, – конторщик».

Ошибиться он не мог. У всякого мента, во что бы он ни был одет, чем бы ни был занят, есть что-то неуловимое во взгляде, выправке. Качан осторожно, стараясь не вертеть головой, осмотрелся. Нет, в гостиной, кроме двоих незваных гостей, больше никого не было.

– Чего надо? – осмелел он.

– От тебя – ничего, – спокойно ответил мужчина в сером костюме, достал из кармана мобильник и, быстро набрав номер, сообщил в трубку: – Мы на месте, все в порядке, подъезжайте.

Качану показалось, что о нем на время забыли. Противно тикали кварцевые часы на стене гостиной. До того как Карл обратил на них внимание Качана, тот даже не задумывался об их существовании.

Не прошло и пары минут, как послышался гул моторов. У ворот дома остановились две машины: пикап с вместительной будкой и «Волга» с милицейскими номерами. Фар не гасили. Из «Волги» выбрался холеный мужчина в светлом плаще, белоснежный шарф свисал с его шеи. Жесткие черные волосы окаймляли смуглое лицо. Умные глаза устало смотрели на мир. Шофер остался ждать пассажира за рулем. Подобрав полы плаща, мужчина легко взбежал на крыльцо, он не прикоснулся к ручке – толкнул дверь плечом. Мимоходом глянул в зеркало и, казалось, остался недоволен своим отражением. В гостиной он молча посмотрел на Качана, затем в его глазах блеснули искорки радости.

– Посмотри в тумбе под телевизором, – осклабился он и тут же, заметив замешательство на лице Качана, добавил: – Угадал.

Не успел Качан опомниться, как шахматная доска уже стояла перед ним. То, что менты явились без ордера, не предъявили документов, не прихватили понятых, оставляло шанс договориться.

– Игрушки не мои, – предупредил он, – серьезных людей. С ними вам и разбираться придется. Ответите по полной. Они просто так этого не оставят.

Брюнет в светлом плаще пожал плечами:

– Чьи это игрушки, я знаю. Люди они в самом деле серьезные. А ты не в свое дело полез, Качан. В долю захотел упасть? Не получится. – И, не дождавшись ответа, произнес: – Забирайте его.

– Пошел! – мужик, облаченный в спортивное трико, положил Качану руку на плечо. Пока выходили на крыльцо, толстяк пытался сориентироваться.

«Эти двое – мент и конторщик, – лихорадочно соображал Качан, – но кто третий? Он не мент, это точно. То ли араб, то ли еврей. А слушаются они его, как „шестерки“. Куда…»

Куда его ведут, Качан додумать не успел. К его затылку приставили ствол, и тут же раздался негромкий выстрел. Толстяк не успел ничего почувствовать, пуля перебила шейный позвонок, он рухнул лицом в высокую траву. Любитель спортивной одежды смотрел не на труп – в своей работе он был уверен, а на то, как из глушителя стекает струйка дыма. Подошел водитель пикапа.

– На хрена ты здесь его кончил? – спросил он, закуривая. – Тяжелый боров. Ты бы его к машине подвел, там бы и пристрелил.

– Не умничай, Стас. И так дотащим, – из кармана убийца достал черный полиэтиленовый пакет и натянул его на окровавленную голову Качана, – умело перевязал горловину клейкой лентой. – Герметично, так мы даже обивку не испачкаем. А тут его пристрелил, потому что за воротами он бы рвануть мог. Не хотелось в темноте за ним гоняться.

Мужчины подхватили тело и поволокли к пикапу. С трудом забросили его в фургон, где лежал, запакованный в целлофан, еще один покойник.

– На ключ закрой, не хватало еще, чтобы они по дороге вывалились.

Пикап развернулся и выехал на шоссе. По дороге мужчины молчали, скука читалась на их лицах. Лишь у ворот пригородного кладбища пассажир произнес:

– Посигналь.

Дважды коротко прозвучал клаксон. К запертым кладбищенским воротам подбежал пьяноватый сторож и, прикрываясь от яркого света фар, пытался разглядеть подъехавшую машину. Фары погасли.

– Свои, – крикнули ему. – Не узнаешь, что ли?

– Хрен вас тут узнает, – сторож зазвенел связкой ключей и заглянул в окно машины. – А, здорово, Стас. Давненько не видел. Таскать вам – не перетаскать.

– Сплюнь три раза. Радости в этом мало. Ты почему на службе пьяный?

– Во-первых, – усмехнулся сторож, – я не на службе, а на работе, это ты погоны носишь, во-вторых, даже выпив, работу несу исправно.

Кладбищенские ворота со скрежетом отворились. Пикап покатил по аллейке между рядов могил. Сторож не стал закрывать ворота, знал, что гости долго не задержатся. Он вернулся в сторожку к накрытому столу, где его дожидались двое могильщиков, решивших скоротать ночь за выпивкой. День выдался удачный – успели закопать семерых покойников, на память о каждом из них осталось от неутешной родни по пакету с закуской и по бутылке водки. Закуски был явный перебор, потому ели без аппетита, и алкоголь особо не разбирал, несмотря на обилие выпивки.

– Кого это принесло? – поинтересовался молодой могильщик.

– Менты, – безучастно отвечал умудренный кладбищенской жизнью сторож, – раньше они часто приезжали. Теперь редко.

– Чего так?

Полбутылки поделили по-братски, не чокаясь выпили, мысленно поминая очередного покойника.

– Молодо-зелено, – вздохнул сторож. – Ты сколько на кладбище работаешь?

– Второй месяц, – с трудом отозвался могильщик, давясь теплой водкой.

Его пожилой коллега выпил степенно и старательно зажевал куриной ножкой.

– Это раньше высшую меру в исполнение приводили.

– Стреляли осужденных, что ли?

– Расстреливали, – поправил сторож, – своих расстрельных жмуров менты сюда со всей Москвы и области возили. Видал участок с номерными пирамидками, ближе к лесу?

– Видал.

– Он и есть. Теперь там менты неопознанные трупы закапывают. А еще тех, кто к пожизненному приговорен и коньки в тюрьме откинул. Трупы убийц родственникам не отдают. Никто, кроме ментов, их могил и не знает. Понял?

Молодой могильщик перекрестился и вопросительно посмотрел на непочатую бутылку водки, сам налить не решался.

– Я думал, их в крематории сжигают, а пепел по ветру развевают. Кого они сейчас привезли?

– Если бы привезли бомжа, который на улице окочурился, то днем бы закопали. Значит, осужденного. Поставят пирамидку с номером и свалят. Хорошо, хоть сами закапывают. А могли бы и тебя заставить. Я один раз видел, как они труп привезли, Стас сказал, что тот мужик месяц в пруду пролежал, а потом еще месяц в морге. Зрелище не из приятных, аппетит не возбуждает. Я потом две недели на мясо смотреть не мог.

Сжалившись над молодым, сторож свинтил пробку и налил по полстакана.

– Помянем его. Кем бы он ни был, убийцей, террористом, бомжом, все равно человек, и он жить хотел, – сторож, сжимая стакан в руке, привстал и посмотрел в мутное окно. – А может, это и она. Женщин тоже к пожизненному приговаривают.

Далеко, у самого леса, виднелись два светлых пятнышка – фары пикапа. Сторож близоруко прищурился и разглядел две человеческие фигурки.

– Помянем, – согласился молодой могильщик, – не знаю уж как насчет царствия небесного, но пусть земля ему пухом будет, – и перевернул стакан над широко открытым ртом.

Стас – водитель пикапа, чертыхаясь, выгребал со дна могилы вороха прошлогодних перепревших листьев.

– Вот и пойми, лес еловый, а листья в яме березовые. Откуда их нанесло? Накопают могил экскаватором, а потом они пустые по полгода стоят. Однажды собаку дохлую доставать пришлось. Свалилась, наверное, и от голода окочурилась. Худая была. Тут вой не вой, никто на помощь не придет. В эту часть кладбища народ заходить не спешит.

– Зачем ты собаку доставал? Закопал бы вместе со жмуром.

– Не я. Тогда мы со срочниками приехали. Они и достали.

На поверхность вылетела еще одна охапка листьев и показалось вспотевшее лицо Стаса:

– Лопату дай.

Стас углублял могилу. Копал ровно, не останавливаясь, как заправский могильщик, старательно зачищая края ямы. Вскоре его голова скрылась под землей.

– Все, порядок, – Стас положил лопату поперек могилы и, ухватившись за черенок, как за перекладину спортивного турника, ловко выбрался из ямы.

Дышал он ровно, работа не утомила его.

– Прикури сигарету, у меня руки грязные, – попросил он.

– Не грязные, а в земле.

– Один хрен, чистыми их не назовешь, – пробормотал Стас.

Его спутник в спортивном костюме прикурил сигарету, вставил в рот Стасу. Тот с удовольствием затянулся. Ветер нес дым над одинаковыми покосившимися деревянными пирамидками с номерами на ржавых табличках. Этот уголок кладбища был мрачен и при дневном свете.

– Иногда мне страшно становится, – признался Стас.

– Из-за чего?

– Рано или поздно все всплывет. Отвечать придется.

– Никогда, – убежденно сказал убийца. – Не мы первые, не мы последние этим занимаемся. Нужное дело, если за него неплохо платят. Ты-то никого не убиваешь, только возишь и закапываешь. Меньше думай об этом.

Стас еще раз затянулся, выплюнул сигарету в яму.

– Ладно. Быстрее кончим – спокойнее на душе станет.

Он сел за руль пикапа, развернул машину и подогнал ее задом к могиле, распахнул дверцы и зажег свет в фургоне.

Тусклая лампочка осветила два тела – одно, как в кокон, запакованное в черный полиэтилен, другое с мешком на голове просвечивало через пленку.

– Беремся.

Мужчины ухватили мертвого Качана за ноги и сбросили в яму. Глухой удар о дно полетел к лесу и вернулся эхом. Стас посветил в могилу фонариком.

– Красиво лег, как там и был.

Мужчины в две лопаты засыпали Качана землей. Наверх бросили в яму тело скончавшегося в подземном переходе бомжа. Вскоре над двойной могилой уже высился холмик, из которого торчала деревянная некрашеная пирамидка. Стас забрался в фургон, осмотрел пол:

– Чисто. Кровь не натекла.

Когда Стас вновь сел за руль, руки его дрожали.

– Ты же не первый раз. Чего волнуешься?

– Сейчас пройдет. Выпить бы.

– За рулем – не советую. Дома – пожалуйста. На пользу пойдет, если выпить немного.

Проехав распахнутые кладбищенские ворота, Стас посигналил: мол, можно закрывать. Изрядно захмелевший сторож даже не стал выходить из прокуренной комнатушки, лишь махнул рукой.

– Покойники не разбегутся, – бросил он могильщикам, разливая остатки водки по стаканам.

Пикап притормозил перед выездом на шоссе, пропуская огромную фуру, и повернул на московское направление. И хоть до столицы еще оставалось километров двадцать, ее уже было видно – зарево ночного города подсвечивало низкие облака.

Карл обнаружил пропажу очков, когда уже проехал половину дороги – сунул руку в карман, чтобы достать сигареты, и ощутил ладонью пустой кожаный футляр. Очками Карл пользовался редко, лишь когда приходилось читать мелкий текст или рассматривать детали рисунков. Он мог неделями не доставать их из футляра. Забудь он их в другом месте, где бывал часто, никогда бы не вернулся. Но законный не был уверен, придется ли ему еще раз проведать Качана.

«Не видел его десять лет. Дай бог еще десять не видеть». Карл припомнил, что ходил слух на зоне, будто Качан один раз стуканул ментам, но стукача вроде бы нашли, а раз так, то и думать об этом вредно… Карл развернулся и покатил назад.

Было жаль потерянного зря времени, попусту суетиться Карл не любил. «Волга» летела над дорогой, мчалась по осевой, благо ни одной встречной машины не попалось. Уже от поворота с шоссе Карл заприметил неладное. Свет горел не только во дворе дома, но и перед воротами. Даже не успев подумать, что делает, законный погасил фары и съехал в лес. Машину пару раз качнуло на корнях, и «Волга» встала как вкопанная. В наступившей тишине Карл услышал, как спокойно бьется его сердце. Он даже не стал закрывать дверцу, пошел к дому напрямую, через лес. У самых ворот стояла «Волга» с голубыми милицейскими номерами. Дверь в дом была открыта.

Карл стоял на опушке, прислонившись к старой сосне, слившись с лесом и темнотой.

Две длинные тени упали на крыльцо, сломались на ступеньках. Вначале Карл не видел лиц вышедших мужчин, свет лампы бил им в спину. Но он напрягся, слегка подался вперед. Один из них хромал – припадал на левую ногу. Можно изменить лицо, но нельзя изменить походку. И законному показалось, что он уже однажды его видел.

Мужчина в светлом плаще и белом шарфе повернулся в профиль, под мышкой он сжимал шахматную доску. Карл затаил дыхание, но не потому, что боялся обнаружить себя, он хотел услышать голос, чтобы развеять последние сомнения. Но голос так и не прозвучал, говорил другой мужчина – в светлом костюме, бесшумно ступавший в ботинках на толстой подошве.

– …вы мне позвоните, когда обо всем договоритесь, – дождавшись кивка, продолжил: – В случае если мой телефон не ответит, я буду ждать вас послезавтра в восемь у выхода из гостиницы. Не пойму до сих пор, почему вы остановились в гостинице «Минск»? Хотя у вас могут быть свои резоны.

Мужчины сели в машину. «Волга» неторопливо поехала к шоссе. Карл вышел из-под прикрытия деревьев. Войдя в дом, он сразу почувствовал, что тот пуст. Но все же поднялся на второй этаж. В небольшой комнатке со скошенным потолком стоял письменный стол, за распахнутой дверцей одной из тумб виднелся открытый сейф, ключ торчал в замке. Карл, присев на корточки, заглянул вовнутрь: пистолет с двумя запасными обоймами, тонкая пачка долларов – тысячи на две – лежала на верхней полке, нижняя вполне могла принять на себя шахматную доску. Законный не притронулся ни к деньгам, ни к оружию, спустился вниз. На журнальном столике, на том самом месте, где он их оставил, лежали очки и стояла недопитая чашка остывшего кофе. Больше дом ни о чем не мог рассказать.

Карл пробыл в доме совсем недолго – минут пять или семь. Вскоре он уже мчался в машине по шоссе в надежде нагнать «Волгу» с милицейскими номерами, чтобы еще раз взглянуть на лицо мужчины в светлом плаще, но до самой Москвы она не попалась ему на дороге. То ли ехала быстрее, то ли свернула куда?

Было уже два часа ночи, когда Карл наконец отыскал авторитетного таджика со странным погонялом Кальмар. На самом деле звали того Кармаль, но в советской зоне зэки тут же исковеркали его настоящее имя в более привычное для себя, и это было единственное, с чем он смирился в неволе. Кальмар в молодости был и не уродом, и не красавцем, но с годами стал привлекателен именно стариковской красотой, когда седые волосы и белоснежная борода придают лицу благородство.

Москва ничуть не испортила его прирожденную восточную дикость. В квартире Кальмара практически не было мебели. Единственная книга – Коран. Стены и пол устилали толстые ковры. Таджик и на зоне никогда не стремился стать своим среди блатных, копировать их поведение. Ему удалось сохранить свою самобытность даже за колючкой. Он умудрился создать свою собственную масть, ни на что не похожую, не имеющую названия, и жить по ее законам. Одиноко и гордо. И зэки, и администрация уважали его за твердость и силу духа. Никогда и никто не видел Кальмара злым или улыбающимся, таджик всегда оставался спокойным, говорил тихо, но доходчиво. И если хотел, от его спокойных тихих слов кровь стыла в жилах. Кальмар был единственным из занятых поставкой наркоты в столицу, кого Карл на самом деле уважал. Чем бы ни занимался таджик, ему всегда удавалось оставаться цельной личностью.

– С чем пришел? – поинтересовался Кальмар.

Было не понять, то ли он еще не ложился спать, то ли только поднял голову от подушки. Кальмар полулежал на ковре. На нем был какой-то странный белый балахон, доходивший до самых босых ступней, и белый платок, накинутый на голову, – слово «Аллах» нельзя произносить с непокрытой головой, а оно может сорваться с губ случайно.

Искать Кальмара пришлось долго, собственного телефона таджик не имел принципиально. Карла удивила выдрессированность охранников – провели к своему господину и растворились в небольшой квартире. Не видно и не слышно, будто нет никого.

– Извини, что поздно, – Карлу пришлось сесть на ковер, поджав под себя ноги. Туфли он оставил в прихожей, так тут было заведено. – Перетереть надо одно дело. Качан на тебя работает?

– Каждый человек в первую очередь для себя старается, – спокойно заметил Кальмар, – если ты хочешь узнать, знаю ли я его, то – да.

По-русски Кальмар говорил чисто, почти без акцента, даже слишком правильно для человека, выучившего язык в зрелом возрасте на зоне.

– Дело такое. Мутка какая-то пошла, – перешел к цели своего визита Карл, – скажу, что знаю, тебе решать, что делать. Позвонил мне Качан. Десять лет не виделись, а тут вспомнил. Был я у него сегодня.

Кальмар сдержанно кивнул, давая понять, что знает, где обитает Качан.

– Замутил он что-то. Предложил мне рыжье и камни. Я сказал, что подумаю, а потом, когда вернулся через полчаса, у его дома машина с ментовским номером и двое чудаков на букву «М». Один – мент в костюме, а второй – вряд ли, на иностранца похож. И у этого второго коробка под мышкой, та самая, что мне Качан предлагал. Уехали. А самого Качана нигде не видно. Не мог он им сам коробку отдать, ведь я ему еще ни «нет», ни «да» не сказал.

– Знаю я, что он тебе предлагал. Говорил ему, чтобы не лез. Значит, нарвался.

– Так ты все наперед знал?

– Я этого не сказал. Карл, тебе Качан что-нибудь должен остался? Ты в него бабло вложил?

– Нет. Тебя предупредить хотел.

– Значит, так, Карл, я только тебе скажу, другому бы и словом не обмолвился. Если тебе Качан должен остался, я за его долги отвечу. Забудь то, что видел.

– Он ментам стучал?

– Если менты у него были или он у них, это еще не значит, что Качан стучал. Тебя на зоне тоже не один раз в штаб таскали.

– Оттуда у меня дорога одна была – в ПКТ.

– Знаю. Я тебя уважаю, Карл. Потому и советую, забудь про Качана так, словно его и не было.

– Я тебе ничего нового не открыл?

– Могу еще сказать. Это не мои люди сделали. Я Качана предупреждал, чтобы не лез, а он не послушал, – сонные глаза Кальмара скользили по лишенной мебели комнате.

Карл поднял указательный палец:

– Ты знаешь того, кто приезжал с ментом в дом Качана? С виду он похож на араба.

– Я его никогда не видел, если людям надо, они ко мне сами приходят.

– Он в гостинице «Минск» остановился.

– Может быть. Я его знаю как американца Миира. Вот и все. Большего мне не надо. Не виделись мы никогда.

Карл поднялся с плотного ковра, кивнул Кальмару на прощанье – рукопожатий тот не признавал. Из кухни уже выходил охранник, чтобы проводить гостя до двери.

– Постой, – окликнул Карла Кальмар.

– Не хочу знать, что ты задумал, но играть взялись большие люди, даже я не все знаю. Не мешайся у них под ногами, отойди в сторону, Карл. Спасибо, что зашел, предупредил. Если узнаю что-нибудь новое, я тебя найду.

– Запиши мой телефон.

Кальмар прикрыл глаза ладонью:

– Если я сказал, что найду, значит, найду. Не мне тебя учить, ты сам жизнью битый, но и Монголу ничего не говори о встрече с Качаном, если не спросит. Так всем лучше будет.

– Я подумаю над твоими словами. Спасибо, что предупредил, – Карл покинул комнату.

Кальмар остался в одиночестве. Проводивший законного охранник вновь затаился, исчез в глубине квартиры. Яркая лампочка без абажура горела под самым потолком гостиной. Старый таджик с изборожденным морщинами лицом поднял книгу, лежавшую у ног, и принялся читать то, что и так знал на память, – Коран. Указательный палец его правой руки скользил слева направо по страницам книги, левой рукой Кальмар поглаживал редкую седую бороду.

Николай Бунин извлек пользу из науки Карла. Не зря тот старался. Старый вор в законе все же добился, чего хотел. Наконец молодой человек, а Бунину не исполнилось еще и двадцати, понял, что свобода и постоянная женщина несовместимы. Нельзя ни к кому привязываться. Женщине нужно одно – закабалить мужчину, чтобы он появлялся подле нее по первому свистку и ложился у ног, словно собака. Мужчине же нужна свобода.

Сын покойного медвежатника Струны, кореша Карла, последнюю неделю регулярно играл на клавишах в подземном переходе. Играл не потому, что ему нужны были деньги, не по привычке, он выходил присматривать себе новую девушку. Пока он стоял и играл, то старался не думать о том, что ему предстоит вечером. Лишь скользил взглядом из-под темных очков по женским лицам.

Легко и безопасно рассматривать женщин, когда они уверены, что ты слепой и не видишь их. Тогда они не притворяются, выражение их глаз искреннее. Да-да, прописная истина, глаза – зеркало души. Но только при условии, если властительница зеркала не догадывается, что в ее душу пытается заглянуть мужчина. Играя для прохожих на клавишах, заставляя их останавливаться и слушать, Николай Бунин практически не думал о музыке, он рассматривал лица.

«Вот, красотка в красной юбке, – думал он, – с виду привлекательна. Фигура точеная, взгляд умный. Ей лет двадцать – двадцать пять. Возраст для меня подходящий. Всегда неплохо, если женщина немного старше тебя. Но слишком чувственна. В любви будет думать не о партнере, а только о себе. Мужчины уже успели избаловать ее, она знает себе цену. К такой лучше не подходить. А вот – простушка, но такой она только кажется. Волосы стянуты в тугой хвост на затылке. Она знает, что стоит сорвать резинку, и волосы рассыплются по плечам, мгновенно преобразив ее до неузнаваемости. Глаза у нее, как у ведьмы. Хотя, кто тех ведьм видел живьем? С ней тоже нельзя связываться, можно влюбиться. Кажущиеся простушки – самая опасная категория девушек. Не успеешь опомниться, а тебя уже захомутали. Тебе кажется, что чудесное преображение в ведьму совершается только для тебя и ты один знаешь ее тайну. Под видом простушки всегда скрывается тайная страсть, желание исподволь подчинять… А эта девушка в тонком свитере – вполне подходящий для меня тип. Лучшего и не надо. Если, конечно, рассчитывать не на долгие отношения, а на одну встречу…»

Бунин успел до четырех вечера рассмотреть и изучить с сотню девушек. Молодой человек сам удивился своей придирчивости. Казалось бы, что сложного, отыскать в многомиллионной столице, где собрались самые красивые женщины страны, девушку на один вечер? Всего два типажа показались ему подходящими. Но даже к ним он не стал подходить.

Бунин присел на корточки и принялся выгребать из футляра от электронных клавиш деньги, которые ему набросали за день прохожие. Он мог бы сделать это очень быстро, но нужно было притворяться слепым. Бунин специально уронил купюры, зазвенели на гранитных плитах монеты. Тут же рядом с Николаем возник блатной, присматривающий за подземным переходом. Погоняло он носил звучное – Фантомас, в свои тридцать лет он был лысым, как колено. Фантомас, зная о дружбе Бунина с законным Карлом, старался пособлять ему. Он помог собрать купюры и даже рассортировал их. Крупные деньги подал отдельно:

– Эти в кошелек положи. А тут мелочовка, можешь в карман запихнуть.

– Сколько всего?

– Не считал. Баксов сто – сто пятьдесят.

– Не густо.

– Ты сегодня ошибку допустил, надо было деньги частями из футляра доставать. Когда в нем денег мало, публика охотнее бросает. Ты не видишь этого, а я за приходом слежу, чтобы никакая сука сволочная твоему лаве ноги не приделала. В другой раз не забывай деньги частями забирать. Я за всем уследить не могу.

– Спасибо за совет.

Фантомас на заработок Николая не зарился. Уже несколько лет, как Бунин благодаря Карлу никому не платил за право играть в переходе. Он не торопясь свинтил ножки у клавишей и запаковал их в футляр. Отказавшись от помощи Фантомаса, занес электронный инструмент в цветочный киоск. Продавщица, молоденькая девушка Катя, обрадовалась появлению слепого уличного музыканта, эмоций своих не скрывала:

– Пришел, Николай. Не запылился. Я уж думала, ты обо мне забыл. – Катя была так проста, что продолжала строить глазки «слепому» музыканту.

– А нам есть что вспомнить? – в тон девушке поинтересовался Бунин.

– Сейчас – нет. Но все можно исправить.

Николай поставил клавиши за прилавок:

– Пусть тут постоят до завтра. Я не сразу домой иду. Неохота с ними по городу таскаться.

Катя, спрятав под прилавком руки, орудовала маникюрными ножницами. Ловко обрезала почерневшие края с розовых лепестков. Покончив с огромной желтой розой, она взбила пальцами цветок, отчего тот сразу же стал пышным и свежим. Обрезки лепестков осторожно смела с подола юбки в ладонь и бросила в пластиковую урну.

– Погоди-ка, – Бунин скользнул рукой за прилавок и перехватил руку цветочницы, завладел ножницами, – не стыдно тебе покупателей обманывать?

– О чем ты? – изобразила удивление Катя. – Я ногти себе обстригала.

Николай нащупал длиннющие Катины ногти, он все видел, но приходилось притворяться слепым.

– Врешь.

– Вру, – согласилась Катя, – я подвявшие розы обстригаю. А что прикажешь делать? Если не продам, хозяин с меня деньги высчитает.

– Кто у тебя хозяин?

– Гейдар.

– Азербайджанец с писклявым голосом? Он еще вместо «был», всегда «бил» говорит. – Николай тут же вспомнил толстого азербайджанца с широкими, по-женски округлыми бедрами. – Я с ним поговорю, он тебя обижать не будет.

– Не надо, – забеспокоилась Катя. – Гейдар – хозяин, каких еще поискать надо, он ни разу ко мне не приставал. Вот Ленка из конца перехода, она комнатными растениями торгует, мне всегда жалуется, что ее хозяин спать с собой заставляет. А не согласится – уволит. Ленка – она красивая, и жених у нее есть, на рынке работает, осенью свадьбу сыграть собрались. Если узнает, убьет.

– Захотела бы твоя Ленка, не спала бы с ним, наверное, ей так нравится, – заметил Бунин.

– Тебе легко говорить. Ты мужчина. А нам, женщинам, выбирать не приходится. Мне еще повезло. – Катя, не стесняясь, разглядывала Николая, от ботинок до макушки, глаза ее горели неудовлетворенным желанием.

«Помани ее пальцем, и побежит. Может, и остановить свой выбор на ней? Даже домой к себе водить не придется. Если надо, дверь на защелку закроет и тут отдастся, за прилавком, в стекляшке киоска. Незатейливая. Дура, но порядочная. Нет, нельзя с ней, она всегда под боком будет. Если бы для одной, двух встреч, то подошла бы. Постоянно – с тоски зайдешься. Проста она, а простота – хуже воровства».

– Давай покурим, – предложила Катя и, не дождавшись согласия, закрыла дверь на ключ, вывесила объявление «Технический перерыв».

Девушка она была хозяйственная, имела все свое: и сигареты и зажигалку. Катя присела на корточки, спрятавшись за прилавком.

– И ты садись, чтобы нас видно не было, – она потянула Николая за руку, пришлось повиноваться.

Бунин и Катя сидели на корточках, над прилавком вился легкий сигаретный дымок.

– Я красивая? – спросила девушка.

– У тебя голос приятный.

– А как вы, слепые, определяете, красива девушка или нет?

– Что касается меня – на ощупь.

Не успел Николай опомниться, как Катя схватила его руку и прижала к своему лицу.

– Мне нужно знать, красивая я или нет. Только честно говори.

Бунин почти не испытывал никаких чувств, когда скользил пальцами по лицу девушки-цветочницы, он уже успел настроить себя на то, что никогда между ними ничего не произойдет. Когда он прикоснулся к ее подбородку, Катя заметно вздрогнула, она уже готова была к тому, что рука переместится ниже – на шею, на грудь, задышала чаще. Бунин отнял руку, поднес ее к своему лицу, глубоко вздохнул.

– Ты – клевая.

– Правда? – вырвалась у девушки, и только после этого она сообразила, что слово «красивая» так и не прозвучало.

– Но духи смени на менее терпкие.

– Ты – гад.

– Ты просила сказать правду.

– Девушкам правду никогда не говорят.

– Я пошел, спасибо, что согласилась присмотреть за моим инструментом. Ты, Катя, очень хорошая и красивая, помни об этом. – Николай нащупал ключ в замке и вышел из киоска, туда сразу же нырнул дорого одетый мужчина и попросил завернуть в бумагу три желтые розы из тех, которые так старательно обрезала цветочница.

Разговор с Буниным на Катю подействовал не лучшим образом, она взяла и честно предупредила покупателя, правда, уже получив с него деньги:

– Они долго стоять не будут.

– Мне не надо долго, – подмигнул мужчина, – мне надо впечатление произвести.

– Тогда удачи вам и счастья, – уже дежурными словами, которыми напутствовала всех покупателей мужского пола, добавила Катя.

Николай тем временем выбрался из перехода, он быстро шагал по улице, лишь для порядка постукивая перед собой дюралевой тросточкой. Он промчался два перекрестка и сбежал по эскалатору в метро.

«Сегодня я найду достойную девушку для одной встречи. Никакой любви. Только секс. Ну… и, конечно же, чтобы поговорить с ней можно было, чтобы утром стыд не замучил».

В вагоне сквозь темные очки Николай вновь принялся изучать женщин.

«В метро незнакомым мужчине и женщине легче всего узнать друг друга. Достаточно одного долгого взгляда, чтобы понять, получится у меня с ней или нет. Хочет ли она знакомства. Но… я слепой, и этот способ не для меня».

На «Белорусской» Бунин вышел на поверхность, взял билет на электричку, сел в головной вагон. Свободных мест хватало, но он не садился. Поезд уже тронулся, а Николай медленно брел по вагонам, разглядывая пассажиров. Пригодились сегодняшние наблюдения, он не выбирал наугад, а пытался отыскать девушек уже намеченных типов. Один вагон, второй… пятый. Бунин замер, у окна сидела натуральная блондинка лет восемнадцати-двадцати, рядом с ней стояла плетеная корзинка с едой. Девушка читала книгу с зубодробительным названием «Современная французская философия», не замечая ничего вокруг себя, она не подняла голову, даже когда поезд остановился высадить и принять пассажиров. Николай осторожно присел в соседнем ряду. Мысль работала:

«Читает философию, в которой я ничего не смыслю. Не исключено, что умна, если не рисуется перед публикой. Продуктов везет с собой мало. Значит, для себя одной. Стоит рискнуть».

Он нетерпеливо поглядывал на девушку перед каждой станцией, но казалось, она забыла, куда и зачем едет. Читала и читала. Николай ощущал, что она ему все больше и больше нравится. Она оказалась привлекательной, но неброской красоткой, чтобы заметить ее, следовало присмотреться. Девушка беззвучно шевелила губами, проговаривая текст книги, склонила голову к плечу, и от этого стала еще милее.

«Когда же она пойдет на выход?»

Наконец девушка, продолжая читать, поднялась и вышла в тамбур. Бунин, постукивая палочкой, последовал за ней. Наконец-то блондинка обратила внимание на что-то, кроме философии. Здоровый человек сразу чувствует себя неуютно, оказавшись наедине с увечным. Спутница Николая попыталась пропустить его впереди себя, но он стоял с гордо поднятой головой, в стеклах очков мелькали отражения деревьев. Поезд замедлил ход, створки двери с шипением разъехались. Дюралевая палочка заплясала над крутыми ступеньками, Бунин занес ногу, но медлил опустить ее.

– Я вам помогу спуститься? Вы не возражаете? – предложила девушка.

– Пожалуйста. Конечно же… извините… спасибо, – умело изобразил замешательство Николай и вытянул руку в пространство.

Блондинка крепко сжала его руку тонкими, но сильными пальцами и бережно помогла спуститься с поезда. Николай благодарно кивнул и громко позвал:

– Жан! Жан! Я приехал!

Никто ему, естественно, не ответил. Откуда в Подмосковье было взяться мифическому Жану? Блондинка, уже успевшая высвободить руку, замерла.

– Вас должны встретить?

– Должны, – покачал головой Николай, – нам все равно ждать, пока поезд отъедет, посмотрите, нет ли на платформе жирного типа с наглой рожей, скорее всего он сильно пьян.

Девушка старательно осматривала платформу, продолжила она это занятие и тогда, когда поезд отъехал.

– Нет уже никого, все к дачам пошли, – с досадой промолвила она, – подвел вас ваш приятель, не встретил.

– Нет проблем, – беззаботно заявил Николай, – я дорогу знаю, – тут девушка с облегчением вздохнула, – мне Жан ее точно по телефону рассказал. Не ошибемся. Говорил: «Перейдешь железку, потом по асфальту, там до речки, у нее указатель будет. По тропинке и дойдешь. Недалеко».

– Пошли, я вас до речки проведу, – великодушно предложила блондинка, не представляя, что сама загоняет себя в ловушку, – только я спешу, если можно, возьму вас за руку, так быстрее получится.

Бунин шел и с удовольствием ощущал в своей руке тонкие чувствительные пальцы.

– Меня Николай зовут, – представился он.

– А меня – Лера, Валерия, – поправилась блондинка.

– Жан, конечно, урод, – возмущался Бунин безалаберностью своего вымышленного друга, – позвонил, обещал встретить. А сам не пришел, я же у него никогда до этого не был. Хотя его понять можно, компания у него на даче засела. Выпили… парни-девчонки… и о времени забыли.

– У него своя дача?

– Откуда? Родительская.

Асфальт кончился, под ногами зашуршала трава.

– Я тоже на родительскую еду. Мама попросила грядки полить, сушь стоит страшная. Одно плохо, что поливать нужно только после захода солнца. Я бы полила и могла в Москву возвращаться, а мама заладила – один раз вечером польешь, второй раз утром, на рассвете. Ночевать придется, я книгу с собой взяла, чтобы не так скучно было. Речка уже скоро, – предупредила Лера.

Бунин и сам почувствовал это – повеяло влагой, его чуткий музыкальный слух различил мелодичные переливы воды на камешках.

Молодые люди стояли перед мостком, под ним журчала речушка. Лера спросила:

– Про какой указатель говорил вам Жан?

– «Кооператив „Полюс“».

Девушка пожала плечами:

– Я вижу только указатели детских лагерей. Никогда раньше к ним не присматривалась. Ни одного указателя дачного кооператива.

– Но ты же знаешь, где «Полюс»? – убежденно произнес Николай.

– Нет, – растерялась Лера, – я на дачу редко езжу.

– Ладно. Извини, что попросил помочь. Ты иди, а я тут постою, дождусь, когда кто-нибудь пройдет, и дорогу спрошу. Другие люди наверняка знают. Спасибо.

Бунин стоял и ковырял землю палочкой. Лера оглянулась, дорога была пуста, до следующей электрички оставалось чуть больше часа. Сердце ее дрогнуло. Оставить слепого посреди лесной дороги, на ночь глядя, она не могла.

– Давай так сделаем, – предложила Лера, – ты со мной дойдешь да наших дач, а там у кого-нибудь спросим дорогу.

– Если тебе не лень со мной возиться, то так и сделаем. Я быстро пойду, – согласился Бунин, сжимая в своей ладони пальцы девушки.

Он не ощущал никаких угрызений совести. Все происходящее представлялось ему забавной игрой, в которой можно выиграть, а можно и проиграть. Пока он выигрывал. Можно было попробовать поцеловать Леру прямо на дорожке в лесу и тем самым сократить время до возможной близости. Но Николай боялся спугнуть удачу, да и спешить было некуда, он твердо решил, что заночует сегодня у своей спутницы.

«Если максимальный выигрыш – ночь с ней, то играть стоит осторожно».

Бунин ощущал, что Лера доверяет ему. Он не чувствовал себя обманщиком или вором.

«В конце концов, каждый флирт – немножко обман».

Через полчаса за лесом показались крыши дачного поселка, стоявшего в низине.

– Вот мы уже почти и пришли. Видишь, вон под той – блестящей крышей, мой дом, – Лера спохватилась, – извини.

– А что ты такого сказала?

– Я сказала «видишь», – смутилась она.

– Я привык, когда другие так говорят. Я тоже вижу, но по-иному, чем все. Я умею видеть ветер, я вижу спрятавшийся за горизонтом дождь, приближающуюся грозу. Запахи, звуки тоже можно видеть. Они имеют для меня цвет. Твой голос, например, сиреневого цвета. А запах твой – светло-малиновый. Это странно звучит, но именно так я воспринимаю тебя. Жаль, я не могу видеть лиц. Но мне кажется, что ты красивая.

– Не знаю, – пробормотала девушка.

– Тебе неприятно, когда я так говорю?

– Мне непривычно.

– Но это то же самое, если бы другой парень сказал, что у тебя красивые волосы. – Бунин поднял руку и коснулся ее локона: – Они у тебя шелковистые. Ты блондинка?

– Извини, но мы уже на улице поселка, боюсь, нас могут не так понять соседи. – Лера растерялась окончательно.

Бунин в душе хохотал. Он понимал, что целиком завладел ситуацией, и теперь никуда Лера не денется – она в его власти именно потому, что считает его слабым и беспомощным.

Девушка с облегчением вздохнула, когда они зашли во двор дачи, никто из соседей навстречу им не попался, потом могли бы заложить родителям. Она усадила Николая на террасе, увитой плющом, и прошептала:

– Посиди здесь, я пройдусь, расспрошу про твой кооператив, узнаю, как к нему добраться. Только не ходи, не надо, чтобы тебя здесь видели.

Бунину показалось, что еще немного, и Лера поцеловала бы его в щеку.

Бунин вытащил сигарету, курил, сбрасывая пепел за поручни террасы. Леры не было долго, вернулась она, когда солнце уже клонилось к закату, и длинные тени деревьев накрыли огород. Николай повернул голову на звук шагов. Лера выглядела растерянной, но в глазах ее не было и намека на отчаяние.

– Даже не знаю, что и думать, никто не слышал о таком кооперативе. Ты уверен, что правильно понял Жана?

– Абсолютно. Я никогда ничего не записываю, поскольку прочитать не могу, поэтому память у меня тренированная. Неужели никто не знает?

– Я половину поселка обошла.

– Извини. Придется мне возвращаться.

– Я не могу довести тебя до станции. Мне огород полить надо.

– Я не прошу, не беспокойся, ты и так для меня много сделала. Наверное, это Жан что-то напутал. Выберусь к станции, вернусь в Москву. То-то мать удивится, я сказал, что заночую, а сам вернусь. Займись огородом. – Бунин в мыслях упрекнул себя за то, что упомянул свою покойную мать, без этого можно было и обойтись.

Лера кусала губы, она не скрывала эмоций, не прятала взгляд. Уверенная, что Бунин слепой, девушка было абсолютно искренна в чувствах. Ей хотелось, чтобы случайный гость остался, только она не могла сказать это открытым текстом. И тогда Николай подошел к ней, обнял и поцеловал, вначале в лоб, потом в губы. Поцелуй был недолгим, но нежным.

– Я не поеду ни к какому Жану.

– Почему?

– Меня там никто не ждет.

– А здесь?

– Ты можешь придумать причину, по которой я должен уйти? – по сути, это была наглость, но прозвучала фраза трогательно.

– Я не могу придумать причину, почему ты должен уйти.

– Я помогу полить огород.

И больше между ними не было ничего запретного. Бунин нарочно постоянно направлял шланг не туда, куда надо. Лера смеялась, забыв о любопытных соседях, вырывала шланг, брызгалась.

Когда стемнело, они, насквозь мокрые, вбежали в дом. Прямо в прихожей Лера прижалась к нему, затихла. Николай стянул с нее мокрую майку через голову, обнял.

– Холодно, – прошептала девушка, – как холодно вечерами за городом. Подожди.

Она выскользнула из его рук, положила ладонь на плечо и повела в дом.

– Ты раздел меня, я стесняюсь, – Лера пыталась одной рукой прикрыть грудь.

– Я все равно ничего не вижу, – шептал ей в ответ Бунин.

– Да… да… я забываю.

Посередине небольшой гостиной высился камин, сложенный из красного кирпича с вмурованными в него дикими камнями.

– Постой немного, я сейчас.

Лера опустилась на колени и неумело принялась поджигать газетой сложенные в камине домиком дрова. Наконец пламя уцепилось за отслоившуюся бересту и вскарабкалось по полену к самому верху. Девушка, затаив дыхание, смотрела на то, как язычок пламени, маленький, чуть больше ногтя, пляшет на спиле полена. Она смотрела так пристально, что Бунину даже показалось, будто огонь разрастается не сам собой, а под ее взглядом.

Когда пламя уже бушевало, гудело, трещали дрова, Лера разделась. Она стояла у камина обнаженная, ее белоснежная незагорелая кожа вспыхивала блестками в отблесках огня. Девушка с хитрой улыбкой смотрела на парня, склонив голову к плечу, и Бунину вспомнилось, что точно так же она склоняла ее в вагоне, когда читала книгу по современной французской философии.

– Какого я цвета? – спросила Лера.

Николай прикрыл глаза, глубоко вдохнул согретый камином воздух, ноздри его затрепетали:

– Ты как малина со сливками.

– Глупый, со сливками делают клубнику.

– Ты на вкус, как клубника.

Николай шагнул к Лере, протянул руки, она пригнулась и засмеялась. Бунин видел ее, легко мог схватить, даже если бы закрыл глаза, но он подыгрывал девушке. Она на цыпочках ходила по гостиной, а он ловил ее. Лера дышала часто, возбужденно, ее соски набухли, удлинились. Она подхватила с дивана плед и постелила его на полу прямо возле пылающего камина.

– Иди ко мне, – проговорила она. – Только сначала разденься, ты еще весь мокрый.

Они обнялись стоя на коленях лицом друг к другу. Близкое пламя жгло кожу, но никто из них не спешил пошевелиться. Ладонь Николая заскользила по спине девушки. Он боялся сейчас только одного – чтобы она не оказалась девственницей. До такой ступени обмана он не мог позволить себе дойти. Ведь знал же заранее, что больше встречаться с Лерой не станет, – исчезнет, растворится на следующий день в огромном городе, где двое людей могут прожить долгую жизнь и ни разу не встретиться.

Спина девушки нервно вздрагивала, губы скользили по щеке парня, к его губам.

– Ты можешь снять очки? – прошептала она. – Я обещаю, что не испугаюсь.

– У меня глаза абсолютно нормальные, только ничего не видят. Сними сама.

Неуверенно Лера коснулась темных очков и медленно сняла их, положила на каминную полку. Она пристально смотрела в глаза Бунину, пытаясь уловить расширение зрачков, дрожание глазного яблока. Николай, уже обманувший в своей жизни не одного врача, испытание выдержал. Лера не усомнилась в его слепоте. Она нежно поцеловала Бунина в закрытые веки. Ноги ее оставались согнутыми в коленях, она, не выпрямляя их, удивительно грациозно легла на спину, увлекая за собой Николая.

Нет, девственницей она не была. У Бунина отлегло от сердца, но и особым умением не отличалась. Николай был куда опытнее ее в постели.

Карл учил его многому, в том числе и тому, как вести себя с женщинами:

«Никогда не подстраивайся под них в сексе, – говорил законный, – пусть они подстраиваются под тебя. Делай то, что хочется тебе, и столько, сколько ты хочешь. Ее удовольствие – ее проблема. Она должна уметь взять его сама».

На этот раз Бунин вел себя по-другому, возможно, потому, что знал наверняка, они завтра разбегутся, и ему хотелось оставить о себе идеальное воспоминание. Вначале он старался быть предельно нежным, но потом Лера сама захотела другого. Он и предположить не мог, какой дикий зверь таится в невысокой блондинке.

Наконец, оба уставшие, потные, они лежали бок о бок на скомканном пледе. Николай еще по инерции ласкал Леру, но оба они чувствовали, что больше не стоит пробовать, лучше, чем было, не получится. Они уже узнали друг друга. Постепенно накатывал голод, такой же сильный, каким было и первое желание.

– Ты хочешь есть? – Лера приподнялась на локте.

– Не отказался бы.

– Лежи, я принесу.

Скромные запасы еды Лера принесла на большой тарелке, порезав мясо тонко-тонко, чтобы казалось больше, три куска черного хлеба и много зелени.

– Ешь. Еды мало, но я не знала, что ты придешь в гости.

– Ты сама привела меня.

– Бессовестный…

– Признайся, указатель у речки стоял, и тебе каждый встречный указал бы дорогу к «Полюсу», а ты специально затащила меня к себе.

– Хочешь так думать – думай, но мне кажется, это ты меня обманул.

– Меня обманул Жан, спасибо ему за это. Иногда чужое пьянство преподносит приятные сюрпризы.

– Я не хотела бы, чтобы сегодняшний день сложился по-другому. Если чего-то не ждешь, оно получается самым лучшим образом. Может, ты хочешь выпить, в доме где-то есть коньяк, отец обычно пропускает рюмочку за ужином. Я посмотрю, если отлить немного, он не заметит.

– Ты часто так делаешь?

– Что именно?

– Похищаешь отцовский коньяк. Не надо искать, мне сейчас и так хорошо. Незачем поднимать тонус спиртным.

Девушка задумалась, вспомнила, что ни она, ни Николай до сих пор не произнесли слова «любовь», и удивилась, прежде с ней так не случалось. Даже когда ясно, что о любви речь не идет, люди обманывают друг друга…

«Какая может быть любовь, если мы знакомы всего несколько часов? Почему я так легко поддалась ему? Потому, что он слепой? Или причина во мне?»

Она глянула на окно, казалось, что стекло облили с улицы расплавленным битумом, таким оно было черным и блестящим. Дрова в камине уже прогорели, рассыпались ярко-оранжевыми угольками, над ними то и дело взвивались короткие язычки пламени и тут же гасли. Тарелка с едой опустела, а голод не проходил. Готовить отчаянно не хотелось, хотелось лечь, замереть и прислушиваться к тому, как усталость растекается по всему телу.

Лера так и сделала, она положила голову на колени Бунина и прикрыла глаза, а он перебирал пальцами ее светлые шелковистые волосы. Николай делал это спокойно, без прежнего трепета, страсть ушла, приходило безразличие. Рядом с ним была красивая милая девушка, но не больше. Мало ли их, милых и красивых? Полная Москва! Выходи в город и присматривайся, выбирай, какая понравится больше других.

«Одна встреча, вторая, но не больше. Нельзя привыкать, нельзя, чтобы к тебе залезли в душу. Так учил Карл. А он знает толк в жизни. Но почему так отчаянно не хочется уходить? Ведь могу подняться и, ничего не объясняя, уйти. И дело не в ней, причина во мне. Я все же сделан из другого теста, чем Карл».

Бунин прислушался к ровному дыханию девушки, она уже дремала, прикрыв глаза рукой. Оранжевые отблески углей переливались на ее обнаженном теле.

«Скоро огонь совсем погаснет, и станет прохладно, – Николай заботливо прикрыл девушку краем пледа, Лера вздрогнула во сне, но глаз не открыла, забормотала что-то неразборчивое, подложила ладонь под голову, поджала ноги, – я должен сам выбрать, какая жизнь мне милей. Стать одиноким волком, как Карл, или вернуться в нормальную жизнь. Я пока еще хожу по лезвию. Он оставляет мне право выбора…»

Тишину нарушил мелодичный звонок мобильника. Лера встрепенулась, подняла голову:

– Что это? – моргая спросонья, она смотрела на Николая.

Мелодия звонка крепла, разрасталась.

– Телефон.

– Наконец твой Жан опомнился?

– Сейчас, – Бунин потянулся к своим джинсам, бесформенной горкой лежавшим у ножек потертого кресла, смотреть, кто ему звонит, не стал, сразу вдавил кнопку.

– Але, – произнес он с легким раздражением, и тут же услышал насмешливый голос Карла.

– Развлекаешься? Ты не один. Рядом с тобой красотка. Или все еще под тобой?

Карл всегда безошибочно чувствовал, чем занят Николай, словно мог видеть его, когда захочет.

– Ты почти угадал, Карл. Рад тебя слышать.

– Красотка никуда не денется. Ты мне нужен завтра.

Законный редко задавал обычный для звонков по мобильнику вопрос: «Где ты?» Его не интересовало, какими путями человек доберется до места встречи.

– Договорились. К завтрашнему вечеру я вернусь.

– Ты можешь понадобиться мне с утра. Если женщина не согласна ждать тебя, бросай ее к черту, – Бунину показалось, что на другом конце линии Карл улыбается.

Отказать законному он не мог.

– В десять я буду готов.

– Заеду.

Связь оборвалась.

– Жан, Карл… – проговорила девушка, села и обхватила колени руками. – Твои знакомые – иностранцы?

– Почти, они из другого мира.

Лера почувствовала, что после звонка Николай стал другим – чужим, она сама отстранила его руку, когда парень прикоснулся к ее плечу.

– Чтобы добраться до Москвы в десять утра, – сказала она, – тебе придется подняться почти на рассвете – в шесть.

– Ты мне еще не предлагала остаться на ночь.

– Не пойдем же мы в темноте на станцию. Я не хочу возвращаться сюда одна ночью.

– Я могу дойти и один.

– Как?

– Мне достаточно один раз пройти по дороге, и я запоминаю ее в мелочах. Ночь на улице, день – мне все равно.

– Мы пойдем утром, я не могу отпустить тебя одного.

– Ты же собиралась утром полить огород, – напомнил Николай.

– Не хочу. Черт с ним. Растения выживут. Ты не жалеешь, что не попал сегодня в гости к друзьям?

– А ты как думаешь?

– Я не хочу думать, я хочу спать. Устраивайся поудобнее, я сейчас принесу одеяло.

Лера постелила прямо на полу, подбросила в камин немного дров. Сквозь тонкий матрас чувствовались жесткие доски пола, несмотря на это, Бунин заснул быстро. Примиряло с неудобствами женское тепло, исходившее от обнаженной девушки.

Он проснулся, когда еще только светало, потянулся за мобильником, часы на дисплее показывали без малого пять утра. Лера сонно дышала ему в плечо, и от ее дыхания на душе становилось спокойно. Бунин пролежал целый час, бесцельно глядя в потолок, изучая сучки, трещинки на пропитанной темной олифой доске-вагонке. Лера отлично чувствовала время, она оторвала голову от подушки ровно в шесть утра. Взгляд ее с самого момента пробуждения был осмысленным.

Бунин не стал тратить время на ласки, нежности, коротко поцеловал девушку в плечо и тут же принялся одеваться. Одежда, несмотря на то что вчера они забыли ее развесить после безумной поливки огорода, просохла. Собрались они быстро. Утро выдалось прохладным, дачники еще спали, в долине над речушкой клубился туман. Скрипнула стальная калитка в воротах дачного поселка. Тихо, как воры, парень с девушкой выбрались на утоптанную до блеска лесную тропинку. Бунин высвободил локоть из-под руки Леры.

– Ты не верила, что я смогу сам пройти по тропинке.

Дюралевая палочка в его руках ожила, глухо защелкала по гладкой земле и зашелестела по росистой траве.

– Видишь, как просто, по звуку я могу ориентироваться, куда ступать. – Бунин зашагал, Лера пошла радом с ним, ее кроссовки и низ джинсов быстро намокли от росы.

Плотная материя из-за влаги стала жесткой, топорщилась, словно погнутая жесть.

– Ловко у тебя получается, вчера ты выглядел растерянным.

– Сейчас, шагов через двадцать, будет поворот направо.

– Я не верю своим глазам, – восхитилась Лера, когда Николай, продолжая постукивать палочкой по тропинке, взял нужное направление.

«Вот и все, – спокойно подумал Бунин, – прошла ночь развлечений и забав. Было неплохо и мне, и ей. Большего и не надо. В электричке обменяемся телефонами. Она даст мне свой настоящий, а я скажу первый пришедший в голову. Может, она и не станет по нему звонить. Подождет недельку моего звонка, а потом порвет листок, на котором записан мой придуманный номер. Свобода превыше всего».

Лес кончился, парень с девушкой шли по берегу реки. Вдоль воды разрослись густые кусты, с другой стороны тропинки тянулись огороды.

– Ты чем занимаешься? – поинтересовалась Лера, обходя лужу, в которой отражалось яркое синее утреннее небо.

– В каком смысле?

– Учишься, работаешь, ничего не делаешь?

– Я музыкант, – ответил Николай и тут же пожалел о сказанном.

«Вот и начинается… Лезет в душу. Еще немного – и я у нее спрошу, кто она такая».

– А я пока еще учусь. Хочу стать журналисткой. Ты не против, если я напишу о тебе небольшую статью? Нам на факультете обязательно нужно предоставить три публикации в год. Слепой музыкант – подходящая тема. Ты только не подумай, что я согласилась быть с тобой потому, что сразу об этом подумала. Ты другой, чем все остальные…

«Не хватало мне еще этого. Прав Карл, женщин нужно использовать по прямому назначению и никак иначе».

– Посмотрим, – уклончиво отвечал Николай.

Краем глаза он видел, как через ограду недостроенного дачного поселка перелезают двое бритоголовых парней в черных облегающих штанах и черных майках. На плече у одного из них виднелась старательно выколотая фашистская свастика.

«Скины. Выехали вчера на природу. Надрались. Переночевали или под кустом, или в недостроенной даче. Теперь с похмелья злые на весь свет, – определил Бунин, – если бы ночевали на родительской даче или у друзей, никогда бы не поднялись так рано».

Парни не утруждали себя поиском дороги, они пошли прямо по засеянным огородам, ломая высокими солдатскими ботинками еще не окрепшую зелень. Николай ускорил шаг.

– Ты куда летишь? К электричке мы успеем. Хочешь показать мне, как ты классно умеешь управляться без провожатого, так я это уже видела, ты мне интересен другим. На практических занятиях по стилистике нас учат, что…

Лера не успела договорить, за ее спиной послышался грубый смех, а затем и окрик:

– Эй, голубки! Стоять.

Лера обернулась и тут же машинально схватила Бунина за руку. Лица скинов не предвещали мирного исхода встречи. Похабные улыбки, злые неприкаянные глаза, сжатые кулаки.

– Кто там? – спросил Бунин.

– Уроды какие-то, – прошептала Лера, – к нам идут. Пошли быстрее.

– Я тебя в обиду не дам, – тихо произнес Николай, продолжая ощупывать дорогу тонкой металлической тросточкой.

– И, как назло, ни одной души вокруг, – в панике промолвила Лера.

– Стоять, я сказал, – голос послышался совсем близко.

Девушка боялась оглянуться, Бунин не спешил открыть свой секрет.

Скин в майке-безрукавке выбежал перед ними на тропинку и загородил дорогу:

– Ты слепой? – его взгляд остановился на дюралевой тросточке.

– Слепой, – спокойно ответил Бунин.

– Значит, не глухой. Какого хрена не остановился? Я за тобой бегать должен?

Николай стоял, выпрямив спину. Лера держала его под локоть. Он слышал за своей спиной тяжелое дыхание второго скина и даже видел его нечеткое отражение в стекле темных очков.

– Мне твоя мобила понравилась. Подаришь? – притворно ласковым тоном проговорил скин, глядя на прикрепленный к поясу Николая телефон.

– Лучше отдай, – зашептала Лера.

Бунин молчал.

– Молчание – знак согласия.

Мобильник оказался в руках у подонка.

– Дорогой. Это, чтобы, заблудившись, позвонить: «Мамочка, выручай!»

– Он решил, что крутой, – вбросил в разговор реплику скин, стоявший за спинами молодых людей. – Ты ж слепой, на хрена тебе красивая гладкая телка? Мы тебе уродину найдем, тебе все равно, с какой рожей трахаться. А твою бабу мы себе забираем. Потом, если найдешь ее в кустах, можешь пользоваться.

Николай напрягся, его пальцы сжались в кулак.

– И не думай, – зашептала Лера, – они тебя убьют. Ты ничего сделать не сможешь.

– Она тебе дело говорит, – скин, стоявший сзади, схватил Леру пятерней между ног, сжал пальцы.

Лера выпустила локоть Бунина, на ее лице появилось выражение полного отчаяния.

– Пусти, я закричу.

– Я сам кричать буду.

Скин обхватил девушку свободной рукой и прижал к себе, высунул из-за ее плеча рожу с выпученными глазами и, широко открыв рот, закричал:

– Насилуют! – и рванул на ее груди блузку.

В глазах у Леры блестели слезы. Она пыталась вырваться, но насильник только сильнее сжимал ее. Пальцы уже отыскали застежку джинсов.

Бунин, не делая ни шага, резко вскинул руку с дюралевой тросточкой и с размаху всадил ее острый конец в раскрытый рот скина. Хрустнула, проломилась гортань. Николай выдернул трость. Лера испуганно рванулась вперед. Скин стоял пошатываясь, он еще ничего не успел понять, а из его рта уже била тугая струя крови.

Девушка заверещала, ее визг ударился о стену леса и вернулся эхом. Складной нож блеснул в руке второго скина.

– Сука, – закричал он, бросаясь на Бунина.

Николай поступил так, как учил его Карл, – отступил в сторону. Острие ножа вспороло воздух. Бунин на излете перехватил руку противника, развернул нож острием к нападавшему, повалил его на землю и ударил коленом в спину. Это длилось какие-то секунды. Когда Николай поднялся и отряхнул ладони, скин стоял на коленях, упираясь в землю лбом, и прижимал к распоротому животу ладони. Окровавленный нож валялся на траве. Бунин внешне спокойно поправил сбившиеся темные очки. На самом деле ему хотелось кричать от ужаса. Оттого, что одного парня он, скорее всего, убил, а второго покалечил на всю жизнь. Николай поднял свой втоптанный в грязь мобильник, обтер его ладонью и сунул за пояс.

– Пошли, – негромко произнес он и взял Леру за руку, та шла за ним, как сомнамбула, молча и покорно.

Девушка опомнилась только на железнодорожной платформе. До электрички оставалось пять минут, Бунин вручил ей билет.

– Надо прятаться, они догонят нас, убьют, – шептала она бескровными губами.

– Когда ты боишься, становишься некрасивой, – сказал Бунин, – никто из них, даже если поднимется, догонять нас не станет и не сможет.

– Ты убил его?

– Не знаю. Надеюсь, что нет.

Зазвенел зуммер, предупреждая, что приближается пригородный поезд. Николай буквально силой втащил Леру в тамбур, створки двери с глухим стуком съехались. Девушка напряженно смотрела в зарешеченное окно. Проплыла пустая платформа, замелькали позолоченные утренним солнцем сосны.

– Пошли в середину вагона, ты устала, лучше будет посидеть.

Лера послушно опустилась на жесткое сиденье электрички. Руки ее продолжали дрожать, плаксиво подрагивала и нижняя губа, но глаза уже стали сухими.

– Ты не слепой? Ты притворялся? – наконец произнесла она.

– Это важно для тебя? Я больше не хочу говорить об этом, – он сидел прямо, не прислоняясь к спинке.

– Ты… – сказала она и замолчала, почувствовав, как Бунин сжал ее руку, решительно и больно.

– Молчи и слушай. Мы никогда с тобой не встречались. Ты меня не знаешь, я не знаю тебя. Ты выйдешь из поезда на первой городской станции, где поблизости есть метро. На дачу в этой же одежде больше не езди, стягивай волосы в хвост, по-другому накрашивай глаза. Старайся не ходить той самой дорогой. Если кто-нибудь из них выживет, постараются подкараулить. Тебя не узнают, не успели толком рассмотреть. И никому ни слова – ни-ко-му.

– Ты не оставишь мне даже свой телефон?

И тут Бунин понял, что его начинает раздражать в Лере. В ней вновь проснулась будущая журналистка!

«Она еще только учится, но уже захотела сделать из ночного приключения публикацию. Теперь ей не терпится описать драку со скинами».

– Я выйду первым, ты выходи на следующей станции.

– Тогда возьми хотя бы мой телефон, – девушка нацарапала коротким, плохо заточенным карандашом на листке из блокнота номер и сунула Николаю в карман.

Бунин прошелся по вагону, постукивая палочкой по стойкам сидений. Уже стоя на платформе, он увидел проплывающее мимо него вагонное окно с приплюснутым к стеклу носом и руку, взброшенную в прощальном жесте. Николай не ответил, не кивнул.

«Забыть, все забыть».

Хороший совет, данный самому себе, но попробуй ему последовать! Уже в вагоне метро Бунину стало плохо, кружилась голова. Перед глазами то и дело возникали сцены недавней драки. Он вновь и вновь мысленно вонзал острие трости в гортань скину. А в ушах стоял отвратительны хруст проламываемой, раздираемой плоти.

Даже не заботясь о том, чтобы выглядеть как настоящий слепой, Бунин брел по улице к своему дому. Опомнился только во дворе, вновь застучал тросточкой по бордюру, но без особого энтузиазма. Подъезд встретил его пыльной духотой. Ошалевшие от яркого солнца мухи бились в стекло наглухо закрытого окна.

Очутившись в прихожей, Николай первым делом избавился от трости – сунул ее в стенной шкаф. Разделся прямо в коридоре, забросил одежду в корзину и забрался под душ. Он тер себя мочалкой, густо намыливал, подставлял тело и лицо упругим прохладным струям, жадно пил, ловил ускользающую воду губами. И ему все казалось, что он не может отмыться от липкого пота, окатившего его не в тот момент, когда понял, что без крови не обойтись и только смертельный удар остановит скинов, а уже после… В пот его бросило после удара тростью и после падения противника на подставленный нож уже на платформе… Ему стало страшно не из-за того, что он научился убивать хладнокровно и расчетливо, а из-за того, что не научился не думать потом о чужой смерти. Перед ним были уроды и отморозки, как сказал бы Карл, не заслуживающие жизни, без них мир стал чище.

Бунин отчетливо представлял себе, что выбора у него не оставалось. Но он не мог гордиться тем, что совершил. Его невинная игра, желание немного развлечься, найти себе любовницу на одну ночь обернулась кровавой дракой. Ему хотелось, чтобы Лера запомнила на всю жизнь ночь ласк, но теперь она до конца своих дней будет помнить, как хрипит захлебывающийся кровью человек, как булькает кровь в пропоротой гортани.

«Конечно, это неплохое подспорье для начинающей журналистки», – криво усмехнулся, вылезая из-под душа, Бунин.

Ощущение, что он не сумел отмыться, не проходило.

«Ну и черт с ним».

Николай присел к роялю, стоявшему в большой комнате. Когда он касался инструмента, ему казалось, что он беседует с покойным отцом. Беседует ни о чем, так часто происходит между родителями и детьми.

Николаю редко приходилось видеть отца, поэтому и запомнил его нарядным, монументальным, приносившим ему дорогие подарки, а матери – охапки цветов, безумно красивые, благоухающие, торжественные.

«Так отец пытался наверстать упущенные годы, проведенные за решеткой, где даже скромный полевой цветок, пробившийся из трещины в асфальте, заставляет сжиматься сердце сурового зэка».

О тюрьме и зоне Бунин знал только понаслышке. Бог миловал попасть за колючую проволоку. Несколько дней, проведенных в СИЗО, где следаки тщетно пытались его расколоть, были не в счет. Он знал тогда, что ничего у них не выйдет и скоро он выйдет на свободу. Да и адвоката Карл ему подсеял классного. Терпеть боль, скрывать страх, когда знаешь, что через несколько дней все закончится, можно. Но когда приговор уже вынесен, пройдены этапы и впереди тысячи похожих один на другой дней и ночей, когда последняя сволочь в погонах чувствует себя существом высшего порядка… Николай не знал, под силу ли ему окажутся подобные испытания. Он ненавидел тот мир, в котором жил его отец, мир, к которому принадлежал теперь Карл. Воровской мир, мир понятий… Ненавидел его, но и любил одновременно. Потому что понимал его душой, был его частью.

Законный не заставил себя долго ждать. Бунин успел протренькать одним пальцем всего несколько мелодий, как в дверь позвонили.

Карл, не дожидаясь приглашения, прошел в гостиную, сел в кресло и вытянул длинные ноги к центру комнаты. Он несколько секунд любовался безупречно начищенными туфлями, затем, не отрывая от них взгляда, произнес:

– У тебя такой вид, будто сдох любимый кот или собака. Но поскольку животных ты не держишь, остается предположить…

– Я сегодня убил человека, возможно, даже двоих…

– Человека? – переспросил Карл.

В этом вопросе не было сомнения насчет факта самого убийства. Карл сомневался насчет «человека».

– Да, и я знал, что убиваю, – ответил Бунин, от волнения он не уловил этот нюанс.

– Ты не способен на такое, – лениво заметил законный, – ты способен убить живое, мыслящее существо, я в этом смог несколько раз убедиться, но не человека. У тебя из-за этого неприятности? Нужна помощь?

– Все в порядке. Никто меня не ищет. Но я «развинчен».

– Ломка. Угрызения совести, – растягивал слова Карл, – ты или защищал девушку, или защищался сам. Я не знаю, что произошло. Но могу предположить, что тот, кого ты убил, в лучшем случае, прикончив тебя, банально напился бы и уж точно ни с кем бы не обсуждал убийство.

– Карл, я говорю тебе об этом, потому что ты мне больше, чем друг.

– Но меньше, чем отец, – усмехнулся Карл, – я и не претендую. Я обещал себе, что заменю тебе отца после его гибели.

– Я не просил об этом.

– Заметь, обещал себе, а не тебе. Сказал – сделал, – законный перехватил злой взгляд Бунина, – ты не умел красть. Этому я научил тебя. И только поэтому ты не бедствуешь. Ты не умел убивать. Я научил тебя. И только потому ты еще жив. Ты влюблялся и в правильных девочек, и в проституток. Я научил тебя обходиться с женщинами. И ты до сих пор свободен. Поэтому не злись на меня. Все, что ты умеешь… – Карл махнул рукой. – Если ты решил сначала потерять свободу, затем деньги, а после этого сыграть в ящик, то я пошел, – сказав это, законный даже не сделал попытки подняться.

– Извини, – мрачно произнес Бунин, – я не в духе. И ничего не могу с собой поделать. Ты сказал, что я нужен тебе сегодня, и я приехал. По дороге убил. Хватит об этом, я здесь. Идем.

– Идем, – согласился Карл, – и прихвати клавиши.

– Они остались в переходе, в цветочном киоске, – говорил Бунин, натягивая джинсы.

– Хорошо, клавиши отменяются. Я собрался познакомить тебя с одним человеком.

Бунин насторожился. Обычно Карл никогда не сообщал заранее, что задумал. Старая зоновская мудрость – то, что знают двое, знает и свинья. Он привык использовать людей в своих целях, не посвящая в детали.

– Надень простые темные очки, а не «театральные» – с наклеенными звездами. Не на паперти стоять.

Вдвоем они спустились во двор, и хоть машина Карла стояла у выезда из арки, он ею не воспользовался. Шли молча, пока не оказались на Тверской, неподалеку от гостиницы «Минск». Карл, ничего не объясняя, зашел в один магазин, в другой. Ничего не покупал. Перебирал одежду на вешалках, рассматривал застекленные прилавки. Болтал с продавщицами, при этом через витрину поглядывал на вход в гостиницу.

Николай вначале нервничал, злился, а затем и его захватило это странное занятие: разглядывать, прицениваться к вещам, ничего не покупая и, главное, не собираясь покупать.

– Пошли теперь в гастроном, нужно купить угощение. Неудобно приходить к корешу с пустыми руками, – законный сделал это предложение абсолютно неожиданно, как показалось Николаю.

В винном отделе Карл долго не задержался, купил бутылку коньяка и бутылку водки, рассеянно отказался от сдачи – просто отодвинул бумажки и мелочь.

С пакетом, в котором глухо позванивали бутылки и топорщился сверток с закуской, законный с Буниным вышли из магазина. Не успели они прошагать и половину дома, как Карл повернул голову, сбавил шаг, он смотрел на другую сторону улицы – на вход в гостиницу.

– Погоди, – Карл остановился.

Мчались потоком машины, сновали пешеходы. Бунин никак не мог понять, что так заинтересовало Карла.

«Может, знакомого увидел?»

Из стоявших у стеклянной двери людей мало кто мог подойти на роль хорошего знакомого Карла. Швейцар, две безвкусно намазанные сучки в коротких до неприличия юбках и какой-то араб в возрасте.

То, что мужчина араб, во всяком случае выходец с Востока, сомнений не было. Только они считают приличным носить белоснежные носки с черными лакированными туфлями, да еще штаны подбирают коротковатые. Мужчина стоял спокойно, заложив руки за спину, ненавязчиво фильтровал взглядом проплывавшую мимо него толпу. Карл опустил пакет с покупками в урну для мусора, сделал это бесстрастно и буднично, словно каждый день таким образом расставался со спиртным и деликатесами.

– Зачем? – вырвалось у Николая.

– Поездка к корешу отменяется. Мне нужно освободить руки.

– Я бы мог подержать.

– Поздно.

Карл уже вертел в пальцах монетку, разминая кисть. Монета, как живая, кувыркалась между впадинами, перескакивала через суставы, внезапно становилась на ребро и замирала. Рука же при этом казалась абсолютно неподвижной. Подобный фокус мог проделывать и Бунин, но при этом ему надо было смотреть на диск монеты, Карл же не отрывал взгляда от араба у гостиничной двери.

– Кто он? – прошептал Николай.

– Еще не уверен, – глаза законного превратились в две узкие щелочки, черты лица заострились, кожа мгновенно приобрела землистый оттенок.

Бунин содрогнулся, прежде он видел Карла таким лишь несколько раз. Исчезли столичный лоск, вальяжность, интеллигентность. Рядом с ним стоял безжалостный блатной, один взгляд которого способен мигом утихомирить вышедших из повиновения зэков. От такого взгляда подгибаются ноги и заточки сами выпадают из внезапно ослабевших пальцев.

Араб кого-то ждал, но делал это спокойно, на часы не поглядывал, не нервничал, головой не вертел. Двигались только глаза – темно-карие, с маслянистой поволокой, умные и внимательные. Волнение выдавал лишь рот – мужчина покусывал напряженные губы. Наконец он кого-то увидел. Потом заметили и его. Прохожий в сером костюме чуть заметно кивнул и пошел дальше, не оборачиваясь.

– Если араб хромает на левую ногу, значит, это он, – чуть слышно промолвил Карл.

Араб, выждав секунд десять, двинулся вслед за прохожим. Тут уж и Бунин затаил дыхание – нога в белоснежном носке чуть заметно волочилась, и именно левая, как предсказывал Карл.

– Он. Век воли не видать, – прошептал законный.

– Что будем делать? – Николай чувствовал, затевается нечто серьезное.

– Он меня знает, а тебя – нет, проследи за ними, – Карл подтолкнул Бунина, – быстрей в переход.

Николай, позабыв о трости, сбежал в переход. Расталкивая прохожих, взбежал по ступенькам до середины лестницы, а дальше пошел степенно. Успел он вовремя. Араб как раз миновал перекресток. Его чуть сутулая спина маячила впереди. Прохожий, с которым он обменялся кивками, двигался шагах в десяти впереди него. Бунин, чуть повернув голову, из-под очков глянул на противоположную сторону улицы. Карл исчез, растворился. Но парень знал, когда понадобится, законный материализуется буквально из воздуха.

Далеко идти не понадобилось. Пожилой прохожий с невыразительным лицом, похожий на партийного функционера времен Советского Союза, свернул к передвижному торговому киоску, стоявшему в простенке старого дома. Небольшой тент прикрывал неогороженную площадку с несколькими высокими столами. Ели и пили за ними стоя.

Прохожий извлек довольно увесистый кошелек. Такие Бунин называл «под евро», в него могла вместиться распрямленная сотня. От окошка незнакомец отошел с бутылкой пива и тарелкой золотистого жареного картофеля. У парня даже в горле запершило. Захотелось самому похрустеть и запить прохладным пенистым пивом.

Мужчина с невыразительным лицом поставил у своих ног под высоким столиком невзрачный пластиковый кейс. С такими раритетами в сегодняшние дни позволяют себе ходить по городу только провинциальные чиновники да клерки мелкого пошиба. У окошка павильона появился и араб. Он довольствовался чашкой кофе и бутербродом.

Дородная розовощекая продавщица, улыбаясь, налила напиток в пластиковую кружечку и подала бутерброд, предусмотрительно завернув его в розовую бумажную салфетку. Араб не сказал ни слова, кивнул в знак благодарности, так что не понять было, знает ли он по-русски. Держа в одной руке ненадежно хрустящую чашечку, прикрытую бутербродом, а в другой пухлый бумажник, остановился у столика, за которым попивал пиво мужчина с невыразительным лицом партфункционера.

– Разрешите? – сказал араб, и глаза его хитро блеснули.

– Конечно, – мужчина отодвинул одноразовую тарелку, освобождая место.

Бунин следил за ними, стоя неподалеку, облокотившись о парапет уличного ограждения, прислонив тросточку к подножию гигантского рекламного щита, на котором жизнерадостный малыш-блондин впивался белоснежными зубами во что-то непонятное. Во что именно, Николай понял, когда удосужился прочитать надпись, сделанную метровыми буквами: «Маца из Израиля!», после чего потерял к щиту всякий интерес.

Мужчины за высоким столиком не разговаривали, между ними лежали два абсолютно одинаковых бумажника. Бунин уже не сводил с них глаз, боясь пропустить самое важное. Араб преспокойно забросил чужой бумажник в карман, даже не поинтересовавшись, что там лежит внутри, при этом мужчина, стоявший напротив него, не выказал ни удивления, ни возмущения. Вместо этого он раскрыл бумажник, принадлежавший арабу, заглянул в него и, резко закрыв, тоже спрятал в карман, а потом кивнул. Араб подхватил чужой кейс и неторопливо зашагал к гостинице.

Бунин чуть повернул голову и заметил на противоположной стороне улицы Карла. Законный рассматривал витрину. Оттуда он, конечно, не мог заметить деталей происшедшего. Николай торопливо, насколько это позволяла ему роль слепого, спустился в переход. Карл встретил его наверху напряженным взглядом и выдохнул:

– Ну?..

– Черт его знает, что такое, – тихо проговорил Бунин, – араб портфель у мужика взял, а еще они лопатниками поменялись.

– О чем говорили?

– Молчали. Араб в гостиницу, кажется, вернулся, а второй мужик пока еще там.

Карл криво усмехнулся – Бунин не успел заметить, как мужчина покинул павильон.

– У него ж почти целая бутылка пива оставалась, не мог он ее так быстро допить.

Карл похлопал Николая по плечу.

– Вон он, видишь?

Бунин не сразу рассмотрел в толпе немного сутулую спину мужчины, тот шел поближе к домам, особо не спеша.

– Следопыт ты хренов. Но за лопатник тебе отдельное спасибо. Проследи, вернется ли араб в гостиницу, а я побежал.

Бунин видел Карла бегущим всего несколько раз в жизни, но даже это законному удавалось проделывать, не теряя собственного достоинства. Он перемещался легко и красиво, как дикий хищный зверь. Прыгая через ступеньки, Карл исчез в черной яме перехода.

На ходу Карл вытащил деньги, практически не останавливаясь, бросил купюру девушке, торговавшей цветами, и схватил огромный букет перестоявших пунцовых роз, усыпанных золотыми блестками.

– Подождите, я вам их заверну в бумагу. Сдачу заберите! – прокричала девушка в спину законному.

Но Карл не обернувшись, махнул рукой.

Он выскочил из перехода и помчался по улице, расталкивая прохожих. Через полквартала сбавил шаг. Наконец-то отыскал взглядом мужчину, обменявшегося с арабом лопатниками. Тот уже собирался перейти улицу, горел желтый сигнал светофора.

«Успею», – решил Карл.

Улицу и прилегающие к ней кварталы он знал как свои пять пальцев. Правда, в последнее время такие знания могли и подвести. Дома меняли владельцев, во многих арках поставили ворота с кодовыми замками, посадили охранников, но здесь проход, кажется, еще существовал. Во всяком случае, две недели назад Карл пользовался им.

Он свернул в боковую улицу, бегом промчался сквозь арку, пересек двор и выскочил на Тверскую из подворотни. Тот, за кем он охотился, успел пройти совсем немного. Законный не стал останавливаться. Держа перед собой букет, он побежал по улице. Обычно Карлу, чувствуя его напор, все уступали дорогу, но теперь он специально петлял между прохожими. Обежав молодую парочку с коляской, Карл наткнулся на мужчину с невыразительным лицом, чуть не сбив его с ног, и даже немного оцарапал шипами роз.

– Извините, простите, – заговаривал ему зубы, рассыпался в любезностях Карл, придержав пострадавшего.

Между ними колыхался огромный, густой, как приречные заросли, букет роз. Перестоявшие цветы уже начали источать мутный запах. Карл говорил, улыбаясь дурацкой, вежливой улыбкой.

– Ничего страшного. Но надо быть поосторожней, как на пожар летите, – пробормотал уже немного умиротворенный мужчина.

– Не на пожар, а к даме. И не лечу, а бегу. На пожар я так не спешил бы.

– Внимательным быть надо.

– Я тоже так думаю, – Карл на мгновение засунул руку в карман своего пиджака и заспешил дальше.

Мужчина пожал покатыми плечами, потер оцарапанную щеку, на пальцах остался слабый след смазанной крови. Вор сбежал в ближайший подземный переход. Сунул букет в руки оторопевшей от неожиданности молодой женщине.

– Держите, у нас с вами сегодня счастливый день, – и, не задерживаясь и не выслушав ответа, выбрался из перехода с другой стороны.

Мужчина с невыразительным лицом прошел полквартала, наморщил лоб, остановился и озабоченно похлопал себя ладонью по борту пиджака. Рука его после третьего хлопка замерла. Тяжелого бумажника в кармане пиджака не оказалось – он исчез. Но мужчине отчаянно не хотелось верить в этот факт, он лихорадочно расстегивал пуговицы, ощупывал себя, шарил по карманам. И тут до него наконец дошло, в какой момент он расстался с кошельком, полученным от араба, – тип, налетевший на него, вытащил портмоне. Он обернулся, завертел головой, выискивая в толпе людей приметный букет пунцовых роз. Яркий, запоминающийся. Шли люди, у пары девушек в руках покачивались цветы, но ни одного букета.

«Где он? Куда подевался?» – мысленно взвыл обокраденный. Самое ужасное было то, что он понял, что не сможет вспомнить лица вора, как ни напрягай память.

Он прикрыл глаза, но перед внутренним взором вместо лица мужчины, столкнувшегося с ним, только нагло переливались безвкусные блестки, усыпавшие лепестки перестоявших роз цвета загустевшей крови. Больше его память ничего не сохранила. А в качестве сувенира осталась оцарапанная до крови щека.

Мужчина еще раз приложил руку к груди, но уже по другой причине – предательски кольнуло сердце. Он стоял неподвижно, как остров в плывущей реке прохожих посреди тротуара, в центре чужого для него огромного города, и ощущал, как земля уходит из-под ног. Это не было метафорой, асфальт качался, гул мчащихся машин навалился на беднягу, стал похож на гул волн, обрушивающихся на галечный пляж во время шторма. А сердце то сжималось в твердый комок, то вдруг неровно дергалось и трепыхалось. Мужчина в светлом костюме даже не почувствовал, как ноги его подогнулись, опомнился, уже сидя на тротуаре. Одной рукой он опирался на землю, второй продолжал ощупывать грудь.

– Пьяный, – услышал он долетевший до него издалека голос.

«Я не пьяный, я даже пиво не допил, мне плохо», – хотелось крикнуть ему, обернуться, посмотреть в глаза, сказавшему подобную чушь.

Блуждающий взгляд скользил по толпе, лица расплывались, сливаясь в розовую массу. Мужчина попытался подняться, но вместо этого завалился на бок и замер в позе эмбриона. Возле него присела на корточки молодая женщина.

– Что с вами? – она пыталась нащупать пульс, под ее тонкими пальцами отозвалась неровным биением ускользающая жилка.

– Украли… – только и проговорил бедолага, закрывая глаза.

– Что? «Скорую», вызовите «Cкорую»! Ему плохо! – женщине пришлось крикнуть, чтобы привлечь внимание.

Толпу трудно чем-то завлечь и остановить ее плавное течение, в конце концов ни в чьи планы не входит заниматься чужим горем. Однако добрая душа нашлась быстро. Видный, дорого одетый мужчина с блестящей лысиной со своего мобильника вызвал «Cкорую». Присел на корточки напротив женщины, при этом то и дело поглядывал на ее стройные, слегка разведенные ноги, на белевшую под юбкой кружевную полоску трусиков. Если бы юбка была подлиннее, возможно, он и прошел бы мимо.

– Чего они тянут? – женщина перехватила взгляд и плотно сжала колени, присела глубже.

– Сами видите, движение какое. Попробуй подъехать.

Взвывая сиреной, пугая прохожих сполохами мигалки, по тротуару подкатила «Cкорая помощь», а следом за ней и милицейская машина. Врач бегло осмотрел лежащего.

– В машину, – коротко подытожил он.

Пока доставали носилки, милиционер проверил карманы у лежащего на спине мужчины. Ничего не обнаружил, ни документов, ни кошелька.

Свернув в боковую улицу, «Cкорая помощь» унеслась, оставив милиционера и двух сердобольных прохожих.

– Надеюсь, все будет хорошо, – проговорил милиционер, но на всякий случай дайте свои координаты.

– Зачем? – удивилась женщина.

– Если человек умирает на улице, то это дело милиции, если его успеют довести до больницы живым, то нас больше не побеспокоят, – служитель порядка говорил бесстрастно, чуть ли не позевывая, – вдруг его кто-то толкнул или уколол.

– Я поняла.

Мужчина подал милиционеру визитку, тот принял ее, не глядя, забросил в карман.

– И ваши координаты.

– Я прописана в одном месте, живу в другом…

Милиционер тяжело вздохнул.

– Вы телефон дайте, чтобы вас можно было найти, – он уже почувствовал, что женщина «правильная», патологически не может отказать в помощи и, если надо будет, приедет в милицию дать показания без повестки по одному телефонному звонку. Иная у больного на улице и не остановилась бы.

Телефон записали и милиционер, и лысый мужчина.

– Что ж, вот и все, – лейтенант лениво козырнул и забрался в машину, отчитался в рацию.

– Я бы советовал вам сейчас снять стресс, – ласково посоветовал лысый, – пятьдесят граммов коньяка и крепкий кофе не помешают, – он взял даму за локоть, – или вы предпочитаете коктейли?

Она не умела отказывать.

– Я спешу, но если… пять минут…

– Жить следует так, чтобы никуда не надо было спешить. Он, наверное, тоже спешил. И что? Успел?

– Кто?

– Сердечник. Я знаю неподалеку милое местечко, – мужчина говорил с ней, как с ребенком, сюсюкая.

– Если это недалеко…

Их догнал милиционер, выглядел он искренне расстроенным.

– Не довезли до реанимации, скончался по дороге. И никаких документов у него при себе нет. Придется составлять протокол. Пройдемте в мою машину.

Бунин не видел того, что происходило на улице с беднягой. Араб дошел до гостиницы, курил сигарету, стоя у самой стеклянной двери. Николай прошел в холл, наблюдал за ним, заняв место неподалеку от стойки. Если бы араб не стал заходить, всегда можно было последовать за ним. Но нет, зашел.

Ему даже не пришлось спрашивать, дежурная сама подала ключ от номера. Николай успел заметить цифры на массивном латунном брелоке: «343». Створки лифта сошлись за спиной у араба.

Оказавшись на улице, Николай услышал вой сирены, неприятный холодок закрался в душу.

«Карл», – подумал Бунин, но, убедившись, что это «Cкорая помощь», а не менты, тут же потерял к машине всякий интерес. Мало ли кому на улице стало плохо.

У того самого гастронома, где покупали выброшенную впоследствии в урну выпивку, законный встретил Николая.

– Пошли, – он увлек его в боковую улицу.

Вскоре они очутились в небольшом скверике, недавно отремонтированном, с новыми лавками, литыми фонарями, аллейки были вымощены разноцветной плиткой. Карл присел на скамейку перед выключенным фонтаном. На лице его блуждала задумчивая улыбка.

– Я проследил араба, – сообщил Бунин, – он живет в гостинице в 343-м номере.

– Ты шел за ним до самой двери? – удивился Карл.

– Нет, подсмотрел номер на ключе.

– Это хорошо…

Николай не любил задавать лишних вопросов, знал: Карл, если понадобится, сам все объяснит. Если же нет, то не стоит и пытаться.

Ничего не объясняя, Карл достал из кармана пухлое портмоне. Он сам в него еще не заглядывал, передал Николаю:

– Глянь.

Новая, еще не разработанная застежка, щелкнула. Внутри было несколько отделений, и все заполнены до отказа. Николай вытащил из одного неполную пачку стодолларовых купюр, прикрыв их ладонью от посторонних взглядов, хотел передать Карлу.

– Пересчитай, – ответил тот.

В скверике народу было немного, но все равно, не станешь же открыто считать баксы. Пригнувшись, Николай зашелестел купюрами, спрятав их между ног.

– Пять тысяч, – назвал он цифру.

Карл не выказал ни удовольствия, ни удивления.

– Что еще?

В следующем отделении оказались дорожные чеки на сумму в пятьдесят пять тысяч долларов. Николай даже присвистнул.

– Неплохо.

– От чеков никакого проку, – отозвался Карл, – по ним деньги не получишь.

– Тут еще что-то есть. – Бунин извлек из центрального отделения белый, без надписей, заклеенный конверт. Вопросительно взглянул на своего наставника.

– Разорви.

Захрустела плотная бумага. Внутри конверта оказались два паспорта. Российский и белорусский. Бунин пристроил их на коленях, развернул. В обоих документах были вклеены фотографии одного и того же человека – того самого мужчины, обменявшегося с арабом бумажниками. Но имя, фамилия, отчество, год рождения оказались разными.

– Что скажешь? – усмехнулся Карл.

– Не думаю, что у него есть брат-близнец в Белоруссии, – Николай даже позволил себе поднять темные очки на лоб, рассматривая фотографии.

– Братья-близнецы, как правило, носят одинаковые фамилии и отчества. И уж точно не могут родиться с разбежкой в два года. Максимум, на один день.

– Как это? – Николай придержал паспорта рукой.

– Один может родиться без пары минут полночь, второй после двенадцати. Это все?

– Еще две кредитные карточки. Интересно, сколько на них денег?

– Они тоже хлам.

– Значит, тебе, Карл, повезло только с наличностью. Но тоже неплохо – пять штук.

– Да… – отстраненно проговорил вор в законе, – мне повезло, что я его встретил.

– Кого именно? – Николай вспомнил, что Карла больше мужика с лопатником заинтересовал араб.

– Хромой бес, – усмехнулся Карл, – как долго я ждал встречи с ним, – в глазах блеснули искорки, из которых мог разгореться пожар.

– Ты его давно знаешь?

– Достаточно давно. Он мне должен, и должен немало, не рассчитается. Не мне одному. Есть пацаны, готовые его поджарить. Но сперва он мой, вернет то, что должен.

И вновь лицо Карла сделалось серым, взгляд буравил пространство, будто он видел то, что другим недоступно. Так смотрит человек, вспоминая прошлое.

– Смотрю, он в крутое дело втерся, – законный бросил взгляд на паспорта, – оба настоящие. За что столько бабла отвалить можно?

– Не знаю… помог в чем-то. В чем тебе араб задолжал?

– В деньгах, и сукой оказался. Но не в них дело. Да и не араб он, прикидывается.

– Деньги ты с него получил, – напомнил Бунин.

– Это уже были не его деньги. Он заплатил за портфель и за лопатник этого мудака. Так что в убытке не остался. Интересно бы заглянуть в тот портфель. Как ты думаешь, что там?

– Наркотики… камни…

– Не думаю. Не тот он человек. Портфель только часть целого. Я должен с ним поквитаться и только потом сдать пацанам. Про его долг мне никто не знает, только он и я. Хреново то, что он мое лицо на всю жизнь запомнил, – сказал Карл и посмотрел на Бунина.

– Если надо, можешь на меня рассчитывать.

Карл не отвечал, смотрел, прищурившись, на голубей, выискивающих на пыльных бетонных плитках поживу. Грязный, взлохмаченный голубь важно выхаживал, видно, и не догадываясь, насколько он отвратителен с виду. И тут до Бунина дошло, почему Карл вытащил его сегодня к гостинице, почему они слонялись по магазинам, хотя вроде бы собирались проведать какого то кореша.

– Ты его не сегодня увидел, ты уже знал, где его искать.

– Почему ты так решил?

– Неважно. Знаю – и все.

– Правильно. Я хотел, чтобы ты сам вызвался помочь. Без тебя мне не обойтись. Из подневольного человека плохой помощник.

– Мог бы и не спрашивать. Конечно.

– Мне нравится, что ты уже и не пытаешься называть меня на «вы». Когда я слышу «вы», то чувствую себя старым.

Бунину, конечно, льстило – такой человек, как Карл, признавался, что сам бы не справился. Однако понимал Николай и другое, об этом не давали забыть вещи, найденные в бумажнике, – противник серьезный. Деньги были немалые, да и изготовить два настоящих паспорта на разные фамилии не так просто. А где большие деньги, там и круто разбираются.

– Ты уже забыл, что пырнул кого-то ножом? – внезапно спросил Карл.

Николай растерялся, он и в самом деле забыл уже и дачный поселок, и подружку на ночь – Леру, забыл драку у реки. Она отошла далеко-далеко, словно после нее минуло уже несколько лет.

– Точно…

– Видишь, время измеряется не часами и днями, а тем, что происходит, – поднял вверх указательный палец Карл.

– Ты можешь мне рассказать, что сделал тебе араб?

– Зачем? Тебе недостаточно того, что я сказал – «он мне остался должен»?

– Долг бывает разным.

– Любой долг нужно возвращать. На этом держится мир.

Странно было слышать Николаю слова о долге из уст вора-карманника. Будто он сам не остается должен тем, у кого крал! Но парень понимал, что слова не пустые. Есть мораль и правила, по которым живет свободный мир, а есть понятия мира воровского. Украсть на воле – это доблесть, но украсть у соседа по камере – более гнусного поступка не придумаешь. Крысятничество. Можно выманить у него понравившуюся вещь, деньги обманом, запугиванием, можно выиграть в стиры, шашки и нарды, но отдать он должен сам, прилюдно. Для себя Бунин еще не решил, какой мир ему ближе, он понимал законы и того, и другого. Знал, что и где считается справедливым.

– Это было давно, – тихо проговорил Карл, он не смотрел на Николая, будто обращался не к нему, а к людям, оставшимся в прошлом, – главное в том, что это было. Ты поймешь меня. Мать моя развелась с отцом, когда я был еще совсем мальчишкой…

Бунин удивленно вскинул брови. Карл никогда раньше не вспоминал о своих родителях. Казалось, словно он всегда был таким, как сейчас, будто и родился вором в законе. Николай молча продолжал слушать.

– Да, Николай, и у меня были родители, и я не знал, кем стану. Я родился в Москве. Мой отец – Карл Разумовский, великолепный виолончелист, он играл в оркестре Большого театра. Моя виолончель… та самая, на которой играл он. Карл Иванович Разумовский…

– Почему такое странное имя и отчество?

– Он из обрусевших немцев. Я не видел его до самой смерти матери. Она умерла, когда я уже поступил в консерваторию. А потом он пришел на похороны. Не знаю, как такое получилось, я ненавидел его заочно, считал, что только он и виноват во всем. А он не стал ничего объяснять, оправдываться, просто взял меня за руку… Мы сошлись быстро, и более близкого мне человека уже не было. Мы могли не видеться месяцами, но я знал, что он существует, что он помнит обо мне. Мог прийти не предупреждая, в любое время дня и ночи, и он был рад мне. Есть своя прелесть в том, когда отец не рядом с тобой. Ты об этом знаешь. Редкие встречи – это всегда праздник.

Николай уже избегал смотреть на Карла, глаза того стали слегка влажными, заблестели.

– Я уже тогда почувствовал, в чем мое призвание, – улыбнулся Карл, – чуткие пальцы виолончелиста годились не только на то, чтобы прижимать струны к грифу. Будто кто-то шепнул мне на ухо, что я создан таскать бумажники. Отец не изменился по отношению ко мне, даже когда я пошел на первую ходку. Он не пытался учить меня жить. Это редкое качество. Единственное, чего он не позволял мне, так это прикасаться к своей виолончели. Ни до того, как я впервые попал на зону, ни после. Она была для него как любимая женщина. Принадлежала ему и никому больше. Иногда он заводил разговор, что виолончель достанется мне после его смерти. Чудесный итальянский инструмент начала девятнадцатого века. Но дело не в этом, – сентиментальные нотки в голосе Карла исчезли, – того, кого ты называешь арабом, на самом деле зовут Сема Мальтинский – Семен Борисович, погоняло Хромой, мало кто называл его так, больше – Борисович. Шерстяных принято звать по отчеству. Я познакомился с ним во время последней отсидки…

Многого Карл не знал сам, но то, что знал, позволяло ему додумать недостающее. В мыслях он снова оказался в далеком 199… году на зоне в Кундуре…

Начало девяностых годов – время мутное, тогда было еще не понять, куда движется или катится страна. Даже самые смышленые, успевшие организовать кооперативы, коммерческие предприятия, не были уверены – надолго ли? Бушевала инфляция, а кредиты возвращались в рублях. Берешь в эквиваленте тысячи долларов, а возвращаешь через год столько, что и килограмма колбасы на эти деньги купить невозможно.

Семен Борисович Мальтинский, служивший в Главкоопсоюзе замзаведующего сектором, попался по глупости. Самонадеянным оказался сорокалетний экономист. Провернул он схему, которую до него безбоязненно проворачивали десятки его коллег. Договорился с районными председателями и выделил им под закупки от населения наличку. А товар от сдатчиков принимался на реализацию с тем, чтобы деньги вернуть им только после продажи. Таким образом получал Мальтинский и его коопподельщики свободные средства, тот же кредит, только беспроцентный. Распоряжались полученными суммами по-разному. Некоторые, даже не утруждая себя сложными операциями, просто перемолачивали рубли в доллары, а через пару месяцев продавали их за рубли с двадцатипроцентным наваром. Инфляция помогала.

Мальтинский соорудил компанию с «узким горлом», не поделился с начальством, а там не дураки сидят. Понимают, что почем. Кто-то и капнул. Наслали проверку, следом прокуратуру. Семен Борисович особо не переживал, думал, отмажется. К тому же и свои по плечам хлопали, говорили: «Не пропадешь. Ни хрена у них на тебя нет. А если что и накопают, то за такие нарушения полстраны садить надо».

До суда Семен ходил под подпиской о невыезде, тоже обнадеживало. Обычно, когда реальный срок припаять хотят, сразу в СИЗО сажают. В худшем случае, рассчитывал Мальтинский на «условное». К тому же убытки, понесенные государством по его вине, добровольно возместил. На суде Семен Борисович чуть не потерял сознание, когда приговор огласили, – четыре года лишения свободы с отбыванием срока в колонии общего режима. Прямо в суде его, как был, в белой рубашке, французском галстуке, светлом костюме, в итальянских туфлях на тонкой кожаной подошве, и взяли под стражу. С головой окунули Мальтинского в тюремную жизнь. Обычно человек уже до суда привычным к ней делается. Отсидит, пока идет следствие, половину срока, потом ему и зона курортом покажется. Когда он сказал сокамерникам, что ему четыре года впаяли, те смеяться начали, поздравлять. А он понять не мог, с чем. Смешной срок! С таким можно два года отсидеть, а потом на поселок или сразу на условно-досрочное уйти.

Пока ты в СИЗО, никому не интересно, какое у тебя образование. Будь ты хоть доктором наук, уважения тебе это не прибавит. Надо, чтобы ты умел то, чего другие не умеют. Вот если ты на память много анекдотов знаешь или «Евгения Онегина» выучил, скульптурки из хлебного мякиша лепишь или письмо в стихах написать можешь, вот тогда твои акции в гору пойдут, твоя личность цениться станет. Смотришь, и «правильные» из блатных тебя под свое покровительство возьмут, на шконку лучшую переберешься – к окну или к батарее. Поскольку Мальтинский был человеком способным только в финансах, то раскрыл свой талант лишь после прибытия на зону. Высшее образование, ответственная работа в коопсоюзе не у каждого зэка за плечами имеется. Не знал Мальтинский, что начальник кундурской зоны – подполковник Крапивин – «вел» его от самого суда, к себе заполучить.

Не с самого начала Мальтинский на зоне понял, какая участь ему уготована. Присматривался. Какую масть принять, все думал. В «правильные» – в блатные – идти, возраст уже не тот, да и мыслил он совсем по-другому, чужой он был для них. Сказал бы, на смех бы подняли. В «мужики» податься, так он отродясь у станка не стоял, руки «под хер» заточены, даже гвоздя толком вбить не умел. Не в пидоры же самому щемиться. Оставалась одна дорога – в «шерстяные».

Шерстяные – зоновская производственная элита, заводское нижнее начальство, мелкие бугры: мастера, табельщики, нормировщики. В те годы производство на зонах еще не остановилось, по привычке план гнали. Еще производственные менты могли режимных построить. Для начала поставили Мальтинского напарником к видавшему виды зэку у пропиточной ванны, заготовки шпал подвозить. Готовые, еще сочащиеся, отвратно пахнущие креазотом шпалы откатывать и складывать в штабель. Через неделю Семен Борисович почувствовал, что еще немного – и не доживет он до конца года, не то что до конца срока. А разговор у правильных с мужиками, которые норму не выполняют, короткий. Не успеешь оглянуться, как отправят обживать петушиный угол. Вроде бы у них – правильных, считается западло на ментов работать, сами палец о палец не ударят. Но с производственными ментами они всегда заодно будут, стоит начальнику цеха смотрящему зоны сказать, что мужики работают спустя рукава, вмиг управу на них найдет.

Однажды Мальтинский, обливаясь потом, катил тележку с горячими, черными, источающими адский смрад шпалами, находясь возле которых даже страшно вздохнуть было. Мастер сказал ему, что вызывает его к себе сам хозяин – начальник зоны, и прибыть он должен в штаб немедленно. У Мальтинского душа в пятки ушла, вызов к хозяину ничего хорошего предвещать не мог. Да и зэки решат, раз позвал, значит, будет заставлять стучать, а Мальтинский крепким характером не отличался, мог и сломаться.

«Лучше бы с кем вдвоем вызвал, было бы кому подтвердить, что я не стукач», – думал он по дороге от «промки» к штабу.

Подполковник Крапивин даже головы от бумаг не оторвал, когда Мальтинский заглянул в кабинет.

– Вызывали? – хриплым от волнения голосом осведомился он.

– Осужденный, зайдите как положено, – глухо промолвил хозяин, а Мальтинскому показалось, что не сказал, по-дружески посоветовал.

Правда, Семен Борисович сразу же отмел эту безумную мысль, пропасть между ним и хозяином была такой огромной, что о дружеском совете речи идти не могло. Он – обычный зэк, а перед ним ничем не ограниченный властитель царства, называемого зоной. Мальтинский прикрыл дверь, набрал побольше воздуха и, распахнув ее, доложил по всей форме. Назвал имя, отчество, фамилию, год рождения, статью, по которой был осужден, начало срока и его окончание.

– Присаживайтесь, осужденный, – хозяин удосужился посмотреть на Мальтинского.

Так и сказал «присаживайтесь», а не «садитесь». Куда уж зэку садиться, он и так сидит с утра до утра – и по выходным, и по будням.

Семен Борисович присел на самый край стула, руки положил на колени. На него смотрели холодные стальные глаза человека, не знающего жалости.

– Жалобы есть?

Мальтинский внутренне сжался. Выглядело форменной провокацией на стукачество: пожалуешься – не поможет, наоборот, выплывет, что сказал, и тогда не жить.

– Нет, всем доволен, гражданин начальник.

– Раз вы, человек с высшим образованием, работавший на ответственном посту, привыкший к достатку и комфорту, довольны здешними порядками, значит, я что-то упустил. Или раньше вы находились не на своем месте.

Мальтинский лихорадочно соображал, куда клонит подполковник.

«Хотел бы сделать из меня стукача, сказал бы более прозрачно, да и что я знаю – ни хрена, – рассуждал Семен Борисович, – пропал я, бля буду, пропал. Просто прессует, власть показать хочет. А чего прессовать, захотел бы, он меня и так с говном смешал бы. И не сам бы старался, шепнул бы своим дуболомам».

– Вы чего молчите, сказать нечего?

– Я вас слушаю, внимательно слушаю и выводы делаю, – у Мальтинского хватило ума, чтобы не улыбаться угодливо, не любил этого хозяин, при всех своих странностях твердость в людях уважал.

– А если вы правильные выводы сделаете, значит, легче станет.

«Куда клонит? Чего ему, черту, от меня надо?»

– Семен Борисович, – сказал подполковник и сделал паузу.

Тут уж у Семена Борисовича крыша поехала окончательно. Чтобы хозяин назвал зэка по имени-отчеству, такого не припомнил бы на зоне никто. Хотя и не тыкал.

– Вы человек образованный. Государство на это деньги тратило… Хоть вы и не оправдали его ожиданий, но было бы непростительно не задействовать ваш опыт и умения…

«Неужели просто для того, чтобы мне мозги промыть, вызвал? Нет, не похож он на человека, который зря свое время тратить станет. Глаза у него умные. Подыграю».

– Вы абсолютно правы, гражданин начальник, я тоже часто про это думаю. Так сказать, становлюсь на путь исправления…

– Про исправление вам говорить рано, только-только отсчет срока пошел. Вот когда половину отбудете или хотя бы год… – и вновь замолчал.

Мальтинский заерзал, получалось, что ему начальник намекает на возможность через год на вольное поселение перейти. А через два года и на освобождение. Вот только за что?

«Разводит, купить хочет, чтобы я стукачом стал, – вновь решил Мальтинский, – а потом сам на лесоповал баланы катать бросит. Спросить бы его напрямую. Чего хочет? Да нельзя. На зоне и в тюрьме никто прямо не говорит».

– Каждому осужденному на волю скорей выйти хочется, – промямлил Мальтинский и, рискнув, решил добавить: – У меня на воле много друзей осталось, – кажется, он уже начинал кое-что понимать. – С кем учился вместе, с кем работал…

Хозяин вправе был бы спросить: «Чего ж твои дружки тебя от срока не отмазали?» Но не стал, знал о Мальтинском намного больше, чем тот предполагал. Знал и то, что многие знакомые его не бросили, не потому что совесть их мучила, а просто крутились у них деньги Мальтинского. Выйдет из-за колючки Семен Борисович и снова станет состоятельным человеком.

– Я думаю вас поставить нарядчиком в цеху, – без всяких эмоций предложил хозяин.

У Мальтинского дух заняло, место было хлебным, нарядчик распределял зэков на работы, определял, кому на каком участке стоять. Конечно же, от самого нарядчика зависело мало, в основном приходилось выполнять указания начальства, но в глазах других зэков нарядчик превращался в вершителя судеб.

– Вы согласны?

Подобный вопрос выглядел форменным издевательством. С предложениями зоновского начальства не соглашаться вообще не принято, себе дороже станет. Кто и когда о чем зэка спрашивал?

– Конечно, согласен, – выдохнул Мальтинский, подумав в душе, что, наверное, ошибся, первый раз увидев хозяина, тогда он ему показался жестоким.

– Смотрите, если не оправдаете оказанного вам доверия…

Семен Борисович ликовал, но виду не показывал, он был зачислен в масть шерстяных. Масть, конечно, мутная, разобщенная, но на зоне уважаемая.

Уже выйдя из кабинета хозяина, Мальтинский задумался, что бы могли означать слова о неоправданном доверии. Думал и не мог дотумкать. В конце концов махнул на них рукой – от судьбы не уйдешь, не убежишь, особенно если и разбежаться негде – зона вокруг. Можно, конечно, утешать себя тем, что это ты на воле, а остальной мир сидит за колючей проволокой… Но Мальтинский был реалистом.

Оказалось, его назначение на хлебную должность нарядчика никого не удивило. Да и занял он ее, никого не подсидев, не сковырнув, прежний шерстяной уходил на поселок. В наследство Мальтинскому перешла и шушарка – небольшой кабинетик в производственном корпусе. Предшественник угостил Мальтинского чаем со сгущенным молоком, показал ему собственноручно оборудованные тайники. Было их четыре. О существовании двух из них менты знали.

– Тогда зачем ими пользоваться?

– Когда шмон проводят, то менты просто должны что-то найти. Будут копать, пока запрещенное не найдут. Брось туда, Борисович, пару безобидных безделушек. Найдут, успокоятся, за мелочи шерстяного, как ты, в ПКТ не потащат, начальство отмажет, работать же кому-то надо.

А еще уходивший на поселок нарядчик посвятил его в тайны делопроизводства. После прежней московской работы показались они Мальтинскому никакими не тайнами, а таблицей умножения по сравнению с высшей математикой.

Свою шушарку-кабинетик обжил он быстро, да и было там все для жизни уже приспособлено. Хозяин ему разрешение на трехсменное пребывание в промке – промзоне – оформил, так что даже спать Мальтинский теперь мог не в казарме, а на продавленном диванчике, в собственной отдельной комнате. Только не мог понять Семен Борисович, почему это вдруг подполковник к нему такой симпатией воспылал.

Стал к Борисовичу и смотрящий зоны захаживать – Карл. Мальтинский был человеком образованным, в искусстве и литературе разбирался, мог посоветовать, какую книгу почитать, ему с воли много интересных журналов присылали. Карл уже и в те годы был коронован на вора, прихлебал в его свите хватало, но не было на всей зоне больше по-настоящему интеллигентных людей. Не с кем было просто так за жизнь поговорить. Не то чтобы Мальтинский другом Карлу стал, не бывает друзей на зоне, тут каждый сам за себя, но смотрящий мог ему такое простить, за что бы другой безотлагательно поплатился.

И когда Мальтинский привык к новому, безыскусному комфорту, когда вновь почувствовал себя важным человеком, когда уже думал, что так оно всегда и будет, вновь позвал его к себе хозяин.

На этот раз Мальтинский уже с порога принялся по всей форме докладывать, но подполковник Крапивин только рукой махнул.

– Не утомляйте, осужденный.

Семен Борисович присел, приготовился слушать.

– Как работается?

– Хорошо. Спасибо вам за помощь, за то, что поверили, гражданин начальник…

Крапивин слушал, и его стальные глаза сверлили зэка.

– Говорят, к тебе Карл захаживать стал? – перешел хозяин на «ты».

Мальтинский сделал вид, что не заметил этого.

– Захаживает. Он человек образованный, в консерватории учился. Много общих тем находим.

– Чифирек пьете, – в тон Мальтинскому проговорил хозяин.

– Нет, – тут Семен Борисович не врал, чифиря он не употреблял, берег здоровье.

– Ну прямо у вас со смотрящим курсы кройки и шитья организованы, – пошутил подполковник и сам же рассмеялся коротким заливистым смехом, но потом помрачнел и строго поинтересовался: – Деньги тебе предлагал?

– За что, гражданин начальник?

– Ты же наряды подписываешь, зэков на работы ставишь, – начальник зоны раскрыл папку, в которой лежали наряды, подписанные Мальтинским, – получается, что всю зоновскую блатату-крутизну ты от настоящей работы отмазал. Поставил на аккумуляторный участок, а там, сам знаешь, работы одному человеку в месяц на два дня. Вот они там ни хрена и не делают. Скажешь, тебе Карл за это ничего не предлагал?

«Сука, – подумал Мальтинский, – сам же знает, что не я решаю, кто куда пойдет. Все начальство распределяет. Оно за это и деньги с правильных берет. Деньги немалые. Небось и тебе, хозяин, перепадает».

– Ну что скажешь?

– Ничего сказать не могу. Никаких денег мне осужденный Разумовский не предлагал. Предложил бы – я бы сразу об этом сказал.

– На смотрящего настучал бы? – глаза хозяина смеялись. – И сколько бы ты прожил после этого? Живи пока. Я-то знаю, что ты свои дела на воле не оставил. Знаю, что не все деньги следствие у тебя забрало. Крутят твои дружки дела и навар имеют. Тебе достается.

Мальтинский молчал, ему хотелось схватить со стола тяжелую хрустальную пепельницу и запустить ею в голову подполковника Крапивина. Хотя до этого момента он и не подозревал, что может жаждать чужой крови. Крапивин спокойно поднялся, прошел к двери и повернул в замке ключ.

«Какого хрена?» – только и успел подумать вконец струхнувший Мальтинский. Крапивин достал из тумбочки небольшой газетный сверток, бросил его на стол.

Семен Борисович смотрел на сверток боязливо.

– Разворачивай.

Мальтинский был наслышан о всяких ментовских штучках. Ему в пересылке осужденный за бытовуху мужик рассказал, как следак участливо предложил ему попить воды из стакана, а потом этот стакан вместе с отпечатками пальцев появился в деле, как основная улика.

Трясущимися руками Мальтинский развернул шелестящий газетный сверток и обмер, боясь прикоснуться к содержимому. Перед ним на столе лежала пачка долларов – сотенными купюрами. Долларов Семен Борисович перевидел в жизни немало, держал их в руках еще в те времена, когда большинство населения Советского Союза понятия не имело, как они выглядят. Пачка была пухлая – тысяч на десять.

– А… а… а… – вырвалось у него, и Семен Борисович с ужасом посмотрел на подполковника.

– А теперь заверни их, не акай, спрячь и проваливай, – бесцветным голосом приказал Крапивин.

– А… что…

– Если ты такой дурак, что до сих пор не понял, поясню. Передашь их дружкам на воле, пусть в дело пустят. Каждый месяц с них десять процентов капать должно. Скажешь, что через два месяца к твоему компаньону домой заеду. Звякну перед этим. Пусть бабло готовит.

Мальтинский хлопал глазами, а руки уже сами торопливо заворачивали деньги в шелестящую газету.

«Если бы еще рублями дал! А то баксами», – ужаснулся Мальтинский.

На зоне и за пятидесятирублевую монетку, найденную во время шмона, можно было в ПКТ загреметь. А тут десять штук баксов. Статью УК насчет хранения и сбыта валюты на то время еще никто официально не отменял, хоть уже и не судили за нее. Но то же на воле! А за колючкой свои порядки. Тут что хочешь припаять могут.

До сих пор старожилы зоны вспоминали и молодым рассказывали, как один мужик бросил в спину прапору-дубаку камешек размером со спичечный коробок – раскрутили его за это на попытку убийства. Но на подставу предложение хозяина не походило. Деньги были настоящими, и в случае если бы Мальтинского собирались с ними раскрутить – десять тысяч ушли бы в доход государства.

Семену Борисовичу хотелось спросить, каким образом он, десять раз подневольный человек, сможет передать деньги вместе с инструкциями на волю в Москву, да еще так быстро, чтобы их успели пустить в дело и получили прибыль? Но жизнь дороже всего.

«Если что, своими деньгами закрою. Но как компаньону весточку передать?»

Не выполни он желание хозяина, ему не жить. Мальтинский запихнул деньги в штаны. Подполковник Крапивин смотрел в это время в окно. Зэк привстал.

– Можно идти, гражданин начальник?

– Иди. Только учти, завтра у тебя в шушарке и в цеху шмон будет. Настоящий, по полной программе. Если найдут…

– Не найдут, гражданин начальник, – Мальтинский и сам не знал, откуда у него взялась эта уверенность.

– Смотри. Пошел вон, – уже добродушно добавил хозяин и вновь стал суров и неприступен, как скала в Северном море.

Мальтинский выскользнул из кабинета. Ему казалось, что каждый мент-дубак видит его сейчас насквозь. Обмирая, он прошел через КПП промки, дежурный даже не посмотрел в его сторону, говорил по телефону. В цеху Семен Борисович почувствовал себя уже немного спокойнее. Режимные менты редко сюда совались без надобности. Если что, лютовали в жилке – жилой зоне. Сосед Мальтинского, занимавший соседнюю шушарку, остановил его.

– Борисович, чего от тебя хозяин хотел?

Этого вопроса Мальтинский ждал, кто-нибудь его обязательно должен был задать.

– Предложил в секцию вступить, – он озабоченно тер виски.

– В какую?

– Дисциплины и порядка, – ухмыльнулся Семен Борисович.

– Туда и не думай идти.

– Я так и сказал, что не по мне это дело. Хозяин наседать не стал. Время на раздумья оставил.

– А ты?

– Обещал подумать. Выберу какую-нибудь безобидную.

– Ты в производственную вступи. И хозяин успокоится, и правильные поймут.

– Я бы с Карлом посоветоваться хотел, – наморщил лоб Мальтинский.

– Смотри, – зашептал сосед по шушарке, – ты шерстяной, сегодня Карл тебя прикрывает, а что завтра будет, никто не знает. Держись от блатных на солидном расстоянии.

Выслушав правильный совет, Мальтинский понял, что воспользоваться им не сможет, единственным человеком на зоне, способным ему помочь, был Карл.

Мальтинский закрылся в своей шушарке, он прислушивался к каждому шороху. Разложил на столе графики выхода зэков на работу. Включил калькулятор, что-что, а создавать видимость работы он умел. Когда слышались шаги или близкий разговор, он бросался к столу и с карандашом в руках замирал над бумагами. Самый дальний тайник казался ему теперь недостаточно надежным.

«Надо срочно найти Карла».

Можно было послать пидора-уборщика, но Мальтинский панически боялся. Самому идти через КПП с деньгами в кармане он не решился. Доллары спрятал в тайнике под самым потолком, отвинтил панель и засунул их подальше – насколько хватило руки. Лишь после этого набрался смелости выглянуть в коридор. Пидор с мокрой тряпкой, надетой на швабру, старательно тер облезший линолеум и чуть слышно напевал детскую песенку про «голубой вагон». Мальтинский закрыл шушарку на ключ и спустился на второй этаж заводского корпуса, тут пахло свежесваренным столярным клеем, краской.

– Ищешь кого, Борисович? – вяло поинтересовался зэк со стажем, он неторопливо растирал флейцем столярный клей по сосновой доске.

В зоне шерстяных принято было называть уважительно – по отчеству, хотя и на «ты». «Вы» говорили только ментам.

– Карла найти надо.

Старый зэк обнажил в улыбке редкие, прокуренные, пропитанные чифирем до коричневого цвета зубы.

– Он там, – и показал пальцем на отгороженную от остального цеха боковую комнатку. Двери разрешалось ставить только в шушарках, как и замки. Комнатку от посторонних глаз прикрывала ситцевая занавесочка.

Карл даже не повернул головы, когда Мальтинский вошел в маленькую комнатку. Смотрящий лежал на новеньком матрасе и, разминая руку, гонял в пальцах две монетки.

– К хозяину ходил… – процедил сквозь зубы законный, – один раз сходишь, второй, а потом братва может и не понять.

– Не сам же ходил. Вызывал.

– Чего хотел?

– Карл, – в голосе Мальтинского послышалась мольба, – выручи.

Семен Борисович знал, что просить на зоне нельзя, особенно у тех, кто сильнее тебя, но выхода не оставалось. Карл зевнул и сел на матрасе.

– Кажется, тебя прижало.

– Пошли ко мне.

Другого человека и в другое время Карл бы послал куда подальше, но Мальтинского он уважал. Вскоре они уже сидели в шушарке. Семен Борисович поставил на письменный стол стул, залез на него и принялся отворачивать панель. Карл сидел, закинув ногу за ногу, и ничему не удивлялся. Наконец Мальтинский спустился с высот и положил на стол газетный сверток.

– На волю передать надо. Моему компаньону в Москву.

Карл не притрагивался к свертку.

– И записку еще передать надо. Я заплачу, но деньги у меня там, в Москве.

Смотрящий с безразличием на лице потянулся к свертку, приоткрыл край газеты и тихонько присвистнул.

– Круто.

– Это не мое.

– Я не хочу знать, чье, – отрезал Карл, по его глазам Семен догадался, что тот прекрасно понимал, чьи это деньги.

– Передашь? – выдавил из себя Мальтинский. – Иначе мне не жить.

– Записку пиши.

Карандаш плясал в непослушных пальцах, на листке, вырванном из тетради, Мальтинский выводил слово за словом. Перечитал, поставил подпись и вытер вспотевший лоб. Сложенную пополам бумажку протянул Карлу. Тот отрицательно покачал головой.

– Ты что, не знаешь, как маляву пишут?

Мальтинский растерялся, от волнения он позабыл все, что знал.

– Нитки и иголка у тебя есть?

– А… – тут же вернулась память.

Мальтинский густо прошил записку грубой дратвой, завязал надежный узелок и перекусил нитку.

– Мне чужие секреты знать не обязательно, – ухмыльнулся Карл, опуская записку в карман, – через неделю все будет у твоего приятеля.

– Он и заплатит, – вставил Мальтинский.

Законный только криво ухмыльнулся.

– Ты мне деньги не предлагай. По-другому рассчитаешься.

– Это как? – насторожился Семен Борисович.

– В жизни всякое может случиться. Сегодня я тебя спас. Завтра ты меня выручишь. Твой компаньон – человек надежный? В ментуру не побежит?

– Смысла ему нет к ментам идти. Иначе и сам загремит. Он мне по жизни должен. Половина моего срока – ему по праву принадлежит.

– Вот и ладно.

Карл покинул шушарку. Мальтинский, обмирая, смотрел в окно на то, как Карл приближается к КПП. Смотрящий шел свободно, даже несколько небрежно. Прапор, сидевший на КПП, был из тех, с кем нельзя договориться.

«Сейчас остановит, шмон устроит», – Мальтинский впился в подоконник ногтями, старая пересохшая краска крошилась и падала на пол.

Прапор-дубак остановил Карла, о чем-то спросил и махнул рукой:

– Проходи.

У Мальтинского вырвался вздох облегчения. Карл же был спокоен только внешне. Он прекрасно понимал, чем ему грозят баксы, найди их дубак. Мелочовку мент, может, и взял бы себе, а зэка отпустил бы, но такая огромная сумма в валюте сулила неприятности. Поступил бы согласно инструкциям. Менты не любят непонятного.

Мальтинский еще целую неделю трясся от страха. Его не беспокоил хозяин, к нему перестал заходить Карл. Он не знал, дошли ли деньги до адресата. Его собственная судьба висела на волоске. В случае, если бы доллары пропали, подполковник Крапивин сгноил бы его со всеми потрохами, но перед этим вытянул бы из него все деньги. Страданий и трудностей Мальтинский боялся, знал, что не вынесет, если ему придется пройти все круги зоновского ада. Ночами, когда он спал на продавленном диванчике в своей шушарке, ему снилось, что его превратили для начала в зоновского придурка-пидора.

Мальтинский мог бы дать задание мужикам, и его диванчик превратили бы в настоящее чудо. На зоне мужики рукастые, и времени навалом, работу делают основательно, не спеша. Но зачем выделяться? Не надо, чтобы начальство видело, как ты обустраиваешь свой быт. Хватало уже того, что хозяин подписал ему разрешение на трехсменное пребывание в промке. Такая лафа мало кому обламывалась. По зоновским меркам Мальтинский высоко взлетел, и не стоило ему плодить завистников. Вот и оставался диванчик скрипучим и неказистым, с порванной обивкой. Главное для зэка – стать неприметным, превратиться в человека-невидимку.

Шмон случился, как и обещал хозяин, основательный. Перетрясали все, до чего только у дубаков дошли руки. Мальтинский подбросил в известные ментам тайники пару фотографий полуобнаженных красавиц, вырезанных из журнала. Найдут и успокоятся. До его тайника под самым потолком они не добрались. А если и добрались бы, тот все равно уже был пуст.

Ровно через неделю в шушарку к Мальтинскому заглянул Карл, принес журнал «Иностранная литература», от предшественника Семену Борисовичу досталась подшивка за три года. Как не терпелось Мальтинскому спросить о судьбе денег! Но сдержал себя. Как ни в чем не бывало нарядчик закипятил электрический чайник, достал из тайника белый хлеб в пластиковом пакете и стеклянную банку с красной икрой.

– Вот масла только нет, – вздохнул шерстяной и, подыгрывая смотрящему, спросил: – Понравилось чтение?

Он от волнения даже не помнил, что посоветовал прочитать Карлу.

– Ничего себе, но за колючкой серьезную литературу читать не получается. Чувствую, что классная вещь, а раздражает.

– Я могу и детективов подыскать, тоже неплохие попадаются.

– Детектив? Не стоит, – улыбнулся Карл. – Мне что про наших ментов читать, что про американских копов – все едино. Не бывает хороших ментов.

Смотрящий ел немного. Больше налегал на чай, заправленный сладкой сгущенкой.

– Из дому тебе пишут? – спросил он.

– Кто мне писать станет? С женой мы еще два года назад развелись. Родителей нет.

– Компаньон твой не писал?

Мальтинский напрягся.

– Чего ему писать?

– Иногда люди глупости делают. Ты чего не спрашиваешь, дошли деньги или нет?

– А дошли? – вырвалось у Семена Борисовича.

– Ты как думаешь?

– Не томи, Карл, – сдался Мальтинский, – я ни есть, ни спать не могу. Каждую секунду об этом думаю.

– Дошли до него деньги.

– Не удивился он моей просьбе?

– Откуда я знаю? Не я же сам ему их в руки передал. Теперь жди, что из этого выйдет.

Миновали два месяца, в течение которых Мальтинский запретил себе вспоминать о хозяине и его деньгах. Тот сам о себе напомнил. Пригласил в кабинет. Взгляд подполковника Крапивина всегда оставался строгим, понять по его глазам, доволен он или раздражен, было невозможно.

– Ну что, осужденный Мальтинский? – спросил Крапивин после доклада, сделанного по всей форме.

– Все хорошо, гражданин начальник, – пожал плечами Мальтинский. Он помнил о дистанции, отделяющей его от начальника зоны, но уже не заискивал.

– Твой приятель привет тебе передавал. Был я у него в Москве. Теперь он сам приезжать сюда станет. Тебе свиданка еще не скоро положена, но можно устроить.

– Спасибо, – вяло отреагировал Мальтинский, – у меня родственников нет.

– А друг твой сказал, что сестра к тебе на свиданку просится, – взгляд Крапивина оставался холодным, лишь голос выдавал насмешливые нотки, – родная сестра, – уточнил он.

Только сейчас Мальтинский окончательно поверил в свое спасение, поверил в то, что будущее у него есть. Если сам Крапивин готов под видом родной сестры запустить к нему на зону бабу для развлечения, то, значит, все сложилось наилучшим образом.

– Мы с ней сводные брат и сестра, – соврал Мальтинский, – от разных отцов, не думал, что она обо мне вспомнит.

– Не хочешь с ней встретиться?

– Хочу.

– Пиши заявление.

Не прошло недели, как Мальтинский получил долговременную свиданку с бабенкой-полупроституткой, которую ему подогнал московский дружок. Привезла она и харчей, и выпить. Семен Борисович особо не расслаблялся, выпил в меру, насытился женской плотью. Телка попалась умелая, она и мертвого могла бы соблазнить. Никогда раньше за собой Мальтинский не замечал особых сексуальных талантов. Теперь же, прокувыркавшись ночь напролет, кое-что оставил на утро. К тому же она была не дурой, у компаньона работала секретаршей на все случаи жизни. В перерывах между трахами отчиталась перед Мальтинским, как идут дела с бизнесом. Не бог весть какие прибыли, но дело его находилось на плаву.

Так и пошло. Хозяин оставался доволен Мальтинским, благодаря Семену Борисовичу его деньги крутились, приносили неплохой доход. Крапивин рвачом не был, для начальника зоны жил скромно, готовил пути к отступлению после выхода на пенсию. Что у него было на государевой службе? Служебная трехкомнатная квартира за колючей проволокой да служебный же «уазик» с водителем-срочником? А соблазнов много, но зоне деньги не берет только дурак или ленивый. Много брать опасно: переберешь лишку, останешься должен блатным – и круто тебя возьмут они в оборот.

Карл, хоть и захаживал к Мальтинскому, говорил с ним за жизнь и искусство, но никогда больше не возвращался к разговору о пачке долларов, словно и не было их. Крапивин же, однажды испытав Мальтинского, больше не рисковал, деньги в Москву возил сам, сам же и забирал, даже умудрялся через его фирму сбывать зоновскую продукцию.

Крапивин, когда уверился, что встрял в бизнес крепко, заговорил с Мальтинским о выходе на поселок. Мол, не стремись ты туда попасть, тебе и на зоне неплохо. Еще полгодика перекантуешься и уйдешь на досрочно-условное. И Мальтинский согласился.

Свиданки Семену Борисовичу перепадали регулярно – и краткосрочные, и длительные. Ни одной не упустил. Секретарша приезжала под видом сестры, страстная баба, чувствовалось, что она не только за деньги старалась, но и для собственного удовольствия.

Карл, хоть и понимал, в чем дело, однако в душу Семену не лез. В конце концов, Мальтинский не стучал, а то, что менту помогал, так это ж в бизнесе. Да и не стремился Семен блатным стать, а шерстяному такое занятие в самый раз, каждый выживает, как может.

Однажды так случилось, что выпало Карлу и Мальтинскому в одном заходе на свиданку идти. Никто специально этого не устраивал. К смотрящему отец приехал. А на свиданку обязательно подарок родственникам сделать надо. Кто сам что мастерил, кто покупал у других. Шкатулки резные, подсвечники, кольца, все, на что зона способна. Но не станешь же известному виолончелисту, интеллектуалу зэковские побрякушки дарить. Карл рассудил правильно, пусть сам отец решит, что ему нужно. Лучше всего деньги дать, что захочет, то и купит. Деньги на зоне ходят, и немалые, хоть это и строжайше запрещено. Но сами же менты смотрят на это сквозь пальцы. Чем иначе им платить зэки станут? Ножичками да шкатулками самодельными? А на одну зарплату никто из дубаков уже давно не жил, отвыкли. Карл деньги особо и не прятал, свернул их, резинкой перетянул и в карман положил. Если шмонать серьезно станут, куда ни прячь, найдут.

Возле КДС – корпуса долговременных свиданий – уже стояли зэки, те, кому выпало счастье не только увидеть родных, но и на пару дней вырваться из лагерного быта. Карл сидел на корточках, курил и ждал, когда наконец сможет очутиться с отцом наедине. И тут он взглядом встретился с ментом, который на КПП дежурил. Тот только что по телефону с кем-то говорил. Судя по тому, что рожу серьезную при этом строил, скорее всего, ему сам хозяин звонил. От таких звонков добра не жди. Карл всего одну секунду прапору в глаза смотрел, но уже понял, о чем речь по телефону шла. То ли стукнул кто-то, что он деньги с собой несет, то ли сам хозяин дотумкал. Догадаться несложно. Если бабло найдут при шмоне, мало того что свиданка накроется, так еще и в ШИЗО упечь могут. Зол был последнее время на Карла хозяин.

Мальтинский терпеливо ждал, спрятавшись от солнца в тень, отбрасываемую домом, тень с каждой минутой становилась короче, и скоро уже не было где спрятаться от палящего солнца. Прапор глаз с Карла не сводил.

– Эй, – крикнул смотрящий, – долго еще нам ждать?

– Подождешь, срок так или иначе идет, спешить тебе некуда, – ответствовал прапор, и в его голосе ничего хорошего для Карла не прозвучало.

«Точно, шмонать станут».

Карл чуть заметно поманил пальцем Мальтинского, тот сразу понял, присел рядом с ним на корточки. Для отвода глаз Карл вытащил пачку сигарет, предложил закурить. Себе он вставил простую без фильтра сигарету в витой деревянный мундштук, изготовленный умелым самоучкой – резчиком по дереву, недавно откинувшимся на волю, – прощальный подарок смотрящему. Мальтинский взял сигарету без должного благоговения, буднично. Другой бы зэк зашелся от счастья – сам Карл предложил. Прапор пока еще смотрел в оба глаза, но уже подустал. Табачный дым поплыл над площадкой и беспрепятственно перетекал сквозь частые ячейки сетки ограждения.

– Дело такое, – прошептал Карл, – я отцу своему подарок на свиданку несу, но чувствую, шмонать станут. Не хотелось бы его ментам оставлять.

Мальтинский моргнул, потер нос, раньше к нему Карл с просьбами не обращался. Вот и теперь он не мог понять, куда клонит смотрящий. То ли просто рассказывает, то ли оказать услугу просит.

– Что за подарок? – спросил Семен Борисович.

– Деньги. Пусть старик сам решит, что ему нужно. Я от вольной жизни отвык. Могу и ошибиться. Тебя шмонать не станут.

– Давай, – не шевеля губами, проговорил Мальтинский и заложил руку за спину.

Карл, сжав в пальцах тугой денежный сверток, сунул его в ладонь шерстяному. Тут же купюры, перетянутые аптечной резинкой, куда-то исчезли, Мальтинский уже держал пустые ладони перед собой и рассматривал холеные пальцы с коротко подрезанными ногтями.

– Я добра не забываю, – промолвил Карл.

– А зла? – усмехнулся Мальтинский.

– Запомни, зло делать труднее, чем добро.

Загремела железная калитка, и один за одним на площадку прошли четыре дубака, самые тупые из всей зоновской охраны. Следом за ними шел щеголеватый хозяин – подполковник Крапивин. Форма на нем была подогнана по фигуре в московском ателье. Состоятельного человека издалека видно. С первого взгляда форма такая же, как и у остальных зоновских офицеров, но присмотришься – и понимаешь разницу.

– Как ты понял, что шмонать станут? – без всякой опаски поинтересовался Мальтинский.

– Посидишь с мое, и ты научишься, – Карл нехотя поднялся с корточек.

Хозяин самолично наблюдал за шмоном, вещь небывалая, наверное, очень уж ему хотелось словить Карла на проносе в КДС недозволенного. Крапивин подошел к Карлу и властно произнес:

– Осужденный Разумовский, расстегните пуговицы.

Карл, сохраняя достоинство, расстегнул куртку, на шее поблескивал простой крестик на желтой цепочке. Хозяин притронулся к нему, словно хотел сорвать, но потом сдержался.

– Снимите, – бесстрастно произнес подполковник, – и сдайте цепочку из цветного металла, знаете же, что запрещено.

Карл стащил крестик через голову, снял его с цепочки и вбросил в карман куртки.

– Свидания за это я вас не лишаю, отец – святое, – благодушно заявил Крапивин, пребывая в надежде, что Карла найдется за что упечь.

Дальше пришла очередь дубаков, они старались в меру своих сил. Заставили раздеться, перещупали каждый сантиметр одежды, заглянули во все дыры, куда приличный человек заглядывать постесняется. Обыск длился так долго, что Карл даже устал злорадствовать. Ничего дубаки не нашли.

– Бабы простаивают, – просипел молодой зэк из мужиков.

Сказал он это чуть слышно, самому себе, и тут же прикусил язык. Долговременная свиданка выпала ему впервые, жена приехала, и ему не терпелось ее покрепче обнять. До посадки всего ничего вместе пожили, даже детьми обзавестись не успели. А за неосторожно брошенное слово хозяин мог и лишить долгожданного счастья. Зэк даже в лице изменился, поняв, как рискует, но его не услышали те, кому слова предназначались. А может, и не захотели услышать. И мент, и зэк – мужчины, а что женщин касается, то всякий мужчина другого понимает.

Когда половина зэков, из тех, кому было положена свиданка, прошла через руки дубаков, Крапивин взглянул на часы. Задерживались. Он бросил взгляд на стоявшего в сторонке Карла и вышел через КПП. Азарт шмона тут же угас. Досматривали проходивших быстро и поверхностно. Мальтинского пропустили, пройдясь руками по бокам всего лишь один раз.

Отец Карла встретил сына в комнате отдыха. Оформлена она была местным художником, считавшим, что умильный сельский пейзаж во всю стену – лучшее украшение для подобного заведения. Пейзаж был выполнен любовно, в стиле фотоживописи. Выписан был каждый прут плетня, увешанного глиняными кувшинами. Однако художник не удержался и от фиги в кармане – пугало на огороде разительно напоминало зоновского «кума». Во всяком случае, все зэки сходство признавали.

– Заждался, – сказал Карл Иванович, отступая на шаг, чтобы лучше рассмотреть сына.

Разумовский-старший всегда был сдержан в эмоциях, за всю жизнь он ни разу сына не обнял, хотя никто не мог усомниться в том, что он его любит.

– Ну как? Не похудел? – заулыбался Карл, крепко пожимая руку отцу.

– Тебя ничто не изменит. А подлецу все к лицу, – сказано это было без злобы и без укора. – Пошли.

Карл легко подхватил две тяжелые сумки, привезенные отцом, и с ужасом подумал о том, как папаша тащил их на себе от вокзала – с его то деликатными руками виолончелиста.

– Мне родственники твоих… коллег-односидельцев, – наконец придумал нужное, но не обидное слово музыкант, – помогли донести. Когда узнали, кто мой сын, то все на себе потащили. Ничего взять не позволили. Тебя здесь ценят больше, чем главного дирижера в нашем оркестре.

Карл даже не стал спрашивать, чьи именно родственники подсобили.

Карлу и его отцу досталась самая лучшая комната. Карлу нравилось, что из окна здесь была видна воля: городская промышленная окраина, а за ней поле и лес. Хоть и прикрывали стекла реснички – металлические сварные жалюзи, но, пригнувшись, можно было полюбоваться на открывающийся пейзаж. Такой же, только с более низкой точки, открывался и из заводского цеха. Там, если повезет, можно было одним глазком увидеть забредшую на пустырь позагорать девушку. Местные красавицы иногда специально приезжали сюда, зная, что за ними наблюдают жадными глазами изголодавшиеся по женскому телу зэки.

Разумовский-старший выкладывал на стол привезенное: блок сигарет, конфеты, фрукты, завернутое в серебристую фольгу запеченное мясо, хлеб, выкатил продолговатую зеленую дыню. Карлу тут же вспомнилось детство.

– Я занесу в холодильник то, что может испортиться, – Карл взял пакеты.

Отец почему-то дыню откатил к себе. На кухне вовсю кочегарила электроплита. Матери, сестры, жены осужденных готовили снедь для изголодавших за колючкой родственников. Мальтинского Карл не встретил ни в коридоре, ни в комнате отдыха. Насчет того, что деньги пропадут, смотрящий не беспокоился. Главное, что удалось пронести их в КДС. Родственники, приехавшие проведать зэков, поневоле стали людьми ушлыми, практически все умудрялись пронести с собой спиртное. Но пить, пока большая часть ментов находилась на дежурстве, не рисковал никто.

Не надеясь на отца, Карл договорился со старшиной свиданки, чтобы тот подогнал пару бутылок водки. Ближе к ночи, когда за окном уже перестали громыхать железные ворота, выпускавшие отдежуривших свое дубаков, постояльцы свиданки оживились. В такое время редко кто совался сюда без надобности.

Старшина свиданки, низкорослый зэк с погонялом Плюш, полученным за мягкие, как пух, густые рыжие брови, постучался в комнату к Карлу, подобострастно кивнул отцу смотрящего и поставил в тумбочку две завернутые в газеты бутылки водки.

– Если надо будет, еще подгоню, – пообещал старшина.

– Не суетись, – ответил Карл, – отец много не пьет, а сыну нельзя пить больше, чем родитель себе позволяет.

Разумовский-старший хитро подмигнул сыну, мол, и я кое-что припас. Он поставил вытянутую дыню на попа, вставив один ее конец в неширокую мисочку и срезал верх. По комнате тут же распространился терпкий запах коньяка и позабытый в заключении аромат дыни.

– Хитро, – похвалил Карл, а сам подумал о том, что отец только чудом не попался при досмотре: «Наверное, менты просто не подумали, что батяня смотрящего решится пронести кир таким примитивным способом».

– Я коньяк в нее шприцом впрыскивал. Прямо в поезде перед прибытием, раньше боялся, коньяк мог всосаться.

Разлили напиток по стаканам, в недрах дыни из хорошего армянского коньяка получилось что-то напоминающее ликер, да и градусов поубавилось, чокнулись.

– Как твоя виолончель поживает? – поинтересовался Карл, о друзьях-коллегах отца он не знал ровным счетом ничего.

– Играет, но погода сейчас такая, что у нее голос сел. Хоть и жарко, а влажность большая, – как о живом существе, говорил об инструменте музыкант, – не итальянский у нас климат. Не думал не гадал мастер, куда его работу занесет.

– За мастера и выпьем, – предложил Карл.

Но не успели стаканы сойтись над столом, как в дверь постучали. Заглянул Мальтинский:

– Выйдешь?

– Нет, это ты заходи.

Карл представил своего знакомого отцу, усадил его, налил конька, настоянного на дыне. Мальтинский явно сомневался, может ли он при отце передать деньги Карлу.

– Мы за мастера пьем, который инструмент создал… – И смотрящий рассказал о виолончели своего отца, а когда уже выпили, запросто спросил: – Принес? С собой?

– С собой.

– Тогда выкладывай.

Мальтинский полез в карман и положил на стол скруток купюр.

– Вот, – Карл подвинул деньги к отцу, – подарок тебе решил сделать. Ты уж сам придумай, что купишь. А Семен помог мне их сюда пронести. Если бы не он, забрали бы менты деньги, а мы бы с тобой еще ох как долго не увиделись. В последний момент меня выручить успел. Я их уже и выкинуть незаметно не мог.

Отец принялся отказываться, но не очень настойчиво.

– Спрячь только, на выходе тоже шмонать могут.

Пока Карл запрятывал-маскировал деньги в отцовском пиджаке, Разумовский-старший уважительно обратился к Мальтинскому:

– Очень рад познакомиться с другом моего сына.

Ни шерстяной, ни смотрящий не стали разубеждать старого музыканта, что друзьями они не могут быть по определению. Пусть приятно заблуждается. Да, не бывает на зоне друзей, тут каждый сам за себя. Случается, что мужчины, пробывшие рука об руку за колючкой по пять, а то и более лет, делившие по-братски скудный харч, встретившись потом на воле, даже не знают, что и сказать друг другу. Кивнут, вяло пожмут руки и разбегутся в разные стороны, даже не обменявшись телефонами.

Мальтинский задержался, но только потому, что Карл почувствовал: тот понравился отцу. Сидели, пока не кончился коньяк в дыне и не разошлась по стаканам одна бутылка водки.

– Извините, – спохватился музыкант, – что мы вас задерживаем. К вам тоже родственники приехали. Они вас ждут, волнуются. Наверное, вы долго не виделись.

Карл наступил под столом Мальтинскому на ногу, мол, фильтруй базар, думай, что говоришь, отец не в курсах.

– Сестра ко мне приехала. Мы с ней от разных отцов. Раньше отношения с ней были неважные, но все же помнит, приезжает.

– Она у вас красивая, – сказал отец Карла, вспомнив броскую молодую женщину и разговоры среди томившихся в ожидании свидания, успевших перезнакомиться за это время родственников осужденных.

– Красоту сестры мало кто из братьев замечает. – Мальтинский поднялся.

Карл вышел с ним в коридор. На лестнице закурили. Пара мужиков, дымивших на площадке, тут же погасили сигареты и, проявив уважение к Карлу, поспешно слиняли.

– Хороший у тебя отец. Любит он тебя. Наверное, и ему несладко живется, но виду не подает.

– Старик классный. Но я не в него пошел, для моего родителя он слишком доверчивый.

– Люди от искусства всегда живут в выдуманном мире. Так им легче. Они видят мир не таким, как он есть, а таким, каким его придумали сами.

– А ты? – поинтересовался Карл.

– Я совсем другой. Я ни в детстве, ни в юношестве стихов не писал. Зато считать научился раньше, чем писать и читать. Поверишь ли, научился арифметике, играя в карты. Там без счета пропадешь. Всегда по математике первым в классе был. Моя учительница меня всем в пример ставила. На олимпиады посылала. Я потому в экономический и пошел. У меня в голове счетная машина, а не мозги.

– Вот как судьба распорядилась, – засмеялся Карл, – если бы ты в другой вуз подался, не тянул бы сейчас срок.

– Как знать. Может, гуманитарная наука меня еще круче припечатала бы. Девочки, выпивка, дурь… – отвечал Мальтинский. – Стукачок среди тех, кто на свиданке, есть?

– Стукачок всегда найдется. И вычислить его несложно.

– Кто?

– Не скажу. Стукачи тоже разные бывают, один из любви к самому занятию в штаб бегает, таких сразу кончать надо, другой по глупости лишнее болтает, третий – от безвыходки стучит: прижать на зоне легко, многие ломаются. И тут уж главное его искусство – лишнего не сказать начальству. Так, кое-что, то, о чем дубаки и сами знают. Такой стукач пусть живет. Все мы люди. Его уберешь, другой появится.

– Ты знаешь, кто стучит?

– Конечно. Смотрящий все знать должен. Думаешь, просто так шмон устроили? Знали, что я бабки понесу.

– Почему тогда меня почти не обыскивали?

– На зоне много всяких «почему» случается, – Карл зевнул, прикрыв рот ладонью.

– А если бы их нашли у меня?

– Ты бы сказал, чьи хрусты нес?

– Нет.

– Не зарекайся.

Мальтинского догнал страх, которого он почти не испытывал, идя на свиданку. Понял, что и смотрящий, и даже хозяин зоны не всесильны. Какой-нибудь непонятливый дубак мог все испортить, найти недозволенные к проносу деньги. Засветить их прилюдно.

«И отреклись бы от меня все. А потом бы и отыгрались. В лучшем случае пошел бы на лесоповал – баланы катать. В худшем бы нашли бы меня мертвым. Хозяину что? Он бы и с моим компаньоном дела вертел бы, уже крепко спелись».

В глазах Семена Борисовича мелькнула собачья угодливость от страха перед смотрящим. От возможной беды всегда хочется откупиться. Но Карл этого не заметил, он смотрел на тусклую лампочку, забранную в решетчатый проволочный абажур.

– Ты отца пригласил, а мог бы и так устроить, чтобы тебе, как мне, бабу под видом сестры подослали.

– Мог бы. Деньги заплатил и гуляй. Но отца давно не видел.

– Если хочешь, мою «сестру» попользуй. Ей все равно с кем трахаться, – предложил Мальтинский.

Карл перевел взгляд с лампочки на шерстяного.

– Не жалко?

– Не убудет же с нее. Она за это деньги на фирме получает. Забавная баба, многое умеет.

– Подумаю.

Карл задумчиво прикурил новую сигарету от короткого окурка, точным щелчком отправил его в урну. Выпускал дым четкими кольцами, они поднимались к лампочке и там, подхваченные горячим воздухом, размывались.

– Пошли, – произнес смотрящий.

Мальтинский зашел в свою комнату, женщина полулежала на кровати, читала толстый журнал, оторвала взгляд от страницы. Завидев Карла, запахнула халат, наброшенный на голое тело, и дежурно улыбнулась. Семен Борисович выразительно посмотрел на свою подругу, и та все поняла – перед ней человек, которого нужно ублажить, полы халата вновь разошлись, стоило только женщине разжать пальцы.

– Я вас оставлю, – Мальтинский, пятясь, покинул комнату.

Он стоял в коридоре, караулил дверь, прислушивался к звукам, доносившимся из-за нее. И думал о том, что еще совсем недавно не был способен на такое. И уже не знал, на что станет способен, выйдя на волю.

Карл вышел из комнаты. Даже не глянув на Мальтинского, направилась в душевую женщина. А дальше все прошло, как обычно бывало на свиданках. Подруга Мальтинского и словом не вспомнила о том, что произошло, вернувшись из душа, принялась с рвением ублажать его, свежая, пахнущая дорогим мылом.

Все хорошее рано или поздно кончается. Вновь потянулись для Семена Борисовича однообразные дни зоновских будней, но он почувствовал, что стал другим человеком. Сломалось в нем что-то. Сломалось на мелочи. Раньше он ни за что бы не предложил другому женщину, принадлежавшую ему. Пусть купленную, но его. Соломинка ломает спину верблюда, если он нагружен сверх меры. Мальтинский по-прежнему приветствовал Карла, когда тот заходил в шушарку, давал ему почитать журналы, книги, говорили они про искусство и жизнь. Но в душе Семен Борисович уже ненавидел смотрящего. Уважал, но ненавидел. Потому как чувствовал свою перед ним слабость.

Хозяин сдержал свое слово, ускорил освобождение Мальтинского, правда, не совсем так, как тому мечталось. Думал, вначале пойдет на вольное поселение, а там и на условно-досрочное. Подполковник Крапивин распорядился иначе. Вызвал Мальтинского к себе и со строгим лицом сообщил осужденному, что грядет амнистия. Много о ней слухов по зоне ходило. И даже в самых безнадежных осужденных вселяли эти слухи надежду.

Для зэка ложная надежда на освобождение – самое страшное. Лучше точно рассчитать свои силы, знать день, когда распахнутся перед тобой ворота неволи, и не питать иллюзий. Куда страшнее почувствовать, что освобождение близко, а после разочароваться. Не один осужденный уже спекся на этом.

– Ты на поселок не целься, – сказал Крапивин, – если я захочу, то по амнистии выйдешь. Только… – произнес и замолчал.

Порядки в стране круто менялись. Теперь за экономические преступления сажали куда реже. Имея рычаги, можно было повернуть дело так, что свобода становилась для него реальной, лишь бы хозяин захотел, от него многое зависело.

Вот тут Мальтинский и сообразил, что судьба приготовила ему новый сюрприз. Он, затаив дыхание, ждал продолжения. Надежда, вспыхнувшая перед ним, готова была погаснуть. Но ее слабый отблеск еще трепыхался в сознании.

«Нет, никогда не бывает в жизни так, как в мечтах», – подумал осужденный.

– …только сделаешь так. Все мои вложенные деньги из дела выдернешь. И навар отдашь за весь срок, который тебе отсидеть осталось, – тогда на волю по амнистии выйдешь и разбежимся.

Мальтинский умел считать быстро. Получалось, что отдать он должен практически все, что у него было. И отдать наличными, оголив бизнес, загубив дело. И еще он знал, что выбора у него нет. Хозяин властен над ним, пока Мальтинский на зоне. Выйдет, и может послать Крапивина к чертям собачьим. Так что подполковник еще поступал по-человечески. У него тоже не было другого выхода. Не согласиться было нельзя.

– Хорошо, – дрогнувшим голосом произнес шерстяной.

– Тогда пиши заявление на внеочередную свиданку с сестрой и братом. Я с твоим компаньоном сам предварительно переговорю, чтобы приехал.

Та свиданка прошла как в тумане. Мальтинский на коленях умолял компаньона выдернуть деньги из дела, понимая, что сам на его месте не решился бы на такое. Скорее бы в обход приятеля сговорился с хозяином. Он даже не помнил слов, какие говорил, готов был целовать ноги, когда приятель под утро согласился, но предупредил:

– Сделаю, но больше твоей доли в деле нет. И дорогу ко мне забудь.

Мальтинский помнил презрительный взгляд женщины, брошенный на него, жалкого и никчемного. Было в этом взгляде все, что накопилось у нее в душе не только к Мальтинскому, но и ко всем мужчинам, использовавшим ее тело, как им хотелось.

Как уж передал бывший приятель деньги Крапивину, Семен Борисович представления не имел, но передал наверняка. Потому как его освободили по амнистии. Передал он свою шушарку новому нарядчику-сидельцу. Карлу ни о чем говорить не стал. Научила его зона лишний раз душу не открывать. Кому интересны твои беды? У каждого своих хватает.

Вышел Мальтинский на волю без копейки в кармане. Деньги за то время, пока он на зоновском производстве вкалывал, ему выдали. Но что это за деньги – слезы! Все за прошедшие годы инфляция съела. Один раз в ресторан сходить – и то не хватит. Оставалась еще пара-тройка тысяч баксов, которые ему знакомые были должны, – не успели отдать перед посадкой, да небольшая дача под Москвой, записанная на племянника, ее конфисковать не сумели.

У должников Мальтинский сумел только две штуки вытребовать, другие отдавать долг не отказывались, но и не спешили. Племянник, правда, без слов с дачи съехал. Освободил какую-никакую, но жилплощадь. Ответственные должности и посты, связанные с финансовой ответственностью, Семену Борисовичу еще пять лет были противопоказаны. Не на завод же идти! Освободившемуся, если не устроишься на работу, долго на воле не ходить, сразу участковый присматриваться начнет. Если не работаешь, то на что живешь?

Благо Мальтинского в дачном поселке приняли на работу сторожем, помогли сто баксов, которые председателю правления от сердца оторвал. Зарплата микроскопическая, зато много свободного времени и на работу ходить не надо, да и от участкового отмазка. Другой бы бывший зэк, имея деньги в кармане, шиканул бы пару раз, но Мальтинский поступил иначе. Серьезного дела с такими финансами не начнешь. Жить на них – долго не протянешь.

Если посадили человека за то, что у государства много денег украл, то потом всю жизнь обыватели будут считать, что припрятаны у него миллионы. Неважно, что конфисковали по решению суда все до самой малости. Это и решил обратить себе на пользу Мальтинский. Заехал в Москву к сокурснику, которого давно не видел, приоделся – гардероб племянник сохранил, ему дядины костюмы впору не пришлись. Сели, выпили. Семен Борисович с глубокомысленным видом намекнул, что большое дело затевает. Прибыли ожидаются головокружительные, и чем больше он вложит, тем больше получить можно.

– А живешь ты не очень важно, с твоими способностями бабла скосить можно немерено.

Слово за слово, и сокурсник уже сам просил Мальтинского принять от него деньги, вложить в стоящее дело под высокий процент. Семен Борисович для приличия колебался, а потом взял. Радости было столько, что приятель даже не спросил, где живет Мальтинский, как его найти. Обошел Семен Борисович еще пару знакомых, ту же схему провернул. Так и пошло, у одних одолжил, и новым долгом исправно с процентами возвращал старый. Люди на халяву падкие, сами упрашивали Мальтинского оставить деньги в деле вместе с процентами. И с радостью записывали в блокнотики цифры, наслаждаясь своим придуманным богатством. О Семене Борисовиче пошел слух, будто он умеет оборачивать деньги с огромной прибылью.

К нему стали обращаться и незнакомые люди, кому шепнули пару слов уже соблазненные им. Мальтинский как человек разумный не мог не понимать: вечно так продолжаться не будет. Когда-нибудь, рано или поздно, наступит час расплаты. Но он уже так запутался, так увяз в перекрестном одалживании, что не видел иного выхода, как продолжать. Утешал себя тем, что так обращается с чужими деньгами не только он один. Плодились всевозможные пирамиды, открывались банки. В стране с неустойчивой экономикой и еле живой промышленностью финансовый бум возможен только как обман, видимость, мираж, который неминуемо должен рассеяться. Втайне от своих кредиторов-вкладчиков Мальтинский готовился к отъезду. Он уже подал документы на выезд в Израиль. На случай, если кто-нибудь пронюхал бы об этом, ответ у него был готов. Мол, бизнес разрастается, он уже осваивает заграничные рынки, и израильский паспорт в кармане этому не помеха, а подспорье.

Любому, кто посмел бы усомниться в его честности, Семен Борисович готов был тут же выложить все причитающиеся ему деньги и строго предупредить, что больше подходить к нему бесполезно. Так уже случалось. И после недолгих раздумий засомневавшиеся возвращали полученное.

Жадность и легкость, с которой удавался обман, затмили Мальтинскому разум. Он уже собрал около двухсот тысяч долларов и подготовил канал, чтобы перевести их за границу. И тут он столкнулся в городе с отцом Карла, тот выходил из театра с огромным футляром в руках, задумчивый и возвышенный. Возможно, музыкант и не признал бы в проходившем мимо мужчине зэка, помогшего его сыну пронести на свиданку деньги. Трудно узнать человека, если ты уверен, что он сейчас в сотнях километрах от тебя за колючей проволокой.

– Добрый день, Карл Иванович, – Мальтинский приподнял шляпу.

Старик несколько секунд всматривался в его лицо, а потом расплылся в улыбке.

– Семен Борисович, если не ошибаюсь.

– Все правильно.

– С освобождением, – музыкант переложил инструмент из правой руки в левую и горячо пожал ладонь, – рад встретить друга моего сына.

Слово за слово, и Мальтинский оказался в квартире Разумовского-старшего.

– Давно освободились? – спрашивал хозяин, подливая гостю кофе и отмеряя в чашку коньяк чайной ложкой.

– По амнистии. Повезло.

– Смотрю, процветаете.

Мальтинский одевался дорого, чтобы производить на людей впечатление, уже вошел в образ удачливого бизнесмена.

Музыкант принялся рассказывать о том, что знал по письмам о жизни Карла, потом спохватился:

– Вы, наверное, и без меня это знаете, переписываетесь с ним.

Возражать Мальтинский не стал. И тут прозвучало то, к чему он внутренне был готов. Старик принялся жаловаться на теперешние порядки, на то, что есть кое-какие деньги, сын передает регулярно, но некуда их вложить, боится обмана. Сработал рефлекс, Мальтинский принялся живописать перспективы вложения капиталов через свою теневую фирму, монолог он произносил по нескольку раз на дню, и язык делал свое дело почти автоматически. В это время его владелец мог думать о вещах отвлеченных. И через полчаса Разумовский-старший уже вручал ему две с половиной тысячи долларов.

Придя домой, Мальтинский дал себе зарок, что вернет старику деньги с процентами и больше не возьмет у него ни копейки. Через неделю он пришел к Разумовскому, положил перед ним три тысячи. Глаза старого музыканта засветились счастьем, он вновь поверил в людскую честность, в свое везение.

– Мы на меньшие проценты договаривались.

– Повезло, сделка удачная.

– Спасибо вам большое. Только, пожалуйста, сыну моему не сообщайте. Ему не понравится.

По глазам старика Мальтинский понял, что ни при каких обстоятельствах тот не станет рассказывать Карлу о том, как вкладывал деньги под процент. А уж тем более не признается в том, что потом его облапошили, развели на бабки, как последнего лоха, – слишком горд.

– Вы говорили, что, чем большая сумма вкладывается, тем успешнее операция…

– Я сейчас приостановил работу. Так, по мелочам, – говорил Семен Борисович, чувствуя, как у него холодеет внутри.

– Я о многом и не прошу, знаю, для вас пятьдесят тысяч мелочь. А мне, старику, на проценты можно до смерти прожить. Пустите их в оборот на три месяца. Но только сыну ничего не говорите, даже если допытываться станет. Через неделю у меня будет такая сумма.

Отказываться от денег не было в привычке Мальтинского. Через неделю он вновь зашел к музыканту. Пять пачек долларов, по десять тысяч в каждой, уже лежали на столе. Язык у Семена Борисовича не повернулся сказать «нет». Он старался не думать, где взял музыкант такие деньги, – дал их ему Карл, одолжил у знакомых, соблазнив меньшим, чем рассчитывал получить, процентом прибыли. А может, и копил всю жизнь.

Через месяц Мальтинский покинул Россию. Предупредив тех, кто мог начать волноваться, что едет ненадолго по делам и, если они беспокоятся о судьбе денег, то он может рассчитаться с ними «в ноль» прямо сейчас. Забрал деньги только один человек.

Уехал Мальтинский тихо, вначале в Киев и уж оттуда улетел в Тель-Авив. В Израиле не задержался и недели. Единственное, что могли бы о нем сообщить эмиграционные службы – Мальтинский выехал в Европу, дальше его следы терялись. Его искали далеко не все, у кого он брал деньги, не всякому хотелось признаваться, что он сглупил, доверившись мошеннику, да и документы о передаче денег Мальтинский составлять не стремился. Брал под честное слово и запись в блокнотике.

Карл вышел за ворота зоны в тот день, который был ему определен в приговоре суда. К отцу зашел не сразу, лишь после того, как привык к воле. Карла поразило, как сдал старик за те полгода, которые он его не видел. Руки дрожали, запали и потухли глаза. Футляр с виолончелью лежал на шкафу припорошенный слоем пыли, сразу было видно, что к нему не притрагивались давненько.

– Я уже не играю в оркестре, пенсионер, – грустно усмехнулся старик, – видишь, – и протянул дрожащую руку. – Какой из меня теперь музыкант?

Взять у сына деньги на жизнь отец отказался, сказал:

– Мне недолго осталось, хватит того, что есть.

Разумовский-старший протянул недолго, два месяца, за это время он лишь однажды спросил Карла, виделся ли он со своим другом Мальтинским. Тот пожал плечами и даже не сразу припомнил, о ком идет речь.

Умирал старик дома, наотрез отказавшись переезжать в больницу. Карл сидел рядом с ним. Законный знал, что должен сказать перед смертью отец, ждал, когда тот распорядится самым дорогим, что у него было в жизни, или хотя бы попросит сына напоследок сыграть ему любимые мелодии. Он поймал взгляд умирающего, когда музыкант смотрел на покрытый пылью футляр, лежавший на шкафу. Ему хотелось самому, без просьбы отца, снять и положить рядом с ним старинную виолончель, чьи очертания напоминали женскую фигуру. Но так и не дождался. Разумовский-старший ушел из жизни, не признавшись в собственной неосмотрительности. Когда Карл открыл футляр, тот был пуст.

Уже на похоронах Карл узнал часть правды. Старик за год до смерти одолжил у знакомых много денег на три месяца, выходило, что-то около сорока-пятидесяти тысяч, а потом что-то случилось… Музыкант угодил в больницу с сердечным приступом. Вышел он из нее совсем разбитым, уволился из оркестра. Деньги вернул всем и с обещанными процентами. Хотя друзья отказывались, согласны были повременить.

«Нет, – настаивал Разумовский, – видите, каков я стал. Не ровен час, помру. Кто тогда за меня долг отдаст?»

Куда делась виолончель, никто сказать не мог. Музыкант не вспоминал о ней. К седьмому дню после смерти отца Карл отыскал и инструмент. Разумовский-старший продал его питерскому бизнесмену-коллекционеру за семьдесят тысяч. Стоил он дороже, но очень уж были нужны деньги, без них музыкант не мог возвратиться домой. В Москву Карл вернулся с виолончелью в новом футляре. И когда отмечали девять дней, инструмент уже стоял в квартире на видном месте, словно до самой смерти виолончелиста никогда и не разлучался с ним.

Для чего влезал в долги отец и кому отдал деньги, Карл раскопал быстро. Но к тому времени следы Мальтинского потерялись окончательно. Последнее, что о нем было известно, – он, перебравшись в Штаты, сдал ФБР двух осевших там русских блатных. Дал против них в суде показания. После чего те получили пожизненные сроки. А сам попал под программу защиты свидетелей. Ему дали новое имя, биографию, изменили внешность… И даже Карл не мог узнать, где тот скрылся.

И вот они встретились вновь…

– …он должен заплатить за все, – промолвил Карл, – сначала мне, потом братве. Пацаны на него ох какие злые. Но у меня к нему свой счет, и я первый в очереди стоял.

Бунин молчал, он не услышал от законного и сотой доли того, что вспомнил, додумал Карл, но суть уловил – этот человек повинен в смерти его отца, а такое не прощают. Это Николай знал по собственному опыту – он-то с убийцей поквитался. Никого не просил, сам все сделал, хоть и пришлось ждать долгие годы, когда судьба дала ему этот шанс. Не отомстив, не смог бы жить спокойно. Карла он теперь понимал. Но все еще сомневался. Читалось и сомнение в глазах законного.

– Ты уверен, что это он?

– Если бы был уверен, он бы уже не жил, – краешек губ у Карла нервно дернулся, – не посмотрел бы, что вокруг тьма народа. Пока хоть капля сомнения остается…

– Что думаешь делать?

Карл сцепил пальцы, не хотел, чтобы Бунин заметил нервную дрожь.

– Для начала я должен увериться, что это точно он.

– Спросишь у самого, что ли?

– Спросить можно у людей знающих. К нему самому подходить тебе не советую. Ты рядом стоял, но я-то видел, возле него двое крутились. И не понять, то ли топтуны, то ли охрана.

– Не заметил, – честно признался Бунин, – я за руками следил, что они друг другу передавали.

– Пошли, – законный, ничего не объясняя, поднялся и двинулся к выходу из сквера.

Николай шел рядом. Они вновь оказались на Тверской. Неподалеку от гостиницы «Минск» Карл замедлил шаг, он выискивал взглядом кого-то среди людей, стоявших у входа. Наконец его глаза остановились. Законный смотрел на девушку в длинной черной юбке с высоким, доходившим до самого бедра, разрезом. Карл не поманил ее пальцем, даже не кивнул. Девушка сама перехватила взгляд, брошенный на нее, приблизилась. Бунин наметанным глазом сразу определил – проститутка, но не из дешевых, не ширпотреб для народа. Умелая и дорогая.

– Здравствуй, Карл, – голос у девушки оказался слегка хриплым, низким, он не очень вязался с ее почти ангельской внешностью, взгляд у нее был безгрешен, как у пятилетнего ребенка.

– Клара, – законный смерил проститутку глазами с ног до головы, – ты не стареешь.

– Профессия такая. И меня здесь не Кларой называют, я Ли-Ли. Давненько меня настоящим именем никто не звал.

Бунин, глядя из-под темных очков на проститутку, не мог определить, сколько же ей лет. Если бы ему сказали, что ей двадцать – поверил бы, сказали бы тридцать – тоже. Красота ее была зрелой, потому и сразу же останавливала на себе мужские взгляды.

– С тобой стоять на улице себе дороже. Все мужики с тебя глаз не сводят.

Клара, улыбаясь, кивнула Бунину и коротко вскинула ладошку в приветствии.

– Это кто такой? Слепой милашка. На мальчиков, Карл, потянуло? Или зону вспомнил? Там ведь, кроме мужчин, и трахать-то некого, бывает, некоторые так сильно привыкают, что потом на женщин и смотреть не могут, – но тут же, заметив, как плотно сжались в злости губы Николая, добавила: – Неудачно пошутила, извини, пацан. Отойдем, Карл, меня здесь многие знают. Расспрашивать станут, зачем я такому человеку, как ты, понадобилась.

– Скажешь, что к себе позвал, поразвлекаться…

Карл подвел проститутку к торговому павильону. Оставил девушку и Бунина у стойки.

– Карл у Клары украл кораллы, – улыбнулся Бунин, – а Клара у Карла украла кларнет? Вы так познакомились?

– У Карла что-нибудь украдешь! – Клара засмеялась. – Ты мне нравишься все больше и больше. Хотя мужчины мне совсем не нравятся – животные, натуральные животные. К Карлу, правда, это не относится.

– Почему?

– Потому что он в первую очередь человек, а уж потом – мужчина. Тебе таких тонкостей не понять и уж там более не увидеть. Странно наблюдать тебя рядом с Карлом. Ведет он себя, словно ты его друг.

– Мы и есть друзья.

– Не верю.

– Как хочешь.

– Ты не очень любезен – тыкаешь, а я, между прочим, старше тебя. Во всяком случае, опытнее.

– Я этого не вижу.

– Почувствуй, – Клара взяла ладонь Бунина в свои пальцы и слегка сжала их, пожатие получилось чувственным и трогательным.

– На ощупь тебе тридцать лет. Кожа уже не такая эластичная, как у девочки. Да и домашним хозяйством тебе приходится заниматься самой.

Клара хотела выдернуть руку, но Николай удержал ее.

– Я еще не все сказал, – он прикоснулся к щеке проститутки, – косметикой злоупотребляешь, пудры на тебе несколько слоев.

– Хам, – сказано это было весело.

Карл вернулся от киоска с пивом и пластиковыми стаканчиками, себе принес кофе.

– Я вижу, вы уже вовсю знакомитесь. Если бы я ходил дольше, пришлось бы отойти и не мешать вам.

– Я люблю пить из горлышка, – Клара перевернула пластиковый стаканчик кверху донышком, схлопнула его, как гармошку, и сделала пару глотков прямо из бутылки.

– Ты не пьешь, а отсасываешь, – Карл пригубил чашку.

– Тебе дело? Ты тоже хам, как и твой юный друг.

– Мне до всего дело, – Карл разительно изменился: если в скверике он был напряжен и мрачен, то теперь просто искрился жизнелюбием, – ты в 343-м номере бывала? – как бы между прочим поинтересовался он.

– Триста сорок третий? – задумалась Клара. – Я бывала во всех номерах гостиницы. Но тебя, как понимаю, интересуют последние дни?

– Вот именно. Кто там живет?

Клара задумчиво чертила длинным ногтем на крышке стола замысловатые фигуры.

– Я могу знать, зачем тебе это надо?

– Нет, – отрезал Карл.

– Тогда и сам не узнаешь. Ты мне, Карл, никто. Пусть пацаны и сутики боятся тебя, как огня. Их дело. Для меня ты просто дедушка с улицы. Приятный, умный, не жадный, но… и не больше. Мне плевать, что ты в законе. Я же знаю, что ты с женщинами никогда не воюешь.

В подобном тоне разговаривать с Карлом не позволял себе никто. Для осмелившегося могло кончиться очень плохо. Но в устах молодой женщины эти слова прозвучали не обидно, а игриво. Да и смотрела Клара после этой тирады, невинно моргая, хлопая длиннющими ресницами.

– Не воюю, – на законного слова не произвели никакого впечатления. – Ты сделаешь и скажешь все, что мне нужно. И спорить мы с тобой по пустякам не станем.

Карл властно взял Клару за подбородок, заставил смотреть себе в глаза, затем резко разжал пальцы.

– Не выпендривайся перед молодым парнем.

– Ладно, – сдалась Клара, – что именно тебя интересует?

– Все.

Молодая женщина потерла виски, после пристального взгляда Карла у нее мгновенно разболелась голова.

– Была я в этом чертовом номере. Вчера ночью. Неохота и вспоминать.

– Подробности секса и извращений меня не интересуют.

– А что я еще могу знать? Для другого меня и не приглашают. Попадаются, правда, идиоты, которые пытаются всю свою жизнь рассказать или напоить зачем-то. Так мне от них блевать хочется, – Клара нервно качнула бутылку, высосала из нее еще немного пива. – Мерзкий он, хоть и обходительный не в меру. Даже деньги, и те в конверте отдал.

– Кто?

– Я почем знаю? Он мне своего имени не называл, а я и не спрашивала.

– Он араб? – без особого интереса спросил Карл.

– Мне тоже вначале так показалось, а потом…

– Что, необрезанный?

– Я всяких повидала. Тут меня не проведешь. Обрезанный, как положено. Но так трахаться может только советский мужик.

– Как именно?

– Объяснить не могу. А тебе этого и не понять. Поверь уж профессиональному чутью. Иностранец, даже самый задрипанный поляк или румын, трахается спокойно, как свободные люди. А советский так, словно боится, что в любой момент его могут застукать. Уж не знаю кто: жена, мама, дети, начальник? Молодые, кто Советского Союза почти не помнит, уже другие в постели. Вот и твой молодой друг может это подтвердить. Ты же не боишься, что тебя застукают?

Бунин набычился.

– Значит, советский он? – Законный старался выглядеть спокойно, но блестящая зажигалка вертелась в его пальцах быстро, как булава в руках у жонглера.

– Я даже ради интереса попробовала его раскручивать. Ну, знаешь, как это бывает. Сама слова всякие говорю, завожусь как будто. Самой-то все его суетливые движения до сиреневой звезды. Чувств никаких, атрофировались еще в детстве, когда отчим меня первый раз изнасиловал. Царство ему небесное, зла не держу, бог ему судья, а не я. – Клара глотнула пива. – Обычно мужики, стоит их хорошо завести, с катушек слетают, тоже в ответ чушь всякую несут или хотя бы «быстрей», «медленнее» командуют. Ну, думаю, посмотрим, на каком ты языке «шпрехать» станешь? Какие колыбельные тебе мама над люлькой напевала? Бывает, крутые московские начальники, особенно из тех, кто истинно русских из себя корчит, когда кончают – по-украински, по-белорусски, а еще чаще на тарабарщине какой-нибудь кавказской лопочут. Я уж специально и с ритма сбивалась. Так он ни слова не сказал, словно немой, а взял меня, схватил руками и, словно куклу, тряхнул так, что у меня всякая охота к дурацким экспериментам отпала. Думаю, пошел ты на хрен, сто раз нерусский, чтобы я из-за тебя синяками покрылась, как плесенью. Хочешь молчать – молчи. Мне-то какое до тебя дело? Когда выдохся, валяться не стал, сунул в зубы мне конверт с баксами и на дверь показал. Мол, вали отсюда.

Бунин почувствовал, что с Карлом Клара позволяет себе быть непосредственной, не рисуется, не манерничает.

«Развязная, но неглупая и наблюдательная, невредная сучка. Попала бы в другую жизнь, могла бы стать неплохой журналисткой. Там тоже развязность и наглость в цене. Талант, он погибнуть не может. Он только трансформируется под влиянием обстоятельств».

– Соблазнил ты меня пивом, Карл. У меня дурной характер, если до обеда хоть каплю алкоголя попробую, то потом организм требует добавлять, к вечеру непременно напьюсь. Мне только после обеда пить можно. Тогда все спокойно проходит. Вот как.

– Ты это знала, когда бутылку в руки взяла.

– Я женщина слабая, – вздохнула Клара, – ты от меня, не могу понять, чего хочешь, а отказать не могу.

– Что-нибудь в номере странное видела?

Клара задумалась:

– Странного, считай, ничего. Хотя, ты знаешь… для мужика у него идеальный порядок в номере. Будто и не живет там никто. Грязные носки на полу не валяются, трусы в ванной на змеевике не висят, даже брюк на спинке стула, и тех не видела. Он меня как в халате встретил, так в халате и выпроводил, даже помыться толком не успела. Я для него, наверное, тоже что-то вроде мусора, скомканной бумажки на полу. Выбросил за дверь и – порядок.

– Мусор – не тот, что на полу валяется, мусор, он форму носит, – машинально уточнил Карл, а сам припомнил, что и в шушарке у Мальтинского всегда царил идеальный порядок.

– Клара, мне надо знать, кто живет в 343-м номере.

– Я тебе его, как могла, описала.

– Я его и без тебя видел. Мне имя нужно знать.

– С твоими-то возможностями ты к бедной проститутке обращаешься? – изумилась женщина. – Кто я такая, а кто ты?

– Ты одна из моих возможностей. И не болтливая.

– Я не болтливая? Трещу без умолку, даже с клиентами. Мужики любят, когда им лапшу на уши вешают.

– Я не хочу, чтобы знали, что я им интересовался. Что касается чужих тайн…

– Тут я – могила, – Клара прижала изящный пальчик к губам.

– Сделай для меня.

Женщина вновь принялась чертить ногтем на крышке стола замысловатые фигуры.

– Странный он. Боюсь.

– Я знаю, что мутный. Потому мне и надо.

– Расходы за твой счет.

Сказав это, Клара быстрым шагом направилась к гостинице. И хоть шла она быстро, но не забывала о походке. Ноги ставила, как модель на подиуме, спину держала прямо, распущенные волнистые волосы переливались, сверкали. Мужики головы себе сворачивали.

В гостинице женщина подошла к кабинке администратора и, перегнувшись через стойку, зашептала:

– Мужик из 343-го скоро съезжать собирается?

Администратор полистала записи на мониторе гостиничного компьютера.

– Номер у него на десять дней вперед проплачен. Но это не факт. Что-то не в порядке у тебя с ним? Заразой наградил?

– Я не дура – без резинки работать. Другое. Его зеленый полтинник мне знакомый приемщик в обменнике вернул. Сказал, что похож на фальшивый. Неохота деньги терять. Он друга попросил, тот на солидной аппаратуре проверит. Если фальшивый, пусть меняет. Я всегда номера переписываю.

– Да уж, – вздохнула администратор, – такое лучше полюбовно решить. Нам скандал и менты ни к чему. Но и наезжать на него нельзя. Может, и ни при чем мужик. Мало ли, где ему деньги сунули.

– Ты бы посмотрела, кто он такой, а то свалит, пока я разберусь.

Администратор принялась листать записи на экране компьютера. Если у россиян и граждан СНГ паспорта изымались при вселении, то «полноценным» иностранцам делали скидку. Как-никак паспорт – собственность государства, его выдавшего, а гражданин просто носит паспорт в кармане. Ради таких постояльцев в гостинице прикупили к компьютеру еще и сканер. Теперь администратор с милой улыбкой сканировала документ и возвращала его владельцу, а точная копия оставалась в недрах компьютера, в случае чего всегда можно было проверить данные, установить личность.

Заселялся «араб» не в ее смену. Администратор ожидала увидеть хитросплетение арабской вязи и какой-нибудь аляповатый герб с полумесяцем. Но на нее смотрела строгая страница американского загранпаспорта, с абсолютно читаемым, если, конечно, знать язык, текстом. Чисто машинально женщина прочитала: «Миир Харапп», а струйный принтер уже шипел и щелкал, толчками извергая из утробы лист бумаги.

Клара вернулась к стойке, в обмен на распечатку отдала администратору пять долларов. Бумажка была сложена в несколько раз, так что больше походила на фантик от конфеты, чем на купюру. Клара возвратилась быстро. Карл и Бунин даже не успели заскучать. Распечатка тут же оказалась в руках законного, он, глядя на листок бумаги, жестом указал на бутылку с пивом, для девушки.

– Сама говорила, что будешь пить до вечера не переставая.

– Пивом душу не обманешь, – Клара прижала к запотевшим бокам холодной бутылки ладони и зажмурилась от удовольствия, – в такую погоду все, что прохладное – прелесть. И водка должна быть холодной. Во всяком случае первая рюмка, а потом мне уже станет все равно. Я быстро пьянею, если захочу.

– Говори, сколько я тебе должен? – не отрывая взгляда от листка, спросил Карл.

– Ерунда. Можно забыть. Я другим себе на хлеб с икрой зарабатываю. Из уважения к твоим годам, Карл, сделала это бесплатно.

– Американец. Ну да, американец, – сам к себе обращался Карл, – конечно, американец с арабским именем. Лучший способ для еврея замаскироваться – притвориться арабом. И… наоборот.

Проститутке явно льстило, что Карл, вор с положением, снизошел до ее общества. Такое случалось редко. Девушек для развлечений братва и за людей не считает. Они блатным нужны лишь для одного – «использовать по назначению», как любила выражаться сама Клара. Карл же делил людей не только на правильных и остальной мир, он еще уважал людей умных, к какой бы социальной группе они ни относились, какого бы пола ни были. Именно поэтому Клара и могла себе позволить говорить с законным в подобном тоне, умным с его стороны прощалось многое. Девушка, помогая Карлу, конечно же, не была бескорыстна, знала, в любой момент сможет напомнить об услуге.

– Дался тебе этот арабоеврей, – лениво проговорила Клара. – Ни хрена в нем интересного нет. Нудный и мутный.

– Не скажи, – законный еще раз впился взглядом в портрет на распечатке, как сфотографировал. – Ты сможешь забраться в его номер?

– Красть там я ничего не стану, – испуганно сообщила Клара, – даже для тебя. Мне тут еще работать и работать. Ты же мне пенсию не назначишь. Я как балерина, должна за юные годы, пока тело гибкое и суставы солью не обросли, обеспечить свою старость. Подбросить ему что-нибудь безобидное – это еще куда ни шло.

– Воровка из тебя никудышная. Пошерудишь немного, незаметно. Там точно что-нибудь интересное найдется.

– Интересное: для тебя или для меня?

– И твой интерес соблюдем.

Клара задумалась, от вора в законе многое могло зависеть в ее дальнейшей судьбе. Карл, как всякий правильный, далеко держался от сутенеров и их бизнеса. Настоящему блатному жить с «мохнатого сейфа» западло, другое дело – казино или ресторан, но именно поэтому сутенеры и боялись Карла. Если случалась какая непонятка или мутка, договориться с ним было невозможно, карал он беспощадно. Наконец проститутка решилась.

– Идет. Что я должна найти?

– Документы. Посмотришь, от кого и кому. Могут оказаться драгоценности – камни. Деньги. Дурь. Не мне тебя учить. Стандартный набор командированного ты знаешь. Все, что выходит за его рамки, просмотри и аккуратно верни на место.

– Он американец, а не командированный.

– Он командированный американец. Деньги возьми, – Карл сунул в ладонь Кларе полтинник баксов.

Клара терла лоб, пытаясь придумать, под каким соусом ей лучше всего залезть в номер к иностранцу.

– А сам ты почему не хочешь? – спросила она.

Карл отшутился:

– Я не домушник, я щипач.

– Хорошо, уговорил. Только мне твой слепой пацан понадобится, – проститутка качнулась и задела Бунина плечом.

– Бери, но вернешь назад.

– На хрен он мне сдался? Попользуюсь, положу на место.

Николай терпеливо сносил подколки, решив, что не стоит дергаться. Лишь бы девка дело сделала. К тому же Клара понравилась ему своей бесшабашностью и необидным нахальством.

– Пошли, если араб не вернулся, быстро управимся, – подхватив Бунина под локоть, Клара, будучи уверенной, что ее спутник слепой, повела его к гостинице. – Я тебя вспомнила. Ты в переходе на клавишах играешь. Народу нравится.

– А тебе?

– Я в музыке не разбираюсь. Даже когда пою, обязательно сфальшивлю. Значит, так, – она сменила тон, – мы с тобой в гостиницу идем трахаться. Усек? Поэтому сострой подходящую рожу. Ухмылку дурацкую напусти. Иначе мне тебя не протащить в номер.

– Думаешь, будет выглядеть убедительно?

– Чем более дурацкий у тебя будет вид, тем лучше. Ты слепой мальчишка, который на родительские деньги первый раз в жизни снял проститутку.

– Похоже? – Николай состроил мечтательное лицо и растерянно улыбнулся.

– Сойдет. Жаль, что ты не можешь видеть себя в зеркале. Ухохотался бы. Карл для этой роли не годится, у него всегда вид солидный. Такие люди если проститутку и снимают, то ведут ее в свои апартаменты.

Бунин только по ходу стал понимать, что именно задумала Клара. У стойки портье она бросила беглый взгляд на подставку с ключами. 343-й оказался на месте.

«Значит, араб вышел. Вот только надолго ли?»

Лифтом пользоваться не стали. Возле него стояли трое мужчин. Двое – как инкубаторные, коротко стриженные, в костюмах и плащах. Третий – в светлом костюме и армейских ботинках. «Петрович», – уважительно назвал его один из двоих. Николай задержал взгляд на Петровиче, чем-то он ему не понравился. Мужчина взглянул на часы и проговорил:

– Не успею, будьте на связи, – и зашагал к выходу.

На третий этаж поднимались по лестнице, по дороге Клара шепотом инструктировала Бунина.

– Разыграем типичную ситуацию, то, что каждый день случается. Ты меня снял, а трахаться негде. Не в детский же парк на лавочку идти среди бела дня! Денег у тебя не хватает. За десятку коридорная может пустить нас в номер, из которого ушел постоялец. Нам надолго и не надо. Понял?

– Чего ж тут не понять? Не маленький.

Лестница кончилась. Клара приложила палец к губам и шагнула в коридор. Неподалеку от двери за письменным столом, увенчанным настолько лампой, восседала коридорная – с первого взгляда она казалась миловидной женщиной, но вблизи иллюзия рассеивалась.

Николай остался стоять у двери, проститутка приблизилась к столу. Коридорная вопросительно посмотрела на нее. Разница в возрасте была небольшая, служащая гостиницы была лет на пять старше Клары, но тем не менее проститутка обратилась к ней уважительно:

– Андреевна, мне бы ключик от 343-го на четверть часика. Я там книжечку записную в прошлый раз забыла, заодно бы и забрала. А?

– Знаю я твою книжечку, – усмехнулась коридорная, – номер угловой, соседей нет… Мальчишечка-то молоденький. Тихо не сумеет. – Женщина смерила Бунина придирчивым взглядом. – Кого только ты не водишь. Слепому-то рожа твоя зачем смазливая? Ладно, держи, – и коридорная извлекла из выдвижного ящика письменного стола запасной ключ от номера, предназначенный для уборщиц.

– Я не рожей, я другим местом беру мужчин за живое.

Бунин двинулся по коридору, придерживаемый под локоть Кларой. Коридорная лениво сняла трубку и набрала внутренний номер гостиницы:

– Таня, если 343-й вернется, ты мне быстренько звякни.

– Идет как по маслу, – подбодрила Клара, – ты не волнуйся, все будет тип-топ.

– Я и не волнуюсь.

– Волнуешься, у тебя рука подрагивает. Или это оттого, что я близко? – на ходу Клара прижалась упругой грудью к парню.

– Не глупи.

– В самом деле, чего я стараюсь? Прибыли мне от тебя никакой. Удовольствия тоже.

Парочка завернула за угол, скрывшись с глаз коридорной. Клара сперва постучала, прислушалась и, не получив ответа, легко и привычно, как собственную квартиру, открыла дверь номера. Прошептала:

– Заходи.

Номер выглядел так, словно в нем никто и не жил. Чисто подметено, ни на столе, ни на тумбочках ничего, кроме перечисленного в дурацком списке, укрепленном на стенке возле платяного шкафа: стол письменный – 1 шт., кровать двуспальная – 1 шт., стаканы сувенирные – 4 шт., люстра трехрожковая… Ключ повернулся в замке.

– Пользы от тебя не много, не ходи.

Клара открыла шкаф, присела и выдвинула с полки вместительный пластиковый чемодан с колесиками, под ним, на самом дне шкафа, поблескивали две пары одинаковых идеально начищенных туфель. Каблуки оказались выровненными по одной линии. Щелкнули замочки. Клара переворошила содержимое чемодана, но ничего интересного не обнаружила: новое, запакованное в пластик белье, кое-что из верхней одежды – совсем немного, остальное висело аккуратно развешанное на плечиках. Обыск карманов тоже ничего не дал: начатая пачка сигарет, немного мелких денег и нераспакованная жевательная резинка, никаких бумаг, документов.

– Ну не могут в ней быть наркотики, – проговорила вслух Клара, принюхиваясь к пачке жевательной резинки. Карла интересует что-то масштабное.

Когда вещи находятся в идеальном порядке, обыск идет быстро, не надо копаться, все и так видно. Один за одним выдвигались ящики письменного стола. В самом нижнем лежало что-то аккуратно завернутое в полотенце.

– Пистолет, – выдохнула Клара и выщелкнула обойму, из нее на проститутку смотрел желтый, похожий на спелый желудь-малютку, патрон, из узкой щели выглядывали его братья. – Хрен его знает, я в пистолетах не очень разбираюсь, но, кажется, наш «макаров», – бубнила себе под нос Клара, разглядывая маркировку, – ну и что из этого? Теперь пистолетом никого не удивишь. Я бы и сама обзавелась оружием, будь немного более уравновешенной. Мне пистолет противопоказан, вспылю и пристрелю какого-нибудь идиота, посчитавшего, что за свои вонючие деньги он может не только наслаждаться со мной сексом, но и указывать, как мне жить. Терпеть не могу поучений. Они остаются в памяти в отличие от телесной близости. Трахнулась – и под душ, вот и все воспоминания…

Пистолет благополучно исчез в недрах письменного стола. В тумбочке отыскалась стопка газет – все, как одна, российские, и даже пометки на полях, маловразумительные, сделанные только для себя, были исполнены на русском языке. Клара догадалась их пролистать, среди них затерялась пластиковая папка с документами. Сидя на полу, сложив по-турецки ноги, Клара просматривала их:

– Авиаремонтный завод. «Ан-2», из Таджикистана под Москву… Таможенные разрешения… Что они вывозят самолетом? Дрожжи? Лом? Кому как нравится. Хотят платить за перевозку воздухом, пусть платят. Эти бумажки Карлу будут интереснее. Жаль, что нельзя их прихватить.

Пластиковая папка вновь спряталась среди газет. Клара взглянула на часы. Николай вертел в пальцах незажженную сигарету. Ужасно хотелось курить – от волнения. Девушка махнула рукой Бунину:

– Выходи, раз невмоготу, я сейчас, – она стояла посередине комнаты и осматривалась, все ли привела в идеальный порядок.

Бунин вышел в коридор, стал у ближайшего окна, опершись на дюралевую тросточку, закурил. В его черных очках отражался короткий, до поворота, отрезок коридора и дверь пожарного выхода из здания. Гулкая бетонная лестница, лишенная мягкого покрытия, гудела под сквозняком, на нижнем этаже то и дело хлопало плохо прикрытое окно. И тут он услышал за углом мягкие шаги, судя по звуку, приближались двое или трое, шли торопливо. Николай двинулся было к двери номера, предупредить Клару, хоть и не знал наверняка – стоит ли? Мало ли кто может ходить по гостинице? Сотни дверей, сотни постояльцев! Если бросаться, заслышав малейший звук, то Клара ничего и не успеет высмотреть, найти. Бунин опоздал, из-за угла на неровно положенный ковер скользнули две тени. Он лишь успел отпрянуть к окну…

Неподалеку от гостиницы, в соседнем квартале, прямо под знаком, запрещавшим стоянку, уже второй день располагался микроавтобус с нейтральной надписью по обоим бортам: «Технологический». Вроде бы и написано что-то, но такая надпись ничего толком не объясняет. В технологическом транспорте может разъезжать начальник небольшого государственного строительного управления, которому по штату не положен персональный автомобиль, в нем может оказаться бригада монтеров связи, специалистов уличного освещения…

Микроавтобус стоял с наглухо закрытыми дверцами, окна изнутри покрывала краска. Казалось бы, в жару сидеть в такой консервной банке невыносимо, но тем не менее в салоне постоянно дежурили два человека. Внутреннее убранство микроавтобуса внушило бы трепетное уважение любому непосвященному в последние технические новинки человеку. Специалист же по прослушке с ходу бы сказал: «Вчерашний день прогресса, так может быть оснащена только государственная контора».

Вдоль одной стены проходил узкий стол с закрепленными на нем усилителями, приемниками, осциллографами, звуковым пультом, магнитофонами. У стола на высоких ножках были намертво прикручены к полу два высоких кожаных кресла с истертыми в клочья подлокотниками. Видать, работа здесь шла нервная и сидевшие в креслах нещадно теребили обшивку, пытаясь успокоить нервы.

Мужчина с вытянутым, как у коня, лицом от нечего делать переставлял на столе три стопки мелких монет разного достоинства. Его напарник дремал в кресле, чудом удерживая в ослабшей руке открытую бутылку с минеральной водой, пузырьки газа еще появлялись, росли и, оторвавшись от пластиковой стенки, взмывали к узкому горлышку. Из лежавших на столе наушников послышалось пощелкивание и скрежет, мужчина с «лошадиным» лицом тут же надел их и прислушался. Рука с монеткой зависла над столом.

– Эй, – позвал он напарника, – если ты не проснешься, придется тебе расстаться со службой.

– Не очень-то я за нее держусь, – ответствовал второй слухач, прикладывая к голове одиночный наушник, – херня какая-то, – пробасил он, – только что связывался, Харапп сейчас в торговом центре.

– Может, обслуга в номер зашла?

– Ага, – издевательски прозвучало в раскаленном на солнце микроавтобусе, от жары не спасал даже вентилятор, – что-то я не слышу гула пылесоса и шороха швабры. Лучше перестраховаться.

Он подхватил со стола портативную рацию и забубнил:

– Пятый, пятый… ответьте второму.

После очередного позывного рация ответила сквозь треск городских помех.

– Пятый на связи.

– В номере подопечного кто-то появился.

– И что мне с этим делать?

– Что хочешь.

Мужчина с вытянутым лицом озабоченно прислушивался к звукам, доносящимся из наушников.

– Там женщина… не могу понять, одна она зашла или есть еще кто-то.

– С кем-то она разговаривает?

– Не разговаривает, а говорит. Женщины такие существа, что болтают без умолку. Моя первая жена, например, часто разговаривала с телевизором.

– С включенным?

– Она же не дура, чтобы с выключенным телевизором беседовать? – засмеялся слухач.

– Может, поделиться сомнениями с ними? – рука легла на рацию.

– Они тебя спрашивали? Ну так и сиди. Если им интересно, то сами отзовутся.

По коридору гостиницы решительно шагали двое мужчин, оба высокие, коротко стриженные, крепко сложенные. Они не разговаривали, лишь, перед тем как свернуть за угол коридора, обменялись короткими взглядами. Вышедший из-за угла первым чуть замедлил шаг, увидев возле окна парня в темных очках, опирающегося на дюралевую тросточку. Напарник уже наступал ему на пятки.

Лицо парня напряглось, он склонил голову, пытаясь понять, что происходит. Один из мужчин, долго не раздумывая, вытащил из-под пиджака пистолет и направил ствол на парня. Тот по-прежнему напряженно прислушивался, ни один мускул на его лице не дрогнул. Мужчины вновь обменялись взглядами, оба кивнули, согласившись друг с другом, что перед ними слепой, пистолет исчез под полой пиджака.

Плоский ключ, уже зажатый в пальцах, не понадобился, дверь в 343-й номер оказалась не замкнута. Мужчины вошли вместе, плечо к плечу.

Клара лишь успела обернуться и застыла с сумочкой в руках, но быстро совладала с собой.

– Что вам здесь надо? – довольно спокойно спросила она, могло оказаться, что люди ошиблись номером.

Один из мужчин подошел к ней и крепко взял за руку повыше локтя.

– Пусти. Мне больно!

– Пошли, – слово прозвучало властно.

В спину Кларе уперлось что-то твердое.

– Вы чего?

– Не глупи, ты забралась в чужой номер, – говорили негромко, в самое ухо, а ствол уже заставил Клару сделать шаг вперед.

Бунин видел, как проститутку выводят из номера. Но что он мог сделать? Двое крепких мужиков, вдобавок вооруженные, уже вели ее по коридору.

– Какого черта? Никуда я с вами не пойду. Ваши документы? Кто вы такие? Я кричать буду, – пыталась качать права Клара.

В ответ пальцы, сжимавшие ей руку, усилили хватку. И она почувствовала, еще немного – хрустнет кость.

– Хорошо, – сдалась девушка.

Мужчина толкнул плечом дверь пожарной лестницы, и вот уже каблучки Клары звонко застучали по голому бетону. С ней не церемонились, стоило ей на секунду задержаться, как ее уже волокли. На нижней площадке мужчины ненадолго задержались, пришлось повозиться с замком двери запасного выхода из гостиницы. Наконец замок, которым давно не пользовались, поддался. Даже Клара, завсегдатай гостиницы, раньше никогда не бывала в хозяйственном дворе. У сетчатой ограды стояли переполненные контейнеры с мусором, облезшие ворота гаража подпирали машины работников гостиницы. Стайка голубей вспорхнула на карниз, оставив на произвол судьбы надкусанную сдобную булочку.

– Чего вам от меня надо? – Клара решила, что для разговора может подойти и это безлюдное место.

Но притащившие ее сюда мужчины так не считали. Один из них сел за руль темно-синей «Волги», второй втолкнул Клару на заднее сиденье, ручка с ее стороны была предусмотрительно отвинчена, вместо нее торчал короткий рифленый штырь. Об него Клара больно оцарапала руку и теперь сидела, забившись в угол, зализывая кровоточащую царапину.

В сумочке у нее лежал баллончик с полицейским газом, и девушка прикидывала, есть ли смысл попытаться им воспользоваться. С одной стороны, ее словили за недозволенным занятием. С другой, она не могла понять, кто ее похитители. На ментов они не походили. Менты, если приходится переодеваться в штатское, отдают предпочтение грубым китайским кожаным курткам, кроссовкам и спортивному трико, в крайнем случае, джинсам. На мужчинах же были не самые дешевые костюмы, хорошие туфли, свежие рубашки, галстуки. Менты молчаливостью никогда не отличались, чуть что, одновременно сыпали сальными шутками, угрозами и матом. Мужчины же, сидевшие в машине, казалось, никаких эмоций по отношению к Кларе не испытывали, просто делали свою странную работу без лишних слов. Вот это-то и пугало. Человек без эмоций способен на все.

– Ну, ладно, – напустив на себя циничное безразличие, сказала девушка, – выкладывайте, чего вам надо.

На нее посмотрели снисходительно, мол, ты и сама не понимаешь, в какое дело вляпалась.

– Ты дура или прикидываешься?

Двигатель машины завелся легко, и они выехали на оживленную улицу.

– Куда мы едем?

– Тебе знать необязательно.

– Я хочу знать.

– Для тебя это ничего не изменит, – усмехнулся сосед Клары и, достав пачку, предложил закурить.

Если бы к Кларе на улице пристали два подобных типа, она бы не задумываясь пустила в ход баллончик с газом, но сейчас, прежде чем запустить руку в сумочку, стоило поразмыслить. В гостинице ее знали, знали, где она живет. Это на улице можно убежать от незнакомых!

Проститутка приняла сигарету безо всякой благодарности, склонилась над язычком пламени бензиновой зажигалки, глубоко затянулась и откинулась на спинку сиденья. Казалось, о ее существовании забыли. Мужчины между тем вели странный разговор.

– Куда? – спросил сидевший за рулем.

– К Петровичу, он пусть решает.

– Петрович может быть недоволен.

– Я не хочу брать на себя больше, чем нужно.

– Вы обо мне говорите? – спросила Клара, пытаясь улыбнуться, улыбка выдала испуг.

– О Петровиче, – ответили ей не слишком любезно и тут же продолжили прерванный разговор, – я не стал бы ему предварительно звонить…

Клара приоткрыла сумочку, баллончик лежал на самом верху. Сидевший рядом с ней оказался предусмотрительным, он уже не сводил глаз с ее рук. Напрягся, когда пальцы Клары исчезли внутри сумки, и расслабился, когда девушка вытащила на свет пудреницу.

– Не окажется на месте – тогда и решим, что делать.

Пудреница сухо щелкнула. Клара вернула ее на место. Взять баллончик она так и не решилась. Машина уже проехала с десяток кварталов. Наконец «Волга» завернула во двор, остановилась у невзрачной двери в глухой стене довоенного дома.

– Выходи и не вздумай пытаться бежать.

Клара выбралась из машины. Пока с ней обходились вполне сносно, если не считать эпизода на пожарной лестнице в гостинице. Но тогда она сама была виновата, вела себя нервно. Облезлая, давно не крашенная дверь отворилась. Крутые кирпичные ступеньки вели в подвал. Перил не было, и кирпичи на уровне плеча отполировались до блеска. Клара шла первой, у себя за спиной она чувствовала дыхание, мужчина не отставал от нее ни на шаг. Дверь за ними закрылась, щелкнул замок. Спускаться было неудобно, ступеньки, выложенные из кирпича, были короче и выше привычных, стандартных.

Чисто подметенная площадка с бетонным полом, дверь за ней – самая что ни на есть обыкновенная, но, когда она отворилась, Клара зажмурила глаза. Навстречу ей ударил яркий свет мощных галогенных лампочек, усыпавших потолок из звукопоглощающих плит. Коридор оказался нешироким: расставишь руки – упрешься в стены. Три двери из деревянного массива, лишенные каких бы то ни было табличек, прерывали однообразие ровной, выкрашенной белой краской стены. Клару поставили лицом к стене.

– Сумочку, – услышала она властный голос и без колебаний рассталась с ней, затем сильные мужские ладони прошлись по ее телу. – Можешь повернуться.

Клару провели в странную комнату: письменный стол, абсолютно пустой, два стула, умывальник в углу, такие же, как и в коридоре, яркие лампочки на потолке.

– Располагайся.

Она села на стул, забросила ногу за ногу.

– Спрашивайте, чего вам надо.

Ей не ответили, дверь закрылась, в замке провернулся ключ.

– Какого черта? Я что, убегать собралась?

Девушка поднялась, шагнула к двери, но не успела еще коснуться блестящей медной ручки, как погас свет.

– Эй, уроды, – крикнула она и хотела ударить ногой в дверь, но вместо этого угодила в стену.

Боль пронизала ступню. Заскулив, Клара опустилась на корточки, всхлипнула и принялась разминать ушибленные пальцы. Вначале она почувствовала не столько страх, сколько обиду и унижение. Страх пришел позже, когда девушка позвала, для начала негромко, потом она крикнула, а ее голос даже не вернулся эхом, просто растворился в глубоком подвале. Было непонятно, сколько еще здесь придется сидеть. Когда и кто явится ее вызволить. Неопределенность – самое страшное наказание.

«А если никто и никогда…» – закралась леденящая мысль, и на душе стало тоскливо и одиноко.

Предложи сейчас Кларе кто-нибудь обменять все ее московские «достижения» на прежнюю спокойную жизнь в провинции, она не задумываясь согласилась бы, та жизнь была до конца ей понятна и предсказуема. Вышла бы замуж за прапорщика или сверхсрочника – в городке располагалась воинская часть, и в женихах, пусть и незавидных, недостатка не было.

Хотелось плакать, хотелось, чтобы кто-нибудь пожалел ее. Но если с первым можно было помочь себе – сиди и реви, сколько влезет, то со вторым – пожалеть, приходилось ждать лучших времен.

Клара сидела до тех пор, пока не затекли ноги. Словно тысячи мурашек ползли по ее бедрам и икрам. Лишь после того как проститутка минут пять поприседала, покалывание сделалось не таким ощутимым.

«Вот так влипла. Чертов Карл».

На Бунина она зла не держала, парень в ее понимании был таким же подневольным, как и она сама. Мелким сошкам против законного не попереть! Карла она уважала просто как умного человека, с которым иногда приятно поговорить, если, конечно, он снизойдет до болтовни с проституткой. Такое иногда случалось. Когда собиралась верхушка криминальной Москвы, не только обсудить-перетереть дела, качнуть рамсы, но и расслабиться после этого, Карл иногда заказывал для себя Клару. Была еще пара девушек, с которыми он не знал скуки, но об их существовании Кларе приходилось только догадываться.

В кромешной темноте она встала, распростерла руки и двинулась туда, где, по ее представлению, должен был находиться стол, но наткнулась на низкий стул и чуть не упала.

«Стул, стул… – лихорадочно припоминала она, – где же он стоял?»

Наконец отыскался и стол. Появилось занятие. Клара один за другим выдвигала ящики и пыталась на ощупь определить, что в них находится.

«Листы бумаги… Чистые, или это распечатанные документы? Черт их поймет. Хоть к носу подноси, хоть языком лижи, ни хрена не поймешь».

Девушка, чтобы хоть чем-то занять себя, ковыряла ухоженным ногтем бумагу, пытаясь определить, есть на ней буквы или нет. Она уже не знала, сколько времени прошло, день на дворе или ночь. Клара сидела на стуле, голова ее клонилось, смаривал сон. Усталость навалилась на нее внезапно, словно снотворного выпила. Глаза слипались, когда она усилием воли старалась поднимать веки.

«Не поможет, здесь такая темнота, что можно спать с открытыми глазами».

Кларе показалось, что где-то над головой послышался еле различимый шорох. Она задрала голову, вспомнила, что в центре потолка располагается вентиляционная решетка. Через нее и мог проникать звук. Шорох усилился. Теперь уже стало ясно, что доносился он не через вентиляцию, а из коридора. Захотелось крикнуть. Но Клара сдержала себя. Кто знает, кому взбрело в голову спуститься в подземелье? Друг или враг? Вскоре послышались мягкие, но уверенные шаги за дверью. Шаги стихли, и в дверь постучали. Этот стук застал Клару врасплох. Она уже свыклась с мыслью, что является пленницей, а тут вроде бы даже спрашивали разрешения войти.

– Да, – отозвалась Клара из глубины комнаты.

– Сиди, где сидела, – раздался мужской голос и тут же в замке провернулся ключ.

Яркий свет ударил в глаза, одновременно полыхнули все лампочки. Клара прикрыла глаза рукой и сумела рассмотреть лишь силуэт вошедшего. Что-то знакомое почудилось ей. Но мало ли мужчин приходилось ей видеть в жизни. Когда глаза окончательно привыкли к свету, девушка отняла ладонь от лица. Дверь уже оказалось закрытой, перед ней на стуле сидел тот, к кому она сегодня забралась в номер. Мужчина смотрел на нее без злости, без укора, просто изучал взглядом. Из-под коротковатых штанов выглядывали белоснежные носки. Это было так нелепо и забавно, что Клара даже улыбнулась.

– Пришла в себя? – на чистейшем русском языке осведомился «араб».

– Почти.

– Вспомнила меня?

– Вспомнить вспомнила, но имени вашего я никогда не слышала.

– Зачем врать? Ты даже сняла копию с моего паспорта.

– Не понимаю.

– Зря ты пытаешься обмануть меня. Тебе нужно говорить правду, – глаза «араба», казалось, лучились добротой и состраданием, – тебе было плохо со мной? Я тебе не заплатил? – настойчиво напоминал он об их единственной встрече.

– Я не… – Клара замялась, – заплатили, и было не хуже, чем с другими, даже лучше…

– Рад слышать. Тогда почему? – улыбка тронула пухлые губы.

– Что?

– Не притворяйся, что не понимаешь. Зачем ты забралась в мой номер? Что искала?

– Я забыла у вас мою записную книжку. Решила забрать. Глупо получилось. Я уже собиралась уходить, когда…

– Нашла?

– Да, она лежит в моей сумочке.

– Ты хочешь, чтобы я тебе поверил?

– Я говорю правду.

«Араб» покачал головой, так мог качать головой отец, которому врет любимая дочь.

– Начнем с того, что в моем номере царит идеальный порядок. Что поделаешь? Мама с папой приучили наводить чистоту. И никакого чужого блокнотика у меня не было. Я бы заметил. Учти, я говорю чистую правду и жду взаимности.

Клара кивнула:

– Понимаю.

– Ты мне понравилась, и я вскоре пригласил бы тебя к себе вновь. Ты бы пришла?

– Так я зарабатываю деньги на жизнь.

– Пришла бы?

– Конечно.

– Тогда вернемся к началу. Зачем ты забралась в мой номер?

Клара сидела и ковыряла пол носком туфли.

– Я уже сказала.

– Забудем о твоих словах. Я даю тебе еще один шанс. Кто послал тебя?

– Я сама пришла, – девушка отвела взгляд, при всей своей наглости врать она не умела, – так получилось. И вообще, я хочу выйти в туалет. Сколько можно держать меня взаперти?

– Ты сама себя держишь. Скажи правду и уйдешь на все четыре стороны.

– Вам легко так говорить.

– Тебя послали влиятельные люди, они могут потом отомстить тебе?

– Ни хрена я вам не скажу, – Клара злилась на себя за то, что не смогла до конца выдержать роль глуповатой проститутки.

– Подумай.

– Я залезла в номер, потому что думала, найду спрятанные деньги. Вот как.

– На полную дуру ты не похожа. Гостиничные проститутки клиентов не обворовывают. Я жду правильного ответа. Ты не воровка.

«Араб» явно начинал скучать, вытащил сигареты, как бы невзначай предложил закурить и Кларе. Когда первые – самые желанные, затяжки были сделаны, он продолжил.

– Войди в мое положение. Кто-то посылает тебя проверить мой номер. Ты находишь документы, оружие. Должен же я знать, кто надоумил тебя?

– Должны, – сдалась Клара, – но я ничего не скажу.

– Глупо, – подытожил «араб». – Если тебе понравилось сидеть взаперти, сиди. Сюда, случается, месяцами не заходят люди. Сдохнешь от жажды.

– Здесь есть умывальник, – напомнила Клара, она еще не верила в серьезность передряги.

– Тогда от голода. И уж, во всяком случае, тебе не придется выходить в туалет. Кто тебя послал?

Девушка решила разыграть из себя полную дуру.

– Я даже не знаю. Подошел какой-то мужик, дал полтинник и сказал, что…

«Араб» даже не стал выслушивать до конца эту галиматью.

– Не трать свои силы и мое время, – он взял Клару за подбородок и заставил смотреть себе в глаза, так же, как сделал это совсем недавно Карл, – кто?

– Не знаю.

Мужчина грубо оттолкнул проститутку.

– Ты врешь. Я думал, ты умнее. Ты упускаешь свой шанс. Я хотел бы повсюду возить тебя с собой. Я люблю постоянных женщин. Вместо того чтобы обслуживать клиентов десятками, тебе нужно было бы пару раз в неделю переспать со мной, и все. Ты бы имела многое. Наряды. Путешествия. Карманные деньги. Я умею быть благодарным.

– Почему я должна верить?

– Тебе ничего другого не остается. Ты хочешь этого. Или предпочитаешь через десяток лет сдохнуть под забором?

– Не хочу ни того, ни другого.

Клара сидела, закинув ногу за ногу, скрестив на груди руки, всем своим видом показывая, что никого не выдаст.

– Если я залезла в ваш номер – сдайте меня милиции. Если хотите сделать меня своей наложницей – обсудим детали. А об остальном – забудьте.

– Есть два условия, чтобы сделать тебя моей, как ты выразилась, наложницей. Первое: ты говоришь, кто тебя подослал ко мне. Согласись, не выяснив этого, я не могу рисковать. И второе: ты должна доказать, что не предашь меня. За деньги, естественно. Мне сегодня нужна твоя помощь. Идет?

– Какие гарантии?

– Гарантии чего?

– Моей безопасности. Я скажу, кто меня послал, а потом мне открутят голову.

«Араб» вздохнул:

– Тяжело говорить с женщинами. Подумай сама, какой резон мне говорить своему врагу, кто вывел меня на него. Он никогда не узнает.

– Они узнают все, что им надо.

– Я не бандит, не уголовник, не мент, – «араб» улыбался приторной улыбкой, – меня «пробить» невозможно. Никто и никогда не узнает, от кого я услышал имя, которое ты мне сейчас скажешь. Я должен обезопасить себя, знать, кто мной заинтересовался. Не забудь, я предложил тебе хорошую сделку. Ты мне нравишься, и я готов дать тебе счастье на несколько лет. Осмотришься, подкопишь деньжат и сможешь вернуться к нормальной жизни. С людьми я привык расставаться по-хорошему, не наживать себе лишних врагов. Как видишь, у меня их и так хватает. Я слушаю.

Клара сидела задумавшись. Ей не слишком улыбалось сдать Карла, девушка прекрасно отдавала себе отчет в том, чем это ей грозит. Потом никто не станет спрашивать, был ли у нее выбор. К Карлу особо теплых чувств она никогда не питала, как и ко всем блатным, хотя и уважала. В проститутки ее «занесло». Никогда не мечтала о такой карьере. Приехала поступать в Москву после школы – не поступила, а сказать родителям о неудаче не хватило силы. Как же – золотая медалистка, гордость школы. Домой не вернулась. Написала письмо, мол, все в порядке, учусь, новые друзья нравятся… А потом кончились деньги, и все покатилось к чертям собачьим. Один из новых друзей оказался сутенером и подложил девушку воровскому авторитету, падкому на девственниц. О том, что это был не Карл, Клара сейчас не задумывалась. Законный был одним из «них». Попав в подвал, она взглянула на прошлое с той стороны, какая ей была выгодна. Сейчас Карл явился одной из причин ее несчастий. Но дешево продаваться она не собиралась.

– Вы говорили о двух условиях. Если соглашаться, то хотелось бы узнать и второе.

– Сущая ерунда. Всего лишь еще одна возможность заработать неплохие деньги.

– Неплохое начало для предложения стать постоянной женщиной.

– Предложение простое. Немного нервное, но это окупится. Есть у меня один клиент, который решил, что мне можно не отдать деньги. Упрямый мужик. На него обычные наезды не действуют. Нужно ударить наверняка. Все, что от тебя потребуется, разыграть при нем такую же упрямую дуру, как он сам. Не соглашаться отдать долг. Он почувствует, что вам нужно держаться вместе. Всегда легче, если страдаешь не ты один. А в последний момент ты сломаешься и согласишься платить. Он не выдержит, сломается вслед за тобой. Вот и вся твоя работа.

– Пытать будете по-настоящему?

– Ты что? – «араб» рассмеялся. – Разве я похож на человека, способного пытать женщину?

Клара посмотрела на него еще раз и не нашлась что сказать. Тот, в паспорте у которого было написано «Миир Харапп», не походил ни на кого из тех, кто был знаком ей прежде.

– Я человек цивилизованный, но здесь Россия, и иначе не получается. Я не хочу никому принести вред. Мне нужно получить свои деньги назад. Большие деньги. Приходится прибегать и к таким методам. Ты только держись тверже и подзуживай его ни за что не отдавать долг. Когда я дам знак, делай вид, что согласилась расстаться с деньгами. Сломается и он. Ты получишь за вечер притворства тысячу долларов. Идет?

– Насчет тысячи долларов я согласна. Насчет того, сказать или нет имя – еще раздумываю.

– Не тяни время. Я и так потратил его на тебя слишком много… В случае, если ты не согласишься… Но нет, ты захочешь уехать со мной в Штаты.

– Это непростое решение.

– Я простыми решениями и не занимаюсь, для этого есть дуболомы. Ты девушка разумная и не станешь спорить по пустякам. К чему тебе лишние страдания? Умный человек принимает неизбежное, дурак противится до последнего. Думаешь, тебя кто-нибудь найдет, даже если станет искать? В Москве хватает проституток. Одной больше, одной меньше.

Клара меньше всего верила в обещания обеспечить ее будущее. За свою короткую жизнь она наслушалась их предостаточно. Но кое-что «араб» мог для нее сделать. И тут произошло то, чего она больше всего опасалась, даже запрещала себе и думать о таком.

– Не дорожишь собой, своим телом? Придется напомнить, что у тебя кое-кто есть в Белгороде…

Клара до боли в суставах сжала пальцы, об этой ее тайне не знали даже гостиничные сутенеры, не знал и Карл. В курсе были лишь две подружки, работавшие вместе с ней в гостинице.

«Значит, взялись и за них. И очень быстро. Насчет Америки врет, конечно, раскатывает…»

Ее маленького сына растила в Белгороде нанятая за сто пятьдесят долларов в месяц пенсионерка. Клара наведывалась туда раз в два месяца. Деньги переводила почтой. Забеременела она в начале своей «карьеры», когда еще зарабатывала на жизнь, снимая клиентов на улице, в барах. Cперва пришло отчаяние, одеждой еще кое-как удавалось маскировать растущий живот, но куда спрячешь его, оказавшись в постели голой. И тут произошло неожиданное открытие, выяснилось – многих мужчин заводило именно то, что проститутка беременна, даже платить ей стали больше обычного. Она «работала» до самых последних недель. Слава богу, достало ума не тратить деньги все без остатка.

Потом их хватило, чтобы оплатить роды в Белгороде, прожить там три месяца, нанять няньку. Привыкшая к московским ставкам, Клара не стала задерживаться в провинции, укатила в столицу и, устав рисковать, переквалифицировалась в гостиничную проститутку. Денег меньше, зато теперь ее серьезно прикрывали, не давали в обиду. Но даже это не помогло ей сегодня.

«Откуда он знает? И знает ли? – с ужасом думала проститутка. – С ним опасно иметь дело. При желании можно узнать все. Абсолютных тайн не существует. Но сделал он это быстро».

– Я не хочу никому навредить. Но и не хочу, чтобы навредили мне. Не надо меня злить. Чем больше сил я на тебя потрачу, тем большего от тебя потребую, – глаза говорившего недобро блеснули.

– Согласна, – решилась наконец Клара, – и потом все будет, как вы сказали?

– Зачем мне врать? Если бы я решил тебя «бросить», то не стал бы заводить разговор насчет твоей сегодняшней работы на тысячу долларов. Логично?

– Логично. Деньги вперед.

– Как ты подозрительна, нельзя жить без веры в людей, – «араб» запустил руку в карман, извлек бумажник. – Странно, но сегодня у меня с собой наличка, словно заранее знал, что понадобится. – Он отсчитал пятьсот долларов, протянул Кларе, – остальное получишь после. У меня не благотворительная контора и не сиротский приют. Я плачу только за работу.

«Араб» держал деньги, Клара протянула к ним руку, тонкая стопка дернулась, и пальцы словили воздух.

– Имя.

Клара смотрела на приближающиеся к ней деньги.

– Карл, – прошептала она.

– Кто? – на мгновение деньги остались без присмотра, «араб» вовсю глазел на девушку.

– Карл, – повторила Клара и перехватила доллары, – я не знаю его настоящего имени, фамилии, только погоняло.

– Карл, – задумчиво проговорил «араб», забыв о деньгах, – кто он?

– Не знаю толком, – шепотом добавила проститутка.

– Да, конечно, ты не скажешь, что он вор, – рассеянно проговорил «араб», словно забыв о договоре, о деньгах.

Он поднялся, прошелся по комнате, потер виски, как делает человек, если у него болит голова. Кларе казалось, что сейчас ей придется подробно рассказывать о том, где и как можно отыскать Карла, назвать места, где он часто бывает. Много она и сама не знала. Страх, после того как она произнесла его имя, сковал девушку.

– Нет, ты не волнуйся, никто не узнает, что ты шепнула погоняло законного, – задумчиво улыбнулся он. – Я и без тебя знал, кто мной заинтересовался, но хотелось убедиться наверняка.

«Араб» приоткрыл дверь, за ней Клара увидела мужчину в светлом костюме и в абсолютно не подходящих к отутюженным брюкам ботинках на толстой рифленой подошве.

– Петрович. Сегодня мне понадобится Малышев, работать будешь с ней.

Мужчина в светлом костюме выглянул из-за плеча «араба». Он рассматривал девушку, как рассматривают товар в магазине. И, кажется, остался доволен приобретением.

– С бабой, оно даже лучше.

– Она не баба, она соблазнительная женщина, – ответил «араб» и вскинул руку.

– А теперь что? – крикнула Клара.

– О тебе позаботится Петрович. Ты должна выглядеть, как настоящая бизнесвумен.

Сказав это, «араб» исчез в коридоре. Еще немного были слышны его шаги, а затем и они растворились в тишине.

– Меня кто-нибудь проведет в туалет? – вывела из ступора Петровича Клара. – Cколько можно сидеть здесь?

Петрович не отличался ни особой чувствительностью, ни особым тактом. Он непонимающее поглядел на пленницу, а затем ударил себя ладонью по лбу.

– Не подумал. Обычно здесь сидят мужчины, и для них отлить в умывальник – не проблема. Пошли.

Оказалось, что туалет скрывался за соседней дверью. Белоснежная плитка, испанская сантехника, благоухал дезодорант. Можно было подумать, что оказалась на цветущем лугу. Вот только защелок на двери не было. И зеркало оказалось вмурованным в стену. Петрович далеко от двери не отходил. Лишь только Клара вышла в коридор, он тут же взял ее за руку повыше локтя и прошептал на ухо. Шепот всегда доходит до сознания лучше, чем крик.

– Вздумаешь бежать, пожалеешь.

– Зачем мне убегать? – удивилась Клара.

– Я почем знаю?

Петрович улыбнулся, и сразу стало видно, что улыбка не часто появляется на его лице.

– Пойдем, к вечеру ты должна быть готова.

Петрович, не выпуская Клару, вытащил мобильник и сделал короткий звонок.

– Василий, Малышев должен быть к вечеру. И никаких отговорок с его стороны.

Бунин, лишь только стихли шаги на пожарной лестнице, тут же бросился вниз. Он оказался на улице и не знал, что делать. Стоял в растерянности. Из-за гостиницы выехала «Волга». За стеклом он успел разглядеть профиль Клары, вместе с ней ехали двое мужчин, те самые, которые проверяли его слепоту в гостиничном переходе. Машина ловко влилась в поток автомобилей. Николай, забыв о том, что он слепой, выбежал на проезжую часть и замахал палочкой. Остановился частник, подъехал с ювелирной точностью: передняя дверца оказалась точно напротив молодого человека. Бунин впрыгнул в салон.

– Вон за той машиной, за «Волгой».

Водитель машинально глянул перед собой. Впереди виднелась лишь одна «Волга», та, в которой увозили Клару.

– Попробуем.

Проехали пару кварталов. Бунин нервничал, еще немного – и согнул бы в руках дюралевую палочку.

– Они уходят.

– А я что сделаю? Машину на руках не понесешь, – водитель спохватился, – а как вы их видите? – его взгляд остановился на черных очках Николая.

Бунин спокойно снял очки.

– Молча. Я их молча вижу, – и принялся копаться в кошельке, бросил на панель несколько смятых купюр, – догоните – будут ваши.

Таксист-частник, привыкший к странностям пассажиров, попытался и дальше преследовать «Волгу», но ее водитель оказался опытнее, и через двадцать минут «Волга» окончательно потерялась из виду. Уверенности, что она и дальше едет по Тверской, не было, могла уже десять раз свернуть в боковую улицу или во двор.

– Приехали, – грустно сообщил водитель пассажиру, – куда дальше?

– Назад, к гостинице.

Выходя, Бунин от расстройства не стал даже забирать лишние деньги, брошенные на панель, махнул рукой:

– Езжай.

Карл тоже исчез, во всяком случае на прежнем месте его не оказалось, а телефон был отключен. Бунин чувствовал себя гнусно, хотя мог считать, что ему повезло. Задержался бы он в 343-м номере, замели бы и его. Он уже отчаялся, когда законный появился. Карл шел навстречу ему по тротуару. Николая выслушал спокойно, без эмоций.

– Не переживай, всякое в жизни случается. Пробью. Узнаем, куда ее забрали. Девку вызволим, ничего такого она не сделала.

Для Бунина всегда оставалось тайной, как Карл узнает то, что должно быть известно только ментам. В его представлении законный не мог встречаться с ментовскими офицерами, говорить с ними. Ведь они принадлежали к разным мирам. Карл оставил Николая в скверике, а сам сел в такси и уехал. Не было его довольно долго, уже успело похолодать, когда та же самая машина остановилась у входа в сквер.

– Ничего не могу понять, – сказал он, опускаясь на скамейку.

– Где она?

– В том-то и дело, что Клары нигде нет.

– Может, она чужим именем назвалась? – предположил Николай.

– Не в ее ситуации. Взяли-то в гостинице, а там ее каждая собака знает. И что самое странное, ни менты, ни даже контора ею не интересовались.

– Те мужики с виду были… – Бунин задумался, – странные какие-то. Не менты – точно, не блатные. Этих бы я узнал. Но вели себя так, словно им все нипочем. Будто у них на каждый дурацкий вопрос по десять убойных ответов приготовлено. Это я виноват. Не нужно было ее одну в номере оставлять.

– И что бы это изменило?

– Отбились бы. Голову задурили, убежали. Двоих сложнее словить, чем одного…

– Ты все сделал правильно. Найду, – без особой уверенности произнес Карл, он-то прекрасно знал, что исчезнувший человек находится или сразу, или никогда, но добавил: – Я еще уточню.

– А номер «Волги» ты пробил? – вспомнил Николай.

– Пробил. Такого номера вообще не существует. Иди домой.

Карл коротко попрощался, просто коснулся ладони Николая холодными пальцами и, чуть ссутулившись, зашагал по улице. Он не сказал Бунину всей правды. Законный уже убедился, что сглупил, недооценил исчезнувшего на время из его жизни Мальтинского, всплывшего теперь под странным именем – Миир Харапп. Он-то думал, что вновь увидел шерстяного с зоны. Но как много в Мальтинском поменяли годы и большие деньги. Миир Харапп не появился в гостинице, и даже вещи его вынесли. Оставалась еще надежда, что он вернется, номер был оплачен вперед, но надежда очень слабая.

Клара не понимала, в качестве кого она находится рядом с Петровичем. Тот не отпускал ее от себя ни на секунду даже на пустынной улице. Машина у Петровича была неприметная – белые «Жигули». Он оставил ее во дворе нового района. Клара тут прежде никогда не бывала. Придерживая девушку за руку, Петрович повел ее к торговому центру. Возле вывески нежно-сиреневого цвета «Парикмахерская „Жасмин“» они свернули по стрелке, направленной точно вниз – в преисподнюю, чтобы случайный посетитель не спутал направления и не попал в бывший пункт приема стеклотары, подвал которого переделали в парикмахерскую.

Спуск по ступенькам живо напомнил Кларе недавнее заточение в таинственном подвале, она и теперь ожидала подвоха, но обошлось. В хитросплетениях подвала, вполне пристойно отремонтированного, но все равно сырого и прохладного, отыскалась дверь с надписью: «Женский зал». Под зеркалом во всю стену скучала на мягком диване женщина лет под сорок в легкомысленном сиреневом передничке с оборками. Из узкого нагрудного кармашка торчали остро отточенные ножницы. Казалось, что к концу дня «мадам» обязательно выколет ими себе глаз – задумается, нагнется, и плотно сомкнутые острия пропорют глазное яблоко.

Петровича мастерица признала тут же. Поднялась с дивана и томной походкой приблизилась к нему.

– Ты не один пришел? – недоброжелательно поглядывая на Клару, спросила она.

– Она не в счет. Считай, работу на дом принес.

Женщина-парикмахер кокетливо погрозила ему пальцем:

– Петрович. Не рассказывай сказки. Я девушек, которые работают, по глазам узнаю.

Клару вновь не брали в расчет, о ней говорили, как о вещи.

– Хороша? – не удержался Петрович.

– Если ты ее при мне хвалишь, значит, точно работа. Правда, какая такая у тебя работа, до сих пор в толк взять не могу. Думала, просто ко мне заглянуть решил, а о времени для приличия спросил.

– Садись, – Петрович указал рукой на парикмахерское кресло. – Сделай из нее приличную деловую женщину. – Петрович прищурил один глаз и наклонил голову.

– Может, дама сама скажет, как ей хочется выглядеть?

– Меня и мой теперешний вид полностью устраивает, – отозвалась Клара, рассматривая свое отражение в зеркале.

– Тебя не спрашивают, – напомнил Петрович. – Она должна выглядеть, как самостоятельная, обеспеченная женщина, живущая за свой счет.

Он присел на диван и взял в руки толстый женский журнал, зашелестел глянцевыми страницами. Мастерица приложила ладонь к губам и обдумывала, с чего бы начать.

– Вот, – отозвался Петрович, разворачивая журнал, – то, что нужно. Бизнесвумен.

С разворота на Клару смотрела худосочная немка, абсолютно лишенная привлекательности, на переносице прочно сидели очки-велосипед в толстой роговой оправе. Жакет в тонкую серебристую полоску, рубашка, галстук. Если бы не юбка и еле различимая грудь, можно было бы засомневаться, мужчину или женщину запечатлел фотограф. Вместе с тем было в женщине на фотографии что-то, заставляющее смотреть на нее не отрываясь, какая-то загадка. Клара тут же поняла, что поработали над моделью основательно, из красивой разбитной «телки» соорудили дорогое и строго одетое огородное пугало.

«Если снять очки, распустить волосы и сбросить жакет, на нее мужики полетят, как мухи на…» – подумала Клара.

– Ну как, милочка, сделаем что-нибудь подобное? – клацая ножницами у самого уха, осведомилась женщина.

– Если Петрович просит, – Клара пожала плечами, – придется подчиниться. Я девушка подневольная, во всяком случае сегодня.

Мастерица отложила ножницы и принялась колдовать, смешивая в стеклянной чашке несколько видов краски, подливая жидкости из маленьких бутылочек. Кларе ничего не оставалось, как довериться ей.

Понять, что творится с ее головой, она не могла. Мокрые волосы, масса заколок, разноцветные пенки. Единственное, что с точностью могла сказать девушка, это то, что ее волосы не станут длиннее. Ножницы то и дело противно щелкали, на пол, на сиреневую накидку падали острые, как иголки, слипшиеся пряди.

Наконец загудел фен, заструился обжигающе-горячий воздух.

«Как в пустыне».

Контуры прически стали проявляться. Летала, вращалась длинная, как нож мясника, металлическая расческа с короткими зубьями, ей на помощь приходила другая – редкая, словно садовые грабли. Кларе временами казалось, что у женщины из парикмахерской как минимум четыре руки.

– Ну как? – голос звучал с придыханием, чувствовалось, сама мастерица без ума от своей работы.

Клара, соверши с ней такое в другой ситуации, выругалась бы матом. Она походила на университетскую преподавательницу худшего толка – зануда, способная держать поточную аудиторию в страхе сорок пять минут кряду.

– Что заказывали, – прошелестел у ее уха голос мастерицы, – если бы мне сказали сделать из вас Золушку на балу у принца, получили бы и это.

– Ничего. Волосы отрастут. Только перекрасить их потом придется.

– Блондинки серьезными не бывают. Бизнесвумен должна быть на худой конец темно-русой.

– Спасибо, – Клара поднялась с кресла.

Петрович строго посмотрел на нее и произнес:

– Подожди здесь.

Пока Петрович рассчитывался и любезничал с парикмахершей, Клара раздумывала, не попытаться ли ей дернуть отсюда.

«Можно броситься в коридор. На лестнице он получит ногой в лицо, – Клара уже видела себя вцепившейся в перила двумя руками, бьющей ногой в голову Петровичу, тот катился кувырком по высоким ступенькам и замирал внизу лестницы, уткнувшись головой в кадку с искусственной пальмой, – но все это имело смысл до того, как я произнесла имя Карла. Теперь – что бежать? Зачем искать его? Признаваться, что сдала законного какому-то хмырю?»

У Клары было время изучить своего провожатого. Петрович смотрелся основательно. Так может выглядеть человек, который знает, что за ним стоит солидная сила, а он часть всесильной системы.

«Спецслужба? ФСБ? Но тогда я вообще ни хрена не понимаю!»

Петрович вновь взял Клару за локоть.

– Правильно сделала, что не дернулась. Я бы догнал.

– Я и не думала убегать.

– Рассказывай, – в голосе чувствовалась уверенность в том, что девушке не помогут никакие ухищрения.

– Я теперь выгляжу, как последняя идиотка, – сказала Клара уже на улице.

– Сейчас и прикид тебе подходящий найдем.

На этот раз «Жигули» недолго колесили по городу. Машина остановилась у маленького магазинчика. Девушка даже не сумела толком рассмотреть неудобочитаемую вывеску, исполненную метровыми буквами, таким узким оказался тротуар. В тщательно отделанном помещении, среди стоек, вешалок, стеллажей, заполненных одеждой, скучал усатый мужчина-продавец. Он оживился при виде посетителей. Нечасто в магазине появлялись люди.

– Вам помочь, или для начала осмотритесь? – Он не сумел скрыть улыбку, деловая прическа Клары находилась в страшном диссонансе с ее одеждой.

– Помогите сразу, – Петрович всем своим видом дал понять продавцу, что заплатит за покупку именно он и что цена принципиального значения не имеет.

– Что бы вы хотели выбрать? – вопрос предназначался девушке, но ответил на него Петрович.

– Деловой костюм. Можно брючный, можно с юбкой.

Продавец задумался, оглядывая вешалки.

– Кажется, я знаю, что вас заинтересует, – он безошибочно выдернул из плотно висевших нарядов один и разложил его на деревянном столе.

– Брючный костюм.

Брюки были прицеплены к вешалке, а не переброшены через нижнюю перекладину, поэтому костюм выглядел опрокинутым навзничь безголовым пугалом. Сверху легла белоснежная блузка и несколько легкомысленный галстук.

– Примерь, – кивнул Петрович на кабинку.

Когда Клара скрылась за занавеской и попыталась плотно задернуть ее, Петрович придержал плотную ткань ладонью.

«Ну и хрен с ним, пусть смотрит, – зло подумала девушка, – мало ли кто на меня пялился? Не убудет».

Она разделась до белья, игриво глянула в зеркало, где отражался поблескивающий, словно стеклянный, глаз Петровича, подтянула чулок, поставив ногу на низкую скамеечку. Одевалась не спеша. Жакет еще висел на плечиках, когда случилась заминка с галстуком. Как и большинство незамужних женщин, Клара не имела представления, как завязываются узлы.

– Я помогу, – Петрович попытался завязать концы, держа галстук в руках, но ничего у него получилось, – погоди, – он зашел в кабинку и, стоя за спиной у Клары, принялся колдовать у ее шеи, воображая, что повязывает галстук самому себе.

На этот раз – из привычной позиции, все вышло наилучшим образом, двойной узел получился на славу.

– Я бы посоветовал вам, – вклинился продавец, – немного ослабить узел и расстегнуть верхнюю пуговичку блузки. Немного легкомысленности не помешает.

Клара так и сделала. Она рассматривала свое отражение и удивлялась произошедшей метаморфозе. Оказалось, чтобы превратиться из проститутки в деловую женщину, надо совсем немного – сменить прическу и одежду.

Петрович остался доволен, он забросил на заднее сиденье машины старый наряд Клары, посмотрел на часы. И спокойно закурил. Он сидел и молча выпускал в опущенное стекло клубы дыма.

– Долго еще ждать? – не выдержала Клара. – Я не привыкла сидеть без дела.

– За штуку баксов можно и на муравейнике посидеть голой задницей, – отозвался Петрович.

– Его зовут Малышев? Моего клиента?

– Да, – еще одно облачко дыма покинуло автомобиль, – тебе лучше всего будет сделать вид, что ты его узнала. Мол, виделись как-то.

– Где?

– Скажешь, что вас познакомили на одной из промышленных выставок торгового оборудования в «Олимпийке», ты будто бы держишь небольшую фирму по наладке холодильных камер. Он должен поверить, но не переусердствуй, назови только его фамилию, а имя пусть напомнит сам. Иваном его зовут. Иван Малышев. Скоро ты его увидишь…

– По отчеству его как?

– В нашей ситуации отчество знать не обязательно.

– Какая такая ситуация?

– Скоро сама увидишь.

Иван Малышев не мог пожаловаться на то, как относится к нему судьба, хотя и баловнем назвать себя не мог. Сорок лет для мужчины не возраст – самый расцвет сил, когда еще не одолевают болезни, а в жизни ты уже многого достиг.

Звезд с неба Малышев не хватал. Не было у него влиятельных родственников во власти, друзьями не обзавелся. Но поскольку был человеком неглупым, то с самым началом экономических послаблений в стране быстро сообразил: «Кто не успел, тот опоздал». Электронщик по образованию, Иван Малышев под залог машины, подаренной ему отцом, одолжил у знакомых деньги. Получилось немало, потому как машину он заложил трижды.

«Благословенные были времена, – вспоминал о них Малышев, – достаточно было только расписки, составленной с глазу на глаз, да честного слова. Никаких тебе нотариусов. И машина при мне осталась, и беспроцентный кредит получил».

Все деньги, которые он собрал, потратил на приобретение бэушных компьютеров в Германии. Переправил их в Москву. Тогда портативные настольные машины только-только появлялись в России. Подъем оказался фантастическим. С десяток таких операций, и Малышев уже создал свое дело.

Как раз подоспело время открытия небольших магазинчиков, он вновь гнал с Запада изношенную, а то и вышедшую из строя технику: холодильные камеры, витрины. В документах за небольшую плату таможенникам оборудование превращалось в лом, приводил все это в порядок и продавал. Удавалось ему все достаточно легко, потому что многие его сокурсники работали на заводах, выпускавших электронику, и проблемы с комплектующими частями для него не существовало. Русские умельцы из всего могли сделать конфетку.

Менялись времена, приоритеты, а Малышеву удавалось держаться на плаву, он никому не собирался уступать занятую нишу, но и не мечтал перейти другим дорогу. Возможно, именно поэтому до последнего времени ему удавалось избежать крупных неприятностей. Однако в жизни каждого человека случаются моменты, когда приходит искушение. Как-то в его офисе появился незнакомец, представился Петровичем, не уточняя – отчество это или фамилия.

– Мне вас порекомендовали, – таинственно начал гость, не упомянув, кто именно составил Малышеву протекцию, – я представляю серьезных людей. И можете считать, что вам крупно повезло…

Предложение Петровича, озвучивавшего, как понимал Малышев, интересы людей из власти, сводилось к следующему: на заводах, в старых вычислительных центрах скупить старую, уже никому не нужную электронику советского производства. Организации готовы были расстаться с ней за гроши – лишь бы место не занимала. Затем этот лом Малышев должен был доставить на Украину. Петрович обещал, что проблемы с переброской не возникнут, ни один таможенник не заинтересуется, почему платы, содержащие драгоценные металлы, переправляются под видом заурядного вторсырья.

– Вы сможете это осуществить? Ведь вы прекрасно знаете, где за короткое время можно закупить большое количество электронного лома. У вас много знакомых, которые за небольшую дополнительную плату оформят все надлежащим образом.

– Могу, – согласился Малышев, – только какой будет мой интерес?

Вот тут и началось самое занимательное, Петрович без утайки рассказал о всей схеме, в которой предстояло поучаствовать Малышеву. Естественно, не прозвучало ни одной фамилии.

Из советского электронного лома предстояло извлечь содержащееся в нем золото. Но такая операция сама по себе не сулила большой прибыли. Петрович заверил Ивана, что этим дело не ограничится, у людей, которых он представляет, есть возможность изготовить из полученного таким образом золота точные копии царских червонцев. Вот эти слова и заставили учащенно забиться сердце Малышева. Ему предлагалось после завершения всей операции взять на себя реализацию части тиража монет. Искушение было велико. Малышев почти ничем не рисковал. Оплату за покупку и транспортировку лома брал на себя Петрович. А прибыль от продажи монет предполагалось поделить пополам.

И началось-завертелось. Малышев объезжал провинциальные организации. Раздавал мелкие взятки. Официальная оплата за лом производилась Петровичем моментально. Так же оперативно переправлялся электронный лом на Украину. Не затратив и копейки собственных средств, Малышев умудрился сэкономить для себя почти десять тысяч долларов из денег, выданных ему Петровичем наличкой для взяток директорам и чиновникам. Естественно, Иван не стал признаваться в этом компаньону. Наоборот, жаловался, что с трудом «выходит в нули». Но кто ж в бизнесе признается, что имеет прибыль?

И, наконец, настал долгожданный день.

Петрович привез в офис к Малышеву простой деревянный ящик с маловразумительной маркировкой, сделанный расплывающейся, как разведенная акварель, черной краской по неструганым доскам. Ящик был тяжелый, его вкатили на тележке двое грузчиков. Предварительно Малышев обзавелся старым вместительным сейфом. Когда Петрович оторвал доски короткой фомкой, у Малышева заняло дыхание. Упакованные, запаянные в полиэтилен, как таблетки, в ящике, пересыпанные стружками, сияли золотые царские червонцы.

Вдвоем они перегрузили монеты в сейф. Оставшись один, Малышев ножницами аккуратно разрезал один из листов и разложил на столе монеты, залюбовался ими. У него уже имелись наметки по продаже, он не договорился напрямую, но намекнул надежным людям, что в его распоряжении оказался клад, извлеченный из межстенного пространства при ремонтных работах в старом питерском доме.

Ночью он не мог заснуть, считал в уме возможную прибыль. Получалось, что это будет самой прибыльной в его жизни операцией. Но утром Малышева ждало страшное разочарование – монеты, извлеченные из полиэтилена, покрылись ужасными темными пятнами и радужными разводами. Не помогло и то, что Иван почистил несколько из них зубным порошком. Этот раритет он отыскал в сарае на даче, как-то во времена всеобщего дефицита прикупил по случаю целый картонный ящик, чтобы побелить деревья, но соседи отговорили, никто не мог сказать, пойдет ли на пользу грушам и яблоням мята. Почищенные монеты покрылись пятнами уже через несколько часов. Что-то напутали украинские добытчики золота из электронных плат, чего-то недоизвлекли или, наоборот, подмешали. Но факт оставался фактом, эти червонцы сбывать было равносильно самоубийству.

Малышев так и сказал Петровичу, когда они вновь свиделись в офисе, продемонстрировал ему пятна и разводы. Иван ожидал возмущения нечистоплотностью украинских партнеров, но вместо этого Петрович холодно сообщил:

– Ты взял монеты на реализацию. Все остальное – твои проблемы. Через два месяца отдашь деньги – триста сорок тысяч.

Малышев не поверил своим ушам.

– Их невозможно продать!

– Твои проблемы. Не отдашь деньги вовремя, я включу счетчик.

Естественно, к сроку денег от продажи фальшивых червонцев у Малышева не появилось. Он мог собрать почти всю необходимую сумму, но для этого требовалось остановить собственный бизнес, безбедно кормивший его на протяжении последних пятнадцати лет, и идти искать себе работу. Петрович предупредил:

– Через месяц отдаешь четыреста.

Пару раз к Малышеву заявлялись странные личности, напоминали о долге. Пару раз поздно вечером его перехватывали у подъезда, прижимали к стене и вежливо интересовались:

– Что передать Петровичу?

Наконец тот и сам пожаловал в офис, предупредил:

– Не отдашь – я найду способ выбить из тебя бабки.

Бунин искал Карла, но тот словно сквозь землю провалился. Такое случалось и раньше – телефон не отвечает, квартира пуста. Мало ли дел у смотрящего одного из центральных районов Москвы? Законный никогда не посвящал Николая в подробности собственных дел, говорил лишь о том, что касалось Бунина, и не больше того.

Уже несколько дней «слепой» музыкант не появлялся в переходе. Утром, отчаявшись найти законного, Бунин вышел из дома. Постукивая дюралевой палочкой, спустился в переход. Девушка из цветочного киоска, в котором музыкант оставил клавиши, вышла ему навстречу.

– Я уж думала, с тобой что-то плохое случилось, – сказала она, игриво покусывая прядь волос.

– Мои клавиши еще живы?

– Я их спрятала под прилавок, – девушка повела музыканта в магазинчик, под прилавком, рядом с большим пластиковым мешком, стояли клавиши. – Каждый день смотрю на них и тебя вспоминаю.

– Зачем?

Торговка цветами слегка покраснела:

– Не знаю. Вспоминаю, и все тут…

– Не надо. Ты хорошая девушка, помогаешь мне, но…

– Почему ты отталкиваешь меня? – напрямую спросила девушка. – Я некрасивая? Или я не в твоем вкусе? Я же не хочу много, мне достаточно было бы изредка встречаться с тобой.

– Мы и так встречаемся не часто, – улыбнулся Бунин.

– Ты издеваешься, а я этого не заслужила.

Николай вытянул руку:

– Дай свою.

– Держи, – пальцы девушки крепко сжали ладонь музыканта.

Бунин привлек ее к себе и коротко поцеловал:

– Извини, если неправильно понял тебя. Ты хорошая, но я не думаю о тебе, когда мы далеко. Что я могу с собой поделать?

– Спасибо за откровенность.

Николай покинул подземный киоск, пропахший перестоявшими цветами. Он выбрался к простенку, в котором обычно играл, и принялся раскладывать клавиши. Бунина знали в переходе все, кому приходилось тут работать. Художник, рисовавший портреты, воскликнул:

– Здорово, где это ты пропадал?

– Есть места и получше, чем это, – отвечал Николай, привинчивая ножки к инструменту.

– Лучшие места, где нам хорошо. Мне тут отлично работается. И тебе тоже.

– Хорошо зарабатывается, а не работается, – уточнил Николай.

– Это одно и то же.

– Не скажи.

Тем временем Бунин уже включил инструмент, взял на пробу несколько аккордов. Звук гулким эхом разнесся в полупустом переходе. Здешняя акустика нравилась Николаю – будто в пещере играешь. Для концертного зала недопустимо, отраженные звуки мешают, но к людям, спешащим по делам, нужен совсем другой подход, чем к тем, кто пришел слушать специально.

Николай заиграл, а затем и запел, его сильный голос легко перекрывал звучание инструмента, заполнил собой весь подземный переход. И тут же смолкли разговоры, многие повернули головы к музыканту.

Вскоре возле Николая образовалось плотное кольцо из слушателей. Он еще не успел закончить мелодию, как уже зашуршали в руках банкноты, появилась мелочь и посыпались, зазвенели в футляре от клавиш деньги.

После обеда среди слушателей Николай заприметил Карла, тот появился, как партизан у железной дороги, неожиданно, просто возник между толстым сентиментальным стариком со слезящимися глазами и модно одетой сорокалетней женщиной с досмотренным ухоженным лицом. У старика карманнику брать было нечего, все его деньги лежали в нагрудном кармашке летней рубахи. С женщиной стоило повозиться. Карл скосил глаза на ее добротную сумочку из тонкой, хорошо выделанной кожи и, приподняв руку, подал Бунину знак. Николай решил рискнуть, ему показалось, что женщина – любительница жестоких романсов. Когда человек слушает любимую мелодию, с ним можно делать все, что угодно.

Его пальцы зависли над клавишами, пробежались по ним, и немного хрипло Николай запел:

– «Не говорите мне о нем…»

«Угадал текст, в унисон с ее душевным настроением попал, – радостно подумал он, заметив, как увлажнились глаза женщины, – наверняка в ее жизни была несчастливая любовь, о которой она помнит до сих пор. Поматросил ее какой-нибудь хмырь и бросил. Бросил так быстро, что она даже не успела разочароваться в нем», – и Бунин нажимал на интонации усталой страсти и разочарования.

– «Он виноват один во всем…»

В глазах слушательницы уже блестели слезы, вот-вот готовые скатиться по густо напудренным щекам. Женщина даже полезла в карман за носовым платком. Николай использовал свой любимый прием – играть для одного-единственного слушателя, в данном случае слушательницы. Карл благодарно улыбнулся Бунину – женщина созрела, она целиком провалилась в жестокий романс и не замечала, что происходит вокруг нее.

Николая всегда поражало, как нагло и почти не прячась действует Карл. Ему казалось, что все вокруг видят, как тот ворует. Но на самом деле мог видеть только тот, кто знал, что произойдет в следующий момент. Законный с полным безразличием на лице извлек из кармана остро отточенную монетку и ювелирно, вдоль двойного шва, разрезал сумочку в торце. Монетка так глубоко пряталась в пальцах, что Бунин скорее лишь догадывался о ее существовании. Стороннему наблюдателю могло показаться, что Карл просто повел рукой, разминая затекшую кисть.

Пару секунд щипач выжидал, женщина уже приложила платок к глазам, влажные пятна расплылись на тонком батисте. Еще одно движение ловких пальцев – и Карл шагнул назад, сжимая в руке стильный кожаный кошелек. Законный шел по переходу, в кармане опустошая портмоне, на ощупь он отделил деньги от документов. Банкноты оставил в кармане, а бумажник на ходу бросил в урну для мусора.

Жестокий романс подошел к концу. Женщина полезла в сумочку за деньгами и оторопела, она просунула пальцы в разрез и пошевелила ими, еще не веря, что с ней произошло то, о чем не раз ей рассказывали знакомые. По губам Бунин прочитал, что интеллигентная дама беззвучно выругалась матом. Она не стала кричать, звать на помощь, только огляделась, пытаясь понять, у кого хватило наглости и умения опустошить ее сумочку. Рядом с ней уже стоял Карл и сочувственно смотрел на порез.

– Обокрали? – покачал он головой.

– Да уж. Проворонила. Вы не видели, кто тут отирался возле меня?

– Никого подозрительного, – пожал плечами Карл, – я музыканта слушал. Обо всем на свете забыл. Попадаются среди народа таланты-самородки.

– Я тоже, – обокраденная прижала пустую сумочку к груди, – хотела парню деньги положить. Смотрю, украли.

– Я хочу вас выручить, искренне, – с улыбкой джентльмена предложил Карл, – возьмите. Со всяким может произойти.

Законный достал из широкого лопатника пятисотрублевую купюру и подал женщине.

– Я не могу, что вы… – растерялась она.

– Вы сейчас расстроены, вам нельзя ехать на общественном транспорте. Заблудитесь. Возьмите такси.

– Я не могу столько взять. Вы – незнакомый, как я вам отдам деньги?

– Это от меня, а это от вас, – Карл достал две сторублевки и положил их на красный бархат – Бунину в футляр.

– Погодите. Это невозможно, – женщина сжимала в руке купюру и не знала, что с ней делать.

– Должны же вы вернуться домой.

– Спасибо. Как я вас потом найду? Я завтра же верну деньги.

Карл вновь пожал плечами:

– Мир тесен. Как-нибудь увидимся.

– Минутку, – женщина лихорадочно рылась в сумочке, наконец извлекла многоцветную визитку, – возьмите, позвоните мне завтра на работу. Только обязательно. Я буду ждать.

– Хорошо, – с серьезной миной произнес Карл, принимая визитку, – позвоню обязательно.

– Домой не звоните. У меня муж страшно ревнивый. Я не смогу ему объяснить, – смущаясь, объяснила женщина.

Карл покачал головой:

– Как можно… Конечно, на работу. Впервые пришлось познакомиться с искусствоведом. Я смотрел на вас, когда вы слушали музыку. У вас вдохновенное лицо.

– Нет. Спасибо. Вы и так уже потратили на меня слишком много времени. Меня зовут Марией.

– Я уже прочитал ваши имя и фамилию на визитке, – улыбнулся Карл, – меня зовут Олег.

Николай стоял у инструмента, курил. Публика уже разошлась.

– Много заработал?

– Даже без тех двухсот рублей, что положил ты, на сегодня хватит. Подавали щедро. Я искал тебя.

– Догадываюсь. Были дела. Идем.

Карлу стоило лишь повести взглядом, как возле него возник лысый, как колено, блатной с погонялом Фантомас, смотревший за переходом.

– За инструментом присмотри, – не глядя на него, распорядился законный.

– Ты еще вернешься? – поинтересовался Фантомас у Бунина.

– Вряд ли.

– Клавиши в цветочном киоске поставят.

– Заметано.

Николай, присев на корточки, собрал деньги из футляра, рассовал их по карманам.

Проходя мимо нищенки, устроившейся на ступеньках перехода, Бунин протянул ей пригоршню мелочи. Старуха, бубнившая до этого себе под нос:

– Благослови вас, господи, – вцепилась в ладонь и выгребла все до единой монетки, после чего принялась истово креститься.

– Зачем ты подаешь нищим? Она неплохо устроена в жизни. У старухи здесь бизнес. Она нуждается не больше, чем любая другая пенсионерка.

– Из солидарности. И ее, и меня кормит переход.

Карл вздохнул:

– Видел, как нужно знакомиться с приличными женщинами? Она сама мне дала и адрес, и номер телефона, – сказав это, Карл выбросил в урну визитную карточку, даже не посмотрев на нее.

– Видел. Я бы так не смог.

– Почему?

– Ты ее обокрал перед этим.

– Одно другого не касается. – Выдержав паузу, Карл спросил у Николая то, что его интересовало: – Про Клару новостей нет?

– Ее увезли… Больше я ничего узнать не смог.

– Ну-ка еще один разок вспомни, что случилось в гостинице. Иногда со временем всплывают нужные детали.

Бунин рассказал, как все было. Карл слушал его, покусывая нижнюю губу. Сравнивал.

– Ничего нового. Пошли в бар, перекусим.

В этом баре Карл сиживал регулярно, там его застать было легче, чем дома. Чем именно он привлекал щипача, человеку непосвященному понять было сложно. Заурядное заведение средней руки. Но законный бывал в нем еще в те времена, когда Бунин и на свет не появился, когда его отец – медвежатник Струна – еще был молод. Сколько славных, знаменитых воров повидали его стены! Сколько тут перетолковали, перетерли, сколько рамсов развели! Сколько пацанов, погуляв тут последний вечерок, выпив последнюю бутылку и полапав телок, потом уже никогда не вернулись на волю из тюрем и зон!

А с возрастом люди становятся немного сентиментальными. Вот и тянуло Карла сюда. Хоть и поменялись интерьер и завсегдатаи, с десяток раз сменилась фирменная посуда, даже название стало другим, но стоило Карлу опуститься в кресло, прикрыть глаза, как оживали воспоминания, за которые прокурор запросил бы у суда для законного по совокупности не один десяток лет. Запросил бы, да руки были коротки.

Карл устроился в своем любимом углу, перед ним на большой тарелке высилась горка бутербродов с икрой, а в графине-колбе томилась ледяная водка. Так же он сиживал и двадцать лет тому назад, и десять. Законный никогда не изменял привычкам. Если обедать, то в хорошем ресторане с безукоризненной кухней, а если перекусывать, то скромно. К икре он пристрастился на зоне. Удобно, в тайнике долго не портится, голод утоляет почти мгновенно и жир от нее не нарастет.

«Уважающий себя мужчина обязан быть подтянутым», – так считал Карл.

Он отломал свежайшую корочку батона, хрустящую, и соскреб ею икру. Переломив корочку пополам, отправил ее в рот. Налил себе и Бунину по пятьдесят граммов, выпил, не чокнувшись, хоть Бунин и приподнял рюмку.

– Я узнавал насчет Клары, пробил повсюду. Ее нигде нет и не было. Ни менты, ни контора ее не забирали из гостиницы, – сказав это, Карл щелкнул зажигалкой и тут же опустил на язычок пламени откидную крышечку, прикуривать не стал.

«Неужели здоровье бережет?» – подумал Николай и спросил:

– Братва, бандиты?

Карл посмотрел на него так, словно тот свалился с Луны.

– В таком случае я знал бы о них раньше, чем они вошли в номер.

К столику подошел парень лет двадцати пяти и терпеливо дожидался, пока на него обратят внимание. Бунин сразу заметил его, а Карл продолжал делать вид, что не видит. Парень Николаю сразу не понравился, было в его внешности что-то отталкивающее, лживое, но что именно, сразу и не определишь.

«Глаза бегают, – наконец понял Николай, – он боится заранее. Боится прежде, чем ему что-нибудь предъявят».

Карл допил рюмку и только после этого взглянул на парня. На губах у того тотчас же появилась подобострастная улыбка.

«Сутенер, – догадался Николай, – только сутенер может выглядеть жалко и жестоко одновременно».

– Раз пришел, значит, спросить хочешь, – надтреснутым голосом проговорил Карл и указал кивком на свободный стул, – садись, не люблю разговаривать, когда глаз не вижу.

В голосе законного чувствовалась брезгливость, правильный блатной десять раз подумает, прежде чем подать сутенеру руку, подумает и не подаст. Сутик суетливо отодвинул стул, сел. Угощаться ему, ясное дело, никто не предложил.

– Дело такое… Клара исчезла, – волнуясь, проговорил сутенер.

Чувствовалось, что пришел он не по своей воле, а его «накрутили», парень отбывал номер. Другие гостиничные телки после пропажи Клары могли и забастовку организовать, в конце концов деньги из их гонораров уходили сутенерам, чтобы те обеспечивали безопасность.

– Клара? – задумался законный. – Да, помню. Сообразительная телка, умелая. Только я не пастух ей. Ты за нее отвечать должен. Раз пропала, ты и думай.

– Тебя с ней в тот день видели. Она для тебя старалась. Мне сказали…

– Неужели? – Карл еще говорил спокойно, но сутик уже почувствовал, что для него пахнет жареным. – Ты предъявить мне пришел? Так и скажи.

– Нет… Спросить, узнать… что, ты, Карл.

– Пришел и узнал. Дальше что?

– Ничего, – засуетился сутенер, поднялся, – пустой базар я затеял.

– Постой, – властно произнес Карл, – что тебе сказали?

Сутенер переменился в лице, его запас смелости иссяк. Конечно, он имел право предъявлять, если исчезла одна из его девушек, он тоже исправно отстегивал блатным за право кормиться с гостиницы.

– Девушки сказали, что ты ее вызвал, а потом ее видели в гостинице с ним, – взглядом сутенер указал на Бунина.

– Странно… – проговорил Карл и потом без видимой связи спросил: – Ты не знаешь, кто живет в 343-м номере?

– Американец, – растерялся сутик, – араб какой-то. Но в гостинице он больше не появлялся, хотя номер еще оплачен.

– Я сам ее ищу. Найдешь Клару, дай знать, – миролюбиво заметил законный и потерял к сутенеру всякий интерес.

Тот еще пару секунд помедлил и ушел. Николаю казалось, сутик идет на цыпочках, лавируя между столиками, старается занимать как можно меньше места.

– Знаешь, что его спасло? – Карл облокотился на край стола.

– Догадываюсь.

– Он не стал сразу на тебя наезжать, а ко мне подошел. Догадливый.

– И все же, что случилось с Кларой?

Иван Малышев появился в своем офисе в восемь утра, хотя обычно приезжал к девяти. Он ехал от кирпичной коробки коттеджа как в тумане, машинально включал повороты, сворачивал, останавливался у светофоров.

Кабинет встретил его прохладой и тишиной. Малышев опустился в глубокое кожаное кресло, купленное всего месяц тому назад, и тупо посмотрел на висевший на стене череп сайгака – подарок партнера из Туркмении. Череп не простой, в него был вмонтирован часовой механизм. Ось стрелок выходила из пулевого отверстия в черепе – точно посередине лба. Сочетание часов и черепа, по мнению среднеазиатского автора этого шедевра, должно было символизировать тщетность людских усилий победить время. Обидеть туркмена и не принять мрачноватый подарок Иван не мог, пришлось повесить в своем кабинете напротив стола. Туркмен сам выбрал место.

После кошмара, произошедшего с ним в карьере, Малышев даже смотреть на эти часы не мог. Стоило его взгляду зацепить выбеленную жарким азиатским солнцем кость или рифленые слоящиеся рога, тут же сердце сжималось, останавливалось в груди. А механизм часов продолжал противно щелкать дешевыми пластиковыми шестеренками, ежесекундно напоминая, что время уходит.

За окном простирался двор. В нем шла спокойная мирная жизнь, дворник мел проезд, бомжи ковырялись в контейнерах, выискивая макулатуру, дети гонялись друг за другом на самокатах. Иван каждый будний день наблюдал за окном эту картину. Метлу дворника сменяла лопата для уборки снега, дети с самокатов пересаживались на санки, бомжи облачались в грязные ватники. Но со вчерашнего дня Малышев к мирной жизни уже не принадлежал. Он стал соучастником убийства. Иван смотрел на то же, что и остальные люди, но видел мир по-другому, чем они. Теперь о смерти он думал не как о чем-то неизбежном и все же отвлеченном, но как о реальном, она прошла совсем рядом с ним, задела плечом и, отстранив его, забрала молодую женщину в строгом деловом костюме – Клару.

Стрелки на часах-черепе разошлись под прямым углом, и точно в девять часов рядом с машиной Ивана остановилась «Нива», та самая, которую ему довелось видеть в карьере. Из автомобиля вышли четверо мужчин. Если не знать, что они совершили, то выглядели безобидно.

Петрович зевнул, прикрыв рот ладонью, и захлопнул дверцу, зажав под мышкой кожаную папку, взошел на крыльцо. Еще двоих приехавших Малышев знал, а вот одного видел впервые – молодой, с наглым самоуверенным взглядом. Серый дорогой костюм, серебристый вместительный кейс поблескивал на утреннем солнце в его руке.

Иван затаил дыхание, он умудрился не вдыхать до того момента, когда дверь его кабинета без стука отворилась. На пороге возник улыбающийся Петрович. Улыбка напугала Малышева.

«Уж лучше бы он скалил зубы».

– Выспались или не очень? – поинтересовался Петрович и, подойдя к столу, крепко пожал руку Ивану.

Тот подал ладонь машинально. После рукопожатия недоуменно посмотрел на свои пальцы.

– Садитесь, – выдавил он из себя.

Молодой человек с кейсом по-хозяйски осмотрелся в кабинете. Без приглашения выбрал себе место у журнального столика, переставил вазон на пол и разложил кейс. В его недрах оказались ноутбук, портативные принтер и ручной сканер, стальная коробка с печатями.

– Да, вы поздно легли сегодня спать, если вообще ложились, – Петрович продолжал улыбаться, – я тоже не выспался. Я рад, что мне не пришлось вас разыскивать, значит, вы все правильно поняли, и мы не станем попусту тратить время на уговоры.

– Я сделаю все, – пробормотал Малышев.

– Не сомневаюсь. Наш нотариус и юрист в одном лице, – представил молодого человека Петрович. – В дальнейшем рекомендую. Бывает, люди вновь поднимаются, богатеют и им требуется юридическая помощь. Если повезет, обращайтесь, хотя он и дорого берет. Приступим, – сильные руки Петровича легли на письменный стол, – мне нужны документы. Регистрации, лицензии, список сотрудников, договора, банковские балансы… все, что вы предоставили бы солидной проверке.

Малышев открыл сейф, выложил на стол бумаги, поставил коробку с печатью и штампами. Еще на заре своего бизнеса он никому не доверял печать, постоянно носил с собой, даже спал, положив под подушку. Наглый молодой человек завладел документами, бегло просматривал их, щелкал клавишами на компьютере, сравнивая с тем, что хранилось в его недрах, а информации по фирме Малышева он, чувствовалось, собрал немало.

Через два часа юрист уже подготовил договора, доверенности. Малышев по-прежнему оставался номинальным владельцем своего дела. Но теперь его фирма объединялась с другой, и реальное управление переходило иному человеку. Получалось, что его в любой момент могли подставить, то ли оформив кредит, то ли переведя деньги по фиктивной сделке на счет фирмы-однодневки. Поначалу Иван еще пытался вникнуть в суть документов, которые подписывал, а потом махнул рукой. Ставил подписи, даже не читая. Когда последний листок был отложен в сторону, он поднялся из-за стола, бросил на календарь ключи от сейфа и офиса.

– Поздравляю вас, – сказал Петрович, – вы совершили выгодную сделку. Жизнь бесценна.

Малышев затравленно посмотрел на него.

– Я пошел.

– Если понадобитесь, мы вас разыщем. Кстати, не забудьте царские червонцы. Из них можно при правильном подходе извлечь немалую прибыль. Неплохой стартовый капитал. Мои люди помогут вам загрузить их в машину.

С Малышевем были корректны, вежливы, но суть от этого не менялась – его уничтожили. Ящик с почерневшими червонцами стоял на заднем сиденье джипа, одна из монеток лежала на приборной панели. Иван смотрел на свой бывший офис в зеркальце заднего вида и не находил в себе решимости, чтобы запустить двигатель. Знал, что больше сюда не вернется, если только его не приволокут силой.

– Я жив, – вслух проговорил Иван, поворачивая ключ в замке зажигания.

Дом, отраженный в зеркальце заднего вида, уменьшался в размерах, а потом и вовсе исчез. Иван опомнился на оживленной улице. Ему сигналили, его джип катил точно посередине между рядами.

– Эй, козел. Заснул, что ли? Или обкурился? – прокричали ему из проезжавшей рядом машины.

Малышев не стал ничего отвечать, вцепился в руль, выровнял машину. Целиком сконцентрировался на дороге. Среди того немногого – машина, квартира, дача – что осталось в его владении, был и гараж, неподалеку от кольцевой дороги. Пользовался им Иван редко, справедливо считая, что машина должна стоять под окном квартиры. Временами гараж превращался в склад не оформленного по правилам товара. Сейчас он был пуст.

Малышев заехал в ворота гаражного кооператива и даже не сразу сориентировался, где его сектор. Его привели на нужную дорогу номера, выведенные черной краской под трафарет на стенах из силикатного кирпича.

«Надо ворота покрасить», – решил Иван, разглядывая покрывшийся ржавчиной металл.

В соседнем боксе двое мужчин колдовали у поднятого капота машины.

– Привет, сосед. Редко видимся, – высунулся из своего гаража толстяк с жизнерадостным лицом, в испачканных смазкой руках он держал гигантских размеров гаечный ключ.

– Привет, – бесцветным голосом отозвался Иван, открывая замок.

Он загнал машину в гараж, плотно прикрыл ворота и задвинул щеколду. «Царские» червонцы оказались почти неподъемными. После того как Иван засунул ящик под верстак и забросал его ветошью, почувствовал, что растянул сухожилие, – болел локоть. За стеной слышались голоса мужчин, пытавшихся с помощью молотка и мата завернуть неподатливую гайку.

Выйти незамеченным не удалось, вновь гаражный сосед высунул из-за створки ворот голову.

– Погодка-то какая! Машину оставляешь?

– Оставляю, – Малышев разминал пальцами ноющий локоть, прислушивался к неутихающей боли.

– Мне работы на полчаса осталось, – подмигнул толстяк, – пузырь покатим? Ремонт обмыть надо.

Иван ощутил во рту вкус спиртного, представил себе, как вернется домой и останется один в четырех стенах до самого утра. Пить в одиночестве он патологически не мог и не умел.

– Полчаса? – Малышев взглянул на часы. – Я в магазин смотаюсь. Что еще взять?

– Перекусить чего-нибудь. И пузырь. Водки всегда мало. Сколько ни бери, потом приходится еще раз бежать, – рассудительно закончил толстяк.

Иван не мог вспомнить, как зовут соседа. У винного прилавка долго не выбирал, взял две бутылки, в соседнем отделе купил нехитрую закусь. Он шел по улице вдоль бесконечного бетонного забора и пытался утешить себя тем, что мир не рухнул после того, как на бумагах, подсунутых Петровичем, появились его подписи. В безвыходных ситуациях только этим себя и можно утешить.

Мужики уже мыли руки, когда Иван заглянул в гараж. Бутылки призывно звякнули в пакете.

– Быстро смотался, – глаза толстяка горели от предвкушении выпивки, – проходи.

За Малышевым закрылись ворота. Хозяин широким жестом предложил гостю спуститься в смотровую яму. Гараж оказался оборудованным по высшему классу. Внизу имелся целый подземный этаж. Стены покрывала аккуратно положенная белоснежная кафельная плитка. Потолок держался на балках из железнодорожных рельсов. Хозяйственный был мужик. Вся мебель, кроме продавленного дивана, сделана своими руками.

– Смотрю я, смурной ты какой-то, – говорил сосед, расставляя на столе снедь и стаканы, – а лучшее лекарство против смура – беленькая. Не по-человечески у нас с тобой получалось. Столько лет уже соседи мы с тобой, а ни разу не выпили.

Водка щедро полилась в стаканы. Малышев еще успел подумать, что следовало бы сначала поесть, и только потом пить, но стаканы уже сошлись над столом, ударил в нос резкий запах водки. Обжигающая жидкость полилась в горло. Иван закашлялся. Его тут же участливо похлопали по спине. Хмель быстро ударил в голову. Малышев лениво жевал, не будучи в силах задержать взгляд на лицах собутыльников.

– …я свой бункер целый год возводил, – долетали до Ивана слова толстяка, – как только с моей дурой поругаемся, я сразу сюда перебираюсь…

«Дура? Это он о жене?» – путано соображал захмелевший Иван, злоключения последних дней отдалялись от него, и в душе возникала пустота.

«Самый легкий способ – заполнить пустоту спиртным», – Иван задумался, прикрыл глаза, убаюканный чужой беседой.

Интересы собутыльников находились так далеко от его собственных бед, что Иван не мог уловить суть их мыслей.

Ему казалось, что прошло всего пару минут, но, открыв глаза, он обнаружил, что обстановка поменялась. Куда-то исчез знакомый соседа – помощник в ремонте машины, поубавилось закуски. Стоило выпрямить под столом затекшие ноги, как тут же зазвенели пустые, а значит, выпитые бутылки. Выпил он их вместе с мужиками, или они осилили их без него, об этом Малышев не имел ни малейшего понятия. А толстяк, словно и не минула уйма времени, продолжал рассказывать что-то про свою машину, жену, неизменно называя ее обидными словами, про детей, начальника, сослуживцев. Слушают его или нет, мужика не интересовало. Он прерывался только для того, чтобы подлить в стакан водки…

– Ваня, ты что-то отстаешь? – прозрачная жидкость забулькала, вырываясь из горлышка бутылки. – Мы так не договаривались.

И хоть Малышев успел вовремя сказать «хватит», в его стакане уже переливалась в свете лампочки, плескалась по самый ободок водка. Он хватил ее залпом. Еще достало сил спросить:

– Где тут отлить можно?

Что ответил хозяин, Иван не помнил, сознание вернулось к нему, когда он спускался по крутой лестнице смотровой ямы, а толстяк заботливо поддерживал его за локоть, хоть и сам был мертвецки пьян. Такое случается, стоит кому-то в компании почувствовать себя трезвее остальных, он тут же принимается заботиться о них, и тогда уже ни за что не вырубится.

– Садись, – водка снова полилась в стаканы, а за ней настало забытье.

Внезапно сон улетучился. Малышев обнаружил, что стоит, упершись лбом в кирпичную стену в темном дворе. Страшный грохот доносился с правой стороны. С трудом Иван перевел взгляд, сосед по гаражу пытался попасть дужкой огромного навесного замка в циклопические сварные петли. Гудела, громыхала сталь гаражных ворот. Наконец послышался скрежет проворачиваемого в замке ключа.

– Где? Что? – пробормотал Малышев, чувствуя, что без посторонней помощи не сможет оторвать лоб от кирпичной кладки. Тот словно прирос к шершавому кирпичу.

– …моя гадина… – услышал Иван, – не могла позже приехать. Ничего, за ночь просплюсь, встречу ее как человек.

Кто и каким образом сообщил толстяку о завтрашнем приезде жены, так и осталось для него тайной.

– Больше тут сидеть нельзя, ты уж, сосед, извини, – заботливые руки подхватили Малышева, – идем. Тебе куда? Я тебя куда хочешь доставлю. Друзей на дороге не бросают.

– Мне бы домой…

– Хорошо. Давай адрес.

Иван глупо захихикал, он напрочь забыл собственный адрес, помнил в малейших подробностях, как ехать к дому на машине, какими дворами кратчайшим путем выбираться от станции метро, но название улицы и номер дома улетучились из головы. Единственное, что оставалось в его памяти из московской географии, – бар «Лотос». Слова погибшей на его глазах девушки врезались в память, и ничем их вытравить было невозможно. Забылось даже то, в какой ситуации они были произнесены. Алкоголь сделал свое дело.

– Тверская. Бар «Лотос». Карл, – выдал Малышев все, что помнил.

Собутыльник с доверием отнесся к сказанному.

– Понял. Доставим.

Поддерживая один другого, они миновали сторожку. Собака, сидевшая в будке, вначале дернулась, но потом решила не связываться с пьяными. Цепь короткая, в случае чего далеко не убежишь. Сторож на прощанье помахал толстяку рукой, тот не первый раз выбирался из гаражного кооператива «на рогах».

– Счастливо добраться.

– Счастливо оставаться.

Мужчины сосредоточенно следили за тем, куда ставят ноги, будто шли не по твердому асфальту, а по качающейся палубе корабля, попавшего в шторм.

– Осторожно, – проговорил Иван.

– Что такое?

– Мне кажется, сейчас земля поднимется и даст мне по морде, – прыснул смехом Иван и присел на корточки.

– Живо поднимайся! Не спи, замерзнешь. В нашем деле нельзя останавливаться… – твердил толстяк.

Никто из выпивших мужчин не обратил внимания на старую «Волгу», прижавшуюся к забору. Прикорнувший за ее рулем мужчина вскинул голову и тут же выругался:

– Вдвоем…

Он раздумывал недолго, взгляд его еще был прикован к сидевшему на корточках Малышеву, отмахивавшемуся от назойливого провожатого, а пальцы уже вдавливали кнопки мобильника.

– Петрович, – прохрипел он в трубку, – наш клиент не один появился. Их двое. Оба в стельку пьяные. Что делать?

– Погоди.

В наушнике трубки послышались шаги, на том конце линии Петрович хлопнул дверью, вскоре прозвучал еле различимый голос.

– Миир, их двое. Оба пьяные.

Мужчина, сидевший в машине, ответа не услышал. Буквально через секунду трубка взорвалась зычным голосом Петровича.

– Василий, веди его до последнего. Следи, на кого он выйдет. Когда останется один, действуй.

– Понял.

Мужчина дождался, пока пьяные доберутся до поворота, и только тогда запустил двигатель. Он вел слежку профессионально, без скидок на то, что преследуемые одурманены алкоголем. Иван с толстяком брели вдоль бесконечного забора, на улице, с двух сторон обставленной промышленными зданиями, здесь нечего было и мечтать словить такси.

– Держись.

– Держусь.

Мужчины все-таки успели проспаться, свежий воздух делал свое дело, и когда они оказались на улице с жилыми домами, с дребезжащим трамваем, то вполне сносно держались на ногах. Теперь Малышев был трезвее своего спутника, но, как каждый пьяный, владелец подземного бункера признавать этого не хотел. Он упрямо твердил:

– Я тебя довезу.

Добитое, с изъеденными ржавчиной бортами, такси подрулило к тротуару.

– Мужики, вам куда?

– Куда скажу, туда и повезешь, – у трезвеющего толстяка прорезались агрессивные нотки.

– Ясное дело, повезу, если заплатите. Деньги сначала покажи.

Толстяк обиженно надул губы, запустил руку в карман брюк и извлек ком бумажных денег.

– Хватит?

Выловив взглядом несколько сотенных бумажек, таксист убедился в платежеспособности пассажиров и распахнул заднюю дверцу.

– Прошу.

– На Тверскую…

– Живешь там? Круто… – заметил водитель.

– Какое, на хрен, живу. Друга везу.

– А… – протянул водитель.

Пока ехали, Малышев окончательно протрезвел, его мучила изжога, болела голова. Толстяк, с которым он пил то ли день, то ли два, вызывал прямо-таки патологическое раздражение, хотелось как можно скорее остаться одному.

– Только побыстрее, – предупредил таксист, подруливая к тротуару, – здесь стоять нельзя.

– Командир, не звезди, я дальше поеду, – толстяк вышел из машины и крепко обнял Малышева, – пока, сосед.

Иван, как мог, уклонился от повторных объятий, нырнул под перила уличного ограждения. Только теперь он решился проверить бумажник. И, к собственному удивлению, обнаружил, что все деньги на месте.

«Значит, пили не за мои. Конечно. Я даже подняться не мог. Правду говорят, когда плохо, нельзя пить крепкие напитки – только сухое вино или пиво».

«Волга», следовавшая за такси от самых гаражей, остановилась у бордюра возле самого перекрестка. Мужчина, сидевший за рулем, не спускал с Малышева глаз, мобильник держал наготове. Лейтенант дорожно-постовой службы ждал около минуты, пораженный подобной наглостью при парковке. А поскольку «Волга» продолжала стоять, направился к ней, поигрывая полосатым жезлом так, словно собирался огреть им нарушителя по голове.

– Ваши документы, – лениво козырнул лейтенант и скороговоркой пробубнил свои звание и фамилию.

Мужчина молниеносно огляделся по сторонам, а затем, прикрыв от посторонних глаз ладонь, показал удостоверение ФСБ и проговорил магическую фразу:

– Я при исполнении.

– Понятно, – безо всякого пиетета к грозной конторе отозвался лейтенант, – когда освободится место для парковки, вы уж отсюда, будьте любезны, переберитесь.

«Будьте любезны» прозвучало как ругательство, мол, стоишь тут, нарушаешь, а службой прикрываешься.

Малышев замер перед вывеской бара «Лотос» и раздумывал: в нужном ли месте и в подходящее ли время он оказался. Возможно, будь Иван абсолютно трезв, он постоял бы, попереживал и пошел бы домой. Мертвым помочь невозможно, но похмелье опасно тем, что обостряет комплекс вины.

Мелодично звякнул колокольчик на двери бара. Этот звук потонул в гуле голосов. Только сейчас Иван понял, что день клонится к вечеру, посетителей хватало. Он осмотрелся, пытаясь понять, к кому тут лучше обратиться. За стойкой священнодействовал бармен – наливал вино в бокалы из высоко поднятой бутылки. Струйка темно-красной жидкости, прочертив в пространстве изящную параболу, точно попадала куда надо. Ни капли не проливалось на стойку.

– Кофе, и покрепче, – Малышев взгромоздился на одноногий табурет напротив бармена, тот с пониманием посмотрел в глаза посетителю, измученному похмельем, – и бокал светлого пива.

Иван глотал ледяное пиво, прислушиваясь к организму. Каждый глоток отзывался облегчением. Понемногу отпускала боль в висках, дыхание сделалось глубже, ровнее, пальцы уже не казались деревянными. Из неприятных ощущений сохранился лишь привкус водки во рту. Он не исчез и когда Малышев принялся за кофе. Но жизнь уже не казалась такой мрачной.

– Спасибо, спасли мне жизнь, – усмехнулся Иван, отсчитывая деньги.

– Работа такая, – бармен, не прикасаясь к деньгам, сосчитал их взглядом и сгреб ладонью в выдвижной ящик.

– Я ищу одного человека. Мне сказали, он у вас бывает. Его зовут Карл.

– Карл, – наморщил лоб бармен, при этом его взгляд был устремлен на законного.

Карл вместе с Буниным сидел за угловым столиком.

– Даже не знаю, чем вам помочь, – врал служитель стойки.

– Я обещал женщине найти его… – сам себе сказал Иван.

– Карл? – морщины на лбу бармена разгладились. – Кажется, есть один человек, который знает о нем.

Бармен выскользнул из-за стойки, пробрался между столиков к законному и, склонившись, зашептал на ухо:

– Вами какой-то мужчина интересуется.

– Где?

– Перед самым пивным краном у стойки сидит. С похмелья, но выглядит прилично.

Карл, не поворачивая головы, скосил глаза. Малышева он никогда прежде не видел. Иван не походил на переодетого в штатское мента, блатного он напоминал еще меньше. Подобные люди Карла интересовали лишь в плане «дойки».

– Что ему надо?

– Не знаю. Ведет он себя странно, – осмелился высказать собственное мнение бармен.

– Что значит странно? – вставил Николай.

– О какой то женщине говорит, – припомнил бармен, – что-то он ей обещал.

– Ладно, веди его сюда.

На Карла Малышев внимания не обратил, ему сразу бросились в глаза темные очки Бунина с наклеенными на них звездами из цветной фольги. В звездочках вспыхивали отблески цветных лампочек иллюминации, украшавшей зал.

Законный сделал знак рукой Николаю, мол, веди разговор сам, если понадобится – включусь.

– Что вам надо от Карла?

– Вы знаете его? – Малышев с сомнением смотрел на молоденького слепого паренька.

– Я могу передать ему. На этой неделе мы обязательно увидимся.

– Наверное, я зря приехал сюда, – устало сказал Иван, поднимаясь с кресла, – хотя… Передайте ему, что Клара просила… Нет, это уже не имеет значения.

– Присядь, – властно произнес законный, – когда ты видел ее?

Малышеву даже не пришлось переспрашивать, кто перед ним, достаточно было глянуть на Карла, чтобы понять – пока всего не расскажешь, черта с два тебя оставят в покое и отпустят. Уверенный голос проникал в душу, заставлял обмирать. Ведя бизнес, Иван сталкивался с разными людьми, примерно представлял себе, что Карл не прост, от его слов и желаний многое зависит.

– Да, видел… – упавшим голосом произнес Иван. – Недавно…

– Что с ней случилось?

– Ее… ее… уже нет, – у Ивана перехватило дыхание, – они убили ее, – вырвалось признание, и тут же ему стало страшно. Он сам был соучастником убийства, закапывал труп.

Карл налил в стакан минералку и заставил Малышева выпить. Зубы мелко стучали о стекло, казалось, еще немного, и от волнения Малышев откусит кусок стакана. Законный терпеливо ждал, глаза его сузились, зажглись недобрым огнем. Иван перевел дыхание, поставил стакан.

– Я слушаю, и не дай бог, если услышу вранье.

Иван прикрыл глаза и сбивчиво принялся рассказывать, что с ним случилось. Карл лишь изредка прерывал его, чтобы уточнить. Через несколько минут Малышева было уже не остановить, все, что копилось в нем, наконец нашло выход.

– …говоришь, он был в белых носках?

– Да, я помню их, видел в свете фар, – в памяти Малышева отчетливо возникла картинка – роящиеся в ярких конусах света ночные мошки, мелкий песок карьера, четкий отпечаток протекторов джипа на нем… и поблескивающие, идеально вычищенные туфли, а над ними белоснежные носки.

Малышев стал даже симпатичен Карлу, Иван ни о чем не просил, не пытался представить себя в лучшем свете. В пальцах во время всего разговора Иван нервно вращал фальшивый золотой царский червонец.

– Та самая монетка? – поинтересовался Карл.

– Любопытно? – Малышев закрутил потемневший червонец, тот вращался, стоя на ребре, затем вращение ослабло, монетка наклонилась и, отбив чечетку, легла на столешницу.

Законный взял ее двумя пальцами, поднес к свету настольной лампы.

– Всякие подделки мне приходилось видеть, но настолько бездарную встречаю впервые.

– Я тоже. Жадность губит фраеров, и меня, и Клару, – беззвучно рассмеялся Малышев.

– За сколько отдашь?

Ивану поначалу показалось, что его разыгрывают, но Карл спрашивал вполне серьезно.

– Берите так, – вздохнул Иван, – наживаться на собственных неприятностях глупо. Да и не знаю я, сколько она может стоить. Оклемаюсь, пристрою остальные монеты оптом по цене золотого лома, если только в них есть золото.

Карл не стал благодарить, придвинул монетку к Бунину.

– …вот и все. Что теперь будет? Я пойду, – пробормотал Иван и двинулся к выходу.

– Иди. Хорошо, что нашел меня.

Вновь звякнул мелодичный колокольчик, только на этот раз его звон прозвучал тоскливо и жалобно. Девушка, сидевшая к двери спиной, обернулась и проводила Малышева взглядом. Тот брел по тротуару, забывая уступать дорогу спешащим пешеходам, на переходе остановился, упершись взглядом в красный сигнал светофора.

Мужчина, сидевший в «Волге», не отнимал мобильник от уха, неподалеку от машины пристроился мотоциклист в обтекаемом шлеме с поднятым забралом. Водитель «Волги» кивнул ему и неприметно указал рукой на застывшего у светофора Малышева. Мотоциклист опустил забрало, его лицо скрыл светоотражающий пластик. Затарахтел двигатель.

Когда светофор сменил красный сигнал на желтый, Малышев шагнул вперед. Мотоциклист крутанул ручку газа и заложил вираж под запрещающий сигнал светофора. Иван даже не успел обернуться на звук. Мотоцикл пронесся совсем рядом с ним. На секунду мотоциклист отнял руку от руля, тускло блеснула темная сталь. Лезвие располосовало Ивану горло от уха до уха. Никто из прохожих еще ничего не понял, а мотоцикл, лавируя между машинами, уже уносился к спасительным переулкам. Еще раз громыхнул, взревел из-за угла двигатель, и больше о нем ничего не напоминало. Малышев сделал еще один шаг по залитой кровью пешеходной «зебре» и упал.

Люди оцепенели на несколько секунд, лишь машины с шипением проносились мимо лежавшего на переходе тела. А затем истошный женский вопль пробудил всех от спячки.

– Человека убили!!!

Лейтенант дорожно-постовой службы уже что-то кричал в рацию. Охали, ахали женщины. Молодая мать стояла, закрывая ладонью глаза ребенку, а сама не могла оторвать взгляда от тонкого ручейка крови, алой змейкой пробирающегося к ее ногам. И вскоре толпа обступила лежащее на переходе тело, закрыла его собой.

Карл смотрел через стекло на плотно сомкнутые спины любопытных. Бунин не знал, что и сказать. Только что он сидел с Малышевым за одним столом, слушал его откровения, казалось, слова, произнесенные им, выдохнутый сигаретный дым еще витают в зале, но человека уже нет в живых. Еще хранит тепло его пальцев фальшивый царский червонец.

Карл сосредоточенно разглядывал машины, задержался на «Волге», стоявшей прямо на перекрестке, прижатой правым бортом к перилам ограждения. В салон к водителю подсели еще двое мужчин, они вышли из «Нивы», нагло застопорившей движение. Водитель показал рукой на дверь бара.

– Пойдем, – спокойно произнес законный.

Николая не пришлось упрашивать, он ни на шаг не отставал от законного. Выдержка у Карла была отменная, оказавшись на улице, он ни разу не взглянул в сторону «Волги», шел не торопясь, будто гулял. Поравнявшись со своей машиной, небрежно открыл дверцу и только после того, как устроился за рулем, глянул в зеркальце заднего вида. Двое мужчин, еще недавно сидевшие в «Волге», расталкивая прохожих, спешили к нему.

– Кто не успел – опоздал, – язвительно произнес Карл, запуская двигатель, и тут же тронулся с места, – не верти головой, ты слепой. Хочешь знать, что делается сзади, воспользуйся зеркалами.

Водитель «Волги» не стал терять время, он подхватил двоих мужчин на ходу. Теперь преследователи маячили метрах в пятидесяти сзади, приблизиться не могли, в плотном потоке машин – ни обогнать, ни перестроиться.

– Они от нас не отцепятся, – глядя на машину, идущую следом, сказал Николай.

– Правильно мыслишь.

– Что же делать? Долго так продолжаться не может.

И вновь ухмылка появилась на губах Карла.

– Предлагаешь остановиться и перетереть с ними?

– Разговаривать они не станут. Чувствую, скоро нас остановят менты, вот тогда они и подойдут.

– С ментами у них контакта нет, – заметил Карл, – иначе бы они уже воспользовались этим шансом.

– Карл, тогда почему ты не дашь звон пацанам? Приедет бригада, мигом с ними разберется.

– Я привык свои проблемы решать сам, – надменно ответил Карл, – да и бригады, как таковой, у меня нет. Все на авторитете держится.

«Хрен тебе поможет теперь твой авторитет, – зло подумал Бунин, чувствуя спиной приближение смерти, – пошел бы ты к черту со своими воровскими понятиями о чести! Из-за тебя и мне пропасть придется».

Однако спокойный вид Карла остудил Бунина. Законный выглядел не как приговоренный к смерти, в отчаянии пытающийся убежать от палачей, а как человек, знающий, что делает. Машина уже миновала центр города, широкий проспект обступали современные дома. Движение стало не таким плотным, преследователи приблизились. На светофоре Карл не дал им стать рядом – подрезал, оставив в хвосте.

– Видишь, с ментами они не контачат, и это хорошо, – машина плавно тронулась.

На следующем перекрестке Карл повернул налево из второго ряда, под знак, не включая указателя. Водитель «Волги» не успел перестроиться из третьего ряда, поворот ему перекрыл длинный двухвагонный автобус, а сзади уже сигналил, подпирал троллейбус.

Оказавшись на полупустой улице, Карл прибавил скорости. Он промчался два квартала и свернул во двор.

– Мы так и не оторвались! – раздосадованно воскликнул Бунин, заметив между домами «Волгу», мчавшуюся по осевой лини улицы.

– А кто тебе сказал, что я хочу оторваться? – заметил Карл. – Я собирался всего лишь выиграть немного времени.

Распугивая мирно прогуливавшихся жильцов окрестных домов, законный дворами выехал к пустырю, за которым виднелась железная дорога и растянувшиеся вдоль нее черные битумные крыши гаражей. Справа от автоматического шлагбаума высилась сторожка-помост высотой с двухэтажный дом.

Сторож подслеповато прищурился, вглядываясь в номера машины, нетерпеливо газующей у въезда, сверил номер в журнале со списком, почесал затылок. Машина с этим номером появлялась в гараже редко, раза четыре в год, но никаких долгов за хозяином не числилось, деньги на счет кооператива поступали аккуратно. Пальцы вдавили кнопку, и шлагбаум взмыл, освобождая дорогу. Машина проскользнула под него, и тут же шлагбаум вновь опустился. Не успел сторож и глазом моргнуть, как внизу уже сигналила «Волга». Мужчина в расстегнутом пиджаке выбежал из автомобиля и призывно махал руками. Сторож вновь сверил номер со списком, такая «Волга» в гараже не значилась.

– Не пущу, – крикнул он, выйдя на площадку, а когда увидел нацеленный на него пистолет, сделал шаг назад. Вооруженный «макаровым» мужчина словил его за шиворот уже на пороге сторожки и сунул под нос развернутое удостоверение майора ФСБ.

– В каком боксе стоит машина? Поднимай шлагбаум.

Перепуганный сторож не знал, за что хвататься первым, за кнопку или за журнал. Трясущейся рукой он придвинул к себе амбарную книгу и ткнул пальцем в нужную строчку.

– 175-й. А что такое? – выдохнул он, когда шлагбаум был уже поднят.

Ему никто не посчитал нужным ответить. Мужчина в расстегнутом пиджаке, на ходу засовывая пистолет в кобуру, уже грохотал ботинками по сварной лестнице. Гудел металл ступеней, вибрировали перила.

– Я здесь останусь, а вы к сто семьдесят пятому гаражу, – крикнул он в открытое окошко «Волги».

Машина сорвалась с места. Мужчина с «макаровым» под мышкой еле успел отпрянуть. Сторож посчитал за лучшее сидеть наверху и не высовываться в надежде, что о нем забудут.

Тем временем Карл уже отомкнул ворота гаража с гигантскими цифрами 175 и махнул рукой – Бунин загнал автомобиль в узкий, как пенал, гараж. Законный, спеша, запахнул створки, закрыл изнутри сварные ворота на стальной засов-ригель. Вспыхнул свет. Николай выбрался из машины. Вновь в молодом человеке закипала злость на вора.

«Неужели он надеется отсидеться в гараже?!! Это же ловушка!»

К счастью, Бунин не успел ничего сказать вслух. Карл навалился плечом на деревянный стеллаж в торце гаража, уставленный всяким барахлом, и сдвинул его в сторону, за ним открылась сбитая из толстых досок дверь.

Дверь вела в соседний гараж. Боксы располагались по обе стороны от капитальной стены. Ворота этого – второго гаража, выходили на соседний проезд. Николай только успел вернуть стеллаж на место, как услышал скрип тормозов, а затем ворота, запертые изнутри, дернули.

– Они здесь, – раздался голос, – сейчас мы их выковырнем.

– Осторожно. У них может быть оружие.

Николай бесшумно прикрыл дверь и осмотрелся. В боксе стоял неказистый, охристого цвета «Москвич» с багажной площадкой на крыше. На площадке стоял деревянный ящик, надежно примотанный бельевой веревкой. Крылья усыпали точки ржавчины. Карл сел за руль, повернул ключ в замке зажигания на половину оборота. Зажглась подсветка приборной панели.

– Полный бак, и аккумулятор не разрядился, не зря я платил механику, – тихо засмеялся Карл, сбросил пиджак и нахлобучил старомодную сетчатую шляпу, лежавшую на соседнем сиденье, отчего сразу же стал похож на заурядного пенсионера.

– Открывай ворота и садись назад.

Николаю не надо было повторять дважды, он сделал все мгновенно. С ключом от гаражных ворот впрыгнул на заднее сиденье, откинулся на спинку.

– Готово.

– Очки не забудь снять. Вещь приметная.

– Забыл, – Николай сорвал очки и сунул их в нагрудный карман.

Его испуганное лицо отразилось в зеркальце над ветровым стеклом. Карл покачал головой:

– А еще лучше ложись. Считать до двух они научились. В кармашке спинки лежит пистолет, сам не вздумай стрелять, когда дам знак, передашь его мне.

Бунин вытащил из кармашка пистолет, он не сильно разбирался в оружии, но «макаров» от «ТТ» отличить мог. Пистолет показался ему странным, незнакомым, в руку лег неудобно.

«Москвич», урча двигателем, покатил между гаражами. Карл не отказал себе в удовольствии слегка притормозить, когда миновал проезд. Перспектива плотно примыкавших друг к другу гаражных ворот растянулась на сотни метров, у бокса под номером 175 торчала «Волга». Один из мужчин тщетно пытался подцепить створку короткой автомобильной монтировкой, пригодной разве на то, чтобы сорвать навесной замок с двери дачного сарая.

– Бог вам в помощь, – ухмыльнулся Карл.

У сторожки топтался один из преследователей, руку он на всякий случай держал у самого сердца, касаясь пальцами рифленой рукоятки «макарова» в расстегнутой кобуре. За то время, пока он тут стоял, шлагбаум миновали пять машин. Водителю одной из них не повезло, он имел неосторожность ездить на белой «Волге», как и Карл. Под прицелом пистолета его поставили лицом к стене, обыскали, заглянули в машину и только потом попросили предъявить документы. Отпустили неохотно.

Побитый ржавчиной «Москвич» замер напротив сторожки. Карл коротко посигналил сторожу, не спешившему поднимать шлагбаум. Владелец «макарова» неприязненно смотрел на настырного пенсионера в светлой старомодной шляпе с мятыми полями, спешащего покинуть гаражи.

Эфэсбэшник махнул сторожу рукой:

– Выпускай!

Карл миновал шлагбаум с каменным лицом, в уголке губ торчала незажженная сигарета, несколько крутоватая для бедного пенсионера.

– Можешь подниматься, мы их кинули, – бросил через плечо законный.

Бунин, все еще сжимая пистолет в потной ладони, поднял голову.

– На предохранитель поставь. Кстати, ты с перепугу забыл передернуть затвор.

– Что же ты мне не сказал?

– Все равно пистолет газовый.

Нервное напряжение спало, Николай рассмеялся.

– Как мы их обошли! Даже я не знал о двух гаражах.

– Ты многого не знаешь. Жаль, что пришлось воспользоваться «Москвичом» сегодня. Я приберегал его для другого случая, – Карл вздохнул, достал из кармана мобильник и выключил его. – На время придется забыть об удобствах. Телефон – вещь удобная, но эти сволочи из конторы, и они постараются меня выщемить. Возможностей у них хоть отбавляй.

«Жизнь не может быть гладкой, как шоссейная дорога, – рассуждал Николай, следя за тем, как старенький „Москвич“ пожирает километры – резво катит по бетонке, – никогда не знаешь, где тебе повезет, а где придется сжать зубы. Карл только с виду все знает, заранее уверен в победе. Он сомневается, как и все остальные, просто научился глубоко прятать сомнения».

– Чего приуныл? Мы пока еще живы, и это уже неплохо.

– Я думаю.

– Я предпочитаю действовать. Побеждает тот, кто первым наносит удар. Задумался на секунду и… пропал.

Николай знал, что подобным словам законного не стоит придавать большого значения. Сейчас он сказал так, завтра скажет по-другому.

«Ему позволяет держаться на плаву интуиция, звериное чутье, то, чему невозможно научиться. Чего нельзя купить за деньги. Можно обставиться бригадой со стволами, телохранителями. Можно тешить себя надеждой, что они способны защитить твою жизнь. Но самый приближенный телохранитель может оказаться твоим убийцей. И деньги не способны решить проблему. Скольких крутых бандитов я повидал за свою жизнь. Они ворочали миллионами, подминали целые районы, считали себя хозяевами жизни, но оказалось, что не способны сохранить одну-единственную жизнь – свою. А Карл жив до сих пор. Интуиция, чутье и тонкий расчет. Вором нельзя стать, им нужно родиться».

«Москвич» сбавил скорость, защелкал указатель поворота. Когда съезжали с дороги, Бунин отметил, что Карл бросил короткий взгляд в зеркальце заднего вида – проверял, нет ли «хвоста».

«Значит, и он до сих пор не уверен, что сумел перехитрить конторщиков-преследователей».

Раздолбанная проселочная дорога петляла. То ныряла в лес, то выныривала из-под деревьев на поле. Одно радовало – пейзаж: еще не сжатое ржаное поле упиралось в темно-синюю полоску елового леса, а среди ржи высилось несколько огромных дубов. И никакой цивилизации, если не оборачиваться на покинутое шоссе, даже опор линии электропередачи не видно.

– Нравится? – внезапно прервал молчание Карл.

– Красиво.

– Здесь киношники любят снимать исторические фильмы.

– Я, кажется, видел один, месяц назад или меньше.

Бунину вспомнилась виденная по телевизору лента. Те же дубы, та же колышущаяся на ветру рожь, предгрозовое небо и всадники на взмыленных конях. Тогда ему подумалось, что именно так и выглядела Центральная Россия в прошлом. Иллюзию разрушил Карл:

– Они не понимают, что раньше не было бескрайних полей, потому что не знали тракторов и комбайнов. Наделы были нарезаны на узкие полоски.

– Почти как на теперешних дачах.

– Именно как на дачах. Ручной труд на земле, у него своя специфика. На зоне я много книг прочитал, и по русской истории тоже.

Легкий «кукурузник» тряхнул порыв ветра. Самолет летел низко. За иллюминаторами с двух сторон простиралось поле. По зеленому, с желтыми пятнами выгоревших на солнце хлебов, прокатывались волны.

Казалось, что вся земля вымерла – ни домика, ни человека, ни даже одиноко пасущейся скотины. Помощник пилотировал самолет, а командир – бывший военный летчик Иван Калинин – сидел посреди салона на перевернутом дощатом ящике. Вместо того чтобы любоваться красотами, открывавшимися за бортом, он тупо смотрел на незакрытую дверь в хвосте самолета. За дверью располагался самый примитивный сортир – помост, а в нем прорезанное ножовкой отверстие. «Кукурузник» не сверхзвуковой истребитель, на нем все значительно проще, от управления до «удобств».

Иван Калинин думал о том, что жизнь его по большому счету не удалась. Не летал он уже четыре года. С того самого дня, когда трижды латаный-перелатаный транспортный самолет, выработавший свой ресурс еще на закате Советского Союза, таджикские власти продали за границу. С полгода Калинин еще послужил в армии, но на весь аэродром, на всю летную часть оставался только один «живой» самолет, да и тот поднимался в воздух не чаще двух раз в месяц.

Иван вовремя сообразил, что пройдет еще полгода, и он сопьется окончательно. Жена его бросила в середине девяностых, когда прожить на зарплату военного летчика стало невозможно. Ушла без скандала, без выяснения отношений, просто однажды после крутой пьянки Калинин проснулся и обнаружил, что остался один. Все ценное, что еще оставалось дома, жена забрала с собой, а взамен оставила короткую записку: «Ты – скотина. После того что ты сделал, видеть тебя не хочу. Ухожу навсегда». Что именно сделал Калинин той ночью, он припомнить так и не смог. До сегодняшнего дня это оставалось для него тайной, причем без всяких шансов на прояснение. А может, имелась в виду не ночь, а вся жизнь?

Жену он искать не стал. Если женщина забрала с собой даже сделанные ею на дни рождения мужа подарки, она уж точно не вернется. Спасение, как казалось тогда Калинину, он нашел в заброшенном доме своей покойной матери.

Дом располагался в пятидесяти километрах от Душанбе. Поселок небольшой. Когда-то здесь начали строить филиал сельхозмашиностроительного завода, да так и не успели окончить. Часть строителей, приехавших из России, остались жить в Таджикистане возле умершей стройки. Местные жители к ним привыкли и уже не воспринимали как чужих. Калинин прекрасно вписался в поселок, зарабатывал тем, что занимался извозом на стареньком микроавтобусе. Сидя за рулем доисторического польского «жука», он иногда воображал, что вновь оказался за штурвалом самолета, что шоссе – это взлетная полоса, и стоит потянуть руль-штурвал на себя, как машина оторвется от асфальта и воспарит, неся своего владельца в небесные выси, туда, где даже днем видны звезды.

Мечтать, говорят, не вредно. До поры до времени так думал и Иван Калинин, спрятавший военную форму в глубины необъятного платяного шкафа. Денег на жизнь хватало – много ли надо одинокому мужчине? Но отложить на покупку нового микроавтобуса не получалось. Вот тут и возникло искушение.

Однажды в холостяцкий дом постучал приезжий – видный мужчина, обходительный, в светлом костюме. Калинин вначале подумал, что пришли договариваться насчет аренды микроавтобуса, но ошибся. Мужчина, назвавшийся Петровичем, предложил то, о чем Калинин и мечтать не мог.

«Вы не против снова сесть за штурвал самолета?»

«Какого?» – спросил Иван, поняв, что отказаться не сможет, даже если предложат летать даром.

«Ан-2», «кукурузник», – улыбнулся Петрович.

«Где летать?»

«Перегонять самолеты в Подмосковье, на авиаремонтный завод, и оттуда назад в Таджикистан. Летать примерно два раза в месяц. Согласны?»

«Согласен», – вырвалось у Калинина прежде, чем он успел подумать.

Летчик спохватился, что еще не узнал, сколько за полеты станут платить, но Петрович опередил его вопрос.

«Тысяча долларов за полет в два конца вас устроит? Вижу, что спорить вы не хотите. Можете мне подсказать еще одного надежного пилота, с кем вы хотели бы летать?»

Вот так и оказался Калинин в «кукурузнике» вместе с приятелем по военной службе Петром Жуковым. Сегодня утром они вылетели с аэродрома частного аэроклуба под Душанбе. Перед самым отлетом на поле подъехала грузовая машина, стала плотно задним бортом к люку, из нее молчаливые грузчики перетащили в самолет картонные ящики с надписью: «Сода пищевая». Сопровождать груз до Подмосковья в самолете остались два таджика с мрачными лицами.

Служившему в Афганистане Калинину они живо напомнили моджахедов, хоть и были одеты в джинсы и свитера. Что дело нечисто, ему стало понятно сразу же перед отлетом. Кому придет в голову везти соду самолетом из Таджикистана в Россию, а тем более выделять на ее охрану басмачей-головорезов? Да и самолет не нуждался в ремонте. Ему еще летать и летать. Можно было обойтись простым техобслуживанием прямо в ангаре аэроклуба. Таджики не выказывали ни малейшего желания общаться с пилотами, они расположились на узкой скамейке, идущей вдоль борта, говорили мало и только по-таджикски. Первая эйфория от полета после длительного воздержания прошла быстро.

Иван глянул на часы, приближалось время очередной посадки для дозаправки. Один из таджиков поднялся, придерживаясь рукой за обшивку, добрался до туалета и, даже не закрыв дверь, принялся «отливать». Делал это как европеец, стоя. Калинин мысленно сплюнул и перебрался в кабину к Петру Жукову, тот уже договаривался по рации с наземным диспетчером.

Иван взгромоздил наушники на голову и слушал разговор, не вникая в его суть. Впереди уже виднелись постройки аэродрома сельскохозяйственной авиации. Длинный одноэтажный барак, дощатые ангары, цистерны склада ГСМ, два «кукурузника» на краю летного поля.

Петр Жуков, несмотря на боковой ветер, стремившийся опрокинуть машину, посадил самолет мастерски. Первым на землю спрыгнул Иван. Встретить его вышел совсем молодой парень, одетый в джинсы и военную рубашку без погон.

– Леня, – попросту представился он, пожимая руку командиру, и уставился на таджикский флажок, намалеванный на фюзеляже, – издалека вас занесло.

– Теперь часто летать здесь будем, можно сказать, открываем регулярное сообщение.

Старый автозаправщик подкатил к самолету.

– Ваши красиво работают, деньги за топливо быстро перевели. Первый раз такое вижу. Что везете?

Вопрос был задан просто так, без интереса. Иван не стал рассказывать о соде и таджиках.

– В ремонт перегоняем.

– Ясно… – чувствовалось, Леня хочет о чем-то попросить, но тянет. Наконец, решился. – Человека одного до Москвы не подбросите?

– Вообще-то не положено, – проворчал Иван.

– По дороге же, – напомнил Леня и показал на девушку в светлой юбке и облегающей черной кофточке.

Девушка сидела на крыльце, на коленях держала объемную спортивную сумку.

– Командир, сделай одолжение. Ей в Москву надо, а на билет денег нет. Сам говоришь, что не последний раз здесь садишься. Потом и отблагодарю.

– Она тебе кто? – поинтересовался Иван.

Леня бесхитростно улыбнулся.

– Считай, никто, сестра троюродная. Мы через улицу живем.

– Хорошо, но комфорта в полете и прохладительных напитков я ей не обещаю.

– Света! – крикнул Леня и махнул рукой.

Девушка, до этого смотревшая на горизонт, делавшая вид, что ей и дела нет до разговора двух мужчин, мгновенно встрепенулась, подбежала к Ивану.

– Здравствуйте. Это все Леня. Я ему говорю, что не надо просить, что не положено. Нельзя. А он, видите, попросил. Извините, если вам сложно, то не берите, я уж сама как-нибудь до Москвы доберусь. Там у меня родственники.

Многословие девушки обрушилось на Калинина. Ему, отвыкшему от женского общества, не хотелось уронить себя в ее глазах. Положение обязывало держаться с достоинством, он командир воздушного судна.

– Все в порядке, – важно сказал он, – доставим, – и, не удержавшись, скользнул взглядом по тугим бедрам, затянутым в юбку.

«Хороша. Вот только с одеждой современной не всегда поймешь. Кажется, что зад у девки крепкий, а разденется, ягодицы тут же отвиснут», – вспомнил он прошлогодние впечатления, вынесенные с городского пляжа.

– Перекусить хотите? – предложил Леня.

– Некогда. Мы должны до Москвы засветло долететь.

– Что ж, хозяин – барин, – Леня пожал Ивану руку.

Калинин первым забрался в салон, подал руку девушке, буквально втянул ее вместе с сумкой.

– Ой, – вырвалось у Светы, когда она увидела двух таджиков.

– Эй, командир, – оказалось, что хотя бы один из среднеазиатов умеет говорить по-русски, – чужих нельзя.

Сказано было без злости, просто чтобы напомнить.

Ивана замечание задело.

– Я здесь решаю такие вопросы, – веско произнес он.

Таджики переглянулись. Обменялись парой фраз и оба уставились на девушку. Маслянистые восточные глаза заблестели сильнее.

– Черт с ней, пусть остается. Только ты, командир, не будь жадным, с нами поделись.

Света инстинктивно прижалась к Калинину.

– Может, я останусь?

– Он так шутит.

Таджик засмеялся.

– Шучу, красавица. Если сама предложишь, я не откажусь, еще и заплачу.

– Я не такая. Что вы себе позволяете?

– Тогда извини. Я понять хотел, узнать. Вижу, что честная, а честных девушек у нас в Таджикистане уважают. Никто пальцем притронуться не посмеет. Садись, – и он похлопал ладонью по лавке между собой и напарником, – тут тебе не троллейбус, чтобы всю дорогу стоять.

Света предложением не воспользовалась, села напротив таджиков и пристегнулась широким брезентовым ремнем. Калинин уже перешел в кабину. Жуков запустил двигатель. Прозвучало разрешение на взлет, самолет сорвался с места и взмыл в небо после короткой разбежки.

Света сидела бледная, она летела на самолете третий раз в жизни. Ей казалось, что «кукурузник» с минуты на минуту развалится от вибрации. А когда машина ухнула в воздушную яму, то девушка, не выдержав, перекрестилась.

Таджики смотрели на нее, не скрывая улыбок, обидных и плотоядных.

– Красавица, – таджик кричал, чтобы перекрыть гул двигателя, – если страшно, то выпей. – И он вытащил из кармашка сумки блестящую плоскую флягу.

Света замотала головой, ее и без выпивки мутило. Таджик с фляжкой перебрался через картонные ящики, сел рядом с девушкой, отхлебнул глоток.

– Страшно? – прокричал он ей в самое ухо.

– Нет, – в глазах у Светы застыл ужас.

– Врешь. Ты, чтобы не бояться, рассказывай, говори, болтай.

Света с благодарностью посмотрела на таджика. Если раньше она боялась не только полета, но и своих новых спутников, то теперь ей стало легче оттого, что рядом живая душа. В распахнутой дверце кабины показалось лицо Калинина. Он и Света встретились взглядами. Убедившись, что пассажирку никто не обижает, Иван надел наушники с лингафоном:

– Петруха, ты еще не проклинаешь меня за новую работу?

– Мне по хрену, что мы везем в картонных ящиках. Хороших денег за честную работу не платят, – Жуков нервно хохотнул.

– И я стараюсь не думать. А если нас проверят?

– Серьезные дела без солидной «крыши» не делаются, запомни. У них все договорено, где надо – подмазано, схвачено.

– Думаешь, наркотики?

– Я не думаю об этом и тебе не советую. Раз написано – «сода», сода в ящиках и лежит. Нам платят деньги за полет, а не за размышления на отвлеченные темы. Я уже давно подумывал, куда бы податься, согласен был и в Африку оружие возить, да никто мне не предлагал.

– Рад, что ты на меня не в обиде, – Калинин подмигнул приятелю, – таджики мне не нравятся.

– А мне не нравится девка.

– Почему?

– Не в моем вкусе, я упитанных люблю, чтобы было за что подержаться.

Разговор дальше покатился безобидный и будничный: о женщинах, о выпивке, о том, как кто потратит заработанные деньги.

Солнце уже клонилось к западу, когда из-за горизонта показался аэродром авиаремонтного завода. Света, утомленная полетом, дремала. Во сне она положила голову на плечо таджику.

– Люблю самолет садить на хорошую полосу, – Калинин с улыбкой смотрел на широкую железобетонную полосу аэродрома.

– Для нас она роскошь. Мы не только вдоль нее, но и поперек сесть сумеем.

«Кукурузник» несколько раз подпрыгнул, как резиновый мячик, и покатил по шершавому, изборожденному черными битумными извивами трещин покрытию. Когда самолет остановился, связь с руководителем полетов мгновенно исчезла. Калинин даже не успел договорить и попытаться восстановить ее, как прямо на взлетную полосу с рулежки выехал тяжелый черный джип, подкатил к самому самолету. Тонированное зеркальное стекло опустилось, и из-за него показался Петрович, махнул Калинину рукой. Джип развернулся и выехал на поросшее редкой травой ровное поле, в конце которого виднелся лес и какие-то постройки. Завод остался по другую сторону взлетной полосы.

– Кажется, он за собой зовет, – напомнил раздумывающему Калинину Жуков.

– Я понимаю… – Иван прибавил оборотов, и «Ан-2» легко покатился по полю вслед за джипом.

У самого леса за отгороженной от него глубоким рвом с подернутой ряской водой находилась испытательная площадка. Пыльный бетон, почерневшие металлические конструкции – отбойники для обкатки реактивных двигателей, пустая полосатая будка часового, несколько земляных капониров для истребителей. Джип, игриво вильнув на просторной площадке, подъехал к банковскому броневику, спрятавшемуся под высоким валом капонира. Петрович вышел из машины, поднял над головой руки, показывая, чтобы летчики глушили двигатель. Когда пропеллер сделал последние натужные обороты и замер, Калинин отстегнул ремень и выглянул в салон.

Света уже проснулась, таджики собирались.

– Пошли, – бросил командир Петру Жукову, – сам Петрович нас встречает. Зря бабу брали, злиться станет.

Бетон после качки казался необычно твердым. Летчики и Петрович встретились у джипа.

– Как полет?

– Как всегда – отлично, – бодро сообщил Калинин.

– Иначе и быть не могло. – Петрович покосился на Свету, девушке помогал выбраться из самолета таджик. – Это кто? Небесная попутчица? Стояла на облаке и голосовала?

– Попросили красивую девушку подвезти, – пожал плечами Калинин, – вот я и подумал.

– Жаль, – тихо проговорил Петрович.

Иван так и не понял, к чему относилось это короткое слово.

– Представители завода скоро подъедут? Надо самолет им передать, пока не стемнело.

Петрович даже не улыбнулся:

– Подъедут. Все подъедут.

Таджики тем временем уже выгрузили картонные ящики.

– Отойдите в сторонку, – холодно попросил летчиков Петрович.

А дальше начались странные, но вполне ожидаемые для Калинина вещи. Из банковского броневика выбрались четверо мужчин, из джипа – трое. Таджики вели себя осторожно.

– Почему Кальмар не приехал встретить? – спросил таджик у Петровича.

– У него и спрашивай.

Калинин вытащил сигарету, с жадностью закурил, последние сомнения насчет законности его новой работы отпали.

– Открой.

Таджик указывал пальцем на ящики по очереди, Петрович остановил свой выбор на пятом.

– Его и откроешь.

Захрустела взрезаемая липкая лента, под картонной крышкой оказались черные непрозрачные пакеты. Петрович наугад выбрал из них один, положив поверх других, взрезал ножом. Калинин отвернулся, делая вид, что происходящее его не касается. Света, стоявшая рядом с картонными ящиками, вжалась в стойку шасси, на нее никто не обращал внимания.

Наконец Петрович дал знак людям, приехавшим на банковском броневике.

– Все в порядке. Как видите, новый маршрут работает не хуже старого. Принимайте товар.

Таджики не согласились с таким решением, расставаться с дурью под честное слово не хотели.

– Если Кальмар не приехал, они должны нам деньги передать.

Петрович пожал плечами и взял из рук стоявшего рядом с ним мужчины пластиковый с металлическим отливом чемоданчик, положил его на картонный ящик.

– Я бы и сам его Кальмару отдал.

Таджики склонились над чемоданчиком. Щелкнули замки, и в тот момент, когда крышка пошла вверх, Петрович выхватил из кармана руку с зажатым в ней пистолетом. Он выстрелил дважды, почти не целясь. Звук выстрелов был негромкий, смазанный глушителем. Оба таджика лежали на бетоне с простреленными головами. Света, не выдержав ужаса, завизжала, ее визг оборвал еще один негромкий выстрел, пуля угодила ей в грудь.

– Дура, – незлобно проговорил Петрович, опуская еще дымящийся пистолет в карман.

Мужчины, приехавшие на броневике, боялись пошевелиться, их оружие осталось в машине.

– Вас что-то не устраивает? – спросил Петрович. – Товар стал хуже качеством?

– Нет, – промямлил толстяк в строгом черном костюме, – но Кальмар…

– Нет его людей, будем считать, что нет и Кальмара. Будете иметь дело со мной.

– Но Кальмар говорил о другом.

Петрович смотрел на партнеров Кальмара со снисходительной улыбкой.

– Зачем вам лишний посредник? Возить товар воздухом и безопаснее, и быстрее. Кальмар стал лишним. Уберите тела, – бросил он своим людям.

Молчаливые подручные Петровича загрузили мертвых таджиков и девушку в самолет, их вещи сволокли на дно глубокого рва, отделявшего площадку от леса. Погода стояла сухая, желтая выгоревшая трава шуршала, крошилась под ногами. Вскоре со дна рва потянулась тонкая струйка дыма. Широкоплечие мужчины старательно вытаптывали занимавшуюся огнем траву вокруг подожженных вещей.

Высокий блондин вернулся к Петровичу, сжимая в руке документы убитых. Петрович небрежно пролистал паспорта, бросил их в карман.

– Все в порядке, – обратился он к мужчинам, не решавшимся притронуться к картонным ящикам, – грузите. У вас есть еще час, чтобы покинуть территорию, потом сменится охрана. У меня с новым дежурным договоренности нет. Для вас открыты южные ворота. По всей дороге до границы с Беларусью у вас зеленый свет. Дальше – ваша забота.

Мужчины переглянулись. Не прошло и десяти минут, как ящики исчезли в недрах броневика. Старший из курьеров подошел к Петровичу.

– Наверное, нельзя было по-другому, – он бросил взгляд на открытый люк самолета.

– Нельзя, – убежденно подтвердил эфэсбист.

– Жаль.

– Мне тоже. Не советую больше связываться с Кальмаром. Его списали, – Петрович выразительно посмотрел вверх, на небо.

– Понял. Нам все равно.

Банковский броневик с белорусскими номерами неторопливо развернулся на площадке и покатил на юг. Петрович с предельно вежливой, но холодной улыбкой на лице, так умеют улыбаться только представители спецслужб, повернулся к летчикам. Сигарета в пальцах Калинина давно сотлела, и даже пепел выдуло ветром, он сжимал холодный охристый фильтр с обугленным ободком.

– Сигарета, – произнес Петрович.

– Что?

– Сигарета уже вся сгорела. Выбросить надо.

Калинин разжал пальцы и машинально раздавил окурок носком ботинка. Это нехитрое действие вернуло его к жизни. Он зацепился взглядом за пятна крови на бетонке и уже не мог отвести от них глаз.

– Вы держитесь неплохо, – похвалил его Петрович, – для первого раза, конечно. Вам раньше приходилось видеть, как умирают люди?

– Один раз, – тихо ответил Калинин, – ранним утром парень из дома напротив выпрыгнул из окна. А я на кухне варил кофе… – Калинин сказал это и замолчал, не понимая, зачем рассказывает о происшествии десятилетней давности.

– У нас такое случается нечасто. Обещаю, что каждый день вам не придется видеть трупы. Вы в состоянии сейчас поднять самолет в воздух?

Калинин кивнул.

– Вашему другу лучше остаться на земле, вид у него неважный.

– Меня мутит, – признался Жуков, садясь на корточки.

– Привыкнете. Все когда-то случается впервые. Меня тоже поначалу мутило. А потом привык. Главное, понять, что смерть может быть работой. Девушку жаль, но никто не просил вас привозить ее на аэродром. В следующий раз не повторите ошибки. Я не спрашиваю, согласны ли вы работать и дальше. Выбора у вас нет.

– Я это понял, – прошептал Жуков.

Петрович подтолкнул Калинина к самолету.

– Полетать придется недолго. И невысоко.

Петрович занял место в кабине, в открытый люк забрались трое мужчин, приехавших вместе с ним. Калинин, осторожно ступая, пробрался между лежавших на полу салона мертвых тел, устроился за штурвалом, включил рацию, связался с руководителем полетов заводского аэродрома.

Калинин запустил двигатель. У сидевшего на бетоне Жукова от ветра волосы взъерошились, но подниматься он не стал. «Кукурузник» разогнался на короткой рулежной полосе. На какое-то время в лобовом стекле было видно только темнеющее вечернее небо, а когда самолет выровнялся, показался далекий лес. Петрович, сверяясь с разложенной на коленях картой, не то приказал, не то просто по-дружески посоветовал:

– До леса, а там направо.

Говорил так, словно они не летели, а ехали на машине. Ветер врывался внутрь самолета, люк закрывать никто не собирался. Когда под машиной оказался темный еловый лес, Калинин повернул штурвал, самолет качнулся, земля поползла слева направо.

– Не так резко. Груз у нас не закреплен, – напомнил Петрович с улыбкой.

Теперь уже и Калинин понимал, куда они летят. Внизу, на лесном болоте поблескивали отраженным закатным светом «окна» воды. Диск солнца уже коснулся горизонта, окрасив редкие облака пронзительно пунцовым цветом.

– Чуть ниже. И скорость сбросьте до минимума.

Самолет нырнул в густой вечерний сумрак. Под ним проплывало пустынное болото. Петрович отстегнул ремень и выбрался в салон. Его подручные уже подтащили мертвых таджиков к распахнутому люку.

– Первый, пошел, – скомандовал эфэсбист.

Труп исчез в проеме.

– Второй…

Калинин видел, как кувыркнулся мертвец в воздухе, мелькнули полы незастегнутой куртки. Тело с силой ударило в болотную жижу, подняв блестящий фонтан брызг, и тут же исчезло в трясине. Летчику захотелось резко вывернуть штурвал, накренить самолет так, чтобы Петрович и его люди, не удержавшись на ногах, полетели вслед за мертвым таджиком. Но он, скрежетнув зубами, только снизил высоту.

Последней в открытый люк сбросили мертвую девушку. Петрович, хоть и не притрагивался к трупам, отряхнул руки, вернулся в кабину.

– Возвращаемся, – он пристально посмотрел на пилота.

Жуков выглядел вполне сносно. Рядом с ним стоял бледный, но вменяемый капитан в военной форме. Когда самолет замер на площадке и пропеллер совершил последние обороты, военный подошел к «кукурузнику».

– Ну, как? Покатались? – он пожал руку спрыгнувшему на асфальт Петровичу.

Пятна крови уже успели почернеть, засохнуть. Понять, что это такое, глядя на них, было уже невозможно. Мало ли грязи на площадке?

– Не покатались, а полетали, – Петрович назидательно вскинул указательный палец.

– Я пока с вашим вторым пилотом поговорил. Толковый. Общие знакомые у нас отыскались. Самолетом завтра займемся, я уже буксировщик по рации вызвал. Подрегулируем, заменим, подкрасим. Будет не хуже нового.

Калинин смотрел на капитана, веселого, безмятежного, и не мог понять – знает ли тот о сути того, что происходит.

– У нас гостиница при заводе, банька. Устроитесь, отдохнете и через пару дней – снова в небо.

Петрович склонил голову, прошептал Калинину на самое ухо:

– За приятелем своим присматривай. Не нравится мне его вид. В гроб краше кладут.

– Все в порядке. Выпьем водки, его и отпустит. Он мужик крепкий.

– Помни, ты за него поручился. Сболтнете – ты или он, обоим не жить. Болото большое. А теперь отдыхайте, держи деньги.

Петрович сунул в ладонь Калинину два конверта, внутри которых хрустнули купюры.

– Я честно играю, ничего не прячу, чтобы и от меня тайн не было. Понял, что вы перевозили?

– Соду.

Петрович хлопнул Калинина по спине:

– Вот так-то лучше, – с чемоданчиком в руке он забрался в джип.

Капитан гостеприимно распахнул дверцу видавшего виды «УАЗа»:

– Садитесь. Поедем в гостиницу.

– По дороге бы в магазин заскочить.

Капитан, выворачивая руль, засмеялся:

– В номере полный холодильник. И водка, и закуска. Только девочек вам на полки не положил. Но если хотите, сами придут…

– Нет уж, надо выбирать: или пьянка, или разврат, – усмехнулся Калинин, – я выбираю пьянку.

– Правильное решение.

Через полчаса Жуков с Калининым сидели в двухкомнатном номере с видом на летное поле. Между ними стоял низкий журнальный столик. В одноразовых тарелках лежало столько снеди, что хватило бы и на четырех едоков, но к еде летчики не притрагивались. Из больших стаканов, позаимствованных в ванной комнате, они пили водку. Одна пустая бутылка уже лежала под столом, вторая подходила к концу, а хмель все никак не хотел брать мужчин. Бубнил телевизор. Свет не зажигали, хватало отблесков экрана да прожекторов за окном.

– Теперь и чокнуться можно, уже пятую порцию пьем, – Калинин приподнял стакан.

– Ты скажешь?

– Чего уж тут придумывать, – наморщил лоб Калинин, – за нас выпьем, за то, что долетели и живы остались, за то, что сидим вместе.

– Правильно. За будущее пить нельзя, чтобы не сглазить.

Никому из двоих не хотелось первому начинать разговор о том, что сегодня произошло на аэродроме. Выпили. Калинин повертел в пальцах пустой стакан.

– Кажется мне, что до завтрашнего утра еще кто-то не доживет.

– Ты о нас?

– Нет. Насчет себя и тебя я спокоен на ближайшее время. Петрович посредников выбить решил.

Жуков молчал, смотрел на залитое светом прожекторов поле, на ряд самолетов, растянувшийся вдоль полосы. У крайнего топтался часовой с автоматом за спиной. Силуэты машин на фоне неба казались вырезанными из черного картона. Пейзаж был привычным и спокойным, сотни раз виденным. Даже закрыв глаза, бывший военный летчик мог бы перечислить марки самолетов, стоявших на поле.

– Как ее звали? – произнес Жуков.

– Света, – нехотя ответил Калинин, – когда не знаешь имени покойного, он чужой тебе человек, а имя узнал и…

– Не надо.

Летчики замолчали, вновь наступившую тишину раздробил резко включенный в соседнем номере магнитофон. Разухабистая песня заставила Жукова поморщиться. Ему хотелось тишины и пьяного покоя.

– Еще раз полетим?

– Куда же мы денемся?

– Это точно. Как в армии, подписал контракт – и на двадцать лет знаешь свое будущее.

– Насчет будущего я не уверен. Найдется кто-нибудь и покруче Петровича. Как он говорил: «Болото большое». В болоте со временем и для него место отыщется.

– Петрович тоже сошка, хоть и строит из себя главного. Ты же видел, сколько в тех ящиках дури. Такими деньгами могут только на самом верху ворочать.

– Вот и не будем дергаться – искать приключений на свою задницу. Думаешь, в Африке лучше? Там тебя черномазые партизаны нашей же, российской, ракетой, которую ты сам туда и доставил, собьют. С авиацией повсюду сейчас дерьмо. Единственное, что утешает, теперь деньги и получить можно, и купить за них что-то.

– Это ты точно сказал – дерьмо, и мы с тобой в нем по самые уши сидим. Только пузыри пускаем. Не знаю даже, как в глаза парню из сельхозавиации посмотрю, когда он про Светку свою спросит.

– Может, и не спросит вовсе. Да и знаешь ты прекрасно, как ему в глаза смотреть станешь – честно и открыто. Пожмешь плечами. Скажешь, что доставил ее без приключений, а куда она дальше подалась, понятия не имеешь.

– Самое гнусное, что ты прав. Совру и глазом не моргну.

Калинин откинулся на спинку мягкого дивана, задрал голову.

– Завтра в баньку сходим. Грязь, пот и сомнения смоем. Все образуется. Ты Петровича вспомни, двух таджиков за пару секунд уложил. Я бы мужика, наверное, тоже смог бы убить, особенно нерусского. Но девушку? Не знаю… А Петрович даже сомневаться не стал, выстрелил, лишь только она завизжала. Он сильный, любого под себя подомнет.

Жуков смотрел на приятеля и не узнавал его. Калинин чуть ли не восхищался тем, что Петрович хладнокровно убил безвинную девушку.

– Я так не смог бы, ни за что, ни за какие деньги, – Калинин взял двумя пальцами тонкую дольку лимона и принялся ее обсасывать, – он не убивает, он работу делает. И надо признаться, делает ее хорошо. На пять с плюсом.

Тем временем Петрович выходил из джипа уже во дворе дома, где жил Кальмар. Эфэсбист бросил быстрый взгляд на ярко освещенные окна квартиры. Кальмар шторы на окна не вешал. Не принято было в тех краях, откуда он родом. Жил высоко, рядом ни одного здания, на которых мог бы пристроиться снайпер.

– Пошли, – эфэсбист быстро зашагал к подъезду.

Не мигая, Петрович смотрел в глазок телевизионной камеры домофона, его ни о чем не спрашивали. Через десять секунд ожидания замок сухо щелкнул, впуская гостей в подъезд. Консьерж, отставной военный, сидевший за письменным столом на площадке первого этажа, поднял голову от газеты, проводил гостей взглядом до самого лифта. Петрович даже не глянул на него.

Лифт плавно вознесся и замер, раздвинув створки двери. На пороге квартиры Кальмара стоял двухметрового роста таджик с неровной кучерявой бородой и спокойно смотрел на прибывших.

– Кальмар меня ждет. Скажи, Петрович приехал.

– Уже сказал.

Гигант отступил в прихожую. Стальная дверь закрылась. В гостиной на подушках прямо на полу восседал Кальмар, чистая хрустальная пепельница стояла у низкой скамеечки для гостей.

– Присаживайся, – предложил старик, – а люди твои и постоять могут.

Петрович с постной миной на лице опустился на деревянную скамейку, ей бы стоять в сельском доме, а не в квартире престижного московского дома. Выдержал паузу, чемоданчик стоял у его ног.

– Где мои люди? – поинтересовался Кальмар.

– Не смогли приехать. Но все прошло отлично. Я плату за товар привез.

Ни один мускул не дрогнул на лице старика, лишь взгляд стал настороженнее и жестче.

– Не думай, что ты сможешь теперь без меня обойтись.

– Я не дурак, – рассмеялся Петрович, откидывая крышку чемоданчика.

Кальмар запустил руку в груду колец, перстней, брошек со сверкающими бриллиантами:

– Потому тебе и напоминаю, был бы дураком, не сидели бы мы вместе. С Качаном ты разобрался. Это ваши дела, я ему тоже говорил, чтобы не встревал. Не послушался. Это Юсуф ему пособил.

– Качан посчитал себя слишком удачливым, – улыбнулся Петрович.

Охраны таджика видно не было, но присутствие ее в доме ощущалось. Если нет никого, то зачем дверь в соседнюю комнату приоткрыта? Кальмар запахнул белые одежды, которым Петрович не мог придумать названия. Так, по его мнению, одевались сказочные дервиши. Взгляд чекиста был наметанный, он заметил, что под складками прячется пистолет.

– И все же, где мои люди?

– Это у них спросить надо. Объявятся. Я быстрее езжу.

Кальмар улыбнулся приторной восточной улыбкой. Пальцы его разжались, и ювелирные украшения со звоном посыпались в чемоданчик. Петрович напрягся, он напоминал пружину, готовую в любой момент распрямиться.

– Не получается у них спросить, – улыбка не сходила с губ старика, – одного не могу понять – зачем ты мне камни привез?

Петрович пожал плечами:

– Так договаривались. Мне чужого не надо. Я человек консервативный, если старая схема работает, то менять ее смысла нет, можно только совершенствовать. Теперь по воздуху больше дури доставить можно. Не надо на курьеров тратиться. А в остальном все пусть остается как прежде.

– Золотые слова.

Не нравилась Петровичу улыбка Кальмара. Перед ним сидел странный и непонятный старик. Богатый до умопомрачения, властный, но не использующий и сотой доли того, что имел. А где непонятно, там и страшно.

«Лучше иметь дело с предсказуемым дураком, чем со своенравным умником», – так считал Петрович, и по-своему был прав.

– Мне шепнули, что ты с Юсуфом встречи искал? Встретился? – улыбка исчезла, лишь только Кальмар произнес имя своего партнера в Таджикистане. Именно Юсуф переправлял дурь у афганской границы.

Рука старика лежала в складках одежды. То, что пистолет уже снят с предохранителя, для Петровича тайной не являлось.

– Не понимаю…

– С Юсуфом встретился?

На этот раз старик произнес фразу громко, громче, чем следовало, и тут же из соседней комнаты в зал вошли трое таджиков, вооруженных короткими десантными автоматами. Стволы пока еще смотрели в пол, а не на Петровича.

– Юсуф сам захотел встретиться. Я не мог ему отказать, – Петрович скосил глаза на дверь.

– А мне он другое сказал. Кому мне верить? Сам рассуди. Я Юсуфа не спрашивал, он сам решил со мной посоветоваться, а ты молчишь, даже когда тебе вопрос задаешь. Я крови не хочу. Звони своему хозяину. Как он решит, так с тобой и будет.

Петрович криво улыбнулся, двумя пальцами отвел полу пиджака, демонстрируя пистолет в застегнутой кобуре, а затем медленно опустил ладонь во внутренний карман. Два автомата смотрели ему в лицо, третий прикрывал выход из комнаты. Можно было, конечно, крикнуть, призвать на помощь своих людей, но с пистолетами против автоматов долго не повоюешь.

– Дурак ты, – незлобно произнес Кальмар, – всех денег в мире все равно не срубишь. Больше, чем съешь, в глотку не затолкнешь.

Петрович вынул руку из кармана, в пальцах он сжимал гранату с загодя отогнутыми усиками. Большой палец мгновенно выдернул чеку. Колечко с проволочными усиками упало к ногам Кальмара.

– Осторожно, – предупредил Петрович, вставая, – если я разожму пальцы – всем конец.

Старик поднял руку, показывая своим людям, что стрелять не стоит. Эфэсбист медленно пятился к двери.

– Я только хочу уйти, – он держал руки поднятыми.

На лицах таджиков были «каменные маски». Петрович бросил короткий взгляд через плечо. Один из его людей держал гиганта-охранника на прицеле пистолета.

– Все хорошо, Кальмар, все просто отлично. Миир нас рассудит, но в другом месте, не у тебя. Я не привык разговаривать, находясь под прицелом.

Оказавшись в прихожей, Петрович осторожно, не сводя глаз с автоматчиков, стал прикрывать дверь ногой.

– Далеко не уйдешь, – предупредил Кальмар.

И в этот момент Петрович метнул гранату. Рычаг запала, отброшенный пружиной, взлетел к высокому потолку. Эфэсбист, уже находясь в падении, захлопнул дверь. Три автоматные очереди вспороли толстое, сработанное из орехового массива дверное полотно. Идеально отшлифованные филенки ощерились острыми щепками. Петрович мгновенно откатился в простенок и замер, прикрыв голову руками. Громыхнул взрыв. С потолка сорвалось несколько плит звукопоглощающей обшивки. Расколотая пополам дверь рухнула в коридор. Из комнаты валил смешанный с пылью удушливый дым. И только потом послышался далекий звон упавшего на асфальт стекла.

– Чего пялишься? – крикнул Петрович своему охраннику. – Пристрели его!

Повторять не пришлось. Гигант упал на пол с аккуратной дыркой во лбу. Прикрыв рот носовым платком, Петрович шагнул в зал. Сквозь густую пелену гари было трудно разобраться, где и кто оказался после взрыва. Споткнувшись о труп, Петрович нагнулся.

«Нет, это охранник. Черт!»

– Входную дверь откройте!

Туман рассеивался, пыль вытягивало в окно. Кальмар с залитым кровью лицом лежал на иссеченных осколками подушках. Раскрытый чемоданчик с драгоценностями стоял перед ним, в крышке зияло несколько отверстий.

Петрович торопливо наклонился. И тут Кальмар тяжело приподнял веки. Старик выстрелил, но прицелиться ему помешала кровавая пелена, застилавшая глаза, пуля лишь вспорола набивное плечо пиджака. Петрович ударом ноги выбил из руки Кальмара оружие.

– Падла, – внятно произнес старик, пытаясь приподняться на локте, он не прикрывался – пристально смотрел Петровичу в глаза.

Тот, уже не торопясь, вытащил пистолет и выстрелил Кальмару в голову. Мертвый старик рухнул в подушки, подняв фонтан из перьев.

– Уходим, – подхватывая чемоданчик, распорядился Петрович и на всякий случай выпустил по пуле в каждого мертвого охранника-таджика.

Консьерж сидел за столом и пил чай на площадке первого этажа. Как только раздался взрыв, отставной военный встрепенулся, расплескав чай. Его рука легла на телефонную трубку. Когда же зазвучали выстрелы, отставник уже лихорадочно тыкал пальцем кнопки.

– Але, милиция? – кричал он в трубку, из которой слышались лишь щелчки да треск.

Наконец наушник отозвался голосом уставшего дежурного. Консьерж не дослушал его:

– В нашем доме взрыв, стрельба… – отставник еле успел прокричать в трубку адрес и бросил ее мимо рычагов.

Скоростной лифт уже остановился на первом этаже, разъехались створки.

Петрович вышел на площадку с пистолетом в руке, глянул на пустой письменный стол с брошенной телефонной трубкой, на опрокинутый стакан. Разлитый чай тонкой струйкой стекал на красную ковровую дорожку. Эфэсбист на мгновение приложил палец к губам и тут же ударом ноги перевернул стол, хрустнул деревянный стул. На ковровой дорожке, уткнувшись головой в пол, стоял на коленях консьерж. Из-под локтя он глядел на обступивших его мужчин. Петрович выстрелил в телефонный аппарат и только потом спросил:

– Ты ментам звонил?

– Я вас не видел… я ничего… я только… проходите… не…

Этажом выше распахнулась дверь. Причитания отставника оборвал выстрел. Консьерж, не изменив позы, завалился на бок. Вытекающая из головы кровь была почти не заметна на красном ворсе ковра.

– Эй, кто там? – крикнул эфэсбист.

Дверь на втором этаже тут же захлопнулась.

Нагнув головы, мужчины вышли из подъезда, быстро заняли места в машине. Оставив после себя голубоватое облачко дыма, джип выехал со двора.

– Куда теперь? – поинтересовался шофер.

Петрович сидел на переднем сиденье и выбивал пальцами дробь на изрешеченной осколками крышке чемоданчика.

– На сегодня хватит, – миролюбиво пробормотал он, – теперь к офису.

На улицу вылетела, сверкая красным и синим сигналами, патрульная милицейская машина. Водитель джипа послушно принял вправо, остановился.

– Спешат. Куда? – произнес он.

– Как всегда, опаздывают, – заметил Петрович, – никто у Кальмара ничего не забыл?

– Я даже гильзы подобрал, – пробасил с заднего сиденья крепыш с вечно смеющимися глазами, и на его ладони звякнули пистолетные гильзы.

– Мог и не стараться, Василий. Наши пули по-любому там остались. Баллистам работа будет. Надеюсь, ты охранника не из служебного оружия завалил?

– Конечно, нет. Но я так и не понял – вы, Петрович, с самого начала решили Кальмара грохнуть?

– Импровизация. Но она неплохо мне удалась?

– Я даже растерялся, – признался Василий, – вы умеете сюрпризы преподносить. Раз… и громыхнуло. Я смотрю на охранника, он на меня. И не знаю, что делать. Забыл, что пистолет в руках держу!

Губы Петровича дернулись в улыбке.

– Хорошо, что в ошибке не боишься признаться. Я так и понял, что ты в ступор вошел. Потому тебе и крикнул. Если бы таджик первым в себя пришел, ехать бы тебе в багажнике.

Василий закряхтел:

– Проколы с каждым случаются.

– Конечно. Я тоже Кальмара недооценил. Он мог и меня положить. К счастью, ограничился пиджаком.

– Пиджак – дело поправимое. Да, денек выдался горячий. Это же скольких сегодня положили?

– Менты посчитают, – отозвался Петрович, вытащил из перчаточного ящика джипа широкий моток клейкой ленты и, помогая себе перочинным ножиком, стал латать пробоины в чемоданчике с драгоценностями.

– Всех не посчитают. Тех, что в болоте утонули, сами прибавим, – Василий явно еще не отошел от страха, пережитого им в квартире Кальмара, и потому его тянуло на разговор.

Другие же люди Петровича работали с ним дольше и навидались всякого, у них выдавались деньки и погорячее. Ко всему привыкаешь со временем. Василий же был самым молодым из всей команды.

Петрович посмотрел на него без осуждения и понял: Вася к утру напьется как свинья. Будет выть, скулить, плакать. Но потом, протрезвев, глянет на свою рожу в зеркале и решит: ничего страшного в том, что произошло, нет. Не он бы убил, убили бы другие. Должен же кто-то делать грязную работу!

– Завтра притарабанишь мне ментовскую сводку.

Сводка Петровичу была без надобности, но он просто пожалел Василия.

«Нужно ему иметь на завтра какое-нибудь дело, тогда не напьется вечером до бесчувствия».

Джип подкатил к бывшему офису Малышева. Вывеску никто не менял, фирма продолжала существовать. В окнах – темнота. Петрович, прежде чем открыть дверь своим ключом, позвонил по мобильнику.

– Это мы, Миир, – коротко сообщил он в трубку.

Мальтинский сидел в кабинете хозяина. Свет не зажигал. Его пиджак висел на спинке кресла, галстук валялся на столе. Семен Борисович не стал снимать ноги со стола, когда в кабинет вошел Петрович.

– Свет включить?

– Садись, ты в полумраке хорошо видишь, у тебя глаза кошачьи.

– Помните…

Петрович опустился в мягкое кресло, ему пришлось наклониться вперед, поскольку вместо лица Мальтинского он видел ступни, затянутые в белоснежные носки, туфли стояли у стены.

Меняет он их, наверное, раза три на день. Не может так быть, чтобы целый день отходил, а носки остались как новые.

– Все хорошо прошло. Кальмар из цепи выпал. Но пришлось немного пошуметь. Камни реализуем, тогда и с Юсуфом до конца рассчитаемся. Тот согласится и подождать.

Мальтинский задумчиво смотрел в потолок.

– Камни реализовать – не большая проблема, но на это время надо. Ты, Петрович, обойдись в дальнейшем без самодеятельности. Если почувствуешь, что Юсуф занервничает, скажи мне, сразу с ним живыми деньгами рассчитаемся. Из дела нужную сумму вынем. Нам новые враги не нужны. Схему на государственном уровне отстраиваем. ФСБ, военные, администрации. «Крыша» у нас надежная до тех пор будет, пока делимся, не жалея. Не думай о том, что мы больший кусок сможем откусить в обозримом будущем. Получится – наше счастье, не получится – тоже неплохо.

Николай Бунин проснулся, когда луч солнца, пробившийся сквозь щель в занавесках, лег ему на лицо, он раскрыл глаза и увидел над собой потолок из соломенно-желтых досок.

«Где это я?» – не сразу сообразил парень.

Но тут он различил тонкую птичью трель и вспомнил, что ложился спать на даче Карла. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, за ней виднелась небрежно застланная кровать. Печка еще хранила тепло.

Николай прикоснулся к гладкому белому кафелю. Бунин поднял руку, часы на ночь он не снял. Стрелки показывали девять утра. Парень натянул джинсы и, шлепая босыми ногами по лакированным доскам пола, вышел на крыльцо. День выдался чудесный. Солнце еще не успело прогреть воздух, поэтому дышалось легко, хотя чувствовалось, что к обеду наступит жара. Карла нигде не было видно.

Умывшись ледяной водой из-под крана на улице и приведя себя в порядок, Бунин призадумался. Его собственное положение ему не понравилось.

«Я попал под замес, – определил он для себя, – проблемы у Карла, а мне приходится убегать вместе с ним. Куда же он подевался? Вдруг он уже не вернется сюда».

Бунин вышел за ограду и побрел по узкому проезду между дач. На него сразу же обратили внимание – своих тут знали в лицо.

«Вон и теремок Жакана».

Во дворе пусто, но дверь в дом открыта. Бунин гулко постучал в дверной косяк.

– Хозяин здесь?

– Иду, – донеслось из глубины дома.

Жакан спустился по крутой лесенке со второго этажа.

– Проснулся, значит? Карл, твой пацаненок пришел!

Законный спустился, ступая на деревянные доски лестницы так гордо, словно шел по мраморным ступеням собственного дворца.

– Кошмары не мучили?

– С чего ты взял?

– Кричал ты ночью, плакал, – было не понять, подкалывает Карл или говорит серьезно.

– Не помню, что мне снилось.

– Не тушуйся. В том, что человек кричит во сне, нет ничего зазорного. Даже самые крутые зэки этим грешат. Надо же когда-то давать себе отдых.

Жакан с легким недоверием смотрел на Бунина, он не понимал, как вор в законе Карл может считать Николая чуть ли не равным себе. Бывший зэк пытался найти этому явлению объяснение и не находил. Карл так и не посчитал нужным сообщить ему, что Николай – сын покойного Струны.

– Пока ты дрых, Жакан кое-что уже смастерил, – Карл пригласил Николая подняться наверх.

Крутая лестница вывела в небольшую комнату. За окном простирался умопомрачительный пейзаж, почти такой, как на картине Шишкина «Лесные дали», – до самого горизонта шел сплошной, ничем не прерываемый лес. На стенах висели аккуратно нарезанные березовые и дубовые веники для бани. На самодельном столе лежал включенный в розетку паяльник, пахло расплавленной канифолью, жженой изоляцией.

Николай в радиоэлектронике не разбирался, поэтому не сразу сообразил, что именно мастерит Жакан. Наконец среди хитросплетения проводков он рассмотрел детонатор взрывателя.

«Бомба. Только для кого Карл ее заказал?»

– Жакан – подрывник со стажем, – усмехнулся Карл, – гуманист хренов. Его бомбы чертовски избирательны. Пассажира в машине на куски разнесет, а шофер отделается испугом.

– Для кого бомба? – поинтересовался Николай.

– Он ее заслужил, – холодно ответил Карл, – хотя с большим удовольствием я прикончил бы его собственными руками. Ты говорил, что у тебя есть подружка, которую не будет жалко потерять.

– Я хочу, чтобы все обошлось без крови. Без ее крови, – уточнил Бунин, – девушка тут вообще ни при чем.

– И я надеюсь, что так оно и будет, – ухмыльнулся Карл, – ты ей ничего не говори.

– Я не могу ей ничего сказать, потому что сам еще ничего не знаю.

– Ты должен сделать одну вещь. Вы вместе должны ее сделать.

– Карл… – Бунин покачал головой, – никто никому ничего не должен.

Это замечание Николая нашло полное понимание у Жакана.

– Парень прав.

– Нет, – отчеканил законный, – сейчас как раз такой случай, когда все мы должны. И даже ты, Николай.

– Из-за Клары?

Законный кивнул. На минуту воцарилось молчание. Было слышно, как старая груша стучит ветками о деревянную стену мансарды. На улице послышался гул двигателя, приближалась машина. Бунин никогда не видел, чтобы Карл чувствовал себя потерянным. Но сейчас в глазах старого вора мелькнул испуг. Именно мелькнул, а не зажегся. Он выплыл из глубины сознания и тут же погас, не оставив и следа. Однако это говорило о многом. Если уж Карл опасается чего-то, то «рамс» возник серьезный и так просто его не развести. Машина миновала дом Жакана и свернула к воротам. Все трое проводили ее взглядами.

– Нервы, – неохотно признался Карл, – значит, так…

Его взгляд вновь стал строгим и спокойным, как у человека, затеявшего большую работу и абсолютно точно знающего, как ее выполнить.

– Как скоро ты можешь разыскать свою девчонку?

– Разыскать ее не проблема. Но вот согласится ли она?

– А ты не спрашивай. Ты слишком серьезно относишься к женщинам. Они должны чувствовать твою силу. Ты сказал – она сделала.

– Мы виделись всего один раз.

– И, конечно же, переспали… Иначе зачем было видеться? Ты прилежный ученик, Бунин. Я уже в годах, и не могу позволить себе пользоваться одноразовой посудой и одноразовыми женщинами. Но в молодости не задумываешься, пьешь из хрустального бокала или из пластикового стаканчика. Найди ее. – Карл наморщил лоб. – Золотой червонец у тебя с собой?

Николай не сразу вспомнил, о чем идет речь. Уходя из бара, он успел прихватить червонец, и Карл, оказывается, об этом помнил.

– Коммерса в баре забыл? Малышева. Ему не просто так глотку перерезали.

Бунин вытащил портмоне. В отделении для проездного билета под прозрачным пластиком лежал потемневший, в радужных разводах «царский червонец». Карл взял монету двумя пальцами, осмотрел.

– Отлично… – он говорил так, будто перед ним была не грубая подделка, а самое настоящее золото высокой пробы. – Отлично, что ты его не почистил.

– Его чисти не чисти, – махнул рукой Бунин, – пара дней, и он почернеет.

– У меня нет в запасе пары дней. Займись девушкой, а мы с Жаканом зайдем с другой стороны.

Бунин глянул на свой мобильник, на мониторе не было ни цифр, ни символов. Аккумулятор разрядился до конца. Зарядное устройство, конечно же, осталось дома. Своим мобильником Карл воспользоваться не разрешил, он его не включал с того самого момента, как покинул гаражный кооператив на добитом «москвичонке». Жакан вздохнул и отправился к соседу по даче, вернулся, держа в руке серебристую дамскую трубку.

– Я человек старомодный, да и звонить-то мне некому. Своим телефоном не разжился.

Карл на эти слова только улыбнулся. Справляясь с бумажкой, Николай набрал номер Леры. Напряженно вслушивался в длинные гудки. Наконец девушка ответила.

– Але? – голос ее звучал напряженно.

– Лера, – Николай переспросил просто так, он узнал тембр с первого короткого слова.

– Кто это?

– Николай.

Возникла пауза.

– Речка. Двое уродов и потом электричка до Москвы, – напомнил Бунин. – У тебя все в порядке?

– Ясно. Я помню… – чувствовалось, что Лера не знает – радоваться ли ей возобновлению знакомства или сразу же отключить телефон, – со мной все хорошо. На дачу я больше не ездила.

– Мы должны встретиться с тобой.

– Зачем?

– Надо, – властно произнес Николай, и тут Карл положил ему руку на плечо.

– Не перегни палку, – прошептал законный.

– Я должна подумать.

– Чего здесь думать? Встретимся сегодня в городе. Я хотел бы зайти с тобой в одно место. Потом погуляем. Можем в кино сходить.

– В специальный кинотеатр для слепых?

– Зачем ты так?

– Я думаю…

Лера все еще колебалась. Однако Николай уже чувствовал – она согласится.

– Хорошо.

– Через два часа у «Варшавы» сможешь?

– Это так неожиданно.

– Только так и надо. Зачем откладывать встречу?

Потрепанный «Москвич» приехал на стоянку у кинотеатра за двадцать минут до назначенного времени.

– Ты уверен, что стоит туда идти? – спросил Бунин.

– Я никогда не делаю того, в чем не уверен, – Карл сидел за рулем машины в дурацкой летней шляпе.

– Я все запомню, – пообещал Николай, – уверен, что узнаю лица…

Карл слушал Бунина и пока одобрительно кивал.

– Хотя… – задумался законный, – они все же могли запомнить тебя в гостинице или в баре.

Карл хотел убедиться, что Бунин уже не передумает.

– И в гостинице, и в баре на мне были темные очки. Они запомнили слепого парня. Теперь же я приду зрячий и не один, а с девушкой. Даже если запомнили меня, то поймут, кто я, только после моего ухода. Ты сам мне это объяснял. Иначе зачем тогда девушка?

– Надеюсь, так оно и будет. Не подлезай так близко к стеклу, – быстро проговорил Карл, – не надо, чтобы тебя увидели раньше времени.

На стоянку заехала новенькая «Ауди».

– Она? – спросил Карл и осекся, разглядев рядом с девушкой милицейского полковника.

«Ауди» остановилась, Лера вышла из машины и, склонившись к открытому окошку, чмокнула полковника в щеку.

– Приехала на пять минут раньше, – констатировал Карл, – полкан – совпадение, но неприятное совпадение. Уж лучше бы нам перебежала дорогу черная кошка.

Полковник вел машину бережно, на прощанье он махнул рукой, сверкнув звездами на погоне. Лера, привстав на цыпочки, помахала ему в ответ и только после этого огляделась.

– Лера – дочь мента, – засмеялся Карл, – или любовница.

– Дочь, для любовника он староват.

– Были у меня девочки и помоложе, хотя я не любитель малолеток, – вставил Карл, – иди, главное, что она сама не из ментовки. Удачи.

Лера держалась не очень приветливо, она хмурила тонкие брови и кусала губы.

– Привет. Где твои темные очки и палочка?

– Сегодня обойдемся без них.

– Ты думаешь, что будет и «завтра»?

– Не знаю. Но «вчера» было, это точно.

– Даже не знаю, хочу ли я вспоминать об этом «вчера».

– Идем.

Прежде чем Лера успела опомниться, Николай заставил ее взять себя под руку и повел в метро. В вагоне было шумно, толком не поговоришь.

Уже стоя на эскалаторе, Николай неожиданно привстал и поцеловал Леру, стоявшую на ступеньку выше его. Он крепко держал девушку за талию, Лера даже не сумела отстраниться.

– Ты за этим хотел меня увидеть?

– Эскалаторы такие длинные. Многое успеваешь подумать, пока доедешь до самого верха. Многое успеваешь заметить. Сегодня ты еще красивее, – сказал Бунин и тут же мысленно обругал себя.

«Я забываю советы Карла. Нельзя приучать женщину к себе, так можно и самому привыкнуть к ней».

Лера улыбнулась, впервые с момента встречи.

– Куда мы теперь?

– Одно небольшое дело. Зайдем в офис.

– Насчет офиса мы не договаривались, ты сказал, что пойдем в кино.

– Я помог тебе на тропинке у реки. Теперь ты помоги мне. Просто немного подыграй. Я не могу прийти туда один.

Дворами они вышли к офису покойного Малышева.

– Это здесь. Ничего не говори, но ничему и не удивляйся.

Молодые люди взошли на высокое крыльцо. Бунин толкнул дверь плечом. В приемной хозяина фирмы за письменным столом, обставленным руками заботливой женщины-секретаря, сидел моложавый мужчина с зажженной сигаретой в зубах – Василий. Странно смотрелся этот крепыш-мордоворот среди миниатюрных цветущих кактусов, фарфоровых статуэток и открыток с видами европейских городов.

Петрович оказался прав, молодой эфэсбист уже отправился от шока после расстрела Кальмара и его бригады. Теперь он чувствовал себя героем, вершителем чужих судеб. Одной рукой он передвигал «мышку» компьютера, другой ловко вращал прозрачную зажигалку. Завидев посетителей, Василий нехотя отодвинул коврик вместе с «мышкой» и уставился на Бунина.

– Чего надо? – спросил он, продолжая с бешеной скоростью вращать зажигалку.

– Главный у вас там? – Бунин сделал шаг к двери кабинета хозяина.

– Тебе, парнишка, кого надо?

– Малышева, я с ним на прошлой неделе встречался.

Лера держала Николая под локоть, один вид Василия привел ее в трепет. Всякие знакомые приходили к ее отцу в дом, но подобного типа ей приходилось видеть впервые. Человек, способный убить, всегда ощущается на расстоянии.

– Был такой – Малышев, – спокойно вещал Василий, – да вот беда с ним приключилась. Убили Малышева. Бизнес – занятие опасное для здоровья.

– Не знал… – Бунин грустно улыбнулся. – Прежнего хозяина нет, но бизнес его остался. Мне главный нужен.

Настырность паренька заинтересовала Василия.

– Зачем тебе хозяин понадобился?

Бунин сделал вид, что колеблется – не знает, можно ли довериться Василию.

– Вы кто?

– Я за секретаря. Пока все уляжется. После убийства женщину за стол не посадишь.

– Дело вот в чем, – Николай достал из кошелька потемневший «царский» червонец, зажав его в пальцах, показал эфэсбисту, – мне Малышев червонец вдул, клялся, что настоящий, а прошло два дня, он и почернел.

– Малышев тебе вдул, с ним и разбирайся, – без всякой злобы подвел черту в разговоре Василий. – У меня дел много. Не ты первый сюда приходишь. Наверное, не тебя одного он кинул.

– Ладно, – произнес Бунин, – придется пойти в милицию. Не хотите полюбовно разойтись, напишу заявление.

– Ты не торопись с заявлением, парень, сам себя подставишь. Незаконные операции с драгметаллами.

– У Малышева в сейфе еще такие монеты были, а сейф наверняка на месте остался.

– Присядь, – Василий нехотя выбрался из-за стола и положил руку на дверь, ведущую в кабинет, – с главным переговорю.

Дверь в кабинет Василий прикрыл плотно. Лера тут же дернула Николая за рукав.

– Какого черта ты меня сюда притащил?

Ответа ей не пришлось услышать. Василий выбрался в приемную.

– Заходите. Может, и договоритесь.

За столом покойного Малышева восседал Петрович. Кивком он указал на гостевые кресла.

– Можно глянуть?

Бунин положил монету на письменный стол.

– Положим, ты говоришь правду. Положим, я хотел бы замять то, что сделал мой покойный приятель Малышев, – растягивая слова, говорил Петрович.

– Так оно и есть.

– Не спеши. Я сказал «положим», – Петрович назидательно поднял палец, – но мне не нравится, когда мне угрожают милицией. Вот и думаю, помочь тебе или не стоит.

«И его я точно в гостинице видел, у лифта», – уже не сомневался Бунин.

Он слушал Петровича и шарил взглядом по столу.

«Чекистская выучка. Ни одной бумаги. Только мобильник лежит».

– Значит, так, – Петрович отбил пальцами на крышке стола дробь, – не знаю, сколько ты заплатил за червонец, и спрашивать не стану, но я могу за него дать только сто баксов. Вещица любопытная. Я собираю фальшивые монеты. Такая мне еще не попадалась.

– Сто баксов? – Николай посмотрел Лере в глаза. – Как по-твоему, можно соглашаться?

Девушка пожала плечами:

– Я ничего в этом не смыслю.

– Больше я не заплачу, – Петрович положил на монету новенькую сотку, – или берешь деньги, или забираешь монету.

– Торговаться бессмысленно?

– Именно.

Николай поднялся, оперся двумя руками на стол.

– Не хочется продешевить.

– Я чувствую, что потерял на тебя время.

Бунин придавил купюру ладонью, подвел ее к краю стола. Делал он это картинно, одной рукой, Петрович следил за движением пальцев.

– Ваша взяла. Лучше синица в руке, чем журавль в небе, – Николай подхватил сотку, махнул ей в воздухе и запихнул в карман.

– Вот так бы сразу, – расплылся в улыбке Петрович и сбросил монету в выдвижной ящик письменного стола.

– Спасибо, что помогли, – Бунин потащил Леру к двери, – до свидания. Очень было приятно.

– Что ж… – пробасил так ничего и не понявший Петрович.

В приемной Бунин не стал задерживаться, коротко кивнул Василию и выскочил на улицу.

– Бежим, – он схватил девушку за руку.

– Ты можешь мне объяснить?

– Не сейчас. Когда окажемся в безопасном месте.

– Или ты объяснишь, или я остаюсь.

– Оставайся.

– Нет уж, побежали.

Они остановились у входа в метро. Лера дышала часто, приложила руку к груди.

– Еще немного – и сердце остановится. Зачем я только согласилась встретиться с тобой?

В кармане у Бунина зазвенел мобильник.

– Да, слушаю вас, – пытаясь отдышаться, произнес он.

– Слушай сюда, урод, – раздался из наушника голос Петровича, – ты сейчас же принесешь мой телефон назад в офис и получишь еще две сотни.

– Ты уверен, что я так сделаю?

– Две сотни на улице не валяются.

– Аппаратик у тебя хороший, за двести «зеленых» я продам его без проблем на рынке.

– Если ты вернешься, проблем не будет, будут деньги.

– Я не уверен в этом.

– Судя по тому, как дышишь, отбежать ты успел далеко. Три сотни.

– Пошел ты… – Бунин выключил телефонную трубку.

Лера смотрела на своего ухажера широко открытыми глазами.

– Ты украл у него со стола трубку? – в голосе девушки слышались и испуг, и восхищение.

– Должен же я возместить свои затраты.

– Но ты вор!

– Ах да, забыл, у тебя папа мент. Полковник. Но для милицейской зарплаты у него крутая тачка.

– Не трогай моего отца! Ты ничего не знаешь о нем.

– Мы видимся с тобой всего второй раз, но ссоримся уже так, словно встречаемся не первый год.

– Дурак.

– Пошли в метро. Скоро они здесь будут.

– Это наша последняя встреча.

Эскалатор, подрагивая, уносил Бунина и Леру под землю. Парень положил свою ладонь на руку девушке. Лера сбросила ее. На третий раз ладонь уже спокойно лежала там, где хотел Николай.

– Не сердись, я не могу тебе сказать всего, но ты помогла мне.

– Я не хотела этого делать, я надеялась сходить с тобой в кино, – огрызнулась Лера.

– Извини за твоего отца. Я же не знаю, может, это твоя мать хорошо зарабатывает. Или брат банки грабит.

Они стояли на середине платформы.

– Тебе в какую сторону? – спросила Лера, Николай махнул рукой.

– А мне в обратную.

Выталкивая перед собой густой спертый воздух, вылетел из тоннеля поезд.

– Я поехала, – девушка, не глядя на спутника, взмахнула рукой, – пока, – и зашла в вагон.

Она устало опустилась на старое продавленное сиденье. Лера поймала себя на мысли – ей хотелось, чтобы Николай не остался на платформе, а поехал с ней. Даже место рядом пустовало. Ей чудилось, она не одна. Но в вагоне она ехала без спутника.

Одна станция, вторая, третья…

«Ну и черт с ним, – подумала Лера, поднявшись и став перед стеклом двери. – Ловкач, жулик какой-то. Телефон украл. Притворяется слепым. Зачем он мне сдался? В самом деле. Зачем?»

Зашипели, заскрежетали тормоза. С лязгом разъехались створки двери. Лера вышла на платформу, дождалась, пока разойдутся пассажиры. Не хотелось толкаться, не хотелось ощущать на себе чужие прикосновения. Она шла опустевшим на время перроном, поглядывая по сторонам. Перед самым эскалатором из-за толстой колонны навстречу ей вышел Бунин. Парень шел без очков и палочки, но закрыв глаза. Он вытянул перед собой руки с растопыренными пальцами. Лера остановилась. Злость и смех одновременно душили ее. Николай приблизился к ней и замер с разведенными руками.

– Извини, но я подумал, что стоит провести тебя до самого дома. Хорошо, что успел вскочить в последний вагон, – Бунин открыл один глаз, затем другой, – точно, я не ошибся, это ты.

– Ты дурак, неисправимый дурак.

Бунин опустил руки.

– Обниматься сейчас не будем. Я не уверен, что не получу оплеуху.

– Проверь.

Николай обнял Леру напряженными руками, готовый в любой момент отскочить. Секунд через десять он расслабился, а когда поверил, что все сойдет ему с рук, получил пощечину. Лера била наотмашь, сильно.

– Это не за объятия, а за краденый телефон.

– Согласен.

Потирая красное пятно на щеке, Бунин предложил девушке руку. Он довел ее до самого дома.

– С родителями знакомить тебя не стану. Мой телефон у тебя есть, – Лера нырнула в подъезд, оставив Бунина перед закрытой на кодовый замок дверью.

В подвале, в комнате, лишенной окон, залитой ровным искусственным светом, прислонившись к стене, стоял Мальтинский. Он смотрел на носки туфель, вычищенных до зеркального блеска, и негромко цедил слово за словом.

– Ты упустил мальчишку вместе с телефоном… а теперь говоришь мне, что не сможешь всех предупредить до приезда в Витебск, что не все номера можешь отыскать в своей памяти и в записной книжке.

– Он обычный воришка, – не очень уверенно сказал Петрович, – откуда мне было знать, что он задумал? Партнеры сами перезвонят мне. Я могу заблокировать номер. Но, думаю, до завтрашнего дня он сам созреет, чтобы вернуть мне телефон за деньги.

Мальтинский хмыкнул:

– Сколько ты ему предлагал?

– Три сотни.

– И он не побежал к тебе сломя голову?

– Боится.

– С виду ты не так и страшен. Ты страшен внутри. Если парень не придет за деньгами, значит, он не обычный воришка. Где Карл? Ты отыскал его? – сменил тон Мальтинский.

– Я пробил, где только мог.

– Говоришь уже как уголовник – «пробил». Мне по хрену твои старания, если нет результата. Мне нужен Карл. Живой или мертвый.

– Сегодня еще одна встреча, – пообещал Петрович, – должны узнать.

– Что слышно от белорусских партнеров?

– Доехали без приключений. Сегодня же переправят товар по воздуху. Это последнее, что я услышал в свой телефон.

– Хоть одна хорошая новость. Благодари судьбу, что дозвонились они до тебя прежде, чем исчез твой телефон. Да, – поднял голову Мальтинский, – Юсуф приехал в Москву. Но мне не сказал об этом. Мне придется с ним встретиться. Обеспечь безопасность. Я выхожу первым. Подождешь пять минут.

Семен Борисович прикусил губу и вышел из комнаты. Вскоре далеко хлопнула входная дверь.

«Осторожный, черт, стал. Даже я не знаю, где он ночует, на чем ездит».

Петрович выждал условленные пять минут и выбрался в полутемный двор. Его джип жался к стене в плотно уставленном машинами проезде. Стоило эфэсбисту подойти к автомобилю, как тут же над ним распахнулось окно первого этажа и послышался визгливый женский голос:

– Понаставят здесь свои машины. Бензином воняет. Окно не открыть. А вы здесь вообще не живете. Я в милицию позвоню.

– У нас офис здесь, – стараясь оставаться спокойным, сказал Петрович.

– Офисы, шмофисы, раньше подвал был, люди в нем картошку держали и санки с лыжами. Коммерсанты поганые, все у людей забрали-отняли. Шлюх сюда таскаете, – завизжала старуха, – разобью стекло, тогда узнаешь.

Петрович поднял голову, встретился со старухой взглядами.

– Заткнись, дура, если жить хочешь, – проговорил он тихо, но убедительно.

Окно захлопнулось моментально, качнулась и замерла занавеска.

«Чувствует, – подумал Петрович, – что под плохое настроение мог бы и замочить».

Назло пенсионерке он несколько раз газанул на месте, а затем, взвизгнув покрышками по асфальту, сорвался с места. Старуха, притаившаяся в темной комнате за занавеской, перекрестилась и послала вслед машине беззвучное ругательство.

Злость плохой помощник в любом деле. Петрович еле сумел вписаться на скорости в арку. Он вылетел на улицу прямо перед носом у слабосильного «жигуленка». Завизжали тормоза, послышался окрик:

– Козел!

Не обращая ни на кого внимания, Петрович выровнял машину, включил музыку. Эфэсбист не любил современные популярные ритмы, предпочитая им песни времен своей молодости.

Он промчался по центру города и вскоре уже катил по разбитой, давно не ремонтировавшейся улице вдоль железной дороги. То и дело темноту вспарывали прожектора поездов и электричек. Петрович проехал недостроенную коробку склада и остановил машину. Он сидел в салоне с включенным светом и неторопливо курил, любуясь отражением рубинового огонька сигареты в темном лобовом стекле.

Эфэсбист щелчком выбросил окурок в окошко. Со стороны склада показалась сгорбленная тень. Человек шел согнувшись так, словно хотел занимать поменьше места, а то и вообще исчезнуть.

– Петрович, – в окошке показалась рожа с двухдневной щетиной на подбородке, в других местах борода не росла. Голова у мужчины была круглой, как шар. Глаза, казалось, кто-то просто прорезал бритвой – две узкие щелки.

Эфэсбист брезгливо скривил губы и вышел из машины. Пускать в салон собственной тачки информатора с погонялом Ханой было не в его привычках – рожей не вышел.

– Петрович. Я не опоздал, – рукав кожаной куртки пополз к локтю, во мраке зеленым светом отливал циферблат командирских часов.

– Знаю, – неприязненно отозвался Петрович, – где Карл, узнал?

– Сукой буду…

– Будешь, если не скажешь, где Карл.

– Я повсюду узнавал. Пацаны сами не знают. Смотрящий как сквозь землю провалился – на дно лег. Никого не предупредил.

– Плохо узнавал. – Это прозвучало, как угроза.

– Если я давить начну, меня вмиг раскусят. Он прячется. Говорят, из-за Кальмара. Таджика вместе со всей бригадой прямо в квартире положили.

– Ты не про Кальмара узнать взялся. Про него я и без тебя знаю. Где Карл? Или снова на зону захотел? Попадешь, обещаю. Да не просто, уркаганам шепнут, за что ты на досрочно-условное ушел. До зоны даже не дотянешь.

Бывший зэк, всего год как вышедший на волю, выставил перед собой ладони.

– Не надо, – абсолютно искренне вырвалось у него.

– А придется…

Вспоминать о том, что он сдал пацанов, «вставших на лыжи» – убежавших из зоны, не хотелось. Сам же им и подсказал, у кого можно на первых порах разжиться деньгами и оружием. Откуда им было знать, что Ханой уже на первом курсе института, откуда его вскоре выкинули, был завербован КГБ? Прихватили с наркотиками. А бывших сексотов не бывает. ФСБ провела операцию по поимке беглецов ловко, никто на Ханоя и не подумал. Своих информаторов Петрович оберегал до тех пор, пока от них была польза.

Ханой потер глаза-щелочки и заискивающе посмотрел на человека, от которого всецело зависела его дальнейшая судьба. Знал, что упрашивать Петровича бесполезно.

«Мне ходить на свободе до тех пор, пока я им нужен».

Ханой за годы стукачества научился мастерски дозировать информацию, выдавал ее ровно столько, чтобы его на время оставили в покое. Он мог знать много, но всего никогда не сообщал.

«Не отвяжется, – с досадой подумал бывший зэк, – ей-богу, не отвяжется просто так».

Если бы он знал, где искать Карла, сказал бы не задумываясь.

– Петрович, – Ханой облизнул пухлые, как у негра, губы, абсолютно не вязавшиеся с его азиатской внешностью, – на Карла ниточка есть.

Взгляд эфэсбиста оставался холодным, как у арктической рыбы, ни один мускул не дрогнул на его лице, хотя внутренне Петрович и напрягся.

– У законного дружок есть. Парнишка.

– Ты мне не заливай. Карл мальчиками никогда не интересовался.

– Не знаю, что их связывает, трахаются они или водку вместе пьют, – ухмыльнулся Ханой, – но только раза два в неделю они встречаются. Парнишка слепой, в переходе на Тверской на клавишах играет. Я его пару раз видел. Смазливый, такие бабам нравятся. Обедают они иногда вместе, в баре перекусывают.

– Слепой, говоришь? – безразлично поинтересовался Петрович.

– Не говорю, а так оно и есть. Его многие в том районе знают, он и живет поблизости. Мне о нем расспрашивать не с руки, вмиг засекут, а вашей конторе – в самый раз.

Петрович постоял, зажмурившись. Вспомнилось, что Василий говорил о каком-то слепом парне у окна в гостинице «Минск», когда они прихватили Клару.

«Черт, – выругался про себя эфэсбист, – а я-то решил, что баба одна пришла в номер».

– Покажешь тот переход. Садись в машину.

Ханой недоверчиво покосился на Петровича. Проехаться вместе ему предлагали впервые. ФСБ никогда не интересовало, какими путями добирается стукач на место встречи.

– Не на заднее, а на переднее садись, – зло прикрикнул Петрович на Ханоя.

В центре стукач бывал нечасто, сотрудничество с ФСБ не спасало от ментов. С его рожей патрульные останавливали через квартал и требовали предъявить документы. Не всегда такие встречи кончались мирно.

– Все, начальник, дальше я уж пешком до метро, на следующем перекрестке переход, там он и играет.

Петрович притормозил так резко, что Ханой чуть не разбил голову о лобовое стекло.

– Проваливай.

«Вот и благодарность конторщика, – бормотал Ханой, стоя у бордюра, – ни тебе спасибо, ни денег».

На душе сделалось легче, его оставили в покое, как минимум до завтра, а если повезет, то и еще пару дней прихватить удастся. Ханой дураком не был, знал, что долго не протянет. Если сам не засыплется, конторщики сдадут, когда выкрутят его, как мокрую тряпку, – досуха. Но пока еще он был жив и даже вполне здоров.

«Пузырь возьму», – решил он.

Бывший зэк после досрочного освобождения напиваться в компании не рисковал, мог по пьяни и сболтнуть что-то лишнее. Пил в одиночестве, закрыв дверь квартиры на все замки, после к телефону уже не подходил до самого утра. От мысли про спиртное у Ханоя по телу пробежала теплая волна, а во рту сам собой материализовался обжигающий вкус водки.

– Гражданин, – услышал Ханой властный голос, – документы у вас есть?

Ханой расплылся в улыбке. Патрульно-постовой сержант нутром чуял в нем бывшего зэка.

– А как же, гражданин начальник. Теперь в Москве без документов и шага не сделаешь, – без резких движений, он извлек из кармана потертый паспорт и вручил постовому.

Под прозрачную обложку на развороте с фотографией были запихнуты сложенные втрое десять баксов. Краешек купюры слегка выбивался из-под пластика, прямо-таки провоцировал – подцепи ногтем и забирай. Сержант подцепил купюру и вручил владельцу:

– Взятку предлагаешь?

– Да, что вы… деньги так ношу. Потерять боюсь.

То, что постовой вынул деньги, но не взял, было плохим знаком.

«Значит, документы у себя оставит», – с тоской подумал Ханой, запихивая десятку в карман рубашки.

Мент умудрялся смотреть в документ и на подозрительного мужчину одновременно. Ханой же с тоской глядел на стоявший всего в квартале от него джип Петровича, но иллюзий не строил. Даже будь эфэсбист рядом с ним – и словом бы не заступился перед ментами.

«Накрылась выпивка. Заметут», – с горечью подумал Ханой, когда мент приподнял рацию.

– Павел, подъедь ко мне. Есть подозреваемый.

– А что такое? – Ханой спросил чисто для порядка, наперед зная, что для объяснений у ментов припасен целый воз и маленькая тележка.

– Неподалеку квартиру обокрали, – зевнул сержант, – по описанию вы подходите. Я вас задерживаю. До выяснения…

Петрович тем временем спустился в переход. Народ в нем, несмотря на поздний час, сновал вовсю. Эфэсбист осмотрелся.

«Ни одного музыканта. Но нет, Ханой не врет, смысла ему нет меня дурачить».

Петрович наугад выбрал одного из завсегдатаев перехода – художника. Бородач сидел на раскладном стульчике перед этюдником, над ним, приклеенные липкой лентой к стене, висели образчики его работ.

– Нравится? – отозвался художник, заметив, что прохожего в добротном костюме, а значит, и с деньгами, заинтересовали рисунки.

– Неплохо.

– Если хотите, могу и вам портрет сделать, даже рамки есть, дубовый багет, стекло. Я же не какой-нибудь мазила – Строгановку окончил. На Западе такие работы…

– В другой раз, – улыбнулся Петрович, – я паренька слепого ищу, он здесь на клавишах играет.

По взгляду художника эфэсбист мгновенно определил, что попал «в десятку» – есть здесь такой, но бородач колоться не спешил. Мало ли кто, да и зачем, ищет Бунина?

– Дочка замуж выходит, – улыбка Петровича сделалась счастливой и задумчивой, хоть глаза оставались холодными, – хочет «живую» музыку. Только где же в квартире ансамбль поставишь? Подсказала, мол, играет тут слепой парнишка, его и пригласи вместе с инструментом.

Настороженность с художника как ветром сдуло. Сработала солидарность – соседу предлагали работу.

– Он рядом со мной стоит. Отличный музыкант. У вашей дочери вкус есть. Но Николай обычно с утра приходит, часов до четырех играет, в такое время его уже не застать.

– С утра я на работе, но, может, вырвусь.

– Не знаю, стоит ли? Я его последние дни не видел. Заболел, может, или уехал.

– Жаль, заработал бы парень.

– У меня его телефон есть, – художник порылся в карманах, извлек видавшую виды записную книжку.

Петрович «сфотографировал» номер одним взглядом, но не отказался и от кусочка плотного ватмана, на котором художник записал карандашом телефон и имя – Николай.

– Звоните, если он в городе, то дома сидит, куда слепому пойти? И про портрет не забудьте, за такие деньги вам нигде лучше не сделают.

Петрович вернулся к машине. По номеру получалось, что живет Николай где-то поблизости.

К трубке нового мобильника рука еще не успела привыкнуть, аппарат казался слишком мелким. В наушнике звучали длинные гудки. Когда стало ясно, что дома никого, Петрович набрал Василия:

– Пробей-ка по компьютеру номер…

Ждать пришлось недолго, Петрович даже трубку не отключал. Адрес он не записывал, на память никогда не жаловался.

– Значит, зовут его Николай Бунин. Ты по нашей базе данных и по ментовской найди все, что на него есть. Через пару часов заеду, возьму.

На всякий случай Петрович подъехал к дому Бунина. Окна квартиры отыскал быстро. Ни в одном из них света не было.

«Значит, и хозяина дома нет, – вздохнул он и тут же рассмеялся, – а зачем слепому свет? Так, еще один звоночек. Последняя попытка», – и он принялся вдавливать непривычно близко расположенные друг к другу клавиши нового телефона.

У киноконцертного зала «Варшава» стоял потрепанный «Москвич». Бунин ходил возле него, не понимая, куда подевался Карл.

«Договорились же на точное время, – нервничал Николай, поглядывая на публику, крутившуюся у стеклянной двери зала, – и капот еще теплый, совсем недавно приехал».

В голову, конечно же, приходили плохие мысли. События последних дней сами подталкивали к ним.

«А если… – начиналась каждая из них и заканчивалась неизменно повторяемым, как заклятие, – …с Карлом это не пройдет».

Изредка звонил краденый мобильник. Николай спокойно говорил: «Алло», а затем сообщал звонившему, что тот ошибся номером.

Когда терпению Бунина пришел конец и он уже изнемогал от неопределенности, появился Карл. Именно появился, а не пришел. Бунин просто увидел его рядом с машиной, когда на секунду отвернулся. Где он был до этого, с какой стороны приблизился, оставалось загадкой.

– Мандражируешь? – законный щелкнул ключом в замке дверцы. – Правильно делаешь, садись. Дочь мента цела осталась?

– С ней все в порядке. Ты следил, не привел ли я «хвост»?

– Не пришел ли «хвост» за тобой, – Карл скупо рассмеялся, – выкладывай.

Особо хвалиться было нечем, разве тем, что удалось выяснить, – люди Мальтинского сидят в офисе Малышева. Карл вертел в руке телефон, украденный Буниным у Петровича:

– Значит, он тебе за него три сотни предлагал?

– Думаю, заплатил бы и четыре.

– А ты не отдал?

– На хрен его послал.

– Ну и дурак, – Карл включил записную книжку телефона.

– Я оттуда все телефоны переписал, – похвастался Бунин, – подумал, если аккумулятор сядет, я в «память» уже не залезу.

– Уверен, что все?

– Все, что нашел. Все записаны под именами и погонялами.

– А тебе не пришло в голову, что по этой хреновене тебя вмиг вычислят?

Бунин почувствовал, как спина у него за одну секунду покрылась холодным потом.

– Если тебя еще не пасут, то только потому, что посчитали, что ты польстился на крутой мобильник. Не восприняли всерьез. Зря ты его не отдал за деньги. Тогда бы про тебя просто забыли. Выброси эту дрянь и больше не вспоминай о ней.

Бунин осторожно, как змею, держа перед собой двумя пальцами, понес телефон к урне, и в этот момент тот разразился трелью. Девушка и парень, стоявшие неподалеку, тут же повернули головы на звук. Николай смотрел на аппарат, и не знал, что делать. Выбрасывать телефон в такой момент было глупо. Он нажал кнопку:

– Алло.

– Еще не продал? – послышался насмешливый голос Петровича.

Бунин растерялся, но всего на несколько мгновений.

– Никто больше трех сотен за него давать не хочет, – сказал он, – поэтому я согласен вернуть за четыре.

– Слишком круто.

– Хочу компенсировать моральные издержки.

– Черт с тобой, приноси в офис, получишь свои деньги.

– Нет уж, место назначаю я…

Николай прохаживался по аллейке парка, в темноте следовало быть осторожным, того и гляди, подвернешь ногу на выбоине в старом раскрошившемся асфальте. Фонари почему-то освещали не столько дорожку, сколько газон, широкой полосой отделявший ее от высокой старомодной железной ограды с частыми прутьями. Людей в парке почти не было видно, лишь в темной глубине чувствовалось присутствие жизни. Слышались негромкий, незлобный мат, звон стекла. Старый парк, лишенный аттракционов и летних кафе, давал приют любителям недорогой выпивки под ночным небом.

Бунин успел узнать много поучительного из незамысловатой жизни москвичей, устроившихся распить бутылку-другую в парке. Молодой сантехник, работавший в домоуправлении, жаловался столяру на коллегу, за то, что тот сбивает ему расценки, соглашаясь ремонтировать краны за банальную бутылку.

– …алкаш долбаный, не понимает, что у меня сын на платном отделении учится. Каждая копейка на счету. Что я, жене бутылки вместо денег вечером принесу? Ему б только нажраться. Хрен с ним, наливай…

Самого сантехника и столяра Николай не видел, те уединились в зарослях и, судя по обильному мату, забыли, что сидят не в безлюдном лесу. Чуть подальше, у живописно разросшихся кустов шиповника, расположилась на двух пеньках пара любовников – худощавая длинноволосая брюнетка в брючном костюме и лысеющий толстяк. Между ними на газетке стояла бутылка неплохого вина, два одноразовых стаканчика и порция картофеля фри в пластиковой тарелке, купленная в киоске на стоянке. Казалось, что каждый из них только и ждет, когда выскажется собеседник, и тут же говорит о своем, наболевшем:

– А моя только и знает, что деньги из меня тянуть. Каждый день утром слышу: «Ты деньги мне оставил?» – последние слова мужчина проговорил высоким писклявым голосом, передразнивая «свою». – На что она, дура, их тратит?

По ту сторону ограды к тротуару подрулил джип. Петрович выбрался из-за руля и огляделся – в его глазах мелькнуло разочарование.

– Эй, – негромко позвал Бунин, подойдя к ограде вплотную.

– Конспиратор, блин, – зло осклабился Петрович.

Николай отступил от масляно поблескивающих в свете фонаря прутьев ограды, теперь Петрович, даже если бы захотел, не мог дотянуться до него рукой, но тот и не пытался.

– Телефон с тобой?

Бунин продемонстрировал трубку – нежно-сиреневым светом вспыхнул экранчик.

– Жалко отдавать, вещь хорошая, но если деньги покажете…

– Чем-то ты мне даже нравишься. Наглый очень. Далеко пойдешь, если не нарвешься.

В пальцах Петровича хрустнули купюры.

– Меня кинуть сложно. Не фальшивые?

Эфэсбист развел деньги веером.

– Четыре, как и договаривались. Ты, парень, начинаешь меня злить. Я человек занятой, и время мое тоже стоит денег. Не зли меня. Нарываешься.

Под пиджаком угадывалась подмышечная кобура, Петрович ее и не прятал. Бунин осторожно приблизился к ограде, предупредил:

– Берем в одно касание. Вы – телефон, я – деньги. И расходимся. Раз, два…

На счет «три» так и получилось. Первым делом Петрович проверил телефон, есть ли в нем карта.

– Я могу торговаться, но не обманываю.

– Мужик сказал – мужик сделал? – ухмыльнулся Петрович, вешая телефон на ремень.

– Мы в расчете.

– Еще нет, – скосил глаза Петрович, – посмотри направо.

Николай машинально глянул туда, куда указывал взгляд. По аллейке торопливо шел мужчина в легкой куртке. Испытывать судьбу Бунин не стал. Он рванул, что было сил, через кусты – в глубину парка. Колючие ветки больно оцарапали лицо. Выставив руки перед собой, Николай проломился сквозь заросли на полянку. Прямо на траве сидели двое мужиков и таращились на него, между ними лежала пустая бутылка из-под водки, вторую один из них прижимал к груди.

– Охренел, что ли? – пробасил мужик с бутылкой в руке, и Бунин тут же узнал голос сантехника, – если отлить заскочил, то проходи дальше.

Николай прислушался – никто за ним не гнался:

– Развел, сволочь.

Сантехник пожал плечами и тут же потерял к Николаю всякий интерес. Бунин выбрался на аллейку и, уже не торопясь, побрел к выходу из парка. Петрович проехал мимо главного входа, даже не посмотрев, кто выходит и заходит в ворота. Ему было не столько жаль потерянных денег, как обидно, что какой-то сопляк сумел его «поставить на бабки». Импровизированный розыгрыш с мужиком на аллейке немного скрасил промах. Но факт оставался фактом, из портмоне улетучились четыреста «зеленых».

«Надо просто забыть об этом, – решил Петрович, вспомнив занятия по психологии, – о неудачах лучше не вспоминать никогда. Прошлого не изменишь».

Старым телефоном он дорожил, в недрах электронной памяти хранились десятки номеров нужных людей, живших по всему миру.

Чекиста со стажем трудно было обвести вокруг пальца, в том, что Миир Харапп никакой не араб, а бывший советский гражданин, Петрович и не сомневался.

«Но какая, к черту, разница, американец он или русский, араб или еврей, если Миир знает, как делать бабки».

К тому, чтобы работать на Миира, Петрович шел долго. А началось все случайно. Петрович разрабатывал по заданию фирму, занимавшуюся переправкой на Запад нелегалов с Востока под видом туристов. Так и попал в поле его зрения бывший афганский военный, осевший в России после прихода к власти талибов. Петрович занялся им исключительно потому, что имел нюх, ведь афганец к переправке нелегалов имел косвенное отношение, ему просто требовались рабочие руки на стройке собственного дома, и он набирал земляков из тех, кто ждал отправки. Афганец для прикрытия держал на вещевом рынке несколько торговых палаток, на самом же деле был одним из звеньев цепи, выстроенной поставщиком наркотиков Кальмаром. Нанятые им челноки вместе с шмотками в объемных сумках переправляли через границы и дурь. Подстегнуло чекиста и то, что начальство, узнав о слежке за афганцем, распорядилось ее прекратить как бесперспективную. Он продолжил ее на свой страх и риск.

Петрович любил практиковать нетрадиционные методы. Когда наружка доставила ему видеосъемку передачи афганцу очередной партии наркотиков от курьера-челнока, он никого не стал брать с поличным. Выждав момент, Петрович изъял наркотики из схрона и затаился. С этого момента его люди уже не спускали с афганца глаз ни на секунду. Петрович не стал вмешиваться даже тогда, когда вспыльчивый афганец прикончил одного из своих людей, решив, что это именно он украл товар.

Люди от Кальмара появились сами, ведь афганцу нечем было рассчитаться за полученную дурь, его «откошмарили» за городом, но как единоверцу дали божеский срок – две недели.

Каждый новый день приносил новые открытия, и Петрович уже не жалел, что выжидал. Вскоре эфэсбист понял, пусти он в ход добытые материалы, подписал бы себе смертный приговор. К поставкам наркотиков имели отношение люди из власти, ФСБ крышевала и привоз, и оборот. В цепочку оказались втянуты и спецслужбы соседних государств, военные. Такого монстра – не обойти, не сковырнуть. Петрович подозревал, что известной ему частью цепь не ограничивается, а тянется она и в Западную Европу и в Америку, туда, где наркотики дороже, чем в России. Можно было плюнуть на все и забыть об опасных для здоровья и жизни открытиях, но Петрович принадлежал к племени азартных игроков. Он напросился на встречу к одному из крупных чинов ФСБ, как Петрович уже знал, замешанному в наркобизнесе. Явился со всеми доказательствами, а их у него накопилось немало. Петрович не шантажировал, не угрожал, не требовал откупных за молчание, он предложил помощь, указал, где и кто обманывает, посоветовал, как усовершенствовать схему. Он рисковал многим, по дороге домой его спокойно могли прикончить, но и выигрыш мог оказаться солидным. На тот раз Петрович «сорвал банк», его пригласили войти в число избранных. С того времени он и его люди, продолжая оставаться офицерами спецслужбы, превратились в практически бесконтрольное, самостоятельное подразделение, стали осуществлять прикрытие наркосделок, устраняли проштрафившихся, тайно от исполнителей осуществляли контроль за курьерами.

Вот тогда на горизонте странной карьеры Петровича и замаячил Миир. Чем-то они оба были похожи, наверное, тем, что каждый из них старался казаться другим не тем, кем был на самом деле. Сперва Петрович просто следил за «американцем» по приказу своих хозяев, отслеживал «левые» встречи, прослушивал помещения, где велись переговоры. Когда многое знаешь, то поневоле приходится анализировать.

«За Мииром будущее. Он хочет уничтожить существующую цепь и выстроить новую, с большим размахом», – понял Петрович и принял второе рискованное решение – открылся «американцу».

Мальтинский не удивился, не стал возмущаться, не пытался изобразить неведение. Он согласился принять Петровича таким, как он есть, а в качестве испытания «попросил» убрать двух неудобных людей. С того времени ни Миир, ни Петрович не подводили друг друга.

Петрович вел автомобиль по улицам Москвы и думал о приятном, о том, как возвысился, как стал относительно богат благодаря Мииру, а дурацкий случай с похищением телефона уже казался ему лишь досадным недоразумением, не достойным упоминания эпизодом.

Джип въехал двумя колесами на бордюр и замер. За прикрытыми жалюзи окнами офиса светился неяркий огонек настольной лампы. Железная дверь закрылась мягко, словно приросла к дверной коробке. Василий, сидевший за столом в приемной, вышел навстречу своему хозяину. Включенный монитор компьютера отбрасывал на стену цветные блики. Петрович только сейчас почувствовал, что устал, опустился в кресло.

– Где Миир? – спросил он.

Василий пожал плечами:

– Мне он не докладывает. Часа три уже, как уехал.

Петрович потянул воздух носом, в приемной витал запах только что сваренного крепкого кофе.

– Мне чашечку налей, только сахара не сыпь.

Горький напиток вернул эфэсбиста к жизни. В глазах посветлело.

– На сегодня все, – выдохнул Петрович, – завтра в восемь приезжай прямо сюда.

Василий колебался, с одной стороны, хотелось поскорее забыть о службе, с другой – следовало доложить.

– Вы просили узнать о музыканте, – напомнил он.

– Да… конечно, – согласился Петрович без особого интереса, Карл и мальчишка интересовали его лишь постольку, поскольку интересовали Миира, он не надеялся, что удастся отыскать что-то стоящее.

Василий развернул монитор и щелкнул клавишей мышки.

– Любопытный парнишка. Его дважды задерживала милиция по подозрению в убийстве. Но поскольку он слепой, то дважды обвинение с него снимали.

Петрович присел на подлокотник кресла, не отрываясь смотрел на милицейскую фотографию Бунина.

– Что-то не так? – забеспокоился Василий.

– Ты внимательней на него посмотри, – посоветовал Петрович.

Василий чуть прищурился, а затем почти беззвучно произнес:

– Блин…

– Узнал?

– Тот самый парнишка, приходил сюда с девкой… Если он не догадается выключить ваш телефон, мы его в два счета вычислим.

– Самое гнусное, что я видел его полчаса назад, – вздохнул Петрович, – и откупил у него свой же телефон за четыреста баксов. Он был от меня так же близко, как ты сейчас.

– Кто же знал. Я на фото даже не посмотрел.

Петрович задумчиво закурил, дождался, когда монитор сам собой погаснет.

– Василий, тебя повесить мало. Ты должен был заметить, что у него был крутой адвокат. Сам бы парнишка его не нанял. Такие спецы за копейки не работают, они из общака кормятся.

Проезжавшие этим вечером по Симферопольскому шоссе водители наблюдали странное явление. На повороте, где перспективу автострады замыкал лес, однообразность темного неба разрывали сполохи прожекторов, световые конусы шарили по низким облакам, словно пытались отыскать под ними вражеские самолеты.

То и дело загорались тонкие цветные лучи сценических лазеров, и тогда в воздухе возникали и гасли вычерченные ими вензеля. Нет, это был не атмосферный феномен, просто владелец сети московских ювелирных магазинов Вадим Петрович Бергов отмечал свой сорок пятый день рождения в недавно построенном загородном доме.

На собранной из отдельных помостов передвижной сцене играл ансамбль, а за спинами музыкантов сидели за пультами звукорежиссер и осветитель.

Одно прикосновение к кнопке – и вспыхивал пронзительным фиолетом лазер, беззвучные электромоторы вращали установку, и в небе вычерчивалась цифра 45, а за ней возникала гигантская роспись виновника торжества. Если такая подпись стояла на бумагах, до за ней маячили большие деньги.

Гости расположились прямо на лужайке перед домом, горели парковые торшеры, но их мягкое сияние тонуло в потоках света из прожекторов, специально установленных на балконе и в саду. На лужайке было светло, как на футбольном поле во время телевизионной трансляции. Застланные белоснежными скатертями фуршетные столы переливались красочно приготовленной закуской, издали они напоминали искусно выложенную смальтовую мозаику. Но кулинарные изыски уже мало кого интересовали. Кто хотел напиться, напился, кто хотел есть, насытился.

Бергов – холеный, начинающий седеть толстяк, млел на парковой скамейке с маленькой рюмкой водки в правой руке, левой обнимал за талию молодую жену, уже четвертую по счету. Он изрядно захмелел, смотрел то на двадцатилетнюю изящную женщину, то на сверкавшие в ее ушах тяжелые серьги с бриллиантами.

– Ты – чудесная оправа для камней, – сказал он.

– Что?

– Ничего важного, отдыхай.

«Она так же глупа, как и красива, – с раздражением отметил Бергов, – наверное, все же я зря женился на ней».

Вадим Петрович глянул на подъездную дорожку, упиравшуюся в высокие ворота. За коваными стальными кружевами шел подсвеченный низкими фонарями проезд, выложенный разноцветной плиткой, его перекрывал полосатый шлагбаум. Неподалеку от него, прислонившись к дереву, курил охранник. При каждой затяжке его лицо, выхваченное огоньком, проявлялось из темноты.

По выстроившимся у шлагбаума машинам скользнул свет фар, скользнул и замер.

«Кто-то из гостей опоздал», – без особого интереса решил Бергов. Почти все, кого он хотел сегодня видеть, уже собрались у столиков и эстрады.

Охранник неторопливо раздавил сигарету о ствол дерева. Свет фар хоть и погас уже, но ослепил его на какое-то время. Когда глаза привыкли к темноте, охранник увидел жалкий «Москвич».

– Ты что, знака не видел на въезде? – грубо бросил он, подходя к машине.

Всякие грибники и дачники довольно часто по ошибке заезжали к дому. Карл, прежде чем ответить, выбрался из автомобиля. Охранники – народ специально обученный, парень сразу почувствовал, что перед ним не простой пенсионер, заплутавший в лесу.

– Бергову записочку передай, – законный вырвал из блокнота листок и переломил его надвое, – а я здесь подожду, шумно у вас.

Охранник еще сам не понял, что с ним происходит, но он не пошел, побежал к воротам.

Бергов встрепенулся, когда услышал:

– Вадим Петрович, вам записку передали, – и охранник, не приученный облекать мысли в слова, показал рукой на шлагбаум, перед которым замер «Москвич».

Записка оказалась очень короткой:

«Переговорить надо. Карл».

Жена торговца драгоценностями осталась у скамейки. Бергов, косолапо ступая, спешил к шлагбауму, проклиная себя за то, что не послал Карлу официального приглашения на юбилей. Большинство магазинов Вадима Петровича находились в районе, лежавшем «под Карлом». Конфликтов со смотрящим у Бергова не возникало, за «крышу» он платил исправно.

– Как я рад, – расплылся в улыбке Бергов.

Вадим Петрович хоть и был пьян, но обниматься не бросился и даже руку подал лишь после того, как это сделал Карл.

– Прошу к гостям. Я даже не рискнул вам приглашение послать…

– Не мельтеши, – остановил его законный, – я не в гости к тебе приехал. Отойдем к машине.

Страх шевельнулся в душе Бергова, как каждый бизнесмен, он не упускал случая обмануть государство, партнеров и «крышу». Могло всплыть одно из его прегрешений, в мыслях он лихорадочно перебирал, какое именно, чтобы заранее прикинуть, чем это может для него обернуться и на кого лучше всего свалить вину.

– Как дела у тебя идут?

– Нормально… – растерялся Бергов, – не так чтобы совсем, но не жалуюсь.

– Поставщик новый у тебя появился.

– Поставщики всякие, каждый месяц новые контракты подписываю, – увиливал Бергов, ему не хотелось открывать карты раньше времени, ждал, когда Карл напрямую скажет, что его привело в такое время.

– Тебе недавно крупную партию брюликов сбросили. Дешево, чтобы быстро продал.

– Есть такое, – Бергов почувствовал облегчение, – я же не прятал ничего от вас, просто не успел еще сказать. Недавно было. Да вас и не найти.

– Я и не говорю, что прятал. Кто сбросил?

Бергов развел руками и многозначительно посмотрел вверх, мол, не все могу рассказать:

– Вы же знаете, бизнес у меня прозрачный. С сомнительными поставщиками не работаю. Люди и фирмы солидные.

– Кто сбросил? – повторил Карл.

– Не могу сказать, – Бергов виновато улыбнулся.

Жена торговца обошла шлагбаум и стала рядом с мужем, в руке она держала фужер с шампанским.

– Ты скоро? – проворковала она, с сомнением поглядывая на Карла и его машину. – Гости тебя требуют, а ты и не слышишь.

Он цыкнул на жену и отослал ее прочь.

– Вадим, Вадим… – кто-то кричал в микрофон пьяным голосом, ему вторил хор женских голосов.

– Тебе придется сказать.

От взгляда законного мурашки побежали у Бергова по коже.

– Я…

– Побрякушки, которые тебе скинули, у Качана были, – бесстрастно произнес Карл, – и в тот же день его завалили, а рыжье с камнями исчезло.

Бергов пока хранил молчание. Про гибель Качана он слышал краем уха и никак не мог связать с нею тех солидных людей, кто поставил ему ювелирку на реализацию.

– Теперь ты понял?

– Чего же не понять, – обреченно вздохнул протрезвевший Бергов, – только не вижу я связи.

– Тебе и не надо видеть. Не твое это.

– Я с серьезными людьми работаю, они не могли Качана грохнуть, не их уровень, да и камни у меня с завода. Партия большая.

– Говоришь так, будто я этого не знаю. Скажешь, кто поставил, и разбежимся.

– Только… я вам ничего не говорил. Посоветовали мне люди из конторы, из ФСБ, одну фирму, первый раз я о ней услышал. Американо-белорусская, недавно появилась. Камни отличные, африканские, огранка, правда, гомельская, но зато дешево. Быстро улетают. Я же с оборота деньги имею.

– Сам с фирмачами встречался?

– А как же еще. В офис ко мне приезжали.

Глаза Карла мгновенно сузились.

– Араб среди них был?

Бергов обреченно опустил голову.

– Был. Миир Харапп, он с американской стороны – главный. Я колебался, но за него большие люди поручились. Я еще до встречи все пробил. Фирма дохлая, в Америке у Хараппа уставной фонд – сто долларов, а сделку со мной подписали на три «лимона», сказали – для начала. Но люди солидные его посоветовали, нельзя отказать.

– Когда снова встречаетесь?

Бергов замялся, он почувствовал, что у Карла с «арабом» свои счеты.

– Должны были встретиться в Москве, но что-то у них не складывается. Теперь Харапп назначил встречу в Витебске, на «Славянском базаре».

– Странно.

– Боится чего-то. У них один человек в Москве на улице помер, и документы у него пропали.

– Сам поедешь?

– Не хочу, но по-другому нельзя.

– Почему «Славянский базар»?

– Большие шишки приедут документы подписывать. Там спокойнее, не дела как будто решить приехали, а концерты слушать. Там народу тьма, затеряться легко. Сами знаете, Олег Карлович, и у вас сходняки похоже проходят.

– Будь здоров. Празднуй, – Карл кивнул Бергову и сел в машину.

Законный включил свет в салоне, пробежался взглядом по телефонным номерам, списанным из памяти мобильника Петровича. Среди прочих значился и витебский номер гостиницы «Эридан».

«Номера заказывал», – Карл улыбнулся.

Бергов махал рукой, пока габаритные огни «Москвича» не скрылись в лесу, а затем длинно выматерился. Охранник сделал вид, что ничего не услышал. Вадим Петрович зло врезал ногой по колесу ближайшей машины, взвыла сигнализация. Подбежал шофер, привезший гостей, остановился, глядя на взъяренного бизнесмена. Охранник подмигнул ему, мол, все в порядке, подожди, остынет.

«Так я и знал, что влипну. Мне рожа Хараппа сразу не понравилась. Теперь думай, ехать в Витебск или нет? Придется ехать, иначе сразу поймут, что это я его смотрящему сдал».

Проходя мимо фонаря, Бергов схватил оставленный женой фужер и с силой метнул его на бетонную плитку проезда. Фужер разлетелся на мелкие осколки. Стекляшки захрустели под кожаными подошвами тяжеловесного Бергова, он специально давил их, растирая в пыль.

– Чего это с ним сделалось? – осторожно поинтересовался шофер у охранника.

– Новости, наверное, плохие получил, – неохотно ответил охранник.

А Бергов тем временем с каменным лицом подошел к фуршетному столику, одну за другой выпил две рюмки водки, а на удивленный возглас жены ответил коротко:

– Не твое дело.

Ночная дорога летела под колеса машины. Скорость в «Москвиче» ощущалась прямо-таки физически. Это в «Мерседесе» будешь мчаться под сто пятьдесят, и тебе покажется, что машина стоит на месте. Автомобиль же Карла вибрировал, гудел, свистел, хоть стрелка спидометра даже не доползла до сотни. Впереди показалась освещенная стоянка и небольшое придорожное кафе-павильон. Законный зарулил к самому входу.

Зальчик встретил его неистребимым запахом вяленой рыбы и пива. Официантка скучала за невысокой стойкой, а угловой столик приютил Бунина. Николай просиял, завидев Карла.

– Я уже подумал… – начал он.

– Зря подумал, – законный присел на край стула, – я, конечно, понимаю, что ждать тяжело, но пара часов в кафе за кружкой пива, это тебе не десятка на «крытке».

Перед Николаем стояли пять пустых пивных бутылок.

Подошла официантка:

– Будете что-нибудь брать?

– Упаковку пива с собой, две бутылки водки, вяленое мясо, буханку хлеба, блок сигарет… – принялся перечислять Карл.

Официантка сперва попыталась запомнить заказ, но потом стала записывать.

– Короче, принеси то, что может понадобиться одинокому бродяге на даче.

Все это можно было купить в любом гастрономе, заехав в город, и без всякой наценки.

«У богатых свои причуды», – решила официантка и, пока клиент не передумал, заспешила на кухню.

Вскоре пакет с выпивкой и едой уже стоял у ножки стула. Карл положил деньги на стол, весь его вид говорил о том, что он не собирается получить сдачу. Но все же официантка сделала вид, что отсчитывает, – просто зашелестела купюрами, зазвенела мелочью. Законный вскинул руку.

– Оставь себе.

– Спасибо, заезжайте еще, счастливой дороги, – проговорила сияющая официантка.

– Видишь, как мало надо человеку для счастья. Сидела бабенка в углу, грустная и никому не нужная. Деньги сделали ее счастливой. Одним больше надо, другим меньше. Мало на свете людей, для кого деньги – пыль.

Николай забрался в машину, пакет приспособил на заднее сиденье.

– Удачно съездил?

– Удачно будет, когда Мальтинский сдохнет, а пока счет в его пользу.

До дач доехали быстро. Карл остановился возле дома Жакана.

– Чем это ты занимаешься? – вместо приветствия бросил Карл хозяину.

Стена сарая была подсвечена переносной лампой, под ней на табурете стояла, воткнутая в бутылку, роскошная роза. На траве валялись головки цветов и обезглавленные стебли – штук десять. В руке Жакан держал обыкновенную металлическую тарелку. Карл аккуратно взял ее, попробовал край пальцем.

– Острая.

– Сегодня заточил, как тогда.

– Тренируешься? Молодость решил вспомнить? Давай лучше выпьем немного, иначе не засну. – Карл махнул тарелкой, и головка розы свалилась в примятую траву. – Скоро в Витебск поедем, – сказал он, как о деле решенном, – если раньше в Москве не управимся.

– Тебя Монгол ищет. Просил привет передать, – тихо сказал Жакан.

Карл удивленно поднял брови – откуда мог казначей общака, уже пару лет передвигавшийся в инвалидной коляске, знать, что он прячется именно здесь. Жакан зло сплюнул:

– Я никому не говорил. Он шофера сюда сам прислал.

– На то он и Монгол, чтобы все знать. Завтра его и навещу.

– А еще он сказал, что какой-то Ханой у пацанов интересовался, где тебя найти можно.

– Ханой, – задумался Карл, перебирая в памяти тех, с кем сводила его судьба. – Ханой, – еще раз повторил он погоняло и, вспомнив малоприятное лицо, добавил: – Ясно.

– Выпивка отменяется, – внезапно произнес Жакан, когда Бунин уже успел достать с заднего сиденья пакет с провизией.

На крыльцо дома вышел шофер Монгола – Валера Сычев.

– И ты здесь, Сыч, – безо всякой радости сказал Карл, завидев его.

– Монгол просил, – Сыч сделал паузу, чтобы зафиксировать значимость момента, потому что Монгол просил редко, обычно он просто говорил, – приехать к нему прямо сейчас.

Поскольку сам казначей передвигаться без посторонней помощи почти не мог, то последние годы Сыч был не столько его шофером, сколько ногами, глазами, ушами, голосом.

– Погоди, – Карл отвел Жакана в сторону, – значит, ты не в завязке?

Жакан неопределенно повел головой.

– Кто его знает? Я и сам уже запутался. Монгол не из тех, кого можно послать. Когда он отыскал меня два года назад, то отпираться, что ты временами живешь тут, не было смысла. Ты же знаешь. Вот и тебе ехать придется. И ты не откажешься.

– Оставайтесь и ждите. Сыч, где твоя машина?

Сыч, знавший Бунина как слепого, с каменным лицом наблюдал за тем, как парень спокойно управляется без посторонней помощи. Открыв калитку, Николай даже подмигнул ему, мол, не только Монгол способен удивить неожиданным.

Ханой проснулся, но глаза открывать боялся. Вот уже пошла вторая неделя, как ему снился один и тот же сон. Будто он снова на зоне. Сон был настолько реальным и достоверным, что, даже проснувшись, Ханой все еще продолжал сомневаться, где видение, а где реальность. Он прислушался, совсем неподалеку был еще кто-то, чье тяжелое сопение слышалось очень явственно. Точно так же сопел сосед по шконке – домушник Хуйгуров. За глаза все зэки, конечно же, называли осетина по первым трем буквам фамилии, но считалось, что носит он другое погоняло – Гуров.

Ханой боялся открыть глаза и увидеть над собой доски верхнего яруса нар. Принюхался. Воздух был спертым, густо пахло грязным мужским телом, потом. И только потом Ханой сообразил, что голова может так раскалываться только с похмелья, а на зоне нечасто выпадало такое счастье. Если и удавалось выпить, то немного, чтобы наутро дубаки не унюхали.

Вспомнил, что вчера надрался, как скотина. И не дома, до квартиры не добрел после встречи с Петровичем. Вспомнил, как его замели менты, но потом по дороге отпустили. По рации им передали, что человек, обокравший квартиру, задержан с поличным. Вот тут он уж и оторвался. Пил с какими-то мужиками у Павелецкого вокзала. Потом добавлял с молодежью в скверике, поил студентов пивом за свой счет, а дальше ни хрена вспомнить не удавалось.

Ханой смело открыл глаза, самое страшное, что ему предстояло увидеть, это белый казенный потолок, но нет, над ним висела его собственная люстра. После освобождения Ханой отправил старуху-мать к сестре в Самару, а сам устроился жить в ее однокомнатной квартире. Он лежал голый, но в носках, это от них и исходил запах, а рядом, прикрывшись до пояса простыней, сопела женщина неопределенного возраста. Ей вполне могло быть и тридцать, и пятьдесят. Под глазом – почти сошедший синяк, густо намазанные тушью ресницы слиплись. Немытые волосы сбились в сальные пряди. Ханоя передернуло, когда он перевел взгляд на обвисшие вялые груди женщины, казалось, что из них только что выпустили воздух.

– Эй, – толкнул он под бок соседку.

Женщина недовольно пробурчала «пару ласковых», натянула на голову простыню и повернулась на бок, выставив на обозрение худосочный зад. По нему Ханой и врезал двумя пальцами – с оттяжкой.

– Что? – женщина подхватилась и села, уставилась на Ханоя.

Судя по всему, она помнила о вчерашнем вечере еще меньше, чем ее кавалер.

– Ты кто?

– Люда, – неуверенно ответила женщина. – Мы где?

– У меня дома, – язык ворочался с трудом.

– Один живешь, – обвела запущенную, грязную комнату взглядом. – Это хорошо, – женщина пригладила волосы и улыбнулась.

Алкогольный отек с ее лица сходил быстро, прямо на глазах. Следы былой красоты проступали из-под маски алкоголички. Придержав рукой обвисшую грудь, женщина поднялась с дивана.

– Мы с тобой трахались? – она отбросила простыню и осмотрела постель.

– Не помню.

– Если трахались, то платить мне не надо. Я не проститутка какая-нибудь.

Ханой хотел сказать, что за секс с ней еще стоило бы и приплатить ей самой, из собственного кошелька, но тут голова взорвалась новым приступом боли. Он сжал виски ладонями.

– Глянь, как тебя там, пиво в холодильнике есть?

– Люда меня зовут.

Холодильник стоял тут же, в комнате, и утробно урчал.

– Ни хрена там нет, кроме банок с консервами.

– Может, за пивом сбегаешь?

– Сил нет. У самой все трещит. Поднимаюсь, плывет все. Лучшее средство от головной боли – трахнуться, – посоветовала алкоголичка тоном медика, – рекомендую.

На похмелье у Ханоя член всегда стоял, как сухостойное дерево, – не согнуть, но и ощущений никаких, хоть иголкой коли. Гостья деловито залезла на кровать и раздвинула ноги.

Ханой старался изо всех сил. Наконец он отвалился на диван и довольно заурчал. Он весь был мокрым. То ли с потом, то ли еще с чем, но головная боль ушла. Он даже боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть внезапно обретенное блаженство.

Одежда отыскалась почему-то в прихожей на полу, там лежали и платье, и брюки, переплетенные с колготками, поверх всего этого мятого безобразия общей кучей возвышалось белье. Одевались молча.

Пока Люда мылась в ванной, Ханой проверил ее сумочку – не сперла ли чего.

На кухне их ждал приятный сюрприз – недопитая на треть бутылка водки со штампом вокзального буфета и бутерброд с красной рыбой, завернутый в тонкий полиэтилен.

Водку Ханой разлил во вчерашние стаканы, они так и стояли на столе, все в следах от жирных пальцев. Зажмурившись, выпил залпом.

– Жить у тебя есть где? – поинтересовался он в порыве благодушия.

– Предлагаешь остаться?

– Нет. Я привык один жить.

– Не волнуйся. Я всегда найду, где перекантоваться, – гордо заявила женщина.

– Ну все, – подытожил Ханой, – делу время, потехе час. Пошли.

У метро расстались, не обменявшись ни телефонами, ни адресами.

На поверхность он выбрался на Тверской. Ярко светило солнце, даже его узкие глаза не переносили такого яркого света. Прикрываясь ладонью, он добрел до перехода, сбежал по лестнице.

Он купил бутылку пива в киоске и, прислоняясь к прохладной мраморной стене, наслаждался наступившим спокойствием. Занятий после выхода на волю у него было не много. Из доверия он не вышел, но после освобождения смотрели на него косо. «С чего это хозяин расстарался?» Пацаны определили присматривать за лотками и киосками в двух кварталах. Всего и дел-то – раз в день наведаться, напомнить о себе, в конце недели собрать дань. Бунина снова не оказалось, без его музыки было как-то даже тоскливо.

«И спросить не у кого».

Наконец-то показалось знакомое лицо.

Фантомас – блатной, смотревший за переходом и окрестностями, не спеша приблизился к Ханою.

– Здоровье поправляешь?

– Загудел я вчера. Лечусь. Скучно у вас. Тихо. Я музыканта послушать хотел. Душевно играет парнишка. С похмелья вставляет.

– Не приходит пока. И вчера его не было. Раньше ты музыку не любил, – напомнил Фантомас.

– Это под настроение. Когда с похмелья, хочется чего-нибудь душевного.

– Ты про Карла в прошлый раз спрашивал, – сказал Фантомас и замолчал.

Ханой насторожился, не зная, что и сказать. С одной стороны, надо было продолжить тему – вдруг Фантомас скажет что толковое. А если это обычный треп, то лучше промолчать.

– Спрашивал, – зевнув, все же подтвердил он.

– На хрена тебе надо? Дело есть?

– Конечно, дело, – оживился Ханой, – в моем квартале какие-то чечены объявились. При лаве. Три раза их уже видел. На крутой тачке ездят. Телок в кабак возят, странные разговоры ведут, вынюхивают… – безбожно врал он, оправдывая свой интерес, потом в случае чего можно будет все списать на ошибку. Мол, были, чечены, а потом испарились.

– Засветились в чем?

– Пока – нет. Но ждать не хочу. Зачем мне за них отвечать. По мне – гастролеры они. Приехали дело провернуть и свалить. Мне-то что, но Карла предупредить надо.

Фантомас почесал лысый череп.

– Карл сегодня в «Лотосе» обещал быть, я с ним встречаюсь в четыре. Если надо – подгреби. Только не брякни, что я тебе сказал. У смотрящего проблемы, не с каждым встречаться станет.

– Я – могила, – пообещал Ханой.

– Пошли, выпьем по чуть-чуть, – предложил Фантомас.

Зашли в ближайший бар, заказали по сто. Фантомас цедил водку маленькими глотками. Ханой так не умел, если уж брался пить, то сразу рюмкой. Он исподволь посматривал на часы.

«Если Карл появится в „Лотосе“ в четыре, то Петровича надо предупредить заранее».

А время уходило.

– Пойду, – сказал Ханой.

– Куда спешишь? До четырех ни хрена толкового сделать не успеешь. Еще по пятьдесят вставим, потом кофе выпьем. К встрече с Карлом будем как огурцы с грядки, – Фантомас явно не хотел упускать Ханоя из виду.

– Отлить надо. Ты пока водку принеси и кофе, а я – мигом.

Ханой зашел в туалет. Включив воду, сунул под струю руки и ждал, пока освободится кабинка.

Оставшись один, Ханой зашел в кабинку, достал мобильник. Стукач уже успел набрать номер Петровича, когда послышался скрип открываемой двери. Ханой вздрогнул, но тут же успокоил себя тем, что если бы его пасли, то зашли бы в сортир тихо. Затаился. Зашедший в соседнюю кабинку возился недолго, спустил воду. Открылась и закрылась дверца.

Ханой уже готов был нажать кнопку, когда сверху на его шею упала тонкая петля из шелковой тесемки. Ханой, выронив мобильник, ухватился за петлю руками, но было поздно, его буквально втянули на перегородку. Бывший зэк несколько раз дернул ногами и захрипел, а затем затих.

Ханой очнулся, вокруг него все гремело, тьма стояла кромешная. Когда он попытался распрямиться, то почувствовал, что лежит в туго завязанном мешке, а ноги и руки стягивают веревки. От страха крик вырвался из его рта. Раздался визг тормозов, Ханоя тут же качнуло, ударило обо что-то железное.

«Багажник машины. Я в багажнике…»

Хлопнула крышка, сквозь крепкую мешковину пробился свет.

– Кричать вздумал? – прикрикнули на него.

И тут же Ханой получил удар по голове, мгновенно погрузивший его в темноту.

Вновь он очнулся оттого, что его облили ледяной водой. С трудом открыл глаза. Сколько времени прошло – понятия не имел. Перед ним была тускло освещенная кирпичная стена какого-то подвала. Ханой сидел привязанным к стулу. Голова не ворочалась, распухла. Мокрые волосы мешали смотреть.

– Где я?

– Очухался? – услышал он за спиной знакомый голос и не нашел в себе сил, чтобы ответить.

Самым большим желанием было теперь вернуться назад в темноту, в небытие, где не чувствуешь ни боли, ни страданий, где никто уже не властен над тобой. Он не сомневался, что вскоре вновь окажется там без надежды вернуться, но путь предстоял ему долгий и мучительный.

Карл сел в машину Сыча на переднее сиденье. За окошком мелькнули навороченная дача Жакана, Бунин со вскинутой рукой. Понеслись маленькие домики, кусты, сады. На шоссе Карл вздохнул свободнее.

– И давно Монгол меня ищет?

– Откуда мне знать? – честно признался Сыч. – Раньше ничего не говорил. Сегодня с утра сказал, куда ехать, кого найти.

– Ясно.

Законный порылся в карманах и затем попросил Сыча:

– «Беломора» не найдется? – при этом он положил на приборную панель пачку дорогих сигарет.

Сыч возил разных людей и, как всякий шофер, приспособился к их капризам. Он откинул крышку перчаточного ящика и продемонстрировал Карлу целую коллекцию табачных изделий. Был среди них и пакет табака для самодельных сигарет вместе с машинкой для изготовления самокруток. Карл выбрал пачку питерского «Беломора». Салон наполнил сладковатый запах крепкого табака.

– Я тоже не понимаю тех, кто курит сигареты с фильтром, – произнес Сыч, – сами себе кайф ограничивают. Лучше курить меньше, но крепче, – он из солидарности выбил папиросу из пачки и тоже закурил «Беломор», – у меня отец его любит. Больше ничего не признает. Он у меня в Беларуси живет. Под Витебском. Даже не знаю, как теперь быть, там выпуск «Беломорканала» прекратили. В прошлом месяце я ему двадцать пачек привез. Наверное, кончились. Что старик теперь курит?

Карл сидел ровно, спина – словно палку проглотил, не каждый молодой так сидеть может. Дым он выпускал ровными колечками и тут же поддевал их папиросой.

– Я сколько ни пробовал, у меня кольцами дым выпускать не получается, – признался Сыч, с завистью глядя на Карла, – наверное, к этому особый талант иметь нужно?

– Талант ко всему пригодится. Ты лучше за дорогой смотри, – новый шофер Монгола Карлу не пришелся по душе.

Он привык к Цыгану, и временами думал о нем, как о живом, постоянно забывая, что тот погиб, подорванный гранатой, предназначавшейся ему – Карлу.

С автострады свернули на боковую дорогу, асфальт перешел в гравийку. Трясло так, что Карлу даже пришлось ухватиться за поручень. Казалось, что вот-вот, и дорога оборвется, нырнув на какую-нибудь лесную поляну. Но после бездорожья вновь возник асфальт, и автомобиль подкатил к высоким железным воротам. Карл никогда не одобрял образ жизни Монгола, но понимал, что старый больной человек не может позволить себе жить так, как жил он сам. Если каждый день тебе нужен врач, то невозможно разместить его и медсестру в городской квартире.

Ворота тут же распахнулись. Машина въехала во двор и замерла у крыльца. Охрана казначея общака умела, если надо, оставаться невидимой. Карл поднимался по ступенькам казавшегося пустым дома и чувствовал, что за ним следят. Но ни одной тени не увидел, ни одного звука не услышал. На втором этаже Сыч указал ему на приоткрытую дверь и тут же отошел в сторону.

Казначей сидел в инвалидной коляске. Со времени последней встречи Монгол сильно сдал – один глаз стал совсем неподвижным, его словно затянула матовая пленка. Монгол приподнял руку и хрипло произнес:

– Рад видеть тебя, Карл.

– Я тоже.

Законный пожал холодную, как мертвая рыба, ладонь и присел в кресло. Комнату наполняли запахи цветов, они вливались сквозь приоткрытую на балкон дверь.

– Ты хотел меня видеть, Монгол.

– Я бы хотел просто так с тобой встретиться. Не по делу, – казначей говорил, однако губы его при этом оставались неподвижными, – но ты и я люди занятые.

– Я все понимаю, Монгол, не надо лишнего базара. Если ты выдернул меня с самого дна, куда я залег, то были на то причины.

Монгол попытался улыбнуться, его мертвенно-синие губы скривились в гримасе.

– Не держи зла на Жакана. Я наехал на него два года назад. Только в крайнем случае я мог воспользоваться тем, что знал о твоей даче.

– Жакан… – с легкой иронией в голосе произнес Карл, – даже на самых надежных корешей нельзя рассчитывать. Как на зоне: «Не верь, не бойся, не проси».

– Ты никогда не просил и не боялся, но иногда веришь. В этом твоя слабость. Ты не знаешь, что ему пришлось пережить, прежде чем он признался, что купил для тебя дачу. Даже мне он не сразу сказал об этом.

– Я недооценил тебя.

– Я тоже. Ты затеял сейчас плохую игру, Карл.

Законный не спешил признаваться во всем. Знал, что Монголу может быть известно многое, но узнать правду до конца ему не под силу, иначе бы и не было этой встречи.

– Монгол, ты выдернул меня на ночь глядя… Я устал, я зол, не отнимай мое время попусту. Или скажи сразу: «О делах ни слова. Просто вспомним прошлое. Тогда я просижу у тебя всю ночь», – Карл вертел в руках незажженную сигарету.

– Я не стал думать о тебе хуже. Твое право – сооружать схроны, подготавливать пути отхода. Но, кажется мне, ты решил обустроить свои дела в обход пацанов? – Монгол с усилием провернул колеса инвалидной коляски и подъехал к Карлу вплотную.

– Ты считаешь, что я веду двойную игру?

Монгол хрипло засмеялся:

– Не о том речь, Карл. Я никогда в тебе не сомневался, но ты вдруг ни с того ни с сего залегаешь на дно. Тебя ищут повсюду. Что я должен думать? Между прочим, сходняк пройдет до Нового года, и я собираюсь передать дела тебе. Больше некому.

Карл пожал плечами:

– Я никогда не думал о тебе плохо. Черт с ним, что ты следил за мной. Прятать от тебя мне нечего.

– Карл, зачем ты прячешься, от кого? – один глаз Монгола был абсолютно безжизненный, второй пытливо смотрел на Карла.

– Я не могу про это тебе сказать. Разве что потом.

– «Потом» может и не быть. Каждый день для меня последний. Одно желание – до сходняка дотянуть. Потом хоть трава не расти.

– У меня свои счеты.

– Сомневаюсь, что только твои. Я сказал тебе не обо всем, что знаю.

Карл щелкнул зажигалкой, бросил взгляд на Монгола. Тот кивнул:

– Прикури и мне.

– Тебе нельзя.

– Мне врач разрешил. Две сигареты в день и пятьдесят граммов коньяка.

Карл прикурил папиросу и протянул Монголу, тот жадно втянул дым и блаженно прикрыл глаза.

– Долго лепилу уговаривал?

– Долго, – не открывая глаз, проговорил Монгол.

– Если бы ты ему еще полштуки баксов предложил, он бы тебе по пачке в день разрешил и бутылку водки перед сном.

– Не подкалывай. Сам не молодой. Доживешь и до моего состояния. От кого прячешься?

Карл задумчиво потер лоб.

«Жакан все знает, но, может, не все сказал Монголу. А больше ему узнать неоткуда».

– Я не скажу. Мои дела.

– Менты тобой не интересуются, я пробивал. Контора – тоже.

– Значит, все в порядке.

– Карл, тебя ничто не изменит. – Монгол подкатил на инвалидной коляске к камину и протянул к огню озябшие руки. – Не скажешь?

– Потом.

– Ох уж это мне потом. Ты не на тех людей наехал. Остановись, – Монгол сложил перед лицом желто-восковые ладони, а затем неожиданно звонко хлопнул.

Дверь в комнату отворилась, и двое пацанов из бригады казначея затащили на ковер Ханоя, бросили его лицом вниз. Монгол приподнял руку, показывая, чтобы те вышли. Ханой с усилием сел, его руки стягивала за спиной толстая веревка. Ноги до колен были замотаны липкой лентой. Возле губ сочилась кровь. На лице не было видно живого места – под глазами синяки, набрякшие веки, сломанный нос посинел, передние зубы выбиты.

– Ты искал его, – вкрадчиво произнес Монгол, – а теперь скажи зачем?

– Я уже все сказал, – проговорил Ханой, и из его рта побежала тонкая струйка крови.

– Не хочешь сам говорить, за тебя скажут, – и вновь казначей хлопнул.

В комнату зашел Фантомас, наклонился к уху Карла и зашептал:

– Я его вчера заприметил. Вижу, из крутого джипа вылезает, а мужик, который его привез, в переход спустился и про Бунина выспрашивать стал…

Карл сидел с каменным лицом.

– …ну я его и решил прихватить… Он завтра с конторщиком встречается… – закончил Фантомас.

Ханой смотрел на всех как затравленный и загнанный в угол зверь.

– Врет он все! – закричал, булькая кровавой пеной, Ханой.

– Ты даже не слышал, что он говорил.

Карл поднялся, в его руках сверкнула заточенная монета.

– Значит, не ошиблись пацаны, когда подумали, что ты своих сдал?

– Врут, – пролепетал Ханой, монета оказалась возле заплывшего, но все же поблескивающего глаза.

Карл брезгливо схватил Ханоя за шею и поставил его на ноги.

– Стой, сука, – он провел заточенным краем монеты по щеке, и на воротник упали крупные капли крови.

– Лучше сразу убей, – взмолился Ханой, – меня конторщики доконали. Я не хотел. Безвыходка…

– И ты, чтобы протянуть подольше, своих сдавать стал? – монета описала дугу, и рассеченное веко упало на глаз, густая кровь потекла по лицу. – Сука ты, стукач.

Несколько капель крови упало на ковер.

– Даже тут напакостил, – Карл полоснул монетой по ленте, стягивающей ноги Ханоя и, сжав ему шею сильными пальцами, произнес: – На балкон!

Бывший зэк попятился, наткнулся на вазон с пальмой и оказался на балконе, прижатый спиной к низким перилам. Монета с остро отточенным краем выписывала перед его глазами восьмерки, готовая располосовать глазное яблоко.

– Кому стучишь?

– Конторе. Мужик приезжает на встречу. Петровичем зовут, о месте я Фантомасу все сказал.

– Я уже от него услышал.

– Больше ничего не знаю.

Карл отстранился, заглянул в глаза Ханою.

– Ты же раньше человеком был. Блатным. И охота же тебе стало сдохнуть как последняя сука.

Ханой навалился спиной на перила балкона, прогибался, а монета не отдалилась ни на сантиметр. Острый край коснулся глазного яблока, и Ханой рванулся. Он почувствовал, как бетон балкона уходит из-под ног, но прут балконного ограждения выскользнул из пальцев связанных рук.

Карл отступил в сторону. Мелькнули подошвы кроссовок, и Ханой исчез за перилами. Когда законный посмотрел вниз, то увидел тело, проткнутое частыми прутьями кованого заборчика.

К упавшему подбежали два охранника.

Законный обернулся, в косяк балконной двери уперлось колесо инвалидной коляски. Монгол сидел, подавшись вперед, пытаясь рассмотреть, что творится внизу.

Мягко заскрипели колеса коляски. Карл присел на кожаный диван и посмотрел казначею в глаза.

– Под столиком на полке коньяк, налей мне и себе.

Карл нащупал пузатую бутылку и плеснул в широкие стаканы янтарную жидкость, подал стакан Монголу. Тот, зажмурившись, понюхал коньяк, и щеки его порозовели.

– Жакан не сказал тебе всей правды. Сказал только то, что мог.

– Я понял это и не стал наезжать.

Монгол по привычке говорил так, словно сам беседовал с Жаканом. На самом деле все делали за него другие, он только руководил ими. За последние два года казначей лишь однажды покидал свой дом.

– Я охочусь на человека, убившего моего отца.

– Мне казалось, что твой отец умер сам.

– Он помог ему умереть.

– Не стану спрашивать, кто он. Но догадываюсь. Хотел бы – сам сказал, – проговорил Монгол и припал к стакану с коньяком, по его глазам Карл понял, что Монгол знает и эту его тайну. – В том, что знаешь – смерть близка, есть своя прелесть, – улыбнулся одеревеневшими губами Монгол, – не строишь далеких планов. Живешь сегодняшним днем.

– Я сегодня ближе к смерти, чем ты, – без тени иронии сказал законный.

– Качан, Кальмар – они люди пропащие, дурью торговали, – но я не хочу потерять тебя, – в голосе казначея слышались нотки сочувствия.

– Я тоже, но у меня есть свои счеты.

– Возьми бригаду.

Карл улыбнулся, давая понять, что все для себя давно решил.

– Свои рамсы я развожу сам.

– Пацаны не понимают, что случилось. Почему ты вдруг исчез.

– Перебьются. Скоро появлюсь.

– Тогда тебе пригодится Сыч. Пока не разведешь рамсы, можешь рассчитывать на него.

– Отказываться не стану. Но все сделаю сам.

Монгол покачал головой.

– Карл, не ставь себя выше других. Помнишь, как ты мне сказал однажды: «Я такой же, как все, только лучше».

– Я и теперь так думаю. Но ты не в счет.

– Удачи.

Карл приблизился к Монголу, взял его за плечи.

– Не дергай Жакана, он мне нужен. Если хочешь что-нибудь узнать, спроси у меня самого.

– Спрошу… и у него, и у тебя, думаю, мы с тобой еще увидимся. Только зря ты от бригады отказываешься.

– Я не отказываюсь. Помощь мне нужна… – Карл наклонился к уху казначея и зашептал…

Монгол кивнул:

– Надеюсь, ты прав. Фантомас из него все вытянул. Я только приберег для тебя Ханоя, чтобы ты мог ему в глаза посмотреть.

– До встречи, Монгол, – попрощался Карл и сбежал на первый этаж.

Тело Ханоя, завернутое в черный полиэтилен, уже лежало на траве. Ограду палисада под балконом старательно протирал ветошью мрачный пацан. У его ног уже валялись три испачканные в крови тряпки. Другой из шланга поливал розы, пока кровь не запеклась на лепестках.

Сыч дожидался Карла за рулем машины. Шофер держал в одной руке короткий карандаш, в другой газету с кроссвордом. Завидев законного, он тут же спрятал газету под сиденье.

– В город?

– Назад, на дачу.

– Только я знаю, где вы сейчас живете. Мне Монгол сказал узнать. Я к Жакану и приехал…

Карл откинулся на спинку сиденья, отодвинул его. На душе после встречи с Монголом остался неприятный осадок. Оказывается, Монгол наперед знал о всех его уловках. А Жакан даже словом не обмолвился, что до сих пор контачит с казначеем.

«В конце концов, и я никому не говорю до конца правды, – подумал законный. – А Монгол прав, что никому не доверяет. Он не имеет на это права. Общак – святое».

За воротами стоял густой туман. Фары машины не в силах были его рассеять, но Сыч нашел бы дорогу и в темноте. Вскоре автомобиль выбрался на шоссе, взревел двигатель.

– Если бы тебе вновь предложили родиться, стал бы блатным? – неожиданно спросил Карл.

Подобные мысли никогда не посещали Сыча. Он был доволен своей сегодняшней жизнью, менять ее не собирался.

– Я на судьбу не в обиде.

– Но все же?

Сыч потер макушку, хлопнул рукой по рулю.

– Если бы и в другом месте жизнь свела меня с вами и с Монголом, я на любую работу согласился бы. Но только не с другими.

– А я… даже не знаю, – Карл вспомнил, что в его квартире осталась без присмотра отцовская виолончель.

Никому из домушников и в голову не могло прийти рискнуть обокрасть квартиру вора в законе, но от отморозков Мальтинского всего можно было ожидать.

– Кем бы вы стали?

– Музыкантом. Ездил бы с гастролями. Я неплохой виолончелист. Мне бы три месяца практики – и восстановил бы руки. Играл бы на уровне выпускного курса консерватории.

– Мне кажется, что у щипача руки проворнее, чем у музыканта.

Карл подхватил бензиновую зажигалку, лежавшую на приборной панели, и, поднеся руку к лобовому стеклу, поставил ее на кончик мизинца. Машину потряхивало, но зажигалка оставалась почти неподвижной, балансируя на пальце. Казалось, она существует совсем в другом измерении, чем шофер и пассажир.

– Раз, – сказал Карл, и зажигалка ожила – нырнула, крутнулась, блеснула.

Сыч не успел заметить – куда, но она исчезла. Карл продемонстрировал пустую ладонь.

– Однако…

– Еще не все.

Зажигалка вновь появилась в пальцах законного. Колпачок был открыт, на фитиле весело подрагивал живой огонек.

– Ловкость рук, но она ничто по сравнению с тем, что требуется для игры на виолончели. Каждый виолончелист может стать карманником, но не каждому карманнику дано играть на инструменте.

– Я про вас много слышал, – признался Сыч, – пацаны говорят, что вы могли бы стать известным музыкантом.

– Мог бы, – абсолютно серьезно сказал Карл, – но у меня другая судьба.

Юсуф прилетел в Москву не из Таджикистана, он сделал небольшой крюк – через Стамбул. Уже третий день он находился в российской столице, но еще ни с кем не встретился. Кем именно был Юсуф по рождению – таджиком или афганским пуштуном, наверняка не знал никто, кроме него самого. Он объявился в Душанбе в конце девяностых. По-русски и по-английски говорил практически без акцента.

Юсуф неизменно носил европейскую одежду: белоснежную рубашку, галстук, черный костюм. В другом прикиде никто его и не видел. Внешне он был полной противоположностью Кальмару. Средних лет, не то тридцать, не то сорок, коротко подстриженная борода-эспаньолка. Не знавшие его, в первую очередь думали, что им повстречался преподаватель арабистики одного из европейских университетов, но никак не наркоделец.

Юсуф, прилетевший в Россию по чужому паспорту, не стал заезжать в гостиницу. Зачем, если в Москве ему принадлежали сразу три квартиры. Две – в центре и одна в районе Речного вокзала.

То, что коренные перемены в поставках наркотиков неизбежны, Юсуф не сомневался. Не зря Петрович прилетал в Душанбе и намекал, что неплохо бы вывести из цепочки Кальмара. Юсуф не сказал тогда ни «да», ни «нет». Он любил старика за верность традициям, за старомодный образ жизни. Кальмар казался ему вечным, как сам Восток.

Весть о том, что Кальмара и почти всю его бригаду положили, Юсуф воспринял внешне спокойно. Он сидел в тот вечер на диване в большом зале квартиры у Речного порта, гладил ладонью волосы жгучей двадцатилетней брюнетки, находившейся у него на содержании. Девушка, не знавшая и трех слов по-русски, вывезенная им из горного таджикского села, покорно терлась головой о его колени, словно домашняя кошка. Забитая крестьянская дочь, не умевшая ни писать, ни читать, она ездила с ним по всему миру. Совершив не одно кругосветное путешествие, она до сих пор не понимала, что переезжает из страны в страну. Она даже не задумывалась, что существуют страны и континенты. Для нее и Нью-Йорк, и Москва были чем-то одним – чужим и враждебным. Фатима слушалась Юсуфа беспрекословно. Скажи он ей выпить яд, выпила бы одним глотком.

«Я знал, что старик так кончит», – подумал тогда Юсуф о Кальмаре, и его рука остановилась в волосах Фатимы, он одним движением отогнал ее от себя.

Женщина мгновенно исчезла в соседней комнате. Юсуф остался наедине с братком из бригады Кальмара, принесшим ему плохую весть. Таджикский парень, уже десять лет обитавший в Москве, чудом остался жив. Кальмар отправил его в аэропорт забрать восточные приправы к мясу, переданные через пилота рейса Душанбе – Москва. Когда он вернулся, то застал полный двор ментов и пожарных, из окон квартиры Кальмара валили огонь и дым.

Своих людей у Юсуфа было немного. Трое прилетели с ним, и еще два ствола он мог найти в Москве.

– Кто остался от бригады Кальмара? – спросил он.

Оказалось, что всего пятеро.

– Собери их, и пусть прихватят стволы, – распорядился Юсуф.

Лишь когда вся бригада оказалась в сборе, Юсуф рискнул и созвонился с Петровичем. Разговор получился странным, первое, что услышал Юсуф, было:

– Кальмар с тобой расплатился?

– Да, задаток отдал полностью.

Люди Кальмара, забрав товар еще на афганской территории, отдали Юсуфу все оговоренное до последнего цента.

– Есть разговор. Миир хочет с тобой кое-что уточнить насчет Кальмара, – и Петрович назначил встречу в офисе Малышева.

В девять вечера, когда уже смеркалось, во двор въехали два джипа с тонированными стеклами. Петрович, глянув в окно, побледнел:

– Кажется, Юсуф в плохом настроении.

– Не дрейфь, – спокойно ответил Мальтинский из хозяйского кресла, – у него нет другого выхода, как согласиться с тем, что расстановка изменилась.

В офисе больше никого не было, только Мальтинский и Петрович. Первым в приемную зашел высоченный таджик в длинном плаще – не по погоде. Мрачно осмотрелся, заглянул в кабинет, короткий автомат под плащом он почти не прятал. Убедившись, что засады нет, подошел к окну и махнул рукой.

Юсуф в сопровождении охраны поднялся на крыльцо. Петрович сделал вид, что все идет нормально.

– Добрый вечер, – он знал, что Юсуф ценит госте-приимство.

Наркоторговец скользнул по нему взглядом и, ничего не ответив, прошел в кабинет, без слов сел в гостевое кресло и положил перед собой руки. Три автомата смотрели на Мальтинского черными отверстиями стволов. За окном у джипов стояли наготове люди Юсуфа. Петрович застыл в дверном проеме.

– Ты ответишь за Кальмара, – негромко произнес Юсуф, поднимая руку, и было не понять – то ли это знак открыть огонь, то ли – повременить.

– Так-то ты приехал ко мне. Я без оружия, а ты с бригадой, со стволами. У нас уже не принято так вести дела, – Мальтинский поднялся из-за стола, застегнул пиджак. – Не горячись, – с улыбкой произнес он, – и подумай.

– А ты подумал?

– Так получилось. Кальмара уже нет. Если ты убьешь меня, то цепочка прервется. Конечно, ты найдешь новых покупателей, отработаешь новые маршруты. Но, во-первых, на это уйдет время, и во-вторых, еще неизвестно, найдется ли в новой цепочке место для тебя. Кому ты отдашь товар в следующий раз, зная, что тебе за него заплатят? Только мне.

Юсуф молчал, глядя на нервно подрагивавшего, но все равно продолжавшего улыбаться Мальтинского.

– Зачем ты убил старика?

– Он мне нравился, я его уважал, но он не понял, что должен уйти. Новая схема сулит большие деньги. Тебе, нам. Если бы я не знал, что сумею договориться с тобой…

Мальтинский осекся. Юсуф медленно вытащил из внутреннего кармана пиджака пистолет и развернул его на Семена Борисовича. Петрович потянулся к кобуре, но тут же на него был направлен ствол автомата. Таджик покачал головой.

– Я думаю, – прошептал Юсуф, – что доставит мне большее удовольствие? Деньги или твоя смерть?

Молчание длилось секунд десять, спусковой крючок под пальцем Юсуфа то отходил, то возвращался. Наконец рука с пистолетом опустилась.

– На этот раз все останется, как есть.

Мальтинский, выдохнув, опустился в кресло:

– Тогда перейдем к делам. В Витебске на «Славянском базаре» соберутся все, кто участвует в деле. Нужно приехать и тебе, Юсуф. Нам всем сложно собраться в одном месте. Но там это возможно.

– И после этого – никаких перемен.

– Только расширение дела, – пообещал Мальтинский.

– Я приеду.

Юсуф вышел, не попрощавшись, не пожав руки.

– Я не собираюсь долго здесь задерживаться, – вытирая лоб платком, сказал Мальтинский, – ты узнал, где Карл?

– Сегодня, – взглянув на часы, произнес Петрович, – мне должны сказать об этом.

– Ты говоришь так не первый раз.

– Мне тяжело узнать что-то, если я не знаю, почему он решил вас убить.

Мальтинский ухмыльнулся:

– А вот это уже не твое дело. Ты слишком много себе позволяешь. Думаешь, я не знаю, что прослушиваешь мои разговоры, отслеживаешь встречи? Твое счастье, что тебе ничего не удалось узнать. Для тебя я – Миир Харапп, американский гражданин. Запомни, на меня замкнуты все концы сделок, я держу все хвосты. Если со мной что-то случится, тебе этого не простят. Я незаменим. Со мной уйдут и деньги. Юсуф понял это раньше тебя. – Мальтинский похлопал Петровича по плечу. – А теперь выйди на двор и подгони мою машину к крыльцу. Не хочу взорваться, если в нее подложили бомбу.

Петрович старался унять дрожь в руках, когда заводил машину Мальтинского. Двигатель заработал. Он досчитал в уме до пятнадцати и только тогда тронулся с места.

«Сволочь, приезжает на короткое время, подставляет других, – подумал эфэсбист, – но он прав. В живых остается тот, без кого не обойтись».

Мальтинский пробыл в офисе всего каких-то двадцать минут, включая в них и разговор с Юсуфом. Петрович тоже не стал засиживаться. Он чувствовал себя уже спокойнее. Если ничего не случилось с Мииром, значит, и ему пока опасаться нечего. В зеркальце заднего вида мелькнули темные окна офиса. Эфэсбист взглянул на часы, до встречи с Ханоем еще оставалось время, можно было зайти в кафе и перекусить. За целый день он так и не выкроил время на обед.

«Чертова служба, с утра и до ночи. Если бы не большие деньги, бросил бы все».

Но тут же Петрович поймал себя на мысли, что деньги в службе для него не главное. Служил он и до того, как ввязался в наркотики. Главным для него всегда были – власть и сила, которые давали принадлежность к спецслужбе. Без этого он стал бы никем, одним из тех простаков, кто ехал рядом с ним по улице, одним из тех, с кем он будет сидеть в кафе.

«И не обязательно, чтобы об этом знали другие. Знаю я, и этого достаточно».

В кафе Петрович устроился за столиком под огромной искусственной пальмой. Ее пыльные, ядовито-зеленые листья почти касались его головы. Молодая женщина за соседним столиком скосила на него глаза. Петрович был мужчиной видным, во всех его повадках читалось, что он свободен. Эфэсбист улыбнулся женщине, та ответила улыбкой.

– Разрешите перебраться за ваш столик? – спросил он.

– Это обязательно?

– По-другому нельзя, – прихватив папку, Петрович пересел, – если женщина ужинает в кафе, значит, у нее нет семьи, во всяком случае, на этот вечер.

– Вы начинаете слишком быстро.

Петровичу принесли заказ. Он с аппетитом уплетал мясо и поглядывал на женщину. Молоденькие девушки ему не нравились, те сами еще не знали, чего хотят от жизни: любви, приключений, денег, замужества… соседка же по столику точно знала, зачем выбралась в кафе, – снять мужика.

«Наверняка у нее своя квартира». Водить к себе женщин Петрович избегал.

– Кажется, вы забыли обо мне, – напомнила красотка.

– Я не забыл о вас, я о вас думаю.

– И что же вы думаете?

– Как мы проведем вечер.

– Вы всегда спешите?

Петрович доел мясо с подливкой и выпил залпом кофе.

– У меня есть дело на час-полтора, а потом я свободен до утра. Вас устроит?

Петрович посмотрел прямо в глаза женщине, и та прочитала там простую истину – если она сейчас откажется или станет тянуть время, собеседник встанет и уйдет навсегда. Она положила перед собой руки на стол и сказала уже безо всякого кокетства:

– Поедем ко мне или к вам?

– Я здесь по делам. Наверное, к вам ближе?

Женщина немного стыдливо улыбнулась.

– Вы угадали.

– Я не угадываю, я знаю. Подвезу вас, а потом вернусь, что-нибудь куплю по дороге.

– У меня дома есть коньяк.

– Не люблю, когда женщина угощает меня начатой бутылкой коньяка.

– Почему?

– Значит, к ней приходил другой мужчина, приносил коньяк, они его не допили…

Красотка засмеялась:

– А тут вы не угадали. У меня коньяк налит в графин.

– Из начатой бутылки.

Петрович подвез женщину к самому дому, она показала ему окна квартиры.

– Номерка нет, недавно новую дверь поставила, – но вы ее сразу заметите, она в моем вкусе. Ярко-красного цвета, – шепотом добавила женщина, уже не сомневаясь в том, что Петрович в ее руках.

Когда машина отъехала, она спохватилась, что они даже не познакомились.

«Ничего, времени на это у нас хватит, к тому же знакомиться можно и между делом».

Эфэсбист глянул на часы, на встречу с Ханоем он опаздывал совсем не намного – на пять минут. Настораживало, что Ханой не позвонил загодя. Но такое случалось и раньше. Петрович знал, что бывший зэк придет обязательно, что бы ни случилось, даже если накануне перепил до посинения.

Позади осталась ярко освещенная улица, редкие фонари почти не рассеивали темноту на проезде. Мимо с грохотом пронесся пассажирский поезд. Петрович с завистью посмотрел на силуэты людей за вагонными окнами.

«Уехать бы самому к чертовой матери, отдохнуть».

Джип выехал к недостроенному зданию. Возле самой стены на дощатом ящике сидел, свесив голову, Ханой. Петрович сразу узнал его потертую куртку. Ханой даже не поднял голову, когда эфэсбист вышел из машины.

– Нажрался, что ли? Эй, урод.

Петрович тронул Ханоя за плечо. Тот качнулся и, не меняя позы, завалился на бок. Полы куртки распахнулись, обнажив рубашку – всю в запекшейся крови. В неподвижных сухих глазах отражался свет далекого фонаря. Эфэсбист попятился, рука сама потянулась к пистолету. Он замер на несколько секунд, прислушался. Никаких посторонних звуков, кроме шума большого города. Бросился к машине, но пистолет, зажатый в правой руке, мешал завести двигатель.

Бросив оружие на сиденье, Петрович провернул ключ в замке зажигания, и в этот момент из-за угла склада, с горки вылетел на роликовых коньках парень, лихо заложил вираж. Проносясь мимо машины, бросил на крышу пластиковый пакет и тут же скрылся за поворотом. Петрович даже не успел схватить пистолет, но зато успел вспомнить:

«Бунин. Николай Бунин…»

И в этот момент раздался взрыв. Направленная волна прошила крышу, ударив в салон, мгновенно превратила Петровича в бесформенную кровавую массу. А вот соседнее сиденье почти не пострадало, если не считать, что его густо забрызгало обожженной дымящейся плотью…

…Женщина, накрывавшая в гостиной на двоих низкий журнальный столик, подняла голову и прислушалась, стекло в широком окне все еще продолжало звенеть от далекого взрыва. Она поставила графин с коньяком и два бокала. Отошла на шаг и полюбовалась…

…В комнате горел торшер с темно-желтым абажуром, женщина уже целый час как сидела на диване, поджав под себя ноги перед накрытым столиком. В ее руке подрагивал бокал с коньяком, и она никак не могла заставить себя сделать первый глоток. Ведь это значило согласиться с тем, что ее новый знакомый уже не придет.

Бунин подкатил на роликах к подъезду первого попавшегося жилого дома. Сел на лавочку и первым делом закурил, руки у него дрожали. В ушах все еще стоял звук взрыва.

«Жаль, что Мальтинского не оказалось рядом с ним. Но за Клару урод ответил».

Свет фонаря заливал выложенный плиткой подход к дому, но лавка стояла под развесистым кустом сирени, и всю ее накрывала тень. Николай расстегнул липучки роликовых ботинок и переобулся в кроссовки. После твердой пластиковой обуви казалось, что на ногах вообще ничего нет. Ролики Бунин поставил у двери подъезда, знал, что долго они здесь «не задержатся», подобрать их найдется кому.

Уже в метро он купил темные очки и длинный зонт-трость. В вагон зашел, высоко задрав голову, постукивая кончиком зонта по полу. «Слепому» тут же уступила место девушка.

Николай отказываться не стал – устал страшно. Из-под очков он разглядел в неплотно застегнутой сумочке пухлый кошелек.

«Карл не упустил бы момент запустить туда руку. Неплохо бы предупредить ее. Но я же слепой», – усмехнулся он.

Вагон раскачивался, в голове все еще звенел, гудел отзвук взрыва. Бунин поднял руку с часами и обратился в пространство:

– Который час, не посмотрите?

Девушка, уступившая место, взяла его за запястье, склонилась.

– Без четверти десять.

Николай, словно случайно, коснулся ее сумки.

– Не носите ее открытой. Всякое может случиться.

– Спешила к поезду, не успела застегнуть, – замочек щелкнул.

Опираясь на длинный зонт, Бунин двинулся к выходу.

«Всего несколько дней прошло, а кажется, что я не был здесь целую вечность».

Ступени эскалатора подрагивали, мимо Бунина один за одним пробегали спешившие пассажиры метро. По улице Николай шел неторопливо, старательно изображая слепого. За последние дни он отвык пользоваться палочкой, хотелось отбросить заменявший ее зонт, сорвать с глаз очки и стать таким, как большинство людей. Но тут, в своем районе, нельзя было рисковать.

Зачем терять удобное прикрытие?

Тонкий наконечник зонта застучал по ступенькам подземного перехода. Бунин спустился в него не с той стороны, где обычно, а возле цветочных киосков. За стеклом сидела, окруженная цветами, Катя. Цветочница казалась рыбкой в огромном аквариуме, сплошь заполненном диковинными разноцветными водорослями.

– Николай, – всплеснула руками Катя, – куда ты пропал? Никого не предупредил. Чаю хочешь?

Бунин присел на низкий раскладной стульчик и закинул ногу за ногу.

– Меня никто не искал?

– Это не у меня, у Фантомаса спрашивать надо. Но его я после обеда уже не видела. Как ты? – цветочница уже лила кипяток из электрического чайника в огромную кружку.

– Хреново. Проблемы возникли.

– Может, я чем помогу?

– Затем и пришел.

Катя никогда не скрывала того, что Николай ей нравится. Глаза ее просто светились счастьем – она могла помочь Бунину! Кружка обжигала пальцы, и Николай поставил ее на торговую стойку. В киоске царил запах застоявшихся цветов, похожий на трупный.

– Что делать? Если надо, я могу провести тебя, куда хочешь. Еще не поздно, вернусь на метро или такси возьму.

– Никуда вести меня не надо, – Бунин выложил на стойку связку ключей, – мне сейчас нельзя дома появляться.

– Почему? – спросила Катя, и глаза ее наполнились страхом.

– Тебе лучше не знать. Ты сможешь зайти ко мне сегодня?

– А где ты теперь живешь?

«Она глупая, и ничего с этим не поделаешь».

– В мою квартиру. Боюсь, вазоны засохнут. Я их уже давно не поливал.

Тут Николай не кривил душой. Вазоны завела в доме еще его покойная мать. И Бунин не простил бы себе, если бы загубил их.

– Вазоны полить? И только?

– Я вырос с ними, помню с самого детства, я даже помню, как они выглядели еще до того, как я ослеп…

– Как часто их надо поливать?

– Раз в три дня. Надеюсь, что скоро все уляжется. С меня потом ужин в кафе. Согласна?

Катя без колебаний взяла ключи. В стеклянную дверь вошел мужчина с кошельком в руке, огляделся.

– Мне бы букет из пяти красных роз.

– Вы не видите, что у меня покупатель, – не очень приветливо отозвалась цветочница, – и, вообще, мы уже закрыты, я и так на десять минут задержалась.

Она выпроводила покупателя. Катя спешила так, что оставила в киоске сумочку, свет не погасила.

«Значит, вернется».

Наверху Николай взял Катю за руку.

– Ну все, я пошел. Сперва зайди к соседке и предупреди, что я тебе дал ключи, она старушка любопытная. Если тебя остановят и спросят, где я, то говори правду. Тебе ничего не сделают. Если боишься, то не ходи.

– Я пойду, обязательно.

– Непременно зайди к соседке.

– Жаль, что ты не остаешься, – Катя чмокнула Бунина в щеку и побежала по улице.

Николай зашел за рекламный щит, засек время. Катя вернулась через полчаса. Она прошла мимо щита, не подозревая, что Николай стоит прямо за ним. Лицо цветочницы оставалось спокойным и даже немного мечтательным. Сразу стало ясно, что никто в квартире Бунина ее не побеспокоил.

Неподалеку от Николая задержался невысокий мужчина с невыразительным лицом, прикрыл ладонью огонек зажигалки и прикурил.

«Ну вот, все отлично», – вздохнул Николай, спускаясь в метро. Мужчина, шедший за ним, выбросил недокуренную сигарету и тоже ступил на эскалатор. В его руке раскрылась коробочка мобильного телефона…

На автостанции у ВДНХ Бунин взял билет на пригородный автобус и, поскольку оставалось время, отошел к автомату, позвонить Лере. Последнее время он часто думал о ней, проклиная собственную влюбчивость.

– Слушаю, – довольно звучно произнесла девушка, в трубке слышались еще какие-то голоса.

– Это я, Николай.

– Подожди, – уже прошептала Лера и тут же громко добавила: – Я у себя в комнате посмотрю, – фраза явно предназначалась не ему, а тем, кто был в это время рядом с ней – скорее всего, родителям.

Николай терпеливо ждал, в трубке раздавались шаги, потом хлопнула дверь, зазвучала музыка.

– Все, теперь я одна. Поговорим.

– Как ты?

– Слушай. Нам нельзя пока встречаться, – взволнованно говорила Лера.

– Почему?

– Из-за отца. Он же у меня полковник милиции. Понимаешь, он заинтересовался теми парнями… когда мы шли у реки. Что-то заподозрил. Я же в тот день на даче была. Один из них теперь в больнице, пришел в себя, дал показания. Пострадавший, понимаешь ли… А теперь отец меня расспрашивает, ведь я ему еще раньше сдуру брякнула, что у меня появился новый знакомый – слепой. Ой, отец идет, – Лера произнесла это тихо-тихо, – в другой раз, позже, потом…

Связь прервалась.

В автобусе Николай устроился у самого окна, облокотился на ручку зонтика. Его соседкой оказалась пожилая женщина с дорожной сумкой, из которой то и дело выглядывал пушистый белый кот.

– …моя дочь его кастрировать хочет, – рассказывала пенсионерка Бунину, поглаживая кошачью шерсть, – и вы погладьте, если хотите, он такой мягкий… надоело ей, что он кричит, царапается, пакостит. А я – против. Мужик он, и должен мужиком оставаться. Правда?

– Правда, – механически подтвердил Николай. Хотелось приехать и завалиться спать возле теплой печки.

Выйдя из автобуса, Николай снял очки и повесил на лямку длинный зонтик. Зачем тут притворяться? Идти было недалеко, у самого леса сияли огни дачного поселка. Сзади послышалось гудение двигателя. Бунин посторонился, пропуская на узкой дорожке новенькую «Волгу». Машина медленно проехала мимо него.

«Подвеску бережет. Конечно, дорожка здесь еще та!»

Ворота кооператива оказались закрыты, и Николай не сразу сообразил, что замок с длинной цепью – лишь видимость запора. Цепь была обмотана вокруг прутьев. Он задержался на перекрестке. Возле дома Жакана стояла машина Сыча, Карл вполне мог оказаться и там. Но стоило заглянуть за угол, как он увидел – на ярко освещенном дворе Карл преспокойно подстригал секатором розовые кусты.

Законный кивнул, не отрываясь от важного занятия.

– Как все прошло, я знаю, – сказал он, опуская секатор, – наливай себе чай.

Откуда и как узнал, он не уточнил.

На столе в беспорядке сгрудились кружки, сахарница, ваза с печеньем, начатый батон и консервная банка с паштетом. Пока Бунин размышлял, на чем бы остановить свой выбор, Карл внезапно положил секатор на стол и тихо произнес:

– Пошли в дом. Быстро, но не суетись и не верти головой.

Бунин скосил глаза, но ничего толком не рассмотрел в той стороне, куда только что смотрел Карл. Оказавшись за дверью, Карл приложил палец к губам и остановил руку Бунина на полдороге от выключателя. Законный торопливо подхватил с пола примус и, скрутив колпачок с емкости с бензином, сунул в руки Николаю.

– Поливай в комнате.

– Зачем?

Карл отвечать не стал, его взгляд говорил: ты дурак, если тратишь время на расспросы. Законный из канистры уже поливал маленькую прихожую. Николай неуверенно плеснул бензин на кровать, на стол, на дрова, сложенные у печки. Происходившее казалось ему сумасшествием. И тут через окно он увидел метнувшуюся через освещенную дорогу тень – мужской силуэт с автоматом в руках. Чуть слышно хрустнули кусты. Карл поставил канистру на пол и поднял люк погреба:

– Сюда, быстро.

Николай бросил примус на кровать и нырнул в подпол. Пахло сырой землей, влагой. И тут в окне со звоном разлетелось стекло. На полу, изрыгая удушливый дым, завертелась граната со слезоточивым газом. Карл уткнул нос в плечо, чиркнул спичкой и бросил ее в лужицу бензина. Полыхнуло, и тут же законный закрыл за собой люк погреба.

Наверху гудело пламя, слышался звон разбиваемого стекла. Николай испуганно осматривался в призрачном свете, пробивавшемся сквозь узкую щель у самой стены. Тесный погреб, даже не выпрямиться в полный рост. По стенам на самодельных полках сгрудились пустые банки, густо обросшие паутиной, несколько бутылок из-под водки, кое-какой инструмент.

«Но тут нет никакого другого выхода. Только люк, над которым бушует пламя», – в отчаянии понял Бунин.

Подвал быстро наполнялся дымом, языки пламени уже пробивались сквозь щели рыжими завитками. Николай услышал, как затрещали охваченные огнем волосы, сбил пламя рукой, пригнул голову.

– Чего уставился, помогай, – довольно спокойно для такой ситуации крикнул Карл и вцепился пальцами в угол сбитого из грубых досок ящика, в таких обычно хранят картошку.

Николай бросился помогать. Ящик дрогнул. Еще один отчаянный рывок – и он отодвинулся в сторону, открыв низкий лаз, – пробраться в него можно было, только став на колени.

– Ты – вперед, – распорядился законный и буквально втолкнул Бунина в затхлый лаз.

Руки скользили на раскисшей глине, голова то и дело натыкалась на какие-то бревна. Николай полз вперед, не зная, что его там ждет.

Его лоб в кромешной темноте уткнулся в сочившуюся влагой земляную стену. На мгновение Бунину показалось, что это все – тупик, и дальше дороги нет. Но тут зашипела и вспыхнула в руке Карла спичка, ее слабый огонек высветил поворот. Бунин находился в узком, меньше метра на метр, земляном тоннеле, стены кое-где укрепляли почерневшие от влаги доски, перекрытие держалось на коротких бревнах. Карл изо всей силы колотил каблуком модельного ботинка в одну из стоек.

Наконец бревно подалось, хрустнули доски, и перекрытие рухнуло. Николай еще успел увидеть, как тоннель засыпают комья глины, и спичка погасла. В душе поднялся панический страх, казалось, что все сейчас рухнет ему на голову и он навечно останется погребенным под землей. И только потом до Бунина дошло, что он лежит, прикрыв голову руками, плотно сжав веки. Открыл глаза – все тот же кромешный мрак.

– Карл, ты цел? – спросил Николай у темноты.

– Ползи, – услышал он в ответ, – времени у нас не так уж и много.

Тоннель казался бесконечным, хотя на самом деле Бунин не прополз и ста метров. Наконец, под руками он почувствовал не глину, а ровно уложенные кирпичи, поднял руку, потолка не нащупал. Дышалось вполне сносно, здешний воздух не шел ни в какое сравнение с тем – в земляном лазе.

– Можешь подняться, – Карл говорил, тяжело дыша, – не в мои годы выделывать такие финты.

– Где мы?

Вместо ответа Карл чиркнул спичкой, высветив бетонные стены. Прямо перед Буниным начиналась кирпичная лестница, она упиралась в добротно сработанную дощатую дверь.

– Поднимайся.

Когда дверь открылась, Николай сразу сообразил, куда они попали, – это была кухня на даче Жакана. Сам хозяин и Сыч стояли у окна, невдалеке полыхал пожар. Жакан обернулся и кивнул:

– Быстро вы управились. Они все еще бегают вокруг и не могут сунуться вовнутрь.

Карл брезгливо принялся оттирать перепачканный костюм.

– Скоро и сюда доберутся. Собирай вещи.

Жакан указал на две сумки возле стола:

– Я давно знал, что этим кончится, все, что нужно, со мной.

– Кстати, – Карл ткнул Бунина локтем в бок, – это ты «хвост» привел.

– Я… – начал Николай.

– Какая теперь разница, как это случилось? Не успели мы толком ударить, как нам зарядили ответку. Дачи жаль, все розы сгорят, а что не сгорит, потопчут.

Жакан последним покинул дом, погасив свет. Неподалеку слышались крики, гремели ведра, шипела выплескиваемая в огонь вода. Сыч открыл дверцу машины.

– Подтолкните.

Одной рукой он придерживал руль, второй упирался в стойку. Машина мягко покатилась по проезду. Когда впереди показался спуск с горки, Сыч прыгнул за руль и сказал:

– Залезайте.

Машина беззвучно скатилась с горки, а когда огонь пожара скрылся за бугром, Сыч запустил двигатель.

– Вперед езжай, выберемся через другие ворота, – посоветовал Жакан, – в здешних проездах сам черт ногу сломит, если бы не жил здесь, сам бы хрен выбрался.

Сыч уверенно объезжал ямы, фары пока не включал. Николай не мог понять, как удается водителю видеть в темноте. Наконец перед самым шоссе Сыч зажег ближний свет и глянул на Карла.

– Куда теперь? В Москву?

Законный зло улыбнулся, глядя на далекое зарево пожара:

– Нет. Сворачивай налево, – и, бросив взгляд на датчик бензина, добавил: – На ближайшей заправке налей полный бак, дорога неблизкая.

Сыч не имел манеры спрашивать о том, чего ему не говорили, он прибавил газу, машина вылетела на шоссе.

Аэродром подмосковного авиаремонтного завода охранялся солдатами срочной службы. Даже в советские времена пробраться на него не было большой проблемой. Ну что там найдешь? Разве что грибов в лесу росло – не считано.

Срочник на посту – существо непредсказуемое. Одному наплевать, что грибник забрался в лес, а другой, смотри, и подстрелит, чтобы получить краткосрочный отпуск. Вот и обходили местные летное поле стороной от греха подальше. Но мальчишек аэродром ремонтного завода притягивал, как магнитом. Было там одно место, перед которым меркло все вычитанное из книжек про пиратские клады – авиационная свалка. Здесь при желании можно было отыскать все, что понадобится школьнику, еще не заглядывающемуся на девчонок. Плексигласовые колпаки кабин «МиГов» и «Су», шасси, целые мотки разноцветной проволоки, штурвалы, ручки и кнопки. И все это – самое что ни на есть настоящее.

Но самыми ценными находками считались магниевые тормозные колодки и цериевые пластины. Магний пацаны измельчали напильником, смешивали с марганцовкой и снаряжали взрывпакеты, а цериевые пластины по вечерам гоняли по асфальту, как хоккейную шайбу. И фонтаном разлетались во все стороны огненные брызги.

Авиационную свалку устроили на краю летного поля, вплотную к болоту, чтобы заезжать на нее могли только со стороны завода. Так поступают со всеми ведомственными свалками. Если устроишь ее там, где существует нормальный подъезд, то и оглянуться не успеешь, как свезут на нее весь мусор из окрестных поселков, даже охрана с автоматами не поможет.

В будние дни ребята на свалку не совались, а вот выходные были для этого самым подходящим временем.

В воскресенье утром двенадцатилетний Пашка поджидал своего одноклассника Витю у магазина. Пашка снарядился капитально – за плечами пустой школьный рюкзак, на ногах резиновые сапоги, на запястье рядом с часами – компас. Витька опаздывал, и Пашка уже нервничал.

«Вдруг мать его не пустила гулять».

Пашка дожевал последний чипс из блестящей пачки и стал придумывать, что он скажет Витьке, когда вернется во двор. Но все ругательства казались ему недостаточно обидными и изобретательными. Один идти через гиблое болото Пашка боялся. Если срывался поход на свалку, то на всю следующую неделю ребята оставались без магния, а Пашка уже успел пообещать, что взорвет пакет у ворот гаража соседа-инвалида – вредного дядьки. Ему надоело гонять детей, облюбовавших его гараж как вышку для прыжков в песчаную кучу, и инвалид намазал края крыши солидолом. Пашка, привыкший во всем быть первым, первым же и перепачкался, и теперь инвалида неминуемо должна была настигнуть заслуженная кара.

Витька появился в конце улицы не один, он вел за руку своего семилетнего брата Максима.

– Из-за него и опоздал, – опустил голову Витька.

– Ты что, охренел? Зачем он нам сдался? – Пашка даже раскраснелся от возмущения.

– А что я могу сделать? Мать сказала – взять его с собой. Не объяснишь же ей, что мы на свалку собрались. Я сказал, что идем в лес.

– Стой здесь, – приказал Пашка Максиму и отвел Витьку в сторону. – Значит, не идем?

– Он крепкий, выдержит.

– Крепкий или слабый, мне по хрену! Заложит он нас, – а мне отец сказал, что, если я еще раз на свалку потащусь, он мне компьютер не купит.

– Не сдаст, – уверенно пообещал Витька, – мы с него страшную клятву возьмем.

– Ну смотри.

– Тебя он боится. Ты и бери клятву.

Пашка присел перед Максимом на корточки и заставил мальчика смотреть себе в глаза. Максим морщил нос, казалось, он вот-вот заплачет.

– Знаешь, куда мы идем? – замогильным голосом произнес Пашка.

– Знаю. На свалку, – втянув голову в плечи, сказал Максим.

– Ты ему сказал?

– Да я… – принялся оправдываться Витька.

– Я подслушал, как вы по телефону договариваетесь. У нас один аппарат в прихожей, а другой на кухне. Но я никому не скажу. Возьмите меня с собой.

Ребята переглянулись.

– Ему можно верить?

Витька неопределенно пожал плечами.

– Пока совсем малым был, ябедничал, но последний год держится.

– Значит, так, – Пашка сделал страшное лицо, взял ладонь Максима и больно сжал, – повторяй: «Если я расскажу, куда мы ходили, то пусть меня утопят в болоте».

Максим с готовностью согласился.

– Зуб пацана? – строго спросил Пашка.

– Зуб пацана, – Максим приложил большой палец к переднему зубу-резцу и цокнул языком.

– Пошли.

Резиновые сапоги ребят оставляли четкие отпечатки на влажном после ночного дождя песке проселочной дороги. Когда добрались до покосившейся изгороди из колючей проволоки с ржавой, уже не читавшейся табличкой, Пашка приподнял «колючку» и пропустил товарищей.

– Теперь мы нарушители, – предупредил он Максима, – если нас схватят, то ничего не говори, я все скажу.

– А если спросят? – логично заключил Максим.

– Скажи: «Гуляли и заблудились».

– Понял. Ничего они от меня не узнают.

Песок уже давно сменился сочной некошеной травой, под ногами чавкала грязь. Впереди виднелись редкие болотные заросли.

– Ты от нас не отставай, на болоте – шаг влево, шаг вправо, и провалишься в трясину. Засосет – следа не останется.

Максим жался поближе к брату, но дать ему руку стеснялся – большой уже, а хотелось. У куста орешника Пашка остановился и, достав перочинный ножик, срезал две длинные гибкие палки. С таинственным видом извлек из кармана спутанную леску с поплавком и грузилом, привязал на конец одной из палок.

– Это еще зачем?

– Если словят, скажем, что пошли рыбу ловить на озерцо и заблудились.

– Не поверят.

– Если до свалки попадемся – поверят.

Витька с сомнением посмотрел на видневшееся впереди небольшое озерцо, густо обросшее камышами, только самоубийце могло прийти в голову ловить там рыбу.

– Попробуем.

Испытывая перед собой траву удочкой, Пашка пробирался по болоту, дорогу он знал хорошо, за это лето уже третий раз наведывался на свалку, но хотелось придать себе важности в глазах приятеля. Более-менее сухая, способная выдержать человека тропинка петляла по болоту, в других же местах топь была страшная, даже трава не повсюду росла, из коричневой жижи пробивались тонкие пучки осоки.

Максим уже успел устать, он с трудом вытягивал из грязи резиновые сапожки и что-то бубнил себе под нос.

– Что ты там бормочешь? – спросил Витька у брата.

– Ругаюсь.

– На кого?

– Просто так. Когда тяжело, я всегда ругаюсь.

Возразить было нечего. Пашка сам уже устал, следовало передохнуть перед последним рывком и перекусить.

– Ну ты и додумался, красную куртку надеть. Нас за километр видно, – зло сказал он Витьке.

– Какую мать дала, такую и надел. У нее подкладка коричневая, можно вывернуть, когда ближе подойдем.

Под ногами почувствовалась твердая земля, мальчишки выбрались на небольшой болотный остров. На нем даже росли чахлые сосны. Со стороны аэродрома остров плотно обступили кусты.

– Тут и передохнем, – решил Пашка, положил на траву ранец и устало опустился на него.

Витька расстелил полиэтиленовый пакет, устроился рядом.

– Отошли пацана подальше.

– Максим. Отвали на расстояние. Нам поговорить надо.

Мальчишка обиженно надул губы, но все же отошел за кусты.

– Покурим? – Пашка вытащил из кармана завернутые в прозрачный мешочек спички и две сигареты. – У отца вечером вытащил. Он на балконе курит и иногда оставляет сигареты.

– Не заметит?

– Он по две пачки, случается, в день выкуривает. Что, он считать их станет? А я еще пачку потом потряс, не заметит.

Пашка чиркнул спичкой, по-взрослому тут же заслонил ее ладонью, хоть ветра и не было, прикурил. Витька несколько раз ткнулся сигаретой мимо огня. Наконец и он выпустил дым изо рта. Курили картинно, выдуриваясь и выкаблучиваясь друг перед другом.

– Ты не в затяжку куришь. Просто балуешься.

– Я еще в прошлом году курить пробовал. Меня Ромка учил. В затяжку курю, – упорствовал Витька, – видишь, дым через нос выпускаю, – он затянулся и выпустил дым через одну ноздрю, сдержался и не закашлялся.

– А почему только из одной ноздри дым идет?

– Потому что соплями вторая забита, а платок забыл. Вот Ромка, он умеет без платка сморкаться. Одним пальцем зажмет, а потом сморкнется, чисто все вылетает.

– Много твой Ромка умеет, хвастается только, – Пашка не любил, когда кто-то умел больше его.

– Ты никому не скажешь? – было видно, что Витьку распирает признаться.

– О соплях, что ли? – презрительно спросил Пашка.

– Нет. Поклянись, что не расскажешь, а то я Ромке обещал, что никому не скажу.

– Зуб пацана.

– Мне Ромка показал, как трахаются.

– Я в кино тоже видел.

– Нет, показал, как живые люди трахаются.

– Да ну… – Пашка даже на время забыл о сигарете.

– Подошел он ко мне во дворе и говорит: «Если дашь сто рублей, то я тебе и покажу».

– Дал?

– Пришлось, но он обещал, если ничего не будет – деньги вернет.

– Вернул?

– Так показал же, я тебе говорю. Помнишь училку, ее в параллельный класс в конце года прислали, английский вести.

– Помню. – Пашке тут же вспомнилась молодая учительница в строгих с золотой оправой очках.

– Она в общежитии живет на первом этаже. Еще ничего не купила, не успела. Ни занавесок у нее, ни мебели, один матрас на полу.

– Ты откуда знаешь?

– Видел. Ромка привел меня туда поздно вечером. Под окном ящики стоят, мы забрались и заглянули. Лежит она голая, а на ней физкультурник – тоже голый, и такое вытворяют.

– Что?

– Все… А потом ящик подо мной треснул. Физкультурник вскочил – и в дверь. Мы с Ромкой бежали. Только у магазина остановились. Не догнал.

– Он что, голый за вами гнался?

– Я не оборачивался, – честно признался Витька, – может, гнался, а может, и нет. Зато я видел, как училка трахается, – и тут он вскочил, побежал к кустам, – а ты что подслушиваешь, подглядываешь, а ну пошел вон.

Послышалось, как трещат кусты, Максим удирал от старшего брата.

Ребята вернулись, помолчали, Пашке не было чем похвалиться, чтобы «перекрыть» приключение приятеля, а Витька переживал, что братец может обо всем рассказать матери. И тут из кустов выбрался Максим. Никто и не подумал ругаться на него. Потому что у мальчишки глаза были, как монеты по пять рублей – такие же круглые и блестящие.

– Там тоже трахаются, – прошептал он, показывая рукой на кусты.

– Чего?

– Там тетка голая в кустах лежит.

Пашка прислушался, но ничего, кроме обычных болотных звуков, не уловил, да где-то далеко, на аэродроме, гудел самолетный двигатель.

– Придумываешь.

– Нет, точно видел.

– Может, пьяная заснула, к солдатам ходила? – предположил Пашка, продираясь сквозь заросли.

– Что, она не могла с другой стороны зайти? Зачем ей через болото переть.

– А если пьяная пошла?

– Утонула бы.

Максим остановился, присел и показал рукой в прогалину. Пашка и Витька даже лбами стукнулись, так резко нагнулись. Из-под соседних кустов торчали голые женские ноги. Сквозь траву угадывались и белые трусики на бедрах.

– Я же говорил, – шипел Максим, – а вы мне не верили.

Мальчишке переглянулись.

– Надо подойти посмотреть, – Витька взял Пашку за руку.

– Лучше уйдем.

– Нельзя.

Никто не хотел вслух произнести то, что могло оказаться правдой. Держась рядом, мальчишки подобрались к кустам, раздвинули ветки. Пашка отпрянул и сел на траву. Он с закрытыми глазами греб траву скрюченными пальцами. А Витька окаменел, не будучи в силах пошевелиться. Под кустами на сломанных и уже успевших завянуть ветках лежала девушка в разорванной одежде. В груди у нее виднелась рана, окаймленная запекшейся кровью, спина была неестественно высоко выгнута, а голова почти целиком погружена в вязкую болотную грязь, лишь пряди волос рассыпались по мху, золотистые волосы подрагивали от еле ощутимого движения воздуха.

– Что там? – испуганно спросил Максим, уже сообразивший, что открылось страшное.

Витька вышел из оцепенения, обнял маленького брата за плечи, прикрыл ему глаза ладонью и повел к полянке, усадил на рюкзак. Вскоре выбрался из кустов и Пашка – бледный, перепуганный, он держался рукой за шею – душили спазмы рвоты.

– Что делать? – спросил он у Витьки, забыв о том, что еще недавно строил из себя главного.

– Сообщить надо.

– Кому?

– В милицию.

– У тебя что, мобильник есть? До милиции идти и идти, а солдаты рядом.

Витька боязливо покосился на кусты.

– А если ее унесут, пока мы ходить будем? Ты оставайся караулить, а мы пойдем.

– Вместе пойдем. Я тут не останусь.

Через полчаса мальчишки выбрались к вышке. Пашка махал над головой стянутой с себя майкой и кричал:

– Не стреляйте!

Часовой попался вменяемый. Солдат-первогодок даже автомат из-за спины не снял. Он выслушал перепуганных ребят и доложил по телефону дежурному.

После обеда на болотном острове уже появилась милиция. Тайной тропинки, по которой шли ребята, они не знали, поэтому добрались, перепачкавшись в болотной грязи по самые уши. Следователь и медэксперт стояли у трупа девушки.

Первую версию следак высказал еще по дороге на остров – девушку изнасиловали солдаты, а потом пристрелили. Но медэксперт разочаровал его.

– Во-первых, ее никто не насиловал, а во-вторых, скорее всего, стреляли из пистолета.

Следователь полистал заправленные в прозрачный пластик фотографии пропавших за последнее время местных женщин. Ни одна из них не походила на убитую.

– Документов при ней никаких? – без особой надежды спросил он.

– Откуда им взяться? Это мужики в карманах бумаги носят, а дамы – в сумочках. Сумочки-то и нет. Никаких бумаг при ней нет, даже пробитого талона на автобус.

– Черт, – выругался следак, чувствуя, что вместо расследования убийства ему предстоит еще один глухой «висяк».

Сколько ни лазили по острову, никаких других следов, кроме мальчишечьих, не нашли. Поскольку подогнать машину сюда было невозможно и предстояло тащить труп на брезенте через болото, то следователь распорядился оставить все, как есть, до завтра, и выставил пост.

Сержант собирал хворост для костра, сидеть ему на острове предстояло всю ночь, а следователь стоял, глядя в закатное небо, и мучил себя и эксперта неразрешимой задачей:

– Ты сам подумай, должны же быть следы. Не с неба же она сюда упала…

Летчик Калинин вернулся в гостиницу авиаремонтного завода, сжимая в руке горловину пакета. Жуков лежал на диване с пультом в руке и тупо переключал каналы. Каналов хватало, к телевизору была подключена спутниковая антенна.

– Хочешь, угадаю с трех раз, что в пакете? – спросил он у приятеля.

– А что еще может купить мужик в магазине, – Калинин качнул пакет, и в нем звякнули две бутылки водки, – ты бы хоть со стола прибрал, – летчик отвернул край газеты, заваленной сухими рыбными очистками, – живем, как свиньи.

Другой край газеты надежно придавила батарея пустых пивных бутылок.

– Свиньи мы и есть, – Жуков сбросил ноги с дивана и сел, потянулся.

– Не знаю, кто ты, а я еще человек.

Калинин посмотрел в окно, вдалеке на летном поле виднелся «кукурузник».

– Выкатили уже?

– Сегодня и выкатили, после обеда, часа два тому назад с испытаний пригнали.

Калинин подумал, сгреб мусор со стола и бросил в корзину у кресла.

– Не мог в туалет унести. Пахнуть же всю ночь будет.

– На столе оно еще хуже пахнет. Ты целый день сидел, и тебе не мешало.

Ссорились пилоты просто так, потому что нервы были на пределе. Они не знали, когда полетят назад, не знали, что придется взять на борт. Знали точно лишь одно, что обратной дороги у них нет. Люди, на кого они работали, просто так не отпустят. И оставалось смириться.

Калинин разложил закуску, разлил водку в стаканы. Без тоста, без пожелания, не чокаясь, выпил. Водка показалась ему почти безвкусной. В дверь номера постучали.

– Войдите, – недовольно пробурчал Жуков.

В комнату вошла администратор заводской гостиницы, жена одного из офицеров, работавших на заводе.

– Вам звонили и просили завтра до обеда не выходить из гостиницы. А еще просили передать, что следует быть в летной форме, – она выразительно посмотрела на бутылку водки.

– Кто звонил?

– Не знаю. Вам звонили. Мужчина, – она игриво повела плечами, прикрытыми ажурным пуховым платком, но по взгляду Калинина определила, что ею вряд ли заинтересуются.

– Он не Петровичем назвался?

– Не знаю, но голос очень представительный.

– У вас утюг найдется?

– За что люблю военных, так это за тягу к порядку, – улыбнулась женщина, – настоящий мужчина должен быть выбрит, поглажен и пахнуть хорошим одеколоном. Но вы уверены, что вам нужен именно утюг? Я могу его прямо в номер принести, а еще у нас есть специальная комната для глажения.

Намек был сделан настолько недвусмысленно, что Калинина даже покоробило.

– Я сам схожу и сам поглажу.

Жуков остался лежать на диване, а Калинин, прихватив рубашку, отправился вслед за женщиной. Комната «для глажения» оказалась небольшим пустующим гостиничным номером. В оправдание названия у стены стояла гладильная доска и фирменный утюг с резервуаром для воды.

– Вы, конечно, хотели брюки погладить, для мужчины главное – стрелки, – администратор бросила взгляд на Калинина, – не стесняйтесь, снимайте, в ванной есть халат.

Ему хотелось послать крашеную пышногрудую блондинку, он не мог забыть, что у нее есть муж, такой же военный авиатор, как и он сам в недавнем прошлом, но тем не менее зашел в ванную комнату и снял брюки. Не успел он надеть халат, как в двери появилась бесстыжая бабенка.

– Давайте сюда, – она шагнула к Калинину, стоявшему в трусах и рубашке, – вы такой нерешительный.

Эта фраза подстегнула летчика.

«К черту все, – подумал он, – не знаю, что потом меня ждет, но нужно брать все, что само идет в руки».

Калинин обхватил женщину за мягкие бедра, прижал к себе, и тут же отвернулся, когда она попыталась поцеловать его жирным, пахнущим дешевой помадой ртом. Он забрался ей под одежду, мял ее горячее податливое тело. И прислушивался к себе, возбуждения почти не чувствовал, скорее легкое отвращение.

Ее мягкое тело вздрагивало волнами. Наконец, она неуклюже поднялась, потная, разгоряченная, и припала к летчику губами.

– Вот так-то, товарищ ас, – блондинка смотрела на него бесстыжими глазами, – будете знать, как не обращать внимание на прекрасных дам.

Калинин накинул халат, вышел в номер, сел в кресло. Администратор умело гладила брюки, то и дело спрыскивая их из встроенного в утюг пульверизатора. Вручив ему выглаженные брюки и рубашку, она выпроводила Калинина из комнаты.

– Халат потом отдадите, – сказала она.

Летчик стоял в коридоре, приложив к груди еще теплую после утюга одежду, и чувствовал себя полным дураком.

«Черт их поймет, этих баб».

Жуков подмигнул приятелю, когда тот, зайдя в комнату, тут же хватил полстакана водки.

– Развлекла? Она ко мне уже два раза заходила сегодня, – засмеялся Жуков, – третий решил уступить тебе.

– Наверное, завтра полетим.

– Да уж, свое ты сегодня уже с ней отлетал.

Василий никак не мог забыть увиденное им у железной дороги. Пробитая взрывом крыша джипа, а под ней бесформенная куча костей и мяса на искореженном сиденье. Больше всего запомнился руль, забрызганный кровью. Чистыми остались лишь отдельные места. То, что это последние отпечатки рук Петровича, Василий сообразил лишь, когда оказался в подвале, в комнате, лишенной окон. Именно здесь ему предстояла встреча с Мииром.

«Чертов Миир. Конечно, теперь он уже боится ехать в офис. Встречу назначил, а сам опаздывает».

Василий не знал, что с ним самим будет дальше, он привык служить под началом у Петровича. Тот до самой своей гибели казался ему сверхчеловеком, способным противостоять любому противнику. Петрович брал на себя все контакты с начальством. Теперь приходилось думать самому. На службе в ФСБ, сразу после опознания, если можно было назвать это опознанием, Василия попросили взять отпуск, и теперь не от кого было ждать приказа.

Мальтинский вошел в комнату мрачный, под глазами проступили темные круги.

«Уверенности и в нем поубавилось», – с долей злорадства подумал Василий.

– Ты видел?

– Рассказывать на ночь не стоит. Лучше бы я туда не ездил.

Мальтинский криво усмехнулся:

– Все там будем. Вопрос времени. Но все же хотелось бы окончить жизнь в своей постели.

– Он на встречу с осведомителем ехал…

– Знаю, – оборвал его «араб», – и еще знаю, что Карла с мальчишкой упустили. Хочешь стать старшим в группе?

Василий задержался с ответом, таким неожиданным было предложение, Мальтинский похлопал его по плечу:

– Значит – нет. Если человек хочет командовать, он сразу выпалит – да. Будешь исполнителем. Есть еще хреновые новости. На болоте у авиаремонтного менты труп нашли – бабу, которую Петрович пристрелил. Последнее время он слишком самонадеянным стал. Не повторяй его ошибки. Если менты серьезно за дело возьмутся, то и двух таджиков отыщут. А у них морды такие, что и без паспорта ясно, откуда прибыли. Сразу свяжут наш самолет и их. Надо ниточку оборвать. Завтра «кукурузник» назад погонят. Летчиков нужно убрать так, чтобы шума не было.

– Как?

Василий впервые почувствовал слабость системы, в которую был встроен винтиком. Он подозревал, и даже кое-что знал достоверно: за Мииром и Петровичем влиятельные люди, чины ФСБ, чиновники из правительства, а тут оказывается, что опасаются они и блатных, и ментов.

– Как – спрашиваешь? Петрович никогда таких вопросов не задавал. Брался и делал. Но по твоей молодости подскажу. Пусть в воздухе что-нибудь случится. Авария, катастрофа. У вас специалист по двигателям в группе есть, пиротехник. Посоветуйся. И про Карла не забывай. Вы упустили, вам его и найти предстоит. Петрович – его рук дело. Не сам, конечно, взрывал, но заказал наверняка. Я звонок на завод сделал, сказал, что ты вместо Петровича приедешь.

– За самолет Юсуф недоволен будет.

– А что Юсуф, он моя головная боль, а не твоя.

Утром в номер к летчикам заглянула администратор.

– Вас внизу ждут, – сообщила она.

На этот раз в ее глазах не было и тени вчерашней развратной игривости. Обыкновенная служащая гостиницы.

– Кто?

– Сказал, что вместо Петровича приехал.

Калинин и Жуков даже чай пить не стали.

Василий поджидал их, сидя на мягком диване в холле. Калинин сразу его узнал, вспомнил, что видел среди людей Петровича на аэродроме. Василий представляться не стал, пожал руки и тут же открыл папку с документами.

– Все готово, вот бумаги на самолет, карта полета. Назад полетите пустыми. Осмотрите, опробуете машину, и в путь.

У проходной их уже поджидал руководитель полетов, приветливый капитан с пшеничными усами. Он поехал впереди, показывая дорогу. Василий сам сидел за рулем личного «Форда». Летчики – на заднем сиденье.

– Как здоровье? – Василий старался улыбаться, но улыбка получалась кривой и неискренней.

– Не жалуемся, – за двоих ответил Калинин.

– Работы теперь будет достаточно. Только успевай деньги огребать. Теперь уже спокойно станет. Это вам просто не повезло в первый раз.

Калинин заметил, как подрагивают колени у Василия.

«Нервничает. И он не привык к крови».

– Это, конечно, не мое дело, – произнес Калинин, – но военные в курсе, что мы возим?

– Кто в курсе, кто – нет. Но к вам никаких претензий быть не может, есть грузоотправитель, грузополучатель, а вы – воздушные извозчики.

– Просто не знаю, как с кем себя вести. Всегда спокойнее, если знаешь, что человек из одной с тобой… – Калинин осекся, чуть не сказав «банды», – команды. Вот вы приехали, говорите, что вместо Петровича. А мне откуда знать, что это так?

– Вы же меня с ним видели, – нервно рассмеялся Василий, – со временем своих и чужих нюхом отличать станете.

«УАЗ» капитана остановился у свежевыкрашенного «кукурузника». Калинин вместе с Жуковым обошел машину. Летчики не доверяли глазам. Самолет мог сиять лаком и краской, но их интересовало содержимое. Усевшись за штурвал, Калинин раскрыл папку с документами, полистал. Особых замечаний по заводским испытаниям в акте не было.

– Принимаете работу? – спросил капитан, хотя это являлось пустой формальностью, все документы уже были подписаны и без участия летчиков. Им предстояло перегнать готовую машину в Таджикистан.

– Куда же денешься? – Калинин легонько хлопнул по приборам. – Красить на вашем заводе хорошо умеют, а самолет себя в воздухе показать должен.

– Фигуры высшего пилотажа демонстрировать на нем не рекомендую, а в остальном старичок в полном порядке. Значит, принимаете. Вылет через полтора часа. Заправитесь – и в полет. Могу к столовой подвезти.

Калинин осмотрелся в салоне.

– Вы же сказали, что пустыми полетим, – он приподнял сложенную вдвое стеклоткань, под ней оказались новенькие блестящие баки с винтовыми крышками, – Калинин постучал по ним ногой – пустые, проверил крепление, те намертво были прикручены к стойкам фюзеляжа.

– По пути может горючего не оказаться. Обещали подвезти, но сами знаете, как бывает. Зачем время на ожидание терять? Запас не помешает, – Василий отвел взгляд.

– Ведь не положено.

– На всякое не положено в России бывает положено, – засмеялся капитан, распахивая дверцу «УАЗа».

Военный «Урал» с цистерной подъехал к самолету. Заправщик с напарником отвернули крышку на фюзеляже. Бензин с бульканьем лился в баки. Заправщик сверился с ведомостью.

– А куда я еще четыреста литров залью? – изумился он, обращаясь к Василию, потому как никого больше у самолета, если не считать прохаживавшегося неподалеку часового, не осталось.

– Баки еще и в салоне стоят.

– В салоне, – без должного уважения произнес заправщик, – это в лайнерах салон, а здесь – сарай.

Помощник затянул шланг в самолет и по очереди заполнил баки. Туго завернул крышки, протер горловины ветошью, спрыгнул на землю.

Оставшись один, Василий забрался в самолет и осторожно вытащил из кармана плоскую фляжку, в каких обычно носят с собой коньяк состоятельные любители выпить по чуть-чуть. Поглядывая в мыльное стекло иллюминатора, он зажал фляжку между коленей и трясущейся рукой извлек из кармана брюк пачку презервативов. Один презерватив вставил в другой и, открыв пробку, надел их на горловину фляжки, перевернул. Прозрачная маслянистая жидкость стекла в резину и повисла, качнулась подвижным шариком.

Василий, затаив дыхание, завязал горловину презервативов тугим узлом. С шумом выдохнул, от напряжения его лоб покрыли капельки пота.

Проклиная старательного помощника заправщика, он с трудом отвернул крышку на блестящем баке и двумя пальцами осторожно опустил в него двойной презерватив. Послышался тихий всплеск, словно рыбку выпустили в тихий пруд.

Когда вернулись летчики, Василий сиял. Пожал им руки, пожелал счастливого полета и, сославшись на то, что спешит, тут же уехал.

– Чего он такой счастливый стал? – улыбнулся Жуков. – Может, пока мы завтракали, к нему бабенка из гостиницы приезжала? У тебя тоже глаз вчера так горел.

– Счастливый, что от нас избавился, – пробурчал Калинин, включая приборы.

Даже когда заработал двигатель и Калинин убедился, что все показания в пределах нормы, легче ему не стало. Тревога прокралась в душу и уже не уходила из нее. Так уже было у него раз в жизни перед полетом, когда он тренировал курсанта летного училища на «МиГе-двойке». Предвидел беду. В полете заклинило управление закрылками. Он приказал курсанту катапультироваться, но тот отказался, и тогда он сам выстрелил его в воздух. Самолет посадил. О той тревоге, как казалось тогда, беспричинной, не забыл. И вот она вернулась.

«Почему?»

– О чем задумался? – спросил Жуков.

Признаваться в слабости не хотелось.

– Так, кое-что вспомнил… из личной жизни.

А потом уже было не до самокопания. Переговоры с руководителем полетов… разрешение на взлет… Самолет после короткой пробежки от полосы оторвался легко. Жуков помахал рукой возле стекла кабины.

– Это я с бабенкой так прощаюсь, небось смотрит в небо.

Калинин ничего не ответил, прислушивался к самолету. Заложив один круг над аэродромом, он запросил по рации:

– Разрешите еще один круг.

– Разрешаю, – после секундной паузы донеслось из наушников. Cпрашивать, что обеспокоило летчика, руководитель полетов не рискнул, плохая примета, посчитает нужным, сам скажет.

Жуков недоуменно глянул на командира. Мол, зачем? Все работает, как в отлаженном часовом механизме.

– Надо, – одними губами произнес Калинин.

Круг заложили элегантно и ушли на юг.

Летели над шоссе. Цветные капельки машин переливались, сверкали далеко внизу.

– Ползем в небе. Смотри, нас почти обгоняют.

– Тише едешь – дальше будешь…

…А в это время Василий сидел в придорожном кафе, ел хорошо прожаренный сочный шашлык, запивал его минералкой и поглядывал на часы. Он не знал точно, когда «это» произойдет. Все зависело от температуры, болтанки в воздухе. Но с точностью до пятнадцати-двадцати минут можно было предсказать. Василий и остановился у кафе, потому что руки у него дрожали от волнения, дорога плыла перед глазами.

«Скоро, скоро…»

Он буквально видел, как авиационный бензин разъедает тонкий латекс презервативов, как в тонкую дырочку просачивается жидкость, как начинается реакция. Он уже не помнил слово, каким сперва назвал реактив пиротехник из группы. Помнил, что, объясняя потом принцип действия, тот неизменно называл его «хреновина».

«…И вот, когда гондон растворится и эта хреновина смешается с бензином… Потом никто ничего не найдет. Следов не останется. Я уже не одну машину так подорвал. Менты чего только ни колдовали, не поняли, как… Подойдет и для самолета. Какая, на хрен, разница…»

Самолет в небе полыхнул ярко, мгновенно превратившись в огненный шар. Пламя бушевало, из него на землю сыпались дымящиеся обломки.

В кармане зажужжал мобильник, Василий с усилием проглотил кусок шашлыка и с придыханием произнес:

– Слушаю…

Узнав, что самолет разбился, он скорбно сообщил, что пришлет представителя заказчика для участия в работе комиссии по расследованию авиакатастрофы. Спрятав телефон, Василий вытянул перед собой руки, пальцы еще продолжали подрагивать, но на душе воцарялось спокойствие.

– Не волноваться, все уже хорошо, все получилось. Без Петровича тоже можно дела делать… Чертова хреновина и два презерватива… чертова хреновина, – шептал мужчина за столиком в придорожном кафе.

Дрожь вскоре улеглась. Василий мог вновь сесть за руль. Задай ему Мальтинский прежний вопрос: «Хочешь ли стать главным в группе?», – он, не задумываясь, ответил бы: «Да».

Уже не хотелось думать о том, куда и зачем они едут. Бунин устал убегать, прятаться. Раньше тоже всякое случалось в жизни, но хотя бы существовала ясность. Было понятно, откуда может подстерегать опасность, ты охотишься или охотятся на тебя. Теперь даже Карл не мог бы ему сказать, что творится вокруг. За окном машины проносились незнакомые пейзажи. Сыч придерживал одной рукой руль, другой беспрестанно щелкал семечки, чтобы не уснуть. Шелуху бросал в выдвинутую пепельницу. Горка в ней выросла солидная, и с каждым новым толчком она грозила рассыпаться, но чудом все еще держалась. Жакан дремал, завалившись в угол. Спать он мог в любой позиции, даже стоя, стоило закрыть глаза и наперед знать, что в ближайшие десять минут никто не станет тормошить. Карл, сидевший спереди, неподвижным взглядом мерил однообразную ночную дорогу.

Проехали уже границу с Белоруссией или нет, Бунин не знал, за указателями не следил. Его больше интересовал Карл. Он доверил свою жизнь законному и теперь был вправе рассчитывать, что тот не ошибается, направившись из Подмосковья в Витебск.

Сыч запустил пальцы в карман пиджака и с досадой щелкнул пальцами:

– Семечки кончились.

Карл чуть повернул голову:

– Недалеко осталось. Не успеешь заснуть.

Машина миновала насыпь, под мостом заблестела лента большой реки.

– За мостом сразу и свернешь, не проскочи.

Жакан проснулся от тряски, дорога напоминала стиральную доску. Последний километр ехали по недавно отстроенному поселку. Свет фар уперся в высокие деревянные ворота в кирпичной ограде, за ними возвышалась крытая металлочерепицей крыша. Все строение напоминало укрепленное поместье в Латинской Америке, исполненное в миниатюре. Не хватало только смуглых парней с карабинами и в сомбреро на деревянной лавке у ворот. На сплошном кирпичном заборе красовался рекламный щит «Памятники. Ограды».

Карл вышел первым, распрямил затекшие плечи, толкнул калитку, прорезанную в воротах. Небольшой двор ярко освещал прожектор, укрепленный на крыше. Вдоль забора в три ряда стояли каменные надмогильные плиты. С них смотрели мастерски исполненные портреты покойных. Красивые спокойные лица, все как одно – мечтательные. На памятники подбирают лучшие фотографии, да еще и мастер постарается приукрасить, подбавит от себя одухотворенности. Переливались бликами грани отполированных камней.

– Есть кто живой? – крикнул Карл, стукнув кулаком в одну из дверей, выходивших во двор.

Бунин насчитал их шесть штук, все разные, и к каждому вело собственное крыльцо. Дом, бывший когда-то обыкновенной избой, достраивался постепенно, частями, и теперь представлял собой нагромождение объемов, заведенных под одну крышу. Забренчал засов, скрипнули петли, на просторное крыльцо безбоязненно вышел пожилой мужчина в спортивных штанах и шлепанцах. Голый торс густо укрывали наколки. Редкие седые волосы нимбом топорщились вокруг блестящей лысины. Он прикрылся от яркого света прожектора, бившего в лицо, и осклабился, обнажив золотую фиксу.

– Карл… – проговорил мужчина, – не зря мне Монгол сказал: «Жди гостей».

– Здорово, Хмель, – без особого расположения отозвался законный.

– Не знал, что это ты приедешь.

Густо татуированный Хмель, а по паспорту Вацлав Хмелевский, отошел в сторону и широким жестом пригласил гостей.

– Давно не виделись. Еле твою халупу узнал. – Карл прошел в дом.

Из прихожей сразу две лестницы вели на второй этаж и две двери – в соседние комнаты. Просто лабиринт какой-то! Хмель набросил рубашку и показал комнаты. Через пять минут все собрались в большом, неряшливо обставленном зале на втором этаже. Хмель успел настрогать мясо, порезать овощи, расставить их на потертом столе для игры в пинг-понг. Толстые ломти хлеба лежали прямо на деревянной доске вместе с ножом.

– Живу один, так что угощайтесь без горячего. Какими ветрами?

– «Славянский базар» уже начался? – поинтересовался Карл, наливая в граненый стакан минеральную воду.

– Вчера, – Хмель к еде не притрагивался, наливал в стаканчики водку, заглядывая в глаза тем, кому лил, мол, сколько? – Ты на концерты приехал?

– А ты как думаешь?

– Слышал, бегаешь ты от кого-то, – пробормотал Хмель, заливая в широко раскрытый рот пятьдесят граммов водки. – Так вот, если ты, Карл, решил здесь отсидеться, то худшего места и худшего времени выбрать не мог. Удивляюсь, как ты до меня вообще добрался.

– Монгол про меня сказал?

– Я Монгола и в глаза не видел. О твоих проблемах шепнули пацаны. У нас в Витебске теперь шмон круче зоновского.

– Чего так? – Карл отломил кусочек хлеба и отправил его в рот. Он на людях ел редко, больше «угощался».

– Чего тут такого, чтобы удивляться, – пожал Хмель худыми плечами, – у нас давно менты беспредел устроили. Знаешь ты об этом. Всех законных в стране уже два года прошло, как отстрелили. Не садят, не выдавливают… Есть у нас в Белоруссии такая «Бригада смерти». Всех, кто верхушку не устраивает, – отстреливают. Или исчезают пацаны. Поехал в баню и не вернулся. Нет трупа – нет убийства, как менты говорят. Большой бизнес теперь сама власть крышует. Блатным мелочовку оставили, и то присматривают.

– Не только в Витебске, повсюду так? – холодно поинтересовался Карл.

– Повсюду. Перед «Славянским базаром» менты всех блатных обошли, предупредили. Или на это время из города уезжаешь, или – посадим. Менты сами плюются, но им сверху знать дали. Кто-то уехал. А тех, что сдуру остались, повязали. «Административку» шьют. Паспортный режим, жалобы от соседей, нарушение валютных операций… Херню всякую. У ментов ее три вагона припасено. Но суды по пятнадцать суток, по десять, по двадцать… как на конвейере, дают. Зачистку в городе провели, как федералы в чеченском ауле. Всех под одну гребенку за одну ночь зачесали. Чего боятся, сами не знают. Ясно, что президенты приедут, министры… Но зачем же пацанов винтить? Никто кипиш поднимать не собирался. Видел я на вокзале вчера, как питерские приехали, они лаве в певца вбросили, чтобы место призовое взял. Знакомые пацаны, я их знаю. Менты прямо в городе их с поезда сняли и сказали, чтобы назад в Питер поворачивали, иначе всех на месте и загребут. Мол, те деклараций не заполнили, когда границу пересекали. Значит, все деньги, что при них, контрабанда. А где та граница, попробуй пойми, когда поезд ее без остановки пересекает, и никто тех деклараций на ней под нос не сует.

– Не порадовал ты меня, – признался Карл, – слыхал я, но не думал, что так круто за блатных у вас взялись.

– Твое счастье, Карл, что ты на машине приехал. С поезда тебя вмиг сняли бы. Не знают они, что ты в Витебск подался.

– Сомневаюсь, что не знают… А тебя тогда чего не трогают? – прищурился законный.

– Я за городом живу, – рассмеялся Хмель, – бизнес у меня легальный. Сам видел. Весь двор заставлен, – было видно, что говорить о своем занятии Хмелю приятно. – Когда мутка с ментами началась, я вовремя понял, что надо тихо осесть. Нашел двух рукастых мужиков, кого по зоне знал, и открыл фирму. Сперва мы из эпоксидки медальоны на памятники лили. Потом мужики зубным буром заготовки по фотографиям до портрета доводили. Улетала моя продукция с ходу. Уже поздней на чиновников вышел, с ними схему и составили. Они с хохлами скучковались, с Карпат в Белоруссию камень гонят. Больше никто не может сюда камень поставлять. Весь рынок себе под ноги положили. Теперь только так – моя работа, их материал. Я и не дергаюсь. Пусть каждый свой кусок имеет. Десять человек у меня уже на производстве. Пескоструйкой портреты по фотографиям херачат. Все бывшие зэки. Похоронный бизнес, он вечный, родственники на жмуров не скупятся. Чем хуже жизнь, тем больше у меня заказов, – невесело засмеялся Хмель.

– И ты отошел от дел, – хмыкнул Карл.

– Не отошел, но по-другому у нас сейчас нельзя.

– Гостиницу «Эридан» знаешь?

– Кто ж ее не знает. Самая крутая в городе.

– Подвязки в ней у тебя есть?

Хмель призадумался, почесал волосатую грудь под расстегнутой рубашкой:

– У меня всюду подвязки есть. Но помогать тебе не стану. Себе дороже.

– Что тебе про меня шепнули? – напрямую спросил Карл.

– Немного, но достаточно. Завалить какого-то бугра ты собрался. Тут я тебе не помощник. Ни сам пальцем не пошевелю, ни пацаны. У нас с ментами уговор, на время праздника – полный штиль. В гостиницы лучше не суйся, – посоветовал Хмель, – там тебя вмиг вычислят, да и мест нет. Все артистами да чиновниками забито. Поживи у меня. Тут тобой интересоваться никто не станет. Много у меня народу проворачивается. Дружков твоих никто не ищет? – Хмель сказал это так, будто только сейчас заприметил Бунина, Сыча и Жакана.

– Все чисто, – заверил Карл, – но завтра ты мне долбаный «Эридан» покажешь.

– Показать не проблема. Но только издалека. Билеты на концерты нужны?

– За кого ты меня держишь? – Карл зло растянул губы в улыбке. – Надо будет, сам достану.

Семен Мальтинский проснулся под звук сливаемой в унитазе воды. Тут же встрепенулся и сел на широкой двуспальной кровати. Ему показалось, что кто-то чужой оказался в его гостиничном номере. Липкий страх прокрался в душу.

– Вот же черт, – пробормотал он.

Мальтинский наконец сообразил, что звук доносится из соседнего номера. Витебская гостиница «Эридан» хоть и выглядела пристойно, «под евро», но в сущности своей оставалась заурядным зданием шестидесятых годов с соответствующей звукоизоляцией.

После гибели Петровича Мальтинский стал втрое осторожней. Если бы мог, не откладывая, вернулся бы в Штаты, но еще оставались дела. Семен Борисович был верен своему принципу – все замыкать на себя. И основные переговоры предстояли ему здесь, в Витебске, где собрались нужные люди из России, Украины и Белоруссии.

«А потом хоть в Штаты, хоть в Италию. Отлаженная машина заработает сама. Жаль, конечно, Петровича. Но незаменимых людей не существует».

За окном номера виднелся освещенный утренним солнцем концертный амфитеатр-пятитысячник. На улицах – полно народу. Центр города на время фестиваля перекрыли для машин. Казалось, что Витебск так выглядит всегда, увешанный гирляндами, растяжками-транспарантами, что люди в нем никогда не работают, а только веселятся, гуляя по улицам, покупая безделушки у выставивших на продажу свои поделки умельцев, с утра уже пьют пиво и кофе в открытых забегаловках.

«Не город, а курорт какой-то», – подумал Мальтинский, отходя от окна.

Он бы и сам с удовольствием опрокинул пару бокалов холодного пива, устроившись под зонтиком на улице, но… Именно сегодня ему предстояли переговоры. Скорее всего, самые главные в его жизни. А дела решаются только на трезвую голову.

«Я долго шел к ним, – улыбнулся сам себе Мальтинский в огромное зеркало, занимавшее полстены в ванной комнате, – пришлось наплевать на гордость. Я даю заработать и тем, кто отправил меня за решетку. Но теперь им без меня не обойтись. Они знают, как украсть у государства, но они ни хрена не смыслят в бизнесе. Им без меня не легализовать украденное, не превратить оружие в деньги. Они изгои, контачат только с теми, у кого тоже нет денег, но зато есть власть. Самолетами гонят оружие в Африку, где с ними рассчитываются алмазами. Оружие – алмазы – деньги – наркотики… Только я сумел создать стройную схему, связать поставщиков и покупателей от Азии до Америки. Им теперь без меня не обойтись. Когда я был молод, думал, что главное – побольше урвать сразу и не делиться. Но теперь знаю, человек, получающий от тебя деньги, уже не предаст. Чем больше платишь, тем надежнее тыл. Вот только Карл возник совсем некстати. Его не купишь. Где он сейчас? Нет. Надо забыть о нем. Немного осталось. Переговоры – и в Штаты, там он меня никогда не найдет, не достанет».

Василий, прежде чем зайти к боссу, позвонил. Мальтинский бросил в трубку короткое: «Заходи».

Эфэсбист стоял в номере, пока хозяин завершал туалет.

– Я должен уточнить, – Василий занес ручку над блокнотом-еженедельником, – если что-нибудь изменилось в планах…

– Я ничего не менял.

– В два часа встреча в конференц-зале, – Василий подчеркнул строчку в блокноте, – в семь вы идете на концерт.

– Не иду, а еду, – уточнил Мальтинский.

– Не знаю, – растерялся Василий, – я узнавал, пропуска для передвижения по центру положены только членам правительства и эстрадным звездам. Списки машин утверждены заранее.

– Вот что. Ты думаешь, что какой-нибудь мусороподборщик может ездить у гостиницы и амфитеатра, а я – нет?

– Не я решаю.

– За деньги можно решить все, – напомнил Мальтинский, – к вечеру пропуск будет висеть на лобовом стекле.

– Будет, – без особой уверенности отрапортовал Василий, он еще не представлял, как это сделает, но знал, сделать придется. – Ваш бейдж, – Василий положил на стол пластиковую карточку с клипсой. Из-под пластика просвечивала фотография Мальтинского и чернела надпись «Миир Харапп. Продюсер. США», – без него в ложу не пропустят, охрана усилена. Целых два президента приедут.

Мальтинский взглянул на бейдж.

Фотография ему понравилась, на ней он выглядел лет на пять моложе своего возраста.

«Да, деньги могут все», – подумал он, глядя на дорисованные компьютерщиком волосы вокруг лысины. Парень, отвечающий за аккредитацию, деньги свои отработал.

За час до начала переговоров охрана перекрыла вход в гостиницу, кроме постояльцев, пропускали только приглашенных по специальному списку. Специалисты еще с вечера проверили конференц-зал на предмет прослушки, и после в нем всю ночь дежурили охранники. Коридор на втором этаже, где располагался зал, перегородили порталом металлоискателя, установили два кордона охраны.

Небольшой зал понемногу заполняли важные люди. В любом другом месте не собрались бы они за одним столом. Госсекретарь, президент государственной фирмы, имеющей лицензию на торговлю оружием, и директор концерна по поставкам алмазного сырья, руководитель завода по огранке бриллиантов, председатель совета акционеров закрытого общества, владеющего транспортными самолетами, базирующимися на бывшем военном аэродроме, несколько азиатских чиновников в ранге замминистра, два директора фармацевтических заводов, несколько полковников белорусского КГБ и российской ФСБ… Публика разношерстная, но объединенная одним делом. Никого из них не могли назначить, выбрать на должность без согласия высшей власти. Любой журналист, увидев их рядом, мгновенно мог бы состряпать убедительный материал о том, что договоры о беспошлинной торговле на территории СНГ подписаны в том числе и для того, чтобы облегчить перемещение наркотиков, оружия и контрабанды. И тем не менее они собрались вместе, большинство из них даже жили в одной гостинице – «Эридан». И ни у кого из журналистов это не вызывало лишних вопросов. Ведь нет ничего странного в том, что чиновник высокого ранга захотел послушать эстрадных звезд «вживую» и для этого прибыл в Витебск на «Славянский базар».

Госсекретарь открыл переговоры короткой и малоубедительной речью о том, что все сидящие здесь искренно пекутся о народах и коллективах, которые представляют. Дальше никто впрямую не говорил о том, что российское вооружение через Белоруссию вывозится в воюющие африканские страны в обмен на алмазы. Ведь больше платить чернокожим повстанцам нечем. Что алмазы ограняются на белорусских и российских заводах, вставляются в оправы. Часть продается через ювелирные магазины в больших городах, часть обменивается на афганские наркотики. Никто не говорил о том, что наркотики из Таджикистана переправляют в Россию, а потом через Беларусь вывозят транспортными самолетами в третьи страны, откуда они расползаются по Европе и Америке.

Эти люди прекрасно знали общую схему, сами участвовали в ее создании, и сегодняшняя встреча была корректировкой, уточнением маршрутов, покупателей, поставщиков. В кабинетах, примыкавших к конференц-залу, велись уже конкретные разговоры о том, как в дальнейшем пойдут поставки, каким путем отмывать грязные деньги. Мальтинский был прямо-таки нарасхват. Еще бы, он сумел напрямую подключить двух американских оптовых покупателей дури. Умудрился сесть на денежную трубу, на самый кран. Теперь от него зависело, легализуются деньги или останутся черным налом.

Мальтинский чувствовал, как буквально с каждой минутой, с каждым новым этапом переговоров возрастает его значимость. Когда он говорил, собеседник подобострастно замолкал и с готовностью смотрел ему в рот. И хотя так случалось не со всеми, крупные государственные чиновники еще пытались смотреть на него сверху вниз, пробовали давить, завышая процент за «крышевание», за предоставление воздушных коридоров и «окон» в таможенных границах, но он знал, скоро и они сломаются – пройдет год-два, деньги сделают свое дело… Сегодня собравшиеся еще прятались, но уже не от спецслужб и милиции, прятались от журналистов и любопытных. А придет время, и прятаться не придется.

Ближе к вечеру страсти улеглись. Сильнейшие придавили тех, кто терял позиции…

Карл тем временем вместе с Буниным и Хмелем, оставив Сыча с Жаканом возле машины на стоянке, неторопливо шли по праздничному городу. Народ в предвкушении вечернего концерта стекался к центру. Под ногами похрустывали пустые пластиковые бутылки и стаканчики. Дворники сгребали их с тротуаров, проезжей части, как палую листву – граблями и стаскивали в мешках во дворы. У стен домов плотно расположились торговцы, художники, народные умельцы… Торговали всем: самодельной бижутерией, картинами, глиняными горшками, антикварным старьем, книгами… Карл со скептичной улыбкой на губах скользил взглядом по развалам, по публике.

– Просто поразительно! – На его лице было неподдельное удивление.

– Тебе нравится в Витебске? – Хмель осмотрелся, не понимая, что именно поразило Карла.

– Столько лохов, и до сих пор я не увидел ни одного щипача, ни одного карманника-любителя. Весь народ на расслабоне, таскай лопатники – не хочу. Как в Москве во время Олимпиады 1980 года. Правду говоришь, всех менты выщемили.

– Всех.

По улице спешил зэковского вида мужичок, завидел Хмеля и тут же направился к нему. Карл повернулся спиной и сделал вид, что не имеет к Хмелю никакого отношения, Бунин присел и принялся рассматривать картины, выставленные на продажу.

Хмель пошептался с мужиком, и тот пошел к пивной стойке.

– У него сестра в «Эридане» горничной работает. Говорит, что араб там точно живет. Вчера приехал с охраной. И имя его Миир Харапп. Толкуют сегодня в гостинице, в конференц-зале. Но даже официантов туда не пустили, столики накрыли и «пошли на хер». Вечером все на концерте будут. И твой араб.

Карл повертел в пальцах охотничий нож с ручкой из копыта лани, попробовал лезвие ногтем и вернул на раскладной прилавок. Вскоре все трое уже стояли неподалеку от амфитеатра. На другой стороне проспекта виднелось приземистое здание гостиницы «Эридан». Пешеходов от крыльца бесцеремонно оттирала охрана и несколько ментов.

– Видишь, ближе чем на пятьдесят метров к ней не подойти, – шептал Хмель, – во дворы тоже не сунься. Все перекрыто. Охранники и менты еще туда-сюда. Если бы от них зависело, кого пропустить, дал бы полтинник и – иди, но те парни посерьезнее – из президентской охраны.

Бунин посмотрел на двух рослых парней в длинных черных плащах у самой двери гостиницы. Только после слов Хмеля он заметил тонкие проволочки с микрофонами и миниатюрные наушники на их головах. Парни, явно позаимствовавшие свои повадки из американских фильмов, все же не потеряли и местного колорита – они беспрестанно щелкали семечки, сплевывая шелуху под ноги на ковровую дорожку.

Прямо к крыльцу подъехал черный «Мерседес» с министерскими номерами. Охранник придержал дверь, и невзрачный чиновник юркнул в машину. «Мерседес» с тонированными стеклами рассекал толпу, перед ним, завывая сиреной, ехал ментовский мотоцикл.

Карл, прищурившись, вел «Мерседес» взглядом.

– Даже если он выйдет к машине с главного входа, ты к нему не подберешься, – тихо сказал Бунин.

– Подобраться всегда можно. Главное – потом уйти. Бомба на крышу – и «прощай». Но не стоит калечить безвинных лохов. Они через толпу едут, – и Карл потерял интерес к гостинице.

– В амфитеатре у ложи свой вход, – вставил Хмель, – но там самая крутая охрана.

– Иди погуляй, – в голосе законного чувствовалось раздражение, будто Хмель был виноват в том, что к Мальтинскому не подобраться, – побудь с Жаканом и Сычом. А мы с тобой, Николай, сходим на концерт, – беспечно предложил Карл.

Так они вдвоем и оказались у турникета, в толпе зрителей. Карл не толкался, толкали его. Бунину с трудом удавалось не отставать. Контролеры старательно проверяли билеты, разглядывали их на свет – и тогда вспыхивали, как драгоценные камни, голограммы. Бунин точно знал, что билетов у законного нет, тот сам отказался, когда Хмель предложил достать пару на самый популярный вечерний концерт. Но, оказавшись у турникета, Карл предъявил два билета. Сверкнула голограмма.

– Проходите.

Не успели Карл с Буниным сообразить, где же их места, как по другую сторону турникета началась ругань.

– Куда ты их засунула? Что забыла? – кричал муж на вырядившуюся в вечернее платье жену. – Три часа одевалась, а билеты не взяла.

– Я брала билеты, в сумочку положила!

– Если положила, то и достань.

– Освободите проход, не мешайте заходить другим, – вступил контролер, оттесняя дамочку.

– Их украли, – наконец-то дошло до женщины, – вытащили, – она высунула из разреза в сумке два пальца и уставилась на них, – видите, украли. Я их в кассе покупала, за неделю до представления.

– Все равно вас я не могу пропустить. Вы без билета, – контролер оставался неумолим.

– Какие места у нас были? – спросил муж.

– Откуда я помню… Места? Ой, да у меня и кошелек вытащили, новый.

– Пошли, – Карл подтолкнул Бунина в спину, – ну не задался у людей день. Может, завтра им повезет больше.

Николай почувствовал под ногой выброшенный бумажник.

– Неважные места достались, – Карл присел, – боковые. Но зато высоко – всю сцену видно и от выхода недалеко.

В ложе пока еще сидело лишь пять человек. То ли депутаты, то ли бизнесмены – в общем, люди достаточно независимые. Государственный чиновник никогда не позволит себе прийти на мероприятие с участием президента выпившим. А лица у мужчин были веселые, глаза блестели сверх меры. Внимательным взглядом Карл тут же высчитал четырех охранников в глубине ложи. На крепких мужчинах как влитые сидели черные костюмы, поблескивали запаянные в пластик бейджи с фотографиями.

– Редкий охранник умеет носить галстук. На бычьей шее даже красивая вещь смотрится вульгарно, – в этот вечер все раздражало законного.

Народ прибывал и прибывал, вскоре в амфитеатре уже не осталось свободных мест. Соседи Карла косились на него и Бунина.

– Извините, – наконец не выдержал мужчина, предусмотрительный зануда, запасшийся зонтиком в такой чудесный день, – вы не знаете, где Петр Васильевич?

– Кто он такой? – сквозь зубы процедил Карл.

– Начальник планового отдела. Мы вместе работаем. Вместе и билеты в кассах покупали.

– Я билеты с рук купил, – Карл смерил зануду взглядом и тот, пробормотав, «простите», поближе придвинулся к жене.

Законный затаил дыхание, когда в ложу вошел Мальтинский. Поверх черного пиджака был наброшен шелковый шарф – узкий и стильный. Платок в тон шарфу торчал из кармашка. Мальтинского сопровождал солидный мужчина в сером костюме с повадками военного.

– Замминистра обороны, – зашептал сосед Карла жене, – он к нам на завод вчера приезжал. Потом банкет был, так наш директор боялся напиться. Вместо водки в бутылку воду налил, а потом из его бутылки генерал случайно выпил, не досмотрели…

В амфитеатре почувствовалось оживление, в ложе появился госсекретарь с небольшой свитой чиновников. Он довольно часто появлялся на экранах телевизоров, его лицо добродушного гуляки, любителя выпить зрителям нравилось. Госсекретарь, почувствовав на себе тысячи взглядов, довольно улыбнулся и, заметив, что на него нацелены телекамеры, стал еще добродушнее. Он устроился на легком стуле у самых поручней. Как школьник на парту, положил на них холеные руки.

Заиграла музыка. Ведущие представляли программу сегодняшнего вечера. Карл не слушал их, он, не отрываясь, смотрел на Мальтинского, их разделяло метров сто.

– Что скажешь? – не выдержал Бунин.

– А что ты хотел от меня услышать? – злость закипала в Карле. – К нему не подобраться. Обставился. Не туда смотришь, – законный приподнял руку.

Невдалеке от амфитеатра высилась башня со смотровой площадкой. То ли старая пожарная каланча, то ли заброшенная диспетчерская речного порта. Николай не сразу заметил на площадке человека – лишь когда тот пошевелился, меняя позу.

– Снайпер, – выдохнул Карл, – и на других высоких зданиях то же самое. Как на зоне. Дубаки и вышки, вышки и дубаки. Ни хрена не поделаешь, пока президенты в городе, тут не развернешься.

Николай уже смирился с тем, что в Витебске, скорее всего, Мальтинский даже не заметит, что к нему пытались подобраться. Но Карл, похоже, еще питал какие-то надежды на этот счет, он беззвучно шевелили губами.

От мельтешения сценических лазеров, сполохов огромного плазменного экрана над сценой рябило в глазах. Над головами зрителей то и дело проносилась на телескопической штанге операторского крана телекамера. На сцене стало почти совсем темно, только слабый зеленый цвет лился на фотографические декорации, повторявшие центральную площадь города. По амфитеатру шарили прожектора. Телекамера на штанге гонялась за световыми пятнами, замирала, взмывала к ночному небу.

Мальтинский сидел, удобно расположившись в кресле с подлокотниками. В руке он сжимал стакан с холодной минеральной водой.

«Ну вот, – промелькнула мысль, – я добился почти всего, чего хотел. Рядом со мной министры, крупные бизнесмены. Я нужен им, замены мне нет. Менты и чекисты ловят всякую мелюзгу, а люди серьезные – неприкасаемы. И я теперь один из них».

Рассеянный взгляд Мальтинского застыл на огромном плазменном экране. Сменялись картинки. Лицо певца с поднесенным к самым губам микрофоном исчезло, вместо него появилось глуповатое лицо красивой блондинки из зала – девушка подпевала и хлопала в ладоши. Камера скользнула, прошлась по рядам, и Мальтинский вздрогнул. С экрана на него и на весь амфитеатр смотрел Карл. Взгляд умных, хитрых глаз завораживал. Пальцы сами собой дрогнули, сжались, тонкостенный стакан хрустнул в руке.

– Что с вами? – спросил замминистра обороны.

А на плазменном экране уже вовсю вертелись девушки из группы подтанцовки. Карл исчез.

– Ничего, показалось, – Мальтинский и сам не был уже уверен, что видел именно Карла, камера показывала его всего пару секунд.

Он шарил взглядом по огромному, то погружавшемуся в темноту, то залитому цветным светом амфитеатру. Тысячи людей…

– Показалось, – шептал Семен Борисович, – ну конечно же, показалось.

Ведущие – высокий блондин в искрящемся костюме и худощавая брюнетка в ярко-красном платье в два голоса объявили выход новой номинантки – сербской певицы Ивоны Обилич. Вчера и сегодня интервью с ней успели дважды показать в вечерних новостях, и публика, подбадриваемая блондином, разразилась аплодисментами, кто-то засвистел.

Певица томно повела обнаженными плечами и запела. Слов зал почти не понимал, пела она по-сербско-хорватски. Но в мелодии стилизованной народной песни чувствовалась тысячелетняя глубина. Непонятные, но близкие по звучанию родные слова проникали в души. Николай почувствовал, как у него предательски увлажнились глаза. И без перевода было понятно, что песня о любви, как всегда, несчастной и неразделенной.

– Ты смотри, – прошептал Карл.

– Хорошо поет. И голос, и душа у нее есть, – ответил Бунин.

– Снова не туда смотришь.

Бунин проследил взгляд Карла – в ложе Мальтинский подпер голову рукой и сентиментально улыбался. Его масляные глаза буквально пожирали певицу, одетую в короткую полупрозрачную накидку – материя топорщилась под напряженными сосками.

– Да он ее просто взглядом трахает, – хмыкнул Карл.

Госсекретарь подозвал охранника, шепнул ему на ухо, тот кивнул и, подхватив букет с журнального столика, заспешил из ложи к сцене.

– Идем. Быстро, – законный торопил Бунина.

Президенты, открывшие фестиваль, уже покинули амфитеатр и город, охраны в нем значительно поубавилось. Карл с Буниным оказались у поручней заграждения. Желающих уйти с концерта до этого момента не наблюдалось. Омоновец с короткой резиновой дубинкой отодвинул сваренный из труб барьер и без лишних слов выпустил Карла и Николая. Они влились в толпу, обступившую подходы к амфитеатру.

– Где служебный выход? – поинтересовался законный у молодых девушек с раскрашенными во все цвета радуги лицами.

– Какой?

– Откуда артисты выходят.

– Сзади от сцены, – не задумываясь, ответила девушка, она со своей подругой успела изучить все входы и выходы в надежде пробраться в зал.

По засыпанным пустой одноразовой посудой, пивными пробками ступенькам Карл и Бунин сбежали к набережной, куда выходили служебные помещения сцены. Группы фанатов с портретами любимых певцов и певичек поджидали, когда подъедет очередной автомобиль. Менты пропускали за оцепление только тех, у кого был бейдж участника, журналиста или обслуги сцены.

– Не пробьемся.

Подъезд к крыльцу перекрывали солдаты внутренних войск, сдерживали молодежь. Карл даже не увидел, кто покидает здание, началась давка, радостные крики, счастливцы, кому удалось ухватить автограф, держали карточки, программки с росчерками любимца высоко над головами, десятки рук тянулись к ним.

– Обилич, следующей выйдет Обилич, – прошел не очень возбужденный шепоток среди фанов. Сербка интересовала девчонок и мальчишек куда меньше, чем российские звезды.

Карл вытащил из кармана пиджака черные очки, вручил Бунину.

– А теперь вперед.

Еще не поняв, во что его втравливает законный, Николай, выставив перед собой руки, раздвигал толпу молодежи.

– Слепого, слепого пропустите… – кричал из-за его спины Карл и ввинчивался следом.

Через пару минут Карл и Николай уже были у ограждения.

К крыльцу подъехал черный «мерс» с тонированными стеклами, дородный мужчина в костюме распахнул дверцу. На ступенях появилась Ивона Обилич, на ней уже было надето обычное вечернее платье, к глубокому декольте был криво прицеплен бейдж с фотографией, сценический костюм вслед за Обилич несла помощница. Из-за ограждения к Ивоне потянулись руки с программками, обложками от магнитофонных кассет.

– Автограф… Распишись… Подойди… – слышались голоса.

Певичка остановилась. Мужчина у автомобиля торопил ее. Уставшая после выступления Ивона смотрела на поклонников, лица сливались в одну неразличимую массу. Среди сгрудившихся у ограждения резко выделялись двое: солидный мужчина в годах с суровым умным лицом и слепой парень. Певица и шагнула к ним.

– Ты хотел мой автограф, – с легким акцентом произнесла Ивона и словила руку Николая, – на чем тебе расписаться?

– Вот, пожалуйста, – Карл прижал блокнот к трубе заграждения и подал чернильную ручку, – я его поводырь.

Ивона нагнулась, черканула на страничке – «Славянский базар» и поставила подпись.

– Спасибо, вы так хорошо пели… – искренне восхитился Бунин и мгновенно осекся, заметив, что бейдж с фотографией уже куда-то исчез с груди певицы и тут же краем глаза увидел, как Карл что-то прячет в карман пиджака.

Выбраться из толпы поклонников оказалось значительно проще, чем забраться в нее. Карл застегивал пуговицы пиджака и расправлял складки.

– Давка, как в переполненном трамвае, – подмигнул он Николаю, – где давка, там и работать легче.

– Зачем тебе это?

– Ты же видел, как он смотрел на нее. – И Карл окликнул девушку с толстым несмывающимся маркером в руке, на ее предплечье красовалась роспись певца, выступавшего перед Ивоной: – Девонька, теперь и мыться не станешь? Дай-ка мне твой маркер на минутку.

Карл, присев, глянул на часы и написал на бейдже певицы: «Приходи ко мне в одиннадцать вечера. Ивона».

– Девонька, не знаешь, где Обилич остановилась? – спросил он, возвращая маркер.

– Все участники в «Двине» живут, – убежденно ответила девушка.

Теперь уже пришлось подниматься по лестнице, дворник в ярком оранжевом комбинезоне неторопливо сметал мусор допотопным березовым веником. Вход на ложу был виден издалека, только возле него и стояли машины, все, как на подбор, новые и дорогие. Площадку ярко освещал прожектор. Громыхала музыка. У перил с рацией в руке скучал охранник. Из маленького динамика раздавался треск, а затем послышалось:

– Я на проспекте Мира, ухожу в сторону центра…

Охранник не обращал внимания на рацию, разговоры пока его не касались, он глянул на подошедшего к ограде Карла:

– Здесь нельзя стоять, гражданин.

– Меня Ивона попросила передать Мииру Хараппу, – в глазах Карла плясали лукавые огоньки, – я директор группы.

Охранник повертел в руке бейдж с надписью, сделанной несмывающимся маркером, и тоже улыбнулся, цокнул языком.

– Передам, прямо сейчас.

Народу на улице стало чуть меньше, амфитеатр притягивал к себе витебчан и гостей, как магнитом.

– Ты думаешь, он придет? – спросил Бунин.

– А ты бы пришел? Мужчины, даже самые крутые, не упустят случая поиметь видную бабу, знаменитость.

Стеклянный параллелепипед гостиницы «Двина» отражался в реке. Почти все окна горели. Из ресторана слышалось буханье барабана, вибрация бас-гитары заставляла поеживаться.

– Скажи пацанам, чтобы ждали меня в машине на другой стороне улицы, начиная от без четверти одиннадцать, – лицо Карла стало напряженным, сосредоточенным, – и ты будь с ними, из салона не выходить.

И не успел Бунин ответить, как Карл уже шагнул в стеклянную дверь гостиницы. О чем он говорил с швейцаром, что тому врал, Николай не слышал. Но вскоре высокая фигура законного исчезла в коридоре. Эстрадных звезд охраняли не так тщательно, как политиков.

Ивона Обилич лежала на широкой двуспальной кровати в своем номере. На тумбочке стояла начатая бутылка сухого красного вина. Певица отпила маленький глоток и ощутила, как покалывает горло. На концерте она выложилась полностью. Голоса не жалела. До сих пор в ушах стоял гром аплодисментов, крики публики. Роскошные черные волосы теперь были стянуты лентой в хвост, полупрозрачная накидка висела на спинке стула.

Вино казалось Ивоне приторным, отдавало то ли ванилью, то ли ароматической эссенцией. Молодая женщина взяла бутылку, перечитала этикетку. Нет, вино было фирменным, розлитым в Черногории. То, к которому она привыкла. И только потом сообразила: «Это помада, я не стерла ее. Вот откуда такой ужасный привкус».

Она уже стерла помаду с губ бумажной салфеткой, когда в дверь номера постучали. Ивона никого не ждала, если бы пришли журналисты, то ей непременно предварительно позвонили бы из администрации гостиницы. Приученная, что за дверью может оказаться включенная телекамера или полыхнуть блик фотоаппарата, Обилич запахнула халат, распустила волосы, заглянула в зеркало и только после этого повернула в замке ключ.

Первое, что она увидела, это огромный букет роз в шелестящей кружевной упаковке. Из-за него даже не было видно самого пришедшего. Ивона отступила, когда букет надвинулся на нее. Черные, сияющие ботинки ступили на ковер. Вошедший закрыл за собой дверь.

– А вот и я! – донеслось радостное восклицание из-за букета.

Ивона попыталась заглянуть за него. Букет полетел на кровать. Перед певицей стоял сияющий госсекретарь.

– Я Белград не забыл.

– Боже мой! Ты меня напугал.

А высокий чиновник уже распоряжался в чужом номере, как у себя дома.

– Что пьешь? Дрянь. Шампанское лучше.

И на столике уже стояла бутылка шампанского. Ивона силилась припомнить имя госсекретаря, в интимной обстановке они встречались всего однажды, год тому назад в Белграде, после приема на вилле у президента, но вспоминалась лишь фамилия.

– Времени у меня мало. Давай побыстрее. Не люблю все эти шуры-муры разводить. И ты, и я знаем, чем все разговоры кончатся, – при этих словах госсекретаря пояс халата упал к ногам певицы. – Ты похудела… Кстати, это я постарался, чтобы тебя утвердила отборочная комиссия. Все оплатил. Хочешь, второе место в конкурсе дадут? Гран-при обещать не могу. В этот раз его за украинцами оставили. Вот если бы ты хохлухой была…

Особого желания любезничать и заниматься любовью с госсекретарем у Обилич не возникло, во-первых, устала, во-вторых, он ей в отцы годился, но на «Славянском базаре» от его слова многое зависело. И она покорно присела на кровать, изобразила на лице удовольствие, когда к ее груди прикоснулась разгоряченная потная ладонь, а пальцы принялись бесцеремонно мять сосок. Все повторялось, в прошлый раз в Белграде она не могла отказать руководителю иностранной делегации.

– Чего стесняешься? На сцену же почти голая выходила.

Госсекретарь уже довольно посапывал, совершенно забыв о своей любовнице, после секса ему не хотелось смотреть на ее обнаженное тело. Он одевался. Женщина набросила халат. В дверь постучали.

– Это может быть только моя охрана, – госсекретарь приоткрыл дверь, – какого черта, я же сказал, не беспокоить.

– Ваш мобильник не отвечал, – с глуповатой, еле заметной улыбкой сказал охранник, – но тут какой-то араб, американец рвался. Говорит, что его приглашали. С ним капитан ФСБ. Вот. Посмотрите.

Госсекретарь вертел в руках бейдж с надписью, сделанной несмываемым маркером.

– Ивонка, что это за херня? – он бросил бейдж на кровать. – Ты его ждала?

– Это даже не мой почерк, – пожала плечами Обилич, – глупая шутка.

– Кто там рвался?

Охранник в приоткрытой двери с готовностью доложил:

– Миир Харапп. Мы его у лифта задержали, когда собрался в коридор пройти.

Госсекретарь погрозил Ивоне пальцем.

– Славянка, а с арабским американцем шашни крутишь, – Миира Хараппа он запомнил еще во время переговоров, а потом видел в ложе. – Веди сюда, – бросил он охраннику. – Мы тебе сейчас с ним очную ставку устроим.

Мальтинский в сопровождении двух охранников вошел в номер, посмотрел на госсекретаря. Тот был в хорошем расположении духа. Происходящее забавляло его, ведь свою долю удовольствия он уже получил.

– Вы же меня приглашали? – по-английски спросил Мальтинский у певицы.

– Я никого не приглашала, – Ивона куталась в халат, все мужики ей сейчас были противны, – это не мой почерк.

– Мне передали в ложу.

Госсекретарь смеялся:

– Я же не муж. Что вы передо мной комедию ломаете? Ну договорились вы переспать. Нормально, я уже уходить собрался. Могу только удачи пожелать и свет погасить.

– Я этот бейдж потеряла, или отцепили его у меня фанаты, когда автограф слепому мальчишке давала, у него еще поводырь был – видный седой старик, волевой. Со вкусом одет, – припомнила Ивона.

Мальтинский изменился в лице.

– Карл, – прошептал он, но тут же взял себя в руки. – Да, наверное, это глупая шутка, извините.

– Придется другую красотку поискать, – прыснул смехом госсекретарь. – Значит, не остаешься, Миир? Я завтра с утра в Минск уезжаю, оттуда самолетом в Москву. А ты куда?

– Мне в другую сторону. На запад.

Госсекретарь, Мальтинский и охранники вышли из номера. Карл стоял в коридоре за дверью комнатки, где хранились швабры и пылесосы. Сквозь деревянные жалюзи он видел Мальтинского так близко, что можно было протянуть руку. В пальцах законный сжимал раскрытую бритву.

Уже светало, а Карл все еще стоял у окна и смотрел на выстроившиеся у забора могильные плиты. Резкой трелью разразился телефон на тумбочке. Карл даже не пошевелился. Хмель, неодобрительно поглядывая на бодрствующего законного, прошлепал босыми ногами к аппарату, снял трубку. После хриплого со сна «это я» он больше не произнес ни слова, тронул Карла за плечо.

– Пацан звонил, тот, у которого сестренка в «Эридане» работает. Миир только что в Минск покатил, в аэропорт, узнавал, когда самолет на Нью-Йорк, а сегодня самолета нет, так он забронировал место на Франкфурт.

– Сколько до Минска ехать?

– Часа три, если гнать.

– Буди Сыча.

– Он одетый спит, одни туфли скинул. Только я с тобой, Карл, не поеду. Миир не один отправился, его к себе в машину госсекретарь взял. Спугнул ты его.

– Как хочешь, оставайся.

Уже обогнув город, Сыч заехал на заправку. Пока заливали бензин, Карл поманил пальцем мальчонку с ведром и мыльной губкой в руке. Тот подбежал мигом, изготовился мыть лобовое стекло.

– Крутые тачки давно проезжали?

– Крутых тачек много ездит, – ответил мальчишка.

– А навороченные? – законный протянул пареньку деньги.

– Может, полчаса, может, меньше прошло. С мигалками и ментами на Минск полетели.

Еще только один раз Карл остановил машину, чтобы узнать, давно ли проехал кортеж госсекретаря. Оказалось – почти час тому. Даже Сыч не мог на оживленной трассе угнаться за правительственным кортежем.

– Им менты дорогу очищают. И нигде не подрежешь, трасса старая – прямо идет, – ворчал Жакан, он поглаживал сумку на коленях, словно та была любимой домашней кошкой.

– Ничего, до самолета время еще есть, – Бунин глянул на часы, ему хотелось подбодрить Карла, но он сам уже почти не верил в успех…

С витебской трассы свернули на дорогу, ведущую к минскому международному аэропорту. Тут, на широкой автостраде, Сыч уже выжал из машины все, что мог.

– Не на стоянку рули, а прямо к терминалу, – раздраженно крикнул Карл.

– Там стоять нельзя.

– Съедешь и жди внизу.

Сыч въехал на эстакаду, прямо к двери терминала. Карл вел себя так, словно был один, его не интересовало, поспевает за ним Бунин с Жаканом или нет. Быстрым шагом он взошел на круговую галерею, простиравшуюся над залом ожидания, прямо под ним висела видеокамера, смотревшая вниз. На табло уже светился рейс «Минск – Франкфурт».

– Они, наверное, в зале для правительственных делегаций, оттуда и выйдут на поле, – выдохнул в затылок Карлу Жакан.

– У него нет диппаспорта, – спокойно сказал законный, – но это ничего не меняет, – и он показал на вход в накопитель.

Мальтинский уже миновал первый турникет и с паспортом в руках подходил к стеклянной будке паспортного контроля. За узким проходом виднелся зальчик накопителя.

– Все, – тихо произнес Бунин, – мы опоздали.

– Кажется, мне придется согласиться с тобой.

– Я могу позвонить, сказать, что аэропорт заминирован. Рейс отложат.

– Не гони.

Взвизгнула «молния» спортивной сумки, Жакан под прикрытием мраморного барьера галереи вытащил металлическую тарелку с заточенными краями.

– Сейчас…

– Если ты промахнешься, я тебе этого не прощу, – произнес Карл, – дай сюда.

Жакан колебался. Законный рванул тарелку на себя и сделал шаг назад, за колонну. Тонким батистовым платком протер тарелку, зажал ее в пальцах.

Пограничник, сидевший за стеклянной перегородкой, привычно взял положенный на стойку паспорт. Через него проходили сотни документов за смену. Он держал в руках самые экзотические паспорта, почти мгновенно определял, подлинный документ или поддельный. В американском паспорте ничего особенного не привлекло его внимания, пролистал: виза, отметка о въезде. Две секунды смотрел на фотографию, запоминая характерные детали внешности, даже успел подумать: «Миир Харапп. Фамилия арабская, а с виду, скорее, еврей».

Он поднял глаза, чтобы сличить лицо пассажира с фотографией в паспорте. Мальтинский спокойно смотрел на пограничника. От зала накопителя его отделял какой-то десяток шагов.

И тут что-то сверкнуло в воздухе. Беззвучно пронеслось над залом. Тарелка с остро отточенными краями взрезала горло Мальтинского до самого позвонка, застряла в нем. Струя крови ударила в стекло кабинки паспортного контроля. Пограничник выронил паспорт из рук.

Мальтинский оседал, уцепившись рукой за блестящий поручень, свет мерк в его глазах. Последнее, что он увидел в этой жизни, – далекий парапет галереи и ухмыляющееся лицо Карла. Законный сделал шаг назад и исчез.

Несколько секунд тишины сменились отчаянным женским визгом, кричала полная немка, ожидавшая своей очереди, чтобы вслед за Мальтинским пройти в накопитель. На белой блузке, на кружевах алели пятна крови, такие же яркие, как и ее безвкусно накрашенные губы. Терминал наполнился топотом, гулом голосов, криками. Одни бежали к выходу, другие, наоборот, спешили посмотреть на убитого.

– Откуда, откуда она летела? – надрывался мент у стекла, залитого кровью.

Как оказалось, этого никто и не заметил. Свидетелей хватало, но все они видели лишь то, как брызнула кровь на стекло.

Таможенница, пытавшаяся остановить Мальтинскому кровь, поднялась с колен.

– Все, он мертв.

Когда наряд взбежал на галерею, то менты застали там парня в темных очках, он стоял, облокотившись на поручни. Бунин повернул голову на звук.

– Что там случилось? – первым спросил он. – Я ничего не вижу.

Капитан подошел к Николаю:

– Человека убили. Здесь кто-нибудь был?

– Кто-то побежал к лестнице за несколько секунд до того, как раздался крик.

– Вы уверены, что туда?

Николай улыбнулся:

– Я ничего не вижу, но слышу отлично. У меня абсолютный слух…

Двое ментов сорвались с места, еще не дослушав его. Третий задержался, просматривая документы Бунина. Паспорт, удостоверение инвалида по зрению…

Тем временем начальник охраны аэропорта раз за разом прокручивал видеозапись, сделанную камерами слежения в терминале, и понимал, что с должности своей вылетит к чертовой матери. Ни одной камеры не было установлено на самой галерее, а те, что снимали ее с другой стороны зала, в целях экономии видеопленки включались с интервалом в несколько секунд, так что даже полет тарелки – и тот оказался не заснятым.

Карл спокойно курил, присев на капот машины. Николая он заметил сразу, лишь только тот вышел на улицу, его заботливо вела под руку какая-то девушка.

– Спасибо, что довели, – попрощался с ней Бунин, и, уже оказавшись в салоне машины, добавил, снимая очки: – Карл, я у них единственный свидетель.