До чего же некоторые мужчины упрямы и непоследовательны! Вы тоже это замечали?

Эвелина сразу предупредила: она не может стать няней для его детей. Да вообще — ни для каких детей. У неё нет ни малейшего опыта! Она понятия не имеет, как обращаться с этими маленькими ходячими катастрофами. Да и писем рекомендательных у неё, между прочим, тоже нет.

Но он (о, эта загадочная мужская логика!) уверил, что всё это — сплошные плюсы. Тем более после того, что случилось. И потребовал от неё немедленно…

Впрочем, обо всём по порядку.

В тот день у Эвелины окончательно прохудилось платье. Прореха была ужасной, почти трагических размеров, но неисправимый оптимизм не позволил ей сделать из этого трагедию. В конце концов, оно и раньше выглядело не слишком многообещающе — ещё когда досталось от прежней хозяйки в комплекте с сомнительной надеждой на лучшую жизнь.

Правда, на данный момент это было её единственное платье. Но даже это обстоятельство не заставило рассматривать произошедшее, как катастрофу вселенского масштаба. Так, мелкая неурядица — особенно по сравнению с тем, что довелось пережить в последний месяц.

Да уж. Всего месяц назад у Эвелины была совсем другая жизнь — безбедная, беззаботная и безбашенная, но в один роковой момент она лишилась буквально всего… Впрочем, печаль по прежней жизни давно в прошлом. Судьба, кажется, решила дать ей второй шанс, и Эвелина в силу своего врождённого, вопиющего оптимизма намеревалась воспользоваться им по полной.

К тому же — к счастью! — на дворе зима. А значит, прохудившееся платье не такая и проблема, если у тебя есть пальто. Оно, правда, тоже досталось Эвелине весьма поношенным. Но всё же было достаточно практичным и тёплым, а главное скрывало все швейные тайны нижнего слоя одежды.

В тот день именно в этом пальто она и шагала по заснеженным улочкам Лиреи. Снег хрустел под ногами, мороз приятно пощипывал щёки, а дыхание клубилось лёгкими облачками. Настроение было прекрасным — Эвелина считала, что ей крупно повезло. Ведь у неё была работа, пусть и временная — она разносила письма, пока местный почтальон Фион Эшли был болен.

Может, он вот-вот поправится, но Эвелина не унывала — не пропадёт! У неё был план. Она подыщет другую подработку, для которой снимать верхнюю одежду не требуется. Например, на ярмарке. До зимних праздников оставалось всего две недели — самое оживлённое время в году. Расчёт был на то, что любой лавочник, даже самый привередливый, с радостью примет расторопную помощницу, когда от покупателей отбоя нет.

Если всё пойдёт по плану, то за две недели Эвелина заработает на новое приличное платье. А имея приличное платье, можно уже будет подумать и о приличной работе. Да и, вообще, с новым платьем, как известно, приходит и новая жизнь.

Ну или, по крайней мере, новая уверенность в себе.

С этими бодрыми мыслями она прибавила шагу, придерживая полы пальто, чтобы ветер не добрался до её тайной прорехи. Уже вечерело, но ей оставалось доставить последнее письмо.

Адресат: Эйден Греймонт.

В последние несколько дней вся Лирея о нём только и говорила. Это стало местной сенсацией, когда около недели назад он внезапно прибыл сюда — на этот крошечный провинциальный остров — и поселился в фамильном особняке своего деда, который долгое время стоял пустым.

Об Эйдене шептались все. Не нашлось, пожалуй, ни одной лавочницы, которая не обсудила бы загадочного приезжего.

Королевский советник, один из трёх самых влиятельных людей при дворе. Магистр, человек блистательного образования, безупречных манер и, если верить слухам, редкой мужской привлекательности. “Ах, некоторые дамы падали в обморок или даже теряли рассудок от его чарующей красоты”, — не моргнув глазом пересказывали услышанное булочницы и портнихи, не забыв слегка, а может быть, и не слегка преувеличить.

Всех занимал вопрос, зачем столь высокопоставленному господину понадобилось перебраться из столицы в эту глухомань, где в качестве развлечений — снег да чай с булочками?

Кто-то шептал, что Греймонт впал в немилость у короля. Кто-то — что его преследует проклятие. А самые романтичные уверяли: он пережил пылкий, но катастрофически неудачный роман при дворе и теперь бежит от призраков прошлого.

Какова бы ни была причина, жители острова не очень-то обрадовались появлению здесь Греймонта. “Когда являются такие важные птицы, ничего хорошего не жди”, — наставительно ворчали те, кто постарше и поискушённей.

Тем более, особняк, куда он поселился, всегда считался странным местом. Поговаривали, что в прежние времена в доме якобы происходили непонятные вещи. Дурная слава и была причиной, почему там давно никто не жил. “И было бы лучше, чтобы особняк и дальше оставался пустым”, — шептались торговки на рынке.

Снег падал крупными хлопьями, сумерки становились всё гуще и гуще, и Эвелина прикидывала сколько займёт дорога. Видимо, не меньше часа, ведь особняк Греймонтов стоял далеко от центра Лиреи — на северной окраине острова, у самого берега.

Дорога шла мимо заснеженного парка, где ветви старых лип сгибались под тяжестью снега. Эвелина всё прибавляла и прибавляла шаг. И вот за холмом показался силуэт старого особняка — молчаливого и мрачноватого, окутанный легендами и сугробами. Если верить слухам, то это и не дом вовсе, а пристанище ведьм и призраков, где из каждого окна тянет сквозняком древних проклятий.

Однако тревожили её не проклятия старого особняка, а маленькая приписочка на конверте, который ей предстояло доставить.

Господину Эйдену Греймонту. Лично в руки!

Если обычное письмо она могла опустить в почтовый ящик на двери или передать прислуге, то тут не обойдётся без того, чтобы зайти в дом и проследовать в кабинет хозяина. Наверняка её встретит какой-нибудь чопорный дворецкий и настоятельно предложит разуться и снять верхнюю одежду, прежде чем ступить на дорогой паркет. Так уж и быть — свои ботинки она согласна оставить у порога, а насчёт остального — уж увольте.

Когда до крыльца оставалось несколько метров, Эвелина остановилась, чтобы ещё раз окинуть особняк Греймонтов взглядом. Она впервые очутилась в этой части острова, и не лишним казалось всё же прикинуть, какие опасности таит в себе это местечко.

Ничего пугающего она не обнаружила.

Дом был… красив.

Суровый, да, но не злой.

Снег лежал на крышах башенок и портике мягкими подушками, а на фасаде у самого входа висел старый фонарь, покрытый тонкой ледяной коркой. Сквозь кристаллы льда пробивался тёплый дрожащий свет, рисуя на снежном покрывале причудливые золотистые узоры. Это выглядело до странного трогательно — как на старых рождественских открытках.

Ну и где тут проклятие?

Дом был похож на старого аристократа, который давно привык к сплетням, но снисходительно не обращает на них внимания.

Эвелина поднялась по заснеженным ступеням и постучала.

Дверь открылась почти сразу.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти — невысокий, но удивительно ладный, с лицом, на котором время оставило лишь самые выразительные черты, но не усталость. Его тёмные по-восточному раскосые глаза смотрели чуть лукаво и с явным интересом. Но больше всего Эвелину удивил его наряд. О, этот халат был достоин отдельной истории. Густо-синий шёлк, расшитый позолотой — восточные узоры сплетались в замысловатый диковинный рисунок.

Эвелина не удержалась и улыбнулась — от неожиданности, от контраста, от лёгкой нелепости ситуации. Ведь ожидала увидеть строгого, чопорного дворецкого в безупречно выглаженной ливрее, а не… восточного философа, явившегося прямо из легенды о драконах и чайных церемониях.

Мужчина слегка наклонил голову и с мягкой насмешкой произнёс:

— Вы так искренне мне улыбнулись, сударыня, что рискну предположить: вы ещё ничего не слышали обо мне. До вас, видимо, не доходили слухи о старом ворчуне Ян Вэн-Чане…

— Выходит, вас зовут Ян Вэн-Чан? — улыбка Эвелины непроизвольно стала ещё шире.

— В Стране Вечного Восхода, откуда я родом, это имя означает “книжный червь”, — заметил он. — У нас считают, что имя предопределяет судьбу.

— Любите читать? — предположила Эвелина.

— Люблю ли я читать? — усмехнулся Вэн-Чан. — Хм… скажем так, я прочёл, пожалуй, больше книг, чем звёзд на небе. А чем ещё заниматься на досуге дворецкому?

— Так вы дворецкий? — удивилась Эвелина. — Простите, я, кажется, представляла себе дворецких немного иначе.

Он чуть поклонился.

— Тогда позвольте считать, что я сегодня поломал одно из ваших представлений о мире.

Эвелина рассмеялась — мягко, по-доброму. И раз уж Вэн-Чан задал ироничный тон их беседе, то решила вернуться к тому, с чего они начали, и шутливо уточнила:

— А что же такого я должна была о вас услышать, чтобы мне расхотелось вам улыбаться?

— О, многое, — заверил он. — Спросите любого в столице, и вам скажут, что Ян Вэн-Чан — крайне неприятный человек. Вредный хитрый и каверзный. К тому же поговаривают, склонен к авантюрам.

— И это правда?

— Люди лгать не будут, — серьёзно кивнул он, и глаза его лукаво блеснули.

Она засмеялась открыто — окончательно растеряв остатки настороженности.

В нём было что-то обезоруживающее — смесь мудрости и самоиронии, как у человека, который слишком многое понял, чтобы относиться к жизни всерьёз.

— Простите, я, кажется, ещё не представилась, — спохватилась она. — Меня зовут Эвелина Брави. — (Вообще-то, в той, другой жизни, её фамилия была Бравинская, но здесь она представлялась именно так). — Я временно заменяю почтальона.

Вэн-Чан улыбнулся и легонько склонил голову, показывая, что рад знакомству.

— У меня письмо для господина Эйдена Греймонта, — объяснила она цель визита. — Я должна передать его лично в руки.

— Прошу вас, госпожа Эвелина, — Вэн-Чан жестом пригласил войти. — Позвольте, я доложу хозяину о вашем прибытии.

— Благодарю, — сказала она, переступая порог.

— Вы, может быть, снимете пальто? Здесь тепло.

Эвелина поспешно покачала головой.

— Нет-нет, не стоит! Я… э-э… сильно озябла.

— Как пожелаете, — кивнул он, будто прекрасно всё понял, но галантно сделал вид, что не понял ничего. — В таком случае располагайтесь в гостиной.

Он проводил её в просторную комнату и исчез с видом человека, который точно знает, что грядёт нечто интересное.

Гостиная произвела приятное впечатление.

Высокие окна в дубовых рамах, камин с изящной кованой решёткой, элегантные кресла, обитые бархатом глубокого бордового цвета. Здесь отовсюду веяло благородной стариной. Казалось, у каждой вещи есть своя история.

Эвелина медленно прошлась взглядом по комнате. На стенах — картины. В основном живописные виды Лиреи. Кто-то из предков Греймонта явно обладал художественным вкусом.

Но внимание Эвелины неожиданно привлекло не это.

На каминной полке стояла мраморная фигурка лисы — миниатюрная, с шикарным хвостом. От неё исходило ощущение живости, словно лиса только притворяется каменной и вот-вот подмигнёт. Именно такие вещички и придают интерьеру свой особый неповторимый характер. Уж кому, как не Эвелине, дизайнеру интерьеров по образованию, это знать.

Она едва удержалась от желания рассмотреть фигурку поближе. Но нет, благоразумнее ничего не трогать, когда находишься в доме человека, которого молва наградила не самыми лестными эпитетами.

Эвелина уже собиралась мирно опуститься в кресло, когда воздух разрезал пронзительный детский визг.

Настолько отчаянный, что сердце Эвелины ухнуло в пятки.

Не раздумывая, она бросилась в коридор — туда, откуда доносился крик.

На бегу едва не сбила напольную вазу, вцепилась в стену, чтобы не поскользнуться, и вылетела к приоткрытой двери, за которой виднелся странный свет — слишком рыжий для зимнего вечера.

Эвелина вбежала в комнату и увидела нечто, чего уж никак не ожидала увидеть.

Небольшая софа была охвачена пламенем, с которым боролась маленькая девочка в розовом платьице. Оружием ей служил графин с водой.

Вот и он.

Мужчина, о котором шептался весь остров.

И, надо признать, шептался не зря.

Высокий, подтянутый, в стального цвета сюртуке, который безупречно сидел на широких плечах.

Ни одна сплетница Лиреи не преувеличила — Эйден Греймонт действительно был красив.

Но не той слащавой красотой, которой обладают изнеженные светские бездельники, а красотой знающего себе цену человека — опасной и притягательной, от которой лучше держаться подальше, если не хочешь приключений на свою голову.

Эвелина сомнительных приключений не хотела, поэтому и не собиралась пристально изучать этот образец мужской привлекательности. Ей ведь только письмо вручить. Но всё же небрежным взглядом по нему скользнула. Заметив и отметив несколько деталей.

Его тёмные волосы чуть вились у висков, а одна из прядей густой шевелюры неожиданно была гораздо светлее. Глаза — серо-стальные, пристальные, внимательные. Из тех, что не просто смотрят, а оценивают, взвешивают… и при необходимости выносят приговор.

Он просто стоял в проёме, почти неподвижно, но пространство вокруг, казалось напряжённым и намагниченным.

Всё в нём — осанка, разворот плеч, пронзительный взгляд — говорило о власти. Безусловно, этот человек привык приказывать. Не повышая голоса. И, судя по всему, привык, чтобы его слушались даже мебель и сквозняки.

Эвелина вдруг поймала себя на мысли, что представляла встречу с ним совсем иначе. Как-то более скучно и прогнозируемо, а не вот это всё: пожар, её героическая борьба со стихией при помощи собственного пальто, визжащие дети.

Стоп… дети?

Так это его дети?! Хотя… а чьи же ещё? Ведь девочка назвала его папой.

Неожиданное открытие.

Выходит, что Греймонт не только красавец-магистр-советник, но ещё и отец.

В Лирее, конечно, ходили слухи, что когда-то он был женат — и что-то там пошло не так. Брак закончился скоропалительно и таинственно. Супруга то ли исчезла, то ли сбежала. “По невыясненным причинам” (а в Лирее это почти всегда означало — “причины очень даже выяснены, просто неприлично о них говорить”).

Но, похоже, в этом браке остались дети. И теперь он воспитывает их сам. Что, к слову, выглядело довольно неожиданно — обычно ведь всё бывает наоборот: если брак распадается, дети остаются с матерью.

Эвелина перевела дыхание, пытаясь осознать всё сразу — мужчину, детей, запах гари и пепел на полу.

И тут в её голову пришла другая, куда более насущная мысль.

Платье!

Точнее — дыра на платье!

Именно та, из-за которой сегодня утром Эвелина с чувством философского смирения заключила, что “хорошо хоть зима”.

Она ведь тушила пожар, стоя к Греймонту спиной. Он не мог не заметить прореху.

Великолепно, просто великолепно.

Хотя… было ли ему дело до её прохудившегося платья, когда в доме пожар? Приличные мужчины, в таких обстоятельствах глазеют не на прорехи, а на пламя.

Решив, не развивать мысль дальше, Эвелина рванула к пальто. Вернее, не то что бы рванула, а попятилась, стараясь, не поворачиваться к Греймонту спиной, при этом сохраняя полную невозмутимость. Схватив пальто с софы, она быстро накинула его на себя.

Пусть и пахнет гарью — зато прикрывает стратегически важные участки.

Застёгивая пуговицы, Эвелина ухватилась за первую попавшуюся оптимистичную мысль: если уж судьба решила познакомить её с королевским советником, то, по крайней мере, теперь он не забудет этот день. Вряд ли кто-то ещё появлялся в его жизни с дымком и дырой на подоле.

— Папа! — девочка подбежала к Эйдену схватила его за полу сюртука и с полной серьёзностью сообщила: — Папа! ОНО снова случилось!

В тот момент Эвелина не придала значения этому “ОНО”. А зря.

Эйден наклонился к дочери и внимательно всмотрелся в её лицо. Взгляд стал мягче — впервые за всё время, что Эвелина его видела.

— Не испугалась? — спросил он спокойно.

Малышка энергично замотала головой.

— Нет! Я всё делала, как ты велел! Кричала громко-громко! Я же громко кричала?

— Ты всё сделала правильно, — серьёзно подтвердил он и провёл рукой по её волосам.

Девочка засияла, словно забыла, что минуту назад тут бушевало пламя. Гордо вздёрнув подбородок, она добавила:

— И я не только кричала, я хотела потушить, — малышка показала отцу графин, — но не получилось… — она вздохнула. — Но потом пришла вот эта госпожа в пальто, и у неё получилось!

Теперь она повернулась к Эвелине.

Их взгляды встретились.

В глазах малышки не было ни капли страха от пережитого — в них сверкало живое, яркое любопытство и даже, кажется, лёгкое восхищение. Похоже, девочку впечатлило, что Эвелина пожертвовала пальто, спасая софу.

Эвелина улыбнулась. Уж если кто и заслуживал восхищения, то это сама малышка, которая бесстрашно пыталась совладать с огнём.

Сколько ей? Лет пять? Эвелина не умела определять детский возраст. Но девочка была само очарование. Таких милых детей Эвелине ещё не приходилось видеть. Хотя она не так уж много их и видела. Жизнь складывалась так, что общаться приходилось в основном со взрослыми. Эвелина как-то и внимания не обращала, какими обычно бывают дети. Но эта кроха невольно приковывала взгляд.

У неё были светло-каштановые волосы, которые мягкими завитками спадали на плечи, розовые щёчки и огромные янтарные глаза.

Хитрющие.

Эвелине вспомнилась фигурка лисы на каминной полке. Девочка была чем-то похожа на неё. Милый лисёнок.

Эйден выслушал рассказ дочери до конца и перевёл взгляд на Эвелину.

— “Госпожа в пальто”, — повторил он за дочерью с лёгкой иронией. — Так зовут нашу спасительницу?

Хорошо хоть не “конь в пальто”.

— Эвелина Брави, — уточнила она. — Я почтальон. Временно. Пока Фион Эшли болен. Пришла вручить письмо. Вы ведь господин Эйден Греймонт?

— Да, это именно он — королевский советник и магистр, — ответил Вэн-Чан, неожиданно появившийся в двери. Потом, обращаясь к Греймонту, добавил: — Ваша светлость, я как раз искал вас, чтобы сообщить о прибытии почтальона.

Кабинет Эйдена Греймонта выглядел подчёркнуто строго.

Высокие окна с металлическими переплётами, массивный стол из тёмного дерева, стеллажи с книгами, расставленными ровными рядами. Даже камин тут пылал, казалось, не ради уюта, а ради дисциплины — сурово и взыскательно, чтобы ни хозяин, ни гости не расслаблялись, а были в тонусе.

Если бы Эвелину попросили дать оценку увиденному, она поставила бы троечку. И то с натяжкой. Профессиональному дизайнеру интерьеров работы тут непочатый край.

Эйден пригласил её сесть. Сам занял кресло напротив.

Эвелина попыталась сообразить, зачем её сюда пригласили. Оставалось надеяться, что её не обвинят в пожаре и не выставят счёт за испорченное покрывало.

— Мне показалось, — спокойно начал Греймонт, — что вы ищете постоянную работу.

Во внимательности ему не откажешь. Он не упустил, что Эвелина назвала себя временным почтальоном.

— И у меня как раз есть предложение, — продолжил он мысль.

Видимо, в доме не хватает прислуги. Возможно, ему нужна горничная или… дворник?

Что ж, если подумать, неплохой вариант. Пусть хозяин мрачноват и опасно красив, зато дворецкий — чудо. Хотя… этот пожар в детской всё же настораживал. Что стало причиной? Свечу, что ли, сквозняк опрокинул, или что?

Да и слухи о “проклятом доме” тоже.

Но, с другой стороны, кому сейчас легко?

Эвелина уже мысленно подсчитывала плюсы и минусы, когда Греймонт разрушил все её предположения одной фразой:

— Мне нужна няня.

Эвелина чуть не поперхнулась воздухом.

— Няня? Я?.. — переспросила она, надеясь, что ослышалась.

— Да, — без тени улыбки подтвердил он.

— Простите, но это нелепо! — поспешно возразила она. — У меня нет опыта. Ни малейшего! Я не умею… нянчить!

Детские капризы, питание согласно возрасту, распорядок дня. Эвелина обо всём этом не имела ровным счётом никакого понятия. А интернета здесь, увы, нет, чтобы быстро нарыть нужную информацию.

— Нет-нет, — повторила она. — Вашим детям нужна профессиональная няня, а не я.

— У них уже была профессиональная няня, — спокойно ответил Греймонт. — И не одна.

Он говорил ровно, но в его голосе проскользнула усталость.

— Все заканчивалось одинаково. Они либо сами сбегали, либо я их увольнял. Не далее, как пару часов назад, мы лишились очередной.

— У вас, должно быть, очень высокие требования, — заметила Эвелина с попыткой юмора. — Если даже профессиональные няни не справились, я уж точно не подойду. У меня ни писем рекомендательных, ни дипломов.

— Дело не в этом, — отрезал он. — У них как раз было всё перечисленное. Только ни одна не задержалась дольше пары недель.

Эвелине вдруг в голову пришла догадка. Вспомнились слухи о проклятии. Что только люди не говорят об особняке Греймонтов. А может, и его столичный дом был ничуть не лучше.

— Боюсь, я догадываюсь в чём дело, — она легонько улыбнулась. — С домом что-то не так? Люди говорят, будто особняк проклят. Может, няни сбегают, потому что… происходят странные вещи?

Как, например, сегодняшнее возгорание.

Греймонт качнул головой.

— Проклят? — переспросил он с лёгким оттенком иронии. — Боюсь вас разочаровать, но никаких привидений, духов и прочих мифических существ здесь не водится. Неужели вы в это верите?

— Разумеется, нет, — поспешно ответила Эвелина.

Дом, и правда, показался ей достаточно милым. Старый, излишне строгий, но энергетика позитивная. Как дизайнер интерьеров, она бы почувствовала, если бы тут было что-то “не то”. Хотя, дали бы ей волю, она, конечно, кое-что здесь поменяла. Особенно тщательной и радикальной перепланировке подвергся бы кабинет хозяина.

— Отлично, — прервал Эйден поток её мыслей. — Тогда перейдём к делу. Я буду платить вам сто фьоров в неделю.

У Эвелины на миг закружилась голова. За день работы почтальоном ей платили два фьора. За неделю набегало четырнадцать, если работать без выходных. А тут СТО?

Она не верила своим ушам. Здесь явно крылся какой-то подвох. Серия новых скептических мыслей вспыхнула в голове. Одну из них Эвелина решила озвучить.

— Простите, но… вы предлагаете стать няней совершенно постороннему человеку. Вы меня не знаете. Разве не будет вам тревожно оставить детей под моим присмотром?

Греймонт взглянул на неё с лёгкой тенью улыбки.

— Если дети будут с вами, я хотя бы буду уверен, что в случае пожара вы знаете, что делать. Ваш сегодняшний поступок говорит о вас гораздо больше, чем любое рекомендательное письмо.

Эвелина прикусила губу. Вот ведь…

— Предлагаю приступить сегодня же, — продолжил Греймонт, как ни в чём не бывало. — Лучше прямо сейчас. Хотя, — его взгляд скользнул по её пальто, — понимаю, что вам, возможно, нужно побывать дома… переодеться.

Эвелина ощутила, как заливается краской. Нет, не от смущения, а от возмущения.

Значит, он всё-таки заметил.

Прореху.

И, судя по выражению лица, оценил по достоинству.

Как смеет он так иронично ухмыляться, когда должен был бы просто ничего не заметить, а уж если заметил, то не показывать виду?!

А каким сделается выражение его лица, когда он узнает, что переодеться ей не во что? И всё же Эвелине ничего не оставалось, как сказать правду.

— Переодеться? — переспросила она с напускным спокойствием. — Боюсь, это невозможно. Это… моё единственное платье.

Он приподнял бровь, явно удивлённый.

Эвелина понимала, что должна дать какое-то объяснение. Это действительно немного странно, когда девушка её возраста не имеет гардероба.

— Раньше я жила на Большой Земле, — начала она. Большой Землёй жители Лиреи называли материковую часть королевства. — В моём доме случился пожар. Сгорело всё. Поэтому я приехала на остров — начать жизнь заново.

Простое объяснение. Оно уже не раз её выручало.

Обычно люди верили.

Поверит ли он?

Эйден какое-то время молча смотрел на неё. Потом сказал тихо, почти задумчиво:

Эвелина стояла у окна своей новой комнаты и с лёгким ужасом думала: как же её угораздило стать няней? Ещё пару часов назад, подходя к особняку Греймонтов, она и представить не могла, чем всё закончится. План был прост: вручить письмо, вежливо попрощаться и исчезнуть. Но когда в её жизни что-нибудь шло по плану?

Тем не менее, врождённый вопиющий оптимизм побуждал во всём искать положительные моменты. А они были! Взять, к примеру, эту комнату, где предстояло прожить ближайшие две недели.

Комнатка оказалась небольшой, но удивительно уютной. И, конечно, не шла ни в какое сравнение с чердаком, где Эвелина ютилась в последний месяц. Даже её профессиональный взгляд дизайнера интерьеров не нашёл, к чему придраться. Всё здесь будто создано, чтобы успокаивать: простая кровать, комод из вишнёвого дерева, кресло с мягким пледом, настольная лампа с тёплым абажуром. Но главным украшением комнаты было окно — огромное, почти во всю стену, выходившее на северное побережье.

Вечерний пейзаж за стеклом завораживал.

Тихий снег падал на берег крупными хлопьями, скатывался по ветвям сосен и ложился мягким кружевом на чёрные камни у моря. От особняка к побережью вела аккуратная булыжная дорожка, вдоль которой мерцали фонари — их свет отражался в воде, дрожал, тонул и снова всплывал на поверхность.

Где-то внизу шумели волны, спокойно и размеренно, словно баюкали.

Красиво…

Но любоваться этой картиной было некогда. Эвелина перевела взгляд на листок, лежавший на столе: список её обязанностей, написанный безупречным, почти каллиграфическим почерком Греймонта.

Последняя строчка была пугающе конкретной:

В девять вечера — укладывание детей спать.

Эвелина знала, что до девяти оставалось несколько минут. Но как уложить детей в постель, она понятия не имела. Всё, что она слышала, на эту тему сводилось к простой истине: ни один ребёнок не любит отправляться спать и готов на любую каверзу, лишь бы оттянуть этот момент. Но где-то ведь должно быть руководство? Типа: “Ваш первый вечер в роли няни. Версия для выживших”.

Увы, в её комнатке не было ни одной книги, а листок от Греймонта содержал только список обязанностей, и не единой памятки по уходу за детьми. Оставалось одно — импровизация. Эвелина решительно вздохнула и направилась к двери.

Перед этим, правда, с определённым сомнением посмотрела на себя в зеркало. На ней был роскошный восточный халат, любезно выданный Вэн-Чаном. Густо-алый, расшитый золотыми узорами, он был настолько непохож на всё, что Эвелине до сих пор доводилось носить, что на секунду она усомнилась в реальности происходящего.

С этими мыслями она и направилась в детскую.

Стоило Эвелине открыть дверь, как в её сторону бросилось нечто розовое и говорливое.

— Это вы?! — воскликнула малышка, сияя. — А папа уже сказал, что вы теперь наша няня! Я так рада!

— Я тоже, — улыбнулась Эвелина.

Эти слова вырвались у неё непроизвольно. Хотя ещё минуту назад она совершенно не была уверена, что рада своей новой должности.

— Меня зовут Лайла, — продолжила весело щебетать девочка. — А это мой брат Максимилиан! Мы с ним близнецы. Только, прошу, не называйте его Максом, ему это не нравится!

Эвелина перевела взгляд на мальчика. Не похоже было, что ему могло что-то не нравится. Он выглядел абсолютно спокойным и невозмутимым. Сидел на ковре и сосредоточенно крутил в руках деревянный кораблик.

Эвелина плохо разбиралась в психологии, тем более, в детской, но у неё возникло чувство, что с ребёнком что-то не так. Уж слишком он был… отрешён — безразличен ко всему окружающему. Кажется, малыш даже не поменял позы с момента, когда в детской случился пожар. Разве это нормально? Может, углублённость в собственные мысли — это его защитная реакция на стресс?

Ей захотелось вовлечь его в разговор, но для начала надо было представиться.

— Меня зовут Эвелина. Это моё полное имя. Но все друзья (а мы же станем друзьями, правда?), называют меня Лина.

— Лина! — восторженно повторила Лайла. — Как красиво! А вот нашу прошлую няню звали Вильгельмина. Такое длинное имя — я никак не могла запомнить. А ещё у нас была Пенелопа. Пенелопа, конечно, красивое имя, но не такое красивое, как Лина. А ещё у нас была Матильда. Папа говорил, что она была невнимательная. Она всё время читала, даже когда мы строили башни из подушек. Но всё равно она мне нравилась больше, чем Пенелопа. Потому что Матильда рассказывала нам на ночь сказки. Лина, — девочка подняла глаза, полные сияющей надежды, — вы ведь тоже будете рассказывать нам сказки? Правда?

Эвелина на мгновение оцепенела. Она была совершенно очарована этим милым разговорчивым лисёнком, но…

Сказки???

Она любила читать, однако с тех пор, как вышла из детского возраста, её интерес сосредоточился на таких произведениях, после которых и не всякий взрослый уснёт.

Тёмное фэнтези, мистика, ведьмы, вампиры…

И что из этого выбрать для пятилетних детей?

Нет, если хорошенько подумать, Эвелина, наверное, вспомнит что-то подходящее. “Колобок” там, или “Курочка Ряба”. Хотя это такая скукота…

Бом… дзынь-дзень-бом… бум-бом…

Старинные часы в гостиной начали солидно и мелодично бить девять вечера.

Эвелина поняла, что начинается самое трудное. Даже вздохнула тяжело и чуть-чуть безнадёжно, представив, как начнут упираться и капризничать эти два с виду милых ребёнка, когда она объявит, что пора идти спать.

Однако произошло то, чего она не ожидала.

— О, — воскликнула Лайла, прислушиваясь к бою часов, — девять! Пора нас с Максимилианом укладывать спать.

Она взяла Эвелину за руку и весело защебетала:

— Пойдёмте, я покажу наши с Максимилианом кроватки. Они такие чудесные! Моя — с розовым балдахином. Я люблю всё розовое. А вы, Лина? Пенелопа говорила, что взрослые не любят розовый цвет. Но я думаю, это не правда. Зачем же тогда вообще взрослеть?

Эвелина едва не рассмеялась.

Эйден стоял у окна своего кабинета, глядя на снежное побережье.

Снег падал ровно и спокойно, как будто в мире не происходило ничего странного.

И всё же в этом покое было что-то издевательское — слишком уж не совпадал он с бурей в голове владельца дома.

— Предложить должность няни… почтальону? — тихо произнёс он вслух, будто проверяя, как нелепо это звучит.

Да, нелепо.

И всё же — факт.

Что это было, чёрт возьми? Порыв? Отчаяние? Безумие?

Пожалуй, всё сразу.

Сегодня сбежала очередная няня — пятая за последние два месяца. И не просто сбежала — бежала так, что, даже забыла снять с головы ночной чепец. Эйден даже не стал спрашивать причину. Всё равно сказала бы что-то вроде: “Извините, ваша светлость, я… э-э… вспомнила, что у меня тётушка в Гринфилде при смерти”. Тётушки у всех умирали подозрительно синхронно.

Да, возможно, Эйден был слишком требователен. Он всегда подходил к выбору людей, которым доверяет детей, с особой строгостью. Эйден считал, что раз уж его крохи лишены материнской опеки, то хотя бы няня у них должна быть идеальной.

Эйден отошёл от окна и, сцепив руки за спиной, прошёлся по кабинету. Комната пахла свежими дровами и бумагой. Камин негромко потрескивал, а на массивном дубовом столе лежала стопка документов, аккуратная до безупречности.

Порядок. Чёткий, отточенный.

Эйден всегда требовал это от жизни и от людей, которые его окружали.

И посреди этого идеального порядка вдруг появляется… она. Зеленоглазая разносчица писем с дыркой на платье и без малейшего представления о воспитании детей. Как такое вообще могло случиться? Из всех кандидаток, которых он принимал на должность нянь, Эвелина была, пожалуй, самой неподходящей.

Остальные приходили с рекомендательными письмами, уверенно говорили о “богатом опыте и врождённой любви к детям”, приносили аккуратные списки своих педагогических методов и расписание игр. И все без исключения заканчивали одинаково: одни — вылетали с позором ещё до истечения испытательного срока, другие — сбегали сами. Вот эти, вторые — дезертиры — вызывали особое разочарование.

Но мог ли Эйден их винить? Всё же у него были особенные дети. Очень особенные.

Но почему он решил, что эта “госпожа в пальто”, с её ироничной улыбкой и отсутствием страха, справится лучше? Она сказала, что не умеет обращаться с детьми. Она на этом категорически настаивала. Это было самое нелепое собеседование, какое Эйден когда-либо проводил с будущими нянями. Подумать только: именно он убеждал её, что она вполне справится с ролью няни. Кстати, глаза у неё не совсем зелёные, скорее зелёно-карие. Цвет необычный. Но, разумеется, не в этом дело.

Что-то в ней было.

Какое-то противоречие: бедность, спрятанная под достоинством. Простота — и вдруг взгляд, от которого самому становится не по себе. Слишком прямой. Слишком смелый. Такая уверенность в себе не берётся из ниоткуда. Она, вообще, хоть чего-то боится? Её не смутил ни огонь, ни риск оконфузиться. Любая другая молодая женщина ни за что не рассталась бы с пальто, если под ним платье с такими заметными… гхм… огрехами.

Эйден усмехнулся — перед глазами встала та сцена в детской. Трагичная и комичная одновременно. Он врывается в комнату: софа пылает, Лайла визжит, а некая незнакомка тушит огонь, сдёрнув с себя пальто. На подоле её платья зияет дыра, обнажая то, что не принято открывать мужскому взгляду.

Такого особняк Греймонтов ещё не видел…

Пожалуй, больше всего Эйдена удивила хладнокровность тушительницы пожара. Она сумела сохранить спокойствие и невозмутимость, даже когда заметила его. Пальто было вновь надето, и все пуговицы застёгнуты до самой верхней — героично и решительно, будто она защищала государственную тайну.

Эйден сел в кресло и задумчиво откинулся на спинку.

Эвелина действительно сказала правду? Это её единственное платье? Бедняжка, пострадавшая от пожара? Или всё это красивая история, чтобы скрыть что-то другое? Он не знал. Но чувствовал — в ней есть загадка. И, возможно, именно поэтому Эйден не смог от неё отмахнуться.

Сколько он себя помнит, всегда был рационален, осторожен, сдержан. Решения принимал взвешенно, хладнокровно. Но с этой женщиной… всё пошло как-то не так. Отлично! Теперь он подбирает нянь по принципу “пусть будет интересно”?

Эйден снова подошёл к окну. Снег усилился. Фонари у дороги едва мерцали сквозь туман. Почти так же неразборчиво и туманно выглядело сейчас его собственное решение.

Ладно.

Понаблюдает пару дней. Если ошибся — уволит. До истечения двухнедельного срока. Без драмы. Без сожалений.

Он вернулся к столу, на котором всё это время лежало запечатанное письмо. То самое, которое принесла… бывшая почтальон — новая няня. Печать королевской канцелярии блестела в свете камина.

Эйден аккуратно разорвал конверт и пробежал глазами по строкам. Через пару секунд его брови сдвинулись, а челюсть напряглась. Прекрасно, просто восхитительно!

Он с досадой отложил письмо. Это был приказ короля. И, как назло, пришёл именно сегодня.

Как же он некстати!

___________________________________

Сегодня ИИ создал портрет Эйдена Греймонта. Вот так наш иллюстратор увидел таинственного красавца-магистра, советника короля, отца двух очаровательных малышей.

Эвелина всё ещё ждала подвоха. Слишком уж гладко проходил её первый вечер в роли няни. Слишком спокойно. Неужели укладывать малышей спать так просто? Это рушило все её представления о детях.

— А теперь мы должны умыться! — важно сообщила Лайла, беря Эвелину за руку, будто та сама была пятилеткой, нуждающейся в чётком инструктаже.

Девочка повела её в маленькую светлую умывальную комнату, примыкающую к детской спальне. Кто-то постарался сделать комнатку уютной — по стенам тянулись смешные нарисованные рыбки, около раковины стояли два одинаковых стаканчика для зубных щёток, розовый и бирюзовый. Лайла с удовольствием демонстрировала, в какой очередности они с братом делают вечерние дела, и Эвелина только успевала кивать, удивляясь, как ей повезло с воспитанниками.

Пижамки, как торжественно объявила Лайла, “живут” в среднем ящике комода.

— Потому что в нижнем — наши носочки, а вот тут — мои бантики. Вэн-Чан следит, чтобы ничего не перепуталось.

Малышка тепло улыбнулась, когда произносила имя дворецкого.

— Как говорят в стране Вечного Восхода, откуда он родом, — продолжила Лайла, копируя философские интонации Вэн-Чана, — мудрец — это тот, кто находит каждой вещи правильное место и каждому носку его пару.

Она энергично выдвинула средний ящик. Там действительно лежали две аккуратно сложенные пижамки — розовая и цвета морской волны — и… книга.

— Ой! — восторженно выдохнула девочка. — Смотрите! Какая красивая!

Книга была большой, но тонкой, и очень красочно оформленной. На обложке — зимний городок в сиянии огоньков, снежные улицы, фигурки людей, запорошенные крыши.

Название вытеснено большими серебряными буквами:

“Легенда острова Снежных Грёз”

Остров Снежных Грёз… Эвелина знала, что это второе название Лиреи. Местные любят его больше. Звучит мягко, загадочно и поэтически. Хотя на всех картах, которые печатают на Большой Земле, остров иначе, как Лирея не обозначается.

Но как книга оказалась в ящике для пижам?

Перед глазами возник образ одного необычного дворецкого с лёгким смешливым прищуром. Не он ли случайно “забыл” здесь книгу, чтобы помочь новоиспечённой няне, которая в панике не сможет вспомнить ни одну приличную сказку, кроме той, где волк съедает бабушку?

— Лина, — восторженно затараторила Лайла, — Лина, вы же нам почитаете? Да?

— Конечно, — улыбнулась Эвелина.

Нужно ли было уговаривать её почитать, когда она относила чтение к своим любимым занятием. Сколько бессонных ночей стоило ей её увлечение.

Дети переоделись сами — с удивительной и даже пугающей организованностью. Лайла спряталась под розовый балдахин, где на подушке её ждал плюшевый лисёнок. Максимилиан лёг в кроватку под бирюзовым покрывалом, всё ещё крепко держа в руках свой кораблик.

Между кроватками стояло уютное кресло-качалка с пушистым пледом. Да, всё в этом доме продумано до мелочей — даже для нянь, которые, как правило, долго не задерживаются.

Эвелина села и раскрыла книгу. На первых страницах — звёздное небо над островом и лёгкий серебристый снег.

— Это про наш остров? — шёпотом спросила Лайла.

— Про наш, — ответила Эвелина, удивляясь, как легко прозвучало слово “наш”. Кажется, она начала привыкать к этому месту.

Близнецы затихли, и она приступила к чтению.

Это случилось давным-давно, в незапамятные дни, покрытые дымкой древности, когда Мир был юн и таинственен. Когда Моря ещё умели слышать, а Ветра говорить.

В те времена Лирея была совсем другой. На острове царило почти вечное лето — тёплое, мягкое, неторопливое. Люди жили спокойно, не зная ни снега, ни вьюг, ни морозных зимних рассветов.

Но однажды, в самую короткую ночь года, в Лирею пришла сама Зима.

Она была не суровой и не ледяной — наоборот, прекрасной, как северное сияние, и очень усталой. Долго странствовала она по миру, но нигде не находила места, где могла бы отдохнуть: земли дрожали от её холода, моря закрывались льдом, а ветра уносили её прочь.

И только Лирея не испугалась.

Когда Зима ступила на берег, остров встретил её тёплой тишиной. Море не замёрзло. Деревья не отшатнулись. Воздух не стал колючим. Остров словно сказал: “Останься”.

Тогда Зима робко присела на прибрежную скалу и прошептала:

— Если позволишь мне отдохнуть здесь хотя бы одну ночь, я подарю тебе чудо.

Лирея согласилась.

В ту ночь на остров впервые упал снег — чистый, мягкий, сияющий, словно звёзды медленно спускались с неба. Люди выходили из домов, дети смеялись, ловя белые хлопья ладошками, а взрослые смотрели на небо, будто боялись спугнуть это чудо.

Зима улыбнулась:

— Это мои грёзы. Теперь каждый год я буду возвращаться к вам с волшебным подарком. Пусть тот, кто поймает первую снежинку нового года, загадает желание, и если сердце его чисто, я исполню желание до конца года.

На рассвете Зима ушла, продолжив путь. Но она оставила острову своё благословение. С того дня Лирея изменилась: зима стала её частью — мягкой, снежной, тихой. И люди стали называть остров — островом Снежных Грёз — в память о ночи, когда сами небеса дарили мечты.

Теперь каждый год жители острова выходят в новогоднюю ночь из домов — с чашками горячего шоколада, с детьми на плечах и с улыбками, в которых живёт ожидание чуда. Они верят: если поймать на ладонь первую снежинку и успеть прошептать желание, пока она не растаяла, то Зима услышит тебя.

Она унесёт твою мечту в свои владения и исполнит ещё до того, как снова наступят холода.

Когда Эвелина вышла в коридор и прикрыла дверь детской, в комнате уже царила идеальная тишина. Близнецы спали — сладко, спокойно, безмятежно, словно не пережили сегодня несколько потрясений, таких как маленький пожар и новая няня.

Она ещё раз прислушалась — ни звука. И мысленно поздравила себя. Не так уж Эвелина и безнадёжна в искусстве присмотра за детьми. Подумать только! Близнецы уложены в кровати и спят, а она при этом жива и невредима.

Эвелина сделала пару шагов по коридору, но что-то заставило её обернуться. Неожиданно обнаружилось, что у стены, скрестив руки на груди, стоит Эйден. Он что, шпионил за ней?

— Уснули? — тихо спросил он.

— Уснули, — гордо подтвердила Эвелина.

Уголок губ Греймонта едва дрогнул.

— Поздравляю. Первый, самый коварный этап — вы прошли. А ведь вы в себе сомневались.

— Я не уверена, что уже можно праздновать победу, — с самоиронией заметила Эвелина. — Завтра они проснутся…

…и начнётся.

Последнее слово она не произнесла вслух, но её воображение рисовало, на что могут оказаться способны двое отдохнувших и набравшихся сил пятилеток.

Эйден лишь усмехнулся, будто нисколько не сомневался, что Эвелина и после утренних испытаний останется в живых. И вдруг сменил тему.

— Восточный халат вам идёт, — заметил он спокойно, но Эвелина вновь учуяла иронию. Во всяком случае, его взгляд, скользящий по красному атласу, был полон лукавого интереса. — Вэн-Чан обладает вкусом… пусть кто-то и находит его вкус своеобразным.

Эвелина нисколько не смутилась под этим пристальным взглядом. Когда мужчина видел тебя в прохудившимся платье, то стоит ли испытывать неловкость, когда на тебе такой пусть и своеобразный, но совершенно целый халат?

— Я попросил Вэн-Чана накрыть для нас ужин, — снова сменил тему Эйден. — Обычно я не ужинаю с нянями, но… нам нужно поговорить.

Первое, что выхватил слух Эвелины из этой фразы, было волшебное слово УЖИН. Она вдруг осознала, что ужасно проголодалась. Её сегодняшний завтрак состоял из двух ложек каши. И с тех пор ей не выпало случая что-то перекусить.

Радость от предстоящей трапезы смешивалась с любопытством и даже неким беспокойством. Не зря же Эйден решил присоединиться к ней за ужином? Видимо, действительно собрался затронуть какую-то важную тему. Но какую?

Столовая оказалась тёплой, светлой и уютной. Дизайнеру интерьеров тут было чем полюбоваться, но взгляд Эвелины сразу же приковал стол. Ох, он просто ломился от угощений.

Булочки, аромат которых сводил с ума.

Запечённое мясо с золотистой корочкой.

Тарелки с овощами, над которыми клубился пар с дразнящим запахом специй.

Даже какой-то прекрасный кремовый десерт, украшенный свежими ягодами. Свежие ягоды? Зимой?

Уже целую вечность, а, вернее, целый месяц, с тех пор как Эвелина оказалась здесь и перебивалась временными подработками, она не могла себе позволить ничего подобного.

Эвелина не стала и пытаться изображать утончённую даму, которой, чтобы насытиться достаточно листика салата, и её тарелка наполнилась всеми кулинарными изысками стремительно, уверенно и без всяких колебаний. Греймонт же наоборот остался почти равнодушен к угощением. Лишь жалкая горстка овощей была удостоена чести оказаться на его тарелке.

За те несколько минут, пока Эвелина утоляла первый голод, она поняла, что Эйден чем-то сильно встревожен. Ирония, с которой он встретил её, выходящую из детской спальни, видимо, была напускной. Лёгкость испарилась. Теперь было хорошо заметно, как напряжён его взгляд.

Эвелина подумала — сейчас прозвучит то, ради чего Эйден решил разделить ужин с няней, хотя обычно этого не делает.

И точно.

— Письмо, которое вы доставили, — это приказ короля, — произнёс он мрачно.

Вилка остановилась у неё на полпути ко рту.

— Что-то важное? — поинтересовалась Эвелина.

— Я должен отправиться в столицу. Завтра. На рассвете.

Она опустила взгляд. В груди неприятно потянуло. Эвелина поняла, что означают эти слова. Эйден с детьми уезжает из Лиреи. Больше он в услугах няни не нуждается.

Странно, почему она расстроена? Она ведь не хотела быть няней. Сопротивлялась, спорила, клялась, что совсем не предназначена для такой работы. Но… но она ведь уже пообещала Лайле, что завтра начнёт учить её читать. А ещё говорила малышам, что попытается убедить отца разрешить им не спать в новогоднюю ночь…

Разочарование было таким ощутимым, что даже сказалось на аппетите. Десерт с ягодами уже не выглядел настолько уж соблазнительным. Однако рано Эвелина расстраивалась. Эйден продолжил — и сказал совсем не то, чего она ожидала. Правда, альтернативный вариант огорошил её ещё сильнее.

— Дети останутся здесь.

Она чуть не поперхнулась.

— З-ддесь?! С… со мной?!

— Да, — спокойно кивнул Эйден. — На время моего отсутствия ответственность за них целиком ложится на вас.

— Но… но они ведь меня почти не знают… — Эвелина сделала несколько судорожных глотков компота, — им наверное было бы лучше с кем-то из близких…

— Причины, по которым я не могу взять их с собой, — не ваше беспокойство, — твёрдо сказал Эйден. — Важно лишь, что дети останутся здесь. И смогут вести привычную жизнь.

Привычную? С новой няней, которую знают всего несколько часов? Хотя… если няни у них менялись как перчатки, то ещё одна очередная вряд ли разрушила привычный ход их жизни.

— Вэн-Чан вам поможет. Вы во всём можете на него положиться. Он давно служит у меня. Возможно, он покажется вам несколько… странным, но… он с востока и хорошо знает жизнь.

Когда Эйден произнёс имя своего дворецкого, хмурая складка, залегшая между его бровей, слегка разгладилась.

— Больше в доме никто не живёт. Я не люблю присутствия посторонних людей. Но у нас есть приходящие слуги. Кухарка бывает каждый день. Она прекрасно справляется с детским меню, а также приготовит любые блюда, которые вы пожелаете.

Яства, стоящие перед Эвелиной, говорили о талантах кухарки лучше любых слов.

Если бы у Эвелины спросили, какое чувство она испытывает сейчас, она бы не смогла ответить.

Шок?

Недоверие?

Тревогу?

Она отказывалась верить услышанному, но где-то в глубине сознания уже скреблась мысль, что всё это может оказаться правдой. Особенно если вспомнить тот странный пожар в детской и мелькающее в словах Лайлы таинственное “ОНО”.

Эвелина не знала точно, как в этом мире относятся к людям с чёрной магией, но подозревала — так себе. Стоило кому-то нечаянно обронить хоть слово на эту тему, все замолкали и становились настороженными.

Если об опасном даре Лайлы узнают, станут её избегать и бояться. У неё не будет подруг. И её уж точно не возьмут в обычную школу, разве что в какой-нибудь угрюмый интернат со строгими казарменными правилами и учителями-фуриями где-нибудь в самом захолустном уголке королевства.

Понятно, почему её отец хочет сохранить всё в тайне.

Но что это за чёрная магия? О чём именно речь? Почему она опасна?

Эвелина не проговорила эти вопросы вслух, но Эйден и так догадался, что она хотела бы узнать.

— Я никому ещё… никогда… не рассказывал, — медленно произнёс он.

Эвелина подняла глаза.

Он выглядел старше своих лет. На лице — усталость человека, который слишком долго носит слишком тяжёлую тайну.

— И не рассказал бы и вам, — продолжил он тихо, — но раз уж я вынужден уехать, вы должны знать правду. Для безопасности Лайлы. Для вашей безопасности.

Он перевёл взгляд на стол — на свечу, пламя которой чуть подрагивало.

— Магия Лайлы… связана с огнём, — наконец сказал он. — Она может непроизвольно воспламенить любой предмет. Не прикасаясь. Не желая того. Она сама не понимает, как… и почему.

Эвелина мысленно ахнула.

Пирокинез.

Так в её мире называют способность буквально взглядом заставить загореться любую вещь.

Но истории о пирокинезе в основном встречаются в мистических книгах и фильмах, и неизвестно, существует ли что-то подобное в реальности.

Однако, выходит, здесь, в Лирее, существует.

Но что уж тут такого страшного? Эвелине вдруг стало легче. Пирокинез — так пирокинез. Подумаешь! Не такая и трагедия. Дай ребёнку в руки зажигалку, он и без пирокинеза дом спалит.

Эвелина почувствовала, как её накрывает волна привычного неуёмного оптимизма. А вместе с ним и её обычное доброе расположение духа.

— А знаете, ваша светлость, — она улыбнулась, — теперь, я по крайней мере знаю, почему вы внезапно решили предложить мне должность няни. Потому что вам нужна не столько няня с педагогическими талантами, сколько няня с навыками тушения пожаров.

Она отпила компот, взглянув на Эйдена поверх бокала, и съела ещё кусочек десерта — аппетит, кажется, вернулся.

Эйден удивлённо хмыкнул, изумившись такой быстрой перемене настроения собеседницы, и, усмехнувшись, произнёс:

— Не буду скрывать, меня впечатлило, как вы тушили пламя. И… да. В тот момент я подумал: вот она-то мне и нужна. Не растерялась, не пожалела собственное пальто, не побоялась явить миру свой… эээ… несколько утративший лоск наряд.

Эвелине неожиданно сделалось приятно от его похвалы. Да и так галантно прореху на платье ещё никто не называл. Вот может же быть вполне милым, когда захочет.

— Видели бы вы, какая паника охватывала других нянь в подобных ситуациях, — со смесью иронии и лёгкой горечи сказал Эйден. — Иные просто замирали каменными изваяниями, другие спасались бегством. И никто не догадался тушить огонь, расставшись с собственной одеждой.

Они улыбнулись почти синхронно.

— А часто такое случается? — у Эвелины невольно возник новый вопрос.

Эйден снова стал серьёзным.

— Сначала это не были опасные происшествия. Скорее курьёзы. Впервые такой курьёз случился, когда Лайле было всего три. Горничная случайно обнаружила, что у одной из столовых салфеток опалён край. Никто не придал значения. Никто тогда и подумать не мог, что Лайла была причиной происшествия. Но подобные случаи начали время от времени повторяться. Однажды я сам стал свидетелем внезапного возгорания… и обо всём догадался.

Он замолчал.

Эвелина слышала, как скрипнула, скользнув по тарелке, вилка, которую он машинально сжимал в руке.

— Я принял решение скрывать тайну Лайлы, — продолжил он. — Часто менял прислугу и нянь. Но всё равно по столице поползли слухи. Люди не знают правды — говорят о проклятом доме и привидениях, — он криво усмехнулся. — Привидения… это меня устраивало, но всё же дольше находиться в столице было опасно. Правда могла раскрыться.

— Поэтому вы и приехали в Лирею?

— Да. Тут, на этом тихом провинциальном острове, легче скрыть тайну.

— А вы не замечали какой-нибудь закономерности? От чего зависят эти “ОНО”? Может быть, их вызывает испуг или плохое настроение? — предположила Эвелина.

— Не знаю, — покачал головой Эйден. — Я надеялся, что здесь, на острове, это будет случаться реже. Тишина, свежий воздух, море… И действительно с момента нашего приезда всё шло хорошо, однако сегодня… вы сами всё видели.

Эвелина кивнула.

— Но не волнуйтесь, — продолжил он мягко. — Я надеюсь, что мне удастся вернуться быстро. Пара дней. Может меньше. За это время… ничего не случится.

— Я и не волнуюсь, — Эвелина действительно нисколько не волновалась. — Хорошо, что вы всё рассказали. Предупреждён — значит вооружён. Я с малышей глаз не спущу. Ни днём ни ночью.

— Ночь, к счастью, это самое безопасное время, — успокоил Эйден. — Пока Лайла спит — спит и её магия. Но днём её действительно нельзя выпускать из виду. Однако Максимилиан… не доставит вам хлопот.

Эвелина вздёрнула бровь.

— Ваша Светлость, простите, но… мне кажется, что Максимилиан тоже требует особого внимания. Он… очень в себе. Он словно… не здесь. Он всё время где-то далеко. Если ребёнок не досаждает взрослым, это ещё не значит, что он в полном порядке, — горячо парировала она.

Эйден посмотрел на неё долгим внимательным взглядом.

— Я подумаю, — произнёс он наконец.

Утро в Лирее начиналось медленно, будто мир лениво потягивался под снежным одеялом, прежде чем проснуться.

Эвелина распахнула глаза неожиданно легко. Она подалась вперёд, села на кровати, поёжилась — и тут же улыбнулась. У неё, закоренелой оптимистки, всегда было хорошее настроение. И особенно по утрам. Даже если мир рушится, даже если жизнь переворачивается вверх дном.

Она поднялась, подошла к окну и замерла. За стеклом серебристое предрассветное море дышало ровно и глубоко. Сосны у берега были густо припорошены снегом, словно кто-то ночью прошёлся по ним волшебной кистью. Нижние фонари на дорожке ещё горели, отблескивая в снежных сугробах, как янтарь в белой оправе.

Когда-то, в своей прошлой жизни, которая перестала быть реальностью месяц назад, Эвелина мечтала жить у моря и чтобы в её комнате непременно были вот такие огромные панорамные окна.

Мечты сбываются. Правда, очень уж своеобразно. С каким-то подвохом и каверзным вывертом. К панорамному окну прилагалась новая работа, чего в мечтах совсем не было. Со смесью ужаса и восторга Эвелина подумала, что начинается её первый полноценный день в роли няни.

Эйден, конечно, уже уехал. Ему нужно было ещё час назад выйти из дома, чтобы успеть к первому парому. И теперь вся ответственность лежала на Эвелине. Ни много ни мало — двое пятилетних детей, один из которых случайно поджигает мебель взглядом.

Эвелина быстро привела себя в порядок, аккуратно перевязала пояс восточного халата и направилась в детскую спальню. Согласно расписанию, близнецов нужно будить только через два часа, но ей было важно убедиться, что с ними всё в порядке.

Она заглянула тихонько. Оба малыша мирно посапывали. Лайла — свернувшись калачиком, обняв своего лисёнка. Максимилиан — лежал на спине, будто маленький философ, раздумывая о сложных вещах даже во сне.

Полюбовавшись немного этой умилительной картиной, Эвелина тихо вышла.

В холле её встретил Вэн-Чан — неторопливый, свежий, будто уже успел проделать утреннюю медитацию под сосной.

— Доброе утро, несравненная фея юности, — сказал он, склонив голову, — Вы же позволите себя так называть? Я подумал, это имя подходит вам самым наилучшим образом, коль скоро в ваших чарах нуждаются два юных существа.

— У вас есть удивительная способность вызывать улыбку, дорогой Вэн-Чан, — произнесла Эвелина, ощущая, как её губы действительно непроизвольно растягиваются в улыбку. — Доброе утро.

— Это утро станет ещё прекрасней, если побаловать себя кофе. Как говорят у нас в Стране Вечного Восхода: “Секрет удачного дня ищи на дне чашки кофе, выпитого на рассвете”.

— Звучит заманчиво, — оживилась Эвелина.

— Тогда предлагаю прогуляться на кухню, — торжественно произнёс Вэн-Чан. — Патти с удовольствием сварит нам этот терпкий напиток.

— Патти? Кто же это?

— Фея волшебного мира сказочных десертов.

Эвелина усмехнулась. Она, конечно, догадалась, что речь о кухарке, про которую вчера упоминал Эйден. Ни свет ни заря — а она, похоже, уже на работе.

Кухня встретила их теплом, запахом свежего теста и бульканьем, закипающей в чайнике воды.

— О, гости! — воскликнула милая женщина лет тридцати, розовощёкая, весёлая и сияющая. — Вы и есть новая няня? Я Патти! Очень рада познакомиться!

— А я Эвелина. Но зовите меня просто — Лина.

— Лина! Какое чудесное имя! Лёгкое, как безе. И не спрашивайте, какие кулинарные образы вызывало у меня имя прежней няни — Вильгельмины.

Эвелина невольно рассмеялась. Патти её покорила. И не только способностью придумывать именам гастрономические эпитеты. Подкупало то, что кухарка не проявила ни малейшего удивления, почему новая няня разгуливает по дому в восточном халате Вэн-Чана. Видимо, у Патти целое море такта. Другая бы не устояла, чтобы не удовлетворить своё любопытство.

— Садитесь! — кивнула она на маленький столик у окна. — Сейчас будет кофе. И не просто кофе — кофе Патти. То есть лучший кофе на всём острове.

— Поверьте ей, — кивнул Вэн-Чан. — Я пробовал кофе в столицах семи королевств, но лучше — не встречал.

— Ты слишком добр, Ян, — кокетливо отмахнулась Патти, уже взбивая молочную пену специальным венчиком. Её движения казались ловкими, как у фокусника.

— Вы были в столицах семи королевств? — переспросила Вэн-Чана удивлённая Эвелина. — Так много путешествовали?

— Да, — кивнул он с лёгкой улыбкой. — Моя молодость прошла в странствиях. И всё из-за любви.

— Любви… к путешествиям? — уточнила Эвелина.

— Нет. Любви к одной прекрасной фее. О, она была красива, как восходящая юная Луна в звёздную ночь, и разделяла мою страсть к чтению. Но отец её был слишком суров и не хотел отдать красавицу-дочь замуж за бедного юношу. Он поставил условие — найти и привезти ему семь особых специй, которые по легенде, являются основой эликсира, дарующего необыкновенное здоровье и особое блаженство.

— И вы нашли? — выдохнула Эвелина.

— Мне оставалось отыскать последнюю седьмую, когда до меня дошла весть, что моя прекрасная фея стала супругой выходца из династии Ту-ань, почитаемой её отцом.

— Но это же несправедливо! — возмутилась Эвелина. — Какая грустная история.

— Ах, Лина, дорогая, не верьте этому плуту, — рассмеялась Патти. — Я подозреваю, что это не более, чем восточная легенда. И хоть я уверена, что прошлое Вэн-Чана куда загадочнее и интереснее любой легенды, но он хранит его в тайне.

— О милая Патти, сражён твоей мудростью, — усмехнулся Вэн-Чан, — у нас в Стране Вечного Восхода говорят: “Прошлое мужчины должно быть покрыто тайной — иначе оно выглядит как плохо заваренный чай: бледное и без вкуса”.

Н-да, эта парочка, Патти и Вэн-Чан, разбередили в Эвелине жуткое любопытство по поводу загадочного прошлого Вэн-Чана, которое осталось для Эвелины покрыто мраком. Хотя… дыма без огня не бывает, и возможно, какая-то доля правды в его словах была.

— Кстати, раз уж зашёл разговор на кулинарные темы, — колдуя над туркой, повествовала Патти, — на завтрак сегодня… яичница с беконом, блинчики с малиновым вареньем, рисовая каша с орехами и изюмом, булочки с корицей и сливочное суфле. Хотите что-то добавить? Уточнить? Переработать?

Эвелина очень любила романтические истории, но, как заядлая оптимистка, предпочитала те, которые заканчиваются счастливо. Однако, похоже, ей предстояло услышать о романе с грустным финалом. И всё же она с интересом приготовилась внимать Патти.

— Поверь мне, — начала она, — когда ты увидишь Оливера, он понравится тебе с первого взгляда. Молодой, красивый, тихий, воспитанный. Работает помощником ветеринара — доктора Хартвуда. Занимается котами, собаками, курами, козами. Умей животные говорить — боготворили бы его, — хихикнула Патти.

Эвелина почувствовала, что сейчас последует “НО”.

— НО! — всплеснула руками Патти. — До чего же он робкий и стеснительный! Кажется, что и перед шкафом извинится, если случайно в него врежется. Это полная катастрофа, особенно, что касается дел сердечных. А ведь он уже два года, как без памяти влюблён!

Патти сделала драматическую паузу. Она уже расправилась со своим кофе. И ополоснув руки, принялась неистово месить тесто. Видимо, кипящие в ней эмоции требовали какого-то выхода.

— Влюблён в кого? — спросила Эвелина. — В Розалинду?

— Да! В нашу аптекаршу! В неё трудно не влюбиться. У Розалинды самые голубые глаза на всём острове. А волосы! Шёлк! Чистый шёлк! И — ах! — характер!

Что означало это “ах”? Импульсивная? Упрямая?

— Её считают строгой, — развернула мысль Патти, — но за строгостью, я уверена, скрывается горячее сердце.

Вэн-Чан кивнул и мягко усмехнулся:

— Как говорят у нас в Стране Вечного Восхода: “Кто видит сердце — видит больше, чем глаза”.

— Вот-вот, — согласилась Патти. — Но сердце нужно покорить. Два года они виделись почти каждый день. Он приходил за лекарствами для животных, иногда просто, чтобы посмотреть… э-э… не появились ли новые настои для худеющих кур. Весь остров догадывался о его чувствах. Но что должна была подумать Розалинда, когда из всех прекрасных слов нашего островного языка он решался произнести только название мазей и травяных сборов? При этом краснея до кончиков ушей, если Розалинда вдруг улыбнётся.

Патти на секунду замерла и передразнила робкую речь Оливера: — Доброго дня, госпожа Розалинда… да, спасибо… да, благодарю… нет-нет, больше ничего не нужно.

Затем бедное тесто вновь подверглось возмущённому натиску Патти.

— Сколько бы так продолжалось — неизвестно. Но тут… — она заговорщически понизила голос, — тут некая особа решила взять всё в свои руки.

— Кто? — не терпелось узнать Эвелине.

— Младшая сестра Оливера — Нина! Ей двенадцать. Рыжая. Хитрющая. Бесстрашная. А как брата любит! Она бы ради него и вулкан уговорила остудиться.

Вэн-Чан усмехнулся и произнёс с лёгкой иронией:

— Как говорят в нашей Стране Вечного Восхода: “Большая любовь творит большие глупости”.

— Вот именно! — кивнула Патти. — Нина видела, как страдает брат, и решила, что если он не может рассказать о своих чувствах, то она напишет любовное письмо за него!

У Эвелины глаза округлились.

— Ох… — только и вымолвила она.

— О дааа! — Патти театрально вздохнула. — Она написала письмо. Настоящее! Там и “ваши глаза сияют ярче северных огней”, и “моё сердце бьётся только ради вас”, и “если вы хоть на йоту разделяете мои чувства, придите на встречу в парк на мостик Влюблённых”.

— И Розалинда пришла? — широко раскрыла глаза Эвелина.

— Пришла! — Патти воздела глаза к потолку. — А плутовка Нина, конечно же, подстроила так, чтобы и Оливер там был. О, это было…

— Чудесно? — попыталась угадать Эвелина.

— Волшебно! — мечтательно зажмурилась Патти. — Они гуляли по заснеженным аллеям, потом пили горячий шоколад в кофейне “Зимние грёзы”. А потом… потом у них было второе свидание… и третье… И Розалинда даже позволила Оливеру вылечить своего горячо любимого простудившегося кота Матроса, которого могла доверить только самому-самому близкому. Это был знак! Весь остров вздохнул “Ну, наконец-то!”

Вот тут так напрашивалось, что на очередном свидании Оливер сделал Розалинде предложение. Но Эвелина уже знала, что у истории не будет хэппи-энда.

— Правда выяснилась вчера. Глупо и абсолютно по-лирейски, — Патти принялась с досадой разделывать тесто на части. — Нина не удержалась, чтобы не поделиться с подружкой. Их разговор слышала тётушка. Она по секрету рассказала соседке. Та — кузине. Кузина — старому рыбаку Хансу. Рыбак — жене. Жена — сестре аптекарши. И уже через два часа весь остров знал… и Розалинда тоже.

Патти хлопнула ладонями по фартуку — мука взлетела белым облачком.

— Розалинда! У неё ведь характер — ах! Она разочарована и не хочет больше и слышать об Оливере. Тот в отчаянии! А Нина — убита горем! Девочка уверена, что уничтожила надежду брата на счастье.

— Неужели и правда нет никакой надежды? — Эвелине не хотелось принимать такой финал.

— Не знаю, — вздохнула Патти. — Им ведь всё равно придётся видеться каждый день. Никто не будет ходить вместо него в аптеку за лекарствами для больных животных. Но… теперь уж он наверное совсем дар речи в её присутствии потеряет… Остаётся только надеяться на чудо. В Лирее иногда случаются чудеса, — Патти произнесла эту фразу с гордостью за родной остров. — Особенно в новогодние праздники. Весь остров ждёт…

_______________________________

А вот как наш ИИ увидел Патти

Ещё до завтрака Эвелина успела сбегать в город. На этом настоял Вэн-Чан. Он передал приличную сумму аванса, которую оставил ей Греймонт, и пообещал присмотреть за детьми в её отсутствие. Но самое главное, (о чудо!) каким-то невероятным образом Вэн-Чан умудрился привести в порядок её многострадальное пальто.

Эвелина шагала по городу с забытым чувством — она ощущала себя почти… обеспеченной. В кошельке лежала сумма, которая в её нынешнем положении казалась целым состоянием.

Но шиковать Эвелина не стала — потратила только часть. Приобрела самое необходимое.

Две юбки.

Две блузы.

Ничего вызывающего — удобное, тёплое, подходящее для беготни за детьми и внезапных катастроф.

Но были и другие покупки. Те, что не имели отношения ни к гардеробу, ни к рациональности. Покупки — которые должны были помочь исполнить желания одной маленькой мечтательницы.

Во-первых, азбука. Яркая, красочная, с крупными буквами и картинками. Эвелина, едва увидев её на прилавке, сразу поняла: вот она. Та самая, с которой хочется начинать читать.

А во-вторых…

Во-вторых, целый ворох обрезков тканей, лент, кружев и полупрозрачной розовой материи, купленный у портнихи почти за бесценок. Портниха посмотрела на неё с лёгким сомнением и спросила:

— Вы шьёте?

— Нет, — честно ответила Эвелина. — Я творю.

После набега на лавки и магазины Эвелина заскочила на почту, чтобы убедиться, что в её услугах больше не нуждаются, и через пару часов вернулась в особняк.

Дом встретил тишиной — спокойной, не тревожной. Всё, к счастью, шло по плану. Усилиями Вэн-Чана дети были вовремя подняты, усилиями Патти — вовремя накормлены, а теперь под присмотром всё того же Вэн-Чана играли в детской.

Эвелина наскоро позавтракала и поспешила к ним.

— Вижу, моя прекрасная фея, что поход за покупками удался, — улыбнулся Вэн-Чан, окинув взглядом её новый наряд и большую сумку в руках, — как говорят у нас в Стране Вечного Восхода: “Кто умеет делать покупки, тот познал суть вещей”.

— Ах, дорогой Вэн-Чан, я совершенно счастлива, — кивнула Эвелина, — сейчас, во время предпраздничных распродаж можно почти за бесценок купить всё нужное и даже чуточку ненужного.

Возможно, Вэн-Чану было любопытно, что там, у Эвелины в сумке. Но виду он не подал и со своей фирменной чуть лукавой улыбкой удалился.

Всё. Пост принят.

Лайла, как обычно, тут же подбежала к ней и застрекотала:

— Лина! А вы видели, какой сегодня снег? Патти сказала, что он падал всю ночь! А ещё она испекла булочки! Только сначала мы с Максимилианом должны были съесть всю кашу. Патти говорит: кто хорошо ест кашу, быстро растёт. А взрослые тоже растут, если хорошо едят кашу? Они могут стать большими-большими, выше дерева? Лина, вы любите кашу? Вы хотите стать большой-большой?

Эвелина рассмеялась.

— Я уже не вырасту выше, сколько каши ни съела бы. Но я всё равно готова каждое утро есть кашу, которую варит Патти.

Это была чистая правда. Сегодня за завтраком Эвелина убедилась, что всё, приготовленное Патти, является настоящим кулинарным шедевром, даже если носит тривиальное и непритязательное название “каша”.

— А ты, Максимилиан, любишь кашу? — Эвелине хотелось вовлечь малыша в разговор.

Он сидел на ковре, сосредоточенно вертя в руках свой кораблик, и лишь кивнул в ответ на её вопрос.

— Максимилиан хочет решить головоломку, — с серьёзным видом пояснила Лайла отрешённость брата.

— Головоломку?

Только теперь Эвелина присмотрелась внимательнее. Кораблик оказался необычной игрушкой — три деревянные мачты были переплетены верёвочками, а на верёвочки нанизаны шарики.

— Этот кораблик подарил Максимилиану Вэн-Чан, — добавила Лайла. — Нужно, чтобы все шарики оказались на одной мачте. Но это никак не сделать, потому что мешают другие мачты. Вэн-Чан сказал, что в его Стране Вечного Восхода это самая сложная головоломка. Её может решить только самый мудрый мудрец. Но я думаю, что Максимилиан решит, потому что он очень-очень умный. А если не получится — он поймает снежинку и загадает желание.

— Обязательно решит, — поддержала Эвелина, — даже и без снежинки. И кстати, о желаниях. Я сегодня собираюсь исполнить кое-какие.

Глаза Лайлы вспыхнули:

— Научите читать?!

— И не только. Ты, кажется, мечтала жить в розовом цветке? Вот этим сейчас и займёмся — соорудим цветочный домик.

— Как? — восторженно ахнула Лайла. — Прямо здесь?

— Прямо здесь.

Сказать по правде, воодушевление Эвелины было ничуть не меньше, чем у Лайлы. В детстве она часто строила в своей детской шалаши и “домики”, используя то, что было под рукой — стулья, пледы, подушки. Со своей лучшей подругой Леной они могли несколько часов “прожить” в таком “домике” вместе с книжками, куклами и плюшевыми игрушками, пока его не приходилось разбирать. Уже тогда в ней жил дизайнер интерьеров, который жаждал сотворить уютный уголок.

Изумлённая малышка, затаив дыхание, наблюдала, как Эвелина достаёт из сумки купленные у портнихи “сокровища”: ленты, кружево, полупрозрачную розовую материю. И через несколько минут детская наполнилась шуршанием тканей и восторженными возгласами.

Эвелина не стала настаивать, чтобы Максимилиан подключился к этой игре. Но настоящим достижением можно было считать, что он хотя бы иногда отрывал взгляд от кораблика и с некоторым интересом смотрел на суету сестрички и Эвелины, живо обсуждающих, как украсить своё “жилище”.

И вот посреди комнаты вырос домик. Он был и вправду похожим на бутон: мягкий, воздушный, розовый.

— У меня никогда-никогда не было такого чудесного домика! — счастливо прошептала Лайла, забираясь внутрь. — Максимилиан, ты же придёшь ко мне в гости?

Он посмотрел на неё своими огромными глазами, будто бы сомневался.

И тут Эвелина решила, что пора доставать свой козырь.

— В домике у нас будет урок чтения, — сказала она, вынув из сумки азбуку.

Эвелина выбралась из разрушенного домика, ощущая, как внутри у неё поднимается горячая волна возмущения.

Нет, не просто возмущения — праведного, кипучего гнева, того самого, от которого хочется говорить очень вежливо и очень ядовито одновременно.

Фредериксен — самая настоящая мымра! Набросилась на детей, как фурия. С её-то резким противным голосом ей бы в цирк — тигров дрессировать. Пусть бы им в пасть голову свою лошадиную с зализанной причёской засунула, а потом командовала.

Эвелина глянула на Лайлу. Вид у малышки был растерянный. Она прижимала к груди лисёнка и широко раскрытыми глазами смотрела на разрушенный домик. А что уж говорить про Максимилиана. Он уже полностью отрешился от мира, направив всё своё внимание на кораблик-головоломку.

Ну уж нет!

Так не пойдёт!

Этого Эвелина простить не собиралась.

Она мысленно дала себе обещание: разговор будет. Очень серьёзный. Но не здесь и не сейчас. При детях — ни за что. Они и так пережили слишком много за последнее время.

Сохраняя полное спокойствие, она улыбнулась малышам:

— Цветочный домик тем и хорош, что его можно быстро восстановить, даже если его сдул внезапно пронёсшийся… э-э… ураган.

Глаза Лайлы тут же вспыхнули весёлым огоньком, и она прикрыла рот ладошкой скрывая улыбку.

— И как только мы восстановим домик, начнём наш урок чтения. — Эвелина повернулась к экономке. — И я была бы благодарна, если бы нам не мешали.

Лицо Фредериксен на глазах стало каменным. Нет — хуже. Оно начало перекашиваться от негодования. Разумеется, экономка поняла, что Эвелина не будет выполнять её распоряжения. Но уступать не собиралась. Она не двинулась с места.

— Впрочем, если вы хотите остаться на урок чтения, госпожа Фредериксен… — добавила Эвелина всё тем же вежливым тоном, — не буду возражать. Если, конечно, вы ещё не умеете читать.

Наступила короткая, опасная тишина.

— Полагаю, милочка, — процедила уязвлённая Фредериксен ледяным голосом, — нам нужно поговорить.

Эвелина вздохнула. Она чувствовала, что экономка не оставит в покое её и детей, пока они не выяснят отношения.

Она быстро наклонилась к малышам:

— Я сейчас вернусь. Мы начнём урок через несколько минут.

Эвелина вышла в коридор вслед за экономкой. Едва дверь детской закрылась, как Фредериксен развернулась к ней с видом человека, который слишком долго копил возмущение.

— Что за вопиющее непрофессиональное поведение?! — начала она ледяным тоном. — Что за бедлам устроен в детской? Эти… глупые игры! Немедленно наведите порядок и больше подобного не допускайте! Я много лет слежу за этим домом и здесь всё устроено по моим правилам!

— Но теперь в этом доме живут дети, — спокойно напомнила Эвелина. — Немного творческого беспорядка не помешает.

— Вы ещё смеете мне перечить?! — повысила голос Фредериксен. — Вы здесь без году неделя, вы здесь никто! И, видимо, ещё не осознали, кто здесь главный!

— Разумеется, — невозмутимо ответила Эвелина. — Хозяин дома.

Экономка побледнела.

— В отсутствие хозяина главной являюсь я! — отрезала она. — Я служу этому дому много лет. Я работала ещё при прошлом владельце. Мне доверяют поколения Греймонтов!

Сказано было так, будто Фредериксен здесь считают чуть ли не членом семьи.

— В хозяйственных вопросах — безусловно, — кивнула Эвелина. — Но что касается детей… решать мне. Господин Греймонт перед отъездом доверил детей именно мне и ни слова не сказал, что в вопросах воспитания, я должна консультироваться с вами.

Фредериксен сжала губы.

— Да будет вам известно, милочка, господин Греймонт поддерживает мои взгляды на воспитание, — холодно сказала она. — Порядок — основа всего. А вы… — она окинула Эвелину презрительным взглядом, — вы здесь временно. Ровно до его возвращения. Я всё ему доложу.

Экономка достала из потайного кармана своей невзрачной серой юбки коричневый блокнот.

— Зря вы объявили мне войну, милочка. Я всё записываю, — отчеканила она. — И сегодня здесь появится много новых пунктов.

Мымра оказалась ещё и доносчицей?

— Тогда запишите ещё один, — спокойно сказала Эвелина. — Резкий тон с детьми недопустим. И Максимилиан не любит, когда его называют Максом.

Наверняка экономка знает об этом, просто специально укорачивает имя.

— Я буду называть ребёнка так, как считаю нужным, — фыркнула Фредериксен. — Если бы воспитанием занималась я, они были бы образцовыми детьми, а не… это.

Она резко развернулась и ушла.

Эвелина постояла несколько секунд, переводя дыхание.

Ну вот и познакомились.

Она вернулась в детскую. Не успела сделать и шага, как её сердце ухнуло вниз. Скатерть на маленьком столике была охвачена пламенем…

______________________________

А вот она мымра Фредериксен в исполнении нашего ИИ.

Эвелина растерялась.

Совсем ненадолго — на какое-то короткое, крошечное мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы прошлое обрушилось на неё лавиной. Картина другого пожара встала у неё перед глазами.

Огонь.

Запах дыма.

Жар, от которого трудно дышать.

Когда она рассказывала Эйдену, что всё её имущество погибло при пожаре, это было частью правды. Ей действительно пришлось пережить пожар. Только она не стала уточнять, что случился он не здесь. Не в Лирее. Не в этой жизни.

Тогда, в другом мире, она была совсем другой Эвелиной — только что окончившей университет, окрылённой, испуганно-счастливой, с первым самостоятельным проектом в руках. Ей предстояло заняться интерьером загородного дома для состоятельной пары. Большие окна, много света, тёплое дерево, благородные ткани…

В тот день она осталась в доме одна — хотела ещё раз пройтись по комнатам, “почувствовать пространство”, как она любила говорить. Подумать о цветах, фактурах, деталях.

А потом…

Потом что-то пошло не так.

Огонь вспыхнул внезапно. Странно. Неестественно быстро. Она не помнила, откуда он взялся. Неисправная электропроводка?

Она помнила только, что пыталась тушить. Что стало трудно дышать. Что всё закружилось.

А потом — тьма.

И пробуждение. Каким же странным и необъяснимым было это пробуждение…

Чужое небо. Чужой воздух. Чужой остров.

Лирея.

Нет! Эвелина резко тряхнула головой, чтобы отогнать воспоминания, которые нахлынули так внезапно и так не вовремя. Тогда она проиграла схватку с огнём, но больше этого не допустит.

Перед ней горела скатерть. Пока ещё не слишком сильно — достаточно накинуть что-то плотное и пламя погаснет. Но что? В этот раз на Эвелине не было пальто. Зато на софе лежал плед.

Она действовала быстро и чётко — без паники, без колебаний. Сдёрнула плед, шагнула вперёд и одним уверенным движением накрыла пылающую ткань.

Огонь зашипел, дёрнулся — и исчез.

Задохнулся. Сдался.

Эвелина выдохнула.

И в ту же секунду в неё врезалось что-то тёплое, маленькое и отчаянно живое.

— Ли-и-ина! — всхлипнула Лайла, обнимая её так крепко, словно боялась, что та тоже может исчезнуть. — ОНО… ОНО снова случилось!

Голос малышки дрожал, но уже в следующую секунду в нём зазвенели совсем другие нотки — восторженные, почти ликующие.

— Вы видели?! Вы видели, как ОНО вас послушалось?! — глаза Лайлы сияли. — Огонь вас боится! Даже папу он так не слушается!

Эвелина прижала изумлённо-восторженного лисёнка к себе, нежно погладила по голове.

— Ты не сильно испугалась?

— Нет. Совсем-совсем чуть-чуть.

— А почему ты меня сразу не позвала? — осторожно спросила Эвелина. — Папа же говорил: если вдруг… кричать. Громко.

Лайла замялась и понизила голос:

— Я не хотела, чтобы госпожа Фредериксен увидела… Она и так сердится. Она всегда сердится и записывает в блокнот. А если бы увидела это — она бы совсем-совсем рассердилась.

Сердце Эвелины сжалось.

— Лайла, — тихо, но твёрдо сказала она. — Если случается что-то опасное, всегда зови. Не важно, кто это увидит. Хорошо?

Лайла кивнула.

А у самой Эвелины в голове окончательно сложилась картина. Её предположения подтверждаются. Опасный дар Лайлы проявляется, когда девочка чем-то напугана или расстроена. Лайла так радовалась их цветочному розовому домику, который они вместе соорудили, но пришла Фредериксен и всё испортила — резкий голос, приказной тон, давление. И — вот он огонь.

Хорошо ещё, что Лайла не может долго пребывать в плохом настроении. Она уже улыбалась и порхала возле “развалин” их домика, с энтузиазмом пытаясь что-то поправить.

А вот Максимилиан…

Эвелина и не сомневалась, что, обернувшись, увидит его сидящим на ковре — всё так же неподвижно, с корабликом в руках, словно вокруг ничего не произошло.

Так и было.

Он крутил в руках свою игрушку-головоломку. Спокойно и сосредоточенно.

Эвелина, разумеется, не детский психолог, но чутьё подсказывало ей, что Максимилиан так невозмутим неспроста. Уходя в свои мысли, маленький философ защищается от непонятного ему мира с неожиданными огненными происшествиями.

Эвелина, вооружившись своим главным оружием — оптимизмом, сохраняя полную невозмутимость, методично убрала следы пожара. А потом вместе с Лайлой они взялись за домик.

Он снова вырос прямо посреди комнаты — розовый, воздушный, чуть перекошенный, но от этого ещё более уютный.

И урок чтения всё-таки состоялся.

Максимилиана даже не пришлось звать. Он сам забрался внутрь, как только домик стал прежним.

Первый урок проходил весело. Они не столько учили буквы, сколько разглядывали картинки в азбуке. Эвелине казалось, что для таких малышей уроки должны быть больше похожи на игру, чем на скучную зубрёжку.

И всё шло хорошо, пока на одной из страниц дети не увидели ежа.

— Ой! — воскликнула Лайла. — Какой красивый и колючий! Почти такой же красивый и колючий, как тот, что живёт у нас в шкафу!

— В шкафу? — удивилась Эвелина.

Речь об игрушке?

— Да! — уверенно сказала Лайла. — Мы сами видели! В прихожей. Он там вчера появился. Скребётся.

Игрушечный ёжик, разумеется, скрестить не мог. Но и настоящих ежей никто в шкафу не держит. Что же там тогда? Эвелина ощутила себя заинтригованной.

— Покажешь? — спросила она.

Лайла кивнула с восторгом и вскочила на ноги. Максимилиан тоже поднялся.

Через минуту они уже стояли в прихожей.

— Тут, — показала малышка на дверцу.

Эвелина открывала шкаф, всё ещё полагая, что дети приняли за ежа какой-нибудь скомканный шарф или шапку. Но уже в следующую секунду поняла, насколько ошиблась.

Изнутри, из хаоса шарфов, обуви и сумок, вылетел настоящий ёж. Крупный. Упитанный. Совершенно реальный.

— А-а! — вскрикнула Эвелина.

— Уи-и-и! — завизжала Лайла от восторга.

Ёж, решив, что его присутствие раскрыто, рванул прочь — цокая лапками по паркету с поразительной скоростью.

Эвелина остановилась, ощущая, что происходящее прекрасно само по себе и не требует её вмешательства. Цокающий по паркету ёж, бегущие вприпрыжку шумные дети, Фредериксен, безуспешно силящаяся понять, что происходит.

До последнего мгновения она, кажется, пыталась сохранить достоинство — спину держала прямо, подбородок приподнят, губы сжаты в тонкую линию, как у человека, который привык встречать любые жизненные трудности холодным взглядом и строгим выговором.

Но достоинство — вещь хрупкая. Особенно когда на тебя мчится нечто колючее, фыркающее и совершенно не собирающееся слушаться твоих приказов.

— А-а-а! — взвизгнула экономка, мгновенно забыв и о строгости, и о достоинстве, и о поколениях Греймонтов, которые восхищались её самообладанием. — Уберите это! Немедленно уберите ЭТО!

Она прижалась к стене так, словно надеялась в неё врастись, и зажмурилась, явно рассчитывая, что чудовище пробежит мимо.

Но “чудовище” не пробежало.

Ёжик остановился аккурат у её ног, поднял мордочку и… вдруг начал громко пыхтеть. Он раздувался, становясь заметно больше, потом сдувался, снова раздувался — и всё это с оглушительно возмутительным звуком.

— Он… он дышит! — задохнулась Фредериксен, ещё больше вжимаясь в стену. — Он на меня дышит!

— Ой, а я не знала, что ёжики умеют так громко дышать! — восторженно сообщила Лайла и задорно рассмеялась. — Лина! Вы слышите?!

Она воспринимала происходящее, не как катастрофу, а как весёлое приключение.

На шум появился Вэн-Чан.

Он остановился в дверях, окинул взглядом картину — прижатая к стене экономка, пыхтящий ёж, сияющая Лайла, Максимилиан с широко раскрытыми глазами, втянутый сестрой в самый эпицентр событий — и спокойно произнёс:

— Услышав, каким шумом и суетой наполнился дом, я, признаться, ожидал увидеть как минимум тигра, — он с лёгкой улыбкой посмотрел на ежа, а потом перевёл взгляд на Фредериксен. — Как говорят у нас в Стране Вечного Восхода: “Человек, полагающий, что всё держит в своих руках, особенно удивляется, когда жизнь оказывается… колючей”.

Экономка явно была не в состоянии внимать восточной мудрости.

— Такого безобразия в доме ещё не было! Это негигиеничное чудовище! — возмущённо прошипела Фредериксен, не отлипая от стены. — Разносчик заразы, грязи и беспорядка! Я требую, господин Вэн-Чан, чтобы вы немедленно избавили дом от него!

Однако “негигиеничное чудовище” не пожелало, чтобы от него избавляли дом. Оно фыркнуло, развернулось и, громко цокая когтями по паркету, пустилось прочь.

— Ой, он опять побежал! — радостно вскрикнула Лайла и бросилась за ним.

В этот раз ей даже не пришлось тянуть брата за собой. Максимилиан сам помчался вслед.

Вэн-Чан философски рассудил, что ему тоже стоит примкнуть к погоне.

В коридоре снова воцарилась суета, а госпожа Фредериксен, наконец отлипнув от стены, медленно повернулась к Эвелине.

— Я всё знаю, — ядовито прошипела она. — Это вы подбросили в дом этого… этого мерзкого зверя!

— Во-первых, он вовсе не мерзкий, — спокойно ответила Эвелина. — А очень милый. Во-вторых, его появление здесь никак со мной не связано. Для меня это тоже было неожиданностью. Хотя, надо признать, приятной неожиданностью.

Она позволила себе лёгкую улыбку. Появление ёжика радовало её уже хотя бы тем, что это очень оживило Максимилиана. По крайней мере, Эвелина впервые увидела, как малыш бегает. Они с сестрой весело гонялись за ежом, как и положено пятилеткам.

Лицо Фредериксен побелело.

Она резко достала коричневый блокнот и начала яростно делать пометки.

— Господин Греймонт, — процедила она, — не поверит вашим отговоркам, милочка. Он сочтёт исключительным вероломством ваши попытки превратить его дом в сплошной хаос.

Она подняла взгляд.

— И не просто выгонит вас. Он позаботится, чтобы впредь вас не взяли ни в один приличный дом.

Самодовольная язвительная улыбка скривила её рот.

— А что до ежа, — добавила экономка зловеще, — то я лично прослежу, чтобы его сию же минуту выкинули на улицу.

Ух, злобная мегера!

— Этого не будет, — ровно сказала Эвелина. — На улице он замёрзнет.

Она посмотрела прямо в глаза экономке.

— Ёж останется. И я о нём позабочусь.

Фредериксен фыркнула. То ли презрительно, то ли… растерянно? Её приказам открыто не подчинялись — похоже, это было для неё что-то новое.

— Что ж, милочка, вы сами роете себе могилу. Это лишь ускорит ваше увольнение. Вы даже не представляете, в какую ярость придёт господин Греймонт, узнав, какими омерзительными “игрушками” вы развлекаете его детей. Уж поверьте мне, он, как и все Греймонты, сторонник строжайшей дисциплины и порядка, будет вне себя, когда увидит, какими ещё более невоспитанными вы сделали его детей. Полагаю, вы ещё не видели его в гневе?

Может, и не видела. Но и он ещё не видел, какими отчаянными могут быть закоренелые оптимистки, если их вывести из себя.

— И мой вам совет, милочка, — голос Фредериксен стал издевательски сладким, — позаботьтесь, чтобы этот колючий монстр больше не попадался мне на глаза. Для его и вашего блага.

Она развернулась и зашагала прочь. И хоть последнее слово осталось за Фредериксен, Эвелина знала, то этот раунд она выиграла. Однако впереди ещё предстояла борьба с Греймонтом за ежа и… за право остаться няней.

Оставшаяся часть дня прошла удивительно спокойно и счастливо. В заботах о “негигиеничном чудовище”.

Эвелина рассказала детям, что вообще-то зимой ёжики спят — находят укромное местечко и засыпают до весны. Почему этот малыш оказался бодрствующим и как он очутился в доме — оставалось загадкой, но решено было как следует его накормить и устроить ему уютную норку, где он и заснёт, как положено всем приличным ежам. А весной его выпустят в сад.

Патти устроила для ежа настоящий пир: три вида домашней колбасы и миска молока. Ёжик не отказался ни от одного из угощений, чем окончательно покорил малышей.

День, полный происшествий, наконец выдохся. За окном тихо пела вьюга, наметая белые сугробы. Близнецы лежали в своих кроватках под тёплыми одеялками уставшие, готовые уснуть. И оставался последний на сегодня ритуал — сказка на ночь.

Вчера Эвелину очень выручила книга, так кстати оказавшаяся в ящике комода. Но теперь придётся отдуваться самой. Но её это не смущало. Сегодня она чувствовала в себе силы придумать для малышей сказку собственными силами.

Она села в кресло-качалку и начала:

— Жили-были двое чудесных малышей: брат и сестра. Звали их Лия и Мэй.

— Им тоже было пять лет? Как нам? — решила уточнить Лайла, отогнув полог балдахина.

— Да. Им тоже было пять, — подтвердила Эвелина. — И вот однажды они попали в чудесную волшебную страну.

— Самую-самую настоящую? — восторженно переспросила Лайла, приподнимаясь на локтях.

— Самую-самую, — снова подтвердила Эвелина.

— А там всё розовое? — с надеждой спросила малышка. — Если страна волшебная, там ведь должно быть красиво.

Эвелина чуть покачалась в кресле и сказала:

— В этой стране каждый видит её такой, какой хочет. Лия видит всё розовым — потому что любит розовый. А Мэй видит всё в сине-бирюзовых цветах. Потому что любит море. А море бывает именно таким.

Лайла мечтательно вздохнула:

— Значит, там всё-всё розовое: и деревья… и цветы… и дома… и небо… и солнце… и звёзды…

(пауза)

— И ёжики!

Эвелина улыбнулась:

— И ёжики тоже.

Лайла уже не лежала, а сидела в кроватке, и не похоже было, что собирается спать. Эвелина поняла, что нужно сделать сказку чуточку скучнее, иначе малышка ещё не скоро успокоится.

— Так вот, — продолжила Эвелина. — Лия и Мэй взялись за руки и пошли в замок к доброй волшебнице. Они шли по лугам, по полям, по лесам, по холмам, всё шли и шли и шли… — говорила она монотонно.

— А замок у волшебницы розовый? — снова высунулась из-под балдахина Лайла. — А в замке есть фонтаны? В замках ведь всегда бывают фонтаны. Пусть будут, ладно? Они такие красивые! И тоже розовые! И если вода в волшебной стране розовая, то там и дождь розовый. Правда, Лина? Даже дождь! Я не люблю дождь, потому что он серый. Но если бы дождь был розовый, я бы его очень-очень любила. А вы, Лина? Вы бы любили розовый дождь?

— Конечно, — тихонько рассмеялась Лина.

Её так умиляла маленькая мечтательница, что она готова была слушать её бесконечно. Но так дело не пойдёт. Ребёнку нужно спать.

— Давай теперь ты закроешь глазки и будешь лежать тихонечко-тихонечко, потому что Лия и Мэй зашли в волшебный лес, где шуметь нельзя. Потому что иначе он расколдуется и станет обычным.

— Хорошо, — вздохнула Лайла и послушно притихла.

Эвелина продолжила, понизив голос:

— В волшебном лесу было очень красиво. Пели птицы, порхали бабочки. Но Лия и Мэй шли слишком долго. Они устали. Глазки у них слипались. И вот они увидели маленький домик. Сказочный и очень уютный. Внутри никого не было… зато стояли две кроватки. Одна — под розовым балдахином. Другая — под бирюзовым. Они легли на мягкие перинки… укрылись тёплыми одеялками… и сразу почувствовали, как им хорошо и спокойно… Их глазки закрылись…

Слова стали медленнее. Кресло тихо покачивалось.

Кажется, сработало.

Стало слышно, как Лайла тихонечко почти незаметно засопела. А Максимилиан молчал уже давно — Эвелина была уверена, что он опередил сестру и видит уже десятый сон.

Она посидела ещё немного, прислушиваясь к ровному детскому дыханию, потом осторожно поднялась и направилась к двери.

— Лина… — вдруг раздался тихий робкий шёпот Максимилиана.

Ох, да он, оказывается, не спит.

Она обернулась и подошла к его кроватке. Села на край, осторожно коснулась его ладони.

— Тебе не спится?

Он помолчал, потом спросил:

— А почему Лия и Мэй были одни? У них нет няни?

Вопрос застал Эвелину врасплох.

— Иногда… — начала она, подбирая слова, — иногда детям нравится пройти какой-то путь самим. Но это не значит, что рядом никого нет.

Максимилиан снова помолчал. Потом очень тихо сказал:

— Лина… вы тоже нас бросите?

У неё сжалось сердце.

— Нас все бросают. Вильгельмина, Пенелопа, Матильда… мама… Мы… мы не правильные…

В груди родилось что-то нестерпимо жгучее. Она наклонилась к нему сразу, не раздумывая. Обхватила его маленькую ладонь обеими руками.

— Нет, — горячо, почти отчаянно сказала она. — Нет. Вы самые правильные. Самые хорошие. И я никуда не уйду. Слышишь? Ни за что. Ни за что на свете.

Она наклонилась ещё ближе и поцеловала его в щёку.

На губах остался солоноватый привкус детской слезинки.

Эвелина закрыла глаза на секунду, чтобы не заплакать самой.

А потом осторожно поправила одеяло, и, не выпуская ладошку Максимилиана из своих рук, вдруг тихо-тихо шёпотом запела…

Ох, она, кажется, не пела сто лет. Что с ней? Но слова этой нежной колыбельной всплывали в памяти сами собой.

Ложкой снег мешая, Ночь идёт большая, Что же ты, мой крошка, не спишь? Спит в коробке ёжик, И игрушки тоже. Спи скорей и ты, малыш...

Ночь у Эвелины вышла беспокойной.

Она просыпалась несколько раз, ворочалась, натягивала одеяло, потом сбрасывала его, смотрела в темноту и снова закрывала глаза — и каждый раз мысли упрямо возвращались к одному и тому же.

К Максимилиану.

К его тихому, почти взрослому голосу. К этому страшному, нелепому “мы неправильные”. Это он о пирокинезе? Сердце сжималось снова и снова.

Он сказал это так просто. Без надрыва. Обыденно. Будто давно уже привык к этой мысли — что взрослые уходят, потому что у них с сестрой что-то не так.

Эвелина злилась. На мир. На взрослых. На всех тех нянь, которые приходили и уходили. И особенно — на неизвестную женщину, которую Максимилиан назвал мамой.

Она тоже ушла…

Почему?

Неужели испугалась? Опасного дара дочери, странных возгораний, слухов? И просто сбежала, как потом сбегали другие?

Мысль была настолько горькой, что Эвелина резко села в постели.

Она ведь вчера… она пообещала.

— Я вас не оставлю, — прошептала она в темноту, словно проверяя, как звучат эти слова теперь, на холодную голову.

Пообещала — и ни секунды не жалела.

Это было не обдуманное решение. Не взвешенный шаг. Это было что-то другое. Сильное, честное, вырвавшееся само. Такое, что не может не прозвучать.

Но что, если Эйден решит, что она — плохая няня? Что она слишком эмоциональна, слишком своевольна, слишком… не по инструкции? И ещё мымра с коричневым блокнотом масла в огонь подольёт.

Уволит — и всё.

От этой мысли внутри что-то возмущённо вскинулось.

— Пусть только попробует! — пробормотала Эвелина, зарываясь в подушку.

Утро всё расставило по своим местам.

Рассвет был тихий, снежный, светлый. И вместе с первыми лучами солнца в Эвелине, как обычно, проснулся её упрямый оптимизм.

Ладно. С этим она будет разбираться потом.

Убедившись, что близнецы ещё сладко спят, она направилась на кухню — за самым надёжным средством против ночных тревог.

За кофе.

На кухне уже вовсю хозяйничала Патти. На плите тихо булькала турка, распространяя густой, насыщенный аромат кофе — терпкий, тёплый, обволакивающий.

— Доброе утро! — воскликнула Патти так радостно, будто именно Эвелина была главным событием этого утра. — У меня столько новостей!

Не успела Эвелина расположиться за столом, как перед ней материализовалась чашка. Напиток был обжигающе горячим, клубы пара поднимались над поверхностью, дразнили обоняние. И Эвелина зажмурилась от удовольствия. Есть ли что-нибудь прекрасней морозного зимнего утра, которое заглядывает в подёрнутое инеем окно, а ты греешь ладони о тёплые фарфоровые бока чашки?

Оказывается есть. Всё то же самое плюс приятная компания. В кухню вошёл Вэн-Чан — беззвучно, как всегда.

Ему тоже была вручена его законная порция кофе. И утренний ритуал начался. Да, именно так Эвелина решила называть эти десять минут кофейных посиделок. Ей почему-то казалось, что она уже сотню раз вот так пила кофе в компании Патти и Вэн-Чана и ещё сотни таких же кофепитий впереди.

— Самая главная новость на сегодня… — Патти зашла с козырей — сразу начала выкладывать то, что больше всего обсуждают жители острова, — вчера Нина, сестра Оливера, несмотря ни на что решила поговорить с Розалиндой и пришла к ней в аптеку.

— И? — сразу подалась вперёд Эвелина.

— И, несмотря на опасения островитян, разговор вышел… хороший. Даже очень. Розалинда сказала, что не держит на девочку зла. Напротив — восхищается её смелостью. Сказала, что не каждая двенадцатилетняя решилась бы на такое.

— Но?.. — осторожно уточнила Эвелина.

— Но, — вздохнула Патти, — на просьбу Нины дать брату ещё один шанс Розалинда ответила отказом. Потому что, по её словам, он не обладает даже малой толикой решительности своей сестры.

Эвелина качнула головой. К сожалению, что-то в этом роде она и ожидала.

— А вечером, когда Оливер всё-таки появился в аптеке — первый раз после всего этого, Розалинда общалась с ним с холодной вежливостью, как со случайным покупателем. А он стоял, бедный, потерянный. Даже не решился взглянуть ей в глаза. С третьего раза кое-как выговорил название лекарства — и всё.

— Эх… — с досадой выдохнула Эвелина.

— Ситуация, прямо скажем, пока хуже некуда, — констатировала Патти. — Но я не теряю надежды. Вдруг всё же магия приближающихся праздников как-то поможет.

На самом деле уже в тот момент у Эвелины мелькнула в голове кое-какая идея — как помочь Оливеру. Но идея смутная, не оформившаяся. Ещё нужно было время, чтобы она улеглась и приобрела чёткие контуры.

— Кстати, о праздниках! — оживилась Патти. — Завтра открытие снежного детского городка. Это гордость Лиреи. Как бы жители Большой Земли ни задирали нос, но все признают, что наш снежный городок — самый большой, самый красивый и самый необычный во всём королевстве. Правда, завтрашнее открытие оказалось под угрозой. После сильной ночной метели работы прибавилось. Городской голова просит всех, кто может, помочь сегодня закончить строительство.

— И ты идёшь? — спросила Эвелина.

— Нас с кузиной позвали готовить горячие напитки для добровольных помощников-строителей. Но, боюсь, ей придётся справляться одной… — Патти сделала эмоциональный жест. — Не могу же я уйти пораньше и оставить вас без ужина.

— Конечно, можешь, милая Патти, — улыбнулся Вэн-Чан. — Я приготовлю ужин.

Патти уставилась на него.

— Ты?!

— Разумеется. Как говорят у нас в Стране Вечного Восхода, если хочешь ощутить вечером гармонию с миром после перипетий прожитого дня, нужно долго медитировать… или приготовить вкусный ужин.

— А это тебя не очень затруднит? Ты… ты умеешь?

— Как сказать… — в раскосых глазах проскочили насмешливые искорки. — В своё время я даже служил на кухне великого падишаха.

— Что?! — одновременно выдохнули Патти и Эвелина.

— Это было давно, — невозмутимо продолжил Вэн-Чан. — В молодости, когда я много странствовал, судьба занесла меня в Страну Кочующих Барханов. Интересное местечко. Жаркие безлюдные пустыни и цветущие оазисы. Дворец падишаха насчитывал две сотни роскошных палат, а кухня занимала целое крыло. Там я и работал. Правда, продержался недолго. Всего три месяца. Потом падишах выгнал меня с позором.

Вэн-Чан неспешно сделал маленький глоток кофе, глянул в окно, где расцветало белыми красками зимнее утро, и начал свою историю.

— У падишаха было пять дочерей.

— Пять? — невольно вырвалось у Патти.

— Ровно столько, сколько нужно, чтобы ни один семейный совет никогда не был единодушным, — усмехнулся Вэн-Чан.

— Ах, — отмахнулась Патти, — даже десять женщин вполне способны договориться между собой. Если только конечно речь не о женщинах на кухне. Кухня должна принадлежать одной, — рассмеялась она.

— Не смею спорить с прекрасной феей волшебных десертов, — склонил голову Вэн-Чан и продолжил историю: — Все дочери падишаха были необыкновенно красивы. И каждая по-своему талантлива. Алииза пела. Так нежно, что у людей замирало сердце. Зульнара безупречно владела искусством танца. Пальмира была непревзойдённой рассказчицей и знала десятки красивых легенд. Тапира ткала ковры… такие, что узоры на них казались живыми. А младшую дочь звали Наям…

Он сделал паузу, отхлебнул кофе и добавил:

— У неё был особый дар. Она чудесно готовила.

Эвелина подняла брови.

— Просто готовила?

— В Стране Кочующих Барханов кулинария считается одним из высших видов искусства, сродни поэзии и музыки.

— Вот это правильно, — довольно хмыкнула Патти.

— Падишах очень гордился дочерьми. И мечтал выдать их замуж за достойных мужчин, — продолжил Вэн-Чан. — А самым достойным считался принц Алзумаруд — сын падишаха соседней страны… Страны Южных Морей.

— Южных Морей… — мечтательно протянула Патти.

— О, это прекрасная страна, — подхватил Вэн-Чан. — Побережье тёплого моря. Пальмы, кокосы, вечное лето. Там даже ветер пахнет фруктами, — он усмехнулся и добавил с лёгким сарказмом: — И, разумеется, там считают, что зимы не существует. Зиме, впрочем, их легкомыслие не доставляет особой печали — но это уже совсем другая история.

Эвелина улыбнулась, догадываясь, какую историю о Зиме имеет в виду Вэн-Чан.

— Все дочери падишаха мечтали стать избранницей Алзумаруда, — продолжил он. — Все, кроме одной. Самой младшей. Наям.

— Она… полагала, что ей ещё рано замуж? — предположила Патти.

— Дело не в этом. Сердце Наям давно принадлежало другому, — объяснил Вэн-Чан. — Её возлюбленного звали Радъяр. Он был учеником главного алхимика во дворце.

Патти удивлённо моргнула:

— Падишах держал при дворе алхимика?

— При дворе падишаха было всё, — ответил Вэн-Чан. — Даже то, чего лучше бы не было. Но алхимик, надо признать, был полезен: он умел делать вещи, которые все считали чудесами, а на самом деле это были просто… правильные пропорции.

Улыбнувшись каким-то своим мыслям, он снова вернулся к главному:

— Радъяр был страстной увлечённой натурой. Любил эксперименты. И Наям любила эксперименты тоже. Только он экспериментировал в алхимической лаборатории, а она — на кухне. Они ощущали родство душ.

Эвелина отметила, насколько хорошо Вэн-Чан знал обо всём, что касалось Наям. Видимо, они были друзьями и она ему доверяла. Хотя можно ли не доверять этому плуту-философу, который располагает к себе с первого слова?

— Наям и Радъяр скрывали чувства, — продолжал он. — Радъяр хотел прославиться. Сделать великое открытие. Тогда он мог бы попросить руки Наям у падишаха. Прославленному алхимику падишах бы не отказал.

— И она ждала… — тихо сказала Патти.

— Терпеливо, — подтвердил Вэн-Чан. — Но жизнь не всегда благоволит терпеливым. Часто её любимцами становятся те, кто спотыкается и пускается в приключения с головой. Перипетии ждали и Наям. Во дворец нагрянули гости. Принц Алзумаруд и его родители — правители Страны Южных Морей.

Вэн-Чан описал, как был рад падишах и предложил принцу взять в жёны одну из дочерей — ту, что понравится больше всего.

— Он велел им показать таланты, — продолжил Вэн-Чан. — Алииза должна была петь, Зульнара — танцевать, Пальмира — рассказать легенды, Тапира — соткать чудо-ковёр, а Наям… устроить пир. И всё это на празднике, который падишах распорядился организовать для гостей через десять дней.

— Представляю, какое соперничество за принца устроили старшие сёстры, — предположила Патти.

— Да, все они хотели ему понравиться. Однако ещё не успел истечь назначенный срок, как Алзумаруд явился к падишаху и сказал: “Я уже определился. Я выбираю Наям”.

Патти ахнула.

— Что тут началось, — покачал головой Вэн-Чан, вспоминая весь этот дворцовый переполох. — Старшие дочери были глубоко опечалены, что их мечтам не суждено сбыться. Но больше всех была убита горем Наям. Она пришла к отцу и со слезами просила не отдавать её за Алзумаруда. Сказала, что не готова к замужеству.

— Она не рассказала про Радъяра? — вырвалось у Эвелины.

— Нет, — ответил Вэн-Чан. — Боялась. Падишах мог разгневаться и выгнать юношу из дворца.

— И чем же закончился её разговор с отцом?

— Он не внял мольбам. Считал, что страх перед замужеством пройдёт. Ведь жених достойный — лучшего и не пожелаешь. Да и союз был выгоден для добрых отношений двух стран.

Ох, у Эвелины всегда вызывали неоднозначные эмоции эти средневековые браки ради политической стабильности. И где же тут тогда счастливый конец?

— Старшие дочери тоже пришли к отцу, — продолжил Вэн-Чан. — Они просили не отменять праздник. Каждая надеялась покорить принца талантом, чтобы он передумал и выбрал её.

— Ну хоть на их-то просьбы падишах откликнулся?! — спросила Патти со всей страстью своей пылкой натуры.

— Откликнулся, — кивнул Вэн-Чан. — И Наям поняла: вот её шанс. Ведь сёстры так красивы и талантливы. Однако чем ближе был день праздника, тем настойчивее становились ухаживания принца. Казалось, ничто не заставит его передумать. Тогда Наям решилась на отчаянный шаг. Она призналась Алзумаруду, что не любит его, что он не трогает ни одной струны её сердца. Просила выбрать одну из старших сестёр. Но принца это лишь позабавило. Он сказал, что теперь хочет добиться её ещё сильнее.

— Милая Патти, какой всё же восхитительный напиток ты варишь, — Вэн-Чан сделал ещё один глоток кофе и зажмурился от удовольствия. — Чувствую нотку корицы. Правильная специя иногда решает всё.

На лице Патти расцвела улыбка.

— Как и в истории о падишахе и его дочерях, — усмехнулся он, — тогда тоже всё решила правильная специя.

— Специя? — синхронно переспросили Патти и Эвелина. Их любопытство разгоралось.

— Я уже рассказывал вам, что посвятил несколько лет своей жизни поиску особых специй. Путешествовал по разным странам, изучал, чем приправляют кушанья и напитки разные народы. К тому моменту, когда я работал у падишаха, я уже знал о специях всё. И вот что удивительно: не все пряности одинаково приятны любому. Есть такие, которые у жителей одних регионов вызывают восторг, другим кажутся омерзительной отравой, тогда как третьи, вообще, не чувствуют ни их аромат, ни их вкус.

По крайней мере, одну такую специю Эвелина знала прекрасно из своего опыта прежней жизни. Кинза! Её часто используют на востоке, но довольно редко в других регионах. И как раз потому, что большинству людей на востоке она кажется приятной, а у жителей других регионов вызывает отвращение. Эвелина сама относилась к тем людям, которые не могли съесть даже ложку блюда, приправленного кинзой.

— Я посоветовал Наям составить самое богатое и разнообразное меню из самых вкусных блюд, — продолжил Вэн-Чан, — но приправить все особой специей. В моей коллекции как раз был целый мешочек. Я рассказал ей: отец и жители Страны Кочующих Барханов даже не заметят её. А гости из Страны Южных Морей почувствуют… нечто непереносимое. Однако вряд ли догадаются, в чём дело.

Хитро! Эвелина жадно ждала продолжения.

— И вот — день праздника настал. Старшие сёстры постарались на славу. Пение Алиизы было прекрасным, танцы Зульнары — восхитительными, легенды Пальмиры — загадочными, ковёр Тапиры — переливался в свете солнца всеми цветами радуги. Гости были щедры на похвалы красавицам-сёстрам. Воздал им должное и принц Алзумаруд. Но…

— Но его высочество Упрямый Осёл всё равно всё внимание сосредоточил на Наям, — продолжила за Вэн-Чана Патти.

— Да, не сводил с неё глаз, — подтвердил он. — Всем видом показывал, что ничто не изменит его выбора. А Наям, потупив взгляд, с замиранием сердца ждала того момента, когда гостей позовут за стол.

Эвелина затаила дыхание — похоже, приближалась кульминация.

— И вот этот момент настал. Был объявлен пир. Гости расселись за столами, удивляясь красоте поданных блюд. Кушанья выглядели так прекрасно, что затмили и пение, и танцы, и легенды, и ковёр. Запечённая птица с румяной корочкой, рыба лучших сортов под самыми изысканными соусами, жаркое из мяса и овощей, рагу в хлебных горшочках…

У Эвелины потекли слюнки.

— Но стоило гостям отведать первый кусочек… — Вэн-Чан сделал паузу, давая воображению собеседниц разгуляться, а потом продолжил: — что тут началось! Кто-то закашлялся. Кто-то зажал нос. Кто-то презрительно выплюнул еду обратно в тарелку. Алзумаруд позеленел — то ли от злости, то ли от отвращения. Гости были возмущены. Что за отраву им подали на стол?! Но не меньше возмущён был и падишах. Он перепробовал все блюда и лично убедился, что они изысканно вкусные. Он посчитал поведение гостей необъяснимым неуважением.

— Это был скандал? — не столько спросила, сколько констатировала Эвелина.

— Да, это был скандал, — усмехнулся Вэн-Чан. — Ни о какой помолвке ни хозяева пира, ни гости и слышать не хотели. Гости уехали в тот же день.

— Представляю, какой камень упал с души Наям, — улыбнулась Эвелина.

— Да, в душе она сияла от счастья и с трудом изображала печаль, когда отец утешал её после отъезда гостей. Он считал, что они несправедливо обидели её. Падишах не пожалел ласковых слов и пообещал: больше никогда не будет настаивать на её замужестве и выдаст замуж только тогда, когда она будет готова — и только за того, кого выберет её сердце.

— И сдержал обещание, — выдохнула Патти с умилением. Догадаться было несложно, ведь Вэн-Чан обещал счастливый финал.

— Да, — ответил он. — Прошло два года, Её возлюбленный Радъяр осуществил то, к чему стремился. Совершил открытие, прославился и уже прославленным учёным попросил руки Наям. Падишах дал согласие. Сейчас они живут счастливо и воспитывают пять чудесных детей.

— Тоже пять? — счастливо улыбнулась Патти.

— А правители Страны Кочующих Барханов и Страны Южных Морей со временем помирились и даже породнились. Алзумаруд взял в жёны Алиизу — ту, что хорошо пела. Свадебный пир устроили на родине Алзумаруда — таково было его условие. Говорят, он до сих пор побаивается пробовать угощения во дворце падишаха. Ведь тайна того скандала так и осталась для всех загадкой.

Патти и Эвелина переглянулись. Обе улыбались: в этой истории было ровно то, что нужно морозному утру — тёплые южные ветра, скандал, интриги, романтика, запах специй и ощущение, что в мире всё-таки существует гармония.

Эвелине оставалось только гадать, действительно ли Вэн-Чан был в гуще тех событий или просто рассказал красивую легенду. Загадочный мужчина. Что-то в его словах заставляло её верить, что не всё сказанное им выдумка.

И тут вдруг Патти вырвала её из раздумий закономерным вопросом.

— Постой, Ян, дорогой… но ведь ты сказал… что падишах выгнал тебя с позором?

Эвелина тоже подняла взгляд:

— Да. Вы же с этого начали. Так почему же он вас выгнал?

Вэн-Чан невозмутимо пожал плечами.

— Почему… Да просто однажды я нечаянно пересолил еду.

Патти замерла на секунду.

Эвелина замерла тоже.

А в следующее мгновение кухня наполнилась их звонким смехом.

__________________________________

Дорогие читатели!

С Новым годом!!!

Пусть новый год принесёт исполнение желаний, как в легенде о Зиме, которую читала детям Эвелина. И пусть всегда находится время на чай, плед и ещё одну главу:)

Эвелина любила удачные утра, а это оказалось особенно удачным. Во всяком случае, до того момента, когда произошла обескураживающая развязка.

Долгое время она пребывала в том чудесном настроении, когда мир кажется дружелюбным, мысли — светлыми, а кофе — необыкновенно вкусным. Кофейные посиделки с Патти и Вэн-Чаном, восточная легенда с неожиданным финалом, мягкий зимний свет за окном — всё это сложилось в ощущение правильного, тёплого начала дня.

Добавляло оптимизма и то, что ёжик продолжал вести себя исключительно добропорядочно и не доставлял хлопот — просто спал. Эвелина лелеяла надежду, что он впал в зимнюю спячку, как ему и положено.

После завтрака она решила, что это преступление — упускать такое замечательное настроение и такую замечательную погоду. Ночная вьюга улеглась, будто её и не было. Снег лежал ровный, искристый, солнце светило по-зимнему честно — не грея, но радуя. Воздух был свежий, бодрящий, такой, что хотелось дышать глубже.

Помня о строгом запрете Эйдена выводить детей в людные места, Эвелина решила, что двор особняка — вполне подходящая территория для приключений. Тем более что снега там было достаточно, а опасностей — ровно столько, сколько нужно для весёлой игры.

— Будем лепить снеговика! — объявила она близнецам, когда они вышли во двор.

Лайла восторженно захлопала в ладоши и тут же принялась комментировать, каким он должен быть: высокий, добрый, с красивым лицом и обязательно с ушами. Максимилиан без слов включился в дело — и к удивлению Эвелины, с большим энтузиазмом.

Они катали снежные комья, толкали их, смеялись, падали в снег и снова поднимались. Лайла щебетала без умолку, а Максимилиан был необычно живым и подвижным — даже смеялся, когда снежный шар неожиданно уходил в сторону.

Вскоре возле входа в особняк вырос снеговик: три пузатеньких шара, ветки-руки, угольки-глаза и рот, морковка-нос. Он получился немного кривоватым, но невероятно добродушным.

— Ему нужна шляпа! — вынесла вердикт Лайла.

Эвелина мысленно перебрала варианты и решила, что отлично подошло бы, например, ведро. Вспомнив про хозяйственную постройку на заднем дворе, она дала близнецам задание:

— Слепите нашему снежному человечку уши. А я поищу ему головной убор.

Она направилась к флигелю.

Даже хозяйственная постройка у Греймонтов выглядела не как сарай, а как маленький замок — основательный, строгий, с каменными стенами и тяжёлой дверью. Эвелина вошла внутрь — и вдруг услышала приглушённый голос. Будто кто-то разговаривал в одной из комнат флигеля. Она невольно прислушалась…

Фредериксен.

Её манеру говорить трудно не узнать.

Однако голоса собеседника слышно не было. Мегера что, разговаривает сама с собой?

Любопытство толкнуло Эвелину пройти на цыпочках по коридору вглубь.

Речь Фредериксен стала чуть разборчивей. Она говорила резко, недовольно, с привычной ледяной интонацией. По всему выходило, что она кого-то отчитывает. Но этот кто-то упорно молчал.

Ситуация по-настоящему забавляла Эвелину. Она точно знала, что ни Патти, ни Вэн-Чана во флигеле быть не могло. А больше в особняке никого нет.

Эвелина замерла, затем осторожно сделала ещё пару шагов вперёд. Отдельные слова стали разборчивее — упрёки, раздражённые замечания, строгие формулировки.

Эвелина едва не рассмеялась. Складывалось стойкое впечатление, что экономка отчитывает сама себя.

Не желая быть замеченной, Эвелина тихонько схватила первое попавшееся ведро и так же бесшумно покинула флигель, прикрыв дверь. И хоть она ретировалась, но дала себе обещание, попытаться разгадать эту внезапную загадку госпожи Фредериксен. Похоже, стоит присмотреться к ней повнимательней.

Когда Эвелина вернулась к детям, Лайла сияла.

— Лина, смотрите! — гордо сказала она.

У снеговика действительно появились уши. Одно было чуть больше другого, но именно это делало его особенно милым.

— Это самый красивый снеговик, какого мне доводилось видеть, — искренне восхитилась Эвелина. — С самыми красивыми ушами.

Они вместе водрузили ему на голову шляпу-ведро, и малышка замерла в немом восторге. Впрочем, долго молчать говорливый лисёнок был не в состоянии.

— Он будет снежным дворецким! — объявила Лайла. — Будет встречать гостей!

Эвелина улыбнулась, но где-то внутри кольнуло. Вряд ли кто-то из гостей заглянет в особняк в ближайшее время, ведь Эйден не желает видеть посторонних.

Лайла продолжала восторженно суетиться вокруг “снежного дворецкого”, доводя его до совершенства, но Максимилиан начал терять к забаве интерес. Он снова казался задумчивым. Может, его посетили те же грустные мысли, что и Эвелину?

Нужно было затеять новую игру.

— А давайте устроим снежный бой! — предложила она. — Будем лепить снежные комочки и кидать друг в друга. Победит тот, кто увернётся от атаки.

Глазки Лайлы хитро блеснули.

Пока Эвелина наклонилась лепить снежок, первый снаряд уже угодил ей в спину.

Она звонко рассмеялась под такой же звонкий задорный детский хохот. И резко развернувшись, метнула свой снежок.

Она не целилась в детей. Специально. Хотела, чтобы снаряд пролетел мимо — высоко над их головами.

И он действительно пролетел над их головами, но не совсем мимо… то есть ни в Лайлу, ни в Максимилиана он не попал, но зато полетел дальше и настиг другую цель.

Целью оказался…

Ох, неужели???

Эвелина остолбенела.

Эйден???

Он уже вернулся из своей поездки к королю?

Как вовремя. Она с детьми так увлеклась играми, что не заметила, как отец семейства шагает к дому.

Теперь он конечно уже не шагал. Стоял недалеко от порога весь белый от снега и слегка… ошарашенный…

Он поставил свой саквояж на дорожку и медленно вытер снег с щеки… стряхнул его с воротника своего дорогого дорожного пальто и волос…

— Папа! — пискнула Лайла.

— Ой… — вырвалось у Эвелины.

Во время разборок с Фредериксен, та делала кровожадный намёк на то, что Эвелина даже не представляет, насколько Эйден страшен в гневе. Что ж, вот сейчас, кажется, и узнает.

Напряжённая тишина продержалась недолго. Обстановку разрядила Лайла. Она стремительно подбежала к отцу, ухватила за руку и тут же заговорила, не делая пауз между мыслями, словами и вдохами:

— Папа, смотри, это наш снеговик! Мы его слепили все вместе! Вот это ухо сделал Максимилиан, а вот это — я! Уши немного большие, но так даже лучше, правда? Если бы у снеговика были маленькие уши, он бы ничего не слышал и ему было бы грустно, а с большими ушами ему будет весело. Тебе нравится? Он очень красивый, хоть и не розовый. А в волшебной стране он был бы розовый. Там вообще всё розовое. Даже ёжики. И Пыхтик тоже был бы розовый!

— Пыхтик?.. — переспросил отец с тем самым выражением лица, какое бывает у человека, внезапно оказавшегося в середине разговора, начатого задолго до его появления.

Эвелина едва сдержала улыбку.

Если бы существовали соревнования по передаче максимального объёма информации за минимальное время, Лайла определённо взяла бы первое место — и при этом ещё успела бы задать пару уточняющих вопросов.

Она продолжала, не замечая растерянности отца:

— Да, даже Пыхтик. Понимаешь, Лина рассказывала нам сказку про волшебную страну! Там всё такое красивое, и каждый видит её по-своему. Я видела розовую, а Максимилиан — сине-бирюзовую, потому что он любит море. А ещё Лина учит нас читать! Я уже знаю много букв. Очень-очень много. Пять… или даже сто! Я скоро смогу читать сама. Даже те большие книги без картинок, которые стоят у тебя в кабинете.

Лайла подняла на отца серьёзный, почти испытующий взгляд.

— Папа, а про что эти книги? Там есть такие же интересные сказки, как у Лины?

Эйден озадаченно потёр подбородок.

— В этих книгах… — начал он осторожно, словно ступая по тонкому льду, — нет сказок. Это книги для взрослых. География, история, экономика…

— И ни одной сказки? А зачем тогда взрослеть, — тут же уточнила Лайла с искренним недоумением, — если взрослые читают книги, где нет сказок?

Складывалось впечатление, что Эйден не может сразу найти ответ. Говорливый лисёнок окончательно сбил его с толку. Если Греймонт и был взбешён снежным снарядом, угодившим по вине Эвелины прямо в него, то, похоже, в данный момент был не в состоянии концентрироваться на этом чувстве. Тут бы хоть за мыслями Лайлы успевать. Он взглянул на Эвелину, как ей показалось, даже с некоторым подобием улыбки. Это что, просьба о помощи?

Ладно, так и быть. Она подошла ближе и вступила в разговор.

— На самом деле эти книги вовсе не скучные. Там рассказывается о том, как устроен мир, и о том, как люди живут в разных странах, как путешествуют по неизведанным землям…

— Как Лия и Мэй по волшебной стране?

— Почти. Хоть страны там описаны и не волшебные, но не менее удивительные. Может быть, там нет розовых ёжиков, но зато есть розовые птицы.

И хотя Эвелина плохо знала географию этого мира, но ей вспомнилось, что Вэн-Чан как-то упоминал фламинго, живущих в одной из стран, по которым он путешествовал. Вот и пригодилось.

— Розовые птицы… — мечтательно протянула Лайла и удовлетворённо кивнула, словно получила исчерпывающее объяснение и достаточный аргумент, чтобы захотеть взрослеть. На целую минуту она замолчала, видимо, давая волю воображению.

Этого времени Эйдену хватило, чтобы, наконец, вернуть себе инициативу.

— Я кое-что привёз вам из столицы, — сказал он, обращаясь к детям. — Бегите в дом. Я сейчас зайду в детскую и всё покажу.

Лайла издала восторженный писк, Максимилиан молча, но с заметным воодушевлением развернулся, и оба исчезли в доме, оставив после себя только следы на снегу и ощущение вихря.

Эвелина пошла следом.

Когда она поравнялась с Эйденом, тот демонстративно стряхнул с воротника остатки снега, наклонился чуть ближе и тихо, почти ласково произнёс:

— Не думайте, что это сойдёт вам с рук.

Эвелина почувствовала, как у неё внутри что-то щёлкнуло — рано она радовалась, что Эйден забыл про инцидент.

Он посмотрел пугающе многозначительно.

Это было не раздражение.

Это было обещание.

И очень, очень конкретное.

Вот только она никак не могла понять — чего именно ей теперь ждать. Каким образом Эйден собрался отомстить?

Эвелина вошла в дом, всё ещё прокручивая в голове тихое и многообещающее: “Не думайте, что это сойдёт вам с рук”.

Чем именно Эйден собирался ей ответить — оставалось загадкой. Понизит жалование? Сделает выговор? Уволит?

Как бы то ни было, если Эйден и готовил ответный ход, то применять его он явно собирался не сразу. Он ведь обещал детям подарки и вряд ли будет совмещать этот приятный момент со своими коварными намерениями.

Долго ждать не пришлось.

Эйден появился в детской с коробкой под мышкой.

— Это нам? — радостно выдохнула Лайла и подскочила к отцу быстрее, чем тот успел поставить коробку на пол.

Максимилиан последовал за сестрой. Ему было интересно не меньше, чем ей, о чём свидетельствовал отставленный в сторону кораблик.

Эвелина осталась немного в стороне. Она не хотела мешать этому моменту — он принадлежал им.

Дети присели на корточки и, затаив дыхание, наблюдали, как Эйден открывает коробку. Внутри оказались кубики.

— Какие красивые! — ахнула Лайла.

Она принялась доставать их из коробки по одному, рассматривая каждый и удивляясь:

— Максимилиан, смотри, они все разные! Вот, даже розовый есть!

Кубики были яркими, цветными. На каждой стороне — картинка. И буквы.

— Буквы! — восторженно объявила Лайла. — Смотри, папа, какие красивые! Почти такие же красивые, как в азбуке, которую нам Лина подарила!

Она тут же достала из комода азбуку, развернула её и принялась сравнивать, показывая, какие буквы совпадают, а какие почти совпадают, но всё равно очень красивые.

Эвелина невольно улыбнулась. Она не стала показывать этого, но подарок ей понравился. Очень. Выходит, Эйден знал о желании дочери научиться читать. Или не знал, но угадал. Эйдена считают человеком жёстким и властным, некоторые сплетницы, вообще, называют деспотом. Но, во всяком случае, в отношении к детям он выглядит вполне себе любящим отцом. Нельзя забывать, правда, что одна сцена мало что значит. Но как бы удивились все эти сплетницы, увидев его вот таким — сидящим на полу с близнецами в окружении цветных кубиков?

Эйден листал азбуку, слушая щебет дочери, но в какой-то момент его взгляд оторвался от страниц и переместился на Эвелину. Она тут же стёрла со своего лица глупую улыбку и придала себе строгий вид. Исчерпывающих доказательств, что Эйден не деспот у неё всё же пока нет. А значит, и нечего улыбаться. Тем более, когда ей пригрозили местью за снежную атаку.

Тем временем Максимилиан, молча и сосредоточенно, начал строить из кубиков башню. Он делал это аккуратно, подбирая цвета, проверяя устойчивость, словно решал сложную задачу.

— Ой! — восхитилась Лайла. — Максимилиан, какая высокая! Я ещё никогда не видела такой высокой!

Эвелина поймала себя на том, что снова умиляется: в умении Лайлы радоваться всему подряд было что-то совершенно обезоруживающее.

И именно в этот момент в детской появилась Фредериксен. Ох, глаза бы её не видели!

— Как я рада, что вы уже вернулись, ваша светлость, — произнесла она с ледяной вежливостью. — К сожалению, за время вашего отсутствия в доме произошли недопустимые события.

Похоже, мегера приступила к претворению своих угроз в жизнь.

— Что случилось? — спокойно спросил Эйден, поднимаясь на ноги.

— Обстановка стремительно приближается к катастрофе, — продолжила сгущать краски экономка. — И я считаю своим долгом немедленно поставить вас в известность, пока последствия не стали абсолютно неприемлемыми.

— Хорошо, — брови Эйдена чуть напряглись. — Я вас выслушаю.

Они вышли.

Эвелина осталась в детской с детьми и ощущением, что воздух стал чуть плотнее.

Ну вот. Началось. Она не стала гадать, что именно Фредериксен расскажет Эйдену. Скорее всего — всё. Включая ёжика, розовый домик, беспорядок и, возможно, сам факт существования Эвелины в этом доме.

Тем не менее, оптимизм её не покидал. Ничего. Ей, между прочим, тоже есть, что рассказать Эйдену. Она собиралась поделиться своими наблюдениями и попытаться убедить его, что лучшая профилактика опасных огненных инцидентов — это обеспечить детям жизнь полную радости и весёлых приключений. Во всяком случае, за время его отсутствия ОНО случилось только однажды, и причиной был испуг Лайлы.

Но как бы то ни было, распорядок дня никто не отменял. Дети были накормлены обедом и уложены для дневного сна. Они уснули быстро и спокойно. Сказалась приятная усталость после часов, проведённых на свежем морозном воздухе.

Эвелина полагала, что едва близнецы уснут, Эйден вызовет её к себе, чтобы устроить разнос. Но в коридорах было тихо. Никто её не искал. Неужели Фредериксен всё ещё зачитывает ему содержимое своего коричневого блокнота?

Впрочем, если они заняты разговором — это даже к лучшему. Эвелина воспользуется моментом и сможет наконец проверить флигель. Эта мысль не давала ей покоя с того самого момента, как она застала там Фредериксен — говорящую будто бы сама с собой.

Через несколько минут Эвелина уже стояла у той самой двери. Именно оттуда доносился голос экономики, когда Эвелина наведывалась сюда за ведром.

Но теперь в комнате было тихо. Эвелина подождала пару минут, прислушиваясь. Ни звука.

Интересно, что же там? Садовый инвентарь? Кладовая с соленьями? Но с кем тогда разговаривала Фредериксен?

Эвелина осторожно приоткрыла дверь…

…и замерла от удивления.

Эвелина сделала шаг внутрь — вдохнула, а выдохнуть уже не могла. Её взору предстали не мётлы и грабли, не запчасти для телег, чему положено было бы быть в хозяйственной пристройке.

Тут были сокровища!

Нет, не сундуки с золотом и бриллиантами. Не сокровища в привычном смысле, но для неё, дизайнера интерьеров по образованию и призванию, всё, что она видела перед собой — являлось сокровищами.

Здесь даже воздух был другой: плотный, пахнущий пылью, старым деревом, металлом и чем-то неуловимо тёплым, как запах давно закрытого сундука с воспоминаниями. В её родном мире всё, что видели сейчас её глаза, назвали бы антиквариатом и раритетом.

Комната была просторной, с высоким потолком и узкими окнами, сквозь которые зимний свет проникал робкими полосами. Но дело было вовсе не в размере. Всё пространство — от стен до центра — было заставлено вещами. Как будто сюда десятилетиями переносили кусочки прошлой жизни.

Кресла с изогнутыми ножками и вытертыми подлокотниками.

Буфеты с потемневшим стеклом, за которым угадывались узоры.

Комоды с чуть перекосившимися ящиками, будто они устали держать свои тайны.

Часы — напольные, настенные, каминные — безмолвные, но всё равно величественные.

Канделябры, статуэтки, зеркала, фарфоровые фигурки, шкатулки, рамки без картин…

— Ох… — выдохнула Эвелина едва слышно, будто боялась спугнуть величественные тени прошлого, наполняющие пространство вокруг.

Она медленно пошла вперёд, почти на цыпочках, словно оказалась в музее без смотрителей. Провела пальцами по резной спинке кресла — дерево было тёплым, живым. Заглянула в приоткрытый ящик комода — внутри лежали пожелтевшие ленты, обломки брошей, пуговицы, которых давно не носят, но которые помнят.

Её дизайнерская душа ликовала.

Каждая вещь словно шептала: возьми меня, верни мне жизнь.

Она кружила по комнате, теряя счёт времени, представляя, как это всё можно было бы оживить. Вот это кресло — поставить у камина, с новым текстилем, подчёркивающим форму. Вот тот буфет — в столовой, если снять лишний лак и дать ему дышать. А этот канделябр… о, он бы смотрелся в детской — не пафосно, а сказочно.

Поначалу она даже не задумывалась, кто, когда и зачем снёс сюда все эти вещи, и только потом, внезапно, пришло осознание.

Они здесь потому, что от них отказались.

Когда-то они украшали особняк. Когда-то были нужными. А потом… время, мода, строгие вкусы, стремление к “порядку” — и всё это оказалось здесь. Сваленное небрежно, без системы. Кто-то решил, что эти вещи уже отслужили своё.

Эх, попадись ей такой склад антиквариата в прежней жизни, она бы нашла применение каждой вещичке. Каждой! Она бы спасла их, реставрировала, подчеркнула их характер, не стирая следы времени, а делая их достоинством.

И тут её взгляд упал на деревянную лошадку-качалку.

Она стояла в стороне, словно стесняясь. Большая, тяжёлая, с потёртой краской и чуть облупившимся боком. Но форма была идеальной. Линии — плавными. Морда — до смешного добродушной. У этой лошадки был характер — покладистый, дружелюбный. Она мечтала катать на своей спине малышей.

Эвелина подошла ближе:

— Как тебя могли сюда спрятать? Это же преступление!

Это чудо непременно нужно было забрать отсюда. Эвелина её восстановит. И близнецов в помощь привлечёт. Она уже видела эту лошадку в детской. Видела, как Лайла смеётся, раскрашивая гриву в розовый цвет. Как Максимилиан сосредоточенно выводит синие и бирюзовые полоски. Совместная работа. Радость. История.

И не успела она налюбоваться одним сокровищем, как её взгляд упал на другое.

Коньки!

Старые, но крепкие. Кожа потрескалась, но не умерла. Лезвия потускнели, но были целы. Коньки вполне можно привести в порядок. Эвелина умела работать с кожей.

Она подняла их, повертела в руках — и сердце у неё ёкнуло. Максимилиану подойдут… И Лайле тоже, если надеть пару толстых носков. Близнецы могли бы пользоваться ими по очереди. Хотя умеют ли близнецы кататься? Эвелина была почти уверена, что нет. Да и отпустит ли Эйден её с детьми на городской каток, если он наложил строгий запрет на прогулки в людных местах?

В любом случае сдаваться она не собиралась. Будет убеждать! У неё есть в запасе парочка аргументов.

Перед уходом Эвелина не удержалась и прихватила ещё несколько сокровищ: коробку со старыми игрушками, смешную юлу, деревянную колесницу на колёсиках, фарфоровые фигурки зверей. Взяла бы больше, но уже не хватало рук. Всё это можно будет обновить вместе с малышами. Игрушки станут как новые. Лучше новых! Это же долгие захватывающие часы творчества!

Счастливая, слегка запыхавшаяся, она вышла из флигеля, уверенная, что ещё не раз сюда вернётся. И только на пороге вспомнила, зачем приходила. Она ведь так и не нашла ответ на вопрос: что же всё-таки делала тут Фредериксен? С кем разговаривала?

Мысль о Фредериксен неприятно кольнула. Настроение слегка померкло. Эвелина вспомнила, что экономка посвятила последний час жалобам с зачитыванием содержимого коричневого блокнота. И теперь Эйден, наверняка, в гневе ищет Эвелину, чтобы устроить разнос.

Разговора на животрепещущие темы не избежать. И ко всем накопившимся темам теперь прибавится ещё одна. О тех сокровищах, что Эвелина нашла во флигеле. И хоть все эти пылящиеся вещи давно заброшены, забыты и их судьба мало кого волнует, ей всё равно нужно получить разрешение на их реставрацию. И если реставрация лошадки и других игрушек вряд ли вызовет возражение, то за коньки придётся побороться.

Она вошла в дом, разулась и пошла по коридору, прижимая к себе находки. И тут она услышала голоса. С дальнего конца коридора навстречу ей шли Эйден и Фредериксен.

А дальше всё случилось так быстро, что Эвелина не успела осознать происходящее.

Нечто стремительное и громко цокающее пронеслось у её ног. Она не заметила вовремя это “нечто”, потому что обзор ей закрывала её поклажа.

— Ой! — Эвелина попыталась остановиться, но руки были заняты, ноги запутались, равновесие подвело.

Эйден всегда считал госпожу Фредериксен образцом надёжности. Сухая, сдержанная, внимательная к мелочам, она годами поддерживала в особняке безупречный порядок. Ничто не выпадало из её поля зрения, ничто не оставалось без учёта. В этом она была поразительно похожа на него самого.

Эйден любил порядок.

Любил, когда всё лежит на своих местах, когда всё по правилам — вещи, слова, решения, люди. И особенно — жизнь.

За долгие годы у него не возникло ни единого повода усомниться в словах Фредериксен. Ни одного. Поэтому сегодня его собственное ощущение казалось особенно странным и… неприятным.

Она перегибала палку.

Уже больше часа Фредериксен, сидя напротив его письменного стола, с ледяной точностью перечисляла “нарушения”, произошедшие за время его отсутствия. По её словам, дом был приведён в состояние, близкое к катастрофе. Порядок — разрушен. Дисциплина — подорвана. Дети — дезориентированы.

Причина одна единственная. Во всём этом виновата новая няня.

Фредериксен жаловалась и раньше. На Вильгельмину. На Пенелопу. На Матильду. Но никогда — с таким пылом, с такой яростью, почти с личной обидой.

Эвелина.

Эйден поймал себя на том, что мысленно повторяет её имя. Да, отрицать было бы глупо: с её появлением в доме действительно стало… иначе. Громче. Живее. Хаотичнее. Но этот хаос не раздражал его. Наоборот — вызывал странное, непривычное чувство, которому он пока не находил названия.

Он всё ещё пребывал под тяжёлым впечатлением от поездки к королю. Разговор был непростым. До двора дошли слухи. Намёки. Полуправда. Король задавал вопросы — осторожные, но настойчивые. Эйден отвечал честно… и всё же не до конца. Впервые в жизни. Но он не мог раскрыть тайну Лайлы. Никому. Даже королю. Даже если за это придётся расплачиваться недоверием. Пусть он рискует попасть в опалу, лишиться должности — что угодно. Он защитит дочь любой ценой.

Но король был умен. И чувствителен к фальши. Что если он заподозрит? Что если решит докопаться до истины? Узнает насколько “необычные” дети у его советника.

С этими мрачными мыслями Эйден возвращался домой — напряжённый, настороженный, готовый к худшему.

И вдруг увидел их.

Во дворе, на свежем снегу, его дети лепили снеговика. Катали снежные комья, падали, смеялись, пачкались, визжали от восторга. А рядом с ними — их новая няня. С растрёпанными волосами, раскрасневшимися щеками и совершенно искренним смехом.

Они были… обычными. Просто двумя пятилетними детьми. Счастливыми. Живыми.

Эйден замер. Он давно не видел их такими. А может… никогда?

В груди кольнуло что-то тёплое и неожиданное.

Он, человек порядка, контроля и расчёта, вдруг ощутил странное несвойственное ему желание — шагнуть к ним. Присоединиться к этой простой суматошной забаве. Слепить снеговика. Испачкать перчатки.

Он с трудом поборол необъяснимый порыв и направился не к ним, а к двери.

И в этот момент в него прилетел снежок.

Холодный удар по щеке. Снег — за воротником, по шее, под пальто. Эйден, привыкший всё всегда держать в своих руках, всё контролировать, был сбит с толку. Стоял и глупо моргал, ощущая, как тает лёд за шиворотом.

Да, эта новая няня просто квинтэссенция непредсказуемости!

Эйден мысленно фыркнул. Нет, он это так не оставит. Он ещё не знал как, но отомстит. Обязательно. Когда-нибудь. Проявит коварство. Он собьёт её с толку так же, как она — его.

В воображении мелькнула сцена: Эвелина рядом с ним, широко распахнутые зелёно-карие глаза, сбившееся дыхание, растерянность, возмущение… Вот только что он должен сделать, чтобы вызвать у неё такую реакцию? Тоже атаковать снежком?

Эйден усмехнулся — совершенно нерациональные мысли.

Фредериксен в этот момент как раз закончила зачитывать свои заметки, подчёркнуто упомянув, как пагубно новая няня влияет на детей.

— Я поговорю с ней, — коротко сказал Эйден.

Они вышли из кабинета вместе.

Фредериксен всё ещё не могла успокоиться, советуя — почти требуя — подумать об увольнении, пока “ситуация не вышла из-под контроля”.

И тут в конце коридора появилась Эвелина. Она шла быстрым шагом, прижимая к себе какие-то коробки и лошадку-качалку. Что? Неужели та самая? Эйден её узнал. В памяти всплыл обрывок детства — скрип дерева, радостный смех, довольная ухмылка деда. Он и не знал, что она сохранилась. Где Эвелина её нашла?

Но времени на воспоминания не было. События начали развиваться стремительно и катастрофически.

Эвелина вдруг споткнулась, потеряла равновесие и рухнула на пол вместе с коробками. Их содержимое разлетелось по всему коридору — это были старые игрушки.

У Эйдена тревожно стукнуло в груди — ему показалось, что его няня могла сильно ушибиться. Он кинулся помочь ей подняться.

А по коридору разносились холодные слова Фредериксен:

— Вот, ваша светлость, полюбуйтесь. Что я вам и говорила. Она не только принесла в дом негигиеничное животное, но и тащит сюда какой-то хлам. Скоро особняк превратится в балаган!

Эвелина, хоть и выглядела растерянной, сама поднялась на ноги, ещё до того, как Эйден успел подойти.

— Не ушиблись?

— Нет, — она мотнула головой. — Жива и невредима.

Эйден развернулся к Фредериксен и уже собирался что-то сказать, когда внезапно его внимание зацепилось за странную деталь. Край её тёмной юбки, совсем чуть-чуть, едва заметно, дымился, словно на ткань только что упала искра из камина. Тонкая сизая струйка поднималась вверх и тут же таяла в воздухе. Фредериксен, увлечённая своей тирадой, ничего не замечала.

Эйден нахмурился. Но быстро себя успокоил. Если бы Лайла была рядом, можно было бы подумать, что это проявляется её магия. Но малышка сейчас спит, а значит… похоже, действительно шалит камин. Фредериксен проходила мимо него, когда выходила из кабинета. Что ж, в старом доме всякое бывает. Но странное ощущение не отпускало его ещё несколько секунд, прежде чем дымок растаял и Эйден окончательно потерял интерес к юбке Фредериксен.

Эвелина понемногу пришла в себя после падения и начала собирать рассыпавшиеся игрушки. У неё ещё звучали в ушах язвительные слова Фредериксен, и она не удержалась от реплики в её адрес.

— Детские игрушки, какими бы старыми они ни были, нельзя назвать хламом, — заметила она с подчеркнуто спокойной вежливостью, складывая фарфоровую лисицу в коробку, — Вам это не понять, но у них есть память. Они хранят отголоски детских чувств. У них особая энергетика.

— Энергетика, — сухо повторила Фредериксен, словно пробовала слово на вкус и находила его несъедобным. — В этом доме всегда ценили порядок, а не… энергетику.

— Это многое объясняет, — невозмутимо отозвалась Эвелина и потянулась за юлой, закатившейся под комод.

В этот момент рядом опустилась тень — и чья-то рука аккуратно подала ей игрушку.

Эвелина подняла взгляд.

Эйден.

Решил помочь?

Он снова наклонился, подбирая теперь уже фарфорового зайца. Невозмутимый, будто ничего особенного не произошло. Но Эвелина знала, что это лишь затишье перед бурей. Он готовит ей длинный и строгий разговор. За сегодня она уже дала много поводов. Это не считая коричневого блокнота Фредериксен. Но Эвелина не хотела, чтобы её приглашали на беседу в том духе, как начальство вызывает подчинённых “на ковёр”. Потому решила сыграть на опережение.

— Ваша светлость, нам… нужно поговорить, — выпалила она прежде, чем успела испугаться собственной смелости.

Эйден посмотрел на неё — с лёгким, почти ленивым удивлением.

— Неужели, — произнёс он. И после короткой паузы, подхватив деревянную лошадь, добавил: — Пройдёмте.

Они шли по коридору в его кабинет странной процессией: он — с лошадкой в одной руке и коробкой игрушек под мышкой, она — с другой коробкой, прижатой к груди. За их спинами Фредериксен стояла неподвижно, и во взгляде её впервые за долгое время не было привычной высокомерной самоуверенности. Она, похоже, никак не могла понять, как к этому всему относиться.

В кабинете Эвелина, не дожидаясь, когда Эйден обрушится на неё с критикой, сразу же завладела инициативой и пошла в атаку.

— Полагаю, госпожа Фредериксен зачитала вам содержимое своего блокнота. Если она жаловалась насчёт ежа, — начала она, даже не дожидаясь, когда Эйден поставит коробки на стол, — то вы должны знать три вещи. Во-первых, я не имею ни малейшего представления, как он оказался в доме. Во-вторых, зимой выпускать ежа на улицу — это верная гибель. А в-третьих, ёжик не доставит никакого беспокойства, потому что ежи зимой впадают в зимнюю спячку и Пыхтик тоже впал.

— Пыхтик? — переспросил Эйден.

— Так его назвала Лайла.

— Удивительно, — протянул он. — А не тот ли это впавший в спячку Пыхтик, который носится по дому, цокая как лошадь, путается под ногами нянь, а потом они падают и разбивают колени?

Вот же! Выходит, Эйден таки заметил ежа.

Он бросил на неё косой взгляд.

— А знаете… теперь, когда я получил представление о вашем темпераменте, меня уже не удивляет, почему у вас не было ни одного целого платья, когда я имел честь с вами познакомиться.

Эвелина выпрямилась.

— Колени у меня целы. Юбка после падения тоже осталась цела, — она говорила самым невозмутимым тоном. Невозмутимость — единственное оружие, которое у неё оставалось на данный момент. — А Пыхтик, если и проснулся ненадолго, скоро снова уснёт.

Эйден, кажется, подбирал очередной аргумент, но она не дала ему вставить слово.

— А если вам жаловались на шалаши в детской — так это не беспорядок, пусть и построены они из лоскутков и обрезков. Это уютное местечко для детских игр. И простор для творчества! Что же касается этих старых игрушек… я нашла их во флигеле, — она вытащила из коробки деревянную юлу, покрутила в руке и положила назад, — держать их там — преступление. Мы с детьми их починим и обновим. Они снова будут жить!

Эйден слушал слишком спокойно. Подозрительно спокойно. Эвелина заметила, как едва заметно дёрнулся уголок его рта — будто он боролся с желанием улыбнуться.

Это был хороший знак. Она решила, что можно переходить к самой опасной теме. Набрав побольше воздуха в грудь, Эвелина пошла ва-банк.

— И ещё… — она достала коньки. — Я нашла их там же. Если привести их в порядок, дети смогут кататься. По очереди.

Вот тут Эйден нахмурился.

— Детям нужны движение и радость, — быстро продолжила Эвелина. — Я хотела бы сходить с ними на каток. Завтра открытие детского зимнего городка. Вы же не можете лишить малышей такого удовольствия.

— Могу, — холодно ответил Эйден. — И лишу.

Он поднялся.

— Я уже говорил: никаких людных мест. Тем более таких, где собирается весь город. Это абсолютное табу. И без того слухи уже дошли до короля. Он что-то подозревает. Если кто-то увидит проявление магии Лайлы — ему донесут. Последствия будут катастрофическими.

— Но дар проявляется, только когда она напугана или расстроена! — вспыхнула Эвелина. — Когда Лайла счастлива, никаких ОНО не случается. За всё время вашего отсутствия это произошло один раз. После того, как Фредериксен отчитала детей.

Он посмотрел на неё жёстко.

— Вы недооцениваете риск. Разговор окончен.

В кабинете повисло напряжение. Воздух стал плотным и горячим. Эвелина чувствовала: ещё слово — и её уволят без малейшего сожаления. Она замолчала, но не отвела взгляд.

Мысленно она дала себе обещание, что не оставит попыток. Что-нибудь придумает.

Эйден выдержал мрачную паузу и, решив, что этого хватило, чтобы Эвелина прочувствовала его гнев, чуть смягчился.

— С игрушками можете делать что хотите.

— А что насчёт шалашей в детской? — тут же оживилась Эвелина.

— Не возражаю. Детская — в вашем полном распоряжении, — благосклонно кивнул он. Но, видимо, вспомнив о безграничном полёте фантазии Эвелины, добавил: — В пределах разумного, конечно.

— А Пыхтик?

Он усмехнулся. Уже почти добродушно.

— Вам позволь одно — вы требуете пятое и восьмое. Ёж — не кот. Он не создан жить в доме. Он должен жить в саду. И он точно не должен носиться по дому и сбивать домочадцев с ног. Позаботьтесь, чтобы он всё же впал в спячку, раз уж, по вашим словам, так поступают все ежи. Даю вам на это три дня.

Эвелина, конечно, догадывалась, что Лайла обрадуется лошадке-качалке. Но она совершенно не представляла, насколько. Радость малышки оказалась всеобъемлющей, искренней и безграничной. Стоило лошадке очутиться посреди детской, как мир для малышки сузился ровно до её размеров.

— О-о-о… — выдохнула Лайла таким тоном, будто перед ней стояло нечто священное. — Какая же она… какая же она…

Малышка медленно обошла лошадку кругом, осторожно, почти на цыпочках, словно боялась спугнуть.

— У неё уши! — с благоговением сообщила она, будто уши у лошадей были редчайшим природным явлением. — И грива… — Лайла нежно провела ладошкой по потёртым деревянным прядям.

— Лошадка немного… усталая, — усмехнулась Эвелина. — Видишь, краска с этого бока чуть-чуть облезла…

— Вижу, — кивнула Лайла, — но это ничего. Я всё равно её очень-очень люблю! — она обняла лошадку за шею, будто боялась, что игрушку признают негодной и выкинут.

— Мы её вылечим, — улыбнулась Эвелина. — Она станет, как новая.

— Правда?! — обрадовалась Лайла. Она присела перед лошадкой на корточки, заглянула ей прямо в мордочку и доверительно прошептала: — Мы тебя вылечим.

Максимилиан всё это время молчал. Но Эвелина чувствовала, что он не меньше сестры очарован новый обитательницей детской. Он тоже подошёл поближе и с интересом принялся изучать, каким образом полозья крепятся к копытам.

В этот момент в детской появился Вэн-Чан. Его-то Эвелина и ждала. Она уже успела рассказать ему про свои находки, и он пообещал одолжить ей всё, что потребуется для реставрации. Наудачу у философа-дворецкого имелся для таких работ целый арсенал средств. Он ведь был любителем мастерить что-то своими руками. Кораблик-головоломка, с которым не расставался Максимилиан, тому пример.

— Смотрите! — тут же радостно выпалила Лайла, подскочив к Вэн-Чану. — Это наша лошадка! Мы её будем лечить!

— А у меня как раз есть для неё кое-какие лекарства, — с довольной улыбкой он поставил на стол несколько баночек с краской и аккуратно разложил кисти.

Дети с интересом принялись рассматривать “лекарства”, а Вэн-Чан подошёл к Эвелине.

— Господин Греймонт посылает меня на Большую Землю. Передать кое-кому пакет. Срочно. Выезжать нужно прямо сейчас.

Эвелина насторожилась:

— Прямо сейчас?

— Именно тогда, — философски отозвался он, — когда ты уже пообещал приготовить ужин. — Он вздохнул и добавил с мягкой иронией: — Иногда благим намерениям мешают обстоятельства. А иногда — дороги.

Эвелина сразу всё поняла. Патти ушла сегодня пораньше — помочь со строительством снежного городка. Вэн-Чан сам настоял — собирался взять всю кулинарную ответственность на себя. А теперь выходит, что без ужина могут остаться не только Эвелина и дети, но и внезапно вернувшийся хозяин семейства.

Разумеется, она этого не допустит.

— Не волнуйтесь, дорогой Вэн-Чан. Ужином займусь я.

Вэн-Чан улыбнулся — тепло, благодарно, чуть лукаво.

— Тогда я спокоен, — сказал он и, уже направляясь к двери, добавил: — Кстати, у нас в Стране Вечного Восхода говорят: “Иногда важнее не что у вас на ужин, а с кем у вас ужин”.

Когда он ушёл, Эвелина осталась посреди детской — с лошадкой, красками и двумя внимательными взглядами.

Она вдруг ясно осознала: сказать “я приготовлю” было гораздо проще, чем действительно приготовить. Такие разнообразные и сложные блюда, которыми балует обитателей особняка Патти, Эвелине вряд ли под силу. Да и близнецов она не может оставить без присмотра. Поэтому готовить они будут втроём и выбрать нужно что-то попроще. Хорошо хоть Фредериксен уже ушла, а значит, никто неожиданно не появится в кухне, чтобы обрушиться с критикой и сделать новые записи в блокноте.

Эвелина глубоко вдохнула.

— Сегодня, — объявила она торжественно, — мы будем готовить ужин вместе.

Лайла вспыхнула:

— Правда?! Я ещё никогда-никогда ничего не готовила. Самый настоящий ужин?

— Самый настоящий, — подтвердила Эвелина. — Максимилиан, ты с нами?

Малыш кивнул без раздумий. Эвелина улыбнулась. В груди стало тепло. Ещё пару дней назад он был равнодушен почти ко всему, редко выныривая из своего мира, а теперь уже готов на любую авантюру.

Боевым отрядом из трёх кулинаров-энтузиастов они двинулись на кухню. Уже по дороге Эвелине пришла в голову замечательная идея, что приготовить.

Запеканку!

Во-первых, её трудно испортить, во-вторых, можно приготовить из чего угодно. А если что — всегда можно сказать, что так и было задумано.

Вскоре на кухне воцарился творческий беспорядок. Эвелина выложила на стол всё, что попалось под руку: картофель, немного других овощей и три вида домашней колбасы.

Она нарезала всё это кружочками, а дети укладывали в чугунную форму слоями. Они отнеслись к задаче со всей серьёзностью и старанием. Даже Лайла притихла. Ну почти. Время от времени она заявляла, что нужно добавить ещё немного всего.

— Так будет вкуснее! — была уверена малышка.

А ещё ей непременно хотелось, чтобы в запеканку было добавлено что-то розовое.

— Всё вкусное должно быть весёлым. А весёлое — розовое.

Эвелина огляделась, затем вдруг просияла.

— Хорошо. Заправим запеканку розовым соусом.

Она смешала томатную пасту со здешней разновидностью майонеза, тщательно размешала ложкой и показала результат.

Лайла была на седьмом небе от счастья и даже сняла с розового соуса пробу, заверив, что он получился очень весёлый, как она и хотела.

Соус был вылит поверх аккуратных слоёв овощей и колбасы, после чего наступил сырный этап.

— Чуть-чуть, — сказала Эвелина, посыпая запеканку.

— Ещё, — попросила Лайла.

Лисёнок продолжал пребывать в уверенности, что чем больше всего — тем вкуснее.

— Кажется, уже достаточно, — усомнилась Эвелина.

— Но Максимилиан очень любит сыр. Ты ведь любишь? — она озорно посмотрела на брата.

— Люблю, — кивнул малыш.

— Хорошо, — согласилась Эвелина. — Только щепотку.

Эвелина посмотрела на стремительно вбежавшего в кухню ежа, который, цокая коготками, уверенно направлялся к печи. Посмотрел на него и Эйден и наконец нарушил тишину, сказав с самым серьёзным видом:

— Если вы, господин Пыхтик, явились за запеканкой, то нет. Запеканка слишком хороша, чтобы делиться ею с тем, кто давно должен был впасть в зимнюю спячку.

Лайла тут же радостно взвизгнула:

— Папа, тебе понравилось! Я знала! Я знала!

Она немедленно схватила вилку, не дожидаясь ни чьего разрешения, и с энтузиазмом сняла пробу.

— М-м-м-м-м-м… как вкусно! Я ещё никогда-никогда не ела такой вкусной запеканки! Максимилиан, попробуй! — Лайла протянула вилку брату.

Того дважды приглашать не пришлось. И уже целых трое едоков сгрудились возле сырного монстра.

Эвелина мысленно вздохнула с облегчением. Значит, запеканка — не такая уж и катастрофа. Однако, несмотря на внутреннее ликование, она произнесла с напускной строгостью:

— Так, есть на ходу — плохая идея. Лайла, Максимилиан, мы должны накрыть стол.

Через каких-то десять минут стол был накрыт, и все уже сидели за ним, наслаждаясь ужином. Настолько все, что даже Пыхтик получил свою порцию. И хоть Эйден косился на него с выражением осторожного скепсиса, но не могла же Эвелина оставить любимца Лайлы голодным. Тем более, что малышка была убеждена: папа непременно должен увидеть, как ёжик ест.

Пыхтик устроился у своей миски с таким важным видом, будто давно уже является членом семьи и всегда ужинал именно здесь.

Он пыхтел. Громко. С чувством. С расстановкой.

Лайла не уставала комментировать:

— Папа, смотри! Он даже ест с пыхтением! Видишь? Пых-пых!

Когда наконец Эвелина и сама попробовала запеканку, она с удивлением обнаружила, что та действительно получилась… вкусной. По-настоящему. Не “терпимой”, не “вполне съедобной”, а именно вкусной.

Жизнь в то мгновение почему-то показалась ей особенно прекрасной.

С того момента, как она стала няней, жизнь вообще сделалась на удивление нескучной и непредсказуемой. Этот вечер был ярким тому подтверждением. Он начался с неожиданной роли шеф-повара, а закончился ещё более неожиданно.

Когда дети были уложены спать, Эйден встретил Эвелину, выходящую из детской, словами:

— Не составите мне компанию за чаем?

Он добавил почти между прочим:

— Я привык после ужина пить чай. Обычно мне составляет компанию Вэн-Чан. Но сегодня он в отъезде... Не пить же мне чай в одиночестве.

Эвелина мысленно усмехнулась. Она была почти уверена, что главная причина не в том, что не с кем пить чай, а в том, что некому его приготовить. В особняке Греймонтов этим занимался исключительно Вэн-Чан. Он знал о чае всё. Но теперь, в его отсутствие, некому сотворить этот чудесный напиток — вот Эйден, видимо, и решил привлечь Эвелину.

Но, зайдя на кухню, она остановилась, удивлённо моргнув.

Маленький столик у окна был уже накрыт. Чашки стояли соблазнительно ровно, чайник тихо выпускал струйку ароматного пара, а в воздухе витал тёплый, уютный запах.

— Неожиданно… — начала она.

— Научился у Вэн-Чана, — с ноткой гордости сказал Эйден. — Искусству чайной церемонии.

Они сели друг напротив друга.

За окном снова пошёл снег. Не резкий и не колючий, как прошлой ночью во время вьюги, а медленный, спокойный, почти задумчивый. Крупные хлопья мягко опускались на тёмные ветви деревьев, оседали на подоконнике, таяли в тёплом свете фонарей, выстроившихся вдоль дорожки к дому. Фонари светили жёлто, по-домашнему, и снег в их круге казался особенно живым — будто кто-то медленно встряхивал белое кружево прямо перед окнами.

Там, за стеклом, было холодно и тихо, а здесь — тепло, уютно и пахло чаем. Этот контраст делал вечер почти нереальным, словно весь мир снаружи на время отступил, оставив им маленький островок покоя.

Эвелина сделала глоток чая и зажмурилась от удовольствия.

— Корица и мята, — сказала она. — Но совсем чуть-чуть. Чтобы не перебить вкус самого чая.

— Именно, — кивнул Эйден. — Такой чай умеют готовить немногие.

Он улыбнулся краешком губ:

— Получить уроки у Вэн-Чана было непросто. Он категорически не хотел делиться своими тайными чайными знаниями. “Передать магию неучу — значит предать искусство”, — Эйден скопировал интонацию Вэн-Чана так точно, что Эвелина рассмеялась.

— Думаю, теперь он не жалеет, — сказала она. — Ученик оказался достойным.

— Что касается чая — да, — согласился Эйден. — Но во всём остальном — искусство сотворения блюд мне неподвластно, на кухне я профан. В отличие от вас.

Он посмотрел на неё поверх чашки:

— Лайла нисколько не преувеличила, когда назвала запеканку лучшей в мире.

Эвелина мягко рассмеялась. Ей стало неожиданно тепло.

— Лайла — чудесный ребёнок. Её талант — радоваться всему. Малышка никогда не жалеет восторга, чего бы это не касалось. Даже такое обычное блюдо получило столько похвалы.

— И всё же я настаиваю: запеканка была выше всяких похвал, — не собирался сдаваться Эйден. — Пусть даже вы и считаете это блюдо простым. Знаете, приходит на ум одно из изречений Вэн-Чана: “Бывают моменты, когда самая простая еда кажется необыкновенно вкусной”.

— У вас были такие? — спросила Эвелина. — Какое блюдо показалось вам самым вкусным из всех, что вы пробовали? Вам ведь наверняка доводилось пробовать самые изысканные кушанья.

— Доводилось, — кивнул он. — При королевском столе подают вещи, названия которых сложно запомнить, а вкус — ещё сложнее понять.

Он сделал паузу.

— Но самое вкусное, что я когда-либо ел, — это хлеб и колбаски, запечённые на костре.

Эвелина удивлённо подняла брови.

— Звучит… совсем не по-королевски.

— Именно, — усмехнулся Эйден. — Не знаю, почему тогда было так вкусно. Может, костёр был особенным. Может, компания. А может, сам вечер.

— Это звучит как начало истории, — сказала Эвелина.

Он посмотрел на неё и медленно кивнул.

— Если вы думаете, что главным действующим лицом в этой истории буду я, то зря, — с лёгкой иронией начал Эйден. — Её герой — мой дед. Он был человеком… непростым. Его немного побаивались. Считали суровым. Каких только слухов о нём не ходило…

Эвелина мысленно усмехнулась. Внук недалеко от деда ушёл.

— …но при этом его уважали. Когда дед праздновал шестидесятилетний юбилей, многие жители острова пришли его поздравить. Дарили подарки. Одним из подарков оказалась дорожная фляга. Потом дед, как ни старался, не мог вспомнить, кто именно её подарил.

— Это было что-то особенное? — поинтересовалась Эвелина.

— Совсем нет. На вид она была ничем не примечательной. Обычная металлическая фляга. У деда уже была похожая. Поэтому эту он, не задумываясь, убрал в ящик комода. И, кажется, тут же о ней забыл.

Эвелина сделала пару неспешных глотков чая, ощущая, что начавшаяся так обыденно история скоро сделает крутое пике.

— Прошло несколько лет, — продолжил Эйден. — А потом однажды дед что-то искал в том самом комоде… и наткнулся на флягу. Повинуясь внезапному порыву, он решил заглянуть внутрь.

— Там что-то было? — догадалась Эвелина.

— Да. Внутри лежал аккуратно свернутый в трубочку пожелтевший лист бумаги. Дед немало удивился, обнаружив, что это карта.

— Карта сокровищ? — в шутку спросила Эвелина в полной уверенности, что это не так.

Однако, как выяснилось, она угадала.

— Именно, — с иронией подтвердил Эйден. — Во всяком случае, если верить надписям на карте. На ней было указано место, где спрятан клад.

— Пиратский?

— Вполне возможно. У меня мелькнула такая мысль, когда дед показал мне карту. В то время я как раз гостил у него. Детство я провёл в столице, но на каникулы приезжал сюда, на остров. Мне было лет десять.

Эвелине подумалось, это тот возраст, когда легко поверить в пиратские клады. Однако, как оказалось, это правило на Эйдена не распространяется.

— Мы оба: и дед, и я, отнеслись к карте с ироничным скепсисом. Дед полагал, что это чья-то шутка. Однако это не помешало нам с интересом изучить находку.

Эйден рассказал, что на карте было изображено северное побережье Лиреи. И подпись утверждала, что клад спрятан под смотровой площадкой пристани.

— Проблема была в том, что на севере острова никакой пристани не существовало, — объяснил он. — И не существует сейчас. Все пристани — на юге. Там удобнее. Там берег мягче. Однако дед вспомнил смутный слух: будто бы когда-то, очень давно, на северном побережье тоже была пристань. Небольшая. Временная.

Эвелина не сомневалась, что этого хватило, чтобы два Греймонта: дед и внук, решили исследовать то место.

— Уже на следующее утро мы отправились в маленькое приключение, — подтвердил её догадки Эйден.

— С лопатами?

У Эвелины в воображении почему-то нарисовалась картинка, как Греймонты с лопатами на плечах в утренней дымке тумана шагают копать клад.

— Нет, — усмехнулся Эйден. — Мы не настолько верили в успех. Хотели для начала найти хоть какие-то следы мифической пристани. Развалины. Камни. Что-нибудь.

— И нашли?

— Карта оказалась неточной. Или, скорее, слишком старой. Ориентиры, отмеченные на ней — поваленное дерево, куст с причудливым переплетением веток — давно исчезли. Стало ясно, что если карта и настоящая, то ей не один десяток лет. А лес за это время успел прожить свою жизнь.

Эйден рассказал, что они продолжали идти. Всё глубже. Всё дольше. Сбивались, возвращались, наматывали круги по одному и тому же месту. В какой-то момент поняли, что заблудились. Но всё же в конце концов они вышли к берегу. Именно туда, где по карте должна была быть пристань.

— Но её не было, — Эйден отставил чашку. — Ни развалин. Ни следов. Более того — берег оказался скалистым. Настолько, что стало ясно: пристань здесь не могла существовать никогда.

— Вы разочаровались? — в Эвелине шевельнулось сочувствие к двум уставшим искателям клада.

— Если разочарование и было, то оно моментально улеглось, когда мы прямо на берегу развели костёр и дед достал из сумки снедь. Я ощутил, насколько голоден. Это был тот самый хлеб и те самые колбаски. Вкуснее я ничего не ел.

Эвелина представила вечернее море, запах костра, скворчащие на огне колбаски, и подумала, окажись она там, тоже, наверное, посчитала бы такой ужин верхом блаженства.

— Тот вечер закончился неожиданно, — продолжил Эйден. — Мы всё же нашли кое-какое сокровище.

Если бы эту историю рассказывала женщина, то можно было бы ожидать, что под “кое-каким сокровищем” имеется в виду что-то символически-поэтическое: красивый закат или восхитительное пение птиц. Но рассказчик — Эйден, а значит речь о чём-то вполне материальном и конкретном. Эвелина сгорала от любопытства.

— Когда мы уже собирались уходить, я заметил кое-что в песке, — Эйден не стал томить её, а сразу перешёл к сути: — над поверхностью торчал резной деревянный край. В тот момент я очень пожалел, что мы всё же не взяли лопаты. Но, приложив некоторое усилие, предмет удалось извлечь из песка руками. Это оказался обломок корабельного герба. Раньше каждый парусник нёс на борту свой знак — символ судна.

Теперь Эвелине было понятно, откуда у Максимилиана любовь ко всему морскому. От отца, для которого в детстве обломок корабельного герба казался сокровищем.

— Деду очень понравилась находка, — улыбнулся Эйден. — Он говорил, она пахнет историей и тайной. Выходит, хоть пристани на северном побережье и не было, но хотя бы один корабль всё же приставал к этому берегу. Корабль, который потерял свой герб. Почему? Когда мы вернулись домой, дед очистил герб от песка и тины, и повесил в своем кабинете.

О, всё ещё интересней. Оказывается, любовь к морю у отца и сына — от старшего Греймонта.

Эйден замолчал. История была почти рассказана. И история действительно таинственная. Закончил он её вопросом.

— Мне до сих пор интересно, кто и зачем всё же подарил деду флягу со спрятанной внутри картой. Кто автор карты и существовал ли на самом деле клад?

Какое-то время Эвелина сидела молча, держа в ладонях чашку с уже почти остывшим чаем. История Эйдена всё ещё жила где-то внутри — тёплым эхом, запахом дыма от костра, ощущением песка под ногами и вечернего ветра с северного берега.

Она не могла сразу сказать, что именно тронуло её сильнее: сама эта история — странная, недосказанная, будто нарочно оставленная без финала… или тот факт, что он поделился ею.

Эйден говорил спокойно, без сдержанной отстранённости. Не как хозяин дома с наёмной работницей, и не как властный королевский магистр, привыкший отдавать приказы. И даже не как отец особенных детей, вынужденный держать всё под контролем.

Он говорил так, будто они с Эвелиной давно были знакомы и находились в дружеских отношениях. На какое-то время между ними совершенно растворилась невидимая стена субординации. И Эвелина поймала себя на неожиданной мысли: ей легко с ним. Спокойно. Уютно. Почти так же, как с Вэн-Чаном.

Наверное, всё дело в чае, — решила она с лёгкой усмешкой.

Чайная церемония не позволяет вести холодные, официальные разговоры. Чай требует теплоты. Или хотя бы мягкости. Видимо, Эйден очень хорошо усвоил все тонкости. Способный ученик.

Эвелина знала, что вопрос, которым он закончил рассказ, был скорее риторическим — не требовал ответа, но она всё же решила поделиться мыслями.

— А вдруг клад таки существовал? — произнесла она с почти серьёзной уверенностью. — Может, он и сейчас где-нибудь там… под землёй. Просто ждёт своего часа.

Эйден усмехнулся — без насмешки, скорее с добродушным скепсисом.

— Даже в десять лет я не слишком в это верил, — сказал он. — А сейчас — тем более. Истории о кладах хороши для книг. В жизни такое случается редко.

— Иногда в жизни всё же происходят удивительные вещи, — мягко возразила Эвелина.

— Разве? — спросил он с лёгкой иронией. — Вам доводилось находить сокровища?

— Конечно, — заверила она. — Вот, например, сегодня. Во флигеле. Целый склад сокровищ. Взять хотя бы лошадку-качалку…

Эйден тихо рассмеялся.

— Вы удивительно похожи на Лайлу, — заметил он. — Она тоже может назвать сокровищем что угодно. Но я всё же имел в виду… более традиционные драгоценности.

Разумеется, Эвелина понимала, к чему клонит Эйден. Хочет сказать, что вряд ли среднестатистическому человеку выпадает часто находить золото-бриллианты. Наверное, ожидает от неё отрицательный ответ… А ведь однажды она нашла кольцо с бриллиантом. Очень дорогое… Но не в сундуке, зарытом в потайном месте, отмеченном крестиком на карте сокровищ, а в… кексе…

Воспоминание накрыло внезапной волной, окатило с ног до головы. Это случилось в той её прежней жизни. Случай-то фактически комичный — из разряда: было бы смешно, если бы не было так грустно…

…Артур.

Красивый. Уверенный. Перспективный.

Про таких говорят: состоявшийся.

Было даже немного удивительно, что этот успешный тридцатилетний бизнесмен, глава серьёзной компании, заинтересовался простой студенткой, из которой ещё неизвестно что получится.

Он нравился Эвелине. Даже больше, чем нравился. Ей казалось, она влюблена. Они встречались довольно долго. Он красиво ухаживал. Они очень сблизились. Она уже начала думать, что это её судьба. Она была почти уверена, что и он думает также, хоть они никогда не говорили о планах на будущее.

Но она ждала, что вот-вот что-то случится. В воздухе витало что-то очень-очень романтическое, что-то судьбоносное…

И оно случилось…

Это было в день святого Валентина. Он пригласил её в ресторан. Подруги ещё утром довели её до нервной дрожи: “Ну всё, сегодня ты точно вернёшься его невестой”. И она верила. Сердце колотилось, как сумасшедшее.

И вот они за столиком в дорогом ресторане. Музыка, полумрак, изысканное меню.

Идеальный вечер, но…

но ничего особенного не происходило.

Они наслаждались кальмарами и устрицами (кстати, Эвелина никогда не любила устриц, но в тот раз они ей даже показались почти вкусными). Артур поздравил её с праздником, они обменялись милыми презентами. Всё, как в прошлый Валентинов день. Легко, приятно, но ничего серьёзного.

Эвелина невольно подумала, что и подруги, и она нафантазировали лишнего.

И вот — десерт. Миниатюрные шоколадные кексы. Фирменные. Сюрприз от шефа.

Она разломила свой — и увидела кольцо.

Изящное. Тонкое. С огромным, невозможным бриллиантом.

Мир на мгновение исчез. Сердце сорвалось в бешеный галоп.

Эвелина и не предполагала, что Артур сделает предложение так символично. Пусть это и слегка киношный приём — обручальное кольцо, которое будущая невеста находит в кексе, но он до безумия милый и романтичный.

Она прошептала:

— Я чувствовала, что это произойдёт сегодня… Я согласна…

И только потом увидела выражение лица Артура.

В этот момент к их столику подскочил официант. Принеся сотню извинений, краснея и бледнея, он забрал кольцо, пояснив, что произошла ошибка. Кексы — для другой пары.

За соседним столиком мужчина держал женщину за руку и что-то нежно шептал ей на ухо. Было заметно, как они увлечены друг другом, будто мир вокруг не существует.

Эвелина не знала, что сказать. Искала слова, чтобы разрядить обстановку, но не находила. Артур тоже молчал.

Через пару минут официант материализовался снова. С профессиональной безупречной улыбкой он объявил:

— Мы так искренне хотели бы загладить вину за это комичное недоразумение. Позвольте подарить вам ваучер на бесплатный ужин в нашем ресторане в любой день, когда пожелаете.

Комичное недоразумение? Обхохочешься…

Эвелине пришлось сделать над собой усилие, чтобы вынырнуть из воспоминаний. Разумеется, она не собиралась рассказывать Эйдену эту историю.

Растянув губы в улыбку сомнительной искренности, она сказала:

— Вы правы, ваша светлость, мне не случалось находить драгоценности. Такая удача улыбается только героям приключенческих романов.

Эвелина действовала быстро и собранно. Она вскочила, хлопнула по занавеске ладонью, сбивая тлеющий край. Запах жжёной ткани наполнил комнату. Слегка неприятный. Но запах быстро выветрится. Главное — чего-то опасного удалось избежать.

Она стояла, тяжело дыша, глядя широко раскрытыми глазами на то место, откуда только что тонкой струйкой поднимался дым. И не понимала — что это было?

Убедившись, что тлеть и гореть больше ничего не собирается, Эвелина медленно вернулась к кровати. Она легла, натянув одеяло до подбородка, и уставилась в темноту. В доме было тихо. Ни звука. Все спят. И главное, Лайла тоже спит.

Мысль, которая тут же пришла в голову, показалась чрезвычайно важной. Какой-то просто таки гениальной. Хотя была совершенно простым логичным выводом: раз Лайла спит, значит, она никак не может быть причастна к инциденту.

Тогда, выходит, что ОНО случилось само собой?

Новая мысль была настолько неожиданной, что сначала показалась почти нелепой. Но чем дольше Эвелина об этом думала, тем настойчивее мысль возвращалась.

Выходит, Лайла могла быть ни при чём и раньше? Не зря же малышка вообще не понимает, как это происходит.

В памяти всплыли все те разговоры и слухи, которые Эвелина слышала об особняке Греймонтов. О том, что над домом будто бы тяготеет проклятие. О странностях, которые тут случаются. О вещах, которые невозможно объяснить.

А что если слухи не так уж и беспочвенны? Что если дело не в ребёнке с опасным даром, а в самом доме? Какие-то паранормальные явления, мистика, полтергейст, самовозгорание? Почему нет?

Мысль эта неожиданно показалась Эвелине почти спасительной. Если бы выяснилось, что Лайла — самый обычный ребёнок, Эйден бы перестал перестраховываться. Исчезли бы запреты. Лайла и Максимилиан могли бы гулять среди людей. Кататься на катке. Завести друзей. Быть просто пятилетними детьми.

Эвелина поймала себя на том, что улыбается в темноте.

Решение пришло быстро. Она должна провести своё маленькое расследование. Узнать побольше о странностях особняка Греймонтов. Тут, к сожалению, нет интернета, чтобы можно было нарыть необходимую информацию, но можно поговорить с Вэн-Чаном. Он очень мудрый, наблюдательный и уже давно работает у Эйдена. Наверняка знает об особняке всё.

С этой решимостью и надеждой она неожиданно быстро заснула и спала безмятежно, как младенец.

Утро встретило Эвелину привычным обнадёживающим ощущением: впереди был новый день, а значит — новые возможности.

Проверив, что близнецы ещё спят, она направилась на кухню. Там уже собралась знакомая тёплая компания: сияющая Патти с туркой и Вэн-Чан, терпеливо дожидающийся своей чашки кофе. Может, именно ради этого кофе он так быстро выполнил поручение Эйдена и успел вернуться к утру.

Патти была особенно оживлённой и, едва увидев Эвелину, тут же начала рассказывать свежие новости.

Оказалось, вчерашнее строительство снежного городка стало настоящим событием. Добровольцев собралось так много, что работа шла споро и весело. Патти и её кузина варили горячий клюквенный морс, апельсиновый пунш с корицей и яблочный сидр — и едва успевали разливать напитки.

— Люди подходили один за другим, — рассказывала Патти, — грелись, смеялись, благодарили. Такой дух был… настоящий лиреевский, праздничный!

Она поблагодарила Вэн-Чана за возможность стать частью этого действа. Но он переадресовал благодарность Эвелине.

— Наша прекрасная фея юности была вчера ещё и феей волшебных кушаний, — отвесил он ей галантный поклон.

— Точнее сказать — феей запеканки, — рассмеялась Эвелина и вкратце поведала друзьям о своих кулинарных подвигах.

Потом разговор снова вернулся к теме снежного городка. Патти с восторгом описывала снежные домики, скульптуры, горки, огромный каток и красиво украшенные лотки, с которых сегодня на открытии городка будут угощать выпечкой и сладостями.

— Но я ещё не сказала самого главного, — заявила Патти. — Оливер и Розалинда тоже были среди добровольцев. Весь остров перешёптывался, следил за ними с замиранием сердца.

— Неужели дело сдвинулось с мёртвой точки? — с надеждой спросила Эвелина.

— Ах, если бы! Разумеется, Оливер не решался даже подойти к Розалинде, — с ноткой досады выдала Патти, — но градоначальник схитрил, — она усмехнулась. — Когда дело касается спасения настоящей любви, даже самые закоренелые бюрократы способны на изобретательность. Добровольных помощников он разбивал на бригады. Для того, чтобы развесить гирлянды нужны были два человека, и он назначил в эту бригаду Розалинду и Оливера.

— Хитро́, — просияла Эвелина.

— Эх, мы все тоже воодушевились, — призналась Патти, — думали, вот, может быть, теперь… может, совместный труд…

Но чуда не случилось.

Розалинда оставалась холодно вежливой. Оливер смотрел на неё с обожанием, но не мог вымолвить ничего вразумительного — он лишь снова и снова заливался румянцем. Вся гениальная задумка градоначальника дала лишь один положительный результат — флажки были развешаны безупречно.

— Красиво получилось, — вздохнула Патти. — Просто загляденье. И если они, несмотря ни на что, способны так замечательно выполнять совместную работу, значит, не всё потеряно.

У Эвелины уже в который раз шевельнулась какая-то интересная мысль, как помочь Оливеру. Но мысль ускользала. Видимо, нужен был какой-то импульс, чтобы она развернулась в осмысленный план действий.

Патти продолжала рассказывать, каким чудесным получился городок и каким грандиозным будет праздник. И Эвелина снова переключила всё внимание на неё.

— Аттракционы на любой вкус. Катание на санках и коньках. Конкурсы на меткость и дальность в метании снежков. Приз за лучшего снеговика.

Эвелина диву давалась размаху. Но радость от предстоящего праздника смешивалась у неё с досадой. Дети не смогут всего этого увидеть из-за запрета Эйдена водить их в людные места. Ей было особенно горько от мысли, что, возможно, в этом запрете нет совершенно никакого смысла. Ведь после ночного инцидента она почти прониклась уверенностью, что у Лайлы нет опасного дара, а возгорания — это следствие “особенностей” этого дома.

— Когда-то давным-давно… — начал Вэн-Чан вкрадчивым голосом, каким рассказывают самые загадочные и таинственные легенды, — один из дальних предков рода Греймонтов решил построить дом на уединённом острове. Звали его Рангвальд.

Патти замерла с ложечкой над блюдцем, будто одно уже имя обещало что-то невероятное.

— Рангвальд был человеком учёным, — охарактеризовал его Вэн-Чан. — Увлечённым, пытливым и… нелюдимым. Он ценил тишину и одиночество куда больше светских разговоров и шумных обществ. Именно поэтому его выбор пал на Лирею.

— Лирею? — хмыкнула Патти. — Это здесь-то он надеялся найти тишину?

— Ты права, моя милая кофейная фея, — усмехнулся Вэн-Чан, делая большой глоток кофе. — Даже в те далёкие времена остров не был пустынным. Здесь уже существовал небольшой городок — с мастерскими, лавками, рынком. Вокруг располагались фермы, а жизнь шла своим чередом. Пустовала лишь северная часть острова.

Эвелине подумалось, что даже и сейчас север острова — самый пустынный и безлюдный уголок.

— Там росли древние леса, — продолжил Вэн-Чан, — густые, тёмные, почти не тронутые человеком. Местные жители заходили туда крайне редко. Считалось, что места эти гиблые. Поговаривали, будто в лесах живут злые духи, и любого, кто осмелится их потревожить, ждёт несчастье. Но Рангвальд был не из робкого десятка. Он с интересом исследовал северные леса и, вопреки всем предостережениям, решил построить дом именно там — на северном побережье.

— Почему же он всё-таки решился? — поинтересовалась Эвелина.

— Слухов ходило много, — улыбнулся Вэн-Чан. — Одни утверждали, что Рангвальд не обнаружил никаких духов и понял, что страхи островитян преувеличены. Другие же были убеждены, что он… просто договорился.

— Договорился? — Патти округлила глаза. — Но как можно договориться со злыми духами?

— Рангвальд был человеком непростым, — пояснил Вэн-Чан. — Говорили, что ему были доступны тайные сакральные знания. Некоторые даже шептались, что он владеет опасной магией. А с такими-то возможностями… можно договориться почти с кем угодно, — улыбка Вэн-Чана стала лукавой.

Он поведал, что вскоре небольшой участок леса был расчищен, и на побережье вырос каменный особняк. Суровый, строгий, почти неприветливый на вид, но прочный и надёжный — созданный стоять веками. Ни ветры, ни морозы не могли ему повредить.

— Рангвальд поселился в этом доме и с увлечением занимался своей наукой, — продолжал Вэн-Чан. — Казалось, он был счастлив. Жители острова редко навещали его, а вскоре и вовсе начали сторониться. Мало того, что место считалось опасным, так ещё и о доме стали ходить недобрые слухи.

Он понизил голос:

— Говорили о странных происшествиях. О тенях, которые двигались сами по себе. О сквозняках, возникающих в запертых комнатах. О предметах, исчезающих и появляющихся вновь. О запахах дыма и гари…

Эвелина невольно вспомнила занавеску.

— Возможно, — Вэн-Чан усмехнулся, — всё это было лишь следствием экспериментов Рангвальда. Но люди стали подозревать иное. Они считали, что он переоценил свои силы. Что не со всеми духами удалось договориться. И теперь один из них хозяйничает в доме.

Патти покачала головой. Её жест мог означать, что угодно: как сочувствие бедам Рангвальда, так и скепсис по поводу его переоценки сил.

— Прошло несколько лет, — вёл дальше свою историю Вэн-Чан. — Однажды, говорят, это было в канун новогодних праздников, Рангвальд тяжело заболел. Простудился. Лечить его взялась травница. Молодая, но удивительно талантливая.

— И красивая? — с улыбкой уточнила Патти.

— Говорят, необычайно, — кивнул Вэн-Чан. — Но при этом строгая. Даже имя у неё было соответствующее — Эйр.

Он рассказал, как несколько дней Эйр провела у постели больного, поила его отварами, следила за каждым вдохом — и Рангвальд быстро пошёл на поправку.

— Он считал себя закоренелым холостяком, — Вэн-Чан добродушно прищурился, — потому был поражён сам себе, когда обнаружил, что без памяти влюбился. Его восхищали её ум, её преданность делу, удивительное сочетание мягкости и внутренней стойкости. К тому же Эйр была коренной островитянкой…

— Ха! Тогда неудивительно, что Рангвальд влюбился! — оживилась Патти. — Все лирейки — красавицы! Тёмные густые волосы, голубые глаза… И характер — ух!

Вэн-Чан рассмеялся и охотно согласился, а затем продолжил:

— После долгих и отчаянных ухаживаний Эйр ответила ему взаимностью. Но поставила условие. Она согласится стать его женой лишь в том случае, если он съедет из этого дома.

— Из-за странностей? — догадалась Эвелина.

— Именно. Пока Эйр выхаживала Рангвальда, успела насмотреться на жуткие чудачества особняка.

Вэн-Чан описал, в какое отчаяние пришёл Рангвальд. Он успел очень полюбить свой особняк и не представлял себе жизни в другом доме. Но Эйр он любил ещё больше. Что же ему было делать?

Эвелина ощутила, что история близка к кульминации, но если бы попыталась угадать, что же в итоге произойдёт, ни за что бы не угадала.

— И тогда, — сказал Вэн-Чан таинственно, — он нашёл решение. Опасное. Захватывающее дух. Он использовал все свои сакральные знания, всю свою магию и провёл рискованный ритуал. Рангвальд заключил злого духа дома… в зеркало.

— В зеркало? — Патти ахнула от удивления и прижала ладонь к груди.

— Всё получилось, — продолжил Вэн-Чан. — Странности прекратились. Дом стал тихим. Безопасным. Убедившись в этом, Эйр согласилась жить в нём. Они сыграли скромную свадьбу, если можно назвать скромной свадьбу, на которой веселился весь остров. А потом многие поколения их потомков жили в этом доме на побережье.

Вэн-Чан на мгновение затих. И в этой тишине особенно мило прозвучал мечтательный вздох Патти.

— Ах, дорогой Ян, какие же красивые у тебя легенды…

Эвелина была с ней полностью согласна, но её маленькому расследованию не хватало деталей.

— А зеркало? — спросила она. — Что с ним стало?

Эвелина вышла из кухни, всё ещё находясь под впечатлением от истории, рассказанной Вэн-Чаном. Легенда не отпускала. Мысли цеплялись одна за другую, словно нитки в старом гобелене: Рангвальд, северный берег, зеркало… Где оно теперь? Разбилось ли? Или до сих пор скрывается где-то в недрах особняка, терпеливо дожидаясь своего часа? Если так, обязательно нужно его отыскать.

Мысль была одновременно тревожной и странно волнующей.

И именно в этот момент её слух уловил звук, который никак не вписывался в утреннюю тишину дома.

Из детской доносился шум.

Сначала — приглушённый, словно кто-то торопливо передвигался по комнате. Затем — громче. Послышались возбуждённые детские голоса, перебивающие друг друга. Не плач, нет. Скорее… суета. Слишком живая для времени, когда дети по расписанию должны были ещё крепко спать.

Сердце Эвелины ухнуло куда-то вниз.

Она сорвалась с места и побежала по коридору не чуя под собой ног. С каждым шагом шум усиливался. В голове вихрем пронеслась единственная мысль: только бы не огонь. Только бы не очередное пугающее проявление дара Лайлы. Малышка так расстраивается, когда ОНО случается.

Эвелина распахнула дверь детской — и застыла на пороге. Ох, ничего себе! А в ту ли комнату она попала?

Ни дыма, ни огня, к счастью, не было. Но в остальном детская выглядела так, будто по ней пронёсся ураган.

Игрушки валялись повсюду, детские стульчики были опрокинуты, подушки и плед свалены в одну кучу на полу. И — о ужас — всё это было заляпано розовой краской. Пол, ножки мебели, край ковра.

Сами же виновники катастрофы стояли посреди этого хаоса — босые, в пижамках, вымазанные в розовом с ног до головы. Руки, щёки, даже кончики носов. Лайла и Максимилиан с сосредоточенным видом пытались что-то тереть и оттирать, но каждое их движение лишь усугубляло ситуацию, превращая аккуратные разводы в ещё более масштабное живописное полотно.

В ту же секунду за спиной Эвелины раздались торопливые шаги. В детской появился Эйден. Как “вовремя”. Он, очевидно, тоже услышал шум — и, как и она, примчался сюда с тревожной мыслью о пожаре. Но, увидев картину, остолбенел на пороге так же, как и Эвелина мгновением раньше.

Такого в своём доме он, по всей видимости, ещё не видел.

Лайла первой нарушила тишину.

— Лина… — начала она виновато. — Вы не будете сердиться?

И, не дожидаясь ответа, тут же излила непрерывный поток слов, обращаясь преимущественно к Эвелине.

— Мы проснулись потому, что Пыхтик громко пыхтел и бегал по комнате. Прямо очень громко: пых-пых-пых. Мы сразу поняли, что он снова вылез из зимней спячки и выбрался из своей норки-коробки. Мы начали его ловить. Очень старались. Бегали быстро-быстро, особенно Максимилиан. Но Пыхтик всё равно оказался быстрее. Он прятался то под кроватью, то под шкафом, мы выманивали его игрушками, но он, наверное, не хотел играть. Мы его звали, звали, а он не выходил. Только пыхтел. Вот так: пых-пых-пых.

Ситуация немного прояснилась, но не до конца.

Лайла, не делая паузы, как умеет только она, продолжила.

— И он правильно не выходил, — серьёзно сказала она. — Он не хотел спать в коробке, потому что она серая и грустная. Я бы тоже не стала спать в серой коробке. А вы, Лина?

Эвелина поймала себя на том, что в любой другой ситуации уже бы рассмеялась.

Но Лайла, снова не дожидаясь ответа, продолжала:

— Я подумала, что если коробка будет розовая, то Пыхтик ни за что не захочет из неё вылезать. Розовый — он весёлый. Мы хотели, чтобы ему было хорошо. Мы взяли краски, которые Вэн-Чан принёс для лошадки. Их же много: хватит и на лошадку, и на Пыхтика. И начали красить. Мы очень старались, потому что любим Пыхтика. Мы даже немножко поспорили, кто больше. У нас получалось красиво. Правда. Но потом мы случайно пролили краску на пол. Совсем чуть-чуть. Ну… не только на пол. И на пижамки тоже. Мы хотели всё вытереть. Мы уже почти всё вытерли.

Лайла, наконец, сделала паузу, перевела дух и снова посмотрела на Эвелину:

— Лина… вы же не будете сердиться?

Эвелина медленно выдохнула. Сердиться на этих двух милых чумазых крох, которые смотрят на неё огромными виноватыми глазами, она не могла бы при всём желании. Да и за что? За то, что эти два маленьких существа, переполненные искренней детской любовью, решили сделать жизнь ежа чуточку счастливее — так, как умели?

Но поймёт ли это Эйден? Сознаёт ли он, что за подобное ругать и наказывать детей нельзя? Они же не из глупой шалости устроили такой беспорядок.

Он стоял рядом, молча наблюдая за сценой, и Эвелина чувствовала на себе его взгляд. Будто он ждал, что она предпримет какие-то воспитательные меры.

Но даже несмотря на его многозначительное молчание и не менее многозначительные взгляды, отчитывать детей Эвелина не собиралась. Ни за что.

Если здесь и был кто-то виноват, так это она сама. Понадеялась, что дети спят. Оставила их без присмотра.

И словно этого было мало, в детской появилась Фредериксен.

Экономка вошла резко — и выражение её лица в тот же миг стало поистине зловещим. Мегера просто озверела. Гнев и возмущение рвались наружу через учащённое дыхание. При этом сквозь злость проступило ещё и почти откровенное злорадство. Она уже предвкушала, с каким скандалом и позором Эйден выгонит Эвелину из дома.

Не было сомнений, что Фредериксен уже готова обрушиться с обвинениями на детей. Уж она не пожалеет эпитетов, чтобы доказать Эйдену свою правоту: какими испорченными они стали, когда в доме появилась новая няня.

Эвелина видела, как поникла Лайла, а Максимилиан уже искал глазами свой кораблик-головоломку, чтобы поскорее сбежать из реальности.

Это было слишком похоже на прошлый раз. На тот самый момент, когда холодные нотации Фредериксен стали причиной проявления опасного дара Лайлы.

Нет! Второй раз Эвелина этого не допустит!

Она решительно шагнула вперёд, опустилась на корточки перед Лайлой и мягко, почти весело сказала:

Эйден сидел в своём кабинете и смотрел на часы.

Стрелки двигались ровно, уверенно, будто никуда не спешили и ни о чём не подозревали. Он поймал себя на том, что следит не столько за временем, сколько за самим ходом — за тем, как медленно и неотвратимо сменяются секунды. Это странным образом успокаивало.

Сегодня у него было сумасшедшее утро. И началось оно ещё затемно.

Вэн-Чан вернулся первым паромом с Большой Земли и тут же явился с отчётом. Он вошёл тихо, будто боялся потревожить не дом — мысли, и, прежде чем Эйден успел задать вопрос, спокойно сказал:

— Письмо доставлено. Лично в руки.

Эйден кивнул.

Он посылал Вэн-Чана с письмом к особому человеку. Не из тех, кому пишут часто. И уж точно не из тех, к кому обращаются по пустякам.

Мысль о Лайле снова вернулась — как возвращалась в последние недели постоянно. Тихо, без предупреждения. Не тревогой даже, а необходимостью что-то решить. Он слишком долго откладывал этот шаг, надеясь, что сможет справиться сам. Что осторожность, контроль и запреты помогут удержать ситуацию в пределах допустимого.

Но дар не исчезал. Он ждал. Рос. И Эйден это видел.

Он давно искал сильного мага-чернокнижника — того, кто смог бы научить Лайлу контролировать магию. Таких людей в королевстве было немного. Их можно было пересчитать по пальцам. Но сила сама по себе для Эйдена значила мало. Ему нужен был надёжный человек. Тот, кто не станет распространяться. Тот, кто не выдаст тайну Лайлы. Тот, кто понимает цену молчания.

И, кажется, Эйден наконец нашёл подходящего.

Люциан де Ревенхольд.

О Ревенхольдах ходили легенды, которые рассказывались шёпотом. Древний магический род, никогда не служивший короне напрямую. Какой король сознается, что пользуется услугами чёрных магов? Их не упоминали в официальных хрониках, но именно к ним обращались тогда, когда дело касалось того, о чём хроники предпочитали молчать.

О Люциане говорили, что он опасен.

Эйдена это настораживало. Однако опасность — понятие относительное. Люциан представлял угрозу лишь тем, кто перешёл ему дорогу. Он не был человеком, который использует магию по прихоти. Более того — считал показную силу признаком слабости. Таких людей Эйден уважал.

И всё же даже ему он не собирался рассказывать о даре Лайлы заочно. Только при личной беседе. Только убедившись сам, что доверие не будет ошибкой. Именно поэтому Вэн-Чан и повёз письмо — не с подробностями, не с объяснениями, а лишь с приглашением.

Письмо было адресовано не Люциану де Ревенхольду. На конверте значилось другое имя: Люциан Марр. Под этим именем он был известен в городке, где сейчас обитал. Он не афишировал свой настоящий род занятий. Его знали как скромного неприметного архивариуса. Человека, работающего с пыльными книгами, старыми рукописями и забытыми записями. Происхождение — без подробностей. Прошлое — без вопросов.

Только узкий круг знал, кем он был на самом деле. Эйден входил в этот круг.

В письме не было ни слова о Лайле. Лишь просьба о встрече. Лишь упоминание о том, что дело конфиденциальное и не терпит посторонних ушей. Эйден рассчитывал, что этого будет достаточно, чтобы заинтересовать Люциана — или, по крайней мере, заставить его задуматься.

Он надеялся, что ответ придёт быстро. Что Люциан передаст своё решение через Вэн-Чана. Но тот попросил подождать. Как только примет решение — сразу даст знать.

Эйден снова посмотрел на часы. Когда это будет? Сегодня, завтра, через неделю?..

Тревожные мысли прервал неожиданный стук в дверь.

Решительный, если даже не сказать — требовательный. Никто до недавних пор не имел обыкновения стучаться вот так: вкладывая в стук эмоциональное послание, чтобы можно было догадаться о настроении стучащего. Эйден невольно усмехнулся: он прекрасно знал, кто стоит за дверью.

Новая няня.

Он сам велел ей зайти, как только в детской будет наведён относительный порядок. Если, конечно, слово порядок вообще применимо к ситуации, где фигурируют розовая краска, ёж и пара его пятилетних обожателей.

И всё же Эйден с удивлением отметил: Эвелина ещё не вошла в кабинет, а его настроение уже изменилось. В какую сторону — он бы затруднился сказать. Но факт оставался фактом: зелёноглазая проблема вытеснила из его мыслей даже Люциана де Ревенхольда. Опасного. Таинственного. Чернокнижника из древнего рода. Если бы Люциан знал об этом — это был бы сильный удар по его самолюбию.

— Войдите, — сказал Эйден.

Эвелина вошла.

Не робкая.

Не виноватая.

Не похожая на человека, пришедшего выслушивать приговор.

Решительная. С пылающим взглядом, будто она заранее приготовилась к битве — и отступать не намерена.

Она даже не дала ему заговорить.

— Если вы решили меня уволить, то…

— Да, — спокойно перебил Эйден. — Я решил вас уволить.

Он сделал паузу. Очень короткую. Достаточную, чтобы увидеть, как в её глазах вспыхнуло что-то острое, почти опасное.

— Во всяком случае, — продолжил он невозмутимо, — любую другую няню после подобного розового хаоса я уволил бы, не задумываясь. Я не люблю хаос. Никакой. Даже розовый.

— Но… — попыталась вставить Эвелина.

— Более того, — снова перебил он, слегка приподняв бровь, — при любой другой няне подобный хаос в принципе не мог бы возникнуть.

— Но…

— Ни одна другая няня не догадалась бы притащить старую лошадь из флигеля с парадоксальным желанием её… обновить. Ни одна другая няня не стала бы с таким же парадоксальным упорством спасать ежа, уговаривая его впасть в зимнюю спячку.

Он замолчал на мгновение.

И не сказал вслух ещё кое-что.

Ни одна другая няня не позволила бы Лайле обнять себя испачканными в краске руками.

И… ни одну другую няню Лайла не захотела бы обнять…

Сегодня, когда Эйден увидел, как его дочь бросилась к Эвелине — не колеблясь, не оглядываясь, — как тонкие детские ручки пылко обвили её шею, как она что-то горячо зашептала ей на ухо… в нём шевельнулось нечто странное.

Эвелина выслушала слова об увольнении спокойно. Почти.

Нет, сердце, конечно, неприятно дёрнулось, но удивления не было. Она именно этого и ожидала. Более того — была к этому готова.

Эйден зол. Очень зол. Как он там сказал? Не любит хаос. Даже розовый.

Если вдуматься, сегодняшнее утро действительно выглядело как вызов его мироустройству. За каких-то полчаса детская превратилась в поле художественных импровизаций сомнительного направления. Краска, перевёрнутые стулья, дети, похожие на ожившие иллюстрации к книге “Пять причин доверить покраску профессионалу”.

И всё же…

Вряд ли дело было только в беспорядке.

Эвелина почти физически чувствовала: его злость — это отголосок страха. Того самого, который накрывает резко, без предупреждения, когда ты бежишь по коридору, услышав подозрительный шум, и ещё не знаешь, что именно случилось. Когда в голове успевает мелькнуть худшее.

Он ведь наверняка подумал о том же, о чём и она. О даре Лайлы. О том, что снова что-то вышло из-под контроля. Вот за эти несколько мгновений — пока он ещё не видел розовую краску и не слышал сбивчивого щебета дочери — он и злится.

Как бы то ни было, уволенной Эвелина быть не собиралась.

Во-первых, ей сейчас совершенно нельзя исчезать из этого дома. У неё тут намечалось одно маленькое расследование. Во-вторых, в планах был снежный городок. И мысль о том, что Лайла и Максимилиан останутся без праздника, Эвелина даже рассматривать не хотела. А в-третьих… пусть она и корила себя за то, что недоглядела, но плохой няней она себя не считала. Скорее уж — крайне специфической. В некоторых аспектах даже незаменимой.

Оставалось только убедить в этом Эйдена.

Как только он наконец замолчал и дал ей шанс вставить слово, Эвелина пошла в наступление.

— Вы просто не можете меня уволить, — сказала она решительно.

Он скептически хмыкнул:

— Почему же?

— Потому что если вы это сделаете, то избавитесь, конечно, от одной проблемы… — она сделала выразительную паузу, — …зато приобретёте сразу несколько новых.

— И каких же? — поинтересовался он.

— А таких! — воодушевлённо начала Эвелина. — Если меня не будет в доме, кто будет обезвреживать Фредериксен?

Он хотел что-то сказать, но она не дала.

— Она со своим коричневым блокнотом обязательно найдёт повод отчитать детей. А после её нотаций у Лайлы шалит дар. А кто в таком случае будет тушить пожар? Вы сами говорили, что другие няни при виде огня впадают в панику и сбегают.

И тут же, не переводя дыхания:

— Кроме того, я уже пообещала детям научить их читать. А детей нельзя разочаровывать. И это я ещё не говорю о лошадке.

Он устало прикрыл глаза.

— Лошадка должна быть отреставрирована, нравится вам это или нет. Дети на это надеются. А кто будет этим заниматься? Фредериксен? Она умеет возвращать старым вещам жизнь? И к тому же я начала рассказывать детям сказку.

Он снова открыл глаза.

— Длинную. С продолжениями. Каждый вечер перед сном. И остановилась ровно на самом интересном месте. Кто, если не я, сможет её продолжить? Может, вы? Вы знаете, чем заканчивается сказка про Лию и Мэя?

Эйден потер затылок. Потом приложил ладонь ко лбу — так, будто у него начинала болеть голова.

— Я всегда думал, — медленно произнёс он, — что моя дочь — единственный человек в мире, способный на одном дыхании рассказать обо всём сразу и задать при этом сотню вопросов. Но, как выяснилось, есть ещё одна особа с аналогичными способностями.

Эвелина мысленно усмехнулась. Противник был сбит с толку. Это обнадёживало.

— Если вы считаете сегодняшнее происшествие моей виной… — начала она.

— А чьей же? — перебил он.

— Уж точно не детей, — спокойно ответила Эвелина. — Их можно только похвалить. Они проявили заботу о беспомощном создании.

— Это вы сейчас о еже? — с сомнением уточнил Эйден. — О том самом цокающем, пыхтящем “коне”, который чувствует себя в особняке хозяином?

— Это он от волнения, — заверила Эвелина. — Так вот, если вы считаете меня виновной, то можете понизить мне жалование. Но не увольняйте! Если, конечно, не хотите всех вышеперечисленных проблем. А что касается розового хаоса — я смогу договориться с детьми, чтобы такого больше не повторялось.

Эвелина наконец выдохнула. Это не означало, что аргументы закончились — у неё в запасе ещё с десяток, но она решила, что можно дать Эйдену право на реплику.

Он выдержал паузу. Посмотрел на Эвелину, потом куда-то в окно, потом поверх Эвелины, потом снова на неё.

— Я боюсь, что пожалею об этом решении, — наконец сказал он. — Но я не буду вас увольнять. И не буду понижать жалование. Я брал вас на испытательный срок до праздников. Вот будьте добры и оставайтесь.

Эвелина мысленно взметнула победный флаг.

— Однако, — добавил он, — условие по поводу ежа остаётся в силе. Я дал вам три дня. Завтра срок истекает.

Она почти не слушала. Ой, да до завтра ещё столько времени — она что-нибудь придумает. Главное — она не уволена!

— И ещё… — начал он.

Но договорить не успел. В дверь постучали.

На пороге появился Вэн-Чан.

— Прошу прощения, что прерываю, ваша светлость, — мягко сказал он. — Прибыл градоначальник Лиреи, господин Элиот Тосс. Говорит, по важному делу.

Эйден заметно удивился.

— Градоначальник? Хорошо, проводи его сюда, — сказал он.

Вэн-Чан исчез.

Эйден посмотрел на Эвелину.

— Нам не нужны лишние слухи. Пока градоначальник здесь, — произнёс он с лёгким нажимом, — я бы очень хотел, чтобы в доме не было ни бегающих ежей, ни новых громких происшествий.

Эвелина понимающе кивнула. И испарилась из кабинета.

Эйден наблюдал, как в кабинет входит градоначальник Лиреи, и задавался вопросом: что его сюда привело?

Элиот Тосс оказался мужчиной средних лет, аккуратно одетым, с небольшой ухоженной бородкой, которая придавала его лицу неожиданно добродушное выражение. Эйден, скользнув по нему взглядом, мысленно усмехнулся: только на этом провинциальном острове чиновники могли выглядеть настолько… безобидно. Ни холодной надменности, ни столичного высокомерия — скорее ощущение человека, который привык здороваться с каждым встречным и помнить, у кого протекает крыша, а у кого не ладится с соседями.

— Рад наконец познакомиться с вами лично, ваша светлость, — сказал Элиот Тосс, слегка наклонив голову. — Для меня большая честь приветствовать вас в Лирее. И, признаться, огромное облегчение — видеть, что особняк больше не пустует.

— Благодарю, — вежливо ответил Эйден, жестом предлагая ему сесть.

— Я вступил в должность всего год назад, — гость охотно устроился в кресле. — И стараюсь… — он на мгновение замялся, подбирая формулировку, — держать руку на пульсе островной жизни. Не посрамить честь предшественника, так сказать.

Эйден пытался понять нравится ему Элиот Тосс или нет. И пришёл к выводу, что, пожалуй, нравится. Да, он говорил выверенным, почти изысканно-официальным языком, но за этой манерой чувствовался неглупый человек, наблюдательный и умеющий делать выводы.

Разговор естественно перешёл к делам города. Градоначальник рассказал, что сейчас вся Лирея живёт подготовкой к зимним праздникам.

— И сегодняшний день для нас особенный. Мы открываем детский снежный городок.

Эйден кивнул. Он конечно уже слышал об этом.

— И вот тут я позволю себе небольшую дерзость, — градоначальник улыбнулся чуть шире. — Для города было бы большой честью, если бы вы… и ваши дети… приняли участие в открытии.

Просьба была логичной. Более того — почти безупречной. Именно такие просьбы труднее всего отклонять. Но мысль о том, что дети окажутся в людном месте, где будет весь город, вызвала в Эйдене мгновенное напряжение. Он ясно видел перед собой толпу, шум, смех, случайные взгляды — и опасность того, что дар Лайлы может проявиться в самый неподходящий момент. И тогда тайна перестанет быть тайной.

— Ваше присутствие, — добавил Тосс, — непременно привлекло бы внимание прессы. Королевский советник на открытии детского городка — звучит солидно, согласитесь. А для Лиреи попасть в газеты большая честь. А если бы вы сказали пару слов…

Пронырливые газетчики — для безопасности Лайлы это ещё хуже, чем просто островная публика.

— Спасибо за приглашение, — вежливо перебил Эйден, — но боюсь, сегодня это невозможно. У меня уже есть планы на вечер.

Элиот Тосс кивнул:

— Да-да, понимаю.

И вид у него был соответствующий — понимающий. Но это не помешало ему мягко добавить новый аргумент.

— Позволю себе напомнить… — он чуть наклонился вперёд и понизил голос, — ваш дед, господин Максимилиан Греймонт, никогда не пропускал открытие городка. Это была добрая традиция. Греймонтов на острове всегда уважали…

Элиот Тосс мог и не напоминать. Конечно Эйден помнил. Когда он ребёнком приезжал в Лирею на зимние каникулы, дед водил его в снежный городок. Эйден мог провести на катке целый день. Те коньки, которые Эвелина нашла во флигеле, были его.

На мгновение Эйдена накрыли ощущения… Холодный воздух, пощипывающий разгоряченные щёки. Дед, который с гордостью усмехается, глядя, как внук снова и снова уходит в вираж… А ещё горячий шоколад и тёплые пончики, которые они съедали на ходу, когда возвращались домой, усталые и счастливые…

Градоначальник тем временем продолжал, будто чувствовал, что нащупал нужную нить.

— Греймонтов всегда уважали… но и побаивались…

Эйден поднял на него взгляд.

— Слухи, — продолжил градоначальник почти доверительно. — Проклятия, странности, дом на севере… Я-то, разумеется, в это не верю. Но люди… — он развёл руками. — Люди любят домысливать. Пока дом стоял пустым, слухи немного улеглись, но теперь поползут вновь… Однако если вы будете появляться среди горожан, присутствовать на праздниках… то злые языки прикусят свои языки.

Ох и хитёр этот Элиот Тосс. Очень хитёр.

И, что хуже всего, — прав.

Нелюдимость только подогревает слухи. А это Эйдену сейчас было совсем ни к чему.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я приду сегодня вечером. Но не могу обещать, что возьму с собой детей. Они не любят шумные места и суматошные забавы.

Градоначальник снова понимающе кивнул.

— Детям из столицы наши островные забавы могут показаться… незатейливыми. Но, я так благодарен, что вы согласились прийти на открытие. И не теряю надежды, что когда увидите всё своими глазами, может, всё же решите в следующий раз взять детей с собой. Мы готовим много сюрпризов. Впереди у нас конкурс на лучшую снежную скульптуру, соревнования по метанию снежных снарядов и многое другое.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Эйден.

Внутренне он оставался непреклонен: дети не должны бывать в людных местах. Во всяком случае, до тех пор, пока Люциан де Ревенхольд не поработает с Лайлой. Если, конечно, он вообще откликнется.

Элиот Тосс ещё раз поблагодарил Эйдена, и это было подходящим моментом, чтобы закончить беседу. Эйден решил сам проводить градоначальника к выходу. И когда они вышли в коридор, до них вдруг донёсся весёлый смех и суматошная возня из детской.

Эйден с саркастичным скепсисом отметил, что всего минуту назад уверял градоначальника, будто его дети не любят шумных забав. Вот оно — живое доказательство. А всё — новая няня. Если бы разговор с градоначальником состоялся неделю назад, Эйден мог бы смело считать, что он нисколько не покривил душой.

И всё же, несмотря на сарказм, ему стало любопытно, чем они там занимаются. Воображение тут же нарисовало картину: из детской выскакивает ёж, оглушительно цокая несётся по коридору, а за ним с весёлым визгом гонятся его “не любящие шумных забав” дети.

Эйден открыл дверь детской — и замер на пороге.

Первой мыслью было: опять.

Второй: нет, это уже что-то новое.

Следов прежнего розового бедствия не осталось вовсе. Ковер чистый. Мебель на местах. Дети — удивительно — тоже чистые. Ни разводов, ни пятен, ни даже подозрительных розовых отпечатков на одежде.

Зато сама комната находилась в состоянии… движения.

Такого движения, что с первого взгляда было невозможно понять, что именно происходит. Всё мелькало, бегало, перемещалось, кружилось. Эвелина металась между шкафом и столиком, дети носились по комнате, как два маленьких урагана, заливаясь таким смехом, что стены, казалось, дрожали от восторга. Никто, похоже, даже и не заметил появления Эйдена.

И только через несколько секунд он разглядел причину этого хаоса.

Ёж.

Разумеется, ёж.

Опять этот ёж!

Причём ёж почему-то весь был в мыльной пене. Он отчаянно улепётывал от Эвелины, которая пыталась его изловить, вкладывая в это занятие всю свою страсть и энтузиазм.

Ёж бежал неровно, будто по скользкому льду, и каждый его шаг сопровождался новым комическим эффектом: лапки разъезжались в разные стороны, тело теряло равновесие, он проезжал на животе добрых полметра, снова вскакивал и резко менял направление. В моменты уязвимости, когда он беспомощно скользил, Эвелина почти успевала его схватить — наклонялась, протягивала руки… но в последний момент колючий беглец снова каким-то чудом ускользал. Каждый такой манёвр сопровождался новым взрывом детского смеха.

Первой заметила Эйдена Лайла.

Она мгновенно подскочила к нему, сияя, словно неожиданно встретила союзника.

— Папа! — радостно воскликнула она. — Как хорошо, что ты пришёл! Ты же поможешь нам поймать Пыхтика?

И, не дожидаясь ответа, начала щебетать с такой скоростью, что Эйдену пришлось приложить усилие, чтобы вычленять смысл из этого счастливого потока.

— Мы с Линой всё-всё убрали! Ну почти. Всё лежало на своих местах. И краску мы оттёрли! Совсем! Но пока оттирали, не уследили за Пыхтиком, и он испачкал лапки в краске. Они стали такие красивые — розовые! Но он начал липнуть к полу. Он так смешно дёргал лапками и недовольно фыркал. И оставлял следы на полу. Лина сказала, что его надо искупать!

Лайла сделала паузу ровно на долю секунды — исключительно чтобы вдохнуть.

— Это было так весело — купать Пыхтика! Мы налили в тазик воды, и ему сначала очень нравилось! Он даже пыхтеть перестал! Папа, а ты знаешь, что ёжики не тонут? Он свернулся клубочком и совсем-совсем не тонул! Поджал лапки, вот так, — она поднесла, сложенные в кулачки ладошки к лицу, — и плавал.

Признаться, до этого момента Эйден понятия не имел о плавательных талантах ежей.

— А потом Лина стала его намыливать, и он сделался такой скользкий! — Лайла захихикала. — Выскользнул из рук и расхотел купаться! И стал убегать!

Она посмотрела на отца с искренним недоумением.

— Почему он расхотел купаться? Может, ему не понравился тазик? Мне бы понравилось, если бы Лина купала меня в таком красивом тазике с цветочками! А тебе, папа?

Не дожидаясь ответа (вот тут ей спасибо), она продолжила:

— И Лина стала его ловить! И мы тоже!

Всё это время Эйден боковым зрением наблюдал за происходящим.

Честно говоря, ему понадобилась вся его выдержка, чтобы не рассмеяться.

Невозможно было сохранять серьёзность, глядя на поединок улепётывающего, скользящего ежа и раскрасневшейся Эвелины, которая лавировала между мебелью и грозила беглецу всеми карами небесными.

— Стой! — выдыхала она. — Немедленно! Мы ещё не закончили!

Одна из прядей выбилась у неё из прически, и она то и дело пыталась сдуть её с лица, чтобы руки оставались свободными.

Пых-пых-пых.

И это были уже не звуки ёжика.

Это было её дыхание.

Но даже после этого Эйден не рассмеялся.

Эта неправильная, неугомонная няня и так совершенно его не боится. Не хватало ещё смехом показать одобрение её… методов.

Помогать ловить ежа он тоже не собирался. Она взяла этого возмутителя спокойствия под опеку — пусть и разбирается.

К тому же, зачем лишать себя удовольствия наблюдать эту картину со стороны?

— Ой, папа, смотри! — снова воскликнула Лайла.

Ёж, отчаянно ища спасения, нырнул под крышку коробки. Замер. Очевидно, надеясь, что стал невидимым.

Однако крышка была недостаточно глубокой, и он быстро сообразил, что укрытие не очень-то и надёжно. Через секунду из-под неё показались четыре маленькие лапки, и крышка… поехала.

Ёж помчался дальше уже с крышкой на колючей спине.

Снующая по комнате туда-сюда крышка на лапках, безбожно цокающая и суетливая, была настолько нелепым и комичным зрелищем, что даже Эвелина остановилась и расхохоталась, согнувшись пополам.

Но Эйден даже после этого мужественно сдержал разбирающий его смех.

И тут крышка на лапках внезапно развернулась… и понеслась прямо на него.

То есть — к выходу из комнаты.

— Папа, лови! — закричали дети хором.

Их можно понять: если ёж выберется из детской, поймать его будет ещё труднее. И Эйден, сам того не желая, сделал рывок. Между прочим, очень ловкий рывок. Искусный, можно сказать. Меткий! Однако в его руках оказалась… крышка, а не ёж.

Сам же колючий разбойник юркнул в коридор.

Ах, так?!

Теперь поймать его стало делом принципа.

Эйден бросился следом, догнал негодника в два шага, нагнулся… потянулся… не удержал равновесие — и растянулся на полу.

Но главное — ёж был в руках!

— Папочка, какой ты молодец! — восторженные крики Лайлы и Максимилиана заглушили остальные звуки.

А между тем, эти “остальные звуки” были весьма и весьма интересными…

Эвелина потом ещё не раз будет вспоминать этот день — и каждый раз удивляться, как можно за одно утро сначала стать косвенной виновницей розового хаоса, а потом непосредственной виновницей мыльного переполоха.

Но что было делать?

Покрытый пеной Пыхтик выскользнул из её рук, и она должна была любой ценой поймать негодника. Потому что негодник был не просто негодником, а негодником, который в любой момент мог выскочить из детской — в коридор — и дальше куда-нибудь… например, в ноги градоначальнику.

— Пыхтик! — взывала она, пытаясь придать голосу воспитательную строгость. — Немедленно остановитесь и примите судьбу!

Пыхтик судьбу принимать не собирался. Он поскользнулся, сделал грациозный полупируэт на четырёх лапах, проехал на животе, словно на санках, и снова понёсся прочь. Дети, естественно, хохотали от восторга.

— Он как мыло! — радостно кричала Лайла. — Лина, он как мыло!

Именно на это Пыхтик, видимо, и рассчитывал. Он выбрал стратегию “Если бежать быстро, никто не поймёт, что ты вообще-то ёж”. И Эвелина была занята тем, что доказывала ему обратное.

Наверное, поэтому она не сразу заметила появление Эйдена, но даже, когда её боковое зрение выхватило его силуэт, ей было слишком не до него.

Могла ли она подумать, чем закончится её погоня? Ничем! Потому что в итоге все лавры достались Эйдену — именно он поймал ежа. Да ещё как? В полёте! Совершив героический прыжок…

Н-да… Эффектно…

Дети визжали от радости и восхищались отцом. Он лежал на полу, кажется, тоже в лёгкой эйфории, что в поединке с ежом вышел победителем и сорвал овации.

Это и без того была очень живописная картина, но, как всегда бывает в доме Греймонтов, на шум явились остальные обитатели: Вэн-Чан, Патти и Фредериксен.

Замешательство царило недолго. Вэн-Чан хитро прищурился. Патти прикрыла рот ладонью, сдерживая смех. И быстро сообразив, что в их помощи, похоже, никто не нуждается, они оба тут же ретировались, пока их не записали в соучастники.

А вот Фредериксен…

О, надо было видеть, что с ней творилось. Она пребывала в полном потрясении. Смотрела на хозяина особняка такими глазами, будто не узнаёт его. Её картина мира была разрушена раз и навсегда: его светлость, славный представитель влиятельного рода Греймонтов, королевский советник, строго взгляда которого боялось всё королевство, лежал на полу, удерживая ежа, с подозрительной, непозволительно довольной улыбкой. А его дети неприлично радостно визжали и хлопали в ладоши, будто их отец совершил что-то выдающееся, а не тронулся умом.

Эвелина никогда не видела человека, у которого лицо способно выражать столько всего одновременно: ужас, негодование, оскорблённую мораль, презрение к человеческой природе и личную трагедию.

— Я знала, — прошипела Фредериксен, будто предсказывала этот момент всю жизнь. — Я знала, что всё закончится катастрофой.

С остервенением она записала что-то в свой коричневый блокнот. Потом развернулась и стрелой пронеслась по коридору, с такой скоростью, будто хотела выскочить из реальности.

Эвелина проводила её взглядом и подумала, что, как только фурия придёт в себя после потрясения, начнёт с утроенным рвением строить очередной план, как изжить новую няню из дома. Подробненький такой план. С пунктами. И подпунктами.

Но сейчас было не до этого.

Сейчас надо было как-то…

…во-первых, привести Пыхтика в состояние “не угрожает общественному порядку”.

…во-вторых, нейтрализовать Эйдена. Хотя, нет, Эйден, наоборот — во-первых.

Эвелина подозревала, что скоро победная эйфория от удачной поимки ежа у него пройдёт, и тогда, трезво оценив произошедшее, он может вернуться в состояние славного представителя влиятельного рода Греймонтов, королевского советника, строго взгляда которого боится всё королевство.

Эвелина подошла ближе. Эйден уже поднялся, но ежа из рук не выпустил. Держал его аккуратно, но так, как держат не питомца, а… какой-нибудь крайне сомнительный документ.

— Ваша светлость, — сказала Эвелина с самым невинным выражением лица, будто бы ничего необычно только что не происходило. — Благодарю за помощь. Вы были… весьма эффектны.

Эйден зловеще прищурился. При этом у него дёрнулся уголок рта. Он явно хотел сказать что-то колкое — и одновременно явно хотел не дать себе сказать ничего такого, что покажет, что ему было смешно.

— А вы, — отозвался он, — проявили завидную самоотверженность в погоне за… — он бросил взгляд на ежа, — этим неблагопристойным господином.

— Спасибо, — с достоинством ответила Эвелина, протягивая руки. — Я возьму его.

Эйден передал ей Пыхтика, как передают опасную реликвию.

Пыхтик возмущённо пыхнул, будто предпочитал оставаться у Эйдена. Какая неблагодарность с его стороны!

— И всё же, — добавил Эйден, и в его глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на прежнюю строгость, — я напомню: срок истекает завтра.

— Срок… чего? — осторожно уточнила Эвелина, хотя прекрасно понимала.

— Срок на решение вопроса с ежом, — не поленился ответить он, хотя прекрасно понимал, что Эвелина прекрасно поняла с первого раза.

И в этом мгновении его глаза действительно опасно сверкнули — не грозно, нет… скорее так, как сверкают глаза человека, который сильно подозревает, что это сумасшествие не закончится никогда.

— Разумеется, — Эвелина улыбнулась — маленькой, дисциплинированной улыбкой.

Пора было ретироваться. Она развернулась к детям и весело скомандовала:

— А теперь, мои помощники, нам нужно закончить банные процедуры!

Дальше всё пошло куда более мирно.

Пыхтик был вымыт окончательно (хотя его выражение морды прямо говорило: ”Я это запомню”), вытерт, накормлен стараниями Патти и наконец уложен в свою коробку.

Он поворчал.

Пыхнул.

Свернулся клубком.

И — о чудо — уснул.

Эвелина выдохнула. Но выдох был не победный. Скорее осторожный. Потому что она уже знала: это ненадолго. Этот неправильный ёж мог проснуться в любой момент — и снова отправиться в путешествие по дому.

Вторая половина дня сложилась у Эвелины на редкость удачно — настолько, что она даже начала подозревать подвох.

В особняке стояла тишина. Благостная, почти хрустальная, которая обычно бывает либо признаком полного благополучия, либо затишьем перед бурей. Но пока всё указывало на первый вариант.

Фредериксен нигде не было видно. Похоже, потрясение, которое она перенесла, увидев хозяина дома с мыльным ежом в руках, оказалось невыносимым, и она пораньше ушла домой. Эйден тоже исчез — позже Эвелина узнала, что он отправился на открытие снежного городка. Но в тот момент, в отсутствие этих двоих, она ощущала полную свободу действий.

Эвелина начала с кубиков. Тех самых — подаренных близнецам отцом, аккуратных, тяжёленьких, с буквами по бокам. Лайла и Максимилиан с энтузиазмом строили из них пирамиды, башни, домики и нечто, что по уверениям Лайлы было “почти драконом, но без крыльев, потому что крылья потерялись”.

Дети, наверное, даже не догадывались, но это одновременно был и урок чтения. По просьбе Эвелины они охотно искали кубики с нужными буквами. И тут же начинали импровизировать. Лайле, например, непременно хотелось, чтобы на голове ”дракона”, красовалось два кубика с буквами “У” — ушки. А Максимилиан строил кораблик с мачтами из букв “М”.

Потом пришло время лошадки.

Старую облупившуюся краску снимали старательно, словно освобождали игрушку от тяжёлого прошлого. Дети были увлечены до предела. Эвелина — тоже. Она любила дарить старым вещам новую жизнь, характер, историю.

Когда лошадка наконец предстала обновлённой, Эвелина даже на секунду замерла.

Она получилась удивительной.

Сверкающая свежей краской, с добродушной мордой, розовой гривой и синим седлом — немного наивная, немного трогательная, такая, какую можно любить без всяких условий. Лайла ходила вокруг неё кругами, вздыхала и то и дело прижимала ладони к груди от восторга.

— Она красивая, — торжественно объявила она. — Почти как настоящая. Только лучше.

А Максимилиан с предельной серьёзностью добавил:

— Это потому, что она совместная. Её делали ты, я и Лина.

Лошадку оставили сохнуть под непрекращающиеся восхищённые комментарии, и вечер как-то сам собой перетёк в ночь.

Дети уснули быстро — уставшие, счастливые, переполненные впечатлениями. Эвелина осторожно прикрыла дверь детской и направилась на кухню.

Обычно в это время Патти уже уходила. Но сегодня она обещала привести Оливера.

И она сдержала слово.

На кухне пахло чаем и пирогами. За столом сидела Патти — румяная и довольная. А рядом с ней — обаятельный молодой мужчина.

Без сомнения, это был Оливер. Эвелина таким его и представляла. Добродушное лицо, большие внимательные глаза. Он был рыжим, как и его сестра. Только Нину Патти описывала, как огненно-рыжую, а Оливер был светло-рыжим. Его щёки, щедро усыпанные веснушками, пылали совершенно очаровательным румянцем — таким, будто он смущается просто самому факту своего существования.

— Это Оливер, — с гордостью объявила Патти. — Самый талантливый ветеринар во всей округе.

— Пока только помощник, — поспешил поправить он, смущённо улыбаясь. — Но я очень постараюсь помочь вашему ёжику.

— Значит, вы уже знаете, кто у нас пациент? — с улыбкой спросила Эвелина.

— Конечно я уже всё рассказала! — вмешалась Патти. — У пациента прекрасный аппетит и повышенная резвость.

— Да, — усмехнулась Эвелина, — больным он совершенно не выглядит. Вот только спит совсем по чуть-чуть. В основном носится по дому. Но ведь ежи должны спать всю зиму.

Оливер вдруг разительно переменился. Из робкого юноши превратился в уверенного в себе профессионала.

— Если ёж достаточно упитан, то действительно, самое лучшее для его здоровья зимой — это сон. Если бы он был худой или слабый, тогда для начала его следовало бы откормить. Можно мне взглянуть на него?

— Конечно.

Эвелина удалилась и вернулась с коробкой, в которой спал Пыхтик.

Оливер осматривал его, не вынимая и стараясь не разбудить, с подкупающим вниманием и нежностью, и пришёл к выводу, что ёж абсолютно здоров и крайне упитан. Оливер заверил Эвелину, что она всё делала правильно: обильно кормила питомца и устроила ему “норку” в коробке. Однако, чтобы он не просыпался, а мирно и крепко спал всю зиму, коробку необходимо поставить в прохладном неотапливаемом месте.

Эвелина буквально засияла. Как всё просто! Она отнесёт коробку во флигель. Там как раз прохладно. И время от времени будет проверять, как Пыхтику спится.

— А весной, когда пригреет солнце, он проснётся, — добавил Оливер. — Его можно будет выпустить в сад.

Он улыбнулся.

— Наши лирейские ёжики обладают особенным добрым нравом. Они легко привязываются к людям. Даже, когда Пыхтик будет выпущен в сад, всё равно будет прибегать поиграть с детьми. Как правило, все животные отвечают любовью на любовь.

— И не только животные, — с гордостью сказала Патти. — Мы, лирейцы, такие же, отвечаем взаимностью.

Она сказала это между делом, не имея в виду что-то конкретное. Но Оливер вдруг чуть заметно вздохнул. Бедолага уже наверное потерял надежду добиться взаимности от Розалинды.

И тут Эвелина решила, что нужно действовать. Ей только что помогли. Искренне, с неподдельным желанием. А значит, и она просто обязана помочь в ответ.

Тем более что у неё уже выкристаллизовалась кое-какая идея. Если Оливер никак не может решиться заговорить с Розалиндой о своих чувствах, то можно о них написать. Только не в письме. Письму Розалинда уже не поверит. Да она даже читать его не станет — после того, как Нина однажды написала ей “от имени Оливера”.

Но ведь написать можно и более оригинальным способом. Здесь, в Лирее, для этого были все условия. Оливер может оставить послание под окнами Розалинды прямо на свежем снегу. Пусть она утром проснётся, подойдёт к окну… и увидит те слова, которые давно хочет услышать от него.

Да, приём немного ребяческий. Но ведь и Розалинда с Оливером ещё совсем юные. Зато в таком жесте есть то, чего так не хватает Оливеру — отчаянная решительность. Именно этого Розалинда и ждёт от него — не идеальных фраз, а поступка.

Эвелина подошла к флигелю, осторожно прижимая к груди коробку со спящим Пыхтиком и подсвечивая себе путь фонарём. Вечер был спокойным, тихим. Прежде, чем войти, она зачем-то подняла голову вверх, отметив, что снег прекратился. Небо сияло звёздами — ни единого облачка.

Когда она открыла дверь и шагнула внутрь, её накрыло странное ощущение — знакомый запах старого дерева, прохладный воздух и чувство, что тут кто-то есть.

Дежавю.

Эвелина осмотрелась. Тусклый неровный свет пробивался из-под двери одной из комнат — той самой, где она недавно нашла лошадку-качалку и целое царство забытых вещей. И вместе со светом до неё донёсся голос.

Голос был хорошо знаком.

— …я ясно сказала, что это не то, что требовалось, — раздражённо произнесла Фредериксен.

Эвелина замерла.

Экономка.

Опять!

Что она здесь делает? И — главное — с кем она разговаривает?

Ответного голоса слышно не было.

Это так странно и так подозрительно.

В прошлый раз Эвелина была готова поверить, что Фредериксен говорит сама с собой, выпускает пар — некоторые люди действительно так делают, особенно когда считают, что рядом никого нет. Но теперь эта версия выглядела слишком натянутой.

Фредериксен говорила уверенно, резко, с крайним недовольством.

Эвелина быстро перебрала возможные варианты. Патти и Вэн-Чан сейчас в особняке — она была в этом уверена. Эйден? Его не было дома весь вечер. Но если это он, почему молчит? И почему разговаривает с экономкой здесь, во флигеле, среди пыли и старья?

Она потушила фонарь, аккуратно поставила коробку с Пыхтиком на пол и, стараясь не издать ни звука, двинулась вперёд.

На цыпочках.

Каждый шаг казался слишком громким. Сердце стучало так, что Эвелина опасалась — его услышат за дверью.

Она остановилась у самой двери и приложила к ней ухо.

Теперь голос Фредериксен был слышен почти отчётливо.

— Я ещё в прошлый раз ясно сказала, что эта нахальная девчонка должна пасть в его глазах, — с нажимом произнесла экономка. — Не он должен был упасть! Она! И я говорю не о падении в буквальном смысле. Мне нужен конфуз. Ужасный! Гораздо хуже того, что произошёл. Такой, после которого её не просто выгонят — о ней будут вспоминать с содроганием.

У Эвелины внутри всё сжалось. А не о ней ли речь? “Нахальная девчонка”. Слишком уж это подходило под её скромную персону.

— Я не для того терплю её выходки, чтобы в итоге она осталась в этом доме, — продолжала Фредериксен. — Она должна быть уволена. И точка.

Эвелина затаила дыхание, надеясь услышать ответ.

Может, собеседник говорил шёпотом? Может, тихо?

Но нет. Как ни напрягалась, другого голоса она не слышала.

И вдруг Фредериксен сказала то, от чего по спине побежали мурашки.

— Да, я обещала выпустить тебя на волю, — холодно произнесла она. — Но пока — нет. Пока ты этого не заслужил. И если результата не будет… я вообще передумаю.

Эвелина едва не отпрянула от двери.

Выпустить на волю.

Кого?

Что или кого Фредериксен держит взаперти? И где? Ведь, когда Эвелина осматривала эту комнату днём, там не было никого. Ни человека. Ни животного. Даже мышь не пробежала.

Голос за дверью смолк. Зато раздались шорохи — кто-то двигался.

Фредериксен могла выйти в любую секунду.

Эвелина бесшумно отступила и метнулась к другой двери. Та оказалась узкой и вела в крошечную кладовку с садовым инвентарём. Там она и спряталась, затаившись среди грабель и старых горшков.

И вовремя!

Послышались шаги. Судя по всему, Фредериксен вышла в коридор и направилась к выходу из флигеля.

Несколько минут Эвелина стояла неподвижно, боясь даже вздохнуть. Лишь убедившись, что экономка действительно ушла и возвращаться не собирается, она осторожно выбралась из укрытия и снова зажгла фонарь.

Первым делом, естественно, она должна была проверить ту комнату, где Фредериксен вела беседы непонятно с кем.

Эвелина осторожно вошла. При слабом свете фонаря комната показалась ей совсем другой — словно это было уже не то место, где она бывала днём. Тогда она кружила здесь с ощущением, будто попала в сокровищницу: старые вещи казались наполненными благородством прошлого. Теперь же было чувство, что попала в таинственную мрачную пещеру.

Фонарь выхватывал из темноты лишь обрывки пространства. Свет дрожал, и вместе с ним дрожали тени — они цеплялись за стены, расползались по потолку, удлинялись и ломались, превращая мебель в неясные силуэты.

Эвелине стало не по себе. Не от страха — от ощущения, что она вошла туда, куда не приглашали. Будто днём это место терпело её присутствие, а ночью перестало притворяться гостеприимным.

— Здесь есть кто-нибудь? — тихо позвала Эвелина. — Отзовитесь…

Должен же тут кто-то быть. Иначе придётся снова признать, что Фредериксен разговаривает сама с собой.

Ответа не последовало.

Эвелина медленно обвела комнату светом фонаря. Никакого движения. Всё на своих местах. Всё так же, как было в прошлый раз.

Старые кресла. Комоды. Буфет. Подсвечники. Часы. Зеркала…

Стоп! Зеркала!

Эвелина замерла.

Догадка вспыхнула внезапно и была настолько очевидной, что у неё перехватило дыхание.

А что, если Фредериксен разговаривала с зеркалом?

Не с обычным. А с тем самым — из легенды, которую рассказывал Вэн-Чан. С зеркалом Рангвальда.

По спине пробежал холодок.

Всё сходится! Фредериксен давно работает на Греймонтов. Она наверняка знает эту легенду. И она всю жизнь присматривает за особняком. У неё было достаточно времени и возможностей, чтобы найти зеркало-артефакт, если оно конечно действительно существует.

Но… как она решилась смотреться в него?

Легенда ведь гласила, что любого, кто заглянет в зеркало Рангвальда, ждут страшные напасти. Хотя была и другая версия. Та, о которой Вэн-Чан говорил с особой осторожностью: если понравится злому духу, заключённому в зеркале, если найти правильные слова, то можно просить всё, что угодно.

Эвелина резко обернулась — и тут же едва не выронила фонарь.

За её спиной стоял Эйден.

Не призрак.

Не зловещий дух из легенды.

Не ожившее отражение из проклятого зеркала.

Самый настоящий Эйден Греймонт. Высокий, крепкий, невозмутимый до возмутительности — словно только что не возник из темноты за её спиной, а всегда там и был.

Страх исчез мгновенно. Просто взял — и испарился. Как будто его и не было. На его место пришло облегчение. А за ним — что-то ещё. Тёплое. Почти радостное.

Радостное?!

Эвелина мысленно фыркнула. Вот уж подходящее чувство — радоваться тому, что тебя едва не довели до сердечного приступа. Но факт оставался фактом: стоило ей увидеть Эйдена, как жуть отступила. Комната снова стала просто комнатой, тени — всего лишь тенями, а легенды — легендами. Даже стало немного неловко за собственную панику.

Впрочем, это вовсе не отменяло возмущения.

— Вы меня напугали! — выпалила она, приходя в себя. — Разве можно так… так тихо… так внезапно…

Эйден едва заметно усмехнулся.

— Простите, — сказал он без малейшего раскаяния. — Не думал, что моё появление произведёт столь… драматический эффект.

— Я чуть не… — Эвелина махнула рукой, не договорив. — Что вы здесь делаете?

— У меня к вам тот же вопрос, — спокойно ответил он. — Что вы делаете во флигеле в такое время?

Он огляделся и с ленивой иронией добавил:

— Решили на ночь глядя поискать, что бы ещё забрать отсюда в дом? Что на этот раз? Подсвечник? Часы? Или, быть может, этот гобелен отправится прямиком в детскую — чтобы пылился уже не здесь, а там?

Эвелина фыркнула.

— Вы иронизируете, а зря, — сказала она. — Здесь полно вещей, которым можно дать вторую жизнь. Вы вообще чувствуете, какие они… особенные? Каждая хранит в себе воспоминания. Атмосферу. Прошлые годы. Такие вещи делают дом тёплым. Живым.

Она посмотрела на него внимательно.

— Разве вы не согласны?

Эйден хмыкнул.

— Никогда об этом не задумывался, — честно признался он. — Я привык считать, что если вещь отслужила своё, она должна уступить место новой.

Но, произнося это, он уже подошёл к одному из комодов и с неожиданным интересом принялся рассматривать расставленные на нём предметы. Потускневшую статуэтку. Тяжёлый подсвечник. Абажур, где-то потерявший свою лампу.

И зеркало.

Небольшое. Помутневшее. В металлической оправе.

У Эвелины внутри что-то тревожно ёкнуло.

Вот теперь — совсем не смешно.

Все прежние страхи, отступившие было, осторожно вернулись. В этой комнате любое зеркало могло оказаться “с сюрпризом”. Идея задерживаться здесь внезапно перестала казаться разумной. Ей отчаянно захотелось уйти. И увести Эйдена.

Найти зеркало, с которым разговаривала Фредериксен — это в планах было, да. Но не сейчас. Не в темноте. К такому нужно как следует подготовиться, всё обдумать.

— Вообще-то, — поспешно сказала она, меняя тему, — я здесь из-за Пыхтика. Пришла найти ему укромное местечко. Во флигеле прохладно, и он должен уснуть крепко на всю зиму. Так сказал ветеринар. Так что вопрос с ёжиком решён. Как вы и требовали.

Эйден бросил на неё взгляд.

— Почти верю, — сказал он с лёгкой иронией.

И пошёл дальше.

Он рассматривал полки, заглядывал в коробки, словно впервые видел всё это. Эвелина вдруг поняла: он действительно давно здесь не бывал. А теперь — оказался среди вещей, которые помнили его детство, деда, прошлую жизнь.

Он бродил по этой сокровищнице воспоминаний с видом человека, который неожиданно встретил старых знакомых — и сам не заметил, как ему это приятно.

С одной из полок он снял футляр, обитый чёрным бархатом.

— Надо же… — сказал он. — Мой настольный набор. Дед подарил, когда я был студентом.

Эвелина подошла ближе.

Эйден аккуратно раскрыл футляр. Внутри был набор писчих принадлежностей — потускневший, видавший виды, но всё ещё изящный. Чернильница необычной формы — продуманно ассиметричная. Подставка для перьев. Перочинный нож. Ей бросилось в глаза благородство материалов — удачное сочетание стекла, бронзы… и если она не ошибается, слоновой кости.

— Наверное, с ним связаны воспоминания, — сказала Эвелина. — Студенческие годы… весёлое время.

Эйден пожал плечами.

— Однажды я уронил чернильницу. Появилась трещина. Она отслужила своё.

Он закрыл футляр и поставил его обратно.

Насколько Эвелина успела заметить, сейчас у Эйдена на письменном столе стоит, сверкая новизной и дороговизной, другой настольный набор. И всё же… Каким бы с виду равнодушным не был ответ Эйдена, Эвелине показалось, что подарок деда ему очень дорог. Просто он не привык демонстрировать сентиментальность.

Эйден продолжил бродить по комнате.

Тревога снова кольнула Эвелину. Чем дольше он тут бродит, тем больше вероятность, что ему под руку попадётся злосчастное зеркало-артефакт, и он в него посмотрится.

Она решила предпринять новую попытку подвести разговор к тому, что нужно уходить.

— Так зачем вы пришли? — спросила Эвелина. — Я здесь из-за Пыхтика. А вы?

Он остановился.

— Я пришёл за вами, — в его голосе появился строгий официальный оттенок. Включил в себе работодателя. — Мне не понравилось, что, вернувшись домой, я не обнаружил вас. Несмотря на поздний час.

Ну вот. Поменяла тему на свою голову.

— Я отлучилась всего на пять минут, — возразила Эвелина. — И предупредила Вэн-Чана.

— Вэн-Чан передал мне, что вы во флигеле, — кивнул Эйден. — Но прошло далеко не пять минут. И у Вэн-Чана уже остывает чай.

Чай?

Прозвучало так, будто Эвелина тоже приглашена. Но Эйден же вообще-то не ужинает и не пьёт чай с нянями. И делал это пару раз с Эвелиной в виде исключения и в силу сложившихся обстоятельств. Или теперь это всё же входит в её обязанности? Она совсем запуталась.

И пока она, моргая, искала ответ, Эйден продолжал блуждать и дошёл до самого дальнего угла.

Эйден всегда считал себя человеком собранным. Даже педантичным — в хорошем смысле слова. Он любил порядок, ясность и предсказуемость, но при этом искренне полагал, что умеет сохранять хладнокровие в любой нестандартной ситуации. Его сложно было выбить из колеи: ни политическими интригами, ни капризами двора, ни детскими шалостями.

Но сейчас… сейчас он был, мягко говоря, озадачен.

Он лежал на полу.

Не один.

И не где-нибудь, а во флигеле.

И поверх него — Эвелина.

Они были накрыты чем-то, что по ощущениям было либо старой скатертью, либо пледом.

Это требовало объяснений. Очень обстоятельных.

Последнее, что он отчётливо помнил, — как шёл сюда с намерением выяснить, чем занята новая няня и почему она так надолго исчезла из дома. Намерение было вполне рациональным. Вполне законным. А теперь он ощущал учащённое дыхание у себя на груди и понимал, что реальность свернула куда-то совсем не туда.

Эвелина тяжело дышала. Он чувствовал, как вздымается и опускается её грудь, и это было… отвлекающе. Перед самым падением он услышал её сдавленное, почти ликующее восклицание:

— Успела!

Что именно она успела, оставалось загадкой.

Он шевельнулся, собираясь приподняться и, для начала, вернуть себе вертикальное положение и достоинство. Но тут же услышал её голос:

— Ваша светлость, только ни в коем случае не вставайте! — прозвучало почти как приказ. — Я должна вам сначала кое-что сказать.

Эйден замер.

Нельзя сказать, что ему сильно не терпелось встать. Если быть до конца честным — ситуация начинала ему… нравиться. Совершенно непозволительным образом. Привлекательная девушка, так близко… тепло, запах её волос… и одновременно его душил смех: как, скажите на милость, магистр Греймонт, уважаемый советник его величества, достойный представитель древнего рода, умудрился оказаться в столь нелепом, если не сказать щекотливом, положении?

Любопытство победило.

Он остался лежать.

Эвелина тем временем наконец восстановила дыхание. Она осторожно соскользнула с него, но осталась всё равно слишком близко — так близко, что ткань продолжала накрывать их обоих с головой, словно Эвелина считала это жизненно необходимым. Будто ткань была последним рубежом между миром и чем-то ужасным.

И она начала объяснять.

Сбивчиво. Эмоционально. С энтузиазмом.

— Вы не представляете, что сейчас могло случиться, если бы я не успела… Понимаете, всё сходится. Она хотела, чтобы я пала в ваших глазах. А он не понял, что это образно. Для него без разницы: пала-упала. Он понял буквально. Понимаете? Поэтому я и упала — тогда, с игрушками. Помните? А потом вы упали, когда ловили ежа. А теперь вот… мы вместе.

Эйден старательно пытался уловить суть. Где-то в этом потоке слов определённо скрывался смысл. Возможно, даже глубокий. Но её горячее дыхание щекотало ему кожу, мешая сосредоточиться и выстроить логическую цепочку.

— Я действительно заметил, — с сарказмом произнёс он, — что с вашим появлением в доме количество падений резко возросло.

— Это не моя вина, — тут же возразила она.

— Я бы поспорил.

— Как же вы не понимаете? Все эти падения… они подстроены.

— Кем? — уточнил он.

— Злым духом из зеркала Рангвальда.

Вот тут ему стало по-настоящему трудно. Смех подступил внезапно, как волна. Эйден сжал губы, подавляя его с тем же усилием, с каким когда-то сдерживал эмоции на заседаниях совета.

— Зеркало Рангвальда — всего лишь легенда, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это, случайно, не Вэн-Чан вам рассказал? Он большой любитель легенд. Причём с каждым новым пересказом они становятся всё… насыщеннее.

— Легенда это или нет, — горячо ответила Эвелина, — но у меня есть все основания полагать, что зеркало Рангвальда стоит прямо здесь, во флигеле. И более того — именно в него вы чуть было не посмотрелись, когда собирались снять ткань.

И тут он наконец начал понимать. Не всё, конечно — но главное. Она решила, что тысячи напастей обрушатся на него, стоит ему посмотреться в зеркало. И бросилась его спасать.

Самоотверженно.

Стремительно.

С разбега.

Мысль была… пугающе приятной.

Вот так его ещё никто не спасал. И, если быть честным, кажется, его вообще никогда ни от чего не спасали.

— Теперь вы понимаете, — продолжала она уже тише, — почему я была вынуждена действовать так… решительно. И почему я не позволяю вам встать. Если хотите подняться — сначала плотно-плотно закройте глаза.

Не то, чтобы он очень уж хотел подняться. Его всё устраивало. Несмотря на всю нелепость ситуации, он откровенно ею наслаждался.

Но приличия всё же требовали действий.

— Вы готовы? — спросил он.

— Да.

Он отбросил ткань.

Первым делом Эйден удовлетворил любопытство, изучив, что же Эвелина приняла за зеркало Рангвальда. Что-то в этом роде он и подозревал.

Эйден поднялся, одновременно помогая подняться ей, поддерживая за руку. Её глаза были зажмурены. Искренне. Отчаянно.

Он снова едва не рассмеялся.

— Всё, — сказал он, поднимая ткань с пола. — Можете открыть глаза.

Разумеется, Эвелина решила, что он сказал это потому, что уже снова прикрыл зеркало. И послушно выполнила указание.

В ту же секунду она застыла.

Эйден не сводил с неё взгляда.

О, да. Ради этого стоило промолчать. Стоило не предупреждать.

Перед ней была не отражающая поверхность, не мистический артефакт, а всего лишь картина.

Эйден помнил, откуда она. Местный художник — искренне убеждённый в своём гении — однажды торжественно преподнёс её деду. Она удостоилась чести висеть в гостиной. Но дольше пары месяцев дед не выдержал этого “эстетического удовольствия” и сам отнёс её — сюда, во флигель.

На полотне был изображён парусник в бушующем море. С парусами, выгнутыми почему-то строго в сторону, противоположную направлению ветра. Причём с таким упрямством, будто судно бросало вызов не только стихии, но и законам природы. А над волнами парила чайка. Существо явно трагической судьбы: с лапами подозрительно крупными, как у болотной птицы, и крыльями разной длины. Левое заметно превосходило правое.

После всего, что произошло во флигеле — нелепого, оглушительного падения на пол вместе с Эйденом, неудержимого смеха над картиной, которая неожиданно оказалась совершенно не зеркалом, и тех странных, тёплых слов, сказанных им с иронией, но прозвучавших опасно серьёзно, — Эвелина чувствовала себя так, будто её аккуратно, но настойчиво вывернули наизнанку.

Мысли путались. Сердце то ускоряло бег, то вдруг замирало, словно не знало, как именно ему теперь биться.

Когда Эйден недвусмысленно пригласил её на чай, она даже не сразу поняла, что ему отвечает. Слова сами сложились в вежливо-спокойную фразу о том, что ей нужно сначала позаботиться о Пыхтике и наконец найти ему подходящее место во флигеле. А потом… потом она обязательно присоединится к чаепитию.

Эйден посмотрел на неё внимательно — чуть дольше, чем было необходимо, — и кивнул.

— Если речь идёт о нескольких минутах, — сказал он, — я подожду.

И ушёл.

Эвелина выдохнула. Ей очень нужно было остаться одной хоть ненадолго.

Она нашла коробку с Пыхтиком там же, где её оставила — в коридоре. Ёжик спал, свернувшись плотным колючим клубком, и от одного взгляда на него становилось почему-то спокойнее. Эвелина отнесла коробку в маленькую кладовку, нашла там уютную нишу, куда почти не проникал свет, и аккуратно устроила его там.

— Спи, — прошептала она. — Всё будет хорошо. Хотя бы у тебя.

Вернувшись в дом, Эвелина не отправилась сразу в гостиную, где Вэн-Чан обычно накрывал столик к чаю. Сначала решила заглянуть к себе. В голове всё ещё звучал смех, всплывал взгляд Эйдена, его голос… Она открыла дверь и вдруг —

увидела у окна маленький силуэт.

— Максимилиан?

Он обернулся.

Сердце болезненно ёкнуло.

Она подбежала, опустилась перед ним на корточки, сразу же охваченная тревогой. Почему он здесь? Почему не спит? Заболел?

— Что-то случилось? — спросила она, заглядывая ему в глаза, прикасаясь губами к его лбу. — У тебя что-нибудь болит?

Жара не было. Но что-то было не так. Она чувствовала это не разумом — кожей, сердцем.

Максимилиан вдруг шагнул к ней и обвил её шею руками — крепко, отчаянно, будто она могла исчезнуть, если он не удержит её.

— Лина… — прошептал он. — Вы не ушли? Не бросили нас?

У неё перехватило дыхание.

— Что ты, — сказала она тихо, горячо. — Конечно нет. Я никуда не ушла. С чего ты взял?

Максимилиан вздохнул — едва слышно.

— Я проснулся… — сказал он. — И… мне захотелось вас найти. Я искал. А потом услышал, как папа тоже ищет. Он сердился, что вас нет. А Вэн-Чан сказал, что вы ушли.

Вот оно. Бедный кроха. Не расслышал и напридумывал себе бог знает что.

Эвелина мягко улыбнулась и погладила его по волосам — по этим смешным вихрам, которые всегда торчали в разные стороны.

— Милый, — сказала она. — Вэн-Чан имел в виду, что я ушла ненадолго. Я была во флигеле. Укладывала Пыхтика спать. Один доктор рассказал мне, что ёжикам лучше спится в прохладе.

Глаза малыша чуть посветлели.

— Завтра мы все вместе пойдём к нему, проверим, как он спит, — добавила она. — А сейчас спать пора тебе. Давай я уложу тебя в кроватку и расскажу сказку. Про нашего Пыхтика. Хочешь? Или про Мэя и Лию? Или про отважного капитана, который плавал по дальним морям и попал на удивительный остров?

Она перечисляла варианты и гладила его по голове, по маленьким ручкам — ей так хотелось, чтобы страх отпустил его. Она ощущала, как тревожно у него на душе. Он испугался. По-настоящему…

Только когда Эвелина убедилась, что Максимилиан немного успокоился, она взяла его за руку и отвела в детскую.

Там было тихо. Под розовым балдахином Лайла мирно спала, прижав к себе плюшевого лисёнка. Эвелина облегчённо выдохнула — хоть одна из двух маленьких душ не была сегодня потревожена страхом.

Она уложила Максимилиана, накрыла одеялом.

При этом Эвелина не забыла, конечно, что её ждут к чаю. Разумеется, ни о каком чаепитии не могло быть и речи, пока Максимилиан не заснёт, но нужно было хотя бы предупредить.

— Я сейчас вернусь, — сказала она мягко. — Подожди буквально минутку. Хорошо?

Эвелина уже почти встала, когда увидела, как на его лице снова появляется тень.

Он тихо произнёс — не спросил, а именно констатировал. Грустно, но без упрёка:

— Значит, вы всё-таки уйдёте. Мама тоже ушла ночью.

Эти слова ударили сильнее, чем крик.

Эвелина села обратно на край кровати.

Этих бедных детей столько раз предавали, что маленькое сердечко Максимилиана никак не может поверить, что они могут быть настолько искренне любимы, что их не захотят покинуть ни за что на свете.

— Я не уйду, — сказала она медленно и очень твёрдо. — Я здесь. И никуда не исчезну. Пожалуйста, дорогой, поверь.

Он кивнул, но в глазах всё ещё была тревога.

— Я верю… — прошептал он. — Очень хочу верить. Но госпожа Фредериксен сказала, что вас скоро не будет. Она сказала, что мы отвратительные. Что с такими детьми справилась бы только она.

В груди у Эвелины вспыхнуло злое, горячее негодование. Как можно говорить такое детям? Но вместе с гневом пришло и понимание. Так вот почему Фредериксен так настойчиво пыталась её выжить. Экономка сама метит в няни. Но зачем ей это? Хочет иметь тут, в особняке, полную власть?

— Не всему, что говорит госпожа Фредериксен нужно верить, — улыбнулась Эвелина. — Взрослые тоже могут заблуждаться.

Максимилиан покачал головой.

— Она не заблуждается. Мы, правда, неправильные, — вздохнул он. — Другие дети не делают то, что делает Лайла.

Он об опасном даре сестры? Эвелина осторожно подбирала слова, но Максимилиан опередил её.

Он вдруг сел в кроватке и заговорил быстро, но при этом тихо-тихо.

— Никто не знает... Никто-никто, Лина. Я ещё никому не говорил. Но… это не Лайла виновата, что случается “ОНО”.

Эвелина замерла.

Он смотрел на неё широко распахнутыми глазами — готовый поделиться чем-то очень-очень важным для него.