— Где помощник командира взвода? — строго проговорил Прохоров, выискивая глазами какого-нибудь бойца с петлицами младшего комсостава.

Коровин шагнул вперёд.

— Старшина Коровин Тихон Степанович, — доложился наш старшина.

— Это весь личный состав?

— Почти весь, товарищ старший лейтенант. Не считая караульных, что в дозоре выставлены.

— Негусто.

— Нам бы сюда гранат да патронов поболе, и провианту! А то в котелках крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой, а желудок периодически похоронный марш играет! — встрял Ванька. — Товарищ новый начальник.

— Безобразие, совсем тут разболтались! Никакой дисциплины! Обращаться по устав! Кто таков?

— Морячок, — растерянно проговорил Ванька и спохватился: — То есть… краснофлотец Семибородов.

Потапов уже как-то отчитывал его за это вот «краснофлотец», но теперь Ваня явно так сказал не из форсу, а просто от удивления. Чтобы ему снова не досталось за то же самое, я вставил:

— А ведь он прав. Надо провести ревизию боезапаса и запросить пополнение припасов.

— Ты опять лезешь не в своё дело, Сотников, — отрезал Прохоров, а после отвернулся от меня к старшине: — Коровин, соберите сведения о боезапасе, об имеющемся оружии, о численности личного состава. И…

Он запнулся, подбирая, что бы ещё сказать поумнее, и чтобы было понятно, кто тут главный.

— И о расходе патронов за последний бой, — негромко подсказал я. — Чтоб знать, на сколько ещё хватит.

Прохоров недовольно зыркнул на меня — мол, без тебя разберусь, — но повторил:

— Все сведения мне на стол… То есть на… Ну, в общем, вы поняли.

И снова посмотрел на меня, и я взгляд выдержал. Он как ни хорохорился первым отвёл глаза.

— Показывайте, где моя комната, — распорядился Прохоров.

— Комната у графьёв, а у нас угол, — тихо хмыкнул Леший.

Бойцы прыснули в кулаки. Прохоров слов не расслышал, но понял, что над ним подшучивают.

— Что за балаган⁈ — рявкнул он. — Вы у меня строевой займётесь! Маршировать у меня будете!

— Товарищ командир, — взмолился Коровин. — Да где ж тут маршировать? Мы ж на передовой.

— На передовой они, — проворчал Прохоров, подходя к окну. — Устроились, как мыши в норе, в крепости этой каменной. Носа не кажете, а люди в окопах сырых под пулями гибнут…

Тишина повисла тяжёлая. Пока ребята чего-нибудь не наговорили, я напустил в голос вежливости и произнёс:

— Я бы на вашем месте, товарищ командир, к окну так близко не подходил, — сказал я. — Снайпер немецкий наш дом пасёт. Враз снимет.

Прохоров дёрнулся и отскочил от окна так резво, что чуть не споткнулся. Бойцы снова захихикали, хоть и сдавленно, а слышно в вечерней тишине.

— Молчать! — побагровел он.

Кто-то давился смехом в кулак, кто-то хрюкнул, не сдержавшись. Нет, не заладилось у нового командира с личным составом, с первой же минуты не пошло.

Оно и понятно. Наши ребята смерти в глаза её черные, пустые смотрели не раз, она у них постоянно за спиной стоит, какой-то миг и ты уже за кромкой, пороху нанюхались на сто жизней вперед, а этот явился сюда чистенький, отглаженный, с командирской скрипучей портупеей — и ну порядки наводить. Не ведал он ещё, как пахнет настоящий бой, когда на тебя прёт серая лавина, зубы крошатся от напряжения и привкус крови на губах, а патронов — на пять минут боя, а потом все в рукопашную и рвать их руками, зубами, в общем всем чем придётся!

«Ну ничего, — подумал я. — Обтешется. Либо мы его обтешем, либо немец живо науку преподаст. В общем жизнь обломает и научит! А не научится, то долго не проживет».

Только вот беда: бумажки строчить, сидя в штабе далеко от передовой, этот хлыщ умел отменно, я уже знал. И военной наукой надо владеть, а то зазря положит людей. А этот ведь дурак дураком! И зла на меня держит, во все стороны брызги летят, через край. С таким надо поаккуратнее, не лезть на рожон попусту. Чую, одно неверное слово — и накатает он на меня какой-нибудь рапорт, что и заслуги не помогут. Поди докажи особистам, что это он — с гнильцой, а не я — предатель…

Я смотрел на этого надутого штабного индюка в габардиновой гимнастерке, и на душе было смутно, неспокойно. Не было печали, купила баба порося. Теперь мой враг не только там, за немецким оптическим прицелом. Теперь он и здесь, под одной со мной крышей. И который из двух опаснее — это как ещё поглядеть. Ловко поданная бумажка бывает хуже выстрела в спину.

Через пять минут вернулся Коровин, ругавшийся, как сапожник, и кипевший, как чайник!

— Старшина, ты чего? — с недоумением посмотрел на него Ванька, — Ни одного слова нормального, одни местоимения, да выражения нецензурные. Ты же лицо Красной армии! Как не стыдно!

Коровин махнул рукой и зашелся пуще прежнего:

— Я ему…! А он…!

Он стоял махал руками и не находил слов.

Я подошел, поймал его руки и спросил:

— Старшина успокойся и объясни, что случилось?

— Я ему говорю, товарищ старший лейтенант, совет вам добрый дам. Вы свою фуражечку на пилотку замените, вместо шинели ватничек наденьте, и на гимнастерке петлицы на защитные замените. И удобнее, и целее будете! А он на меня смотрит как боец на вошь и отвечает, вы старшина лучше хозяйством своим займитесь, а что мне делать и как, я и без советчиков разберусь. А потом так цедит через губу, и вот, что: «Старшина, принесите мне чаю горячего с бутербродом!»

Коровин снова стал подпрыгивать на месте.

— Я ему что денщик в царской армии? Тоже мне его благородие господин поручик!

Ванька удивлено присвистнул:

— Чего чаю горячего? Кто его видел тот чай? И какой на хрен бутерброд, тут корки ржаной рад будешь!

Он подумал и сказал:

— Старшина, давай я ему кипятку отнесу, я тут в углу мышиный помет видел, добавлю для вкуса, он ядрёный, он проймет! Я бы еще и плюнул для полноты вкуса, но не удобно командиру Красной армии в кружку гадить. Вот был бы Рудик! — и он мечтательно зажмурился.

Коровин только огорченно махнул рукой и пошел наводить порядок в своем хозяйстве.

Ночью я собрался на вылазку. Саян заявил о желании идти со мной ещё загодя, и не на одних словах, был уже наготове — сидел, покуривал трубку, поглаживал свою винтовку.

— Сегодня ночь добрая, однако, — сказал он, щурясь. — Духи шепнули: охота будет ладная.

— Охотиться днём будем, Саян, — ответил я. — Ночью мы ничего не углядим, только выберем позицию.

— Понимаю, — кивнул хакас. — Самая добрая охота на рассвете, когда день навстречу ночи идет. Поутру зверь сонный, неосторожный. Тогда и брать его надо.

Не знаю, насколько верны его охотничьи приметы, — сам я зверя сроду не промышлял. А может, он и не про сибирского зверя буквально, а про местного зверя, про фашиста? Ну что ж, на месте и проверим, насколько верна мудрость народная.

— Сотников! Куда это ты собрался?

Новый командир, бывший комсорг Прохоров, вырос на пути.

— На вылазку, товарищ командир. Снайперская работа.

— Я приказа никакого не отдавал. Никаких вылазок. Будешь стоять в карауле.

— Выполняю распоряжение командования, — нарочито официально доложил я. — Был приказ командарма, генерала Чуйкова: снайперам действовать самостоятельно, выходить на свободную охоту. Да и командир полка велел вести снайперский счёт убитых да сразу докладывать ему. Можете, конечно, и в караул меня поставить, — а потом, посмотрев секунду в сторону окна, в ночную черноту, добавил: — Только что мы потом в штаб доложим? Что снайпер всю ночь у бойницы простоял часовым? Вам же первому и влетит, коли наверху прознают, что снайпера в сторожа определили. А мне-то что — мне в карауле и спокойнее, и сытнее. Да и безопаснее намного.

Прохоров поморщился, дёрнул щекой. Достал папиросу, чиркнул спичкой.

— Я бы на вашем месте здесь не курил, товарищ командир, — заметил я. — Это окно с немецкой стороны простреливается. На огонёк живо пуля прилетит.

Он вздрогнул, поспешно затушил папиросу о стену и отошёл вглубь комнаты.

— Ну так что, можно мне на вылазку? — спросил я.

Прохоров развернулся, помолчал, собираясь с мыслями, потом проговорил:

— Слушай приказ, Сотников. По данным разведки, на нашем участке действует немецкая штурмовая группа, что рвётся к Волге. Командует ею полковник Курт фон Лангенау. Вот он — твоя цель. Выследить и уничтожить.

Про себя я усмехнулся: «По данным разведки». Это ведь мы с Красновым да Федотовым того фельдъегеря тогда и взяли, из его-то бумаг наши и вызнали, кто всем тут заправляет. Да только Прохорову про то знать незачем.

— Что молчишь? Приказ ясен?

— Ясен, товарищ командир. Только он какой-то… — я замялся.

— Что? — вскинулся Прохоров.

— Да вы мне еще бы Гитлера приказали убить.

— Ты как с командиром разговариваешь⁈ — побагровел он. — Не исполнение приказа в боевой обстановке? Под трибунал и в штрафную роту захотел⁈

— Приказ ясен, товарищ командир, — спокойно ответил я. — Убить полковника Курта фон Лангенау. По исполнении — доложить.

Прохоров одёрнул гимнастёрку — ещё чистую, не успевшую пропитаться окопной грязью, — и ушёл за угол, курить.

А я про себя усмехнулся. Признаться, я и сам давно хотел наведаться к немецкому командному пункту, последить за Лангенау, изучить его повадки. Приказ этот пришёлся кстати. Чего бойцу ещё надо — и начальство довольно, и своё дело сделаешь заодно.

Мы с Саяном двинулись к выходу из дома.

— Стоять! — вновь крикнул Прохоров.

Вот ведь неугомонный.

— А этот куда попёр? — он ткнул пальцем в хакаса.

— Это мой наблюдатель, помощник снайпера, — ответил я.

— Какой ещё наблюдатель?

— Снайперскую работу сподручнее вдвоём вести, товарищ командир. Один стреляет, другой в оптику местность смотрит, цели высматривает, поправки даёт. А то и оба бьют, друг друга прикрывая. Так положено по наставлению снайперского дела, глава третья, пункт четыре.

Прохоров махнул рукой — мол, проваливайте с глаз долой. Сквозь зубы он что-то пробормотал, я не расслышал толком, но прозвучало весьма похоже на «оба там и сгинете». Хотя, может, и почудилось мне — утверждать не стану.

Мы с Саяном вышли в ночь. В мёртвый, искорёженный город, в чёрные развалины, где за каждым обломком могла таиться смерть. Проползли подальше, где можно уже привстать. Где-то там, в немецком тылу, безмятежно спал в своём штабе-доме полковник Курт фон Лангенау, ещё не зная, что за ним вышла наша с Саяном специальная группа. А где-то ближе, может, в сотне шагов, затаился баварский Охотник, что караулил наш дом, выжидая Призрака.

Саян шёл неслышно за мной, по-кошачьи. Старый таёжник будто был в своей стихии, словно ему и не важно совсем, что вместо леса тут кирпичные завалы. А я, сжимая «Светку», думал, что нынешняя охота будет, пожалуй, самой опасной из всех.

Рудольфа доставили на главный перевязочный пункт у Гумрака. Гумрак — железнодорожная станция да пристанционный посёлок верстах в пятнадцати к северо-западу от Сталинграда, отделённый от города голой степью; немцы держали тут ближний тыл, рядом был полевой аэродром. Перевязочный пункт устроили в бывшей советской школе с выбитыми окнами. На классных досках ещё проступали русские буквы, затёртые рукавами санитаров, а в классах, на жестких разномастных койках, принесенных из окрестных домов, лежали раненые немцы.

В помещении висели запахи лазарета: йод, карболка и мокрая шерсть шинелей. За стеной во дворе всё время гудели моторы — санитарные машины да повозки увозили тех, кому повезло, в тыл, к Питомнику, где был полевой аэродром, и дальше на запад.

Рудольф, открыв глаза, обнаружил себя на скрипучей панцирной кровати у стены. Голова гудела, грудь и плечи стягивала повязка. Над ним склонился усталый немолодой фельдшер.

— Очнулся? Считай, повезло тебе, парень, — проговорил он, ловко меняя повязку. — Нож прошёл вскользь, мягкие ткани зацепил. Сердце не задето. Через пару-тройку недель на ноги поставят.

Рудольф слабо кивнул. Повезло. Если бы тот фельдшер знал, что рану эту нанёс не русский, а свой же, немецкий снайпер. И что пачка материнских писем в нагрудном кармане, перетянутая лентой, приняла на себя первый удар: нож скользнул по плотной бумаге, ушёл вбок и оттого не добрался до сердца. Об этом, понятно, Рудольф не сказал здесь ни слова.

Едва медработник удалился, в палату вошли двое. Первым шёл сухопарый, наголо бритый человек с воспалёнными от постоянного недосыпа глазами.

— Эрнст Штольц, сотрудник тайной полевой полиции шестой армии, — представился он негромко, показав круглый жетон с орлом и свастикой, и придвинул табурет к койке.

За ним встал у двери грузный обер-фельдфебель полевой жандармерии — с горжетом на груди и двойным тяжёлым подбородком. Он не задавал вопросов, лишь морально давил присутствием, следил, чтоб допрашиваемый не дёрнулся.

— Рядовой Фогель, — начал Штольц, глядя в бумаги. — Унтер-офицер Фридрих Краус, наш снайпер, утверждает, что вы напали на него. Что вы помешали ему вести огонь и набросились в момент решающего выстрела. Ему пришлось пустить в ход нож против вас. Объяснитесь.

Рудольф сглотнул. Вот оно. Сейчас всё решалось — выкрутится он или пропадёт.

— Я не нападал на него, герр Штольц, — с запинками от слабости заговорил Рудольф. — Я был при унтер-офицере Краусе наблюдателем, в паре. Лежал над кромкой воронки, смотрел в бинокль. И вдруг я услышал щёлчок! — это пуля по каске прошла вскользь, рикошетом. Чудом жив остался. И в тот же миг меня осенило! Я понял, для чего унтер-офицер Краус выставил меня над воронкой. Я был наживкой. Меня, верного солдата, что прошёл русский плен и вернулся к своим, он подставил под пулю, будто кусок мяса сунул в капкан!

Рудольф разошёлся, голос его задрожал от обиды, он и сам почти верил в то, что говорил.

— Я отшатнулся, господин Штольц. От ужаса и неожиданности дёрнулся в сторону — а вышло, что будто бы навалился на плечо Крауса. Он, должно быть, решил, что я кидаюсь на него, что саботирую его выстрел. И ударил меня ножом. А я и опомниться не успел, как все произошло.

Штольц слушал, не меняясь в лице.

— На каске, говорите, след от пули? Покажите каску.

— В том-то и беда, господин Штольц, — Рудольф слабым жестом развёл руками, нешироко, насколько позволила повязка. — Нет у меня больше каски. Когда я раненый полз, она цеплялась и мешала, гремела и тянула вниз. Я её сбросил, где-то там, в развалинах, и осталась.

— Удобно вышло, — проговорил тот негромко, будто пробуя Рудольфа на излом.

— На войне, господин Штольц, — отозвался, будто не поняв поддевку, Рудольф, — всё удобное обычно остаётся валяться в грязи, а с собой тащишь только то, без чего не выжить.

— А раны под ключицами? — Штольц подался вперёд. — С обеих сторон. Откуда у вас такие?

— Когда полз, господин Штольц, напоролся. Там в развалинах битое стекло да рваное железо торчат из стен, как иглы. Я брюхом по ним и прошёл, оба плеча пропорол.

— Вы ловко себя перевязали для тяжелораненого, — заметил Штольц. — Как вам это удалось?

— Какое там ловко, господин Штольц, — Рудольф горько усмехнулся. — Не доктор я. Прижал пакет к ранам, обмотал грудь бинтом как сумел, кое-как стянул. Лишь бы кровь придержать, пока свои не подберут. А руки у меня жилистые, и привычные с детства к работе по хозяйству, дотянулся как мог.

Штольц прищурился, недолго помолчал.

— Довольно, — сказал он наконец.

Но по тону его слышно было: не верит. Только и придраться не к чему — складно стелет Фогель, концы с концами сходятся, а доказательств против нет. Один Краус против него — а Краус и сам хорош, если и вправду выставил наблюдателя под пулю.

Штольц и обер-фельдфебель переглянулись.

— Что ж, рядовой Фогель, — Штольц поднялся, спрятал бумаги. — Пока что мы вам поверим. Но запомните: мы ещё не закончили. Поправитесь — вами займутся снова. И если всплывёт хоть одна неверная деталь, если нам видны будут неточности…

— Мне скрывать нечего, господин Штольц, — заверил Рудольф, глядя ему прямо в глаза. — Я честно служу Германии. Спросите кого угодно, хоть у моей мамы.

— А ты не так прост, Фогель. Раз уж ты видел этого их Призрака близко, как никто другой, — может статься, ты нам ещё пригодишься. Поправляйся. Твоя жизнь нужна Рейху, рядовой.

Штольц задержал на нём долгий взгляд, кивнул и вышел. За ним, грузно ступая, двинулся обер-фельдфебель.

Рудольф откинулся на койку, прикрыл глаза. Сердце колотилось. Пронесло. Пока пронесло…

Он лежал, приходя в себя после допроса, и глядел в проём окна, затянутый брезентом, что слегка колыхался на сквозняке. В щель виден был двор перевязочного пункта. Рудольф с предосторожностями медленно встал и подошел к окну, сам не зная, что хочет там увидеть. Может быть, просто жизнь? Там, среди повозок и санитарных машин, сновали русские женщины с соседних хуторов, которых немцы заставляли таскать воду, выносить помои, мыть полы.

Одна из них, немолодая, в драном платке, несла ведро с грязной водой. Мимо шёл офицер — холёный, в перетянутой ремнями шинели. Женщина оступилась на скользкой ступеньке, ведро качнулось, и помои выплеснулись офицеру на сапоги.

Тот замер. Оглядел заляпанные сапоги. А потом коротко, без особой злобы даже, ударил женщин наотмашь по лицу. Та упала на колени, потянулась к ведру, испуганно залепетала что-то по-русски — просила, верно, прощения. Офицер не стал слушать. Бросил пару слов да кивнул жандарму, что стоял поодаль. Тот молча взял женщину сзади за платье, вздёрнул и повёл за угол школы. Через несколько секунд оттуда сухо хлопнул выстрел.

И всё… Никто и головы не повернул. Будничное дело, человека только что не стало, и всего лишь за случайно пролитые на сапог помои.

Рудольф вздрогнул, отшатнулся от окна. К горлу подкатила тошнота. Он видел смерть на войне, видел кровь, мог погибнуть и сам, и не раз — но всё же это было другое. Это был тот самый немецкий порядок, которому он служил.

А что же именно хотел он увидеть за этим окном? Фогель с трудом сглотнул набрякший в горле ком. Вот что им готовили. Всем, всем.

И в этот миг что-то в нём окончательно переменилось. Те, кого он привык считать своими, давно перестали быть таковыми — они подставляли его под пули, стреляли в безоружных женщин за грязный сапог. А свои — те, настоящие — сидели теперь там, на нейтральной полосе, в доме на той стороне. Те, кто делил с ним хлеб без жадности, кто перевязывал и глядел на него по-человечески.

Он ещё не знал, как это назвать. Предательством, прозрением, трусостью или последней попыткой остаться человеком. Знал только одно: если выживет, если дотянет — он сделает всё, чтобы помочь тем, в доме на той стороне.

Мы с Саяном решили не идти напрямую, а заложили по темноте большой крюк, чтобы не напороться на немцев. Как говорится: нормальные герои всегда идут в обход. В этом городе шла борьба за каждый дом, за каждую пядь земли. Я выбрал путь, где было побольше низин, развалин, да вообще любых укрытий. Хотелось обойти штаб Лангенау с тыла — после нашей с Красновым и Федотовым вылазки и похищения курьера, охрану там наверняка усилили, и так просто к самому полковнику не подобраться. А заодно я думал разведать дальние подступы, прощупать, что да как.

Двинулись в сторону Мамаева кургана. Полночи пробирались — где ползком, где согнувшись в три погибели, — пока не уперлись в овраг. Широкий и глубокий, промытый вешними водами, заросший бурьяном и кустарником.

Была мыслишка спуститься на дно да пройти понизу. Но я отбросил её.

— Нельзя туда, — помотал тут же головой Саян, будто прочитав мои мысли. — Это как тропа звериная. На такой тропе охотник дичь и поджидает.

— Согласен, будет на краю пулемётное гнездо или «секрет» — и поминай как звали, — кивнул я и сверился с картой при свете луны.

То тут, то там грохотала канонада. Где-то совсем близко строчил пулемёт. Наши ли, немцы — не разобрать.

— Ждём утра, — скомандовал я. — Устроимся на ночлег.

Мы забились в какую-то нору — должно быть, остатки блиндажа, разрушенного снарядом. Спали по очереди, да и то вполглаза.

А утром началось. Со стороны переправы донеслись разрывы — наши, видно, пытались подтянуть подкрепление через Волгу. Ухали орудия со стороны Мамаева кургана. И где-то совсем рядом застрочил пулемёт.

Я прислушался. Бил он неторопливо и с расстановкой: та-та-та… та-та-та. Не захлёбывался скороговоркой, как немецкий МГ, что строчит так часто. Иногда кажется, что отдельных выстрелов не различишь — сплошной треск, будто полотно рвут. Нет, этот выговаривал каждую пулю отдельно. Получается, что это «Дегтярёв» наш, ручной, с диском-блином сверху.

— Там наши сидят, — кивнул я.

Мы прошли вдоль оврага, прячась в зарослях. Заметили вскоре, как у склона мелькали красноармейцы. Надо было как-то подать им знак, чтоб не приняли за немцев да не срезали сгоряча.

— Э-эй, ребята! — крикнул я вполголоса. — Свои! Не стреляйте!

Бойцы всполошились, повернулись в нашу сторону, вскинули оружие.

— А ну, выходи, кто там! Руки подними! — крикнул старший.

— Идём, идём. Только не шмальните с испугу.

— А ты не боись за нас. Дай на рожу твою сначала поглядеть.

С поднятыми руками мы вышли к окопам. Окопами, правда, это и назвать было трудно — узкие траншеи, наспех вырытые, кое-как укреплённые. На склоне оврага темнел вход в блиндаж.

— И впрямь наши, — воскликнул сержант с автоматом наперевес. — Особливо вон тот, бурят или калмык, — немец из него как из меня балерина. Кхе!

— А я что говорил? — хмыкнул его сосед. — Наши это.

— Как вы тут, ребята? — спросил я.

— Держим эту сторону оврага, — сообщил сержант. — Да вот снайпер немецкий нас затерроризировал, сука такая. Не даёт носа высунуть, пулемётчиков всех повыбил. На пулемёт уж стрелков обычных ставим. Давайте-ка вниз, в траншею, поживее, а то, не ровён час, выйдет на охоту курвин сын. Пока стоим тут, разговариваем с вами.

Мы спустились, пригнулись.

— Сколько вас тут? — спросил я.

— Да немного. Человек десять осталось, — невесело ответил сержант. — Дальше ещё отделение, а выше по оврагу — немецкий блиндаж. Стоим, держим. Тут проход через овраг узкий, оравой не попрут — вот и держим. А немцы окопались чуть выше напротив, вон там, наступать, видать, приказа им нет. Или, может, думают, что нас тут целый взвод окопался.

Он оглядел мою винтовку с оптикой.

— А ты, гляжу, снайпер?

— Есть такое дело, — кивнул я.

— Пашка я, — сержант протянул руку.

— Лёшка, — ответил я, пожимая.

— А этот что, по-русски ни бельмеса? — кивнул он на Саяна.

— Ещё как бельмеса.

Саян кашлянул, степенно протянул руку, поздоровался с сержантом и с бойцами, что были поблизости.

— Слушай, Лёха, — Пашка понизил голос. — Подсоби со снайпером, сними его, гада. Всю кровь из нас выпил, сил нет. Жаль, вас не два стрелка — они ж обычно парой ходят.

— А он и есть второй, — кивнул я на Саяна. — Бьёт метко.

— Это где ж у него прицел? — усомнился сержант, косясь на моего неказистого напарника.

— Через трубочку не люблю, — спокойно отозвался Саян. — Глаз от неё ленивый делается. Я и так вижу.

Я достал бинокль, но Пашка замахал рукой.

— Э, нет, с этим не высовывайся. На-ка лучше.

И он сунул мне окопный перископ — лёгкую трубку с зеркальцами внутри. Невеликая, вроде бы, хитрость: глядишь в нижний окуляр, а видишь то, что наверху. Зато компактна, легка, в подсумке умещается.

Я стал наблюдать. Немцы действительно засели на той стороне оврага. Разглядел у них в окопах пулемётное гнездо. Снять бы пулемётчиков, да они наверняка под прикрытием снайпера. Сперва надо его убрать, а уж потом…

Гляжу на немецкие позиции — заросли, кусты, рытвины, воронки. Всё это работает как маскировка, им на руку, толком ничего не разобрать. И вдруг из немецкой траншеи медленно поднимается краешек офицерской фуражки. Медленно-медленно ползет над земляным бруствером. Вот уже видна светлая эмблема. Застыла. Потом так же медленно опускается.

Старый трюк. Это снайпер или его помощник проверяют, такие ли меткие наши ребята, выманивают на выстрел пустой фуражкой. Только я на это не куплюсь. Раз он этот фокус проворачивает, значит, либо уже вышел на охоту, либо вот-вот выйдет. Вопрос — где этот гад засел.

Низкие кусты, сухой бурьян, бодыли пожухлой травы — всё это его отлично скрывает. Он может быть где угодно: хоть в метре от фуражки, хоть в полусотне шагов. Фуражка тем временем уже пропала. Я убрал трубу.

— Ну, что думаешь, Лёха? — с надеждой посмотрел на меня сержант, неловко отгрызая заусенец на закопченном пальце.

— Похоже, его по вашу душу и прислали.

— Ну а я что говорю? Задолбал, сволочь. Корчикова намедни ночью убил — тот закурил над траншеей, всего-то на миг огонёк вспыхнул. И всё, готов. А днём и вовсе не высунешься.

— Из пулемёта заросли выкашивать не пробовали?

— Да где ж столько патронов набраться-то, Лёха? Не напасёшься.

Я ещё раз прикинул:

— Снайпер выставляет фуражку, провоцирует. Надо сделать вид, что мы поддались.

— Из пулемёта жахнуть? — предложил Пашка.

— Нет. Жалко мне пулемётчика под пулю подставлять. — Я повернулся к хакасу. — Саян, твоя помощь нужна.

— Саян завсегда поможет, — закивал тот.

— Видишь те густые заросли? Идёшь туда, выбираешь позицию, прячешься. Набьёшь плащ-палатку сухой травой — сделаешь куклу, навроде человека. Каску снимешь, положишь рядом, а под нее сидор. — Я повернулся к Пашке. — Браток, битая винтовка у тебя найдётся? Хоть без затвора, любая негодная.

— От убитых осталось, сейчас сыщем, — кивнул Пашка и повернулся к своим: — Кривцов! Принеси тот винтарь, что только на утиль годится!

Один из бойцов мигом принес мосинку с раскуроченной ложей и перекошенным затвором. Протянул мне.

— Вот её, Саян, выставишь рядом с куклой, чтоб издали за снайперку сошла, торчала напоказ. Обмотай еще немного ствол тряпицей, будто в маскировку, и жди рядом с куклой. Как фуражка покажется — бей по ней из своей. А после сразу отползай, да свою винтовку уноси с собой. Битую оставь у куклы — пусть немец думает, что засек стрелка.

— Хорошо удумал, Лёша, — закивал Саян. — А ты сам что, его караулить будешь?

— А я залягу вон в тех кустах, с другого боку. После твоего выстрела немец перенесёт прицел на твою позицию — тут он мне и откроется.

Так и сделали. Я занял свою позицию, Саян свою, оставалось лишь ждать.

В нашу сторону ударили автоматные очереди. На таком расстоянии толку с них мало — больше веток посекли да шелухи за ворот накрошили. Однако не просто так стреляли: среди трескотни автоматов я различил винтовочный хлопок. Снайпер. Маскирует свой выстрел под автоматную пальбу. Грамотный, сволочь.

Но это не баварский Охотник — в этом я был отчего-то уверен. И район не тот, и старый трюк с фуражкой больно прост для него, хитровымудренного.

В ответ ударил наш «дегтярь».

— Тише, ребята, не высовывайтесь, — шепнул я в ту сторону, хотя понимал, что никто не слышит.

А пулемётчик будто услышал — смолк, укрылся в гнезде. А я продолжал наблюдать.

И вот снова осторожно показалась фуражка — на палке ли, на стволе, отсюда не разберёшь. Видимо, провоцирует нашего пулеметчика.

— Ну, теперь твоя очередь, Саян.

Бах!

В стороне и вправду тут же грохнул выстрел — там, где и залёг хакас. Простреленная фуражка слетела. И тут же, почти мгновенно, грянул ответный выстрел с немецкой стороны. Так быстро, что я едва успел засечь. Твою маму… хорошо, если Саян успел отползти.

Зато снайпер себя выдал. Я уловил еле приметную вспышку на дульном срезе — днём её почти не видать, но мой натренированный глаз разглядел. Немец засел в бурьяне, на той стороне оврага, поодаль от фуражки-обманки. Ею, выходит, водил помощник.

Я прижался щекой к прикладу. Замаскировался немец на совесть — ни ствола торчащего, ни шевеления. После выстрела он вряд ли позицию сменил: уверен ведь был, что снял нашего стрелка.

Вот в этой самонадеянности и крылась его погибель.

Прицел я выставил заранее по дальности. Теперь же навёл туда, где блеснула вспышка, и плавно дожал спуск.

Бах!

В кустах что-то дёрнулось. Не убил. Видать, пуля лишь зацепила, бурьян да густая трава могли сбить выстрел. Немец дёрнулся, пополз — и этим себя выдал. Я нажал снова. Выстрел! «Светка» тут же дослала патрон, не надо дергать затвором вручную, — за то я её и ценил.

Бах! — мой третий выстрел, наконец, остановил движение. Всякое шевеление в кустах разом прекратилось.

Я быстро отполз в сторону, снова глянул в трубу. Туда, куда стрелял. Теперь я его разглядел. Немец в камуфляжной накидке уткнулся лицом в траву и не шевелился. Ага. Но праздновать рано. Может, он только ранен и притворился дохлым тушканом?..

Я опять взялся за винтовку, поймал его в прицел и на всякий случай добавил ещё. Видел, как пуля пробила ему загривок — не шелохнулся. Готов, значит.

Тогда сам я отполз спешно вниз — на случай, если снайперов двое. Но всё было тихо.

Я сполз в траншею и, пригибаясь, подбежал к блиндажу. Сержант уже припал к стереотрубе на треноге — досталась она им, как сказал потом Пашка, от недавно убитого артиллерийского наблюдателя.

— А и вправду ж снял ты его, Лёха! — обрадовался Пашка. — Вон он лежит, вижу. Только зачем ещё раз-то по нему пальнул? В дохлятину. Боеприпас тратить…

— Для профилактики, — улыбнулся я. — А Саян где? Не приходил?

Тот ничего не это не ответил. Сердце ёкнуло.

— Саян! — тихо позвал я. — Жив ты? Цел?

Кусты зашуршали, и к нам выполз хакас, в секунду ловко спустился в траншею.

— А чего мне не быть живым? — широко улыбнулся он, и от этого глаза стали щелками. — Это охота. На охоте только плохой охотник гибнет. Хороший слушает землю.

Мы рассмеялись. Отлегло от сердца, жив чертяка.

— Спасибо тебе, Лёха, — сержант крепко пожал мне руку. — От всего нашего взвода горячее комсомольское.

— Взвода? — удивился я. — А где ж командир?

— Эх… — Пашка вздохнул. — Снайпер ведь в первую очередь старших бьёт. Погиб наш командир, третьего дня ещё. Вот и держимся, как умеем, с усеченным остатком взвода.

— Слушай, Павел. А что у немцев на той стороне оврага? — спросил я. — Силы какие, укрепления?

— А бес их разберёт, — пожал плечами Пашка. — С таким количеством бойцов в атаку я не полезу. Да и приказа покидать позицию не было.

— Ясно. А гранаты есть?

— Маленько найдётся. А на что тебе?

— Одолжи пару штук. Ночью к ним сползаю, погляжу, что да как. Может, подарочков оставлю…

Он даже чуть присвистнул.

— Да ради такого хоть все забирай, лишь бы толк вышел.

Уже под вечер мы спустились в блиндаж, выкопанный в склоне оврага. Бойцы напоили нас водой. Пил я долго, все никак не мог оторваться от котелка.

— Не обессудь, братец… Из угощений, Лёха, у нас одна вода, — развёл руками Пашка. — Сами вторые сутки не евши. Обещали паёк подбросить, да вот уж которую ночь нету.

Я молча достал из вещмешка три банки тушёнки «второго фронта».

— Налетай, ребята.

— Ого! — присвистнул Пашка. — Кучеряво живут снайперы! Консервы мериканские.

— Да это у нас разовая выдача вышла. Подарочек от командования за то, что дом отстояли.

— Какой это дом?

Я махнул в сторону, откуда мы пришли.

— Да во-он там, двухэтажный. Как крепость стоит.

— А-а, слыхал! — оживился Пашка. — Так вы с дома Потапова, что ли? Ну, дела. Спасибо за угощение, братцы.

Фамилия нашего командира, то, что она была им вот так известна, и согрела, и уколола — жив Михаил Андреич, но когда-то ещё вернётся, да и к нам ли. Разогрели банки на окопных свечах. Ели ребята теплую тушенку, тщательно выскребая ложкой и подбирая янтарный жир со стенок банки. Изголодались бойцы.

— Эх, мясцо, — жмурился молоденький боец с перевязанной рукой. — Я уж и вкус позабыл. Все каша да каша, на воде, без соли, а что уж до масла.

Разговорились. Война войной, а живая беседа в землянке грела не хуже тушёнки. Толковали о том, о сём, и хоть лица у всех были усталые да серые от окопной пыли, а духом ребята не падали.

— Слыхали, у заводов с каждым днём всё жарче, — рассказывал Пашка, обсасывая ложку. — Прямо в цехах бьются, у станков, за каждый пролёт. Тракторный, «Баррикады», «Красный Октябрь» — туда немец прёт, там самое пекло.

— А наши что ж, держатся? — спросил молоденький Гриша.

— Держатся, а то как же. На днях, сказывали, через Волгу гвардейцев переправили, тридцать седьмую. Бывшие десантники, теперь стрелковая дивизия. Народ отчаянный, с барж — и сразу в бой, к Мокрой Мечетке. Уж они фрицу дадут прикурить.

— Это хорошо, что гвардия пришла, — кивнул я. — Не отдадим город.

— Не отдадим, — твёрдо сказал Пашка. — Костьми ляжем, а не отдадим. Куда нам отступать — за Волгой для нас земли нет.

— Хорошие слова, — кивнул я.

— Это политрук так сказал, а ему еще кто-то… да все теперь так говорят.

Взяв с собой две лимонки, мы с Саяном, едва на овраг опустилась глухая ночь, двинулись вдоль склона в сторону немецких позиций. Пробирались осторожно, прячась за зарослями.

— Где-то тут у них должна быть ночлежка… блиндаж, — прошептал я.

Мы залегли, стали наблюдать. Разглядели пулемётное гнездо. Забрались чуть выше, на возвышенность под тень кривого расщепленного тополя — отсюда видна была часть траншей. Дальше, в темноте, маячил часовой.

— Можно стрельнуть, — шепнул я. — Да только в темноте не факт, что попадёшь. А переполошим всех — и дело сорвём. Мелочь всё это, не годится. Нам бы по-крупному…

— Зверя на водопое караулят, — многозначительно проговорил Саян. — Воду искать надо.

— И что, на водопое его стрелять будем? Темень, хоть глаз выколи.

— Когда немец за водой пойдёт — там и поглядим, — сказал хакас.

— Слушай, Саян, а ты голова, — я понял его замысел.

Мы прошли ещё, ступая тихо, чтоб не шуршать кустами. На дне оврага отыскали ручей, сочащуюся из глины воду — она собиралась в тёмную лужу между корней. Днём это место наверняка простреливалось, но ночью тут стояла сплошная чернота. Залегли, стали ждать.

Не прошло и четверти часа, как послышались шаги да бряканье котелков. На склон оврага, поросшего ивняком, выбрался тёмный силуэт. Поскальзываясь, он всё-таки почти привычно спустился к ручью и стал набирать воду.

— Сидим, ждём, — прошептал я.

— Ага, — кивнул напарник.

Немец набрал воды — у него были фляги да несколько котелков, связанных ремешком, — и зашлёпал обратно, вверх по склону, в заросли. Мы же тихонько двинулись следом, держась на расстоянии. У густого куста немец вдруг нырнул в него и куда-то исчез. Как сквозь землю провалился.

— Что за чёрт, — нахмурился я. — Куда он делся?

— Там нора звериная, — авторитетно шепнул охотник.

И тут до меня дошло. Вон оно что. Немцы выкопали в стене оврага землянку, замаскировали вход кустами — там и ночуют, и греются. Хитро устроились.

— Молодец, Саян. Выследил-таки.

В такой темени, без провожатого от «водопоя», вход в землянку нипочём было бы не разглядеть.

— Пускай-ка зверь уснёт, — сказал Саян. — Подождём.

Я с ним согласился. Спешить было некуда — лучше дать немцам угомониться, заснуть покрепче.

Прошёл час, другой. Поодаль, у пулемётного гнезда, копошился пулемётчик. С другой стороны время от времени вспыхивал огонёк — караульный курил, не таясь, злостно нарушая устав караульной службы. Чувствуют, значит, себя в безопасности, сволочи. В глубокой ночи. Ну ничего.

— План такой, Саян, — зашептал я. — Ляжешь здесь. Только сдвинься чуток вправо, чтоб простреливать вход в блиндаж, он за кустами. Я погоню их на тебя, а ты встречай.

— Темно. Метко не выстрелишь, — покачал головой охотник. — Трудно попасть.

— Я подсвечу уж как-нибудь. Правда, не знаю как, ну… по крайней мере постараюсь, — показал я ему гранату.

— Дашь свет — попаду, — кивнул Саян.

— Вот и договорились. Только раньше времени не пали. Мне сперва оттуда ноги унести надо.

— Хорошо, — кивнул хакас, всё поняв без лишних расспросов.

Нравился мне такой напарник: будто успевал уразуметь не только слова мои, а сами мысли. Я оставил ему «Светку» на сохранение. Саян остался при своей винтовке — моей самозарядке он не доверял, чужое оружие на охоте, считай, лишняя беда. А я, с пистолетом за поясом да двумя гранатами в карманах, пополз к блиндажу. С длинной винтовкой у входа в землянку всё одно крутиться несподручно.

Полз медленно, вжимаясь в землю, стараясь не шуршать, чтоб не углядели из пулемётного гнезда или караульный не услышал. Вот я уже близко. Вот раздвигаю кусты — и вижу вход в землянку, завешенный брезентом.

И тут сзади, чуть сбоку, послышались тихие шаги. Чёрт. Видать, караульный пошёл сменщика будить, который проспал, или приспичило ему куда-то. Я вжался в землю, замер. Сейчас всё дело испортит!..

Часовой вдруг остановился — будто что-то почуял. Я и дышать перестал. Под ним хрустнула ветка, он повёл стволом, вгляделся в темень. Долгий, нехороший миг. Потом сделал ещё шаг — и от куста бесшумно отделилась тень. Короткий всхлип, будто клинок входит в плоть, — и тело мягко осело наземь.

Саян. Понял, что часовой мне помешает, — снял без шума ножом. Я переждал малость, дал хакасу уйти обратно на позицию. Скосил глаза — еле разглядел, как силуэт его растаял во тьме, уходя на возвышенность, откуда простреливался вход.

Пора.

Я осторожно протиснулся сквозь кусты — и вот он, вход, завешенный брезентом. Осторожно отодвинул край полога, заглянул. Землянка оказалась большая, с бревенчатой перегородкой, с ящиками. Немцы спали вповалку прямо на полу, кому-то повезло с нарами, сбитыми из обломков досок. Один «истинный ариец» ворочался и чесался от одолевших вшей, что-то бормоча сквозь сон. А у дальней стены кто-то кашлял хрипло и надсадно, будто лёгкие наружу выворачивал. Добить бы тебя, чтоб не мучился… потерпи, за мной не заржавеет.

Тускло горела керосиновая лампа на ящике у входа. Я был в самом логове врага. Немец мог проснуться в любой миг. Сердце так и колотило в рёбра.

Рядом с лампой, у ящика, стояла помятая жестянка, скорее всего, с керосином, с заткнутым тряпкой горлышком. Видно, с неё лампу и доливали. Вот это мне и было нужно.

Я осторожно взял жестянку. Пальцы тут же стали скользкими, перехватив на себя тонкую пленку горючки, и тугая тряпичная затычка поддалась не сразу, зашуршала, заскрипела. Я замер, косясь на спящих. Один немец заворочался на нарах, пробормотал что-то, потом снова затих.

Я плеснул керосином на брезентовый полог у входа, на сухую мешковину, на дощатый порожек. Потихоньку, чтоб не хлюпнуло громко.

Керосин — не бензин, сам факелом не рванёт. Я снял с лампы горячий плафон, поднял фитиль повыше. Пламя дрогнуло, вытянулось коптящим жёлтым язычком. Я поднёс к нему край пропитанной мешковины. Секунду ничего не происходило. Потом ткань нехотя задымила, огонёк пополз по мокрому пятну, набрал силу и пошёл вверх по пологу.

Кто-то из немцев закашлялся во сне. Другой резко сел, ещё не понимая, что стряслось.

Пора!..

Теперь, когда руки были свободны, я выскочил из землянки, разогнул усики у гранат, выдернул чеку у первой лимонки, крепко прижимая рычаг пальцами, и швырнул гранату внутрь. Тут же выхватил вторую, рванул кольцо и послал её следом.

Сдвоенный грохот ударил из землянки. Изнутри полыхнуло, повалил дым, брезент на входе сорвало взрывной волной, он расстелился перед входом и занялся жарким огнем прямо на земле. А следом — крики, многоголосый вой, стоны.

Я метнулся прочь, за складку склона, скатился в промоину, прижался к мокрой земле. Над спиной свистнули пули, посекло кусты, в мою сторону застрочил автомат из траншей. Вот теперь — скорее в темень, на дно оврага, держась склона.

Я пробирался очень быстро, но при этом не поднимал головы, скрючился чуть ли не до самой земли.

Сзади стрекотал пулемёт, срезая ветки. Захлопали выстрелы, послышалось злое «Хальт! Хальт! Шиссен!..» С немецкой стороны взвилась осветительная ракета, повисла, заливая овраг мертвенным белым светом. Часового на моём пути не было — Саян его снял, — но при свете ракеты меня вполне могли достать «случайные зрители». Я нырнул в заросли и вжался в кусты. Отсюда мне было видно, как из дыма бруствера вывалился немец. Там, у горящего блиндажа, вовсю шла работа. Брезент полыхал, и в его свете немцы, что выбрались из дымной норы, метались четкими чёрными тенями. А с возвышенности, из кустов, бил по ним Саян.

Хлопок — и один из спасшихся упал. Второй — и горящий немец, что орал благим матом, заткнулся навсегда. Пауза. Из траншей подоспели караульные, но в суматохе они палили в темноту, наугад, туда, где никого уже не было, а настоящий стрелок лежал выше, в чёрных кустах, и тут же снял очередного фрица, положил, как фигурку-мишень в тире.

Вот и всё. После пяти выстрелов надо заряжать полной обоймой.

— Будет, Саян, будет… уходи, — едва выдохнул я в темноту.

Хакас будто меня услышал, его винтовка затихла, а через пару минут мы встретились с ним на той стороне оврага в условленном месте.

Со стороны блиндажа слышались крики и выстрелы.

— Добрая охота, — в темноте лишь тускло блеснули зубы Саяна в довольной улыбке.

А утром к взводу Павла наконец переправили долгожданное пополнение. Через связного в штаб поступили сведения, что противоположный край оврага почти чист, ночью кто-то из пришлых снайперов сильно проредил врага. Пашкин комбат, быстро согласовав со штабом полка, решил, что грех упускать такой случай, и, приказав пополнить боевое охранение, прислал в подмогу сводный взвод — два отделения да с ними три ручных пулемёта.

Под утро, под прикрытием нашей с Саяном снайперской поддержки, Пашка повёл бойцов в атаку. В этот раз обошлись без криков «ура», без молодецкого посвиста — ударили тихо и споро, как умелая штурмовая группа. Перемахнули через овраг, забросали уцелевшие пулемётные гнёзда гранатами, быстро выбили из траншей остатки немцев. Сопротивления те почти не оказали — ночью мы изрядно проредили их гарнизон, оглушили и обескровили. Только троих из новеньких всё же достал затаившийся немец из укрытий. Погибших оттащили вниз, наскоро похоронили в общей могиле, совсем не первой здесь. Пашка после боя долго молчал, глядя на холмики, что бугрились на дне оврага. Не зря парни головы сложили, другая сторона оврага тоже теперь была наша.

— Потом пирамидки со звездой поставим, как положено! — проговорил сержант. — Не зря парни головы сложили, та сторона оврага теперь наша!

Пашку, хоть он и был всего сержантом, оставили временно командовать обновленным взводом. Временное, как водится на войне, легко могло стать постоянным. Обещали подкинуть еще пару станковых пулемётов да ящики с патронами. Немецкий блиндаж расчистили от трупов, и там Пашка устроил себе настоящий штаб. Ходил довольный, сиял, как начищенный самовар.

— Ну, Лёха, ну спасибо тебе, — тряс он мою руку. — А то совсем мы засиделись на той стороне, взвод мой таял да усыхал день ото дня. А ты пришёл — и сдвинулось дело с мёртвой точки. Как фамилия-то твоя, снайпер? На всю жизнь запомню, а после победы сведу тебя в пивнушку, как будешь у нас в Москве. Там такое пиво — с лещиками, для души!

— Сотников, — ответил я. — А кличут меня по-разному. Наши — Скрипачом. Немцы — Призраком Сталинграда.

— Запомню, — закивал Пашка, не выпуская моей руки. А потом вдруг накрыл свое запястье ладонью. — Слышь, Скрипач. Давай махнёмся. Не глядя. На память.

Был такой фронтовой обычай — меняться часами на память, и вправду не глядя, чтоб не торговаться и выгоды не считать. Он не видел, какие у меня под рукавом часы, а я — какие у него.

— А давай, — тут же согласился я.

Часы у меня были кировские довоенные, грубые да массивные. Ванька, бывало, посмеивался: такими и сахар колоть впору, а ежели фриц неожиданно навалится — можно вместо кастета по зубам приложить. Зато надёжные, как и всё советское: время показывали точно, и, коли не забывал подзаводить, не останавливались никогда. Одна беда — тикали громко. На вылазках, в ночной тишине, мне всё мерещилось, что враг за версту слышит этот стук двигающейся по кругу стрелки. Вот и настала пора с ними расстаться.

Пашка стянул со своего запястья часы. Оказались трофейные, немецкие — аккуратные такие, на металлическом браслете с платиновым блеском. А на циферблате и стрелках — зеленоватые светящиеся точки, метки со светомассой, что тлели в темноте.

— Держи, носи, — протянул Пашка. — С немецкого гауптмана самолично снял. Послужат тебе верой и правдой.

Я повертел часы в руках. С такими метками бдить ночью одно удовольствие — можно время глянуть, не чиркая ни спичкой, ни зажигалкой, не выдавая себя огоньком. Только под рукавом держать придётся, чтоб свечение не выдало или накладку вроде широкой манжеты сшить. На крышке корпуса были выцарапаны чужие инициалы да дата — «Gott mit uns — 1941». Что означало: «С нами Бог».

Пашка, заметив мой взгляд, хмыкнул:

— А у них, у гадов, и на пряжках ремней так же написано: «С нами Бог», так вот эту тарабарщину мне перевели. Сам видал. С Богом, вишь, идут, а сами баб да детишек стреляют, сволочи.

— Был, стало быть, с ними, — усмехнулся я, надевая часы. — Поглядим, с кем он теперь.

Я отдал Пашке свои часы. Тот покрутил, поднёс к уху.

— О, а эти сразу видать — нашенские, — ухмыльнулся он. — Такими я и гвозди заколачивать смогу, как нормальную позицию займём да блиндаж ладить станем.

Бойцы, услышав нас, рассмеялись.

Вот в такие минуты, в короткое затишье меж боями, и отдыхала душа. Можно было присесть, перекинуться шуткой-другой, поблагодарить друг друга, потолковать о своём. Цена этим минутам была особая — потому что назавтра, а то и через час, кого-то из нас уже могло не стать. По той шутке или любимой поговорке может, и будешь после вспоминать человека ещё много лет.

Разговорились. Молоденький боец, Гриша, достал из кармана истёртый на сгибах листок — переписанные от руки стихи. Стал читать. Я узнал их с первой строки, это было легендарное произведение Симонова «Жди меня, и я вернусь». И читал, и фильм видел, «там» еще.

В той, прежней моей жизни эти слова давно стали памятником войне. А здесь их передавали из уст в уста, если не повезло услышать по радио или прочесть в газете, носили на листке, сложенном вчетверо и спрятанном у самого сердца.

— Невесте берегу, — смущённо сказал Гриша, пряча листок. — Свидимся — отдам. Ведь… словно про неё и писано. Она у меня…

— Свидитесь, — сказал я твёрдо. — Непременно свидитесь.

Помолчали. Где-то за оврагом ухала артиллерия, в небе натужно гудели самолёты. А здесь, в отбитом у врага блиндаже, стало на минуту тихо.

Я обвёл этих молодых парней взглядом. Голодные, серые от недосыпа, с потрескавшимися губами, с землёй и чужой кровью под ногтями, они смотрели друг на друга и туда, за горизонт, с решимостью и твёрдостью. И каждый здесь готов был сложить голову за товарища, за Родину, за Сталинград. Вот почему немцу здесь не пройти. Боеприпасов и провианта у нас меньше, чем у немцев, а вот люди… эти ребята уже всё для себя решили: за ними Волга, за Волгой дом, и отступать больше некуда.

Новый командир гарнизона дома Потапова, старший лейтенант Прохоров, взялся за дело рьяно. Первым делом построил весь личный состав — кроме караульных — в основном зале. Заложив руки за спину на генеральский манер, прошёлся вдоль строя, оглядел всех придирчиво.

— Что за вид? Почему выглядите как портовые грузчики? Привести форму в порядок, сапоги почистить.

— Так я ж, товарищ командир, — пробормотал Ванька, — каждый божий день чистил, трофейной немецкой ваксой, по три раза на дню. Но все без толку… Раз прошелся по битой штукатурке и все, начинай сначала.

— Красноармеец должен иметь опрятный вид. Для вас что, устав не писан? И представляйтесь, когда к командиру обращаетесь. Я вас ещё не запомнил.

— Морячок, — брякнул Ванька и тут же поправился: — Красноармеец Семибородов.

— Морячок, Леший, и как там снайпера своего называете? Скрипач? — Прохоров обвёл строй взглядом. — Вы что, банда? Что за воровской жаргон? Я в подразделении Красной армии нахожусь или в лагерном бараке? Клички да прозвища. В общем так… обращаться ко мне и между собой только как положено, по званию да фамилии. Ясно?

Бойцы потупились. С Потаповым всё было слажено, по-человечески, а этот с порога не вписывался — будто шестерёнка не от той машины затесалась. Теперь весь механизм трещать и скрипеть начал. Непонятно, что раньше будет — механизм заклинит или у шестеренки зубья отлетят?..

Прохоров заметил на ящике у стены стопку немецких листовок. Поднял одну, повертел. На листовке намалёвана была карта: на бескрайних просторах будущей германской империи — крохотный городок на Волге, Сталинград, а в него воткнуто остриё громадного кинжала со свастикой на рукояти. Дескать, падение города неминуемо, и нечего тягаться с этакой силищей.

— Это что ещё за дрянь? — нахмурился Прохоров. — Почему на боевой позиции хранится?

— Так это, товарищ командир, на подтирку, — смущённо крякнул в кулак Коровин. — Газет-то не хватает. «Красную звезду», что доставляют, до дыр зачитываем — статейки, стихи вырезаем, перечитываем. А этой вот макулатурой, прощения просим, нужду справляем. Её-то и не жалко. Используем по прямому назначению, так сказать.

— Листовки уничтожить, — приказал Прохоров.

— Так мы их и уничтожаем, — серьёзно подтвердил Ванька. — Только не враз. А по мере надобности. Когда до ветру ходим. И, можно сказать, унижаем при этом врага самым непотребным образом.

Строй сдавленно хрюкнул.

— Молчать! — рявкнул Прохоров. — Развели балаган.

Он повернулся к старшине.

— Коровин. Заведите журнал — ну, или тетрадь, что найдётся. Будете фиксировать настроение бойцов, наличие жалоб, примеры героизма. Политическую сознательность отражать.

— А это для чего ж такое? — удивился Коровин.

— Так нужно, — отчеканил Прохоров. — Командир обязан знать, чем живёт его подразделение, и доводить до сведения вышестоящих. Это вам не игрушки.

— Давайте уж тогда и графу заведём, — невинно предложил Ванька, — кто насколько фрицев ненавидит. Ежели так, средне, — то полста очков. А ежели совсем, до зубовного скрежета, что ни спать, ни есть — то все сто десять.

— Это ещё зачем? — насупился Прохоров.

— Так для отчётности же, товарищ командир. Чтоб начальство знало: ненависть к врагу в подразделении растёт и крепнет согласно руководящей линии командования.

— Ага, — поддакнул Леший, пряча усмешку. — И ещё графу: кто сколько вшей за день поймал. Вша — она ить тот же фашист. Кровушку нашу пьёт, спать не даёт, и давить её — самое милое дело. Чем не показатель боевого духа?

Строй давился смехом — кто в кулак, кто, отвернувшись, в плечо соседу.

— Я смотрю, шутки шутить любите, — недобро проговорил Прохоров. — Ничего. Я вас живо в чувство приведу. Будете у меня устав наизусть зубрить.

Он достал из планшета книжицу — невзрачную и потёртую, с чёрно-белой звездой на обложке, серпом и молотом в середине звезды и заголовком: «Боевой устав пехоты РККА».

— Коровин, возьмите. Изучать с личным составом будете. Я лично проверю знания.

— Да когда ж изучать-то, товарищ командир? — вздохнул старшина. — Не школяры, чай. Нам бы отоспаться меж атаками. Дом большой, людей мало, в карауле, сами видите, круглые сутки стоим, чтоб все подходы прикрыть.

— Сила бойца начинается со знания основ, — отрезал Прохоров. — А основа — устав.

А потом важно добавил в рифму:

— Неси службу по уставу, завоюешь честь и славу!

Ванька глядя в сторону, тихо пробормотал, так чтобы старший лейтенант не услышал:

— По уставу будешь жить, задолбаешься служить!

Тем временем Коровин повертел книжицу в руках, вздохнул сокрушённо.

— Боязно мне её бойцам отдавать, товарищ командир.

— Это ещё почему? — прищурился Прохоров.

— Дак ведь листовки вы спалить велели, — кивнул он на ящик. — А ну как газеты подвезти забудут? — Коровин скорбно покосился на устав. — Тогда ж на эту книжицу первым делом и поглядят, когда до ветру…

Бойцы прыснули. А Прохоров побагровел, не сразу и нашёлся. Краснота эта страшно не шла к его худому лицу.

— Молчать! Эта книга выпущена Народным комиссариатом обороны! Она для бойца священна! Лично отвечаете за её сохранность, старшина!

Коровин вытянулся, спрятал улыбку в усы. Не понял командир, что старшина шутит — в самом деле на печатный устав никто из умственно нормальных бойцов не покусится.

— Сберегу как зеницу ока!

Прохоров ещё раз прошёлся вдоль строя, выискивая, какое нужно сделать замечание, да не нашёл — бойцы стояли смирно, с серьёзными лицами, только у иных в глазах плясали бесенята.

— Разойтись, — буркнул он, наконец.

Бойцы разошлись, и по углам ещё долго слышались сдавленные смешки да перешёптывания.

— Да робята, намучимся мы с этим малахольным! Одно слово — Барчук! — почесав в затылке, изрёк Семибородов.

— Хотя с другой стороны, Командир-то не злодей, нет, — шептались Кузьма схудым Сашком. — По-своему даже старается. Беда в другом — он своим штабным аршином лямку передовой мерит, а здесь, где смерть в каждом окне маячит, свой счёт и своя правда. Уставом её не пропишешь.

— Притрётся — поймёт, — пробасил Кузьма. — А не поймёт — война научит. Она всех учит, да только плату за уроки берёт, сволота, несоразмерную. Ели не поймет, в расход спишется! Была проблема, раз и нет ее!

Закончив показательный разнос, Прохоров потребовал, чтоб ему отвели отдельную комнату — командиру не пристало ютиться со всеми.

— Однако ж, угол-то могём, — сказал Кузьма, а Леший что-то пробурчал про барские замашки, но никто, вроде бы, не услышал толком.

Бойцы переглянулись и с торжественными лицами повели командира в угол дома.

Угол этот был, прямо скажем, не из лучших. Вечный сквозняк гулял по нему, с потолка сыпалась кирпичная пыль, а вместо двери висела трофейная немецкая плащ-палатка с угловатым оскольчатым зелёно-бурым рисунком. Зато никого вокруг — уединение, как раз для командирских дум.

— Вот, товарищ командир, — серьёзно доложил Коровин. — Лучший угол в доме. До вас тут лейтенант Потапов квартировал. Почётное, можно сказать, место. По наследству переходит.

Прохоров остался доволен. Поставил планшет на пыльный ящик, разложил бумаги, приготовился что-то писать.

Но не прошло и нескольких минут, как с немецкой стороны хлопнул одиночный выстрел. Пуля чиркнула в стену над головой старшего лейтенанта, выбив кирпичную крошку. Прохоров подскочил, выронил карандаш и пулей вылетел из закутка.

— Почему не предупредили, что окно простреливается⁈

— Так это ж ясное дело, товарищ командир, — невозмутимо пожал плечами Коровин. — Любое окно здесь простреливается. На передовой иначе и не бывает.

Но Прохоров никак не мог бы признать, что сам до этого не додумался, и потому упорствовал:

— А это? Отчего не сказали особо?

— Дак забыл, — старшина почесал в затылке. — Немец этот угол ещё третьего дня пристрелял. Снайпер у него там сидит, сторожит. Но зато место тихое. А лейтенант Потапов, дай бог здоровья, он ничего не боялся. Главное — не в рост ходить, а на кукурках. Неужто вы, товарищ командир, забоитесь?

— Что мне ваш Потапов, — буркнул Прохоров, отряхивая с плеч пыль. — Не подходит мне эта комната.

— Воля ваша, — развёл руками Коровин. — Тогда уж в общий зал, к бойцам, в общую кашу. Только там тесновато, вповалку спим.

Прошли в общий зал.

— А здесь не простреливается? — опасливо поинтересовался старший лейтенант.

— Да нет, что вы. Окна на нашу сторону глядят, вы ж сами видали. Разве что осколок иной раз залетит.

— Какой ещё осколок? — насторожился Прохоров.

— Ну, когда немец миной или снарядом по нашим окопам кладёт, бывает, долетает до окон, а тут на излете в стену и ударяет. Редко, но бывает, ага. Так что и там не зевай. Я б на вашем месте, товарищ командир, заранее тренировочку-другую провёл.

— Какую ещё тренировку?

— А чуть что — мордой в пыль, руки на затылок, пузом к полу. Оно хоть и не красиво выглядит, зато живой. А ещё лучше — змейкой в щель забиться.

Бойцы отворачивались, давили улыбки. Прохоров побагровел.

— Пузом к полу, говорите? — Прохоров выпрямился, заложил руки за спину. — Вот оно, ваше понятие о воинской доблести. Боец Красной армии не в щели прятаться должен, а врага бить, не щадя живота. Стойкость и мужество — вот что отличает солдата от труса. А вы — «змейкой», «в пыль»…

Договорить он не успел. В оконном проёме с грохотом обрушилось что-то тяжёлое, в стороны щедро сыпануло крошкой. Бойцы и ухом не повели, а Прохоров рухнул на пол как подкошенный — мордой в пыль, пузом к полу, в кирпичную крошку да штукатурную пыль. Все, как полагается. Можно считать, что тренировка удалась.

— Вот, — одобрительно заметил Коровин, подкручивая ус. — Мордой в пыль легли правильно. Тело-то само поняло, раньше головы.

Прохоров поднялся, отряхиваясь, красный, как рак.

— Это… что было?

— Да кирпич, поди, обвалился, — пожал плечами Коровин. — Дом-то изрядно потрепанный уж боевыми действиями, так сыплется иной раз.

— А вы почему не упали?

— Так мы уж научились, товарищ командир — кирпичик от осколка на слух отличаем, это дело наживное. Да и в книжицах умных, коли память не врёт, сказано: указания надлежит применять, строго сообразуясь с обстановкой. Вот и сообразуемся. Обстановка нынче такая: как рядом хлопнуло — мордой в пыль. Оно, я ж и говорил, вам тренировка. Всё, выходит, польза, ежели не забывать, что из чего.

Прохоров открыл было рот, да так и не нашёлся, что ответить. Крыть было нечем — его же оружием и побили.

Прохоров поджал губы и направился в общий зал — устраиваться.

А наверху, на перекрытии, затаив дыхание и придерживая наготове второй кирпич, лежал довольный Леший. Поймав взгляд Коровина, он подмигнул и одними губами произнёс: «Для тренировочки, так сказать».

Старшина же поскорее отвернулся, чтобы не рассмеяться.

Командир их новый всё ещё путал осторожность с трусостью. На передовой это лечилось быстро. А пока бойцы привечали его единственным доступным манером — подначкой. Не со зла, конечно, но так у солдата заведено: покуда над тобой посмеиваются — ещё есть надежда стать своим, а перестали смеяться — значит, считай, уже списали со счетов.

Санинструктор Нюра Ласточкина готовила раненых к отправке на левый берег. От лейтенанта Потапова, после того, как прямо в полевом госпитале под обрывом ему сделал операцию сам Савелий Порфирьевич, она почти не отходила — справлялась о самочувствии, уделяла ему внимания куда больше, чем прочим. И не диво: Потапов был для неё единственной ниточкой, что связывала с Лёшкой. Хотелось расспросить побольше — да всё как-то стеснялась и не находила способа начать заветный разговор. Но всё думала: ничего, будет ещё случай.

Настала ночь — время переправы. Левый берег снабжал сталинградские дивизии всем: провизией, боеприпасами, пополнением. Днём Волга простреливалась насквозь, и действовать осмеливались только бронекатера, которые поддерживали наши войска редким огнем. Зато ночью река оживала. К Сталинграду тянулись баркасы, моторные катера, и тральщики тащили баржи с пополнением, которое вливалось в обессиленные, но стоящие насмерть войска. Бойцы переправочной команды работали споро и привычно, каждую ночь принимали они грузы под огнём.

Вот к берегу подвели тяжело гружёную баржу. Старый прокопчённый пароходик умело подтянул её к настилу причала и тут же дал задний ход. Баржа остановилась в чёрной воде под низким, затянутым тучами небом. От реки веяло стылым холодом. Причал ожил: из землянок, из укрытий выходили бойцы, что держали переправу, и встречали груз.

За последние недели немцы выпустили по этому клочку тысячи мин и снарядов. Земля была перепахана, истерзана, казалось металла в ней больше чем почвы. Из песка тут и там торчали остовы разбитых судёнышек, обгорелые баржи — вросли в берег, казалось, навсегда. На борту одной покорёженной посудины белой краской было выведено крупно: «Отстоим Сталинград!» А поодаль, на разбитой бетонной плите причала, краснела другая надпись: «Сколько ты убил немцев?»

Началась разгрузка. В этот раз баржа дошла целой, даже осколками не задело. Бойцы сноровисто таскали на берег ящики со снарядами и патронами, бутылки с горючей смесью, гранаты, мешки с хлебом, пакеты концентратов, сухари, банки тушёнки. Баржа, осевшая было по самые борта, понемногу поднималась из воды, будто облегчённо выдыхая.

— Скорей, скорей! — торопил комендант переправы. — Нам ещё в обратку раненых грузить.

Таков был закон переправы: на этот берег — припасы, обратно — раненых. Кто мог идти, грузился сам, но таких было мало. Большинство опирались на товарищей, иных несли на носилках.

Хрупкая Нюрка все время мелькала то тут, то там. В эту ночь она была за старшую над медиками на переправе, и голос её, неожиданно звонкий и громкий, перекрывал стоны и ругань: командовала, прикрикивала на мужиков вдвое себя крупнее, сама тянула раненых на плече, не замечая новых пятен чужой крови на халате.

— Лежи, лежи, — сказала она Потапову, когда тот попытался подняться. — Тебя унесут.

— Сам пойду, — замотал он головой.

— Нельзя тебе самому.

— Тут и без меня тяжёлых хватает, — возразил Потапов. — Нешто буду куклой безвольной валяться. Сам пойду… Сам.

— Ладно, упрямец. Держись, только давай без натуги, а не то разойдутся нитки-то. — Нюра подставила плечо, помогая ему встать, и прикрикнула на бойца, что стоял рядом: — Ну, чего смотришь, в носу ковыряешь? Иди, помоги!

Тот подскочил, подставил второе плечо.

— Так, шажок, другой. Главное, не напрягайся, швы береги. Ты на нас, на нас виси больше, — приговаривала Нюра.

С погрузкой каждый раз торопились. Скоро рассветет, а тихоходный пароходик баржу тянет не быстро, что ослик перегруженную арбу, потому и спешили, ведь в этом месте Волга разлилась на два с лишним километра.

Один раненый, совсем молоденький, с перебинтованным животом, цепко ухватил Нюру за рукав.

— Сестричка, — зашептал он, — только не на баржу. Я плавать не умею. Утопну ведь.

— Дойдем, не бойся, — заверили она, отводя глаза. — Ночь вон какая тихая, всё хорошо будет.

А будет ли хорошо? Нюра, конечно, и сама не знала. Успокоила — а у самой кольнуло под сердцем злым предчувствием.

За недели на переправе она будто срослась с этим берегом, с этим медпунктом. И от прежней беззаботной девчушки в ней почти ничего не осталось.

Погрузка закончилась. Пароходик выпустил из трубы клубы чёрного дыма и потянул баржу, полную раненых, через реку. Нюра пошла с ними — сопровождать. Кто-то застонал, просил пить, и она поспешила к нему, поднесла фляжку.

— Тише, тише. По глоточку. Тебе помногу нельзя. Доктор не велит, доктора надо слушать.

— Эх, закурить бы, — простонал другой.

Нюра уже бегала, искала у бойцов самокрутку для раненого.

Тяжёлая баржа медленно ползла через Волгу на буксире. Пароходик пыхтел натужно, казалось, из последних сил тянул. На середине реки раненые, не сговариваясь, притихли — каждый знал: вот оно, самое страшное место, открытая вода, ни укрыться, ни залечь. И в этой тишине над рекой вспыхнула, заливая всё мертвенно-белым светом, осветительная ракета. Повисла и закачалась на своём парашютике.

А следом тут же прошипел тяжёлый снаряд — и взорвался метрах в десяти от борта. Осколки хлестнули по обшивке, окатило водой. Люди вжались в палубу.

— Заметили! Заметили нас! — раздались крики.

Баржа была уже на середине Волги — ни вперёд, ни назад, как флажок на карте.

И тут ухнуло снова. Ударило рядом так, что баржу качнуло, и всё слилось — скрежет железа, треск дерева, человеческий вопль.

— Тонем!

В разошедшуюся обшивку, в рваную щель между досками хлынула вода. Какой-то боец отчаянно совал туда скомканную шинель, пытаясь унять течь, — но напор сбил его с ног, потащил. Баржа кренилась, оседала. Кто-то, не выдержав, прыгнул за борт — лишь бы не уйти под воду вместе с оседающей баржей, не попасть под её обломки.

Следующий разрыв перебил буксирный трос. Пароходик развернуло. Старый, неповоротливый, тихоходный, он мог бы сразу уйти — но не ушёл. Вернулся, начал подбирать тонущих. С бортов сбрасывали все, что могло держаться на воде, свешивали концы. Все понимали: тяжелораненых на борт не поднять, да и тех, кто держится на воде, в темноте всех не сыщешь.

На верёвочную лестницу уже лезли те, кто мог держаться сам. Нюра не отходила от Потапова, стоя на палубе тонущей баржи. А тот проговорил:

— Иди.

Будто отпустил, но девушка помотала головой.

— Брось меня, — рявкнул Потапов из последней силы. — Сама утонешь. Не жилец я.

— Не брошу. Ты Лёшку видел. Ты мне про него ещё не всё рассказал, — выдохнула она, обхватывая лейтенанта. — Держись.

Вода уже хлестала по палубе, подбиралась к коленям. Нюра рванула с Потапова сапоги — мокрые голенища не поддавались, один пришлось стащить вместе с портянкой, чтоб не утянули ко дну.

— Держись за меня, не барахтайся, — выдохнула она. — Я тебя потащу. Я плаванием занималась, ещё в училище, на спартакиадах выступала. Ты верь мне!

И вот они оба соскользнули в реку.

Ледяная вода обожгла так, что перехватило дыхание, грудь сжало словно бы тисками. Кругом стояли крики и стоны — тонущие, раненые, что не могли даже встать на ноги, уходили под чёрную воду один за другим. Но часть людей пароходик всё же спас — тех, кто сам держался на плаву.

А Потапова тянуло ко дну. Раненый, обессиленный, он не мог грести сам. Нюра обхватила его под плечо, успев сбросить с себя сапоги и лишнюю одежду, гребла из последних сил — а течение сносило их прочь от парохода, всё дальше во тьму.

— Сюда! Мы здесь! Помогите! — кричала она, но голос тонул в грохоте разрывов и криках.

— Брось меня. Это приказ! — хрипел Потапов, захлёбываясь. — Плыви к пароходу. Со мной потонешь.

— Лёшка бы тебя не бросил, — сквозь зубы прошипела Нюра. — И я не брошу. Молчи, дыхание береги.

Впереди из воды показался обломок бревна. Нюра потянулась, ухватилась — но мокрые пальцы скользнули, бревно перевернулось. Снова схватилась — снова сорвалась. Наконец, подтянула Потапова, тот перевалился через бревно грудью, обмяк.

— Руки раскинь так, в стороны, чтоб не вертелось! — крикнула Нюра. — Вот так, держи.

Холод сковывал мышцы. Но они были живы, а значит, цеплялись за жизнь. Тихое течение несло их в никуда, казалось — в гибельную черноту, но вдруг вынесло на отмель. В темноте она выросла нежданно: песчаная коса, а на ней — разбитая, занесённая песком баржа, чей чёрный покореженный остов торчал словно старое надгробие.

— Земля… земля, — едва слышно бормотала Нюра, стуча зубами от холода.

Из последних сил, откуда только они взялись в её тонких руках, она выволокла Потапова на мокрый песок, под прикрытие баржи, чтобы разбитый борт хоть как-то заслонял от ветра.

Стащила с него мокрую шинель, выкрутила, как смогла, тяжелую и жесткую ткань, снова накинула ему на плечи — мокрая еще, конечно, но от ветра всё же защитит. Потом, собирая ладонями песок, нагребла низкий валик с наветренной стороны, чтоб не так задувало. Руки уже не слушались, коченели.

Потапов же лежал молча, будто без сознания.

— Не спи! Не спи, слышишь? — Нюра трясла его, зло дёргала за плечо, притопывала босой ногой по студёному песку. — Говори со мной! Ты слышишь меня?

— Слышу, — наконец, отозвался лейтенант.

— Дождёмся рассвета, оглядимся. Может, бронекатер какой мимо пойдёт, может, наши с берега заметят, сигнал подадим.

— Не досидим мы до рассвета, — глухо проговорил Потапов. — Мокрые, замёрзнем. А коли и доживём — нас первыми не свои, а немецкие наблюдатели приметят. И тогда…

— И в кого ж ты такой похоронщик! — прикрикнула Нюра. — А ну прекратите упаднические разговоры, товарищ лейтенант! Вы же комсомолец!

Зубы у неё стучали так, что слова рвались, как из орудия, и она зло стреляла ими сквозь дрожь:

— Не смей засыпать. Слышишь? Не смей!

— Зябко, все тело стынет. Ничего не чувствую!… — выдохнул Потапов.

— Шевели руками. Дыши. Матерись, если хочешь, только не молчи. Не для того я тебя через Волгу из последней моей девичьей жилочки тянула, чтоб ты тут лапки сложил, чтоб помер на радость Гитлеру! Ну! Кому говорю!..

Потапов слабо шевельнул плечами, поморщился, едва заставляя застывшее тело двигаться.

— Дело говоришь, санинструктор, — выдохнул он. — Не буду помирать. Не для того я выжил, да и помощь нашим в доме нужна.

Она растирала его ладони, дула в закоченевшие пальцы, ругалась шёпотом, потом снова растирала. Сама уже не чувствовала ступней, мокрая одежда липла к телу, и Нюре казалось, что она вся покрыта льдом.

— Говори со мной, — требовала она.

Песчаная коса была почти голая и продувалась насквозь. Чахлые кустики неизвестно как цеплялись за песок, а на Волге всё ещё рвались снаряды. Живому тут было не за что спрятаться. Нюру теперь, когда она вытащила лейтенанта на сухое место, силы совсем оставили. Она прижалась к нему, пытаясь согреть, но через мокрую одежду тепла не шло, а от ветра укрыться было негде.

— Прости, что подвёл тебя, — прошептал Потапов. — кто же знал, что вот так всё…

— Молчи. Не говори ерунду всякую. Ты же командир, ты — пример для всех, понимаешь?

В голосе её от холода, усталости и страха уже почти ничего и не было слышно, а всё же Потапов угадал, как она возмущена.

— Эх, санинструктор, — вздохнул лейтенант. — Хорошая ты девка. Тебе бы жить да жить. Кабы не всё это, посватался бы к тебе…. Да вижу — по другому ты сохнешь.

— И ничего не сохну. И не время сейчас об этом, — фыркнула Нюра. — А ты говори, говори. Не спи только. Покуда говоришь — живёшь, и кровь по жилам бежит. Расскажи… как там Лёшка. Я ж толком и не успела спросить.

— Лёшка твой, герой считай. Если бы не он…

— Да не мой он! Сколько раз повторять. Одноклассники мы, земляки.

— Да я ж вижу, как ты вздрагиваешь при одном его имени, — слабо улыбнулся Потапов потрескавшимися губами.

— Чудится тебе, товарищ лейтенант, — отнекивалась Нюрка, но без особого огня уже.

— Эх. На том берегу под пулями выжил, а на островке утлом подыхаю.

— Ругать тебя буду, Потапов! — вспыхнула Нюра. — Выживем мы. Слышишь? — Она осторожно тряхнула его за плечо, боясь потревожить рану.

Рана у Потапова намокла, перевязка расползлась. Нюра понимала: если быстро не сменить повязку, не обеззаразить — неизвестно ещё, что доконает его быстрее, холод или заражение. А под рукой ни бинта сухого, ни спирта — ничего.

И тут она услышала тихий всплеск. От тёмной воды у баржи отделились две фигуры, видно было, как что-то перетаскивали — какие-то мешочки — к воде.

— Гляди, — шепнула Нюра, замерев. — Неужто мерещится? Кто-то по воде ходит…

— Немцы! — встрепенулся Потапов, нашаривая отсутствующую кобуру.

— Да откуда тут немцы, родненький? — Она вгляделась. — Помогите! — крикнула она из последних сил. — Помогите, люди добрые!

Фигуры замерли, шарахнулись было в темноту. Но потом донеслись мальчишеские голоса:

— Слышь, там кто-то кричит. На помощь кличут.

— Айда глянем.

К ним подошли двое мальчишек. Старшему лет пятнадцать, младшему — десять-двенадцать, в драной одёжке, будто бы с плеча старших братьев.

— Гляди! — крикнул маленький. — Тут живые! Наши!

— Ребятки… помогите, — выдохнула Нюра, попыталась встать, но обессиленно качнулась. — Он раненый, лейтенант. До берега бы его…

— А вы кто такие будете? — настороженно спросил старший, не подходя.

— Санинструктор я. Свои мы, с переправы. Баржу нашу разбило…

Мальчишки подошли ближе. В лодке у них темнели мешки.

— А вы чего тут, по ночам-то? — спросила Нюра, стуча зубами.

— Зерно собираем, — отозвался мелкий. — Тут баржу с зерном потопило, оно с песком. Мамка моет в трёх водах. Потом толчёт, кашу варит. С песком, правда, на зубах хрустит, но всё ж еда.

У Нюры защемило сердце. Дети. По ночам, под снарядами, достают загубленное зерно, чтоб побороть голод.

— Помогите, родимые, — повторила она.

Старший насупился, отвёл младшего в сторону, забубнил зло, вполголоса:

— Не возьмём. Лодка и так по борт осела. С ними потонем. Да и не успеем дотемна, рассветёт — немец на воде накроет.

— А что ж ты, их тут бросишь? — вскинулся мелкий. — Сам ты немец, понял!

— А мамке что? — старший схватил его за ворот, тряхнул. — Малые дома жрать просят! Тут на неделю хватило бы! Ты вот мамке в глаза как глядеть будешь?

— А ты ей что скажешь? Что живых советских людей на островке бросил? А еще пионером был, галстук красный носил. Ты, ты! Ты сам фашист гадский! — Малец вывернулся и кинулся к лодке. Ухватил самый полный из мешочков, поволок через борт, тряхнул хорошенько и зло высыпал содержимое на песок:

— Батька говорил: живого человека ни на что не меняют. А когда вернётся, скажу ему, скажу…

Старший дёрнулся, хотел удержать, но вдруг замер. Губы у него дрогнули. Он отвернулся, будто сплюнуть хотел, постоял так. Потом молча шагнул к лодке и сам взялся за второй мешок.

Мальчишки подхватили Потапова. Нюра помогала как могла. Лейтенант стонал, голова его моталась, он еле держался на самом краю тьмы, в зыбком сознании. Нюра подложила ему под затылок ладонь. Ноги вязли в мокром песке, лодка-плоскодонка так и норовила развернуться. Втроём с трудом они перевалили раненого через низкий борт.

Старший сел на вёсла. Младший до последнего упирался ногами в дно, отталкивая лодку, стоя уже по колено в ледяной воде, и лишь потом запрыгнул сам.

Тронулись. Гребли молча. Над Волгой взвилась осветительная ракета, повисла, заливая воду светом. Все пригнулись, вжались в лодку. А там, где они только что были, на косе, вскоре грохнул разрыв — снаряд ударил в остов баржи, взметнул фонтан песка и зерна.

Со стоном и шорохом останки судна поползли вниз. Старший оглянулся на гибнущую баржу.

— Всё, — глухо сказал он. — Нет больше нашей кормушки.

И снова налёг на вёсла. Лодка, тяжело осев, медленно ползла к чёрной полосе левого берега.

Нюра прижала к себе голову раненого, заслоняя от брызг и ветра. Потапов приоткрыл глаза, отыскал взглядом её лицо.

— Подлечусь… — едва слышно, обрывками выговорил он. — Лёшке расскажу… как ты меня… через Волгу…

— Конечно, расскажешь, — шепнула Нюра, и голос её дрогнул. — Только живи.

Лодка ткнулась носом в песок левого берега. Из темноты уже бежали навстречу люди, и шелестом разлился их шёпот: живые, живые… Чьи-то руки подхватили Потапова, понесли.

— Осторожней! — встрепенулась Нюра. — Рана у него! Не за плечо берите, товарищи, под спину! Повязку как можно скорей необходимо сменить, промокло всё…

Кто-то накинул ей на плечи сухую шинель. И только тогда ноги её вдруг ослабли и подломились, будто пуля скосила. Она осела на песок и заплакала.

— Пойдем, сестрёнка, — кто-то тут же подхватил ее под руки, помогая подняться. — Пойдём…

Ночью мы с Саяном ушли в очередной рейд, дружески простившись с Пашкой и его сводным взводом. К утру стали пробираться через наши позиции — поближе к центру.

Бойцы узнавали в нас снайперов, жали руки, привечали. Некоторые же смотрели с опаской. Потому что знали там, где снайпер жди от врага какой-нибудь подлости. То артогнем накроет в ответ на снайперские выстрелы, или будет пулеметами стричь поверх окопов, так что голову не поднимешь.

Усталые, чёрные от копоти, бойцы только-только отбили атаку и теперь делились куревом да рассказывали, что было ночью.

— Давеча немец полез, — устало хрипел пожилой боец из ополчения, скручивая цигарку. — Из двести девяносто пятой ихней, сказывали. Не вся дивизия, понятно, а штурмовые группы, да еще и с миномётами. Получили пополнение, и, получается, что дали им приказ — кровь из носу, а выйти к Волге. Ну и ударили в самое больное место. Туда, где у Родимцева стык, у оврагов Долгий да Крутой. Отряд ихний, слышь, через водосток, через канализацию в овраг просочился, к самой воде вышел.

— И что? — спросил я.

Ждал я разного, но всё же видел — живы ребята, есть кому рассказать.

— А то. На этот раз без обычной их музыки полезли. Ни тебе артналёта, ни «лаптёжников» с неба. По-тихому, в ночную вдарили, внезапно. Думали застать врасплох.

— Хитро.

— Хитро, да не вышло. 13-я гвардейская, это тебе не фунт изюма слопать! Положили мы их там много, но и сами кровью умылись. Отбили. — Боец затянулся, помолчал. — А чудно вот что. Поутру глядим на убитых: у некоторых нашивки какие-то непонятные, и камуфляж странный. Потом разведка слазила документы их принесла. Оказалось, парашютисты, будто из тех, что на Крит и Нарвик с неба сыпались. Может, правда, может, брехня штабная — а только дрались они верно, стойко и умело, еле мы сдюжили. А иные фрицы — ты слухай — в нашу, в красноармейскую форму обряжены были. Вот до чего додумались, чтоб в темноте за нашенских сойти.

Я переглянулся с Саяном. Вон как теперь воюют. После той неудачи, дальше рассказывали бойцы, немцы на участке Родимцевской дивизии большой крови проливать уже не стали — попритихли. Борьба в самом городе всё больше превращалась в позиционную: перестрелки, обмен миномётным да артиллерийским огнём. И, конечно, действовали ловкие стрелки — снайперы. Что ни день, прибывало убитых от меткой пули, и с нашей стороны, и с немецкой. В общем, война кто кого перехитрит да обманет.

Центральный Сталинград уже не был городом в привычном смысле. Он превратился в груду огневых нор, ходов сообщения, щелей да пристрелянных до последнего кирпича перекрёстков. Город врастал в землю, ощетинивался по низам. Каждую ночь слышен был лязг лопат и стук кирки — обе стороны зарывались всё глубже. Уже после мне рассказывали штабные: в донесениях тогда считали не только убитых да подбитую технику, а и землю — сколько кубов вынуто, сколько метров траншей отрыто. Поперёк улиц и открытых мест вырастали свежие баррикады, тянулись ходы. Сапёры ночью, словно кроты, ползали, минировали опасные проходы. Во многих домах оконные проёмы закладывали кирпичом да мешками с песком, а в стенах, наоборот, пробивали амбразуры — узкие бойницы, чтоб бить, самим оставаясь укрытыми.

Немцы тоже не сидели сложа руки. После пожара в захваченном ими здании Госбанка они стали забирать окна верхних этажей кроватными железными сетками, что выдирали из квартир. Хитро придумали: такая сетка отбивала влетающую бутылку КС или термитный шарик, не давала им угодить внутрь.

— А что за бутылка, КС? — спросил Саян, для которого городская война была в новинку.

— «Кошкина смесь». Там вроде керосин с маслом мешают и фосфор добавляют. Зажигательная штуковина. Разобьётся — сама вспыхнет, хоть на воздухе. Жижа бурая, липкая, жар такой, что кирпич трещит. Водой такой огонь не взять — только песком душить, да и то не всегда.

— Злая бутылка.

— Злая. Потому немец и сетками завесился. А ещё из ампуломёта наши бьют — такая труба-коротышка навроде мортирки. Стреляет шаром, — я изобразил диаметр, едва сомкнув большой и указательный пальцы. — Закинет термитный шарик в окно или амбразуру — там всё огнём и зальёт.

Мы с Саяном тоже не зевали. При всяком удобном случае выкашивали противника, маскируя свои выстрелы под общую трескотню атаки или контратаки — чтоб немец не вычислил, что здесь снайпер куролесит. Чем позже смекнет — тем больше наш снайперский счёт.

Днём улицы и развалины города будто вымирали. Стояла обманчивая тишина. Но стоило кому шевельнуться — горожанину ли, что крался в поисках пропитания, бойцу ли, что перебегал из подъезда в подъезд, — как тут же по нему хлестал огонь. Простреливался каждый клочок открытого места.

Особенно злобно били немцы по водоразборной колонке. Стояла она на перекрёстке, на виду, и за водой к ней пробирались, рискуя жизнью. Бойцы попросили нас приглядеть за этой колонкой.

— Чудное дело, — проговорил один из командиров, кряжистый лейтенант с перевязанной кистью. — Зачастили туда бабы за водой. С котелками, с флягами. А немец их не трогает. Тут наших гражданских за глоток воды раньше ложили, а этих — нет.

И верно, странно.

— Приглядим, — сказал я.

Пашка, прощаясь, чуть ли не силком подарил мне тот самый окопный перископ, которым я пользовался в его взводе. И вот теперь я пристроил трубку на бруствер, чтоб не подставлять голову, и стал наблюдать.

Лежал, не шевелясь, и ждал. Прошло около часа, и я почувствовал — недолго уж, скоро пойдут.

И точно. К колонке, сутулясь, брели потрёпанные бабёнки. Платки, телогрейки, что-то в руках. Я пригляделся — и в груди шевельнулось недоброе. В руках у них были немецкие котелки да фляги. И двигались они не по-бабьи — тяжело, широко переставляя ноги враскоряку. Конечно, война, обломки, через всякое перелезать приходится. Я прищурился, присмотрелся ещё ближе — может, опять же, все ноги давно стёрты?.. Да нет, вовсе не бабы это были. Переодетые фрицы.

Под платками — мужичьи плечи, под юбками — сапоги немецкие. Одёжку они, допустим, нашли или отобрали, а вот штиблеты штатные оставили, не по размеру им женская обувка.

— Не женщины это, — тихо сказал я Саяну. — Немцы ряженые. Воду себе таскают, в женское облачаются. А наши их за своих принимают, не бьют.

Саян сощурился, всмотрелся.

— Далеко, — покачал он головой. — Без трубочки твоей я не достану. Только спугну.

— Сам отработаю, — кивнул я. Расстояние и впрямь было великовато для его винтовки без оптики. — Ты гляди второй сектор, чтоб с боку не подобрались.

Я прижался к прикладу «Светки». Один ряженый как раз наклонился у колонки, стал набирать воду. Второй же стоял рядом, да не так смирно, как поджидает обычная баба свою товарку, а всё озирался, будто у воров на шухере стоял. Вот сволочи!..

Я прикинул: если положу того, что стоит зыркает, он рухнет аккурат поперёк дороги первому, загородит отход. Но спешить не стал. Пускай нагрузятся, обвешаются котелками, отяжелеют — чтоб не успели юркнуть в развалины.

Я ждал. Терпение снайпера — половина успешного дела, а может, и больше. Ряженые набрали воды, навьючились флягами и котелками на ремнях и двинулись было назад, к развалинам.

Я поймал в прицел платок, согнутую спину, край юбки — и на миг палец будто задеревенел, сам не пошёл на спуск. Всё во мне воспротивилось: баба же, не моги стрелять, как можно. А потом «баба» качнулась боком, и под драным подолом показался немецкий сапог. Вот теперь уж сомнений не осталось.

Выстрел.

Один из переодетых ткнулся лицом в землю. Второй среагировал мгновенно — будто и не человек упал перед ним, а так, бревно. Перепрыгнул через убитого резво и козликом, не сбавив шага, полетел в сторону укрытия. Котелки он выпустил из рук, а вот фляги так быстро не сбросишь, и они болтались на нём, колотились друг о друга, не давая ловко скрючить спину — так и бежал он к спасительным обломкам, лишь чуть пригнувшись.

Шустрый гад.

Ещё несколько шагов — и нырнёт за стену.

— Беги, фриц, беги, — шепнул я и повёл стволом, упреждая его перемещение, беря чуть впереди него. — В свой последний путь беги… сдохнешь уставшим.

Бах!

И ряженый, нелепо взмахнув руками и флягами, кувыркнулся наземь, зарылся в битый кирпич. В последний миг, переворачиваясь, он сверкнул в воздухе каблуками — немецкими сапогами доброго размера и с блестящими подковками, что никак не вязались с драным бабьим подолом.

Управившись с ряжеными водоносами, мы дотемна переждали в окопах, а как стемнело, двинулись дальше и под утро залегли в разбомблённой школе.

Посреди разрухи, крови и пыли многое здесь казалось странным. В груди всё-таки защемило, когда я смотрел на сломанный глобус в углу, на строки на школьной доске, выведенные мелом: «Классная работа». Чей-то последний урок.

Из выбитых окон хорошо просматривалось уцелевшее здание напротив — бывшая контора райпотребсоюза, невысокая, в два этажа, с облупленными колоннами у входа. Она была относительно цела. Даже стекла вставили кое-где, хотя больше, конечно, фанерой забито.

Теперь над этим входом висел огромный флаг. Посреди красного полотнища белел круг, а в нём чернела угловатая свастика — словно паучьи лапы, изломанные в стороны. Я нагляделся уже на эти «тряпки», а всё одно — всякий раз будто холодом тянуло и ненавистью опаляло до дрожи.

— Похоже, комендатура, — сообщил я Саяну.

Немцы, заняв здесь многие кварталы, уже пытались в глубине города наводить свои порядки, устраивали комендатуры, в которых работали и полевая жандармерия, и полицаи из числа предателей.

Мы заночевали в школе — спали на партах, всё лучше чем кирпич и бетон. Дежурили по очереди, днем собирались осмотреться, что да как. Когда не в окопах работали, то тактика у нас была другая — не самая быстрая, но верная. Сначала смотрим да примечаем, бывает, день или два. А потом уже бьём, выбирая дичь пожирней да посолиднее.

Утром к зданию комендатуры потянулось местное население. Часть народа явно согнали силой. Сгорбленные фигуры, серые испуганные лица, у кого-то узлы в руках — видимо, боялись, что домой уже не вернутся.

— Нехорошо. Людей вон как согнали, — тихо проговорил Саян, не отрываясь от щели. — Будто скот.

— Что задумали, черти? — отозвался я. — Бревна тащат и доски. Не к добру…

Тем временем к зданию, которое немцы приспособили под комендатуру, сгоняли всё больше и больше народу. Видно, постарались, вычистили хибары и подвалы в округе — гнали всех, кто попался: стариков, баб, подростков. А потом на улице появились деятельные мужики с белыми повязками на рукавах — явно не немцы, из местных служак-предателей. Полицаи, одним словом. Приволокли брёвна, доски, стали что-то сколачивать. Я приник к перископу, силясь разобрать, и недоброе предчувствие крепло, холодком расползалось в груди.

Когда над помостом вздыбилась П-образная перекладина, всё стало ясно. Виселица.

Полицаи наскоро вкопали брёвна, навесили перекладину, укрепили столбы косыми распорками.

— Что, Алексей? — тихо спросил Саян, лежавший у соседнего окна.

— Виселицу ладят, — процедил я. — Казнить кого-то будут. При народе хотят, суки. Чтоб в назидание.

— Худо с деревом обращаются, — проговорил Саян. — Из такого дом бы ставить, лодку делать, люльку дитю, а они петлю вяжут. Духи за такое спросят.

— Пока духи соберутся, мы с тобой за них, брат, спросим… Попробуем…

И тут среди согнанных на площадь мелькнул знакомый картуз. Сердце ёкнуло. Андрюшка! Тот самый мальчишка в отцовском картузе, на которого я смотрел как на сына полка. Толкался среди пригнанных, вертел головой.

Один из фрицев, проходя, отвесил ему подзатыльник — мол, не вертись под ногами. Андрюшка стерпел, втянул голову. Но едва немец отвернулся, плюнул ему вслед — не достал, конечно, только в пыль шлёпнулось за сапогом, но по лицу его видно, что хоть злость утолил.

— Вот шельмец, — невольно вырвалось у меня.

И ёкнуло в груди: ну зачем дразнить, дурачок? Но меня, грешным делом, так и обдало теплом за пацана. Не сломили его, не запугали.

Надо было его выручать, увести от греха подальше с этой площади, прочь от виселицы. Я достал из кармана осколок зеркальца — он не раз меня выручал. Подобрался к окну, куда добивало солнце, поймал лучик. Дождавшись, когда Андрюшка повернётся в мою сторону, я хотел дать ему короткий зайчик по лицу. Но нет… опасно.

Кто ещё увидит. Жду…

Андрюшка же замер, заозирался — будто понял, что кто-то его позвать хочет. Вижу — стал бочком, бочком пробираться сквозь толпу, прочь от помоста. Видать, и сам не хотел глядеть на казнь. Просочился мимо зазевавшихся полицаев, шмыгнул за угол, и — к развалинам.

Теперь он оказался с торца школы, где залегли мы с Саяном. Я перебрался к тому окну. Звать в голос нельзя, кругом немцы, а шепну — все одно не услышит. Я всё-таки поймал лучик зеркальцем, чиркнул ему по лицу.

Мальчишка остановился как вкопанный, сощурился, заслонился ладонью. Я чуть высунулся из тёмного проёма — так, чтоб он-то меня увидел, пусть как тень, а с площади никто не углядел, — и махнул рукой.

Андрюшка так и просиял. Сдёрнул картуз с головы, зажал в кулаке, чтоб бежать сподручнее, и кинулся к школе, перепрыгивая через битый кирпич да обломки.

Я встретил его внизу, у пролома в стене.

— Дядь Лёша! — выдохнул он, бросаясь ко мне. — Привет!

— Тише, тише ты. Здоров, боец! Как ты, Андрюшка?

Он прижался ко мне, и я обнял его — худенького, чумазого, в великоватой одёжке. И вдруг поймал себя на том, что держу крепко-крепко, будто если отпущу — город тут же снова отнимет его обратно… Живой! И на том спасибо.

— Что у вас тут творится? — спросил я, отстранив его, оглядывая.

— Казнь смертная будет, дядь Лёша, — затараторил он. — Сказали, наказанье всем смотреть. Всех в округе согнали, весь район, гляди, к комендатуре привели. А я вот сбежал. Не хочу глядеть, как вешать будут.

— И правильно, что сбежал, — кивнул я. — Нечего тебе там делать. А кого казнить-то собрались, не знаешь?

— Не. Не сказывали. — Андрюшка шмыгнул носом. — Кого-то поймали, видать.

— Ну, а живёшь-то как? — спросил я. — Где обретаешься?

— Так к тёте Марфе перебрался, — он махнул рукой куда-то в сторону. — У ней в хибаре так и живём. Картошку прошлогоднюю спрятали, закопали, немец не сыскал. — Андрюшка вздохнул было, но глаза его глядели весело, и видно было, что он рад мне до невозможности. — Живём помаленьку. Только немцы, дядь Лёша, грабят всех, обирают дочиста.

Он сделал руками такой движение, будто обчищал тушку неведомой зверюшки до костей.

— А у вас и брать-то нечего, поди?

— Дак в том и дело! — всплеснул он руками совсем по-взрослому. — У соседей последнюю козу свели, кормилицу. Из еды одна патока осталась. А они, веришь, еще и столовое серебро тянут! На что им то серебро, дядь Лёша? Не в развалинах же на серебре щи хлебать. И шторы сдёргивают, и ковры выносят. Куда им ковры, спрашивается? Куда стелить-то собрались? Почему они такие жадные, дядь Лёша? — спросил Андрюшка, и в голосе его так и горело неподдельное детское недоумение. — Им же всё равно отсюда уходить. Отступать или в могилу.

Я хотел было ответить, да осёкся. Что тут ответишь ребёнку? А потом пробурчал:

— Фашист — он и есть фашист.

А ведь если по уму, по-учёному разобраться — на самом деле фашисты не совсем фашисты. Это засело у меня в голове ещё с той, прежней жизни, где про всё это писали книжки да спорили до хрипоты. Фашисты-то, если по букве разобраться, завелись в Италии, у Муссолини, в двадцать втором году еще. А эти, что сейчас лезут к Волге, жгут, вешают людей и обирают народ, — они немецкие национал-социалисты. Нацисты, в общем. Политически другая порода, хоть и с одного гнилого корня.

Сами немцы, я знал, на «фашиста» обижались. «Это, мол, макаронники фашисты, а мы — национал-социалисты!» А итальяшки, те, наоборот, пыжились: мы, дескать, фашисты настоящие, а не какие-то там немецкие выскочки. Тьфу! Грызлись когда-то Гитлер с Муссолини, делили, чья сволочь главнее. А нашим-то что? Наша советская пропаганда всю эту нечисть скопом окрестила фашистами давно, когда само слово стало означать самое чёрное зло, какое есть на свете.

И правильно, по-моему, окрестили. На кой-ляд русскому бойцу в окопе разбираться, чем нацист от фашиста отличается, какие у них там доктрины да оттенки? Для него, для защитника, фашист — это тот, кто пришёл на его землю с оружием. Пускай там, в учёных книжках, разбираются, кто из вас какого пошиба. А моё дело простое — чтоб от тебя, гада, на этой земле и духу не осталось. Как ты там ни называйся.

Тем временем с площади донёсся глухой шум. Будто общий вздох большой толпы. Саян тихо позвал сверху:

— Алексей… там это… Ведут.

Андрюшка сцепил губешки, закусил, схватился за мой рукав.

— Сиди здесь, — сказал я ему. — Ни шагу наружу. Слышишь?

А сам поднялся к окну. Взял перископ у напарника, глянул.

К виселице повели первого. Это был седой старик в распахнутом изношенном пальто из драпа, под которым виднелась тонкая черная рубаха. Лицо изжелта-бледное, изрезанное морщинами. Черная шляпа сбилась набок, но он её не поправлял.

На груди у него болталась фанерная табличка на бечёвке. Чёрной краской неровно было выведено одно слово: «Jude».

Еврей.

Шёл он медленно, оступаясь на битом кирпиче. Голову не опускал, глядел поверх толпы, и от этого спокойного, отрешённого его взора, словно от видимого прямо в воздухе луча воли и стойкости, мне сделалось не по себе.

— Старика за что? — тихо проговорил Саян, не отрываясь от своей щели. — Он и идти-то еле силён.

Я не ответил. Да и что тут ответишь. Тем и не угодил. Кровью и происхождением. Для них и этого хватало.

В толпе кто-то всхлипнул — и его тут же одёрнули. Баба прижала ладонь ко рту. Полицай прошёлся вдоль переднего ряда, заставляя поднимать головы: смотрите, мол, все смотрите, нечего зенки в пыль прятать. Отродье чертово…

Следом вывели второго. И вот тут сердце у меня сжалось. На нём была гимнастерка красноармейца, но без поясного ремня. Сапог тоже нет, вместо них на ступнях намотаны только грязные тряпицы. Он припадал на ногу, ступал с трудом, и голову держал низко, будто та налилась расплавленным, горячим свинцом. По тому, как избит и измучен он был, в один миг становилось ясно: его немцы пытали.

Я приник к перископу, вгляделся прямо в лицо, всё в кровоподтёках и синяках. И меня обдало холодком.

Чёрт!

Не может быть! Я всмотрелся ещё раз, до рези в глазах, надеясь, чтоб почудилось. Не почудилось. Я узнал его.

Это же…

Это был Федотов. Разведчик, мой боевой товарищ, с которым мы ходили за «языком».

Спасенный Краснов тогда сказал, что Федотова накрыло взрывом, — видать, зря тогда он принял его за мёртвого. Федотов, получается, все-таки выжил. И вот теперь стоял здесь, на лавке под перекладиной, с петлёй на шее.

На площадь вышел немецкий комендант — этакий жирный пингвин в звании гауптмана. Где ж ты так отъелся на фронте? Видимо, недавно в России. Шинель внатяжку на брюхе-глобусе, фуражка с высокой тульей. Рядом стоят полевые жандармы с бляхами на цепях поверх шинелей. И переводчик из местных, а на рукаве его белая повязка: стало быть, на немца спину гнёт, шкура.

Пленников уже выставили на лавку, накинули петли. Рук им не вязали — видимо рассудили, что куда им рыпаться, кто шевельнётся, вмиг получит прикладом под дых. И потом, кто тут станет сопротивляться, старик или пленник избитый в кровь? А всё-таки я почувствовал, как от одного этого сжимаются зубы: показушно ведь хотят повесить с несвязанными руками, мол, смотрите, как мы сломили врагов.

Комендант принялся что-то громко вещать, тыча пальцем в приговорённых. Наслаждался собой, своим голосом, своей властью над этой беззащитной толпой. Гавкал по-немецки, а переводчик, нервно заикаясь, переводил на русский. Люди стояли понуро, опустив головы.

— Дядь Лёша, — послышалось сзади. — Что ж, так и будем с тобой глядеть, как их вешать станут?

Андрюшка. Не утерпел, поднялся наверх, хоть я и велел ждать внизу.

— Я тебе что сказал? — шикнул я, но без всякой злости. — Зачем пришел?

Речь коменданта всё тянулась. Жирный гад упивался собой, и это было нам на руку — каждая лишняя минута на счету.

— Эх, отвлечь бы их чем, — процедил я сквозь зубы, прикидывая.

Ведь с двумя десятками врагов у площади мне в открытую не сладить. Тут нужна суматоха, паника, чтоб они заметались, вовсе забыли про петли.

— Я могу, — подал голос Саян, до того молча наблюдавший в свое окно. — Зайду с той стороны. — Он ткнул тонким пальцем в оконный проём. — Там, за комендатурой, охрана жидкая. Пошумлю, гранатой брошу — все туда кинутся.

— Как же ты туда пройдёшь незаметно? — я закусил губу.

— А я проведу! — вдруг встрепенулся Андрюшка. — Я там обходной лаз знаю, между развалин. Никто и не приметит.

Может, план-то и хорош, но рисковать парнишкой никак не хотелось. Да только иного выхода не было — время утекало. Секунда, минута — если ничего теперь же не предпринять, это будут последние минуты жизни Федотова.

— Ладно, — решился я. — Слушайте оба. Андрюшка, проведёшь дядю Саяна к той стороне — и сразу прочь. Саян, поднимешь панику, главное шума побольше. Гранату в охрану и сразу уходи, обойму отстрелял побыстрее и отходи, не геройствуй. Понял?

— Саян понял, — кивнул хакас, проверяя гранаты в подсумке.

— А ты, — я повернулся к мальчишке, — как проведёшь дядю Саяна, мигом возвращайся к площади, в толпу. Как поднимется суматоха, я начну бить из окна, отвлеку конвой. Тут и будет твой час: пробирайся к нашему раненому, к Федотову. Помнишь его? Гостили мы у Марфы с ним да Красновым.

— Помню, дядь Лёша!

— Хватай его за руку и тяни в развалины, вон туда, за дом. Только осторожно, в толпе скрывайся, чтоб не приметили. Авось повезёт.

— Да я как мышь проскользну, — зашептал Андрюшка горячо. — Я тут, дядь Лёша, каждый ход-выход знаю. Получше кота. Не подведу!

— Верю. — Я сжал его худенькое плечо, а потом повернулся к напарнику и проговорил: — Саян, начинаю, как услышу твою гранату. Коли что пойдёт не так — разбегаемся и встречаемся у разбитой водонапорной башни. Помнишь, где?

— Саян помнит, — отозвался охотник. — Всё сделаю, Алексей. Не впервой зверя гонять.

— Ну, с богом. Удачи нам всем, — выдохнул я.

Саян с мальчишкой почти бесшумно сбежали вниз по выщербленным ступеням. Я отложил перископ и приготовил снайперскую винтовку. Комендант, на наше счастье, всё разглагольствовал — этим и пользуемся.

Только бы успеть, только бы успеть!..

Саян с Андрюшкой выскользнули из школы с тыльной стороны, где их не было видно с площади.

— Сюда, сюда, за мной, — шептал Андрюшка, ныряя в провал между грудами битого кирпича.

Мальчишка скользил среди развалин проворно, как зверёк в знакомом лесу. Саян поспевал следом, придерживая винтовку, чтоб не брякала о камни прикладом. Взрослому таёжнику бежать было тяжелее, но и ловкости, и выносливости ему было не занимать — охотники народ двужильный. Малый рост тоже помогал: он пригибался, прятался за обломками и двигался скрытно, почти как Андрюшка.

Сделав крюк, они очутились во дворе сгоревшего дома. Тут же, вросший в землю, мрачно чернел памятником подбитый немецкий танк — давно стоял, ещё с летних боёв. Саян укрылся за ним, выглянул. Двор как на ладони, а его самого не видать. Добрая позиция.

— Всё, иди, иди скорей, — шепнул он Андрюшке. — Сейчас тут шумно станет. Немцы сюда побегут. Тебе тут не место.

Андрюшка выбрался из-за танка, сунул руки в карманы и как ни в чём не бывало, вразвалочку зашагал прочь — будто мальчишка-оборванец слоняется себе по улице без дела. Только глаза его, тревожные, выдавали, как ему страшно. Он шустро зашагал обратно к площади.

Немцы охраняли, конечно, комендатуру и с тыльной стороны. Но на оборванного худосочного пацанёнка они и не глянули. Стояли кучкой, курили, о чём-то переговариваясь, гоготали. Громче всех ржал здоровенный белобрысый немец, которому каска была мала и сидела на макушке как еврейская кипа.

Саян из-за танка приметил всё разом, только выглянув на миг. Почти все с карабинами, только один при автомате — приземистый, в расстёгнутой шинели; этого охотник отметил сразу: опаснее прочих, его первым и бить. Пулемётных гнёзд нет — какая тут передовая, уже почти тыл, вот и расслабились. Память у старого охотника была цепкая: одного взгляда хватало, чтоб запомнить всё — где кто стоит, куда что ведёт. Годы в тайге приучили ловить каждое движение, отмечать каждую перемену в местности.

Он выждал, пока Андрюшка скроется за углом. Досчитал про себя до двадцати. Пора…

Вытащил из подсумка лимонку. Разогнул усики, выдернул чеку за кольцо, придержал рычаг. Гранаты бросать ему доводилось нечасто — не охотничье это дело. Но рука у Саяна была верная, набитая годами, пусть и на другом — на спусковом крючке, а не на метании. И всё же он чуял: бросит теперь куда надо, тютелька в тютельку.

Так и вышло. Лимонка, описав дугу из-за танка, упала аккурат под ноги гогочущим фрицам. Те и понять не успели, что за зеленая рубчатая железка катится к ним по земле. Саян тут же осел за утюжину танка, вжался в броню.

Взрыв!

Осколки застучали по мёртвому железу, танк своим боком хорошо прикрыл охотника. Всю компанию, белобрысого и тех, кто стоял рядом, разметало и посекло. Кто случайно уцелел — забегал, заорал, паля наугад. А Саян уже приладил винтовку и первым же выстрелом снял того, с автоматом. Потом принялся бить остальных, спокойно и размеренно, как на охоте. Выстрел — немец валится. Выстрел — другой оседает. Потом снова в ход пошла граната.

Из комендатуры повыскакивали солдаты, кинулись на шум, к тыльной стороне. Саян помнил наказ Алексея: отстрелять обойму и уходить. Да только уж больно удобно встала дичь. Бегали фрицы по двору суматошно, будто вспугнутые куропатки, что силятся взлететь да не могут. Где-то там в груди даже забулькал смех. И охотник снимал их одного за другим. В грохоте собственной пальбы они никак не могли взять в толк, откуда бьёт винтовка. Спешно хакас перезарядил обоймой. Свалить ещё, ещё!

И тут охотничий азарт его едва не сгубил. Засмотрелся, задержался на лишних двух выстрелах — а двое фрицев, прокравшись стороной, уже заходили ему с фланга, к самому танку. Саян спохватился в последний миг, краем глаза поймал движение, перекатился за обломок стены. Пуля чиркнула по броне там, где он только что лежал. Едва не зажали.

«Поделом» — подумал он. — «Нечего было жадничать. Сказали драпать, значит драпать!» Отстрелял остаток обоймы навскидку, осадив наседавших двумя последними пулями, нырнул в провал стены. Ушёл, как и велено.

Я продолжал наблюдать из окна школы.

Минута, две, три… Ну…

Я уже всё приготовил. Подтащил одну парту к окну, поставил прямо перед проёмом, на неё пристроил винтовку для упора — да так, чтоб ствол не торчал наружу, не выдал меня. Сам уселся на ученическую скамью, поерзал так и сяк и приник к прицелу. На крышке парты ещё виднелись вырезанные ножом да подкрашенные грифелем кривые буковки: «Лёша + Таня = любовь», кто-то еще до войны выводил тут тайком сокровенное. Теперь с этого самого места мне предстояло карать врагов.

А на площади дело шло к финалу. Переводчик уже дочитал приговор, и полицай пошел к лавке, занёс сапог — ещё миг, и выбьет её из-под ног обоих. Времени не осталось вовсе.

Ну же!..

И вот грохот гранаты долетел до площади. Вот он, мой сигнал. Молодец, Саян!

Конвой вздрогнул, головы повернулись на шум, комендант оборвал речь на полуслове, заозирался. Самый миг.

Почти одновременно с грохотом гранаты я нажал на спуск. Толстого гауптмана держал на прицеле загодя — а вернее, не его самого, а его колено. Убивать я его не собирался, расчёт был иной.

Выстрел!

Пуля калибра семь шестьдесят два разнесла коменданту колено вдребезги. Выстрел грянул почти впритык к взрыву, так что неискушённому уху могло показаться, что это всё грохочет что-то одно.

И тут началось! Гауптман взвыл, заглушая даже выстрелы. Грузный, он завалился мешком наземь, забил руками, заорал что-то своим. Двое жандармов кинулись его поднимать, дабы оттащить в дом, в безопасное место. Да куда там — туша слишком тяжелая. Не сладили вдвоём, подбежали ещё двое. Вчетвером поволокли к крыльцу, кряхтя и спотыкаясь.

А я не мешал. Пускай возятся, пускай отвлекутся на барское тело — мне это на руку.

Народ на площади заметался, кинулся кто куда. Поднялась сутолока, давка. А за домом всё грохотали выстрелы, потом снова ухнула граната. По частоте пальбы я чуял: жарко там моему таёжнику, наседают.

— Уходи, Саян, уходи, хватит, — шептал я, а сам уже держал на мушке полицая, что подскочил к виселице и замахнулся ногой — выбить всё-таки скамью из-под пленных.

Вот сволота, ты гляди, как старается-то послужить!

Выстрел!

Полицай свалился прямо на ту скамью, раскинув руки.

Федотов не растерялся. Сдёрнул с шеи петлю, неловко спрыгнул — я видел, как от легкого, вроде бы, удара о землю его всего скрутило от боли. К нему уже спешил другой полицай, снимая с плеча карабин.

— Стоять! — заорал он, да крик потонул в общем гвалте.

Навести карабин он не успел. Ещё выстрел — я снял его в тот миг, когда он повернулся боком. Жандарм за его спиной, что протискивался к виселице, шарахнулся, потерял одну секунду — и этой секунды мне хватило на следующий выстрел.

А старика-еврея толпа проглотила, скрыла со всех сторон. Я только и успел увидеть, как какая-то баба сдёрнула сорвала с его груди фанерную табличку с надписью «Jude» и потянула старика за собой, будто родного. А дальше всё заслонилось спинами. Ушёл ли он, спасся ли — бог весть. Но обоих, выходит, немцы из рук упустили. Сами себе напортили: согнали на крошечный пятачок прорву народу — теперь поди отыщи в этой каше двоих.

Один фриц, видать, решил разом покончить с неразберихой, найти сбежавших. Вскинул автомат, дал очередь поверх голов. Народ ахнул, пригнулся, кто-то завизжал.

— Стоять! Всем стоять! — орал вражина по-немецки.

Да только никто его не слушал — страх был сильнее всякого приказа. И тогда он опустил автомат ниже, на толпу. Хотел резануть по живым людям.

Не успел. Моя пуля кувалдой ударила его в живот. Скрючившись, он повалился вперёд, налёг брюхом на собственный автомат, задрыгал ногами в корчах. А испуганная толпа прокатилась по нему, втоптала в грязь.

Где-то там, в этой человеческой каше, был Андрюшка. Где-то там он должен был отыскать Федотова. Получилось ли — не знаю, ведь всё смешалось. Но одно мне было на руку: в реве и грохоте фрицы так и не смекнули, что это снайпер бьёт из школы напротив. Все были слишком взбудоражены, чтоб искать причину.

А я методично снимал тех, кто пытался остановить бегущих, бил людей прикладами, выцеливал в толпе пленных. Коменданта меж тем дотащили до дверей, и он сгинул с моих глаз внутри. Только тогда четверо, что его волокли, выскочили обратно на крыльцо — да поздно: толпа уже разбежалась, и пленных было не сыскать. Фрицы бросились в обход здания, туда, где «работал» Саян.

Но там выстрелы стихли. По крайней мере, трёхлинейку Саяна я больше не слышал. Только сухо бухали немецкие карабины. Не стреляет Саян… может, эхо путало, может, грохот площади забивал всё остальное, но сердце сразу ухнуло вниз: если Саян замолчал, значит, либо ушёл, либо его заставили замолчать. Хотя в этом грохоте, в криках да взрывах, мог я и обмануться, мог просто не вычленить её из общего гвалта. Но мне хотелось верить, что Саян отстрелялся и покинул позицию. Что не подвёл, ушёл живым.

Магазин у меня был уже почти пуст. Я сменил его на полный, спешно закинул винтовку за плечо и скачками понёсся вниз по разбитой лестнице.

Теперь оставалось ждать.

«Ну, Андрюшка, не подведи, — стучало в голове. — Только бы с тобой ничего не стряслось, иначе вовек себе не прощу, что отпустил мальца на этакое дело. Да только другого выхода не было».

И вот они показались. Федотов с натугой ковылял, опираясь на худенькое плечо пацанёнка. Старался не наваливаться, да всё одно Андрюшка кряхтел под его тяжестью.

— Держись, дядя, держись, ты не жалей меня, — шипел мальчишка сквозь зубы. — Мы с тобой дойдём, не боись, не боись…

Он улыбался через силу, а губы у него дрожали, и по чумазой щеке тянулась светлая дорожка — не то пот, не то слёзы от страха да надсады. Дитя ведь ещё. А держался.

— Уходим. — Я подставил Федотову плечо. — Куда теперь?

— Сюда! — мотнул головой Андрюшка. — Тут кусты, за ними сгоревшая баня. Проползём за нею, а там по канаве — и дальше через бурьян.

Федотов поднял на меня глаза, выдохнул:

— Ты… Сотников! Это был ты! Спасибо, брат!

— Потом благодарить будешь. Уходим!

Андрюшка уверенно тянул нас прочь окольными тропами. Эта часть Сталинграда была застроена разновеликими хибарами да домишками — от глиняных мазанок до низких бревенчатых и добротных кирпичных, ещё купеческих. Иные стояли ещё пока целыми, иные же лежали в развалинах. Мы пробирались задворками, не выходя на улицу: покосившимися огородишками, погорелыми подворьями, через бурьян и головешки.

Немцы, судя по выстрелам и крику, перебросили основные силы за комендатуру, где шумнул Саян, — решили, что оттуда и было нападение. Лишь после, как я узнал позже, они смекнули, откуда бил снайпер, и кинулись обыскивать школу. Да поздно — нас там уже и след простыл.

— Сюда, сюда, — приговаривал Андрюшка и вёл нас всё дальше, разбомбленными дворами.

Так, окольно, мы добрались до дома Марфы.

Женщина, которую малец по-простому звал тёткой, сидела ни жива, ни мертва, занавесив все окошки тонкими занавесками, и нет-нет да выглядывала в щёлку.

— Батюшки, кто ж вас принёс! — всплеснула она руками, увидав нас на пороге.

— Это тот самый дядя красноармеец, тётя Марфа, помнишь его? Мы его спасли! — горячо заговорил Андрюшка. — Спрятать его надо, в подпол, как тогда. Подсоби!

— Это ж вы там, на площади, такое устроили? — заохала она. — Ох, батюшки, ох… Я ж еле ноги унесла, чуть не затоптали!

— Выхода не было, — повинился я. — Прости, мать. Так нужно было. Нам бы помощь ваша очень сейчас пригодилась.

Марфа, охая и крестясь, откинула половик над подполом.

— А что с ним? Совсем плохой? — покосилась она с жалостью на Федотова.

— Да я, мать, в порядке, — улыбнулся разведчик разбитыми губами. — Тумаков отвесили с запасом, а ничего… пройдет, дело наживное. Отлежусь. Мне бы воды да поспать. Каши уж не прошу, знаю, как у вас тут с харчами туго.

— Найдём и кашу, как не найти, — сокрушённо вздохнула Марфа. — Я ж на этих иродов, прости господи, батрачу. Платят гроши, да вот буханку иной раз вынесу под подолом. Накормлю тебя, касатик, не помрёшь с голоду. Ох, ох, грехи мои тяжкие. На пороховой бочке все тут сидим…

И боялась Марфа, и сочувствовала Федотову, — всё разом. Да и не она одна такая была. Время такое: каждый при немцах ходил будто по тонкому волоску.

Федотова я спустил в подпол, подвязав под мышки ремнём, — сам он после такой передряги еле держался на ногах. Марфа накидала вниз ватных одеял, я приволок из сеней старые доски, сложил из них подобие нар в подполе. Андрюшка спустился следом.

Марфа принесла воды, и Федотов жадно припал к кружке. Я, однако, отнял после пятого глотка.

— Тише. Не заливайся, вывернет. С устатку да на пустое брюхо нельзя враз помногу.

Он кивнул, сделал паузу, подождал, отдышался и только после этого снова стал пить.

— Ну, как ты? — спросил я.

— Живее всех живых, — слабо улыбнулся он. — Спасибо тебе, Лёха.

— Ты не меня благодари, а мальца вот. Если бы не он — не вытащили бы. — Я кивнул на Андрюшку, и тот зарделся от гордости. — Кстати, тебя как звать-то, Федотов? А то все по фамилии да по фамилии.

— Да так же, как тебя, — усмехнулся разведчик. — Лёхой.

— Ого… Тёзки, стало быть.

— Не просто тёзки. — Федотов поднял на меня глаза. — Ты мне теперь как брат. Спас ведь.

Я видел, как на глаза у этого стойкого, битого жизнью человека наворачиваются слёзы. Столько он вытерпел — ни стона не проронил, ни слезинки. А тут вдруг накатило, губы сжались, плечи затряслись.

— Ну, будет, будет тебе, — я похлопал его по плечу. — Отлежишься тут, у Марфы, откормишься. А после я за тобой вернусь.

— Да я и сам дорогу найду, — он утёр красные глаза. — Я ж тут бывал. — Помолчал, потом спросил тихо: — Слышь, Лёха. А Краснов? Нас же вместе той миной накрыло…

— Жив Краснов. В госпитале он, свидитесь ещё.

И от этих слов будто отступила прохлада даже в сыром подполе — так стало тепло на душе и у тёзки моего, и у меня. Даже Марфа наверху перестала охать.

Мы сидели, говорили вполголоса. Андрюшка слушал во все уши.

В дом к Марфе тогда с обыском так никто и не пришёл. Немцы решили, что ударили подпольщики или красноармейцы, просочившиеся из развалин. Как рассказал Андрюшка, все жилые дома да землянки в округе были давно проверены, жители переписаны: на каждого в комендатуре завели карточку с отметками. Поначалу кто-то даже посмеивался — мол, паспорта германские выдавать удумали. «Как же, — проворчал один старик. — Это нас, как скотину, по головам считают. Чтоб ни подпольщик, ни ополченец, ни раненый красноармеец не затесался в район незамеченным». И оказался прав, так оно и было.

Я засобирался. Пора было отправляться сквозь черноту ночи к условному месту — к разбитой водонапорной башне, где мы уговорились встретиться с Саяном.

— Ну, бывайте. — Я обнял Андрюшку, кивнул Федотову. — Лечись, тёзка. Марфа, спасибо тебе за всё. Низкий поклон.

— Иди с богом, сынок, — перекрестила меня женщина. — Храни тебя господь.

Я выскользнул в ночь. И пока пробирался к развалинами, одно стучало в висках: только бы Саян ушёл, только бы жив был мой немногословный таёжник.

«Хороший охотник на охоте не гибнет», — говаривал он сам. Да только я-то знал: на этой войне хорошие гибли ничуть не реже скверных, а то и чаще — ведь лезли они вперёд, прикрывая других.

И всё же больше держаться мне сейчас было не за что. Только за эту его поговорку да за свою надежду.

Друзья! У романа «Снайпер» уже 1900 лайков! На удачу Скрипачу давайте добьем до двух тысяч. Спасибо!

Рудольф стоял у окна госпиталя и рассеянно смотрел на улицу. В посёлке кипело движение: подъезжали и отъезжали грузовики, подвозили боеприпасы, пополнение. Гумрак был железнодорожной станцией; и хотя само полотно путей давно было разбито бомбами и снарядами, но немцы приспособили посёлок под перевалочный тыловой пункт — отсюда снабжали свои войска, что дрались в городе, живой силой и боеприпасами.

А бои ещё шли, и не только в самом Сталинграде, но и в окрестных районах. С севера, из голой степи, докатывался несмолкающий гул канонады — там, у Котлубани, русские раз за разом упорно шли в атаки, силясь пробить коридор к своим и оттянуть немцев от города. Оттого и гнали через Гумрак всё новые маршевые колонны — латать бреши, кормить ненасытную мясорубку.

— Что высматриваешь? — К нему подошёл молодой немец по имени Вильгельм с рукой на перевязи.

За эти дни в палате они с Рудольфом сдружились. Он мог подать кружку, придержать дверь, поделиться бутербродом, посмеяться беззлобно над какой-нибудь бытовой трудностью или нелепостью, неизбежной в этот период медленного выздоровления. И тут же, с той же простой улыбкой, сказать, что всех русских надо обязательно скинуть в Волгу.

— Когда война кончится, русских-то отсюда уберут, — бодро проговорил Вильгельм. — Земля пустой не останется, заселим эти равнины… Каждому выделят по шесть гектаров, рабов дадут. На-ка, хлебни. А то стоишь с кислой миной, смотреть тошно — будто у тебя тут кто-то близкий умер.

— Пока не умер, — отозвался Рудольф, принимая флягу.

Он задумался, и перед глазами всплыло лицо Тани.

— У тебя что, родня здесь воюет? — спросил Вильгельм. — В какой части?

— Да неважно, — отмахнулся Рудольф и открутил пробку фляги.

Фляга была не казённая — старая, из тёмного металла, а на боку изображен олень да две кривые буквы: «W. B.».

— Хорошая фляга, — заметил Рудольф.

— Отцова, — приосанился Вильгельм.

Рудольф отпил — и, едва не поперхнувшись, поскорее зажал рот ладонью. В горле полыхнуло огнём.

— Что за отрава? Кхе-кхе…

— Это, брат, не отрава, а настоящий напиток, — расхохотался Вильгельм. — Домашний, крепкий егермейстер, на травах настоянный. Не то пойло, что нам по пайку выдают.

— Как же тебя на войну занесло? — спросил Рудольф.

— Как-как… — Вильгельм посерьёзнел. — Я сам пошёл. Добровольцем. Я, брат, в это дело верю. Отец мой всё нос воротил, старой закалки человек, говорил — авантюра всё это. Вот я и пошёл, чтоб доказать: не авантюра, а великое дело. Вернусь с железным крестом, а то и двумя, а может ефрейтора или унтера получу — тогда поглядим, что он скажет. Чем заслуг перед Рейхом больше, тем больше земли и рабов дадут! А тебя, стало быть, призвали? — спросил он в свой черёд.

— Меня — да, — усмехнулся Рудольф. — Только я, в отличие от тебя, других взглядов. Политику фюрера и идеи национал-социалистической партии о унтерменшах, немного не разделяю.

— Тише! Тише ты! — Вильгельм испуганно шикнул, оглянулся на дверь. — Ты такое не ляпни, при персонале или других раненых, живо в полевое гестапо донесут, хорошо, если в штрафники отправят, а то и сразу могут к стенке поставить когда полевые жандармы поблизости. Я-то тебя не выдам, свои мы с тобой, но ты понимаешь — такими словами не бросаются.

— Так мы ж друзья, — усмехнулся Рудольф. — Тебе-то я могу довериться.

— Конечно, старина. Одну палату делим. А подлечимся — вместе пойдём русских бить.

— Не был бы я так уверен, — тихо проговорил Рудольф, и в голосе его скользнула злая и холодная твёрдость.

— Как это — не уверен? — не понял Вильгельм. — Думаешь, не подлечимся?

Рудольф не ответил на это прямо — увёл разговор в сторону.

— В тридцать втором году, — проговорил он глухо, — штурмовики забили моего отца. Насмерть. Он коммунистом даже не был, ты не думай. Простой рабочий, профсоюзник, за социал-демократов голосовал. Верил, что рабочего человека нельзя дубинкой гнать. Шёл в колонне на забастовке — а нацистские молодчики налетели с дубьём. Отца в первых рядах, по голове.

— Ну… не повезло, бывает, — Вильгельм неловко пожал здоровым плечом. — Время тогда такое было, смутное, брат. Всякое творилось.

— У меня после него мать осталась да сестра. А я вот — здесь, — Рудольф горько усмехнулся.

— Да не кисни ты! — Вильгельм оживился, легонько хлопнул его по спине. — Ты слыхал, что фюрер сказал? Как покончим с этими недочеловеками, все зажиточными бюргерами станем. Я, так постараюсь служить, чтобы на берегу Волги надел выдали большой. Заведу лошадей, стадо коров, стану справным хозяином. И тогда отец мой поймёт, что был не прав. Будешь ко мне в гости приезжать, а? Наварю пива, сядем в беседке, нажарим сосисок. Как тебе такая жизнь? Красота!

— Ты что, не слышал меня? — Рудольф глядел на него в упор. — Я только что сказал: нацисты убили моего отца.

— Да брось ты, — Вильгельм отмахнулся. — Теперь-то ты и сам нацист. Ты же в армии, Рудольф.

— Армия — не партия, — тихо сказал Рудольф. — А ты не думал, что не будет ни земли, ни рабов⁈

— Хм… Не думал, а что будет?

— Крест березовый на могиле и все!

— Теперь всё одно, это судьба, кому как повезет. Но я сильно надеюсь! — пожал плечом Вильгельм. — Война всё смешала.

Позже в палату пришёл занятый обходом врач. Осмотрел Рудольфа, помял, послушал.

— Что ж, недурно. Можно вставать, потихоньку ходить. Разгуливайте кровь по организму, только без резкости. Выйдите на воздух, это полезно, больше гуляйте, я вам разрешаю.

— О, доктор, да он у нас всё у окна торчит, — хохотнул Вильгельм. — Стоит да глядит, будто улететь куда хочет, упорхнуть…

И осёкся, прикусил язык — понял, что сболтнул лишку, мало ли, в таких словах кто востроухий инакомыслие вычитает. Но доктор пропустил его реплику мимо ушей — намаялся он с ранеными, наслушался всякого. Один, вообще вон, божился, что русского и убить никак нельзя: всадил, дескать, в него весь магазин из винтовки, а тот не падает, да ещё штыком его достал. Ушёл, удостоверившись, что совет его понят верно.

После обеда Рудольф действительно решил последовать рекомендации врача — вышел на улицу. Начало октября выдалось прохладным, не по-осеннему знобким. Шинель он накинул с трудом, в рукава руки не продевая, — Вильгельм помог. Вышел, сощурился: солнца не было, а всё одно после полумрака завешенной палаты глаза резануло серым неярким светом.

Вдохнул. Воздух здесь был не тот, что в центре города, — не такой пыльный, не пропахший ещё насквозь гарью и кислой взрывчаткой. Здесь пахло степью и полынью, вольным простором и разве только немного старым мазутом. А где-то там, севернее, за посёлком, всё грохотало, ухало — шли бои у Котлубани, в голой заволжской степи. Но тут, в Гумраке, было по-тыловому спокойно.

Он, никуда не стремясь, вроде как бесцельно, просто так, подошёл к одному из грузовиков — открытая машина оказалась набита ящиками с боеприпасами. Неподалёку топтались два отделения пополнения, что прилагались к этому же грузовику. Форма у них была ещё чистая и не прокопчённая, лица — молодые, улыбчивые. Война им пока что казалась новым приключением, лихой прогулкой.

«Неужто вы не понимаете, куда попали? — думал Рудольф, глядя на них. — Неужто не заметили на подъезде к Гумраку тех полей? Полей, сплошь утыканных одинаковыми могильными крестами. Целые кладбища, где под степным ветром гниют такие же, как вы, — что тоже думали, будто едут на прогулку! И никто их не дождется, ни матери, ни жёны»!

— Эй, дружище! — окликнул его один из новобранцев. — Ты вон оттуда, из города? Как там, в Сталинграде?

— Там вас всех ждёт смерть, — ровно сказал Рудольф.

Солдаты грохнули хохотом.

— Ого! Гляньте на него! Этого, видать, русские совсем запугали.

— Говорят, у русских в темноте глаза светятся, — вставил другой. — Как у волков. И видят они в ночи, будто днём.

Снова хохот. Пополнение это перебросили из Франции, и они болтали, будто ехали из отпуска: солнце, вино, чистые станции, сговорчивые девицы, — а теперь вот вместо всего вот этого русская грязь да Сталинград. Что такое настоящая война, им ещё только предстояло вкусить. А пока вновь прибывшим всё было нипочём. Ещё бы: сам фюрер обещал на весь мир, что вот-вот со Сталинградом будет покончено, Волга будет взята, а там и вся Россия ляжет к ногам победителей.

Впрочем, один, самый молоденький, не смеялся. Стоял бледный, слушал, как гремит за горизонтом, и кусал губу. Этот, видать, уже чуял, куда попал.

— Не знаешь, куда нас направляют? — переговаривались солдаты меж собой.

— Вроде как, на подкрепление, в штурмовую группу какого-то полковника Лангенау.

— Лангенау? Не слыхал про такого.

— В штурмовую группу — это ж хорошо! А я думал, засадят нас во вспомогательный батальон, окопы рыть да снаряды таскать. А тут, гляди, в самую гущу попадём! Повеселимся!

Молодые дурни радовались, ещё не ведая, что большинству из них скоро суждено лечь в эту чужую землю.

А Рудольф, услыхав имя Лангенау, сперва и не понял, отчего у него похолодели пальцы. Так это пополнение сюда привезли, чтобы… Штурмовая группа Лангенау стояла как раз там, где оборонялся «Дом на костях», где Таня. Стало быть, думал он, эти улыбчивые соотечественники пойдут добивать защитников дома. Он едва пошевелил плечами под шинелью, словно озяб. Стало быть…

Тем временем пополнение созвали на кормежку — прямо на улице, от полевой кухни со здоровыми деревянными колесами, разливали по котелкам похлёбку. Солдаты потянулись прочь от машины, загомонили, зазвякали посудой.

Рудольф остался у грузовика один. Огляделся. Сердце заколотилось так, что в ушах застучало. То, что он задумал, было страшно, — за такое, попадись он, казнят без суда. Кончится его жизнь, вот и всё.

Он придвинулся к борту машины со стороны бензобака. Превозмогая боль, косясь по сторонам, медленно, стараясь не звякнуть, стал откручивать крышку горловины бензобака. Пальцы дрожали, крышка поддавалась туго. Каждый шорох за спиной обдавал холодом — вот сейчас окликнут, схватят!.. Наконец, крышка подалась, он снял её.

Нагнулся, зачерпнул с земли горсть песка вперемешку с мелким сором. Пальцы плохо слушались и дрожали, и большая часть песка просыпалась. Он поймал себя на том, что беззвучно шепчет что-то — не то молитву, не то проклятье, этого и сам не знал. Выпрямился, снова огляделся — и приставил ладонь к горловине бака.

«Не доехать бы вам до штаба Лангенау», — думал он, ссыпая песок.

Сколько нужно песка, чтоб остановить мотор, он не знал. Но понимал, что на войне и полчаса задержки иной раз стоят кому-то жизни. Он закрутил крышку обратно — слишком туго и тщательно.

И тут из-за грузовика послышались шаги.

Рудольф был уверен, что его никто не видит. Но голос — тихий, оттого и страшный — раздался у самого его плеча:

— Рудольф. Что ты наделал?

Он вздрогнул всем телом, обернулся.

Перед ним стоял Вильгельм. И теперь он глядел на Рудольфа так, что не понять было: то ли сейчас крикнет жандармов, то ли…

Вильгельм шагнул ближе и проговорил ещё тише:

— Я донесу на тебя. Хоть ты мне и товарищ…

С Саяном мы встретились у водонапорной башни, едва стемнело. Слава богу, ушёл целым, невредимым, вот он, прячется в условленном месте. Я долго тряс его руку, а потом не выдержал — обнял.

— Жив, таёжник! Молодец! Устроил ты им шороху, знатно шума навёл.

— Зверя пугать я умею, — улыбнулся хакас, показывая зубы. — Если громко пугать, глупый зверь не поймёт, откуда звук. И начинает просто так подскакивать, воздух бить. А ты его тут и бери.

Я рассказал ему, как мы с Андрюшкой отбили у виселицы разведчика Федотова, как укрыли его в подполе у Марфы. Федотов обещался отлежаться и добраться к нашим сам, да только едва ли выйдет без подмоги — пока он и на ногах-то стоит, лишь повиснув на чужом плече.

— Доложу новому командиру, — сказал я. — Авось хватит у Прохорова ума передать в штаб, и разведчика вытащат. А не хватит — сами в другой раз сходим, вынесем. Лишь бы Федотов на поправку шёл, не сплошал.

Саян кивнул:

— Доброго человека беречь надо, завсегда помогать.

— Ну да ладно, — вздохнул я. — Это всё лирика да планы. А у нас с тобой дело важное, приказ…

Пользуясь темнотой, мы двинулись к дому Лангенау. Надо было выследить этого гада и попытаться его достать.

Знал я о нём немного — из тех бумаг, что мы добыли с разведчиками. Целый полковник, оберст. Командует штурмовой группой на нашем участке. Вскоре к нему подойдёт очередное пополнение с боеприпасами, и будут они готовить новый прорыв — как пить дать, в районе нашего дома. Оттого пощекотать им нервы, а в идеале свалить самого Лангенау, и было теперь задачей номер один.

Полночи мы пробирались по развалинам и кучам, и лишь под утро, выйдя почти к самому логову Лангенау, урвали часа три сна. Спали мы в своих вылазках всегда мало и урывками.

— Придём к нашим — отосплюсь, — бормотал я, проваливаясь в дрёму. — Сутки вставать не буду.

К самому дому близко подобраться не вышло. По прежним нашим вылазкам с Красновым и Федотовым я помнил эти подступы, но теперь немцы выставили тут посты. Тихо не подберёшься. Перестрелять часовых мы бы, допустим, могли — да только тогда всё дело насмарку, мигом поднимется тревога. А задача наша была подобраться неслышно и незаметно.

Решили залечь поодаль, на подъезде к дому, и понаблюдать за движением. Охотник и снайпер работают схоже: сперва гляди, примечай, а уж потом решай, какую дичь брать. Так и сделали.

Ближе к вечеру следующего дня на дороге показался грузовик. Шёл тяжело, надрывно завывая мотором. В кузове, прямо на ящиках с боеприпасами, сидели ещё не обмятые войной загорелые солдаты — будто с курортных югов пополнение, отделения два прислали, навскидку. Кто-то бодрился, зубоскалил, да только смех у них выходил натужный: чем ближе к городу, тем будто бы тише они становились, вслушиваясь в гул канонады впереди. Тыл тут был уже нервный и пуганый.

— Присмирели, — пробормотал я. — Почуяли, куда едут.

А грузовик всё натужнее хрипел мотором. И вдруг дёрнулся, чихнул и заглох посреди дороги. Шофёр долго крутил стартёр впустую. Ещё раз, ещё — нет, мотор не желал заводиться.

Я усмехнулся про себя. Отчего заглох посреди развалин справный с виду грузовик — поди угадай. Но то нам весьма кстати подарочек.

Немцы посыпались из кузова. Унтер, что ими командовал, обложил шофёра на чём свет стоит — старая, мол, колымага да неухоженная. Хотя машина была вовсе не стара. А шофёр только руками разводил, оправдывался: проверял, якобы, перед выездом, всё было исправно, впервые такое, и сам в толк не возьму, что стряслось.

— Чини, — буркнул унтер шофёру. — А мы пешком двинем, тут недалеко осталось. — И повернулся к солдатам: — Разобрать ящики с патронами, потащим на себе!

— Господин унтер-офицер, — заныл один из чистеньких, — они ж тяжёлые, неудобные. Может, дойдём до штаба, а оттуда транспорт подошлют?

— На дороге бросить? У самой передовой? — рявкнул унтер. — Совсем сдурел? Живо разбирай!

Немцы, кряхтя, взялись за веревочные ручки некрашеных ящиков. По краям патронный ящик был укреплён металлическими лентами. Крышка ящика крепилась на двух кожаных петлях.

Разобрали, однако, не всё — уж больно много боеприпасов лежало в кузове, на все ящики рук не хватило. Вязли, что смогли да потащились пешком к штабу. А у грузовика остались трое: двое солдат с карабинами — стеречь машину и оставшиеся боеприпасы, — и шофёр. Тот сразу откинул капот и полез в мотор, но то и дело оглядывался и заметно нервничал. Не нравилось ему тут, вблизи передовой, торчать. Караульные же были беспечны.

Мы наблюдали за всем этим из-за развалин, укрывшись в тени. И тут один из караульных вдруг резко повернулся в нашу сторону, вскинул карабин, всмотрелся в проломы стен — будто почуял чужой взгляд. Я вжался в камень, замер, не дыша. Саян рядом обратился в изваяние. Долгую минуту немец шарил глазами по развалинам. Потом что-то буркнул напарнику, махнул рукой — почудилось, мол, — и отвернулся.

— Боеприпасы, — тихо, одними губами, проговорил Саян, кивнув на грузовик. — Можно сжечь. Подорвать.

— Правильно мыслишь, — шепнул я. — Да только у меня задумка получше. Чтоб одним махом прихлопнуть не только боеприпасы, но и людей. Они ведь скоро вернутся — за остатком-то ящиков. А времени у нас в обрез: раз-два, и колонна воротится.

Саян не ответил сразу. Ещё раз обвёл глазами дорогу, развалины, грузовик, прикинул что-то по-своему, по-охотничьи. Помолчал.

— Трое у машины, — проговорил он, наконец. — И дорога не пустая. Опасно, Алексей.

— Риск немалый, — согласился я. — Да только другого случая не будет. Стрелять по всем, кто придет, не станем — их слишком много, разом всех не положишь, только шум поднимем. Главное сейчас — тихо убрать вон тех, у машины. А дальше…

Я умолк, и злая усмешка сама наползла мне на лицо. План складывался в голове очень дерзкий и злой. Такой, что и Лангенау аукнется.

— Сейчас, Саян, мы с тобой немцам славный гостинец приготовим.

Я вытащил нож — свой верный нож разведчика, острый, как бритва. Перед каждым выходом я его правил, оттачивал кромку до зеркального блеска, даже, если в прошлый раз он не бывал в деле и не затупился.

— Прикрывай, — шепнул я Саяну. — Если что пойдёт не так — стреляй. Да только это уж на самый крайний случай. Помни, что если бахнет выстрел — весь сюрприз немцам испортим.

Саян молча кивнул, вжался в свою щель между камней, повёл стволом.

В горле у меня пересохло. Тихо было — даже слишком тихо, аж в ушах звенело. Оступлюсь, промахнусь, дам ему вскрикнуть — и всё насмарку, вся задумка, да и головы наши лягут тогда в землю. Права на ошибку сейчас не было.

Караульный, тот молодой, что с карабином, сперва слонялся у машины без толку, туда-сюда. «Да сядь ты уже, не мельтеши», — мысленно уговаривал я его, выжидая. И он будто услышал: вытащил сигарету, закурил и уселся на обломок плиты у обочины, отвернувшись от развалин.

Вот теперь пора.

Я двинулся к нему — низко пригнувшись, мягко ступая, чтобы ни один камешек не щелкнул. Немец услышал меня в последний миг, когда каменная крошка предательски скрипнула под сапогом. Дёрнулся, стал вскакивать, оборачиваться — и я едва успел. Я левой рукой захлестнул ему рот, рванул на себя, а правой всадил нож под рёбра, снизу вверх, пластая печёнку пополам. Немец забился, замычал в мою ладонь, вцепился в руку, обмяк было — да не сразу: ещё дёргался, хрипел. Пришлось добить, полоснуть по горлу, и лишь тогда он затих. Крови вышло много, тёплая и липкая, она текла по моему запястью. Я придержал тело, не дал брякнуться, тихо опустил наземь. Сердце колотило в ребра как бешеное.

Первый.

Второй стоял поодаль, у заднего борта. Я подобрался сзади — но он что-то почуял, стал оборачиваться, и я насилу успел ударить ножом, пока он не крикнул. Раз, другой, третий! Я навалился всем телом, дожал. Только со второго удара он согнулся и осел. Ещё бы миг — и вскрикнул бы, поднял тревогу.

Оставался водитель. Но его резать я не стал — он был нужен мне целым, без крови.

Согнувшись, тот возился в моторе. Он был настороже — нет-нет да и вскидывал голову, косился по сторонам. Но странная незадача с мотором не давала ему покоя, взбучка взвинтила нервы, и порой он забывал всё, желая только разобраться, как же так вышло. Вот в такой миг, когда он весь ушёл под капот, я и подобрался вплотную. Сдёрнул его на себя за ворот и захлестнул сзади в удушающий захват — согнутой рукой, локтевым сгибом на горло. Немец забился, захрипел, зашарил руками. Да только против такого рычага не выстоишь. С полминуты — и он обмяк.

Я подержал ещё, для верности, чтоб не очухался потом не вовремя. Захват этот хоть и зовётся удушающим, а губит человека не от нехватки воздуха — от того, что пережимаются сосуды, что питают мозг кровью. Быстро и тихо.

Теперь у меня было три трупа и ни одного выстрела. Я показал Саяну большой палец — всё идёт по плану. Он махнул в ответ из укрытия: держу, мол, позицию, прикрываю.

Того, что убрал ножом первым, я оттащил с видного места в развалины, спрятал за разбитой стеной. Кровь на дороге забросал пылью, затёр сапогом, а где натекла лужа — привалил сверху обломок бетона. Второго тоже уволок в тень, подальше с глаз долой.

Саян тем часом молчал в своём укрытии. Уговор у нас был такой: он умел голосами птиц и зверья подавать сигналы, и лучше всего у него выходил крик какой-то степной птахи. Заслышу этот крик — значит, немцы на подходе, время вышло. А пока тихо — значит, есть у меня ещё срок. Сколько его, того срока, — бог весть. Оттого я всё-таки здорово торопился.

Запрыгнул в кузов. Кроме ящиков с патронами отыскал там несколько канистр с бензином. То, что надо. Я стащил канистры вниз, подсунул под грузовик, к самому бензобаку. Туда же, сбоку, подтащил тело водителя.

Уложил его ничком, лицом в землю. Снял с пояса флягу, открутил пробку, вложил ему в руки. Со стороны — ни крови, ни раны, ни единого следа расправы. Будто нализался шофёр чего покрепче да и свалился тут же, у машины, в беспамятстве. Бывает такое на любых фронтах.

А после я достал гранату Ф-1. Разогнул усики, выдернул чеку, крепко удерживая спусковой рычаг. Под телом водителя немецким штыком заранее выскреб в земле ямку — и теперь уложил в неё лимонку так, чтоб тело немца всей тяжестью придавило рычаг, не дало ему отскочить. Пока тело лежит — граната не сработает. А сдвинут его, перевернут, чтобы посмотреть, что это шофёр разлегся — рычаг отскочит, и через три-четыре секунды рванёт. А там и канистры, и полный кузов боеприпасов, и бак с бензином.

Ловушка была готова.

Напоследок я прихватил из кузова цинковую коробку с патронами — родные, калибр семь шестьдесят два на пятьдесят четыре, как раз к моей «Светке» и к винтовке Саяна. Боеприпасы у нас уже совсем на исходе. Откуда у немцев наши патроны, я гадать не стал — дело обычное. Вермахт не брезговал трофеями: захваченные в сорок первом и сорок втором склады были огромны, наши винтовки, пулемёты и патроны к ним немцы охотно пускали в дело, особенно в тыловых да охранных частях. Вот и эти, видать, где-то разжились советским добром.

Прижав цинк к боку, я пригнулся и метнулся обратно, к развалинам, где залёг Саян.

Ждать пришлось недолго. Скоро на дороге послышались шаги, голоса — и показались те самые два отделения, что унесли первую партию ящиков. Налегке, без груза, они брели обратно к машине, заметно притомившись: тащить тяжёлые ящики к штабу да возвращаться — не мёд. Шли вразвалку, переговаривались вполголоса, кто-то закурил, торопясь с затяжками до грузовика.

Я перевёл дух, вжался щекой в приклад. Ну, с богом. Сейчас начнётся.

Из оперативной директивы командующего войсками Донского фронта № 0011:

'Противник напрягает все силы, стремясь овладеть г. Сталинград, бросая для этого дополнительные силы из резерва, за счет снятия частей с других участков фронта и ввода в бой специальных и тыловых частей и подразделений.

Армии левого крыла фронта своими активными действиями, нанося чувствительные удары противнику, значительно облегчили положение наших войск в районе Сталинграда, но основную задачу, соединиться со Сталинградским гарнизоном, не выполнили…'

— Знаю, что сдаст, — кивнул я девушке я.

Дуся так и застыла с раскрытым ртом. Она ждала чего угодно, только не этих слов.

А я и вправду давно уже понял. Понял ещё за столом, когда Фёдор Карлович перечислял свои обязанности. Квартальный ведь обязан доложить о чужих. Не доложит, а после дознается немец — сам ляжет во рву, и внучка следом. Скорее всего, изначально план у него был таков — задержать нас здесь, доложиться, сдать нас, выслужиться за паек или другую награду. А вечерняя отметка — чем не случай сообщить?

— Спасибо, Дусенька, что предупредила. И за ужин спасибо. Мы пойдём.

Саян уже без лишних слов двинулся к выходу — вещмешок за плечами, винтовка на ремне. Он приоткрыл дверь, чутко послушал улицу и кивнул: чисто, мол.

Времени оставалось в обрез. Отметиться — дело недолгое, дед мог вернуться в любую минуту и явно не один.

— Пойдём с нами, — предложил я девушке. — Под немцем жить опасно. Выведем к своим…

— Нет. Всё верно говоришь, ты свой, ты хороший, но… Я не могу. Тогда они точно убьют деда…

— Ладно. Слушай меня, Дуся, и запоминай. — Я взял её за плечи, повернул к себе. — Деду скажешь: заторопились бойцы, ночи глухой ждать не стали. И крепко запомни: ты нас не предупреждала. Разговора этого вовсе не было. Ни слова ему, поняла? Ни полсловечка. Мол, вышла на пару минут, вернулась — а нас и след простыл!..

Она закивала часто-часто. Лицо ее смотрелось сейчас совсем детским, и от этого у меня свело скулы. Девчонке бы сейчас на танцы бегать, косы плести да задачки в тетрадке решать, а она третий месяц мажет лицо сажей и учится молчать с утра до вечера, чтобы выжить.

— Держи. Это тебе на всякий случай… я научу, как пользоваться. — Я развязал вещмешок.

На дворе стояла ночь. Над городом висели крупные холодные звёзды, на севере, над заводами, дрожало багровое зарево, и оттуда, из-за горизонта, то и дело волнами докатывался ровный гул. Пахло дымом и остывшей землёй.

Дуся проводила нас до калитки.

— Берегите себя, — тихо проговорила она. — И возвращайтесь. С наступлением возвращайтесь, поскорее выгоните немца с нашего города. Сил уже нет терпеть… Дед говорит: отступит Красная армия за Волгу, и надо, мол, жить, как жизнь велит. А я верю! Я комсомолка! Билет у меня под крыльцом, в жестянке зарыт.

— Потерпи, девочка, мы вернемся, обязательно вернемся.

— Дед у меня человек не злой, — заговорила она торопливо, будто оправдываясь. — Не думайте… Он и соседей подкармливает, и вдову Лукиничну, покалеченную, от работ отвел. Но когда наши вернутся — покрывать я его не стану. — Слёзы выступили у неё на глазах. — Он ведь мог и не служить им. Мог! Другие ж не служат…

— Тише, тише. — Я погладил её по плечу. — Не плачь. Всё будет хорошо: мы победим, мы вернёмся. А дед твой… Бог ему судья, что со старого возьмёшь? Он о тебе печётся, как умеет, а ты — наша. Вон какая наша.

Дуся утёрлась рукавом, метнулась в сени и вернулась с узелком. Сунула мне в руки: кусок сала в тряпице, краюха чёрного хлеба, две банки немецкой тушёнки.

— А дед не заругает? — улыбнулся я.

— Заругает, — просто ответила она. — Но вам нужнее. А он себе ещё у фрицев раздобудет. Он хитрый, не пропадем.

— Спасибо тебе, Евдокия. Нам пора.

Саян уже растворился в проулке — только тень скользнула вдоль забора. Я шагнул за калитку, оглянулся. Дуся стояла в тёмном проёме двора, прижав к груди кулачки.

Через пару десятков шагов проулок вильнул, и дворик с кадкой дождевой воды пропал из виду.

Фёдор Карлович обозначил себя ещё со двора: закашлял, заскрипел ступеньками крыльца, затопал нарочито громко. Распахнул скрипучую дверь — и застыл на пороге.

В трепетном свете коптилки стояла посреди горницы одна только Дуся.

Вся беспечная наигранность разом слетела с его лица. Он вытаращил мутные, бесцветные глаза и прохрипел:

— А где… Где пришлые?

— Ушли, — невозмутимо ответила девушка. — Сказали, торопятся.

— Дура! — выдохнул старик. — Вот как есть дура!

Он шагнул к внучке и наотмашь залепил ей пощёчину.

— Что ты наделала⁈

Дусю отбросило к стене. Она поднялась, сжала кулачки, стиснула зубы — и не проронила ни слезинки. Только щека наливалась багровым, да глаза в полутьме горели зло.

— Бей, — тихо сказала она. — Бей, дедушка. Я тебя больше не боюсь. Я всё поняла, когда ты на отметку засобирался. Признаться, думала — почудилось мне, наговариваю на родного… А ты их сдал, прост предал! Ты! На кого ж ты Родину променял — на паёк ихний? Я клятву торжественную давала, и не впустую. Наши вернутся — я первая на тебя укажу. Так и знай!

Старик слушал свою Дусю и спадал с лица прямо на глазах. Он стянул шапку, прижал её к груди и просипел совсем другим, севшим голосом:

— Что же я теперь немцам-то скажу?..

Он собрался с силами, вышел на крыльцо и прокричал в темноту по-немецки:

— Ферцайунг, майне херрен! Ди руссен зинд вег! (Прощения прошу, господа. Ушли русские).

И темнота ожила. Из соседних развалин, из кустов и бурьяна поднялись пятеро фельджандармов. За ними из-за забора вылезло еще целое отделение с карабинами. Солдаты по-хозяйски стягивались теперь ко двору.

Вперёд вышел майор Эрих Шмидт, правая рука полковника фон Лангенау.

Первым делом он закурил. Пока группа скрытно выдвигалась к дому и устраивалась в засаду, прошел почти час — по меркам заядлого курильщика целая вечность. Крепкий дым продрал горло, и только после второй затяжки майор как бы нехотя перевел взгляд на старика.

Широкое обветренное лицо Шмидта в этот момент, казалось, абсолютно ничего не выражало. Но смотрел он так, что Фёдор Карлович враз будто бы стал меньше ростом. Он знал этот взгляд майора. И уж верно мог сказать, что этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

Майор был внешне спокоен, но внутри все бурлило. Ведь он мог взять Призрака уже сегодня, прямо сейчас. Нет, он не надеялся на легкий исход на таком задании, но все ж рассчитывал его схватить в доме квартального старосты. Двое пришлых с винтовками, один — низкорослый, из азиатов. Второй — повыше, с оптикой на винтовке. Несомненно, это был именно он. Сам Призрак Сталинграда сидел в этой халупе, трапезничал.

И ушёл за буквально за несколько минут до облавы. Шмидт сорвался с командного пункта, взял лучшее отделение, лично возглавив его, и что же теперь он увидел?

— Ты подвёл меня, старик, — проговорил майор. — Ты знаешь, что мы делаем с теми, на кого нельзя положиться.

— Простите, господин майор, простите! — Фёдор Карлович прижимал шапку к груди, кланялся мелко и часто, выказывая полнейшее раболепие. — Я же сразу доложился, сразу! Я их удерживал тут, кормил, бдительность усыплял, как велено… Кто ж знал, что они до срока…

Майор не слушал. Он поднялся на крыльцо и шагнул в дом. Следом ввалились солдаты.

Дуся стояла у стены — умытая, в ситцевом халатике, с тёмной косой через плечо. Прятать её под сажу и лохмотья было уже поздно.

— О! Богиня! И ты скрывал от нас, старик, такое сокровище? — сказал Шмидт, оглядев девушку.

Солдаты радостно загоготали. Кто-то присвистнул.

— Шау маль, вас фюр айн медхен! (Гляди, какая девочка!)

— Гар нихт юбель…

Взгляды их так и липли к Дусе. Майор докурил, бросил окурок на выскобленный пол, растёр сапогом. Повернулся к своим:

— Разрешаю. Развлекитесь.

— Нет! — Фёдор Карлович рванулся через горницу. — Убери лапы! Лапы убери от неё!

Он орал по-русски, уже ничего не играя, и рука его тянулась к топору, стоявшему в углу у печи.

Дотянуться, правда, он не успел. Шмидт выстрелил почти не глядя — отточенным, много раз повторённым движением выдернул из кобуры парабеллум и нажал на спуск.

Пуля ударила старика в спину. Он повернулся и осел на колени посреди горницы. Шапка выпала из рук.

— За что?.. — Слёзы катились по седой щетине. — Я же… я же служил вам…

Бах!

Вторая пуля пробила лоб и оборвала все слова. Майор невозмутимо вышел из дома.

А к девушке, ухмыляясь и демонстративно расстегивая ремни, уже шагнули двое. Третий крутил фитиль керосинки повыше — чтобы стало светлее. Остальные вставали в очередь.

Но Дуся не испугалась. Не вжалась в стену, не закричала. Она даже не смотрела, как умирал её дед, только твёрдой рукой вытащила из кармана халатика подарок — тот самый, от красивого молодого красноармейца, что ушёл только что в ночь. Разжав усики, выдернула тонкое колечко и зажала рубчатый чугунный бок в ладошке, прихватив скобу, — в точности как он учил. В дрожащем полумраке никто не разглядел, что там у неё в кулаке.

Может, платок. Или яблочко. Или…

Солдат протянул к ней руку.

И Дуся улыбнулась.

— Мы победим, — сказала она тихо и ясно. — Мне обещали. Слышите?

И разжала ладонь.

Лимонка глухо стукнула об пол и с дробным перестуком покатилась, перебирая гранями, немцам под ноги. Со звоном отлетела спусковая скоба.

— Гранате-ен! — истошно выкрикнул один.

Больше не крикнул никто. Все разом кинулись к двери — солдаты сшибались плечами, валили друг друга, лезли по упавшим, и в один удар сердца у выхода набилась живая, воющая куча.

И тут рвануло.

В тесной горнице взрыв оборонительной гранаты накрыл разом. Ветхий потолок ухнул вниз, похоронив под собой всех, кто был в домике.

Шмидт уже стоял у калитки. Теперь майор вздрогнул и обернулся на грохот, поглядел, как оседает пыль над провалившейся крышей, как из окон выползает дым, как занимается огонь. Постоял. Достал новую сигарету.

Целое отделение… И фельджандармов в придачу.

Лучшее отделение в одну секунду положила какая-то девчонка. Черт их побери, этих русских! Их не понять ни логикой, ни умом! Докладывать об этом Лангенау будет, однако, весьма непросто.

Майор повернулся и зашагал прочь, в темноту.

А под крыльцом осевшего дома, в жестянке из-под монпансье, остался лежать комсомольский билет на имя Евдокии Мюллер. Огонь его не тронул.

То же время, дом Потапова.

Этой ночью не спал никто. После того как немецкие сапёры едва не пробили брешь в стене дома, командование зашевелилось и распорядилось об укреплении гарнизона. С темнотой от Волги к дому просочилось небольшое подкрепление: стрелковое отделение из свежего пополнения и расчёт ротного 50-мм миномёта со своей железякой и двое полковых сапёров с тяжёлыми вещмешками. В вещмешках они принесли мины.

Сапёры работали споро, благо ночь была глухая. На подступах к дому, на всех удобных для перебежек участках, они ставили ПМД-6 — простые деревянные коробочки с тротилом внутри. Поражающего осколочного элемента в них не было заложено, однако локальная взрывная волна не слабая: кто наступит, останется хорошо, если на одной ноге.

На подступах к проемам в стенах дома и на скрытых подходах вбивали в землю колышки с насаженными на них противопехотными минами ПОМЗ-2 — смотрелись они как этакие чугунные ребристые стаканы похожие на лимонки-переростки — и тянули по низу тонкие проволочные растяжки.

Взрыватели сапёры несли отдельно, в нагрудных карманах, и вставляли их в последнюю очередь, уже на месте. Работали в двух десятках шагов от дома, прямо перед немецкими позициями. Если взлетала ракета — сапёры вжимались в битый кирпич и лежали, пока тени от мёртвого света плясали по развалинам. Как только всё гасло, умелые руки снова принимались за дело.

Миномёт устроили в глубокой воронке за домом, со стороны наших окопов, метрах в тридцати от тыльной стены. Пятидесятимиллиметровый «полтинник» — несерьёзная с виду трубка на маленькой плите, с прицелом да тонкими железками наведения. Мина у него без малого в килограмм, да взрывчатки в ней всего ничего. Однако при сноровистом расчёте сыплет часто, только успевай подавать мины да поправки принимать.

Воронку миномётчики выбирали придирчиво: открытую к небу, без нависших балок, стен и торчащей арматуры, чтобы мина на взлёте не чиркнула по своим же обломкам.

А корректировать огонь вызвался Морячок.

— Я, братцы, на флоте сигнальщиком ходил, — заявил он. — Мне семафорить привычно.

С вечера он забрался на чердак и занял снайперскую лёжку под кровлей — ту самую, оборудованную Скрипачом. Сам Скрипач с Саяном ушли на вылазку ещё несколько дней назад и до сих пор не вернулись. Об этом в доме старались не говорить, но пустая лежанка напоминала о нем лучше всяких слов. Печальнее всех украдкой поглядывала на пустующее спальное место санинструктор Таня.

Сигнальную цепочку Морячок выстроил со знанием дела. Сам лежит под кровлей и наблюдает. Команды кричит в пролом чердачного перекрытия. Там, у слухового окна, сидит худой Сашка с двумя флажками, выструганными из дранки, с пришпиленными кусками портянки. Вот ими-то он семафорит расчёту в воронку. С немецкой стороны его не видно: слуховое окно глядит в тыл, к своим. С вечера Морячок час гонял его по сигналам: флажок кверху — дальше, книзу — ближе, вправо-влево — понятно и так, оба флажка кругами — даёшь беглый огонь. Номер ориентира уговорились показывать сериями: один короткий взмах — первый, два — второй, три — третий.

— Гляди, салага, не перепутай, — наставлял он. — Перепутаешь верх с низом — своя же мина нам с тобой на темечко прилетит.

Ориентиры расписали засветло на оборотной стороне немецкой листовки: первый — обгоревший трамвай на путях, второй — угол старой котельной, третий — большой пролом в стене здания напротив. До каждого дальность прикинута по старым пристрелкам гарнизона да на глаз.

Прохоров всю ночь ходил по этажам с планшетом и требовал порядка. Пересчитал патроны, выругал сапёра за расстёгнутый ворот, велел Коровину записать фамилии пополнения в две колонки. Бойцы молча переглядывались, но команды строгого начальства выполнили.

К утру дом затих, но ненадолго. В белёсом небе объявилась «рама». Покружила, поблёскивая стёклами кабины, и уплыла к себе на запад.

— По наши души тут высматривала, ребятушки, — сказал Коровин и поправил ремень. — Ну, тута ждать недолго. — Он оглядел бойцов и добавил негромко: — Скрипача нету. Стало быть, нынче — сами отбиваться будем. Ох…

Он не ошибся.

Сначала по дому ударили миномёты. Мины ложились с перелётами и недолётами, крошили и без того битую кладку, одна разорвалась на кровле — с чердака посыпалась дранка. Гарнизон пересидел налёт за капитальными стенами и в подвале, здорово наглотавшись кирпичной пыли.

Обстрел оборвался разом. Стихло… И в короткой тишине Морячок заорал с чердака:

— Идут! От котельной идут, десятка четыре!

Из-за развалин котельной и вправду перебежками пошла немецкая пехота. Серо-зелёные фигурки перетекали от укрытия к укрытию, падали, вскакивали, снова падали. Откуда-то слева, с закреплённой позиции, по окнам дома захлестал их пулемёт — прижимал, не давал высунуться.

— Не стрелять! — прохрипел Коровин, пригибаясь за простенком у «максима». — Подпустить, ребятушки! Ближе, ближе, их!..

«Максим» стоял в полуподвальной амбразуре, обложенный мешками с песком. Новый пулеметчик Джамбулатов лежал за ним, приложившись скулой к затыльнику. Второй пулемёт, «дегтярь», ждал своего часа в развалинах пристройки, наискось от главного фасада. Оттуда весь участок простреливался наискосок, во фланг наступающим. За ним устроился Муха. Трофейные пулемёты эмгэ, добытые ещё при Потапове, стояли в углу первого этажа без дела: ленты к ним расстреляли дочиста, а наш патрон к немецкому пулемёту никак не пристроишь.

Немцы уже подобрались на полторы сотни шагов. Вот они уже совсем близко, подошли на сотню.

— Огонь! — крикнул тогда старшина.

«Максим» ударил взахлёб. Первая тройка легла вся, срезанная одной очередью. С фланга, из пристройки, коротко и зло заработал «дегтярь» — и наступающие цепочки вдруг обнаружили, что огонь идёт с двух сторон, что нейтралка простреливается насквозь, и кинжальный огонь, это очень страшно и спрятаться от него им здесь решительно негде. Но они ползли и ползли, укрываясь за обломками, в воронках, за насыпями.

А потом, вроде, залегли. И вот тогда земля начала рваться прямо под ними.

Хлоп!

Ефрейтор, метнувшийся к воронке, наступил на зарытую деревянную коробочку — и покатился, воя, зажимая культю ноги, тщетно силясь остановить кровь. Тройка, сунувшаяся было в пролом стены руин здания напротив, зацепила проволоку, растянутую понизу.

Бах!

Чугунный стакан на колышке брызнул осколками вкруговую. После этого в проломе не поднялся никто.

— Минен! Ми-инен! (Мины!) — покатилось над нейтралкой.

Атака смялась. Немцы жались к воронкам. Лежать и ползти стало теперь одинаково гиблым делом: каждый локоть земли под ними мог оказаться начинённым взрывчаткой.

Прохоров всё это время сидел на первом этаже за простенком, вжав голову в плечи и надвинув каску до самых бровей. При каждом разрыве он зажмуривался.

Встать. Надо было встать, скомандовать, показаться бойцам. Надо, надо… Но тело не слушалось. Он просто не мог. Он не знал и не думал, а как же могут они.

Мимо, держа цинковую коробку с патронами, протискивался Леший. Задержался на секунду и оскалился:

— Что ж вы, товарищ командир, голову в песок прячете, как страус абриканский? Хоронись не хоронись, а взводом командовать кому-то надо.

И ушел со своим цинком к амбразуре. Прохоров хотел было одёрнуть, отчитать, — но горло перехватило, и он остался сидеть.

А немцы тем временем выкатили пушку.

Из-за угла котельной её выдвинули на руках — низенькую, широкощитную, на лёгких колёсах. Тридцатисемимиллиметровка, «колотушка».

— Пушку катят! — сорвался на чердаке голос Морячка. — Пушку, братцы!

Противотанковая мелочь против танковой брони 42-го уже никуда не годилась, но в упор, по амбразурам, её снаряд был страшен. Был бы на лёжке Скрипач — наводчик этой пушчонки не успел бы и приложиться к прицелу. Но снайперской винтовки в доме не осталось, и с чердака глядели нынче не через оптику, а через морячковский прищур.

Бах!

Первый снаряд лёг в кладку над полуподвалом. Дом вздрогнул, из амбразуры выхлестнуло пылью.

Бах!

Второй пришёл точнее. Осколки и кирпичная крошка хлестнули внутрь, Джамбулатова отбросило от пулемёта — щёку и бровь посекло, лицо залило кровью. Но он был жив. Кожух «максима» пробило, вода побежала струйкой на земляной пол. Пулемёт замолчал.

— Ориентир два! — заорал с чердака Морячок, и голос его перекрыл пальбу. — Правее! Дальше! Одну — огонь!

Сашка у слухового окна отмахал всё это флажками. В воронке за домом глухо хлопнуло.

Хлоп!

Разрыв мины встал белёсым кустиком, с недолётом, шагах в тридцати перед пушкой.

— Недолёт! Ещё дальше! Одну — огонь!

Хлоп!

Перелёт — разрыв за щитом, у самой котельной. Расчёт у немецкой пушки засуетился, орудие начали разворачивать стволом к кровле — поняли, откуда корректировка идет.

— Вилка! — Морячок аж захлебнулся. — Так держать! Беглым — огонь!

Оба Сашкиных флажка пошли кругами. И «полтинник» засыпал. Мины ложились одна за другой, с перелётом, с недолётом, вплотную — а расчёт противотанковой пушчонки сверху и с боков не прикрыт ничем, щит его бережёт только спереди. После третьей мины наводчик повис на станине. Заряжающий пополз прочь на локтях. Осколки изодрали резину колеса, и пушка осела набок, уткнув ствол в кирпичную осыпь.

— Готово! — завопил Морячок. — Отстрелялся самовар!

Но немцы не были бы немцами, если бы ушли просто так. Полтора десятка уцелевших поднялись из воронок разом и коротким рывком дотянулись до двора — в мёртвую зону, куда не доставал «дегтярь» из пристройки. Гранаты полетели в окна первого этажа, одна хлопнула в простенке, наполнив этаж звоном и дымом.

И тут «дегтярь» вдруг заклинило. Муха рванул рукоятку затвора — перекосило диск, патрон не пошёл в приёмник, подача встала намертво.

Но бойцы отстреливались из винтовок. Кузьма Бабаев бил из мосинки споро из окна первого этажа: выцелил — выстрел, передёрнул затвор — выстрел. И после каждого его выстрела на полосе становилось на одного немца меньше.

Но двое из них всё же дорвались до дома. Первый ввалился в проём у пролома — и сцепился с Лешим. Второй вскинулся на соседний подоконник, за самой спиной урки, и повёл стволом карабина.

Немца Прохоров толком и не разглядел. Перед глазами была спина Лешего — того самого, с его страусом, — и сквозь грохот пробилось ясное и холодное: сейчас убьют этого бойца. Моего бойца. Дальше тело сработало само. Прохоров оказался у окна, ткнул стволом ППШ в серую грудь и надавил на спуск.

Та-та-та!

Очередь в упор сломала немца пополам, он повис на подоконнике кулём. Леший тем временем прикончил первого финкой. Урка драться умел. На очередь он обернулся, глянул на повисшего немца, на Прохорова с дымящимся ППШ в руках — и ничего не сказал, только сплюнул.

— Взвод! — Прохоров орал, срываясь на визг, и сам не слышал себя. — Огонь! Не подпускай! Огонь!

Он высунулся из-за простенка, полоснул очередью по улице — и тут же его самого швырнуло назад взрывом гранаты. Бок обожгло, будто провели раскалённой кочергой. Прохоров сполз по стене на пол, хватая ртом воздух.

А на нейтралке у дома уже всё было кончено. Уцелевшие немцы откатывались к руинам, волоча раненых. Морячок с чердака дал вдогон ещё две команды, и «полтинник» проводил отступающих минами до самого пролома.

Стало тихо. Так тихо, как бывает только после боя: в ушах звон, в носу гарь, и сквозь монотонный этот звон прорезаются стоны раненых — кричащих и бормочущих на нейтралке по-немецки, в доме по-русски. Джамбулатов сидел у стены с наспех перевязанной головой и ругался на двух языках сразу. Стрелок из пополнения, покачиваясь, баюкал перебитую руку.

— Командира ранило! — крикнул кто-то. — Взводного!

Прохоров лежал у простенка, белый, как извёстка. Гимнастёрка на боку всё больше темнела кровью. Вокруг сгрудились бойцы. Таня уже резала ножницами намокшую ткань.

— Отвоевался… — слабо выговорил Прохоров. Губы у него прыгали. — Всё… Слушайте… Передайте отцу… Передайте: я не испугался. Слышите? Я не…

Он закатил глаза и обмяк.

Таня отвернула располосованную гимнастёрку. По боку, наискось через рёбра, шла длинная багровая борозда. Осколок прочертил кожу и ушёл в стену. Кровь уже подсыхала.

— Тю, товарищ командир! — всплеснула руками Таня. — Да тут царапина! Я вам зелёнкой помажу — до свадьбы заживёт!

Секунду в доме стояла полная тишина.

А потом грохнул хохот. Смеялись все разом: Коровин утирал глаза рукавом, Кузьма гудел басом, у Лешего тряслись плечи, и даже Джамбулатов под своей повязкой скалил белые зубы. Сверху, с чердака, свесилась голова Морячка:

— Чего ржёте, черти?

— Командира зашибло! — простонал Сашка, сгибаясь пополам. — Вусмерть! Зелёнкой вот спасаем! Ха-ха!

Прохоров открыл глаза. Обвёл бойцов тяжёлым взглядом — тем самым, комсоргским, от какого раньше замолкали разом. Смех стих. Секунда, другая…

И вдруг Прохоров засмеялся сам. Взахлёб, вздрагивая всем телом и тут же морщась от боли в боку.

— Жив, — выговорил он сквозь смех. — Жив, твою мать!

И дом грохнул снова — теперь уже вместе с ним.

Пока Таня, поджав губы, мазала борозду щиплющей зелёнкой, Прохоров сидел на ящике, голый по пояс, и смотрел, как бойцы снаряжают магазины, латают пробитый кожух «максима», забивая чопики, как Морячок наверху поет только что сочинённую частушку:

— Лезли фрицы в гости к нам — дали фрицам по зубам! А комсорг у нас герой: бок зелёный, но живой!

По старой привычке рука старшего лейтенанта потянулась к планшету — записать по горячим следам, кто и что говорил, отметить фамилии для донесения.

Он подержал планшет на коленях. И отложил, словно собираясь хорошенько подумать.

До самого вечера Прохоров так ничего и не написал.

Из вечернего сообщения Совинформбюро:

'В районе Сталинграда наши войска отбивали атаки противника.

В центральной части города группа бойцов под командованием т. Прохорова отбила атаку гитлеровцев на важный опорный пункт. Подпустив противника на близкое расстояние, бойцы встретили его кинжальным пулемётным огнём и нанесли ему большие потери. Противотанковое орудие противника было подавлено огнём наших миномётчиков. Успешную корректировку огня осуществлял наводчик т. Семибородов. Атака гитлеровцев сорвана. Наши бойцы прочно удерживают занимаемые позиции'.

Мы с Саяном уходили в ночь на север узкими разбитыми проулками, и город лежал вокруг чёрный, сколько мог охватить глаз, без единого огонька.

Глухой далекий взрыв за спиной догнал нас на третьей улице, донесся со стороны дедова двора — глухо и придавленно ухнуло, будто рвануло в четырёх стенах.

Ноги встали сами. Саян тоже замер, повёл головой на звук.

— Граната, — тихо сказал он.

— Моя лимонка, — сжал я губы.

Откуда во мне взялась эта уверенность — не объяснить. Но она была. Иногда само нутро, незнамо чем подпитываемое, говорит с тобой, и уж тогда спорить с ним бесполезно.

Моя граната. На всякий случай, сказал я ей. Выходит, случай настал этой же ночью. Что там стряслось, я не знал и, наверное, не узнаю никогда. Знал одно: просто так комсомолка Дуся оставленную гранату бы не использовала.

Не оборачивайся, Сотников. Иди. Ты не мог взять её с собой. Не мог? Не мог. Иди.

— Хорошая девушка, — сказал Саян в темноту.

— Была… — прошептал я.

И больше ничего. Мы снова пошли — чуть быстрее, чем прежде… стремясь поскорее убраться отсюда.

Взяли вбок, подальше от постов, и вышли к рассвету на заводские окраины. Заводы в Сталинграде — это не просто заводы, это целые городки. Корпуса стоят кварталами, а между ними лежат рабочие посёлки. Во все стороны разбегаются железнодорожные ветки, и на них мёртвыми глыбами застыли вдребезги разбитые вагоны да чернели вздыбленные платформы. Над всем этим — покореженные трубы и заваленные набок краны. Тут можно спрятать хоть целый полк — и тут же, за соседним пакгаузом, напороться на чужой патруль.

Ну, мы и напоролись.

Впереди, между вагонами, мелькнула быстрая тень, а за ней вторая и третья.

— Давай под вагон, — шепнул я Саяну.

Мы оба нырнули под колёсные пары: я за одну тележку, он за другую. Присмотрелись — каски по очертаниям немецкие, приглушённый говор. Немцы. Шесть? Семь?.. Нет, восемь. Идут цепочкой вдоль состава, прямо на нас.

Хорониться было поздно — передний уже вскинул автомат на звук и выстрелил. Теперь только отбиваться.

Пули зацокали по буксам, высекая искры. Мы били из-под вагона лежа, и двоих сняли первыми же выстрелами. Остальные брызнули за пути, залегли и открыли огонь в ответ. Грамотно работали: двое держат нас, прижимая очередями, а другие тени скользят в обход, вдоль состава.

Так… Патроны у нас были, много — трофейный цинк мы ещё не расстреляли. Да что толку в патронах: возьмут в клещи под этим вагоном — и никакой боезапас не спасёт.

И тут откуда-то сбоку, из предрассветной мглы, грянуло:

— Полундра-а-а!

— В бога! В креста-а!

Чёрные фигуры выросли будто из-под земли — и покатилась короткая злая схватка: без выстрелов почти, на финках и прикладах. Минуты не прошло, как всё стихло. Двоих немцев скрутили и споро поволокли по шпалам, остальные остались лежать между путями.

К нам под вагон заглянула ухмыляющаяся физиономия:

— Живы, пехота? Вылазь, пришвартовались.

Мы выбрались. Моряки — шестеро, все как один в чёрных флотских бушлатах и бескозырках. Ленточки заправлены за вороты, чтоб не трепались, в вырезах бушлатов полосатились тельняшки. При них ножи да автоматы. Ночью, среди битого железа, эта чёрная форма делала их почти что невидимками — не различить силуэта, только зубы белели. На кисти у старшего, возле большого пальца, темнел наколотый якорёк.

— Ну, братки, спасибо, — главстаршина, поправив мичманку на голове, протянул широченную ладонь. — Удружили так удружили.

— Это вам спасибо, — честно сказал я. — Ещё минута, и нас бы тут в клещи взяли. Тут бы нам и капут, а то ещё хуже — в плен.

А про себя вспомнил, что в плен немцы снайперов не брали. Убивали на месте, уж слишком их боялись и ненавидели.

— А нас нынче в разведку отрядили, — хмыкнул моряк. — За языком. Идти от нас нужно было через минные поля, между прочим: сперва свои, потом чужие. Удовольствие, я вам доложу, ниже ватерлинии. А вы нам их сами подставили, тёпленьких. Вон, целых два: один дырявый, правда, зато второй целенький. Командование теперь неделю добрым будет. А вы сами куда курс держите? Снайперы, я смотрю…

— Есть такое, — кивнул я. — С вылазки возвращаемся, заплутали в развалинах чутка.

— Айда к нам, покуда не рассвело.

Шли недолго, краснофлотцы вели нас только им известными путями-тропками между огромных руин и редких уцелевших зданий. Пришли в какой-то из заводских цехов.

Наши держали его весь, от торца до торца. Меж закопчённых станков хрустела под сапогами осыпавшаяся с потолочных ферм стеклянная крошка. В дальнем углу, за последней станиной, лежали на шинелях раненые. На верстаке чадила «катюша» — коптилка из сплющенной на конце снарядной гильзы. Сильно пахло гарью и машинным маслом. Через улицу, метрах в семидесяти, чернел такой же корпус — только в нём сидели немцы. Между цехами — завал: рухнувшая стена, перевёрнутые вагонетки, спутанные крановые фермы. Каждый держал свой цех и зорко караулил чужое окно.

Бойцы оказались батюковцами из дивизии, что недавно перешла Волгу: сибиряки пополам с моряками-тихоокеанцами. Я слушал их спокойный окающий и напевный говорок и думал: с такими можно держать не только цех.

Нас особо не расспрашивали. С задания, возвращаемся к своим, в центр города — этого здесь хватало. Сталинград к чужим историям и тайнам нелюбопытен: воюешь с немцами — значит, свой. Накормили сухарями и кипятком вместо чая.

Удалось немного и поспать. А следующий день прошёл в неподвижной перестрелке. Никто не лез в атаку: и для нас, и для немцев этот завал вдоль улицы был неприступен и заменял границу. Постреливали по окнам да по силуэтам в них. После полудня у немцев на верхотуре, в оконном проёме под самой фермой, обжился пулемёт — и принялся длинными очередями сметать кирпичную крошку со стен нашего цеха.

— Ходу к воде не даёт, зараза, — ругался главстаршина Дергачёв, что с якорьком на запястье. — Третий день к земле жмет.

— Ну-ка, Саян, — сказал тогда я. — Поработаем.

Мы разошлись по этажу, выбрали два окна поглубже, в тени. Я отыскал в прицел каску за пулемётным прикладом. Дождался, пока очередь кончится и каска чуть приподнимется.

Выстрел!

Каска клюнула, пулемет замолчал. Второй номер сунулся было оттащить машинган — и тут же словил пулю Саяна. Больше в тот проём немцы с пулеметом не садились.

— А! Лихо вы их! — уважительно проговорил Дергачёв, разглядывая мою винтовку с оптикой. — Слышь, братва, у нас тут снайперы свои завелись!

Под вечер, когда сумерки загустели, над цехами прострекотал «кукурузник» — У-2 бесстрашно прошёл над самыми трубами и высыпал мешки. Снабжение через Волгу шло теперь совсем худо: переправы под огнём, катерам достаётся, вот и сбрасывали сухари прямо с неба. Мешки шлёпались в развалины, бойцы кидались их подбирать. Один мешок порывом ветра снесло за улицу — к немцам.

— Чтоб вы подавились, гады! — плюнул кто-то. — Нашими сухарями!..

А поздним вечером был концерт.

Главстаршина разжился откуда-то спиртом — по глотку на брата, только губы обжечь. Каменно-твердые ржаные сухари размачивали в кипятке. И вот, когда стемнело и стрельба сама собой стихла, из-под уцелевшего верстака бережно, как реликвию, извлекли патефон.

Патефон здесь берегли пуще пулемёта. Пластинка была одна, и на этой стороне у неё была «Катюша». Иголка — тоже одна на всю роту. Тупую иглу пластинка не жалует, портится: начинает шипеть и стирать бороздки. Вот и правили иголочку о финочный оселок после каждого вечера — осталось от бедняги всего ничего. Мне морячки сказали, что за иголку тут дадут, что хочешь, она дороже золота. Деньги в Сталинграде вообще не в ходу: из купюры цигарку не свернёшь, то ли дело газетный лист, а уж песню… ту ни за какое золото не купишь.

Завели. Зашипело — и над полуразрушенным заводом поплыли густым, богатым звонким голосом выпеваемые слова «Катюши».

«Расцветали яблони и груши…»

Стрельба смолкла совсем. Причем вся, по обе стороны улицы.

Бойцы сидели кто где и молчали. Дергачёв слушал и смотрел в тёмный проём окна, и на лбу у него разгладились глубокие борозды. Раненый в углу подпевал шёпотом, почти одними губами.

А потом я услышал такое, что не поверил ушам.

Из-за улицы, с немецкой стороны, мелодию вдруг подхватила губная гармошка. И вела до самого конца, до последнего оборота пластинки.

Игла зашуршала по пустому кругу. Патефон остановили. Тишина повисла такая, что слышно было, как вздыхают бойцы.

И с той стороны, из чёрного корпуса, донеслось — ломано и с чужим выговором:

— Рус! Рус! Еще давай! Рус!..

— Тьфу ты! Вроде, звери зверями, — сплюнув, негромко проговорил пожилой ополченец из местных, заводских, — а нашу песню, гляди, жалуют.

— Приучили мы их, — усмехнулся Дергачёв. — Каждый вечер концерт даём. Без «Катюши» им уже и не воюется. Утром они нас огнем кроют, а вечером — «еще давай».

Пластинку завели по второму разу. И губная гармошка за улицей снова вступила.

Я сидел в полумраке, слушал, как чужая гармошка выводит нашу песню. Будет вам ещё «катюша» — только другая: гвардейская, с левого берега, залпом в шестнадцать ракетных снарядов с каждой машины. Заказывали — получите.

Дом Потапова

Утром немцы, как заведено, постреливали по окнам нашего цеха, а затем прозвучал характерный выстрел. Один-единственный, и я бы не выделил его из общей трескотни, если бы следом не закричали.

Кричал Гришка — молодой боец из нашего временного гарнизона. С рассветом он высмотрел на нейтральной полосе, у самой насыпи, убитого немчика в добротных маршевых сапогах. Своя обувка у Гришки развалилась вконец, каши просили обе подошвы, и у левого сапога каблук вообще отлетел. Вот он, бедовый, и пополз с утра пораньше, никому не сказав и не дождавшись темноты. Видимо решил, что ночью обязательно и непременно кто-то другой вожделенную обувку затрофеит. Место было с виду не особо опасное, находилось с торца цеха и вроде не простреливалось, и все об этом знали. Не простреливалось — до сегодняшнего утра.

Я осторожно выглянул в проем. Пуля прошила ему бедро навылет в пяти шагах от убитого, и теперь он лежал на открытом месте, среди камней, и кричал, хватаясь за ногу.

Главстаршина Дергачёв рванулся было к пролому. Я успел ухватить его за бушлат и остановить.

— Стой. Там снайпер! Он только этого и ждёт!

— Там же Гришка! Кричит же!

— Кричит — значит, живой. А полезешь — ляжете рядом оба. — Я развернул его к себе. — Снайпер так специально работает. Он Гришку не насмерть положил, и не добил не по доброте душевной, он его приманкой оставил. На тебя или такого как ты приманкой, понял? На любого из вас!

Дергачёв смотрел на меня тяжело исподлобья, желваки ходили под скулами. Но вырываться перестал.

— И что же, до ночи ему там лежать?

— До ночи, — сказал я. — Или до того часа, когда мы этого стрелка отправим в «крестовый батальон». Кричи ему: пусть перетянет ногу ремнём выше раны, а как начнёт неметь совсем — пусть ослабляет, а потом снова. И пусть лежит, не шевелится. А мы начнём.

Гришке удалось заползти за кучу и затаиться.

Всякая охота начинается с изучения следов, а следами здесь были людские потери. Дергачёв рассказал: за последние три дня на их участке положило четверых, и все четверо поражены наповал, с пулей в груди или голове, в разных концах заводской территории за цехом. Списали все на шальную пулю. Выстрела при этом никто ни разу не выделил: в оборонительном грохоте, среди рикошетов и гранатных разрывов, стучал только немецкий пулемёт где-то за насыпью.

Картина складывалась ясная. Стрелок кладёт свой выстрел внутрь звука пулемётной очереди, в самую трескотню — грамотно работает. Я поспрашивал и выяснил, что пули у всех убитых прошли по прямой, без угла сверху. Выходило одно: бил он не с крыши и не из окна цеха, а откуда-то с уровня земли, с низкой лёжки.

Я устроился с перископом в окне цеха и час за часом обшаривал его предполагаемый сектор: ржавый рельсовый путь с разбитыми вагонами, левее разваленный штабель широченных труб, правее обгоревшая будка без крыши. Где ты, родной? Под вагоном сидишь, в трубе или за будкой? Не вижу… Гюльчатай, покажи личико…

Сектор молчал. А с нейтралки время от времени доносился Гришкин голос — всё слабее. К полудню он уже не звал на помощь, а тянул тонко, по-мальчишечьи: «Пи-и-ить…» Дергачёв при этом отворачивался, и плечи у него напряглись.

После полудня в цех пришёл политрук Зорин из политотдела дивизии — кряжистый немолодой мужик с брезентовой сумкой и жестяным рупором. Пришёл проводить агитацию на немецком.

Немецкого Зорин не знал. В сумке у него лежали листки, где слова были записаны русскими буквами, и читал он их этаким кондовым волжским выговором, что я в первую минуту не разобрал ни слова. Зато агитацию оценил сразу: подобный голос из рупора — это то, что может вывести моего стрелка из терпения.

— Товарищ политрук, — сказал я, — а повещайте сегодня отсюда, из котельной. Очень вы мне нужны именно здесь.

Зорин пристроил рупор к пробоине, развернул листок и откашлялся.

— Дойче зольдатен! Хёрт цу! (Немецкие солдаты! Слушайте!)

И дальше пошло коряво, но зычно и доходчиво. Я понимал через слово, а после Зорин показал мне русский лист, с которого делали перевод. Там было написано вот что:

«Немецкие солдаты! Вам обещали Сталинград ещё в августе. Сегодня октябрь. Вместо парада вы получили кресты на могилы. Каждые семь секунд на Восточном фронте погибает немецкий солдат. Пока я читаю вам это письмо, ещё десяток ваших камрадов легли в землю. Скоро наступит русская зима, и ударит мороз! Солдаты! Сдавайтесь, это сохранит вам жизнь, и вы вернетесь домой к матерям и женам! Штык в землю! Переходите к нам — плен сохранит вам жизнь. А кто останется с Гитлером, тот ляжет в этой земле навсегда!».

— Складно чешет, — уважительно сказал Дергачёв. — Я б сдался, если бы фрицем был. Ха!..

— Я бы и пленных того… Ненавижу гадов… — вздохнул пожилой боец у пулемета.

— Тихо вы, — шикнул я. — Слушаем.

На первой же минуте по надоедливому рупору длинно и взахлёб ударил пулемёт. Он крошил кирпич вокруг пробоины, пока Зорин, вжавшись в кладку, пережидал. А потом голосистый политрук упрямо начал сначала. И снова затарахтел пулемет, а тот, кого я ждал, молчал: хитрый попался, понимал, что его выманивают.

Подловил он Зорина под самый конец. Рупор от пулемётных очередей заметно перекосило, и политрук, не подумав, приподнялся его поправить — голова на секунду показалась над кладкой.

Раздался выстрел!

Фуражку сорвало с головы, и она покатилась по битому кирпичу. Зорин сел на пол, медленно ощупал темя. Цел! Только обожгло волосы, да сама фуражка лежала в трёх шагах, с двумя аккуратными дырками над звездочкой — вошла пуля спереди, вышла сзади.

— Каков стервец, — сипло сказал политрук, разглядывая простреленный головной убор. — На два пальца ниже — и сняли бы меня с довольствия.

Я приник к перископу, обшаривая сектор. Без толку: ни дымка, ни движения. Зато направление я теперь знал твёрдо — от насыпи. Вагоны или трубы.

— Товарищ политрук, — сказал я, — одолжите фуражку.

— Она же дырявая. Носить нельзя.

— Носить нельзя, а послужить ещё может. Мне как раз такая и нужна.

Зорин поглядел на меня, на фуражку — и отдал.

— Верни потом, — буркнул он. — Она казенная, подотчётная.

Я перенес рупор к другому проему, выставил его, а фуражку пристроил чуть ниже.

— Смотри, Саян! — крикнул напарнику, что занял позицию через два проема.

Хлоп! Над головой сзади щелкнула о кирпич пуля. Крошка секанула по затылку, и я пригнулся.

— Вижу! — отозвался хакас. — Под вагоном он. Но там темно. Где-то в тени. Не достану.

Я пополз к нему. В стене две дыры, главное их миновать. И тут снова выстрел и пуля щелкнула возле уха. Черт! Я остановился и прижался к перешейку стены, слева и справа простреливается. Вторая и третья пули пришли одна за другой, точно по бокам от меня. Черт! Как он так быстро перезарядился? Видимо из автоматики долбит, из трофейной «Светки». А снайпер загнал меня в вилку и держал.

Так, спокойно, Сотников. Дернешься — умрёшь. Он видит всё и ждёт голову или локоть. Не двигайся. Притворись трупом.

И я сидел трупом. Час, потом другой. Затекла шея, крошка щипала щёку, между лопаток каплями полз пот. Пыль лезла в ноздри, все чесалось, а в туалет хотелось, аж пар из ушей лез, и больше всего на свете хотелось чихнуть. Но я мертвый. Гришка на нейтралке давно замолчал, жив ли?

— Не могу достать его, Алексей, — сетовал Саян. — глубоко забился зверь.

Я понимал, что без оптики он вряд ли попадет в цель, которую и не разглядишь под вагоном.

Солнце поднималось выше, заливало цех и, скосив глаза, я поймал на полу луч, отраженный осколком стекла.

И меня осенило.

— Саян, — позвал я. — В моём вещмешке зеркальце. Возьми. Мы ведь знаем, где он. Поймай солнце и гоняй зайчика под вагоном. Ослепи его мне. Но перед этим сделай куклу. Как ляжет лучик под вагон, командуй.

Саян исчез без единого звука. А через несколько минут по немецкой стороне пошёл гулять наглый солнечный зайчик. Смотреть в прицел против такого лучика — всё равно что глядеть на сварку.

— Давай! — выдохнул от окна Саян.

Я выскользнул, перекатился за пробоину дальше — а на своё место, в пробоину, подсунул куклу: зоринскую фуражку на черенке пехотной лопатки да ватник, скатанный валиком.

Бах!

Кукла дёрнулась. В фуражке, рядом с двумя старыми дырками, встала третья — аккурат на месте лба.

— Готов русский командир, — шепнул я Саяну, отползая в глубину помещения. — Наповал убил, понял? А фриц теперь позицию сменит. Пусть поживёт спокойно — недолго ему осталось. А фуражку Зорину теперь точно спишут. Кхе…

Новую позицию мы подбирали час, и нашёл её Саян. От дробильного корпуса к соседнему тянулась наклонная галерея транспортёра — крытый железный коридор на опорах. Бомбёжка напрочь перекосила галерею, листы обшивки топорщились рваными краями, и лезть туда никому бы в голову не пришло. Мы, однако, полезли: без шума поднялись через дробильню и поползли внутри галереи по мёртвой ленте транспортёра между рваным железом. Щелей в обшивке хватало — выбирай любую, только не высовывайся. А высота небольшая и подходящая: насыпь я видел теперь сверху и наискось, и штабель труб открывался мне торцами.

Трубы. Я почти не сомневался, что он теперь мог быть в трубах. Широкие, они лежали навалом, и каждое жерло глядело на наш цех чёрным зрачком. Сиди в глубине, в темноте, — и ты невидим, а весь белый свет перед тобой как на ладони. Только вот труб в штабеле было десятка два. Которая из них?

— Зверя манят, если не знаешь где он, — изрек очередную охотничью мудрость Саян, глядя туда же. — Вот только на что его манить? Не знаю…

— Придумал! — воскликнул я. — Будем снайпера манить. Крюк нужен и веревка.

Объяснил свой план еще и буквально на пальцах показал: ткнул на труп красноармейца под нами, потом на трубы — и скрутил из пальцев крюк.

— Нельзя так, конечно, — добавил я. — Упокоившегося дергать, он же наш. Но простит и наш, потому своим поможет.

Вернулись назад. Из толстой проволоки скрутили кошку о трёх зубьях, привязали к веревке. Саян с Дергачёвым проползли вдоль торцевой стены к пролому — туда, откуда до убитого было шагов двенадцать. Саян раскрутил кошку и метнул из-за укрытия. Со второго броска зубья зацепили ворот тела.

— Прости, браток, — глухо сказал Дергачёв, берясь за веревку. — Что тревожим тебя, прости. Ты своё отвоевал, а сейчас ещё разок послужишь — другим бойцам жизни спасёшь. Похороним теперь по человечески. Земля тебе пухом.

И они потянули.

Мёртвый пополз по камням — рывками, перекатываясь на неровностях, будто цепляясь раскинутыми руками за щебень. И «выполз» из-за обломка плиты на открытое место, где теперь его стало видно. Издали, в оптику, было не отличить: раненый выбирается с нейтралки, замирает, ползёт опять.

Я лежал в галерее, стараясь принять в прицел весь штабель разом, и не дышал. Ну. Ну же! Ты ведь не утерпишь. Ты по раненым бьёшь, я знаю. Ты нашего Гришку приманкой оставил.

Бах!

Из третьей слева трубы, из чёрного жерла, плеснуло пылью и огоньком. Дважды мёртвый ткнулся в щебень и замер.

Вот ты где!

И тут всё лишнее из мира исчезает. Мир сужается до чёрного зрачка жерла трубы в моей оптике — а в глубине зрачка, проступает бледное пятно в трубе. Снайперу бы отползти, но на секунду задержался посмотреть на свою работу: а как известно любопытство сгубило кошку! Тщеславие его придержало, или хотел удостовериться, что наверняка убил — мне уже всё равно. Остриё прицельного пенька легло в бледное пятно, палец выбрал свободный ход и на выдохе плавно дожал спуск.

Бах!

Эхо в галерее ударило по ушам, а пятно исчезло. Секунду ничего не происходило, а потом из трубы медленно, будто нехотя, выползла и ткнулась стволом в щебень снайперская винтовка с оптикой. Да так и застыла. Я выстрелил еще, уже больше наугад, туда за винтовку, но больше никакого движения не было.

Готов!

Я спешно спустился, так как моя позиция засвечена, еле-еле успел — вскоре по галерее ударил пулемет. Но я уже был в цеху. Саян оторвался от перископа.

— Хорошая была лежка, — сказал он. — А охотник жадный. После выстрела уходить надо. Он остался. Смотреть хотел, что убил добычу…

— Винтовочка у него добрая, — вздохнул я. — Достать бы ее ночью. С оптикой. Не хочешь себе?

— Саян через трубочку не стреляет, — улыбнулся хакас. — Саян должен видеть не только зверя, но и тропки, заросли. Все что вокруг делается. Через трубочку не видно. Саян так не охотится.

Здесь вместо тропок и зарослей были развалины, однако Саян все равно не изменял своим охотничьим привычкам, и быстро приноровился к такому «лесу» — из камней, кирпича и труб.

Едва опустилась темнота, Дергачёв сам пополз за Гришкой, взяв в помощники себе еще одного моряка. Приволокли на плащ-палатке: испуганного и бледного почти до синевы, но живого. Гришка держался за перетянутое ремнем бедро и виновато бормотал про новые сапоги.

— Я тебе дам сапоги! — беззлобно ворчал главстаршина. — Я тебе такие сапоги выдам, до самой Победы хромать будешь и не сносишь…

А спустя час батюковцы пошли вперёд.

Пока за насыпью сидел снайпер, о том, чтобы поднять людей через двор, нечего было и думать. Теперь путь был открыт, и ротный решил больше не ждать. Здесь, на заводе, счёт шёл не на километры: продвинуться на сотню-другую метров, отбить один цех — это было наступление, о каком докладывали в штаб дивизии.

Атаку мы с Саяном прикрывали с той же галереи. Работали по огневым точкам: я снял пулемётчика в оконном проёме, Саян разогнал расчёт за будкой.

А внизу чёрные бушлаты уже перемахнули через завал, и в цеху напротив вскипела жестокая рукопашная — со скрежетом железа, с матом, немецкими криками и одиночными выстрелами в упор. Через десять минут всё стихло. Цех был наш!

Войдя в захваченный цех, среди горы трупов немецких солдат я увидел ошарашенного Дергачёва.

— Я не понял! — утирая пот и чужую кровь со лба рукавом удивленно воскликнул главстаршина, оглядывая свои руки после боя, в каждой из которых было зажато по немецкому пистолету: в правой Вальтер П38, а в левой «Парабеллум». — Я же с автоматом был! Где мой ППШ? Никто не видал?

Магазины пистолетов были пусты. Моряк в горячке боя даже не помнил, куда дел автомат, как надыбал пистолеты и когда успел расстрелять весь боезапас. Выходило, что он уложил как минимум двух офицеров или унтеров: у простых немецких стрелков пистолетов не водилось.

Бойцы радовались удачной атаке так, будто выиграли войну. Из таких маленьких побед и складывалась фронтовая радость на передовой, ради которой и помирать было не страшно. О смерти здесь вообще старались не думать, а если и думали, то с досадой: не станет тебя — и товарищу уже плечо не подставишь, захватчика ещё на шаг не потеснишь, личный счёт убитых фрицев оборвётся, а вся злость, накопленная за эти дни и месяцы, так и останется неизрасходованной.

Трофеи в захваченном цеху оказались богатые. Карабины, несколько автоматов, ящики с патронами и гранатами. В углу, за станиной, немцы держали своё продовольственное хозяйство: копчёная колбаса в пергаменте, галеты, консервы. После недели на твердокаменных сухарях — это был царский подарок. И еще нашли ящик водки. Нашей, русской, с довоенными этикетками: где-то склад взяли, сволочи, или магазин выгребли.

— Гляди-ка, запасливые, — Дергачёв поднял бутылку к свету. — У нас же украли, а мы ее родимую отбили, считай, из плена вызволили. Ну, стало быть, сам бог велел сегодня отметить.

Вечером в отбитом цеху разлили по чарке — бутылки открывали немецким штыком, кружек на всех не хватило, поэтому пили по кругу, пускали полный котелок с водкой, как трубку мира. Из немецких кружек никто пить не стал, сказали, что они поганые. Однако сапоги со всех убитых фрицев, как водится, сняли.

Выпивали за Победу, за товарища Сталина, за второй день рождения Гришки и за тех, кто не дожил до этого вечера. Помянули молча — встали, сняв головные уборы.

А потом один боец из молодых уснул, хлебнув лишку для своего организма, натерпелся за сегодня. Это была его первая рукопашная. Так и спал сидя, привалившись к станине, и его не будили. Вскоре принесли патефон, поставили пластинку, и над развалинами снова поплыла песня «Катюша».

А через две улицы, в следующем цеху, сидели другие немцы. Сперва они постреливали на звук — больше для порядка скалились, чтобы показать, что не желают слушать. Потом выстрелы стали реже. А потом стихли совсем.

— Гляди-ка, — усмехнулся Дергачёв, кивая в темноту и в очередной раз переставляя иглу на начало пластинки. — Слушают, гады. Привыкли ужо. Ну слушайте, слушайте. Перед смертушкой своей хоть нормальных песен послушаете.

— Одних мы уже приучили к «Катюше», — воскликнул Гришка. — Приучили — и списали в утиль. Теперь этих будем приучать. А потом и их спишем!

Грянул хохот.

Пластинка крутилась, игла шуршала, и знакомый голос выводил про «берег крутой». Гришка, приподнявшись на локте, дирижировал себе котелком. Саян сидел у стены, прикрыв глаза, и по его лицу невозможно было понять, о чём он думает, — а я почему-то знал, что о своей родной тайге.

Над развалинами завода до полуночи звучала «Катюша».

И пока она играла, никто не стрелял.

Ещё одну ночь мы провели в том отбитом у немцев заводском цеху, у моряков-тихоокеанцев. Даже отоспаться удалось — впервые за целую неделю по-человечески, на неплохих немецких лежанках.

А утром я застал Дергачёва за интересным занятием. Главстаршина изучающе вертел в руках снайперскую винтовку — «Светку», СВТ-40 с оптическим прицелом. Ночью он послал своих ребят к штабелю, и те вытащили её из трубы, где лежал убитый мной снайпер. Теперь Дергачёв примеривал приклад к плечу, щурился в окуляр и хмурился всё сильнее.

— Мудрёная штука, — сказал он, наконец. — Мне автомат как-то сподручнее. Тут же сноровка особенная нужна, чтобы через это стёклышко метить. Может, снять прицел к лешему и пользовать как простую винтовку?

— Кощунство, товарищ Дергачёв, — улыбнулся я. — Такое добро переводить. Штучное изделие, как говорится.

— А что ж теперь? Нет у нас здесь снайперов. Не в угол же её ставить.

Я взял «Светку», осмотрел. Винтовка довоенного выпуска, ухоженная до блеска. Немцы СВТ уважали, и не зря: самозарядка, десять патронов в магазине, огонь частый. На дереве приклада светлели три свежие зарубки — немец, видно, тоже вёл свой счёт. Я провёл пальцем по насечкам. Ничего. Теперь счёт пойдёт в другую сторону.

— А можно я попробую?

Мы обернулись. К нам, опираясь на обломок узкой доски, приспособленной под костыль, приковылял Гришка. Бледный ещё, перевязанная нога не гнётся, но глаза уже глядят с живым интересом.

— Ты-то куда лезешь? — хмыкнул Дергачёв. — Тебе в госпиталь надо, колченогому.

— Не пойду я в госпиталь. — Гришка даже пристукнул своей доской. — Увезут за Волгу, а я не хочу в тыл хромым хрычом. Мне ещё им отплатить надо за увечье свое. С вами останусь.

— А толку с тебя, с раненого? От худой свиньи пятачок.

— Из окна палить могу. Я до войны часто в тир ходил. Из мелкашек, правда, стреляли, и без всякой оптики, но попробовать-то могу?

— А нога?

— А что нога? Бегать не буду, оборудую себе лёжку поудобнее — и всё. Я же видел, как товарищи снайперы фрица бьют, — он кивнул на нас с Саяном. — Грамотно бьют, из позиции лежа. Я тоже так хочу.

Гриша даже чуть задрал подбородок. Наверное, и он вообще-то знает, что снайпера ещё обучить надо. А с другой стороны, не главнее ли тот самый огонёк во взгляде?

— Ты мне тут героя не строй, — осадил его Дергачёв. — Снайпер — это тебе не «из окна палить». Это лежать сутками, терпеть, пока нутро лопается, и не чихнуть, не дернуться, даже если крыса по руке пробежит. Понял, каково?

— Понял, — упрямо сказал Гришка. — Стерплю.

— Ну, не знаю… — главстаршина поскрёб подбородок.

— А давай поглядим, что ты можешь, — сказал я и взял винтовку у главстаршины. — Нам уходить только по темну, денёк ещё есть. Могу попробовать обучить Гришку основам снайперского дела. Поймет, может и выйдет из него снайпер.

— Правда⁈ — тот аж воспрял на своём костыле, глаза загорелись. — Спасибо, Алексей! А то меня, вон, в госпиталь спровадить хотят…

— Отсюда до госпиталя пока доползёшь — сто раз сам помрешь, — усмехнулся я. — Тут, выходит, безопаснее даже. Ну, слушай тогда внимательно и запоминай. На войне по два раза не повторяют.

Начали с теории, все же без нее любая стрельба остаётся пальбой.

— Первое… Светка — винтовка нежная, это тебе не мосинка, что и в грязи стреляет. Ухаживаний требует, она, как баба любит ласку и смазку, на то и имя женское у неё. Чисти её к каждому выходу, как на осмотр у старшины, — и снаружи, и особенно внутри, чтобы механика ходила без единого заедания. Патроны снаряжай только чистые и протёртые: одна песчинка в патроннике — и в самый нужный момент подведет.

— А я видел, — встрял Гришка, — ты патроны перед снаряжением по фанерке гладкой катаешь. Это еще зачем?

Глазастый. Хорошая примета для снайпера.

— Это тебе пока рано. Глаз набьёшь, руку поставишь — тогда и катай. А если коротко, то скажу: патроны все разные, хоть и из одного ящика. Какой по гладкой доске катится ровно, без колыханий, — тот и бьёт кучнее. Отбор называется сбалансированных патронов. Сечёшь?

— Угу. — Гришка закивал. — Не дурак, понимаю.

— Второе. Снайпер бьёт из тени. Всегда из тени, из глубины — на открытое выползай только, если другого варианта нет вовсе. Ствол из пролома торчать не должен ни на палец. Стекло прицела на солнце бликует, и металл, хоть он и воронёный, отсвечивает — а на той стороне такие же глазастые сидят и блики эти вмиг срисуют. И вот ещё: под дульным срезом землю смочи водой или мокрую тряпку подложи. Выстрелишь с сухой пыли — поднимешь облачко, и облачко это тебя выдаст вернее всякого блика.

— Хитро́, — уважительно протянул Гришка.

Конечно, даже по программе «взлёт — посадка» это было ещё не всё. Я продолжал:

— Дальше. За спиной у тебя света быть не должно. Если не проследишь, ляжешь в пролом, а за тобой — светлый проём или небо, то твоя голова на этом свету силуэтом нарисуется, прямо как мишень в тире. Фон за спиной должен быть тёмный и глухой: стена, завал, на крайний случай драпировку темную повесь. Четвертое — про сам выстрел. Сделал выстрел — уходи. Два выстрела с одной точки — это уже наглость, а третий — считай, что сам в себя стреляешь. Потому позицию выбирай завсегда такую, чтоб были пути отхода, а лучше не один. Иначе зажмут, как меня вчера у рупора зажали. И еще… с собой, как минимум, пара гранат при себе всегда: коли уж совсем прижмут — бросай одну за другой и отходи под разрывы.

— А окна? — деловито спросил Гришка. — С верхних этажей же дальше видно.

— Верхние окна — самая очевидная снайперская позиция, а очевидная позиция — это то же, что заранее выкопанная могила. По верхним этажам немец лупит первым делом. Выбирай проломы, щели, дыры у самой земли — и всегда готовь ложные лёжки. Если щель на твоём участке одна-единственная, считай, что она противнику известна. Значит, рядом должны быть ещё такие же, а свою маскируй так, чтоб её и в упор было не разглядеть.

Гришка кивал, шевелил губами — запоминал.

— И последнее на сегодня из теории. На спуск жми плавно, с равномерным нажимом, будто ты и сам не знаешь, когда выстрел грянет. Выстрел должен родиться сам. Начнёшь его ждать, готовить — палец дёрнется, ствол поведёт на миллиметр, а на четырёхстах шагах этот миллиметр обернётся промахом в аршин.

— Это я знаю, — солидно сказал Гришка. — Нас в тире учили плавно жать.

— Учили его, — покосился на моего курсанта подошедший Дергачёв, но в голосе главстаршины было только лишь дежурное ворчание.

Лёжку для снайпера-новичка мы с Саяном оборудовали в проломе стены, у самого пола: подстелили ватник, тёмной рогожей завесили просвет за спиной, смочили землю под срезом ствола. Сам я устроился в соседнем проломе с перископом. В цеху пахло машинным маслом и остывшей гарью, где-то в дальнем пролёте натужно кашлял раненый. Потянулось время. Через завалы глядел на нас соседний цех — тот, дальний, аж за двумя улицами, где сидели немцы. Прошёл час. Гришка засопел.

— Лёха… Что-то нет никого… А может, выползти поближе? Поискать их?

— Прижми жопу. Главное оружие снайпера — не винтовка, Григорий, а терпение. Учись лежать, притворись камешком. Листочком прикинься. И лежи, сколько надо: час, три, а хоть и день. И первый выстрел не торопи никогда. Слышишь? Сперва наблюдай: кто там ходит, где мелькает, по каким часам-маршрутам. Жди цель пожирнее. Ударишь по рядовому стрелку — офицер приметит опасное место, уже не высунется.

Я объяснил ему ещё про корректировки прицела по дальности и как вносить поправку на ветер. По-хорошему, конечно, такому учат неделями, если не месяцами. Но шла война, и снайперское движение в Красной армии набирало силу именно так: бывалый стрелок брал молодого себе в пару и натаскивал прямо в бою. Потому и была наша снайперская школа сильнее. Конечно, у немцев имелись свои стрелки, с одним таким мы только вчера свели знакомство и распрощались. А вот изначально массовой школы снайперов они не планировали: Гитлер задумывал войну победоносную и маршевую, на танках и самолётах пробить оборону, и с самого начала ни вязнуть в развалинах, где правит снайпер, ни терпеть зимний лёд и стужу его армия не собиралась. А пришлось.

— Вижу! — жарко зашептал Гришка. — Вижу немца! Вон в той дыре в стене… В каске который!

— В каске — значит, рядовой. Наблюдай, не дергайся.

— Ох, руки чешутся… Я ж достану! Можно?

— Терпение, Григорий. Терпение. И на блики поглядывай: стекло выдаёт всех — бинокли, прицелы, перископы.

Сказал я это очень к месту, потому что сам в ту секунду поймал блик. В глубине оконного проёма, во втором этаже, на миг сверкнули линзы: немецкий офицер, стоя в тени помещения, судя по всему, осторожно оглядывал наш цех в бинокль. Грамотно стоял, в чуть глубине, — да стёкла подвели. Гришка его пока не заметил. Ну да ничего, научится.

— Ищи цель, — подсказал я.

Полминуты тишины.

— Лёха… Вижу! В окне, в глубине, точно! С биноклем пялится… И фуражка на нём! Фуражка!

— Молодец, заметил. А теперь молчи. Дыхание выровняй. Хорошенько прицелься — остриё пенька ему под срез фуражки. И на спуск — плавно. Помнишь?

— Помню, помню… — Гришка зачастил, задышал, винтовка у него так и ходила. — Лёха… руки дрожат.

Эх, отогнать бы сейчас пацана да самому долбануть по этой фуражке… Но нельзя, это Гришкин должен быть дебют.

— У всех по первости дрожат, — подбодрил его я. — Приклад в плечо вдави покрепче и не воюй руками — воюй дыханием. На выдохе замри. Не до синевы, а на короткую тихую паузу, чтобы грудь не ходила и ствол не вела. И сердце, вот увидишь, само притихнет — человек так устроен: перестал часто дышать, и оно бьётся реже. В эту тихую паузу и работай. Давай, снайпер.

Несколько секунд стояла полная тишина. Я видел в перископ и проем, и тёмный силуэт за ним, и слышал рядом, как Гришка затаил дыхание.

Бах!

Первый Гришкин снайперский выстрел грянул по соседнему цеху — и силуэт в окне сломался и осел в темноту.

— Попал! — заорал Гришка на весь цех и повернулся ко мне, сияя. — Попал, Лёха!

— Лежи, дурень! — рявкнул я. — Отползай назад! Всё забыл, чему я учил⁈

— Ой… Прости, Лёха…

Он неловко пополз задом вперед из пролома, волоча винтовку и негнущуюся ногу, — и всё равно сиял так, что хоть прикуривай.

— Ты видел? Прямо это… промеж глаз! Аж бинокль подпрыгнул! Убил я гада! Убил!..

— Не радуйся так громко, — сказал я. — Запомни: снайпер не ликует, он считает.

Гришка кивнул — уже не по-мальчишески, всерьёз.

— Убивать фашистов не страшно, оказывается, но, главное, чтобы во сне не приходили. Говорят…

— Привыкнешь, — добавил я. — Они к нам не с пряниками в гости наведались.

На крик прибежал Дергачёв — злой, с автоматом наизготовку.

— Что случилось⁈ Что орёте, как на пожаре⁈

— Я офицера убил! — доложил Гришка и попытался вытянуться на своём костыле по стойке смирно.

Дергачёв поглядел на него. Потом на меня. Я кивнул:

— Подтверждаю, снят офицер, чисто.

— Один удачный выстрел — ещё не снайпер, — буркнул тот.

— Не снайпер, — согласился я. — Но счёт открыт, товарищ главстаршина. А это уже не пустяк. Считай, немец вам должок вернул: и винтовку, и стрелка в придачу.

Дергачёв кивнул, словно бы про себя записал что-то. А вечером, перед самым нашим уходом, построил в цеху всех свободных от боевого охранения. Вышел перед коротким строем, держа Светку на обеих ладонях, как хлеб-соль, и голосом, каким читают приказы, произнёс:

— Краснофлотец Григорий Демидов. За смекалку, выдержку и открытые боевого счёта… владей. Она нашей кровью умытая — вот и вернулась к своим. Береги. Гляди мне: чтоб больше из неё по нашим не стреляли. Никогда.

Гришка проковылял два шага, принял винтовку, взял ее и звонко, ломко выкрикнул:

— Служу Советскому Союзу!

Курт фон Лангенау был не в духе с самого утра.

Перед ним, посреди штабной комнаты, стоял унтер-офицер Фридрих Краус. Стоял по уставу: каблуки вместе, руки по швам, подбородок поднят. Но в глазах его не было ни страха, ни заискивания. Невысокий, жилистый, с обветренным до кирпичной красноты лицом, он смотрел на оберста спокойно и чуть прищурившись. Это спокойствие бесило Лангенау сильнее любой дерзости.

— Вы называли себя охотником, Краус, — процедил оберст, постукивая костяшками по столу. — Лучшим охотником Баварии, если мне не изменяет память. Однако вы до сих пор не принесли мне голову Призрака. Я начинаю сомневаться в вашей компетентности, унтер-офицер.

— Призрак опытен, — ровно ответил Краус. — Тем интереснее охота.

— Чёрт побери! — Лангенау грохнул ладонью по столу так, что дрогнула пепельница. — Вы здесь не ради интереса! Вы выполняете боевую задачу, и задачу первостепенную! Пока вы… развлекаетесь, Призрак убивает германских солдат и офицеров. — Он рванул с угла стола листок и потряс им в воздухе. — Вот сводки с соседних участков. За последние дни в районе кто-то выбил двух снайперов и нескольких пулемётчиков. Раньше там не было русского снайпера, Краус. Это почерк Призрака. Он прогулялся по нашему фронту, как по своему тиру, а вы мне рассказываете про некий интерес!

Последние слова оберст уже выкрикнул. Краус переждал крик.

— Волка криком не возьмёшь, господин оберст, — сказал он. — Волка выслеживают. Долго и тщательно.

— Так выслеживайте!

— Для этого мне нужен наблюдатель.

Лангенау сощурился.

— Как в прошлый раз? Тот, прошлый, Фогель, кажется… потом пожаловался, что вы намеренно подставили его под пулю, чтобы выманить русского стрелка.

— Я заставил его смотреть, господин оберст. Голову он поднял сам. Впрочем, возможно, что и как в прошлый раз. Один рядовой-наблюдатель — небольшая плата за голову Призрака. Мы ведь оба понимаем, какова реальная цена вопроса.

Несколько секунд полковник тяжелым взглядом смотрел на этого спокойного лесного человека. Потом отвернулся к окну.

— Хорошо. Я вас не осуждаю. Главное — убейте Призрака. Наблюдатель у вас будет.

— Только просьба, — сказал Краус. — Дайте кого-то поопытнее. Из корректировщиков, из тех, кто умеет маскироваться. Простой солдат мне погубит всю работу.

Лангенау подошёл к столу адъютанта. Гауптман Крюгер, маленький и щуплый, сидел над журналами, и перо его замерло над строкой.

— Крюгер. Посмотрите по спискам, кто подойдёт. Подберите лучшего. И если ему предстоит умереть за великую Германию — что ж, это будет для него честью.

— Слушаюсь, господин оберст, — тихо отозвался гауптман, поправил пенсне и зарылся в свои бумаги.

На позицию баварский Охотник с новым напарником выдвинулись затемно, ближе к рассвету.

Лёжку себе Краус оборудовал среди завалов, на возвышении из битого кирпича и обрушенных перекрытий. «Дом на костях» просматривался отсюда хуже, чем с ближних точек, — далеко и под углом. Зато и сама лёжка с той стороны не читалась вовсе. Острого глаза и хорошей оптики Краусу хватало, а безопасность он ценил выше любого удобства.

Наблюдатель — обер-ефрейтор Хельмут Виммер, корректировщик минометного расчета — лежал в нескольких шагах, приникнув к перископу. Лежать он и вправду умел: за два часа ни разу не шевельнулся без нужды.

С рассветом «дом на костях» ожил. В проёмах замелькали тени: серые силуэты появлялись на миг и пропадали, ныряя за простенки. Достать такую цель было почти невозможно. Почти — Краус мог бы попытаться. Но он выжидал.

— Чего вы ждёте, господин унтер-офицер? — не выдержал, наконец, Виммер. — Я засёк уже четверых русских. Вы могли бы снять минимум двоих.

— Наша цель — снайпер, — ответил Краус, не отрываясь от прицела.

— Я понял. — Виммер вздохнул. — Значит, лежать нам долго. И охоты на русских сегодня не будет… Жаль. Я их ненавижу, этих русских. И теперь валяться тут и просто смотреть…

Краус промолчал, и наблюдатель, полежав, договорил:

— Под Харьковом мы считали одного убитым. Он лежал у своего орудия двое суток — мы мимо него ходили. А потом он поднялся и забросал гранатами наше отделение вместе с орудием. Из шестерых уцелел я один. Они дерутся не по правилам войны, понимаете? Не сдаются, мёртвые — и те стреляют. Так не воюют люди, так воюют одержимые… фанатики… — Он помолчал и добавил вдруг совсем другим тоном: — Хотя, с другой стороны… Дрались бы наши солдаты так же — мы бы уже полмира завоевали.

— Это всё лирика, — отозвался Краус. — Но в одном вы правы: русские — особенный народ. Причём заметьте: русскими здесь называют себя все. Азиаты и выходцы с Кавказских гор… Многонациональная страна, обер-ефрейтор, а дерётся как один человек. Наш фюрер этого, к сожалению, не учёл.

Виммер покосился на него — за такие слова полагалось бы… — но смолчал и снова приник к перископу.

Прошло ещё с полчаса.

— Вижу пулемётное гнездо, — доложил наблюдатель. — Левее дома, под грудой плит. Туда ползёт солдат, волочит ящик — похоже, с патронами. Очевидно, оборудуют запасную точку, на случай удара во фланг.

— Вижу, — сказал Краус.

— И, как я понимаю, вы опять не будете стрелять.

— Неправильно понимаете.

Краус уже вёл цель. В окуляре оптики красноармеец в ватнике полз, волоком таща за собой ящик. До него было не близко, и такую дистанцию Краус выбрал не случайно: если его даже раскроют, ни один стрелок на свете не положит точную ответную пулю на этакую даль быстро и навскидку. А времени на два выстрела ему хватит. Сегодня ему требовалось ровно два выстрела — не больше и не меньше. То, что он задумал, должно было выманить Призрака вернее любой приманки.

Он выбрал упреждение, дождался паузы между рывками ползущего — и плавно дожал спуск.

Бах!

Красноармеец дёрнулся, сжался в комок и застыл, зажимая плечо. Ящик остался лежать рядом.

— Попадание, — отметил Виммер. — Но он жив. Вы промахнулись?

И голос его на полсекунды звякнул лёгкой насмешкой.

— Я не промахнулся, обер-ефрейтор. Я попал туда, куда хотел, — ровно, по-учительски сказал Краус. — Смотрите, что будет дальше.

Дальше было то, что он и предсказывал. От дома, из мёртвой зоны, к раненому метнулся второй красноармеец — подполз, ухватил за ворот ватника, поволок к стене.

Бах!

Второй выстрел грянул с той же ленивой размеренностью. Спасатель скукожился, схватившись за ногу, и оба остались лежать среди битого кирпича, живые, но беспомощные.

Из нижнего пролома в стене дома выбросили верёвку. Раненые по очереди обвязались, и их стали втягивать внутрь волоком. Больше из дома не высунулся никто.

— Чего же вы ждете? — зашипел Виммер, отрываясь от перископа. — Добейте! Прикончите этих псов, пока их тянут!

— Отходим, — сказал Краус и ужом попятился с лёжки. — Двух выстрелов довольно, чтобы русские начали искать вспышку. Третий был бы уже не охотой, а глупостью. На сегодня всё.

— Как — всё⁈ — Наблюдатель ошалело смотрел на него. — Почему вы их не убили? Вы же могли!

— Мог. — Краус уже сматывал маскировочную сеть. — Но мёртвые молчат, обер-ефрейтор. А раненые сейчас все расскажут. Я не собирался убивать этих двоих. Я бросил их снайперу перчатку. Призрак это послание прочтёт. Это вызов на дуэль, и он его примет, потому что не сможет иначе.

— Надеетесь на гордость?

Охотник не стал такое даже опровергать, только добавил:

— За отказ будут платить кровью его люди.

— Так вот оно что… — протянул Виммер, и в голосе его послышалось что-то похожее на восторг. — Поражаюсь вашей хитрости, господин унтер-офицер.

Краус не ответил. Он уже полз прочь, привычно выбирая глубокую тень. Перчатка была брошена. Оставалось дождаться, когда Призрак её поднимет.

В дом Потапова мы вернулись по темноте, вечером, после многодневных скитаний. Нашли замаскированный лаз, сунулись в знакомую трубу.

Когда проползли половину пути, я отстучал условный сигнал лопаткой и выбрался через тесный лаз в подвал. А вернее, и выбраться еще толком не успел, как меня дернули, сгребли в охапку и стиснули так, что чуть рёбра не хрустнули.

— Ну, Скрипач! Ну ты даёшь! — Морячок тряс меня, как грушу. — Я уж думал: всё, немцы тебя того…

— Типун тебе на язык! — проворчал Коровин. — Что как ворона каркаешь.

Старшина тоже спустился встречать, и в его хозяйском прищуре светилась радость.

— Здравствуйте, товарищи, — тихо проговорила Таня.

Она стояла в сторонке, у лесенки, и ближе не подходила — стеснялась при всех. Только глазёнки блестели, то ли от слёз, то ли от радости.

— Что тут у нас было! Что бы-ло! — Морячок уже тараторил, не давая никому вставить слова. — Немцы нас взять пытались, всерьёз пытались, с пушкой! А мы подходы заминировали — и как гро-охнет! Да много раз! А у нас пополнение теперь. А у нас «максим» теперь и «дегтярь». А к нашим окопам мы траншею недавно прорыли, всю, до конца! А Зелёнка-то наш, Зелёнка…

— Какая ещё зелёнка?

— А, ну ты ж не знаешь! — Ванька расплылся. — Командир наш новый — теперь Зелёнка, мы его так прозвали, только тс-с… Он вроде ещё не знает.

— А почему Зеленка? — спросил я.

— О-о, это отдельная история, я тебе потом расскажу, со всеми подробностями… Ой, тихо всем. Вот он, кажись, идёт.

И Морячок картинно вытянулся по стойке смирно.

В подвал действительно как раз в этот момент спустился Прохоров. Окинул меня хмурым взглядом, пожевал губами.

— Долго ходите, боец Сотников. Долго. Без доклада, без единой весточки. Что за вольности вы себе позволяете?

— Так получилось, товарищ командир, — спокойно ответил я. — Запишите в наш снайперский счёт.

И протянул ему листок — с подробным описанием, где, когда и кого мы сняли. Общее число там стояло, понятно, меньше настоящего. В снайперский счёт в Сталинграде шли только те, кого ты положил на индивидуальной охоте. А всех, кого мы с Саяном выбили в общем бою, плечом к плечу с пехотой и моряками, отбрасывая атаки на цех и овраг, — тех в зачёт снайперу не записывали. Такой порядок.

— Не густо, — поморщился Прохоров, изучая листок.

— Это как посмотреть… Учитывая, что тут в списке, гм… несколько снайперов.

Видно было, как его коробит. Ну просто так и сяк корёжит. Признавать мои заслуги прилюдно ему не хотелось до зубовного скрежета, а сказать что-то было надо.

— Там ещё другие немцы полегли от нас, — подал голос Саян. — Мы много зверя убили.

— Подтверждаю, — кивнул я. — Помогали нашим частям в районе оврага и на заводской окраине. Они цех соседний отбили. Тамошний ротный и главстаршина Дергачёв обещались отписать о наших делах своему командованию, так что через штаб дивизии вам доведут. Если не забудут.

А не отпишут — и не беда, подумал я. Мы воюем не ради счёта и не ради наград. Наград мне и по прошлой жизни хватило. Здесь у меня приоритеты другие.

Мы прошли в общий зал. Прохоров степенно ушагал в уголок, к телефону, видимо, докладывать ротному о прибытии снайперов.

— А это ещё кто? — удивился я, оглядевшись.

В центре, в кружке бойцов, сидел странный красноармеец: смуглый, в чёрных кудрях — не то цыган, не то кавказец, не то какая-то их буйная помесь. Цвет лица с оливковым оттенком. Форма на нём была новенькая, ещё не потемневшая от сажи и не затёртая. Он что-то рассказывал на ломаном русском, размахивая руками так, что пламя коптилки вздрагивало, и живописал до того горячо, что бойцы вокруг слушали разинув рты.

— Так это ж итальянец! — хмыкнул Ванька. — К нам перешёл, представляешь? Сам, через мины полз. Коммунист оказался, идейный, стало быть. Его два дня в штабе мурыжили, — он кивнул в сторону наших позиций, — особисты всякие. Все проверочки, которые они устроили, прошёл — и вот, к нам определили. Интернациональный у нас теперь гарнизон, Скрипач!

Последнее слово Ванька сказал громко, и итальянец обернулся.

— Скрипач? — Он вскочил, подошёл, с чувством потряс мою руку. — Так вот вы какой! Приятно познакомиться, товарищ Скрипач, мне о вас уже много рассказали. Я Пьетро Морелли, из Турина, но здесь меня зовут Петруха или Петя. Я никак не возражаю… А почему вас называют Скрипач? Верно, вы музыкант?

— Было дело в прошлой жизни, — улыбнулся я.

— Эх, жаль! — Пьетро всплеснул руками. — Я думал, у вас тут есть скрипка… я бы спел вам под неё, а впрочем…

Он выпрямился, прикрыл глаза — и запел без всякой скрипки:

— Аванти пополо, алла рискосса! Бандьера росса, бандьера росса!.. (Вперёд, народ, на битву! Красное знамя, красное знамя!)

Голос у него оказался чистый и поставленный, зазвенел так, что все разговоры смолкли разом. Пел Пьетро свою «Бандьера росса», старую песню итальянских революционеров, и дирижировал сам себе рукой, и лицо у него было такое одухотворенное и светлое, будто нет вокруг ни войны, ни развалин.

Дослушали до конца, в полной тишине.

— Вот даёт… Чисто соловей заморский, — выдохнул махорочным дымом Коровин, когда песня кончилась, а остальные зааплодировали.

— Вот это по-нашему, Петь! — Морячок хлопнул себя по коленям. — Даёшь ещё!

И подвал одобрительно загудел.

Тем временем собирали ужин: в котле булькала похлёбка из тушёнки с крупой, и дух от неё шёл такой, что у меня после сухарной недели натурально свело скулы и загудело в животе. Я огляделся: махорки у бойцов вдоволь, у каждого кисет тугой.

— Я смотрю, вы тут харчами разжились, — удивился я.

— Так наш дом теперь на особом счету у командования, — степенно пояснил Коровин. — Паёк добрый присылают, махорочку. И траншею мы, слава богу, докопали до наших позиций — теперь не только ночью ходить можно. Но всё одно ждём сумерек, чтоб немца лишний раз не злобить. А то ведь миномётами накроют. Мина — она, сам знаешь, дура: крупная если рядом ляжет — из траншеи волной выбросит. А уж коли в самую траншею угодит… Гадость такая редко выходит, но случается.

Он помолчал и добавил, потемнев лицом:

— Одно плохо, Алексей, снайпер у нас завёлся новый.

— Да что говорить о нём, какой-то косой! — воскликнул Ванька. — Двоих наших пулемётчиков подстрелил, да не дострелил: одного в руку, другого в ногу. Мазила!

Мне рассказали всё, как было: и про ползущего с цинком, и про второго, кинувшегося вытаскивать, и про верёвку из пролома. Я слушал, и внутри у меня холодело.

— Нет, — глухо сказал я. — Не промазал он. Он нарочно так сделал, показывает, что пришёл. И что открывает охоту.

— Это зачем же? — хмыкнул Коровин. — Или они бороться раздумали, что стреляют нарочно мимо?

— Это по мою душу, Степаныч. Тот самый баварский Охотник, он вызывает меня на дуэль.

— Дуэль? — удивился Ванька. — Это как? На шпагах, что ли? Я про мушкетёров читал, там такие поединки были — раз-два, и проткнул.

— Эх, балда, — вздохнул Коровин. — Есть, Ваня, такое понятие — снайперская дуэль. Это когда два стрелка друг на дружку охотятся. Как два кота на одном дворе: и тот затаился, и энтот затаился. Могут сутками лежать и всё друг дружку выпасают. Слыхал я про такое… Тут, ребятушки, не тот верх берёт, кто лучше стреляет, а тот, кто дольше терпит да хитрее думает. Война умов, стало быть, самая страшная война и есть.

— Что ж, — сказал я. — Пора, выходит, заняться мне нашим баварским колбасником.

Ванька насупился и промолчал — не в обиду вовсе, за меня беспокоился, по нему всё было видно. А тут и Таня подошла тихо, тронула за плечо:

— Зачем тебе эта дуэль? Не поддавайся. Это же провокация.

— Я должен, Танюша, — тихо сказал я и приобнял её за плечи. По-товарищески приобнял, по-дружески: кругом же люди. И почувствовал, как она встрепенулась под рукой. — Должен. Иначе он не даст покоя гарнизону. Будет убивать и калечить наших по одному, пока я к нему не выйду.

А у дальней стены Пьетро уже снова рассказывал — про фронты, где успел побывать, про страны, какие прошёл с чужой армией.

— Здесь немцы встретили настоящее сопротивление, — горячился он. — Первый раз! А там, — он махнул рукой на запад, — там была для них прогулка. Париж за месяц, Афины за три недели… И жадные они, жадные! Грабят любую страну, в которой воюют, и всё шлют домой: ковры, ложки ди аргенто, картины ди музео. Посылками шлют и целыми вагонами! Я сам видел эти составы. А в Германии каждый такой раз падают цены. Взяли Австрию — дешевле вино и табак. Взяли Чехию — дешевле обувь: чешская, знаете, фабричная, крепкая…

— Это они, выходит, за ботинками воевать пошли? — хохотнул кто-то из бойцов.

— Взяли Данию — дешевле масло, — загибал пальцы Пьетро. — Взяли Норвегию — рыба: сельдь и треска стали стоить гроши. А Францию с Бельгией и Голландией — о-о! Вина, коньяки, сыры, шоколад.

— Жаднючие какие, гады, — покрутил головой Морячок. — Полмира обчистили, как лиса курятник.

— Оттого и воюют, что чужое слаще, — вставил Коровин. — Своим горбом наживать — это ж спину гнуть надо.

— А у нас-то они чего забыли? — хмыкнул Ванька. — Картошку белорусскую? Молочко кубанское?

— Нефть, — авторитетно изрёк Прохоров. Бывший комсорг оживился: разговор свернул на его поле. — Нефть, это кровь войны! Кавказская нефть — вот их цель, товарищи. Нефть, украинский хлеб и мы с вами в качестве рабов. Вон, говорят из Украины чернозем составами в Германию вывозят! Только тут они просчитались — рабов у нас нет и не будет, есть советский народ.

Сказано это было по-прохоровски, с ораторским пафосом, но до того верно, что все бойцы одобрительно загудели.

— Землю нашу вывозят⁉ — воскликнул Морячок удивлено. — Вот же суки!

А Морелли уже унесло дальше — в родной Турин.

— Ах, какой у нас город! Альпы близко, а девушки какие… — Он поцеловал кончики пальцев. — А вино! У нас в Пьемонте делают бароло — король вин, тёмное, как ваша ночь. Вот кончится война — приезжайте все ко мне в гости! Все! Я вас угощу таким сыром — горгонзола называется, с голубыми точками, не знаю, как называется этот…

Он показал руками растительность. Я решил помалкивать, но Прохоров некстати догадался, что речь о плесени.

— С плесенью⁈ — поперхнулся Ванька. — Довели Италию фашисты. У нас плесневелое свиньям и то не дают.

— Это благородная пле-есень! — вскинулся Пьетро. — Деликатес!.. И я приготовлю вам пиццу. Во-от такую! — Он развёл руки, как рыбак, показывающий улов.

— Пиццу? — Ванька наморщил лоб. — Может, птицу ты хотел сказать? Петь, ты, конечно, не серчай, но заговариваешься иногда — понять тебя трудно.

— Не курица! Не индюк! Пицца!

— Это что ещё за зверь?

— О-о! — Пьетро закатил глаза и заговорил так, будто читал стихи: — Это чудо! Берёшь тесто и делаешь его тонким. Сверху помидоры, растёртые с чесноком и травами, и, конечно, сыр. И в печь, на горячий камень, в сильный жар!

— Погодь, — Ванька поднял ладонь. — Это, стало быть, лепёшка. С сыром и с помидорами. Так?

— Ну… так, — осторожно согласился Пьетро.

— Тю! И это у вас еда? Начинку, милок, тестом оборачивать надо, с обеих сторон, чтоб сок не убёг. Пирожки называется. Не пробовал? Вот кончится война — приезжай ко мне, я тебя таким пирожком с ливером угощу…

— Пирожок! — Пьетро задохнулся от возмущения. — Сравнить нельзя!

— Да иди ты со своей лепёшкой!

Они сцепились бы, наверное, всерьёз — Ванька уже набирал воздуху, но итальянец вдруг махнул рукой, полез в вещмешок и вытащил маленькую плоскую упаковку. Раскрыл — внутри лежали серые пластинки в вощёной бумаге.

— Мир, — сказал он и протянул одну Ваньке. — Угощаю. Американская. Попробуй.

— Конфетка, что ль? — Морячок развернул, понюхал, сунул в рот. Пожевал. Просиял: — О! Сладкая!.. Мятой отдаёт…

Прошла минута. Ванька жевал. Прошла вторая. Ванька всё жевал, и лицо его понемногу вытягивалось.

— Слышь, Петь… А чего она не жуётся-то? Жую-жую, а она вся такая ж. Аж зубы вязнут. Да я скорее зубы сотру, чем её дожую!

— Её не надо дожёвывать! — засмеялся Пьетро. — Это жевательная резинка. Её жуют — и всё. Просто жуют. А потом выплёвывают.

— Как — выплёвывают⁈ — Ванька аж поперхнулся. — Сладкое — и выплёвывать⁈ Ну и народ… То лепёшки недоделанные, то конфеты, какие жуй да выплёвывай!

— Ерунда какая-то, — поморщился Коровин. Ему тоже досталась пластинка. — Баловство заморское. Наша сера лиственничная куда лучше: и дух от неё смоляной, и зубам польза…

При этом жевал старшина с таким удовольствием, что уши у него так и ходили ходуном, и выплёвывать явно не собирался.

Посмеялись, поужинали. И тут у входа, со стороны траншеи, зашумели.

— Смирно! — скомандовал вошедший Прохоров.

В зал вошел наш ротный политрук, а следом за ним, неловко переминаясь семенил невысокий человек в гражданском. Потертое, с пятнами грязи внизу пальто, нелепые круглые очки на пол-лица, и кожаный кофр на ремне через плечо, по по форме которого можно угадать — внутри фотоаппарат. А ещё на боку у гражданского болталась отдельная сумка для магниевой вспышки. Гражданин поправил очки, оглядел подвал, наши закопчённые лица и неуверенно улыбнулся.

— Здравствуйте, товарищи бойцы, — проговорил политрук и оглянулся на спутника. — Это товарищ Ложкин, он корреспондент из газеты «Комсомольская правда».

— Братцы! — Морячок торопливо пригладил пятернёй вихры. — Никак сниматься будем! Дайте хоть причесаться!

— Становись! — скомандовал Прохоров.

Мы выстроились в две шеренги, а замполит развернул сложенный лист и стал зачитывать. В углу бумаги виднелась синяя печать.

— Приказ войскам шестьдесят второй армии номер сто восемьдесят семь… От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить медалью «За боевые заслуги» красноармейца Сотникова Алексея Фёдоровича…

Приказ был наградной. Его пометили при номере литерой «н». Дальше шло сухое перечисление: уничтоженные снайперы противника, пулемётные расчёты, офицеры. Цифры эти я знал и без приказа. А вот слушать их зачитываемыми вот так, перед строем, оказалось совсем другим делом: я стоял и не знал, куда девать руки.

— Красноармеец Сотников! Выйти из строя!

Я вышел, не слишком ловко печатая шаг по битому кирпичу. Парадного шага по такому полу не получится ни у кого, но постараться надо.

Политрук достал из полевой сумки коробочку и маленькую книжку — временное удостоверение к награде, до постоянного. Медаль лежала на фетре: серебряный кружок с надписью «За боевые заслуги», подвешенный к маленькой прямоугольной колодке, обтянутой красной муаровой лентой. Политрук приколол её мне на гимнастёрку и крепко пожал руку:

— Поздравляю, товарищ Сотников. Носите заслуженно.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

Голос у меня не дрогнул. Только рука сама поднялась и тронула медаль — ровно ли висит. Были у меня награды в прошлой жизни, и не одна. Но этот серебряный кружок на красной колодке перевесил их все, вместе взятые.

— Ура товарищу Сотникову! — не выдержал Морячок.

— Ура-а! — по-фронтовому выдохнул строй. Такого в доме Потапова ещё не звучало.

Политрук скомандовал «вольно» и «разойдись», и меня обступили. Тискали, хлопали по плечам, трясли руку. Коровин крякнул: «Первая награда в доме, ребятушки, — почин дороже злата». Пьетро тряс мне руку двумя руками и звучно сыпал итальянскими словами, а самая суть, от сердца, понятна была без всякого перевода.

А потом за меня взялся корреспондент.

Звали его Аркадий Наумович, был он из «Комсомолки», центральной газеты. Её в окопах зачитывали до дыр. Вблизи он оказался ещё нелепее.

— Товарищ Сотников, у меня задание редактора, — сказал он, деловито протирая очки. — Материал о снайперах Сталинграда. Возьмите, пожалуйста, вашу винтовку… Так. А встаньте-ка вот сюда.

Фон он выбирал придирчиво: поводил меня вдоль стены, при этом всё щурился, то отходил, то возвращался. Остановился на кирпичной кладке, посечённой осколками, у пролома, заложенного мешками с песком.

— Вот! — обрадовался он. — Кирпич, пробоины, мешки — сам Сталинград в кадре. Винтовку возьмите на грудь… да, вот так. И скажите пару слов для читателей. От себя, простыми словами.

Простыми так простыми. Я поглядел в чёрный глазок объектива и сказал то, что думал:

— Немец пока силён, врать не стану. Но мы стоим на Волге, а за Волгой — Родина. И там для нас земли нет. Упремся, но выстоим. Мы отсюда не уйдём. А вот немец отсюда уже не выйдет. Так своим читателям и передайте: враг будет разбит. Здесь, у Волги, его и начнут разбивать, и погоним аж до Берлина!

— Замечательно… — Аркадий Наумович строчил в блокноте, не поспевая. — «Немец отсюда уже не выйдет» — это же готовый заголовок!.. Так. Теперь снимок. Стойте, как стоите, и на меня не смотрите — смотрите чуть в сторону, поверх объектива.

Он извлёк из кофра свой ФЭД, вскинул его, а в поднятой левой руке блеснула никелированная тарелка со стеклянной колбочкой вспышки.

— Снимаю!

Полыхнуло белым. Я еле проморгался, перед глазами долго плавали зелёные пятна.

— Есть! — Корреспондент уже выкручивал из тарелки сгоревшую колбочку и вставлял свежую. — Этот кадр, чует моё сердце, пойдёт на первую полосу.

— А щёлкните-ка нас вдвоём со Скрипачом! — Морячок подскочил и пристроился рядом, приглаживая вихры. — Для истории!

— И я хочу, — пробасил Кузьма и встал с другого боку.

— И я, — сказал ещё кто-то. — И меня, братцы!

Бойцы подходили один за другим, подравнивались, одёргивали ватники. Подошёл Коровин, степенно огладил усы. Пьетро втиснулся между Кузьмой и Морячком и просиял так, будто собирались снимать его одного, и не у кирпичной шершавой стены, а с собственной приморской виллой за спиной. Саян встал с краю и глядел в объектив настороженно, как на ствол, готовый выстрелить. Через минуту у посечённой стены выстроился почти весь гарнизон дома Потапова.

В сторонке, скрестив руки, стоял Прохоров и хмурился. Общей радости наш командир не разделял.

— Ну что же вы, товарищ командир, — окликнул его Коровин. — Давайте с нами. Дом-то у нас один на всех.

Повисла пауза. Строй у стены ждал. Прохоров глядел на нас и молчал — словно прикидывал что-то своё.

Потом он махнул рукой:

— А, давайте.

И встал в общий ряд. Аркадий Наумович отступил на несколько шагов и вскинул аппарат:

— Внимание! Сейчас вылетит птичка! Улыбайтесь, товарищи!

Магний вспыхнул белым слепящим огнём. И даже Прохоров улыбнулся.

Потапов лежал на койке в полевом госпитале левого берега, укрытый поверх одеяла еще и шинелью.

Большая брезентовая палатка тепло держала плохо. Ветер с Волги продувал её насквозь, и железная печурка в центре, сколько ни глотала дров, согревала только тех, кому посчастливилось лежать рядом. Пахло карболкой, махоркой и прелым сеном — им были набиты тюфяки на жердяных нарах. Раненые лежали тесно, и ходячие, пробираясь между нарами, то и дело задевали костылями чужие ноги.

— Привет, пехота!

К нарам Потапова, стуча костылями, подошёл боец с перевязанной голенью. Потапов приподнялся на локте, сощурился.

— Не узнал, что ли? — усмехнулся тот. — Сержант Краснов я, Егор. Ты же меня со своим гарнизоном спасал, к себе вытаскивал.

— А, разведка! Узнал, узнал. Зрение что-то упало после ранения, не серчай.

Краснов повернулся к соседним нарам:

— Можно, браток, присяду? С товарищем поговорить.

Сосед молча подвинулся, и разведчик уселся напротив, пристроив костыли между колен.

— Говорят, перебрасывать нас будут, — сообщил он, понизив голос. — В нормальный госпиталь, стационарный. Правда, далеко: под Саратов, посёлок Красный Кут.

— Откуда вести такие?

— Ну, я ж разведчик, — улыбнулся Краснов. — Вот и разведал.

Михаил Андреевич в душе таким вестям обрадовался. Полевые госпитали левого берега были предназначены больше для легкораненых: подлечили — и обратно на переправу, на тот берег в Сталинград. А тяжёлых старались отправлять дальше в тыл, да не всегда успевали. К тому же немец повадился бомбить и левый берег: красный крест на брезенте его лётчиков не смущал нисколько, и зенитного прикрытия здесь почти не было.

Потапов пригляделся к собеседнику. Под глазом у разведчика виднелся старый, уже желтеющий синяк, и губа припухла.

— Что это у тебя на лице?

— Да ерунда. До свадьбы заживёт, — отмахнулся Краснов. — С особистами разговаривал.

— Вот же сволочи, — нахмурился Потапов.

— Да не, не скажи. — Разведчик покачал головой. — Там молодой один был, сильно ушлый. Всё шпиона во мне искал. Съездил пару раз по морде… Ну, я его запомнил, на всякий случай. А потом пришёл матерый со знаками различия политрука — и как отчихвостит молодого! Ты что, говорит, творишь? Это же разведчик, сержант, у него на счету столько выходов боевых, языков ценных не раз приволок — а ты его по морде? Еще раз повторится, сам за ленточку за фрицем полезешь! Уразумел? И кулак ему показывает. Я думал — врежет. Но, видать, меня постеснялся… В общем, повезло мне, товарищ лейтенант, что в плену я всего ничего пробыл. Ночку одну. А фрицы меня сразу обратно скинули. На парашюте, как агитматериал, тьфу их так. С табличкой на груди: вот, мол, ваш разведчик, дарим обратно — расстреливайте… — Краснов дёрнул щекой. — Эх, позорище какое, меня сержанта красной армии, как тюфяк с сеном!

— Ничего позорного в этом нет, — нахмурился Потапов. — Ты же не сам сдался.

— Ну да. На мине мы подорвались. С боевым другом моим, с Лёшкой Федотовым…

Краснов помолчал, глядя в брезентовый потолок. Друга он поминал как убитого.

Не знал ещё сержант, что Алексей Федотов, дружок его закадычный, жив. Что прячется он сейчас в немецком тылу, в уцелевшем подполе дома Евдокии, и до своих ему идти ещё долго.

В палатку тем временем вошла молоденькая и потому уж больно деловая медсестра — халат поверх ватника, косынка по самые брови.

— А ну не курить здесь! — звонко прикрикнула она на дальний угол, и там торопливо замахали ладонями, разгоняя дым.

Дошла до потаповских нар, подбоченилась:

— А вы, товарищ пациент, чего лежите, не встаёте? Расхаживаться вам надо. Помаленьку, на воздух выходить.

— Сил нет, сестра, — улыбнулся Потапов.

— Сил потому и нет, что вы их не возвращаете. Ну-ка, давайте: чуть привстаньте… вот так… сядьте. Больно?

— Да вроде нет.

— Вот и хорошо. — Она поправила ему шинель.

— Сестра, а правда, что нас в другой госпиталь переправят? — поинтересовался Потапов.

— Сегодня подводы должны подойти, — кивнула девушка. — Слышала такое. Да, и вот ещё: вам товарищ военврач велел письмо передать. Из вашего дома.

— Письмо? Из дома? Погибли у меня все на родине, кому писать… — не понял Потапов. И тут же дошло: — Дом Потапова⁈

— Вот уж не знаю, — медсестра протянула сложенный треугольник. — Написано — из дома Потапова, значит, ваш дом.

Про ранение и слабость Потапов будто забыл начисто — чуть не вскочил, схватил письмо. Краснов пересел ближе, заглядывая через плечо.

Потапов взял серый бумажный треугольник и повертел в руках. Наискось по бумаге лиловел штамп: «Просмотрено военной цензурой». Обратный адрес — номер полевой почты его же полка. Письмо из того самого дома. Из его дома.

Наконец, решился и развернул треугольник. Лист весь исписан химическим карандашом разными почерками: одни строчки шли ровно, другие валились набок, а третьи цеплялись за самый край бумаги. Писали, похоже, всем гарнизоном, передавая карандаш из рук в руки.

«Здравствуйте, дорогой наш товарищ лейтенант Михаил Андреевич! Пишут вам бойцы вашего взвода. Все живы, здоровы, чего и вам от всей души желаем. Дом наш стоит и стоять будет. Немец на нас атаку делал большую, с пушкой… отбили, и пушку его уделали, потерь убитыми не имеем. Паёк сейчас дают добрый, траншею до своих дорыли. Помкомвзвода Старшина Коровин».

Дальше почерк менялся на размашистый, с завитушками:

«Товарищ лейтенант, это я, Ванька! У нас новый командир, вы его знаете. Поначалу он, между нами говоря, в штаны наложил, а теперь ничего, обвыкается! Прозвали мы его Зелёнкой! И не потому, что молод да зелен, а потому как помирать собрался, когда вдруг его осколком чиркнуло. Передайте, кричит, отцу, я не испугался! А там царапина — зелёнкой помазать! Смеху было на весь дом. Только вы ему не проговоритесь, а то он нас до смерти замучает уставом».

Потапов фыркнул, не сдержался — и тут же всё-таки рассмеялся, запрокинув голову.

— Ты чего? — заглянул в письмо Краснов.

— На, читай… Зелёнка! Ой, не могу… — Лейтенант утёр глаза и побежал взглядом дальше.

Следом были три строки, корявые и тяжёлые, как брёвна в срубе:

«Кузьма пишет. Воюем. Патронов хватает, харч есть. Выздоравливайте, товарищ лейтенант».

Потом — торопливые, мальчишеские:

«А я флажками миномёту сигналил, меня Морячок семафорить выучил! Немцы как драпали! Сашка».

Потом — аккуратные, девичьи буковки:

«Михаил Андреевич, поправляйтесь и берегите себя. Мы вас очень ждём. Таня».

А ниже вкривь и вкось, будто чужой рукой, старательно выведено было:

«Салют, командир! Наслышан про тебя! Пьетро».

— Пьетро? — Потапов поднял глаза на Краснова. — Это что ещё за Пьетро у меня в доме?

— Не иначе пополнение, — пожал плечами разведчик.

Ответ нашёлся тут же, коровинским почерком, в самом низу листа:

«Не удивляйтесь, товарищ лейтенант, это итальянец наш, Петруха. Сам к нам перешёл, теперь с нами воюет. Идейный, а когда поёт — заслушаешься. А Сотников с Саяном сейчас на вылазке, бьют фрицев по своему счёту. Ждём их, волнуемся, как вернутся — сразу отпишем. Не по уставу скажу, а по сердцу: храни вас Бог, Михаил Андреевич».

Потапов дочитал и долго сидел, глядя на серый листок. Непрошеная слеза набежала на глаза, и он быстро, воровато стёр её рукавом.

— Ничего, — пробормотал он в письмо. — Держитесь, парни. Держитесь. Сотникова слушайте, прошу вас… И ты, Зелёнка, слушай. В особенности.

Краснов понимающе улыбнулся:

— Крепкие у тебя ребята, лейтенант.

— Крепче железа, — вздохнул Потапов, пряча красные глаза и бережно сворачивая треугольник по старым сгибам. — Как это у поэта сказано: гвозди бы делать из этих людей. Крепче бы не было в мире гвоздей.

А вечером подъехали те самые подводы.

Ни одного грузовика, ни одной машины, а только раздолбанные телеги, запряжённые лошадьми. Да и не одними лошадьми: когда Потапова, поддерживая под руки, грузили на скрипучую телегу, он разглядел в голове колонны пару подвод на быках. В здешних степных краях быки в упряжи были делом обычным.

Повозок еле хватило. В охранение обозу выделили стрелковое отделение и двоих автоматчиков. Хоть немцев на этом берегу не было, тыл, но опасаться приходилось другого. Авиация противника ходила и над левым берегом, потому двигаться предстояло только ночами, даром что линия фронта осталась за Волгой.

Потапов и Краснов уселись рядом. Извозчиком на их телеге оказался дедок в тулупчике. Он почмокал губами, понукая лошадёнок, и телега тронулась в общем строю колонны.

— Далеко ехать-то, отец? — спросил лейтенант.

— Э-эх, далече, милок. Далече.

— Что-то я не пойму. — Потапов повертел головой. — Припасов-то съестных при нас никаких. Зато талончики какие-то выдали, бумажные.

— Так талончики аккурат для питания и есть, — охотно пояснил дедок. — Поедем через станции, а там пункты продовольственные стоят. По талончику и будете отовариваться, честь по чести.

Обоз втянулся в степь, и ночь проглотила его целиком.

А у Потапова на душе было неспокойно. Он лежал на сене, глядел в чёрное небо с крупными холодными звёздами и никак не мог унять смутную, беспричинную тревогу. «Эх, совсем я расклеился, — думал лейтенант. — В тылу ведь уже, в госпиталь везут, охрана при обозе. Что тут может случиться? Сотников бы на моём месте шутки шутил. А я вот плохое надумываю…»

— Сотников у тебя добрый боец, — отозвался вдруг Краснов с соседнего края телеги.

Оказывается, последнюю фразу Потапов, сам того не заметив, проговорил вслух.

— Повезло мне с ним, — вздохнул командир. — И дому повезло.

После скитаний мы с Саяном отоспались — впервые за неделю на своих нарах, под своей крышей. А к вечеру следующего дня я уже продумал охоту на Охотника и собрал в подвале военный совет: Саян, Морячок да Коровин.

Следовало действовать, пока он не сделал следующего хода.

— Стрелять он будет издалека, — сказал я. — Из глубины своих позиций, с закрытой лёжки. На нейтралку не полезет и под мой выстрел подставляться не станет. Значит, и брать его надо не из дома. Из дома я его даже не увижу.

— А откуда ж тогда? — не понял Морячок.

— С его стороны. Уйду ночью за их передний край и лягу там. У него в тылу.

Коровин на это крякнул и покачал головой, но спорить не стал. Старшина уже усвоил: если Скрипач решил — значит, все крепко обдумал.

— Но охотник не выстрелит просто так, — продолжал я. — Ему нужна цель. Цель мы ему дадим. Адольфа помните?

— Как не помнить, — заржал Морячок. — Заслуженный боец!

Адольф однажды уже отлично сработал и с тех пор хранился наверху, у стенки: ватник, набитый немецкими шинелями, голова тряпичная, каска на черенке лопаты. И куклу эту мы доработали. Сделали всё так, чтобы шевелилась. Дёрнешь за веревочку, и кукла поведёт плечом да склонит голову. Для пущей убедительности Адольфу примотали к плечу расщеплённую осколком, негодную к бою мосинку без затвора.

Ставить Адольфа я велел с умом: не в оконный проём, напоказ, а в глубину комнаты второго этажа. Утром солнце встаёт и заглядывает в наши окна после полудня — вот тогда, в косом свете, кукла в глубине помещения и обозначится. Боец, неосторожно вставший у дальней стены, — на такое опытный стрелок клюнет вернее, чем на чучело в окне.

— А я, выходит, дёргай за верёвочку? — уточнил Ванька.

— Дёргай! Ответственное поручение… Только редко и без перебора: живой человек в глубине комнаты не пляшет. Повёл этак плечом, подождал и замер. Потом снова. Понял?

— Понял, чего ж не понять. Кукольный театр имени Морячка… А как же ты узнаешь, когда он стрельнёт и откуда? Ты ж за фронтом лежать будешь. До тебя не докричишься.

Вот тут и была главная закавыка. Связи у меня с домом не будет никакой.

— Сделаем так, — сказал я. — Рисуем карту, одну мне, одну вам. Чертим её на квадраты и нумеруем. Саян будет в доме, в трубу засекает, из какого квадрата пришёл выстрел. А дальше квадрат надо как-то передать мне за фронт. Без ракет, по-тихому.

— Так это ко мне! — Ванька аж привстал. — Отмахаю флажками, я же семафорить обучен. Сколько взмахов белым — таков номер квадрата. А красным — уточнение по месту: один взмах — развалины, два — насыпь, три — воронки, четыре — сгоревший трамвай. Ты в трубу мои флажки разглядишь, сам высовываться не буду. Главное, повыше точку займи, тогда и немец меня из-за края проёма не увидит. Я так на флоте со встречными судами да с пристанями переговаривался, милое дело!

Смекалка у Морячка работала — дай бог каждому. Мы принялись за новое дело. Полукилометровку перерисовали от руки в двух экземплярах, расчертили на квадраты, пронумеровали. Шифр — белый счёт квадратов, красные взмахи по ориентирам — записали оба, слово в слово. Сигналить Ванька будет из крайнего проёма второго этажа — из-за края, с тёмным простенком за спиной.

Оставался Саян. Он выслушал всё молча, посопел и сказал:

— Зверь серьёзный, однако. Страшный зверь. На такого по двое ходят.

— Знаю, дружище. Потому ты мне и нужен здесь, в доме, у стереотрубы. Твои глаза — половина всей охоты: без твоей засечки я его квадрат неделю искать буду. А если он вдруг обнаглеет и подойдёт близко — бей сам, не жди меня.

— Зверь хитрый… близко не пойдёт, — вздохнул Саян.

— Не пойдёт, — согласился я. — Он не дурак. Ударит издалека: он же понимает — сунься он к нейтралке, и мишенью станет уже сам. Потому и я пойду к нему. В его владения.

За передний край я ушёл в глухой час, задолго до рассвета, когда часовые тяжело боролись со сном, а иных могло сморить даже стоя. Успокаивал себя, что ходить через немецкие порядки нам с Саяном было не впервой, а одному, как ни странно, даже проще: одна тень, один звук, один след. Хотя что уж там, обмануть себя не получилось. Когда Саян рядом, все же надежнее: четыре уха, четыре глаза.

Место я присмотрел заранее, ещё днём, через трубу: развалины двухэтажной конторы метрах в трёхстах за немецким передним краем, чуть в стороне от их ходов и телефонных ниток. Отсюда просматривались и дом Потапова с Ванькиным проёмом, и — главное — вся полоса, откуда мог работать баварец: его квадраты лежали передо мной как на ладони, только наоборот, с изнанки.

До рассвета я готовил снайперскую лёжку.

Сама лёжка уместилась в завал у основания стены: щель между рухнувшей балкой и грудой кирпича, выкопанная мною ровно настолько, чтобы устроился, не скрючиваясь, человек с винтовкой. Спереди — тёмная глубина, ствол не достаёт до кромки на добрый локоть. Сзади — глухая кладка: на просвет моя голова не нарисуется ниоткуда. Землю под дульным срезом, по старому правилу снайпера, я полил из фляги и примял: сухая пыль после выстрела встаёт облачком и выдаёт стрелка вернее сигнальной ракеты.

А пока всё готовил, думал о Гришке, которому вот только недавно объяснял все эти снайперские заветы. Как-то он там? Вспомнился, конечно, и Дергачёв — больно уж главстаршина беспокоился за этого добытчика трофейных сапог.

Потом я занялся обманками, стал сооружать ложные позиции. Кладку тут давно перетрясло взрывами, растрескавшиеся кирпичи сидели вкривь и вкось. И в той же стене, шагах в пятнадцати левее и выше, я выбрал два расшатанных, подковырнул обрезком арматуры и вынул без единого стука — получилась свежая, приметная амбразура, каких тут вчера не было. Вторую такую же соорудил в оконном проёме справа, подложив на неё для верности обломок доски, — вроде как, упор под ствол. Обе ложные позиции глядели на мир куда удобнее и очевиднее моей щели. Если будет искать, пусть ищет. Пусть их и найдёт — не меня.

Теперь пути отхода. Их я прополз на брюхе оба: один через пролом в тыльной стене, второй — низом, вдоль фундамента, в воронку и дальше, в лабиринт завалов. А единственный удобный подход к моей щели с тыла — узкий лаз между стеной и завалом — я закрыл гостинцем.

Мину ПОМЗ-2 я выпросил у наших сапёров ещё с вечера, вместе с мотком тонкой проволоки. Колышек не вбивал, ещё не хватало стучать ночью за немецкой линией, а вдавил, вкрутил ладонями в мягкую горелую труху между кирпичами и расклинил щебнем. Насадил чугунный стакан. Проволочку протянул поперёк лаза, в ладони от земли: один конец захлестнул за ржавую скобу, торчавшую из кладки напротив, второй завёл на кольцо боевой чеки. Взрыватель вставил в гнездо в последнюю очередь, и, затаив дыхание, вытянул предохранительную чеку. Сунется кто по мою душу с тыла — узнаю первым. Вернее, узнают все.

На втором подходе гостинец вышел попроще: в развалинах нашлась доска с частоколом ржавых гвоздей. Я уложил её гвоздями кверху, чуть притопил, углубил в землю и присыпал кирпичной пылью. Убить не убьёт, а вот сам наступивший вряд ли удержится, объявит о себе на весь квартал.

К рассвету всё было готово. Я забрался в щель, растянул на себе маскировочную накидку, плетённую из подкрашенной кирпичом мешковины, чтобы в её лохмах человеческий силуэт растворился в пятнах света и тени, распался. Лицо и руки намазал сажей. Винтовку выложил на скатку: моя «Светка» была вычищена до звона, а патроны к ней — все до одного откатаны, в магазины только самые ровные зарядил.

Рядом легло хозяйство долгой лёжки: две полные фляги, вещмешок с банкой тушёнки и сухарями, пара гранат под правую руку. И пустая консервная банка — в многодневной засаде посуда нужна не только полная. Есть и пить буду очень мало: по несколько глотков и по сухарю, раз в несколько часов: от сытости неизбежно клонит в сон, а сон в моём положении — это гарантированная смерть.

Солнце уже вставало, и первым делом заглянуло в окна дома Потапова со стороны наших позиций. Со стороны немецких — пока тень. Ждем. Я приник к окуляру. В глубине комнаты на втором этаже, в рассеянном утреннем свете, обозначилась фигура с винтовкой у плеча. Постояла. Повела плечом. Замерла.

Работал наш героический Адольф.

Теперь мне оставалась самая трудная часть любой охоты — ждать.

Ничего, баварец, ждать я тоже умею. Поглядим, кто из нас терпеливее.

До заветной станции санитарный обоз добрёл на рассвете, к исходу второй ночи пути. Все тянули из последних сил: и кони, и быки, и люди. Небольшая пайка сухарей, выданная в дорогу, кончилась ещё вчера, и надежда оставалась только на станционный продовольственный пункт. На него и талончики справлены, о нём и толковали всю ночь по телегам.

Но… станции уже не было.

— Вот черт! — вырвалось у Краснова. — Шаром покати…

Вместо полустанка была насыпь с перевёрнутыми, скрученными рельсами. Был чёрный остов пакгауза, обгоревший до фундамента. И оплывшие по краям, с жёлтой глиной воронки. Немец, видно, отбомбился с особым пристрастием.

— А пункт где же? — тоскливо спросил кто-то с передней телеги.

Пункт нашёлся за пакгаузом: россыпь выгоревших «зажигалок» да покорёженная вывеска с уцелевшими буквами «…вольственный». И всё. Ни складов, ни людей.

Обоз встал посреди мёртвой станции, и над телегами повисло глухое молчание. Раненые не роптали, на войне обычно вообще не ропщут, лишь глядели на разбитую насыпь запавшими глазами.

Взошло солнце. Телеги, как смогли, укрыли среди развалин. И тут от редких домов, что за станцией, потянулись люди.

Уцелевших домов при станции оставалось чуть больше десятка, и с этих-то дворов шли к обозу бабы, ребятишки. Шли молча, и каждый что-то нес. Чугунок варёной картошки, укутанный в тряпьё, чтоб не остыла. Миску квашеной капусты, крынку козьего молока. Старуха в чёрном платке принесла полкаравая и настойчиво совала его в руки санинструктору:

— Возьми, дочка. Возьми, не гляди, что мало.

— Да у вас же у самих…

— У нас огород был, проживём. А им воевать. — Старуха уже в который раз быстрым взором оглядывала телеги, и губы у неё дрогнули. — Сыночки… У меня трое таких как вы… Двое пишут, а третий с лета молчит. Может, кто встречал? Гаврилов Степан, артиллерист. Сыночки…

Гаврилова Степана в обозе не встречал и не знал никто, и бойцы отводили глаза. Но старуха гладила крайнего раненого по рукаву шинели и шептала:

— Уж больно ты на него похож, сынок… Скажи… Не Гаврилов ты? Слепа стала… не разгляжу…

— Прости, мать, — пробубнил раненный. — Прости… Я в госпитале поспрашиваю. И всем скажу, чтобы спрашивали про Степана. Запомню, не думай.

Мальчишка лет восьми притащил в шапке десяток куриных яиц и осторожно высыпал их в солому к Потапову. А одна молодушка вынесла солёный арбуз в ведёрке — тут, в Поволжье, арбузы солили в кадках, как капусту, и раненые передавали склизкие воглые бледно-алые ломти по телегам, и ели, и нахваливали, и у многих подозрительно блестели глаза.

Накормить сорок оголодавших ртов эти десять дворов, конечно, не могли. Но после той станции голод почему-то стал легче.

Этот день пережидали в станционных дворах, под навесами и в сараях — днём по степной дороге не ходил никто. Потапов уже знал от бывалых это железное правило: даже одиночную подводу или пешего путника немецкий лётчик в степи не пропускает: покружит, примерится — и добьёт.

А с темнотой снова тронулись дальше. И заполночь ветер набрал такую степную злость, что старший обоза, немолодой военфельдшер с зелеными петлицами с медицинскими эмблемами на них, свернул колонну к серой длинной постройке в стороне от дороги.

Это оказалась брошенная овчарня: серые саманные стены, провалившаяся посередине крыша, запах старой овечьей шерсти. Половину строения разворотило давней бомбой, зато уцелевшая сторона вполне себе защищала от ветра.

Командовал ночёвкой коренастый и хозяйственный сержант из охранного отделения, видно, что из здешних степняков.

— Костров открытых не жечь, — объявил он первым делом. — Огонь в степи за десять вёрст виден. Очаг сложим по уму.

Для этого выбрали дальний угол и приспособили обломки самана: ямка, над ней стенки из необожженных кирпичей, а дымоход сержант вывел старым печным коленом и куском кровельного железа вбок, в пролом — чтоб дым не столбом в небо вставал, а стелился по стеночке, путался в бурьяне и таял. И горячей, яркой искре наружу ходу нет.

У очага обогревались по очереди, кипятили воду. Вместо заварки кидали иван-чай. В нехитром напитке размачивали остатки закаменевших сухарей.

Санинструктором при обозе состояла Клавдия Семёновна — тётка лет сорока пяти, громогласная, с руками, каким позавидовал бы иной молотобоец, и с характером под стать. Раненых она гоняла в хвост и в гриву, но как своих родных, ворчала на всех подряд и спуску не давала никому, невзирая на чины и заслуги.

Однако не всех она смогла приструнить да напугать. Краснов, отогревшись у очага, возьми да и приобними её за плечи:

— Клавдия Семёновна, душечка! А не найдётся ли для героя доброго словечка или…?

— Я вот твоей жене отпишу, — стряхнув могучим движением плеч его руки с себя, пообещала Клавдия Семёновна, — как ты тут по душечкам ходишь.

— Так я ж неженатый! — воскликнул разведчик.

— Ну да! — Санинструктор обернулась и упёрла руки в бока. — Как юбку увидите да время свободное появится — так вы все у меня враз неженатые делаетесь! Прямо рота холостяков, как на подбор все сплошь разведенки. А ну сел на место, герой, пока я тебе перевязку без наркозу не справила!

Кошара грохнула хохотом. Смеялись раненые, смеялся сержант у очага, смеялся сам Краснов. Потапов смеялся вместе со всеми и ловил себя на том, что впервые за много дней на душе у него словно бы отпустило.

Следующей ночью шли ходко: дорога стелилась накатанная, и к рассвету впереди, в серой мгле, обозначились крыши и тёмная игла заводской трубы.

— Заводик соляной, — оживился дед-возница. — Стало быть, Эльтон рядом, озеро. Слыхал про Эльтон, милок?

— Не доводилось, — признался Потапов.

— О-о. Озеро знаменитое. Вода в нём — и не вода, а рассол, рапа по-нашему: руку сунешь — белой вынешь. Солона так, что живому в озере делать нечего, мёртвое оно, а летом соль сама садится, коркой по дну так и ложится. Встарь тут промысел был великий: соль ломали, на берег складывали, чумаки её обозами через всю степь тянули. Потом главную добычу на Баскунчак перевели, тама соль чище да брать сподручней. А тут больше старьё осталось: трубы, канавы, промысловые постройки. Говорят, по тем трубам рапу когда-то гоняли, от озера к заводику. Труб этих по берегу тьма, как кишок.

— Привал бы, — хмуро сказал Потапов, щурясь на светлеющий восток. — Светает.

Старший обоза и сам уже глядел на занимающийся рассвет. По уму следовало встать тут же, в бурьянах, и пережидать день. Но до заводика оставалось версты полторы, а там — стены, колодец, крыша для перевязок.

— Поднажмём, — решил он. — Немного осталось. Через полчаса под стенами будем.

До стен и вправду было рукой подать, а усталому человеку надежда всегда ближе осторожности.

И вот уже сам завод, постройки и спасительные стены. Но вдруг мерзкий и ноющий гул пришёл с запада, с неба. С особой прерывистой ноткой, по какой фронтовое ухо без ошибки узнаёт «хейнкели». Потапов задрал голову. В белёсом рассветном небе строем шла группа бомбардировщиков, а выше и в стороне виднелись силуэты истребителей сопровождения. Наших самолетов в небе не было. Ни одного.

Шли они, похоже, не по душу обоза — на заводик или на станцию за ним. Но обоз, застигнутый рассветом на открытой дороге, оказался для них подарком.

— Во-оздух! — заорали сразу с трёх телег.

— С телег! Все с телег! В стороны! — надрывался сержант.

Краснов сгрёб Потапова за шиворот и сдёрнул с воза раньше, чем тот успел охнуть.

— Мы с тобой, лейтенант, бегуны никудышные, — прохрипел разведчик, волоча его прочь от дороги, поперёк, в бурьян. — Оба колченогие. Куда все бегут — туда нам никак неможно. Отделяемся!

И вовремя.

Головной бомбардировщик чуть накренился, ложась на боевой курс, и от брюха его отделилась первая партия соток. Бомбы шли с нарастающим воем, и вой этот вдавливал в землю будто сам собою, такой от него накрывал ужас.

Ахнуло — раз, другой, третий, — и дорога с обозом пропала в стене дыма, огня и взлетевшей земли. Бомбы ложились вдоль дороги: рвануло у головных телег, следом в середине колонны, следом позади — там, где секунду назад ещё метались люди. Кричали раненые, ржали и рвались лошади, страшно, почти по-человечьи мычал завалившийся нераспряженный бык. Люди метались от воронки к воронке, и меж этих мечущихся фигурок вставали новые разрывы.

А потом с высоты соскользнули истребители.

«Мессершмитты» прошли над дорогой низко на бреющем, метрах в ста, и вдоль обоза протянулись пушечно-пулемётные трассы, выбивая из земли жёлтые фонтанчики. Истребители заходили раз за разом, покуда на дороге ещё что-то шевелилось.

Краснов с Потаповым лежали в промоине шагах в тридцати от дороги. Несло горелым, кровью и развороченной сырой землёй. И промоина эта будто на глазах становилась мелкой, как блюдце: очередная трасса прошла по бурьяну рядом.

— Заметили, сволочи… — Краснов сплюнул с губ землю. — Сейчас развернётся и причешет. Уходить надо!

— Куда⁈ Степь голая!

И тут Потапов увидел трубу.

Она лежала в лощинке, уходя от заводика вниз, к невидимому отсюда озеру, — та самая, из дедова рассказа: клёпаная железная труба рапопровода, в полтора обхвата толщиной, полузасыпанная песком. У стыка чернел лаз, с виду казалось — в него человеку протиснуться впору.

— Труба! Краснов, за мной!

Они доползли, докатились туда, и Краснов ужом ввинтился в чёрное жерло первым, а Потапов за ним, обдирая бока о ржавые заклёпки. Несло солью, железом и застоявшейся горечью. Снаружи, приглушённый металлом, доносился рёв моторов, и по открытой части трубы звонко защёлкали пули, а где-то позади металл вдруг глухо лязгнул, как от удара кувалдой.

— Глубже давай, глубже! — Краснов полз вперёд, в темноту. — Покуда песок над нами — не достанет!

Труба уходила под песчаный намёт. Они ползли и ползли в полной темноте, на ощупь, и с каждым метром рёв самолётов глох.

А потом мир будто взорвался.

Бомба легла совсем близко, где-то сзади, и наступила темнота без единой щёлочки света.

Когда звон в ушах опал, Потапов шевельнулся. Ноги были на месте, руки тоже. А вот позади, там, откуда они только-только вползли — смятое железо: трубу за их спинами расплющило и завалило намертво.

Впереди труба, в которой они хотели лишь переждать атаку, уходила в черноту. Куда она выведет, да и выведет ли вообще — не знал никто.

— Краснов, — позвал он в темноту. — Егор! Живой?

— Живой… — сипло отозвалось спереди. — Только, слышь, лейтенант… похоже, нас тут заживо похоронило…

Я лежал в своей щели уже который час, и время тянулось нестерпимо медленно. Перископ, Пашкин подарок, тут пришёлся очень кстати. Я глядел в него, тщательно осматривая местность и наш дом. Передо мной лежала мёртвая полоса: развороченные трамвайные пути дыбились почерневшими змеями рельсов, из земли торчали обрезки труб. Поперёк улицы, перепаханной воронками, лежали на боку два трамвая с выгоревшим нутром. Чуть дальше чернели обугленные деревья — уже и не деревья вовсе, а головешки на корню. У перекрёстка осело на разбитых катках немецкое штурмовое орудие — приземистая коробка без башни. Рядом скалилась дырявым щитом раскуроченная пушка. Для баварского Охотника раздолье, прячься где хочешь: хоть за рельсами, хоть в трубе, хоть под мёртвой бронёй. Тут на целую роту лёжек хватит.

Солнце тем временем клонилось к вечеру и уже покатилось к немцам за спины. Лучи легли косо, с немецкой стороны, и заглянули в оконные проёмы дома Потапова. Этого часа я и ждал. В глубине комнаты второго этажа обозначилась фигура с винтовкой — наш Адольф на боевом дежурстве. Вот он повёл плечом. Склонил голову и замер.

Бах!

Сухой хлопок раскатился по развалинам, а Адольф дёрнулся и завалился в глубину комнаты.

Клюнул, голубчик!

Я рывком повёл перископом по полосе. Откуда, откуда он бил? Звук пришёл спереди, из-за гряды развалин, — а вспышки я не видел и видеть не мог. Я ведь лежал у стрелка за спиной, в немецком тылу, и дульный срез его винтовки глядел от меня прочь, на дом. Вся надежда теперь была на Ваньку.

И Ванька не подвёл. В условленном месте, в проёме второго этажа, замелькал белый флажок. Мелькал он не наружу, а в глубине, у тёмного простенка: с фронта его заслонял край стены, и виден он был только отсюда, с изнанки, под моим углом. Взмах. Другой. Третий. Пауза — и вот метнулось красное. И пропало.

Три взмаха белым, один красным — третий квадрат, развалины.

Я развернул перерисованную от руки карту, расчерченную на квадраты, отыскал третий. Вот они, эти развалины: осевший дом в паре сотен шагов от меня, наискось к немецкой траншее. Я снова приник к перископу, повёл трубкой так и этак — без толку. Тыл его лёжки наглухо прикрывала обвалившаяся стена да груды битого кирпича. С моей позиции его было не достать.

Оставалось ждать, когда он пойдёт назад, к своим. Он ведь не дурак: снял цель — сразу меняй позицию, уходи. Но движения не было, значит, Охотник не уходил. Может, караулил еще кого, а может, до того уверовал в свою тайную нору, что и спешить не считал нужным. Полчаса я пролежал, не отрывая глаза от окуляра, и из развалин не выбралась даже мышь.

Что у него на уме — я не знал. И это было хуже всего.

Ждать ночи было нельзя. За ночь он сменит лёжку — и вся наша карта с квадратами станет пустой бумажкой. А завтра он снимет ещё кого-то, и уже не Адольфа. Отпускать его живым было никак нельзя.

Ну что ж. Не идёт гора к Магомету — Магомет сам к ней сползает с лёжки.

Я пополз.

Локоть, колено, замер… Локоть, колено, замер… Вжимался в каждую впадину, любой завал делал себе прикрытием. Впереди и слева, в сотне шагов, тянулась немецкая траншея, оттуда нет-нет, да и долетали голоса. Стрелять здесь было нельзя ни в коем случае: на выстрел в собственном тылу немцы отзовутся живо — перебросят пулемёты на этот фас, а то и миномёт развернут, и разнесут весь участок вместе со мной. Значит, работать придётся тихо. Как — я ещё не знал. Знал одно: упустить его нельзя. Нельзя и всё тут.

Дом, когда я дополз до его развалин, оказался и вправду основательный. Не халупа, каких полно в кварталах индивидуальной застройки Сталинграда, где стояло целое море хибар — саманных да дощатых, а разбомбленная кирпичная коробка. Контора какая-нибудь была, а может, магазин. Бомба сложила ей крышу внутрь, стены же остались торчать зубцами. К торцу когда-то лепилась пристройка — теперь от неё осталась бесформенная груда битого кирпича, осевшая почти вровень с землёй.

Я осторожно проник в развалины, отдышался и перевел дух. Вытащил парабеллум. С винтовкой в тесноте развалин не развернуться, а быстро вскинуть и вовсе не выйдет. Пистолет в ближнем деле бою, да в стеснённых условиях — самое то. «Светку» я подтянул ремнём за спину, потуже, чтоб не брякнула.

Осторожно выглянул из-за зубца. Вот она, пристройка. И в груде кирпича, у самого основания, чернела щель-траншея. Нутро её тонуло в темноте.

Ага… я бы выбрал такое укрытие. Очевидно, оттуда он и бил, из этой норы. Закатить бы туда гранату — и всё… Но нет, нельзя. Взрыв в своём тылу немцы услышат, и через пять минут здесь будет не протолкнуться от серых мундиров.

Я ждал. Там ли ты или нет? Ну давай, ведь живой человек же ты, покажись…

И тут в щели послышалось шевеление.

Я нырнул за простенок, прижался лопатками к холодному кирпичу. Замер. Из норы донёсся шорох, стукнула осыпавшаяся крошка, а потом пошли шаги. Мягкие такие, с носка, крадущиеся. Так хожу я сам. Возвращается — и не по открытому месту двинул к своим, а через развалины, тенью решил проскочить. Всё правильно, я бы шёл точно так же.

Ну всё, баварский Охотник. Встречаю…

Парабеллум скользнул обратно в кобуру. Вместо него в ладонь лёг нож разведчика, отточенный до неумолимой остроты комариного жальца. Стрелять не буду, сделаем по-тихому.

Страха почему-то не было. И волнения не было, один охотничий азарт гнал кровь по жилам. Пальцы на рукояти побелели: слишком уж сильно я её стиснул. Меня мелко тряхнуло от нетерпения, как гончего пса перед верной добычей, а сердце стучало ровно, отбивая свой ритм в такт приближающимся шагам. Раз, два, три…

Шаг, ещё шаг.

И вдруг в проёме вырастает фигура. Немецкий камуфляж в маскировочных лохмах. В руках — маузеровский карабин с оптикой. Совсем близко, рукой подать. И — одеколон. Не табак, не пот, не гарь, а запах заморского одеколона. Застарелый, въевшийся в сукно, но я его учуял. Снайпер на охоту не душится, снайпер перед выходом и мылом-то духовитым не моется. А этот…

Размышлять некогда.

«Сдохни!» — молнией бьёт в голове отчаянная мысль, и я прыгаю.

Но под сапогом предательски хрустит обломок штукатурки.

Немец быстро разворачивается на звук, немыслимо быстро. Я бью под левую лопатку. Но он успевает повернуться, и клинок входит спереди. Ещё надавить, вот-вот почую тонкий всхлип плоти под его острием. Но жало вдруг скрежещет по металлу и уходит вбок. Портсигар? Твою мать, портсигар попал…

Додумать я не успеваю. Кулак, тяжёлый, как гиря, врезается мне в скулу.

Уже падая, я понимаю самое скверное: он не испугался. Будто меня здесь и ждал.

И развалины опрокидываются, застывая неверным, заваленным кадром.

Казалось, сама земля накренилась. Но только на миг. В скуле гудело, перед глазами плыло, но тело сработало само — ещё сам не зная, что сдюжу, я уже стоял на ногах.

Противник не стал сдёргивать с плеча винтовку, не успевал. Он увидел, что я поднимаюсь, и ринулся сверху, не давая мне встать. Здоровый, гад! Не таким я себе представлял баварского Охотника.

Кулак пошёл мне в голову второй раз. Но теперь я был готов: сгруппировался, пригнулся, и удар прошёл вскользь, ободрав ухо. Зато второй рукой он толкнул меня в плечо, и я, так и не выпрямившись, снова опрокинулся на землю. Нож вылетел из пальцев и канул в кирпичном крошеве. В последний момент я освободился от ружейного ремня.

А он уже навалился сверху всей немалой тушей. Пальцы железной хваткой сомкнулись на моём горле. Винтовка его съехала с плеча и повисла на ремне наискось, ствол теперь мотался сбоку, у самого моего лица.

Дышать стало нечем. Я рванул его запястья в стороны — куда там, не расцепишь. В глазах поплыли тёмные круги.

Ствол карабина!

Я ухватился за него обеими руками и дёрнул вбок что было сил. Винтовку крутануло на ремне, приклад пошёл за спину, и мушка со всего маху врезала ему по уху. А я ударил еще, как рычагом бил его же винтовкой.

Он глухо взвыл, хватка ослабла, и я вывернулся, глотая воздух пополам с кирпичной пылью. Он откатился, вскочил. Вскочил и я. Развалины качались, тёмные круги никак не желали рассасываться, они так мешали мне видеть противника, что казались осязаемыми, и хотелось взмахнуть рукой, чтобы их наконец прогнать.

Он отшатнулся на шаг и рванул-таки винтовку с плеча. Ему-то стрелять можно — свои в ста шагах. Полсекунды, и он вгонит в меня пулю.

И даже этого мгновения я ему не дал.

Прыгнул, сжимая дистанцию, вцепился обеими руками немцу в грудь. Ствол мотнуло, и винтовка вылетела из рук, брякнув о кирпичи. Мы же покатились по обломкам, сцепившись, как два бульдога.

Хватка у него была медвежья, но на перекате я всё же вышел наверх. Оседлал, придавил к земле. Душить не стал — такую шею всё одно не продавишь. Ладонь сама нашарила обломок кирпича.

Удар!

Ещё! И ещё.

Я остановился, лишь когда лицо подо мной перестало быть лицом.

Секунду ещё сидел на нём верхом и просто дышал. Кровь бухала в ушах. Только теперь я вспомнил про пистолет — в драке не было времени не то, что выхватить, даже клапан кобуры расстегнуть. Я ощупал пояс. Клапан был расстёгнут. Кобура — пустая. Выпал, выходит, в схватке, как и нож. Но это всё неважно. Я справился. Я завалил снайпера! Всё, конец дуэли…

Только вот одеколон. Никак не шёл у меня из головы этот запах.

Не вставая, я распахнул на убитом маскировочную куртку и пошарил по карманам кителя. Пальцы тряслись и не слушались. Под ними звякнул помятый портсигар со свежей бороздой от моего ножа. А рядом нашлась серая книжица. Документы. Я выронил её, поднял, кое-как подцепил обложку и пролистнул слипшиеся страницы.

В глаза ударила строка с частью:

«Verst. Kroat. Inf.-Rgt. 369».

Немецкий я знал мало, и, понятно, Таня не могла обучить меня специальным военным терминам. И всё же… Я сдёрнул маскировочные лохмы с его плеча. На рукаве кителя открылся щиток — красно-белая шахматка.

Твою же мать! Это хорват. Не баварец! Это не баварский Охотник. А где же тогда…

Мысль обожгла холодом, и додумывал я её уже в падении, всем телом вжимаясь в обломки.

Цвик!

И тут же пуля щёлкнула о стену — там, где только что была моя голова. Хлопок выстрела докатился следом, с запозданием.

Сука! Вот же сука! Он здесь и только что использовал живца. И не абы какого — настоящего стрелка: достаточно меткого, чтобы снять Адольфа, и всё же не слишком ценного по нацистским меркам, чтобы сдохнуть в норе вместо Охотника. Надушенного хорвата из легиона — их одних из всей союзной своры немцы пустили в сам город. Посадил в приметную нору, дал ему выстрелить, а сам залёг подальше, в глубине, и ждал. Ждал, что Призрак не утерпит и придёт за скальпом врага.

И Призрак пришёл. Как мальчишка. Я подготовился, я поднял перчатку — и слишком уж хотел, чтобы это был он, вот в чём беда.

Прочь, прочь. Я пополз, не поднимая головы. Вторая пуля легла точно туда, где я лежал мгновение назад, — выщелкнула фонтанчик пыли.

Из-за крупного обломка я дотянулся до «Светки», подтащил её за ремень. Так. Выходов у меня отсюда два. Вперёд — на немецкую траншею. Или назад, как пришёл. Только назад нельзя: там, над моей обратной дорогой, он и караулит.

Я выглянул в сторону траншеи. Там, конечно, уже обернулись на выстрелы. Каски крутились, кто-то тыкал рукой в мою сторону.

Бах!

Третья пуля расплескалась о простенок над самой головой, брызнув крошкой и колючим огнём. Черт! Разрывная. Охотник показал им, где я, обозначал цель. И теперь из окопа, пригибаясь, полезли серые фигуры. Одна, другая, третья. Прямо в мою сторону, к развалинам.

Попал, так попал… Обхитрил меня баварец, переиграл вчистую. Вперёди немцы, позади снайпер! И времени на один вдох.

Вдох я потратил на то, чтобы оглядеться.

Серые фигуры, выползшие из траншеи, двигались вразнобой: перебежками, от воронки к воронке, где пригнувшись, где почти ползком. До развалин им оставалось меньше сотни шагов.

И тут им в спину застрочил пулемёт.

Наш! Из дома Потапова. А ну, родненькие! Подсобите Скрипачу!

Но расстояние слишком дальнее, прицельно с такой дистанции никого оттуда взять нельзя, а всё-таки очереди легли рядом с цепью, и хотя бы на несколько мгновений серые фигуры уткнулись в землю.

Спасибо вам, братцы!

Немцам теперь приходилось вертеть головой на обе стороны: и вперёд глядеть, и в тыл. И всё же они поднимались и короткими перебежками пробирались ко мне.

Думай, Скрипач, думай. Спокойно. Паника хуже пули.

Что у меня есть? «Светка» с оптикой, запасец патронов. Две гранаты на поясе. Мёртвый хорват в немецком камуфляже, его карабин в кирпичах. И мёртвая полоса города сбоку: рельсы, трамваи, давно увязшая в земле броня. Утром я сам прикидывал: тут на роту лёжек хватит. А один Скрипач — не рота, укроется, верно? Вот и проверим.

Что у Охотника? Пристрелянная точка. Но скоро в его сектор набьётся своя же пехота, и стрелять ему станет нельзя. Значит, и у него бегут минуты. Он будет метить меня, пока может.

А пехота… Пехота верит глазам. Что увидит, в то и палит.

Вот на этом и сыграем.

Документ хорвата я сунул за пазуху. В штабе за такую книжицу спасибо скажут. Потом подтащил немецкого союзника к пролому, что глядел на немецкие траншеи, и усадил спиной к косяку, лицом к немцам. Тяжёлый, гад, — умаешься, пока сладишь. Под него, между землей и задом, я подсунул лимонку: предварительно выдернул чеку и придавил спусковой рычаг всей его мёртвой тушей. Сиди, стрелок. Послужи напоследок.

В руки же ему вложил его же карабин, пристроил ствол на кирпичный излом. Со стороны — стрелок как стрелок: засел в проёме, ведёт огонь. Я лёг сбоку, за его плечом, и дотянулся до спуска.

Бах!

Я бил не слишком метко, поверх редкой цепи — лишь бы увидели, откуда огонь. И они увидели.

— Дорт! Дорт! Шарфшютце! (Там! Там! Снайпер!) — заорали от цепи.

По проёму захлестало. Пули защёлкали о кирпич, зацокали по косяку, ударили в мёртвого хорвата — раз, другой, пятый. Он вздрагивал, будто живой, и это только раззадоривало стрелков. Цепь залегла и лупила по «снайперу» со всей солдатской злостью.

А я уже уходил.

Перевалился через дальний бок развалин, через осыпь, и ходу. Полз, полз, вжимаясь в каждую щель, огибая груды битого кирпича — так, чтобы между мной и немецким снайпером всё время торчало хоть что-нибудь. Где-то там, в глубине, сидел баварец, и его оптика внимательно ощупывала подступы. Тело после драки брало своё: правая нога затекла и слушалась плохо, помятое хорватом горло свистело на вдохе. Но нету времени, ни секунды нету.

Я прокладывал между собой и ним пядь за пядью.

А потом завалы кончились.

Впереди лежало открытое пространство — шагов тридцать голого пустыря до перевёрнутого трамвая. Соваться туда, под прицел Охотника — самому лечь на его счёт. Я вжался за последней грудой и стал ждать.

Рано или поздно они собьют хорвата с гранаты.

Позади надрывалась стрельба: пехота молотила по проёму, потом подключился пулемёт с немецких позиций — длинными очередями бил взахлёб. И хорват своё отслужил: то ли пуля свалила его набок, то ли под очередью «размяк»…

Ба-бах!

Грянул взрыв гранаты в развалинах под хорватом. Лимонка дождалась своего часа. Над развалинами встало облако кирпичной пыли, стрельба на секунду захлебнулась — подступающие залегли, заорали, закрутили головами…

Эту секунду я и взял. Знал, что и Охотник всё же дёрнется, отвлечется на взрыв.

Вскочил словно пружина. Рывок через пустырь — тридцать шагов, двадцать, десять! Ну!

Перевёрнутый трамвай вырос ржавой стеной, я нырнул за него, перекатился. Дыхание рвалось, горло свистело на каждом вдохе. Кажется, так быстро я никогда не бегал. По трамваю тут же звякнула снайперская пуля, но я уже залег. Прозевал меня баварец. Слава Богу, прозевал.

Дальше, у рельсов, косо осел в землю штурмгешютц-3 — немецкая самоходка. Этакая приземистая гусеничная коробка без башни, явно увязла тут ещё в первые штурмы. До неё было шагов двадцать открытого места. Но тут небольшой земляной гребень, и от снайпера можно укрыться.

Отдышаться всё же вышло, хотя в груди и покалывало мелко, вот только нога снова одеревенела. Я саданул кулаком по бедру — очнись, родная! Не время!

Ещё чуть перевел дух, дождался, пока пулемёт зайдётся длинной очередью, и пополз. Вот и самоходка. Почти дополз.

Цвик!

Пуля лизнула броню над темечком, высекла быструю искру — и я рыбкой ушёл за перебитую гусеницу, под кормовой свес. Увязшая махина сидела косо, под кормой темнела щель. В неё я и втиснулся. Прижался к холодному железу, замер.

Фух! Успел!

Пахло старой гарью и трупами. Видимо, в самоходке кто-то нашёл свой последний приют, и вылазок за ним не делали. Сверху меня укрывала броня кормы. С боков — темень да стальная гусеница.

Стрельба у конторы стихала. Потом сквозь редкие выстрелы прорезался голос:

— Хир! Тотер камерад! (Здесь! Мёртвый товарищ!)

Разобрались. Значит, сейчас начнут искать живого.

Цвик! — пуля щёлкнула где-то по броне надо мной.

Знает, что меня не достать, но пугает, сволочь. Вот же упёртый гад… А потом и от развалин по броне захлестал огонь, пули замолотили по корпусу, как град по железной крыше. Треск стоял такой, что заныли зубы.

Я лежал, вжавшись в холодный грунт, и размышлял: дело ясное, отсюда меня рано или поздно выкурят. Или обойдут и закидают гранатами.

Уходить! Сейчас, пока они ещё жмутся к развалинам.

Я огляделся из-под свеса. Шагах в десяти, у самых рельсов, горбилась куча балласта — песок пополам с мелким щебнем, отсыпка под шпалы. За ней тянулась рельсовая канава.

Последняя граната легла в ладонь. Ну, милая, сработай!

Бросок и взрыв!

Куча встала столбом. Песок поднялся плотной взвесью, ее растянул на меня ветер. Отлично! На полминуты, никак не меньше, появилась пылевая завеса. Мне хватило и десяти секунд: я выкатился из-под кормы, в три прыжка домахнул до канавы и свалился в неё, под прикрытие ржавой рельсы. Стрельбу не останавливали: пули так и секли взвесь за моей спиной, молотили по куче и по броне.

Мимо, суки. Мимо.

Я пополз по канаве, забирая по широкой дуге прочь из его сектора. Ржавая рельса вела меня, как перила. Воронка. Ещё воронка. Обгоревший остов грузовика. Грохот стрельбы за спиной понемногу глох.

В большую воронку я стёк, как вода. Лёг на дно, на холодную глину, раскинул руки и с минуту просто дышал.

Болело вообще всё. Скула горела, ухо саднило, горло при каждом глотке поминало железные пальцы хорвата. Руки тряслись от перенапряжения и нервного отходняка… Холод от глины так и пробирал.

Я вытащил из-за пазухи хорватский докумет, глянул на серую обложечку и хмыкнул.

Не зря сходил. Теперь мы знаем: хорваты из легиона здесь, на этом участке, на передовой бок о бок с немцами. Значит, где-то рядом может быть стык, где немецкая часть к легионерам притёрта. А стык, если его нащупать, всегда слабее ровной стены. Такая вот ниточка.

Отдышавшись, я перевернулся на живот и пополз к оврагу окружным путём, каким меня никто бы не ждал.

Счёт один-один, баварец. Пусть ты подловил меня, но я ушёл у тебя из-под носа, а коллегу твоего уничтожил.

Во мне уже вновь кипел азарт охотника. Дуэль только начиналась.

Потапов лежал в темной трубе и слушал. Разрывов больше не было. Снаружи, где только что ходуном ходила земля, стало тихо. Совсем как в могиле. Он усмехнулся в темноте разбитыми губами: а это и была могила — железная, тесная, насквозь пропахшая ржавчиной и солью.

— Слышь, лейтенант, — глухо отозвалось спереди. — Ты чего молчишь? Отзовись.

— Тут я, — сказал Потапов. — Жутко здесь, Краснов. Дышать нечем. Задыхаюсь.

— Кажется тебе. Воздух есть. Ты щёку подставь — тянет. Чуешь, тянет? Раз тянет, значит, есть выход.

«Разведчик, он и в трубе разведчик», — подумал Потапов.

Горячка бомбежки спала, и тело вспомнило про боль. Заныла рана под повязкой, а следом отозвалась каждая косточка, каждый нерв. Потапов скрипнул зубами.

Нужно выбираться.

Он толкнулся назад, попробовал ползти обратно ногами вперед, но тут же упёрся сапогами в железо. Труба позади была сплющена: близкий разрыв смял её, как пустую консервную банку. Потапов стукнул каблуком раз, другой.

Бум! Бум!

Глухо и мёртво.

— Эй! Помогите! Кто-нибудь! — закричал он, и крик заметался по железу, оглушая его самого. — Мы здесь! Здесь мы!

Снаружи молчали. Никто его не слышал. Может, и некому было слышать.

— Всё, лейтенант, отставить, — сказал он сам себе вслух.

Снова послышался голос разведчика:

— Назад дороги нет, сзади нас запечатало. Вперёд надо. Хрен его знает, куда эта труба ведёт, а только другого пути у нас не осталось. Ползти можешь?

Потапов полежал секунду, слушая, как колотится сердце.

— Жить хочу, — сказал он. — Значит, могу. Нам надо выжить, Краснов. Я должен вернуться в Сталинград. К своим. Слышишь?

— Вот это разговор, — невесело хохотнул разведчик. — А то иначе что про нас напишут? Окочурились в старой трубе, как кильки в банке. Вот так смертушка — геройская, ничего не скажешь. Нет уж, братец. Давай за мной.

И они поползли.

Сколько ползли — ни один потом сказать не мог. Время в этой бесконечной трубе будто изникло вместе со светом. Ржавое железо гудело от каждого их движения, соляная корка на стенках крошилась под ладонями, резала кожу и сыпалась за ворот. Потапову приходилось хуже, все сильнее давала о себе знать рана: он часто останавливался, надсадно дышал, глотая затхлый, будто могильный воздух, от которого мутило. И полз дальше.

А в одном месте труба едва не оставила их в своей утробе насовсем. Близкий разрыв сильно вмял ей бок, лаз сузился, и Потапов застрял. Пришла жуткая мысль: вот здесь он и останется, в железной кишке, в двух шагах от воздуха. Дыхание сорвалось.

— Краснов… — просипел он. — Зажало…

Разведчик, кряхтя, сдал назад, нашарил в темноте ногой.

— Держи-кась за ногу! И выдыхай! Полный выдох, лейтенант, и плечо одно вперед! И! Тяну!..

Рывок. Железо только проскребло по лопаткам, не желая отпускать, и Потапов выскользнул из сужения. С полминуты он лежал, хватая ртом прель и ржу, и слушал, как стучит, будто в несколько рук, у него в висках.

— Ничего, — бухтел спереди Краснов. — Труба нас спасла от бомб. Неужто чтобы убить, заморить? Нет же! Пожмёт-пожмёт, да отпустит.

И они поползли дальше.

Подбадривало одно. Спереди тянуло свежестью — уже отчетливо, все больше и больше. С каждым десятком метров свежесть будто бы наливалась солью, пахла теперь водой — большой водой, будто морем. Откуда здесь море? Нет здесь рядом никакого моря. А только надежду этот солёный воздух давал, и Потапов вцепился в неё зубами.

И вскоре впереди забрезжил свет.

— Живём, лейтенант! — сипло крикнул Краснов. — Свет впереди! Ну, напрягись, потерпи. Скоро из этого саркофага выберемся! И на волю, на воздух!

Насчёт воздуха он ошибся.

Труба у самого конца была изъедена ржавчиной до дыр и обрывалась прямо в воду. Свет бил сквозь многочисленные дыры, а вот сама труба уходила в стылое и соленое озеро. И казалось, что края ему нет.

Им было уже всё равно. Хоть в воду, хоть в огонь — лишь бы на волю, лишь бы вон из узкого железного нутра. Краснов вывалился первым. Следом Потапов. Он рухнул в воду с головой.

Вода обожгла холодом и солью разом. Соль будто зубами вцепилась в ссадины, беспощадным пламенем ожгла каждую царапину. Потапов хлебнул рассола, горького до нутряной судороги, забился было, почудилось, что под ним глубина, что тонет, но Краснов уже держал его за ворот.

— Вставай, лейтенант! Вставай, тут едва по колено!

Ноги нашли дно. Потапов встал, шатаясь, выкашливая горечь. И это было счастье. Железный гроб остался позади.

Воды и вправду оказалось по колено, а дальше, к берегу, ещё мельчало: розовато-седая гладь была местами схвачена белой соляной коркой. Там, дальше у завода, видны были и люди.

— Смотри! Не всех накрыло, — выдохнул Потапов, кивая в сторону заводика.

Они обнялись, стоя в воде, мокрые, продрогшие. Только друг за дружку и держались эти двое, да за своё желание жить и сражаться. Счастливее их в тот час никого не было, наверное, на всём Сталинградском фронте.

— Живы… — бормотал Потапов. — Живы, Егор! Живы…

— Ну, а я что говорил, — улыбался разведчик, стуча зубами от холода. — Рано нам помирать! Рано!..

Утро прокралось в дом Марфы серым светом сквозь дряхлую занавеску. Я сидел за столом, сбоку от окна, и поглядывал в щёлку на двор и улицу.

Пробрался я сюда ещё ночью, после вылазки, уставший, как собака, и поговорить нам с Федотовым пока что толком не удалось. Марфа, добрая душа, оборудовала в подполе хорошую лёжку с дощатым настилом и накрыла её соломой, и мы с разведчиком уместились на ней вдвоём. Там я отоспался до утра.

С рассветом Марфа ушла на кухню к немцам, делать свою работу, что кормила теперь и её с Андрюшкой, и постояльца под полом. А мы остались хозяйничать: выбрались из подземелья, но бдительности не теряли. Одним глазом я всё время наблюдал за двором, и если только кто мелькнёт у калитки, мы с Федотовым разом нырнем в подпол.

Федотов сидел на скамье у стены, обложенный Марфиными подушками. Бледный ещё, щёки ввалились, но в глазах уже теплился азартный огонёк разведчика. Он прихлёбывал из щербатой кружки поддельный чай — заваркой из сушёной моркови в войну заменяли настоящую.

— Веришь, тёзка, — говорил он вполголоса, — дырка во мне споро затягивается, я её нутром чую, как заживает. Дня четыре ещё, и смогу нормально передвигаться. А там и ползать научусь снова, а то засиделся я в этом погребе, как огурец в кадке.

— Вот и сиди пока, пупырчатый, — сказал я. — Я в штаб доложил, что ты живой. Хотели группу бойцов за тобой послать, но я отговорил.

— Ну и правильно сделал, — кивнул Федотов. — Рано мне ещё: слабый я, сам не дойду и людей подставлю.

— Окрепнешь, тогда вместе и выйдем. Дорогу я как свои пять пальцев знаю, только ползти придётся изрядно: пока до лаза доберёмся, там есть такие участки, где хоть ночью, хоть днём, а всё одно на брюхе. Так что лечись пока.

На печи завозились, и сверху свесилась заспанная, красная со сна мордаха под со всклокоченными вихрами.

— Дядь Лёш!.. — ахнул Андрюшка и чуть не сверзился с печи. — Ты вернулся!

Он скатился вниз босиком и с разбегу ткнулся мне головой в плечо. Я обнял его за худые плечи и потрепал по макушке. Пацан сиял и смотрел на меня во все глаза.

— Тише ты, горластый, — засмеялся Федотов. — Весь квартал на уши подымешь.

— Оба ж вы тут, Лёши, — зашептал Андрюшка, переводя горящие глаза с меня на разведчика. — Оба смелые такие. Я как вырасту, обязательно таким же буду. На вас похожим хочу быть. Ну и на тятьку… — Голос у него сбился и затих. — Только нет его больше.

Мы помолчали. Потом пацан вскинул голову, и в глазах у него уже опять горело.

— Дядь Лёш, а у тебя медали есть? Тятька мой так и не успел получить.

— Есть одна.

— Покажи!

— В бой или разведку её с собой не берут, Андрюш. Вот прогоним немца, тогда и покажу. А хочешь, вообще подарю.

— Настоящую⁈ — задохнулся пацан. — А она из чего?

— Вроде, из серебра.

— Из серебра… — прошептал он благоговейно. — Честное красноармейское?

— Да, — и я поднял руку в пионерском салюте.

Мы тихо засмеялись. Ох, как хотелось похохотать в голос, во всю грудь, но каждый понимал: дом Марфы нынче вроде партизанского штаба в тылу у фрица, и шуметь тут опасно.

— Андрей молодец, у него теперь задание есть, — Федотов подмигнул парнишке, вытащил из-за пазухи стопку мятых листков и повернулся ко мне. — Каюсь, я удумал и попросил Марфу, чтобы пацана пристроила при штабе сапоги немчуре надраивать. Но неспроста, конечно… ему харч перепадает, а мне что получше, глаза при самом штабе Лангенау.

Он протянул мне листки. С виду ничего особенного, обыкновенные немецкие листовки, которые с самолётов сыплют, а вот на обороте карандашом убористо записано: какая машина приехала и когда отбыла, в котором часу развод караулов. Отдельной строкой шло, что мотоциклистов стало вдвое больше против прежнего.

Я присвистнул.

— Это ж готовые разведданные в доклад, Лёша. Тебе в штабе за такое к награде должны представить.

— Возьми, а я продолжу, — усмехнулся Федотов. — Андрюшка все видит, я записываю, а парень он у нас сметливый: кто приехал, кто уехал, всё в голове держит.

— Я бы им не только сапоги… начистил… но и морду! — Андрюшка насупился, и лицо у него стало совсем взрослое. — Вот как горбачусь на них, аж скулы сводит. Я бы им яду в похлёбку сыпанул. Где такой достать?.. А чего? Варня у них прямо во дворе стоит, я до котла в два счёта доберусь…

— Отставить, — сказал я тихо. — Ты молодец, Андрюшка, и голова у тебя светлая, только подумай вот о чём. Сыпанёшь, и первым делом немец поставит к стенке всех поварих, и Марфу твою вместе с ними, а после для острастки сгонит на площадь гражданских и кого-нибудь вздёрнет. Вот и прикинь, мститель, во что твоя похлёбка обойдётся.

Андрюшка засопел, повозил босой ногой по половице.

— Понял… Эх… жалко, конечно.

— Ты, брат, и без того с фрицами воюешь, — мягко сказал Федотов. — А зоркий глаз на войне иной раз дороже пули.

— Кстати, про глаза, — сказал я. — Что там ещё интересного заприметил? Чины какие ходят?

— О! — Андрюшка приосанился. — Меня дядя Лёша выучил в ихних рангах разбираться. Погоны, петлицы там всякие. Офицерья там немного, но хватает. А есть еще один унтер-офицер: серьёзный такой, вечно хмурый и задумчивый. На него даже сам полковник ихний покрикивать опасается, разговаривает с ним как-то этак, по-особому и негромко.

И мальчишка преувеличенно показал его позу, мол, так в глаза и заглядывает.

— Вот как, — сказал я, и по затылку у меня потянуло холодком, будто сквозняком из подпола. Можно было догадаться, про кого речь. — Унтер, говоришь… И что еще заприметил про него?

— Ага, значица, чищу я ему сапожищи. Так у него на винтовке трубочка сверху приделана. Вот как у тебя! — Он ткнул пальцем в мою «Светку», что стояла прислонённая рядом, у окна. — Винтовку он из рук не выпускает, даже спит, а она у койки. Я издали видал.

— Оптический прицел, — сказал я.

— Во-во!

— Опиши-ка мне его. Подробно, как ты умеешь.

— Немца-то? — Андрюшка наморщил лоб. — Ну-у… обычного росту. Жёсткий весь, как из жил свитый. Что еще?.. А, ну лицо у него бурое, обветрено так, что местами аж до красноты доходит. А бывает, он его перед выходом сажей мажет и идёт чумазый, что кочегар паровозный. Губы в тонкую нитку всё поджимает, а глядит с прищуром этаким, колюче-колюче, что мне аж зябко делается. Ходит не слышно, будто по-кошачьи: я раз так чуть ваксу не опрокинул, когда он за спиной вырос, и не слыхал, как подошел. И тишком всё, слова из него не вытянешь. Иные гогочут во дворике за куревом, а этот помалкивает, словно вечно думу какую думает.

Рассказывал Андрюшка бойко, при этом храбрился, не показывал, что боится этого унтера, а пальцы его сами собой теребили край отцовского картуза.

Несомненно, это был тот самый баварский Охотник собственной персоной. Как я и предполагал, он обосновался прямо в штабе Лангенау. Видно, крепко он полковнику нужен.

— А когда он приходит, когда уходит, примечал?

— А как же! Приходит вечером, уже потемну. Грязнющий весь, пылью и гарью от него несёт. Сапоги сразу за дверь выставляет, и велено мне их тут же надраить до блеска. Отоспится в своей комнате, а потом, перед рассветом, уходит, когда еще темно. Потому как я прихожу, бывает, с рассветом, а его уже нет. И сапог нет.

Всё верно: на позицию снайпер выходит затемно и затемно же возвращается, чтобы ни одна живая душа его маршрута не углядела и не подловила на передвижении, а охотится днём. Классика ремесла, я и сам так хожу.

— А ещё что за ним водится? Привычки какие, странности?

— Есть! — оживился пацан. — Видел, как он патрончики по столу полированному катает. Выложит на столешницу и катает туда-сюда, туда-сюда, а потом одни в обоймы вставляет, а другие в кулек ссыпает. Хотя они все одинаковые. Будто игра. Я гляжу и думаю: дурью мается. А он серьёзный при этом такой.

Мы с Федотовым переглянулись.

— А ещё он курево с собой не берёт, — вспомнил Андрюшка. — Кисет, зажигалку, всё на столе бросает, когда уходит. Ефрейтор толстый раз попросил у него закурить на дорожку, а он зыркнул и буркнул: «На охоте не курю». Ефрейтор потом про «скрягу» полдня ворчал и кривился.

Противник серьёзный: табачный иногда дух в развалинах слышен за полсотни шагов, и он это знает. Каждая мелочь, гляди-ка, у него учтена…

— А ты что, немецкий знаешь? — удивился я.

— Ну так учительница моя любимая, Татьяна Германовна, учила в школе немецкому, и всегда говорила: я самый способный в классе. А теперь вот еще каждый день слышу, как немцы на своем гавкают, привыкаю к речи, как к своей уже… тьфу! И что это язык болтает…

Андрюшка сплюнул в сторону несколько раз, будто желал так почистить язык.

— А сапожищи у него вечно грязнючие, — посетовал он тут же. — Будто он неделю по болотам шатался. Отскабливай потом за ним…

— А грязь там какая? — спросил я.

— Грязь-то? — пацан поглядел на меня удивлённо. — Дык… Кирпичная, рыжая. Как у всех… — Он вдруг почесал затылок и завис, шевеля губами. — А ить нет! Давеча же вот глина была. Жёлтая, жирнющая, насилу отскоблил. И в ней ракушки. Беленькие, махонькие, как ноготок. Я одну сковырнул да Марфе показал, она говорит: речная, должно быть.

Федотов медленно отставил кружку. Я весь подобрался.

— Жёлтая глина с ракушкой… — тихо повторил разведчик и поглядел на меня. Он все понял.

О том, где человек бывал, лучше всяких слов расскажет земля на его сапогах. А земля в Сталинграде нехитрая: на берегу песок, на обрывах да в балках глина с суглинком, в городе теперь — сплошное кирпичное крошево да зола. Но такой вязкий жёлтый суглинок, чтоб не сразу оттереть, да ещё с мелкой белой ракушкой, я встречал в одном месте — в овраге, что разрезает город неподалёку и сбегает к Волге. Там он пластами лезет из откосов, липкий и тягучий, сапоги в нём вязнут по щиколотку.

Напрямки от штаба Лангенау к передовой такой глины не наберёшь, хоть год ходи. Выходит, Охотник, когда выдвигается на позицию, закладывает крюк через овраг, по дну да по откосам, чтобы маршрута его никто не проследил и никто не подкараулил. Вот же осторожный гад… Лёжка у него может быть где угодно, хоть каждый день новая. А вот тропа, похоже, натоптанная.

— Дядь Лёша, а чего ты такой сделался? — заглянул мне в лицо Андрюшка.

— Какой?

— Ну… как кот перед мышиной норкой.

Федотов хохотнул в кулак и тут же закашлялся, придержав ладонью бок.

— Ничего, Андрюш, — я поднялся со скамьи. — Молодец ты. А теперь собирайся и беги на свою службу, полезное дело делаешь, товарищ боец. И запомни накрепко: смотри в оба, а сам никуда не суйся и ничего нарочно не выведывай. Слушай как бы невзначай, понял меня?

— Понял, дядь Лёша! — Пацан по-взрослому насупился и тут же по-мальчишески просиял. — Служу Советскому Союзу!

Он напялил картуз, шмыгнул в сени, и калитка тихонько стукнула.

Я отодвинул пальцем занавеску. По улице, вдоль плетней, шёл патруль полицаев с карабинами за плечами, два человека из местных иуд. Мы с Федотовым напряглись, готовые нырять в подпол, но полицаи к дому не завернули и протопали мимо. Видно, дом Марфы был у новой власти на хорошем счету. Ну и пусть будет: нам того и надо.

— Добрая зацепка, тёзка, — сказал Федотов, когда шаги стихли. — С глиной…

— Неплохая, — согласился я. — Остальное уже моя работа.

Немецкий госпиталь в бывшей школе в Гумраке регулярно пополнялся ранеными. И по ночам в окна било зарево Сталинграда. Рудольф Фогель лежал на койке у самого окна и уже которую ночь плохо спал.

Со здоровьем было все в порядке, он теперь считался уже вполне ходячий. Раны затягивалась, доктор обещал через неделю-другую выписать его обратно, на передовую, и вот от этого «обратно» у Рудольфа до коликов сводило нутро. Обратно — это в город, в развалины, в тот ад, откуда его вынесли полумёртвым. Обратно — это опять стрелять в сторону дома у насыпи, где сидели свои. Настоящие свои.

Из окна была видна станция. Не действующие пути, пакгауз, а возле пакгауза, под навесом и серым брезентом, штабеля ящиков. Днём выздоравливающих гоняли туда на легкие подсобные работы под наблюдением врача. Сформировали из них этакую роту «выздоровления» из готовящихся отправиться в строй. Днем каждые часа два от склада-площадки уходил грузовик, тяжело оседая на рессорах, вез боеприпасы в Сталинград.

Рудольф крутился там же. Подмечал и слушал. Кладовщик, пожилой фельдфебель с одышкой, бранился, что склад забит под завязку, а вывозить не поспевают, ругал и русский ночной аэроплан, что повадился тарахтеть над станцией. Немцы прозвали его «Nähmaschine», швейной машинкой, за назойливый стрекочущий звук мотора, что дребезжал в ночи, словно неугомонная швея. Каждую ночь этот проклятый «швейный мотор» кружит над путями, и ведь ясно, что когда-нибудь накличет беду, а рассредоточить боезапас начальство запрещает — утром всё одно груз уйдёт на передовую.

Рудольф даже иногда помогал грузить ящики, чтобы его праздно-шатающийся вид не вызывал подозрений. И однажды, опуская ящик на штабель, увидел на боку соседнего ящика меловую пометку: обозначение штурмовой группы Лангенау.

Руки у него дрогнули, и ящик сразу стал тяжелее вдвое. Это всё полетит по дому… По «дому на Костях», по бойцам, по Скрипачу, что вытащил его из лап смерти. По Тане, которая всегда говорила с ним по-человечески, даже когда он был для всех просто пленный враг. И Фогель задумался…

Ящики не должны дойти.

Назавтра Рудольф сам вызвался на подсобные работы.

— Я хочу помогать, — заявил он.

Врач несказанно удивился — обычно ходячие как-то привычно, но упорно отлынивали, но махнул рукой:

— Хочешь помочь, помогай, но не таскай тяжелые ящики, тебе уже показана легкая нагрузка, но без излишнего усердия. Чтобы хуже не стало, не то выдам запрет.

Склад был временный — обычная площадка-навес при пакгаузе: сколоченные накаты, ящики в три-четыре этажа, сверху дополнительно брезент от дождя.

И стоял часовой — то один, то другой, пост был занят круглые сутки. Это было плохо. Впервые Рудольфа разозлила такая прежде понятная и привычная любовь к порядку и дисциплине. С часовым надо было что-то решать.

К вечеру Рудольф присмотрелся и к нему. Сегодня там стоял немолодой солдат из комендантской службы, топтался вдоль накатов и глазел по сторонам, скучал.

Рудольф подошёл, будто передохнуть. Достал сигареты, что приберёг из госпитального пайка и молча протянул одну.

Часовой ожил.

— О, спасибо, спасибо.

Закурили. Слово за слово. Рудольф говорил мало, всё больше слушал и кивал, а часовой, обрадованный собеседником, живой душой после долгого молчания на посту, разболтался. Пожаловался на холод, на начальство, ещё на то, что стоять тут — маета, особенно ночью, и бывает, что не сменяют по нескольку часов.

— А ночью-то не страшно? — обронил Рудольф.

— Как русский прилетит на «швейной машинке», — часовой сплюнул, — тревога, зенитки бьют, а я, вместо того чтобы нести службу, лезу вон в ту щель у ворот и сижу там до отбоя. Своя жизнь дороже.

— А начальство?

— Да не видит никто. Сами прячутся. А как иначе? Если прилетит, тут так рванет, сам святую Марию увидишь.

Рудольф затянулся, будто просто глядя в небо, а сам запомнил: тревога и щель у ворот.

Ночью, когда в палате все спали, Рудольф тихо вышел в коридор, пробрался в подсобку и там стал готовить сюрприз-закладку для склада.

Когда все было сделано, он спрятал свёрток за пазуху и вернулся в палату. Лег, дышать стал ровно, но глаза не закрывал.

Ждать пришлось недолго.

Далеко в ночи прорезался знакомый стрекочущий звук «швейной машинки». Подлетал легкий биплан У-2, который русские стали использовать в Сталинграде, как ночной бомбардировщик.

Взвыла сирена. Захлопали зенитки, небо перечеркнули трассы. Госпиталь зашевелился, ходячие пациенты уже привычно потянулись в коридор, к лестнице в подвал.

— В укрытие! Все в укрытие!

В общей суматохе Рудольф шагнул не туда, а к выходу.

— Ты куда? — окликнул санитар.

— В уборную, — простонал Рудольф, держась за живот. — Терпеть нет сил, крутит…

Санитар махнул рукой: иди, только быстро.

И Рудольф вышел в ночь.

Снаружи было почти светло от зарева и вспышек. Он держался стен и теней, перебегал от грузовика к сараю, от поленницы к складу. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал окрика, выстрела в спину, но кругом и так кричали, бегали, задирали головы в небо, и до одного заблудившегося с перепугу раненого никому не было дела.

Где-то за путями бухнуло раз, потом второй. Одна бомба легла на рельсы, другая — будто где-то за трансформаторной будкой. Станция будто прямо теперь возникала из темноты и тишины короткими вспышками и криком, зенитки били не переставая.

Пост у площадки пустовал. Часовой, видно, сбежал в щель, как и привык в такие моменты.

Дальний угол тонул в темноте.

Рудольф поднырнул под брезент, напахнуло ружейной смазкой, стружкой и порохом. Пальцы тряслись и не слушались, сильнее даже, чем тогда, с песком в бензобак. Он извлек сверток из промасленой ветоши и пакли, в центре которого был закреплен огарок свечи. Установил между деревянными ящиками с патронами и зажег. Когда свеча подтает, полыхнет ветошь, и…

Пора было уходить.

Он выбрался из-под брезента, обошел площадку, и вдруг в лицо ему ударил свет фонарика.

— Хальт! Кто такой⁈

Перед ним стоял караульный. Вот он, в трёх шагах, светит в лицо, а другой рукой уже тянет с плеча винтовку.

Внутри у Рудольфа всё оборвалось. Но он не побежал. Побежишь — застрелит. Он ссутулился, качнулся и залепетал, размазывая слова, как контуженый:

— Камерад… это ты? Плохо мне… уборную ищу… кружится всё… где уборная, камерад?

Луч дрогнул. Часовой узнал его, того самого раненого, что накануне угостил сигаретой.

— А, это ты… С ума сошёл? Тревога же! Кто во время тревоги бегает до сортира! Идём отсюда, пропащий, пока тебя осколком не задело.

Подсвечивая фонариком и ворча, он повёл Рудольфа за локоть прочь от штабелей ящиков к воротам, к своей щели. Рудольф пошёл, чуть повиснув на нём, шаркая ногами, изображая немощь, а сам считал про себя секунды. Только бы дотлело. Только бы занялось всерьёз.

За спиной у них и впрямь полыхнуло. Но караульный не ждал такого и потому ничего не заметил, не видел.

Сперва дальний угол налился рыжим светом. Огонь метнулся по промасленной пакле, побежал под брезентом, лизнул стружку, и вот уже занялся весь угол.

И в ту же секунду с неба легла бомба с У-2. Попала рядом со складом, взметнув чёрный столб земли и щебня. Не достала до боезапаса. Но огонь все разгорался и стал видимым, уже не скроешь.

И вот началось… Часто и дробно захлопали патроны в цинках. А потом рвануло по-настоящему. Рудольф упал, потом вскочил, в ушах теперь уже совершенно по-настоящему звенело. Кто-то ухватил его за ворот и рывком дернул книзу. Оглушённый и обмякший, Рудольф ждал, что вот сейчас его схватят, потащат, начнут трясти. Расспрашивать, потом… пытать.

— В укрытие, идиот! Жить, выжить… — караульный спихнул его в земляную щель.

Наутро в Гумрак приехала комиссия.

Рудольф был готов к тому, что его арестуют. Но… все обошлось. Выясняли: ночью был налёт? Был. Бомба легла у склада? Легла, вон воронка — свежая совсем. Пожар начался в то же время? В то же. А раз так, то и выяснять больше нечего.

Контуженный часовой мутно вспоминал какого-то раненого, что шатался у склада перед самым взрывом. Но его слушали вполуха. Налёт, бомба, воронка — всё четко и ясно, ни к чему тратить бесценное время специалистов.

Дом Потапова

Минировали подходы уже вторую ночь кряду, командовал старший лейтенант Прохоров. Левый фланг оставался не прикрыт: там, за грудой битого кирпича, выходило пологое углубление, ложбина, что тянулась от россыпи воронок почти к самому дому. Скрытый подход, очень даже лакомый для немцев. Его-то и надо было надежно закрыть минами. Но этот участок был слишком близко к немецким позициям, работать, даже ночью, на нем опасно.

Сапёры собирались на вылазку молча. Прохоров смотрел на них, и на душе у него почему-то было неспокойно.

— Я вот что думаю, командир, — тихо проговорил стоявший рядом старшина Коровин. — Минеров-то у нас всего двое на всю оборону дома. Только два умельца, что дело по уму знают. Нельзя обоих разом в тот край пускать.

— Что предлагаешь? — так же тихо отозвался Прохоров.

— Одного послать. А в помощь ему кого из наших, из бойцов. Тогда, случись что, не приведи господь, хоть один рукастый у нас да останется.

Прохоров помолчал, обвёл взглядом полутёмный подвал. Бойцы вповалку спали на нарах, кто-то ещё бодрствовал: худой Сашка при свете коптилки шевелил губами, царапал карандашом по бумаге, стихи очередные сочинял. У дальней стены расслабленно сидел Леший.

Вот на Лешем взгляд старшего лейтенанта и запнулся.

Не лежала у Прохорова к нему душа. Урка, из бывших сидельцев. Про советскую власть отзывался сквозь зубы, а раз-другой и вовсе, отвернувшись, выдавал куда-нибудь в стену такое, что хоть в особый отдел бумагу пиши. И с самим Прохоровым каждый раз говорил через губу, будто одолжение делал. Дисциплины в нём не было ни на грош.

— Лешуков! — вполголоса позвал Прохоров.

Тот поднял голову.

— Пойдёшь на задание с сапёром, поможешь минировать.

— Я? Я же к такому не приученный…

— Ничего. Подавать, подносить, землю ковырять — дело нехитрое. Заодно ремеслу поучишься.

Леший недобро сощурился.

— Я только с караула сменился, командир. Чего сразу я-то?

— Приказ не обсуждается. Выполнять. Ясно?

— Ясно, — глухо обронил Леший и потянулся перематывать портянки.

Сапёр Кривошеин и Леший, сложив в вещмешки несколько мин с принадлежностями и взяв из оружия только пистолеты, чтоб руки оставались свободными, выползли на нейтралку.

Ночь выдалась неспокойная. Где-то слева бухала пушка, а ещё подальше то и дело всплывали осветительные ракеты, и тогда всё вокруг заливало светом. Приходилось замирать, припадать к земле и ждать, пока догорит ракета, и темнота вновь накроет истерзанный город.

— Главное — эту прогалину переползти, — шептал на ходу Кривошеин. — Тут самое голое место. А дальше воронки пойдут, там, если что, укрыться сможем. Ты как? Не выдохся?

— Не части, — оборвал его Леший. — Ползи себе, меньше слов.

Сапёр, обидевшись, насупился и умолк.

«Вот удружил командир, — думал Кривошеин, толкая перед собой мешок. — Дал в напарники уголовника. Одна радость — молчит».

Добрались до ложбины всё же благополучно. Здесь, за насыпью, можно было работать.

Взялись за дело. Кривошеин ощупью ковырял податливую землю вперемешку с обломками, укладывал плоскую тарелку мины в лунку, чуткими пальцами вставлял взрыватель. Леший был на подхвате и осторожно подавал мины. Кривошеин присыпал их сверху, ровнял землю и маскировал мелкими осколками кирпичей, чтоб и днём не отличить. Одну поставил, отполз на метр, за ней другую вправо, потом ещё влево, перекрывая ложбину в шахматном порядке.

Как вдруг сбоку, в темноте, послышались приглушённые голоса.

— Тихо, — выдохнул Кривошеин и ужом скользнул к завалу, вжался в землю внизу, в самую темень. — Немцы.

Из мрака, пригибаясь, двигались тени. Шли прямо на них.

— Сюда. Скорей, — потянул сапёр напарника за рукав.

Кривошеин выхватил пистолет — и тут же холодным потом обдало: стрелять-то ведь нельзя. Пальнёшь — взовьются ракеты, всполошится немец в укреплениях, а это место с немецких позиций простреливается насквозь. И уж тогда уложат обоих, как в тире. Мороз пробежал у сапёра вдоль хребта.

Он покосился на Лешего: чего тот медлит, отчего не прячется?

А Леший вдруг пополз. Не назад, к завалу, а навстречу немцам.

— Куда⁈ — Кривошеин не мог теперь крикнуть, голос сам собой сорвался в шёпот, будто тело собственным каким-то разумением помнило, что шуметь нельзя, и Леший его не услышал. — Ты куда, гад?..

А дальше сапёр увидел такое, что у него в глазах потемнело от злости.

Леший вытащил из-за пазухи смятый белый листок. Немецкую пропускную листовку, которые фрицы тучами сыпали над окопами. Видно, подобрал где-то на нейтралке да сунул за пазуху, как оно у бывалых водится: в хозяйстве всё сгодится. А теперь вот приподнялся и махнул ею.

— Нихт шиссен! — выговорил он по-немецки коряво, но разборчиво. — Ихь эргебе михь! Не стреляйте, сдаюсь!

Кривошеин стиснул пистолет так, что онемели пальцы.

Немцы засуетились, вскинули автоматы. Разведка, ясное дело: ночью прощупывали подходы к дому. Недаром Прохоров велел эту сторону минировать.

— Хальт! Хенде хох! — донеслось из темноты.

Лешего в момент сгребли, заломили руки, поволокли куда-то прочь от дома. Кривошеин вжался в землю и не дышал: его в темноте пока не приметили.

«Пронесло, — толкнулось в голове у сапёра. — А Лешего-то уводят».

Заминировать ложбину до конца он не успел. А теперь то уж что… Собрал остатки мин, подхватил вещмешок и по-пластунски двинул назад, к дому. У подхода его окликнули из темноты, он прошептал пароль, и его пропустили.

Кривошеин скатился в подвал и кинулся к командиру.

— Товарищ старший лейтенант! У нас предатель!

И выложил всё, как было, подробно и обстоятельно, задыхаясь при этом от негодования.

Прохоров слушал доклад, кусая губы. Заложив руки за спину, нервно и дёргано прошёлся туда-сюда. Хуже всего было даже не то, что Леший мог оказаться предателем. Хуже было то, что какая-то часть Прохорова всё ещё не желала в это верить: как ни бесил его этот урка, а боец был отменный и дом держал не хуже прочих. Или нет? Как же он так ошибся?

— Это пятно на нашем взводе! — проговорил он, наконец, и голос дрожал от с трудом сдерживаемой злости. — Теперь каждый будет коситься на соседа и гадать. А мне докладывать в штаб и в особый отдел. А значит, будут последствия… для каждого. И для меня в том числе…

Он оглядел притихших бойцов.

— Особый отдел вытрясет из нас всё. С кем Лешуков водился, о чём говорил, какие вёл разговорчики, кого держал за приятеля. Могут и на переформирование взвод отправить. А кого-то, кто слишком тесно общался с предателем, и в штрафную роту определят. Крепко нас Лешуков подвел, очень крепко…

— Да ни с кем он не водился, — подал голос Кузьма Бабаев. — Сам по себе кот был, гулял, где хотел.

— Эх, — вздохнул Коровин и покачал головой. — А ведь боец был знатный. Как из автомата бил…

— Бил, — зло усмехнулся кто-то из темноты. — А как жареным запахло, шкуру свою спасать кинулся, вмиг лапки кверху. И листовочка, вишь, загодя припасена была. Готовился, стало быть, а не случайно. Наплевал на боевых товарищей!

— Да вы соображаете, что это значит? — вскинулся Сашка. — Он же все наши мины знает! Все подходы, все посты! Расскажет — и нам тут всем крышка!

Тут уж поднялся гул.

— Прекратить панику! — отрезал Прохоров.

Пьетро Морелли, что делил теперь с ними и хлеб, и оборону, сидел в углу и молчал. Потом обронил на ломаном русском:

— Русский народ — народ героев, я это признаю. Но, как это… у нас говорят: одна гнилая груша весь ящик испортит.

— У нас говорят — паршивая овца, — машинально поправил Прохоров.

— Пусть овца, — итальянец пожал плечами.

— Коровин, — Прохоров повернулся к старшине. — Усилить караул. Выставить дополнительные посты. Чует моё сердце, аукнется нам ещё эта ночь.

Настроение во взводе вмиг сделалось мрачным. Не то чтобы боялись, к страху за эти недели уже притерпелись. Но если боишься, значит, угроза снаружи. А предательство давило иначе, изнутри. Свой же был, из одного котла хлебал, тот же дом оборонял, а вон что… оказался гадом-перевертышем.

Все теперь молчали. Лишь изредка кто-нибудь бубнил вполголоса, поминая Лешего недобрым словом: так и знал, мол, что уголовник продаст. У него же на лице написано, но вот не разглядели…

Как вдруг в зал вбежал боец с поста.

— Товарищ командир! Там наш пришёл. Просится впустить! На нейтралке лежит, под домом. Приполз…

— Какой ещё «наш»? — не понял Прохоров.

— Так это… по голосу — Леший. То есть красноармеец Сергей Лешуков.

— Что⁈ — Прохоров вскочил. — Давай его сюда! Живо!

И потянул из кобуры пистолет.

Через минуту в проёме возникла знакомая фигура. Леший ступал тяжело, а за спиной, на плече, теперь висел немецкий автомат. Сам он был перепачкан кровью с ног до головы, так, будто искупался в ней.

— Закурить есть, братцы? — невозмутимо спросил он, но никто не пошевелился.

— Красноармеец Лешуков, — ледяным голосом произнёс Потапов и тут же наставил на него пистолет. — Объясните ваш поступок. Сдать оружие! Семибородов, взять его под охрану.

Морячок шагнул было к Лешему.

— Да чего тут объяснять, — Леший скинул с плеча автомат, поставил на пол к стене. — Вернулся вот.

— Это не объяснение! — рявкнул Прохоров. — Почему сдались в плен?

— Так вы ж сами толковали: спецов по минному делу у нас раз-два и обчёлся. — Леший сплюнул. — Или думаете, нам не слыхать? Разведка на нас перла, четверо немцев. Кабы сцепились — положили бы нас обоих, ну или мы их, так и толку, нас бы пулемет накрыл… а сапёр наш дому нужнее меня. Вот я и отвлёк их на себя. Сдался, значит.

— Вы вообще думаете, что говорите? В плен⁈

— В плен, а куда деваться. Расчёт был такой: меня для допросу поволокут к себе в штаб, к начальству живым. Значит, займутся мною. А там уж поглядим. Верно, сапёр? — Леший поглядел на Кривошеина. — Тебя же не запалили?

Кривошеин замялся, потом неуверенно кивнул.

— Ну… вроде того. Про меня он немцам сразу ничего не сказал, это да. Они развернулись и ушли, а то ведь прямо на меня двигались.

— Не верю я вам, Лешуков, — процедил Прохоров сквозь зубы. — Быстро они вас завербовали. Или вы давно в сговоре были? Отвечать!..

— Думаете, фуфло вам толкаю? — Леший выложил на ящик три солдатские книжки. — Вот. Зольдбухи ихние. Одна офицерская, две солдатских. Автомат ихний. Чем не доказательства? Порешил я их там, троих на перо посадил.

— Это ещё не доказательства, — Потапов взял книжки, стал разглядывать. — Мог с убитых взять, на нейтральной полосе. Автомат подобрать. Или же они тебе сами это все выдали… Чтобы ты к нам лазутчиком вернулся.

Леший поглядел на них исподлобья, и в глазах у него мелькнуло что-то тёмное и лагерное, из прошлой его жизни.

— Знал я, командир, что слову воровскому не поверишь. Ладно, базара нет… ну, гляди сюда.

Он вытащил из кармана окровавленный тряпичный сверток и протянул Прохорову.

— Это что? — нахмурился командир.

— Маза моя, — прищурился урка.

Прохоров развернул и отшатнулся.

— Ох, ё-е!.. — воскликнул он, выронив из рук тряпицу, из которой выпали человеческие уши.

Три окровавленных срезанных уха лежали теперь на полу.

— Тёпленькие ещё, — глухо обронил Леший без всякого бахвальства и удали. — Все от разных. Приглядись, командир: которое поглаже — то офицерское. С него я и начал, когда меня в землянку затащили. Финку нашли и забрали перед допросом, а вот заточку шмоном не нащупали. Тонкая она у меня, тоненькая да востренькая, вот и спасла жизнь.

В подвале повисла тишина. Первым её нарушил Пьетро.

— Значит, всё-таки геройский народ, — тихо сказал итальянец. — Беру назад свои слова. Про грушу.

Никто не засмеялся. Взгляды бойцов, теперь уже восхищенные, остановились на угловатой фигуре Лешего. Смущение и стыд одолевали всех за недавние высказывания о нём.

Леший добрёл до стены и сел, привалившись спиной. Вытер рукавом кровь с лица.

— Ну так чего… закурить-то есть, братцы?

В тот час всем стало неважно, кем он был когда-то раньше. Сразу трое бойцов кинулись к Лешему со своими кисетами.

Коровин оказался быстрее, вложил в пальцы урке уже прикуренную цигарку.

— Покури, братец… Не серчай, если что…

Прохоров же вытащил платок и сам собрал с пола доказательства отваги Лешукова.

Посёлок Красный Кут, Саратовская область. Госпиталь

Между двумя койками Потапов с Красновым втиснули табурет, а на него пристроили шахматную доску. Играли уже который час. Точнее, Потапов учил разведчика новой для него игре.

— Ну куда ты конём? Куда? — сокрушался Потапов. — Конь так не ходит. Он буквой «Г» скачет. Как разведчик: напрямки ему нельзя, только в обход.

— Тьфу ты, мудрёная наука, — Краснов почесал бритый после здешнего парикмахера затылок и снова уставился на доску.

До Красного Кута они добрались не иначе как чудом. После страшной бомбёжки на Эльтоне из той колонны раненых уцелело немного, но три телеги чудом остались целы, на них выжившие и добрались до Красного Кута. Сюда свозили раненых со всей округи, госпиталь был развёрнут в здании школы номер три. Вот тут они, наконец, и выдохнули.

Первым делом их привели в человеческий облик. Гимнастёрки, бельё, шинели свалили в кучу и отправили в паровую дезинфекционную камеру, прожаривать горячим паром, а самих обрили наголо, обработали керосиново-дегтярным составом против всякой живности, от которого щипало кожу и першило в носу.

Настоящую баню с паром им не позволили: горячий пар, как было сказано, мог разбередить едва начавшие заживать швы. Хотя Потапов подумал, что после солёного озера это уж вряд ли страшно, но спорить не стал. Тем более, что помывку вновь прибывшим всё-таки устроили. Баню приспособили в бывшем сарае, который затянули поверху брезентом. Внутри установили две железные печки, обложили камнем, грели на них воду в больших флягах, а мылись раненные из шаек тёплой, чуть остывшей водой. После окопной грязи и это казалось раем.

А потом их накормили. Борщом и разваристой картошкой, и всё это горячее, густое, дымящееся. После недель на сухарях да тушенке миска горячего борща казалась почти невозможным счастьем.

Краснов проиграл в шахматы третью партию кряду, крякнул и отодвинул доску.

— Да ну тебя, Мишка! — махнул он рукой на лейтенанта. — Давай лучше в картишки. В двадцать одно!

— Шахматы, Егор, это стратегия, — назидательно сказал Потапов. — А карты что? Дурь одна.

— Стратегия… — недовольно проворчал Краснов. — Пойду-ка лучше покурю.

Палата их была бывшим школьным классом. Только парты вынесли, вместо них рядами встали скрипучие железные койки, а на стене осталась всё та же чёрная классная доска, на которой мелом был написан распорядок дня. Нынче палата пустовала наполовину: несколько человек на днях выписали, а новых ещё не подвезли.

— Эй, боец! Давай сыграем, — окликнул молодого соседа Потапов. — В шахматы умеешь?

Тот повернул голову.

— Ну, умею.

— Так садись. Сидеть-то можешь? У тебя, вон, только одна рука перевязана.

— Одна перевязана, другая в порядке, — отозвался боец без всякой охоты. — Настроения только нет.

— А ну встать, боец! — вдруг гаркнул Потапов по-командирски. — Кто таков?

Раненый по вбитой привычке подобрался, поднялся, вытянулся и доложил:

— Красноармеец Гаврилов. Из тысяча сто пятого пушечного, артиллерийского.

— То-то же. Садись, красноармеец, — смягчился Потапов. — Будем мозги разминать.

Молодой нехотя присел к доске. И тут Потапова будто резануло по памяти. Гаврилов. Артиллерист. Он смотрел на бойца и пытался вспомнить. Откуда ему знакома его фамилия?

— Тебя как звать? — осторожно спросил лейтенант.

— Степаном. Стёпа. А что?

Потапов не ответил сразу, зато смотрел на него во все глаза. Так вот он какой.

— Герой, стало быть? — спросил он, наконец, кивнув на перевязанную руку.

— Какое там, — вздохнул Степан. — Даже до дела толком не дошло. Посекло меня осколками от бомбы при налёте. Один, зараза, глубоко засел, насилу вынули. Второй месяц вот валяюсь. Ребята воюют, подвиги совершают, а я тут пролёживаю. Тоска.

И тут Потапов вспомнил.

Вспомнил тот недействующий полустанок под Эльтоном. Вспомнил старуху, что совала им в телегу половину каравая, а сама всё заглядывала в лица, всё спрашивала дрожащим голосом: не видали ли сыночка её, Степана Гаврилова? Двое, мол, сыновей на фронте и оттуда пишут исправно, а от третьего, от Стёпы, с лета ни весточки, ни строчки.

И грешным делом, конечно, боялась — погиб сыночек, потому писать и не может. С того света не пишут.

— Погоди-погоди, — Потапов подался вперёд. — А мать у тебя есть? Под Эльтоном, на полустанке живёт?

Степан вскинул на него глаза.

— Есть… А вы откуда?..

— И два брата у тебя воюют? Так?

— Ну да, — Степан уже растерянно смотрел на лейтенанта. — Откуда вы всё это знаете?

Потапов помолчал. А потом голос его дрогнул и налился злостью. Потапов хотел сказать что-нибудь жёсткое, командирское, да сдержался и лишь прохрипел глухо.

— Что ж ты, Гаврилов, матери-то не пишешь? — проговорил он с укором. — Она там вся извелась. Нас на полустанке хлебом кормила, последним делилась, и всё про тебя выспрашивала. Всех подряд… А ты тут лежишь и молчишь. Настроения у него нет… Совесть-то есть?

Потапов не стал всё-таки говорить, что та, видно, уже выплакала все глаза — в каждом из них узнавала и не узнавала своего сына, будто и не надеялась уже разглядеть его черты, когда встретит.

Степан, выслушав, опустил голову.

— Да что писать-то, товарищ лейтенант… — глухо забормотал он. — Валяюсь тут, как солома в амбаре, харчи казённые перевожу. И рассказать нечего. Братья мои уже медали имеют, а я… Что писать? Стыдно.

— Стыдно ему, — Потапов покачал головой. — А про мать ты подумал? Ей не медали твои нужны. Ей знать нужно, что ты живой. Что дышишь. Ну-ка, бери листок и карандаш. Пиши письмо, чтоб я видел. Живо!

— Так это… — Степан беспомощно повёл перевязанной рукой. — Не могу я, товарищ лейтенант. Правая не работает.

— Тогда диктуй, — отрезал Потапов. — Я запишу.

— А чего диктовать-то?

— А мне за тебя ещё и письмо придумать? — насупился Потапов, но тут же взял листок и карандаш, склонился над табуретом. — Диктуй, как есть… что жив-здоров, что идёшь на поправку, и что вернёшься немца добивать. Да про неё спроси, как она там, как здоровье. Нечего ему писать, тоже мне. Матери это письмо будет дороже всякого ордена.

Степан открыл было рот, чтоб диктовать, да так и не смог. Отвернулся к стене. По небритой щеке его сползла слеза, и он её не вытер.

— А ведь верно, товарищ лейтенант, — выговорил он сипло. — Всё об себе думал, дурак. Об медальке, будь она неладна. Об том, что не отличился. А мать… про мать и не вспомнил. Она там ночей, верно, не спит, а я…

— Молодец, что понял, Стёпа, — сказал Потапов. — Молодец… Береги мать. У меня вот нет никого, и написать некому, а ты… береги…

Шахматы были собраны в коробку. Потапов писал, а Степан диктовал — сперва запинаясь, потом всё горячее, будто прорвало в нём что-то, что копилось и давило второй месяц: «Жив, мама, жив твой Стёпа, скоро свидимся»!

Из домика Марфы я ушёл в середине ночи. Андрюшка, как и сама хозяйка, уже спал на печке, так что я тихо простился с Федотовым, пожал на прощание руку разведчику — до встречи, тёзка, — забрал листки со сведениями, что он добыл, и, выбравшись знакомыми дворами, двинул к оврагу.

Ночью по этой части города я ходить уже наловчился, знал её чуть ли не наизусть, на ощупь. Но пройти — это пройти, а позицию, откуда работать снайперу, в темноте не выберешь. Позицию и окрестности надо смотреть при свете, а не выбирать наугад. Потому, добравшись затемно, первую свою лёжку я устроил не для стрельбы, а пока что для наблюдения. И с утра весь день, до самых сумерек, изучал позицию.

Сидел я в остове сгоревшего деревянного дома, за уцелевшей кирпичной печью, огромной и обугленной до совершенной черноты. Смотрел и запоминал всё, что творилось вокруг оврага.

Этот овраг был глубокий, с пологими, но высокими стенками. Дождями и взрывами в откосах обнажило жёлтую жирную глину. Ясно и без заключения какой-нибудь научной лаборатории — ту самую, что Андрюшка соскабливал с грязных сапог Охотника.

Территория была немецкая, фрицы тут давно и прочно обосновались. Ниже по оврагу, ближе к Волге, на уступе ската засел в отрытой ячейке целый немецкий пулемётный расчёт. Но пулемётчики сегодня меня не интересовали. Я не шевелился, не выдавал себя ничем, дал им спокойно жить: ходить, мелькать над бруствером, спускаться к сырому дну оврага. Я лежал за печью, водил перископом и высматривал, где мне залечь сподручнее, чтобы дождаться и обнаружить этого чертового Охотника.

День потихоньку разгорелся. Солнце как бы невзначай вышло из-за облака. Внизу пулемётчик вскинул голову, и почему-то вгляделся в мою сторону. Я замер, вжался в головешки, почти не дыша. Сердце колотило в самое горло. Немец щурился в мою сторону долго, будто целую вечность, потом сплюнул и отвернулся.

В этот час тени на головешки лечь не могли, и я не стал рисковать, отполз поглубже, забился в щель и даже вздремнул, насколько получилось, вполглаза. И вернулся на позицию, только когда солнце снова отпустило мою лежку, перекатившись дальше по небосводу.

Если Охотник всегда ходит здесь, на свою позицию он выдвигается обязательно в темноте. А в ночной темноте мой выстрел должен произойти с близкого расстояния. Через оптику в такую черноту глядеть толку мало. Значит, бить придётся с открытого прицела, да и то если сильно повезёт. Но это потом, а мне бы для начала хоть примерно определить его тропу. Может, до выстрела и вовсе не дойдёт. Может, я просто выслежу пока его с тыла, пойму, куда он ходит, где залегает, а уж после решу, как его ликвидировать, чтобы наверняка.

Охотник умён. Днём он с места не тронется. И я днём не двинусь. Тут вся игра в том, кто кого перехитрит, а порою — и кто кого пересидит. Вот я и сидел. Ждал.

К вечеру в гнезде пулемётчиков зашевелились. Устроили перекус. День выдался тёплый, и они расселись прямо на открытом воздухе, грелись на солнышке, гоготали и жрали, будто на пикнике, только фройляйн в обнимку не хватало. Это не передовая, повезло немчикам. Да и снабжение у них пока работало штатно: шестая немецкая армия в начале октября ещё не бедствовала, паёк вовремя подвозили. Ничего, думал я, глядя на них из своей норы. Придёт срок, и вы за корку сухую промеж собой за горло хватать станете, и тощих крыс ловить. Знал я, что их ждёт, а они покамест не знали, вот и смеялись.

Под вечер мимо моего пожарища прошёл патруль. Двое шагали вразвалку с карабинами за спиной. Один отделился, подошёл к соседней стене и стал мочиться на кирпичи в десяти шагах от меня. Я слышал его сопение, чуял пот. Очень хотелось прервать его беззаботность с помощью острого ножа, но, конечно, пришлось сдержаться. Немец потоптался, застегнулся, буркнул что-то напарнику и ушёл. Я ещё долго не мог разжать пальцы на винтовке, все прокручивал в голове, как бы я их снял.

Но нет… Мне нужен Охотник, а это значит только одно. Ждем…

Больше за день ничего примечательного не случилось. Зато я высмотрел позицию получше, приметил её засветло. И, как стемнело, тихо перебрался туда.

Позиция была под кормой подбитого танка. Для стрельбы место дрянь, уж слишком приметное, а вот наблюдать оттуда можно вполне сносно. Из-под чужой брони на вражеской земле стрелять нельзя ни в коем разе: засекут, и пиши пропало. Обложат, забросают гранатами, а если сильно всполошатся, то и огнемётчика быстро подтянут. Тогда уж мигом в пепел выжгут.

А всё-таки вот так заляжешь — и нельзя забыть, что нынче уже октябрь. Ночью в степи под Сталинградом стыло основательно. К вечеру я разворачивал из скатки шинель и надевал ее поверх ватника. Сапоги на вылазку добыл на пару размеров больше, чтоб наматывать по две портянки на каждую ногу. Днём в них жарко, как в бане, зато ночью ноги в тепле, а это, считай, полдела. Надо бы ещё шерстяных носков раздобыть у местных. С каждой ночью, с каждой неделей холодало всё крепче. Скоро осень повернет и вовсе к зиме.

В учебниках сталинградская победа советских сил — это февраль. Снег, стужа. Но если я уничтожу Охотника, а потом, может, выслежу и Лангенау, и ещё генерала какого… Быть может, разгромим мы нацистов и раньше?

Мысль об этом, хотя и далёкая, похожая больше на мечту, всё-таки грела — и ночь, и ещё день. На вторую ночь моего лежания в темноте, пересекавшей овраг, мелькнула тень.

Человек двигался бесшумно. До того тихо, что казалось, плывёт он над землёй, стелется. Из-за плеча торчал ствол — винтовки или карабина, не разобрать. Я вскинул СВТ, приник к открытому прицелу, стал ловить силуэт.

Черт… Скверно вышло.

Ночь была черна. Как я ни щурился, как ни водил стволом, надежно поймать силуэт на мушку не выходило: фигура расплывалась, таяла, сливалась с темнотой. Понял я, что быстро и наверняка выстрела мне не сделать. А промахнусь — упущу. Один раз спугну, и больше он этой тропой не пойдёт, станет искать другую, а уж тогда вся моя засада напрасна.

Я перебрал в голове всё, что только можно, и решил: ближе надо. Другого выхода нет.

Выбрался из-под брони, закинул винтовку за спину, вытащил из кобуры пистолет. Мягко ступая с носка, двинулся за тенью.

Наверняка, что это Охотник, я не знал. Но кому ещё взбредёт в голову шататься тут одному посреди ночи? Разведка обычно ходит не так: двое-трое как минимум, а то и с головным дозором. И автомат был бы наготове, а у этого винтовка. Да и чего здесь в тылу разведке делать? Патрульный? Тот тем более топал бы не один. А эта тень тут совсем одна. И тихо так, крадучись, как хожу я сам — если б я закрыл глаза, проглядел его, то нипочём бы не услышал.

Ну а теперь я сел ему на хвост, и шёл за одинокой фигурой максимально осторожно. На какое-то время преследуемый скрылся из виду. В темноте не разобрать было, где он, сколько до него: пятьдесят шагов, тридцать? А может, он вот здесь, рядом, в десяти, стоит и поджидает?

Чёрт… Дальше нельзя. Дальше уже риск и горячка.

Я притушил в себе охотничий азарт, осадил его холодным разумом снайпера. Выбрал место, присел, аккуратно, не звякнув, положив винтовку на обгорелый пень, так подойдёт для стрельбы из устойчивой позиции сидя. И стал ждать.

Он должен был появиться. Овраг впереди перепахало огромной бомбой, там не пролезешь. А вот здесь, где я засел, видна кромка, на которую выбраться сподручно. И когда тень полезет наверх, силуэт её встанет на просвет. Тут я его и сниму. Без оптики ударю, у меня будет пара секунд, не больше, пока Охотник не уйдет в темноту. Одна попытка.

Прошла минута. Две. Три. Пять.

Ну, где же ты?..

И вот над кромкой оврага показалась голова. Плечи. Тень выбралась на склон, выпрямилась. Ещё шаг, другой — и темнота его проглотит, уйдёт он с просвета. Медлить нельзя было больше ни мгновение.

И именно теперь было видно, что в правой руке он что-то держал. Что — я не видел, рука уходила за корпус. Что это? Зачем? Что-то не так… Нехорошее предчувствие кольнуло под сердцем. Но раздумывать было некогда, совсем некогда, и я дожал спуск.

Бах!

Выстрел раскатился по оврагу. Фигура взмахнула руками и повалилась навзничь, а потом покатилась обратно вниз.

И я разглядел, что у него было в руке! Сверкнул уголек сигареты в пальцах.

Твою дивизию! Это был не Охотник! Тот бы нипочём не закурил на вылазке.

Только винить себя мне было не в чем. Тень шла точно тем маршрутом, что я вычислил, в тот самый час, крадучись и молча, с винтовочным стволом за плечом. Всё сходилось до последней чёрточки, всё говорило: он.

Простой, выходит, немец. Но какого рожна он тут делал? Или не простой все же? Не повезло ему выйти на мою тропу вперёд Охотника.

Дальше раздумывать было некогда: выстрелом я себя выдал. Так что теперь поскорее перекатился в сторону, вскочил и побежал, стараясь громко не топать.

Сзади заорали. Я обернулся на бегу и увидел, как из землянки в склоне полезли тёмные фигуры, на головах очертания немецких касок. Кинулись к тому, кого я подстрелил.

— Алярм!!! Русишь! — понеслось из темноты.

А я бежал.

И запоздалая мысль догнала меня уже на бегу. Если тот был не Охотник, то где же сам Охотник? Он ведь тоже ходит здесь. Он может быть…

Стоп!

Я пригнулся, нырнул за вывороченный обломок стены — перевести дух, оглядеться, понять, куда дальше.

И тут же сбоку, из темноты, грохнул выстрел.

Ногу обожгло. Пуля прошла вскользь по бедру, но рассекла кожу и плоть глубоко. Останься я на открытом месте ещё секунду — свалила бы меня.

Вот ты где. Здесь ты. Тоже здесь!

Я завалился за стену. Пуля прошла по мясу, кости не задела, но кровило теперь знатно. По ноге потекло горячее, липко полилось в сапог. Перевязаться бы, да некогда. Я пополз дальше, пригибаясь, хоронясь за обломками и в ложбинах, и всё время следил, чтоб между мной и тем местом, откуда прилетела пуля, торчало хоть что-нибудь. Хоть чахлый обгорелый кустик. В темноте и он спасение: снайпер не возьмёт наверняка, если цель мелькает за укрытием.

Второго выстрела не было. И это сказало мне всё. Охотник!.. Никаких сомнений. Простой стрелок или пехота палили бы вслед веером, наугад, лишь бы спугнуть да подранить. А этот выстрелил один раз, хотел наверняка, думал, что поймал меня на движении, на открытом месте, а потом умолк.

Зато сзади нарастал топот сапог и крик. Очевидно, Охотник указал им, куда примерно побежал русский, и теперь за мной шла целая облава.

— Быстрее, Сотников, быстрее, — подгонял я сам себя. А сил нисколько не прибавлялось. Наоборот, будто таяли.

Я понял почему. Крови было не столько, чтоб свалиться замертво, но всё же без повязки она сочилась и сочилась, не переставая, и сапог сделался скользким, а нога слушалась всё хуже. Рана пустяковая, да в горячке и движении, когда остановиться нельзя, кровь быстрее течет. Этак я скоро совсем ослабею.

Надо было срочно уходить с глаз и перевязываться. Только где? Где тут спрятаться?

Впереди из темноты вырос двухэтажный дом. Обычная сталинградская жилая постройка, чудом уцелевшая в немецком тылу. Хотя нет, не совсем уцелевшая, один угол, вон, обгорел, окна на этой стороне выбило взрывами, а дальняя половина стояла, вроде как, целёхонька, только вместо стекол фанерки да одеяло растянуто, будто там кто-то живет. Немцы?

Первым делом потянуло юркнуть внутрь, забиться в какой-нибудь тёмный угол. Но я осадил себя: сунусь в дом, а меня там быстренько обложат, и готова ловушка. Нет. Дом — западня. Надо отсюда рвать побыстрее и подальше.

Я привалился к стене, переводя дух, слился с холодной кладкой и вслушался в ночь. Крики немцев приближались.

Так! Куда дальше?

Рядом скрипнуло, и я вздрогнул. Кто-то смотрел на меня из чёрной щели подъезда, приоткрыв дверь.

— Солдатик! Сюда, — раздался тихий женский голос.

Я крутанулся, вскинув пистолет. Из темноты подъезда выступила женщина. Видно, стояла тут, выглядывала на выстрелы. На плечи была наброшена серая пуховая шаль, а под ней, в распахе, отливал холодным голубоватым блеском шёлк.

Шёлковый халат?

Этот блеск среди сталинградских руин, среди гари и битого кирпича, был совершенно чужим и чудным. Лица её я не разглядел, но уловил запах. Духи. Тонкий дорогой аромат, точно не «Красная Москва», может, и французский даже, будто из другой жизни, из другого какого-то города, где целы стены, где есть чистые простыни, и ходят гладко причёсанные женщины, которым не надо прятаться в подвалах. Вот это меня и поразило больше всего.

— Пойдём, — она потянула меня за рукав. — Скорее!

Мысли заметались, оценивая «за» и «против». А немецкие крики всё ближе, ближе. Они-то меня и подтолкнули. Я решился и пошёл за женщиной, сам не зная, верно ли поступил. Но куда мне теперь бежать? Нога всё слабела. Ну, если что — на самый крайний случай есть пара гранат…

Мы нырнули в подъезд. Я зажимал ладонью рану, косился вниз, на щербатые каменные ступени, — не капает ли кровь, не оставляю ли след. В темноте было не разглядеть, но я всё одно вглядывался и бормотал под нос:

— Наследить нельзя. Нельзя кровь оставлять.

— Идём, идём скорей, — торопила она.

Казалось, друг друга мы совсем не слышим. Она затащила меня на второй этаж, открыла дверь квартиры. Провела по коридору, отворила встроенный в стену платяной шкаф. Раздвинула вешалки с одеждой — от вещей пахнуло теми же духами, — толкнула заднюю филёнку, крашенную фальшивую стенку из фанеры, и за ней открылся тёмный проход.

— Сюда. Быстро, — шептала она горячо, будто чуяла, что я колеблюсь. — За стенкой соседская комната, её после бомбёжки давно заколотили. Да полезайте же!..

Говор её, торопливый и трепетный, был до того искренен, что я поверил.

Я протиснулся за одежду, но тут же обернулся.

— Ступени в подъезде, — сказал я. — Глянь. Если осталась кровь — затри. Быстро…

— Да-да, всё сделаю, сейчас за тряпкой схожу, — выдохнула она, и филёнка встала на место.

Шаги её застучали прочь. Хлопнула квартирная дверь.

Я остался один в темноте, застыл, стиснув «Светку».

Прислушался. Тихо. Ну, значит, есть минута-другая на перевязку.

Можно и оглядеться. Я оказался в тесной комнатке, вроде чулана. Чиркнул зажигалкой, прикрыв огонёк ладонью, повёл вокруг — глухие стены, черно, наружу ни щёлочки, свету не пробиться. Никто здесь не увидит. И всё же я погасил огонь на всякий случай. С вещмешком я и на ощупь справлюсь — через минуту оттуда уже был вытащен перевязочный пакет.

Взялся за побитую пулей ногу.

Когда бежишь с открытой раной, слабеешь быстро — вон как оно вышло. Учту на будущее. Прежде мне с разодранной ногой бегать не доводилось. А царапина-то и впрямь пустяковая. Я прилепил ватно-марлевый тампон, притянул потуже, намотал несколько слоёв бинта. Ну вот. Теперь глотнуть воды из фляжки, отдышаться, переждать.

И тут в квартире хлопнула дверь.

Сперва раздался голос хозяйки. И черт возьми… она говорила по-немецки. А следом — топот сапог и громкая лающая немецкая речь.

Я вскинулся и схватил винтовку, а второй рукой потянулся к гранате.

От автора

Друзья, пока ждёте новую главу, хочу порекомендовать вам другой мой полностью законченный цикл из десяти книг. Вас ждут непредсказуемый сюжет, живые герои, напряжённые схватки и сильные эмоции. Однако, история обязательно приведёт к хорошему финалу. А на первый том сейчас действует отличная скидка:

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/450849

Я был готов стрелять, но пока что слушал. За тонкой дверцей шкафа хозяйка переговаривалась с немцами. И, сдаётся мне, была весьма недовольна. На немцев ворчала, недовольно так, будто на незваных, но всё-таки не совсем неожиданных гостей, что подняли её среди ночи, когда их, может быть, приглашали только к обеду.

Гляди-ка. Своя, выходит.

Из обрывков чужой речи я разбирал что-то через пятое на десятое, но по тону было ясно: выговаривает дамочка им за поздний визит, голос был мягким и мелодичным, но недовольство чувствовалось. Сколько их там, я не знал. По голосам судя — больше трёх точно. Потом один рявкнул что-то, и в этом «что-то» я поймал слово, от которого похолодело нутро:

— Блут! Хир! (Кровь! Здесь!)

Кровь. Он заметил кровь.

Сердце заколотилось. Я примерился к филёнке: выбить её, распахнуть дверцы, швырнуть в коридор гранату, если дело дойдёт до края. Пальцы легли на ребристый бок лимонки.

Но голоса вдруг стали отдаляться. Сапоги затопали глуше. А потом хлопнула входная дверь.

Ушли. Схлынул холодный пот.

Я перевёл дух, сунул гранату обратно в карман. Винтовку прислонил к стене, зато взял в руку парабеллум. И стал ждать, не торопясь выходить.

Скоро дверцы шкафа мягко скрипнули.

— Ты как там? — тихо спросила моя спасительница.

Зашуршала отодвигаемая фанерка. Фальшстена ушла в сторону, и в проём показался свет керосиновой лампы. Полускрываемая ярким в темноте огоньком, передо мной стояла всё та же незнакомка.

Теперь я разглядел её: молодая, нет, наверное, и тридцати. Тёмные волосы рассыпаны по плечам, лицо с тонкими чертами, с усталой, чуть увядшей красотой, будто женщина много пережила и много ночей недоспала. Под глазами тени.

— Что ты им сказала? — я выбрался из шкафа, огляделся.

И тут заметил: правая рука у неё сжата в кулак, и меж пальцев сочится кровь, капает на пол.

— А с рукой что?

— Один нашёл каплю крови. Тут, в коридоре. — Она разжала кулак, глянула на тёмное меж пальцев. — Я сказала, что порезалась. Ну вот, пришлось незаметно взяться за ножницы, а там уж и сунула им под нос руку, чтобы поверили.

— Ловко… Что же, выходит, поверили?

— Почти сразу.

Такое и не всякий боец сообразит — своей кровью перекрыть чужой след. А эта мягкая, манкая женщина догадалась.

— А чего же они вообще пришли, если всякому верят на слово?

Я обвёл глазами комнату. Немецкий шоколад. Галеты в вощёной бумаге. Банка тушёнки с выдавленными на крышке цифрами, тоже ненашенская. Еще была жестянка кофе и сигареты. Всё стало ясно и без объяснений.

— Идём, солдатик, в комнату, — сказала она, не заметив, как я переменился в лице. — Там окна заколочены и занавешены, с улицы не видно. Никто тебя не углядит. Я всё объясню.

— Чего тут объяснять? — Я поглядел на неё. — Вижу, не слепой… Немецкий шоколад, духи. Продалась ты фрицам, красавица.

Она повернулась ко мне. Метнулись кудри, сверкнули темные глаза.

— Да, продалась! — резко бросила она. — Каждый выживает как умеет. А ты вот покровителя моего сегодня убил. А мне ни капельки не жаль… Думаешь, я к нему по любви в постель легла?

— Покровителя?

Мы прошли в комнату. Я опустился на диван — и вправду здорово устал, а нога всё ныла, — а она села напротив, на стул, подобрав под себя и закрыв шёлком халата крепкие, но тонкие ножки и обхватив колени.

— Элеонора меня звать. Эля.

— Алексей.

— Карл нынче ночью был у меня. — Она смотрела мимо, в стену. — Он ко мне добрый всегда. Майор, кажется, штабной, я в их чинах плохо разбираюсь. Он мне много хорошего сделал. Не дал меня выгнать отсюда, берёг от своих же, в обиду не давал. Сказал там, что я его женщина. Приходил по ночам. А сегодня ты его застрелил, и ведь это он как раз от меня шёл. Вот патруль и нагрянул: выпытывали, чего Карл перед смертью говорил да кто его мог выследить.

Я помолчал. Получается вместо Охотника моей мишенью оказался некий Карл. Майор — что ж, тоже неплохо, по крайней мере не рядовой солдат. Вот только майоры с карабинами не ходят.

— Я подстрелил человека с карабином, — сказал я, наконец, потому что хозяйка больше ничего не добавляла. — И в немецкой каске, это я потом уже разглядел. На офицера он не походил ничуть. Я принял его за снайпера.

— Тогда это и верно Карл — впрочем, я и так не сомневалась. Он всегда так одевался. — Эля с какой-то странной горечью повела плечом. — Нарочно. Каска, солдатская шинель, карабин. Боялся русских снайперов, иную ночь аж дрожал. Говорил, что офицерская фуражка — первый признак для русского стрелка. Вот и ходил ко мне в солдатском.

— Не повезло твоему Карлу, — саркастически хмыкнул я. — Надеюсь, ты его не жалеешь?

— Я себя жалею, — тихо проговорила Эля. — Теперь обо мне и позаботиться некому…

Она провела рукою по округлому плечу, закрытому лишь шелком и шалью, так, словно теперь оно было обнажённым, и от этого ей было зябко.

— Жалко ей себя, гляди-ка… — нахмурился я. — Люди в норах прячутся да в землянках. Впроголодь живут, а ты неплохо пристроилась под боком у фрицев, товарищ Эля.

— Не тебе меня судить, Алексей, — отрезала она. — Сказано же: каждый выживает как может. И, между прочим, это я теперь тебя спасла, не выдала.

— А выдала бы — кем бы ты тогда была?

Рука моя сама легла на кобуру. Она заметила. Вскинула подбородок.

— Договаривай. Может, ты и убьёшь меня за это? Ну? Чего за пистолет взялся? Стреляй.

— Я ещё не решил, что с тобой делать, — я поморщился. — За то, что спасла, спасибо. А за прочее… не мне бы, может, и судить. Да только тошно.

И замолчал.

— Город отдали, — качнула головой Эля, и глаза её снова сверкнули. — Почитай, весь. А как тут было выживать? Кого-то вывезли, а нас вот нет. До последнего гнали рвы противотанковые рыть, мешки таскать да берег укреплять. И еще велели в каждом дворе щелей накопать, чтобы прятаться от бомбежки. Вот тебе и всё. Никакой эвакуации, всё тихо, мол, сидите граждане не разводите панику, не придет фашист. А нет! После началась такая мясорубка, что каждый сам за себя и остался. Ох, как страшно, такой ужас душу пробирает, и ляжешь ночью спать, да сон неймёт… И сколько дней и ночей вот так. Красная армия, защитники где? Там, у воды, к самой Волге их прижали. А город остался. И кроме страха этого нету у нас больше ничего. Вот так, Алексей.

— Вовсе вы не одни. Мы держимся… и победим, — сказал я. — А пока держимся, стало быть, город не их. Или ты, может, захватчикам уже победу пророчишь? Сочувствуешь? Переметнулась?

— А хоть бы и так! — вспыхнула она и поднялась. — Что тогда?

— Тогда, — глухо ответил я, — я, стало быть, тех, кто к врагу переходит, не щажу… никого…

— Ты делишь всех на врагов и своих, — сказала она, глядя в упор. — Все у тебя просто, красноармеец Алёша… Есть немцы, есть русские… А есть такие, как я, которые посередине! Воевать не умеют. И умирать не хотят. А жить то всем хочется. Не желаю, чтобы вот это тело в земле гнило!

— Зато умеют другое, ну да, — усмехнулся я.

Она и бровью не повела.

— Да! Я красивая! Это всё, что у меня осталось. Ты стреляешь. Я улыбаюсь. Каждый воюет чем может.

— Воюют, — оборвал я, — против врага. А не под врагом.

Глаза её заблестели, налились.

— Уходи, — выговорила она. — Слышишь? Уходи сейчас же… Что толку тебе объяснять? Ты меня вовек не поймёшь.

— Не пойму, — согласился я. — Только уйти пока не могу. Мне силы надо восстановить.

Я кивнул на раненую ногу.

— А ты, красавица, про меня забудь, веди себя как ни в чём не бывало. Чтоб немцы не всполошились. Смекнут, что я тут, — обоим нам крышка. И тебе, и мне.

И тут в глубине квартиры скрипнула дверь.

Я вскочил, превозмогая боль в ноге, вскинул пистолет в ту сторону. Услышал, как зашлёпали по полу босые ноги.

Но в комнату вошёл не враг, а мальчонка лет четырёх-пяти. Заспанный, взъерошенный. Ищущие его глазёнки теперь таращились на нас.

— Мама?.. Я кушать хочу.

Всё во мне разом опало. Я опустил пистолет.

— Славка, жужелка, чего не спишь? — Эля кинулась к нему, подхватила на руки. И лицо её разом переменилось. Жёсткость и злость слетели без следа, осталась одна нежность. — Ночь на дворе. Какое кушать? Иди-ка спать…

— Когда мне страшно, я всегда кушать хочу, — сказал малыш. — Я голоса слыхал. Опять они, да?

— Ничего, маленький, не бойся. Ушли они… Никого нет.

Мальчик поглядел на меня из-за материнского плеча, ткнул пальчиком.

— А это что за дядя? Он тоже немец?

Эля прижала сына крепче.

— Нет, — тихо сказала она. — Он наш, сынок.

Марфа вскрыла консервным ножом немецкую тушёнку, разогрела на печи, перемешала с варёной картошкой и выставила чугунок на стол.

— Садись, Андрюшка. Ужинать.

Она вытерла руки о фартук и, довольная, оглядела свой закуток. Пацан уже засучил рукава и потянулся было за вилкой, да получил лёгкий, только для порядка, подзатыльник.

— А ну — руки мыть, живо.

Андрюшка соскочил к рукомойнику, забренчал носиком умывальника, стал лить на ладони.

— Меньше воды-то пускай, оголец, — беззлобно проворчала Марфа. — Она у нас не казённая.

— Тетя Марфа, а чего мы потемну ужинаем? Как прячемся.

— Видишь, Андрюш, какая у нас нынче еда? — Она кивнула на немецкую банку. — Это я всё с кухни таскаю. Тайком, ясно дело. Прознают — к стенке поставят.

Она положила побольше картошки с тушёнкой в миску, отвернула половик, приподняла крышку подпола.

— Не спишь, родной? — окликнула вниз, в темноту. — На-ка, повечеряй.

— Да ты ешь, хозяйка, сама, я сыт, — отозвался снизу Федотов.

— Какой там сыт. Будет тебе байки-то мне рассказывать. Бери, кому говорю.

Разведчик, кряхтя, поднялся по приставной лесенке до половины.

— Ты вот, что, лучше вылезай-ка да за стол садись по-человечески, — сказала Марфа. — Темно уже, никто по гостям не ходит. Посидим по-людски.

— Опасно, — качнул головой Федотов. — Стрясётся что — я быстро вниз не спущусь. Рана еще не зажила.

— А я подсоблю. Ну-ка, давай, вылазь.

И тут в дверь застучали.

Крючок на двери так и запрыгал в петле, будто сам собой готов был откинуться.

Марфа вздрогнула, чуть не выронив миску. Андрюшка застыл у рукомойника, а Федотов не растерялся: нырнул вниз и махнул рукой — закрывай, мол.

— Тётя Марфа, закрывай, — шепнул он и потянул крышку на себя.

Крышка подпола легла на место. Марфа проворно набросила сверху половик.

— Кого там нелёгкая на ночь глядя принесла? — проворчала она в дверь, напуская недовольство.

Мол, только потому к двери и не торопится

— Свои, — отозвался знакомый скрипучий голос. — Это я, Савелий Евграфович. Отопри, Марфуша, разговор у меня к тебе.

— Какие на ночь разговоры, Савелий? Ступай, откель пришёл.

— Отвори подобру, — пробубнил гость. — Или мне с подмогой воротиться?

Андрюшка юркнул на печку и спрятался. Марфа дрожащей рукой скинула крючок, приоткрыла дверь на ладонь, самого гостя на порог не пуская.

— Чего надо?

За дверью, комкая в руках картуз, стоял мужик. Борода с проседью, плешь поблескивает на макушке, лицо в глубоких морщинах, годов даже и на вид — далеко за пятьдесят. Поверх засаленного пиджака — старое пальто с потёртым каракулевым воротником, побитым молью, а на плече немецкий карабин.

И на рукаве белела повязка полицая.

— Я это… не по работе, — пробубнил он. От гостя шибануло самогоном и табаком. — Ненадолго.

Марфа глянула ему за спину — никого. Один пришёл. Оно и понятно: махнул стопочку-другую старый для храбрости да и приплёлся тайком, чтоб визит его к ней никто не видел. А ведь полицаи по одному по ночам не ходили: местный народ их люто ненавидел, и было за что. Кому-нибудь из них нет-нет да и проламывали темечко в тёмном закоулке среди развалин. Раз один наведался, стало быть, и вправду не с проверкой.

— А коли не по работе, — проговорила она, набираясь смелости и напуская ещё ворчливости, — так, может, до утра потерпит твой разговор? Я уж ко сну собралась.

— Да будет тебе, — Савелий протиснулся в дверь боком. — Не барыня, чай, чтоб ко сну долго-то собираться. Вот, держи. Тебе принёс.

Он снял с плеча холщовую сумку и стал выкладывать на стол: немецкие консервы, буханку хлеба, палку колбасы.

— За что ж мне такое богатство? — всплеснула руками Марфа. — С дуба ли рухнул, старый?

Тот крякнул, огладил бороду, сел на лавку. Карабин прислонил к стене, рядом с собой, под руку. Обвёл мутным взглядом стол и вдруг прищурился.

— А мисок-то у тебя, Марфуша, я гляжу, три. Ты кого ж тут потчуешь?

Марфа похолодела. Одна миска и впрямь лишняя — та, что она Федотову вниз спускала, да с приглашеньями наверх подняла.

— Так… себе да Андрюшке, — нашлась она не сразу. — А третья немытая со вчерашнего. Руки не дошли.

— А-а, — протянул Савелий, вроде бы, поверив. Но глазки его нет-нет да и косились то на стол, то на пол.

— Какой я тебе старый? — усмехнулся он, показав жёлтые зубы. — Я тебя годков на десять всего постарше.

— На двенадцать, — уточнила Марфа.

— О, стало быть, интересуешься. Раз даже года мои посчитала да запомнила.

— Вот ещё, — фыркнула Марфа. — Говори, чего пришёл.

— Что-то ты неласковая нынче, Марфуша. — Савелий потянул её за руку к лавке. — Садись. Разговор у меня к тебе не минутный, серьёзный. Стало быть, что и стоять, посидим.

Марфа скривилась, но села. Поняла — так просто его не выпроводить, лучше выслушать, авось скорее уйдёт. А чего пришёл, она уже догадывалась. Давно ловила на себе его взгляды там, на немецкой кухне. Да и до войны замечала, как Савелий, тогда ещё чужой муж, засматривается на неё. Знались они семьями: жена его, Зинаида, была Марфе не то чтоб подруга, а так, приятельница. Погибла Зина при августовской бомбёжке.

И вот теперь, выходит, держать ей, Марфе, ответ за те давние взгляды. Савелий как раз прокашлялся в кулак и приступил.

— Скажу прямо. Ты баба одинокая, я мужик видный. Нам с тобой… доживать надо.

— Ну так доживай, — пожала плечами Марфа. — Кто ж тебе не даёт.

— Не поняла ты. Вместе. Со мной…

— А-а. Жених выискался! Сватаешь меня, что ли?

— А хоть бы и сватаю. — Он хлопнул кулаком по столу. — Дело житейское. Жизнь-то, вон, продолжается. — Савелий обвёл широким жестом свои гостинцы на столе. — Будешь при мне как у Христа за пазухой. На кухне тебя старшей поставят, попрошу господ-немцев. С комендантом потолкую, скажу — жена моя. Я у них на хорошем счету.

— То-то и оно, — скривилась Марфа. — Ты им выслуживаешь, а я не по своей воле горбачусь. Куда ж тут вместе. Не умещаемся.

— Да что ты знаешь, дура-баба! — Савелий повысил голос. — Где твои красные заступнички? Сгинули! А немцы про них, знаешь, как говорят? Русскому, мол, скоро одна дорога — в Волгу. Буль-буль, и капут. И всем так будет, кто не с ними, а ты… тебе жить да жить. И я тебе не чужой, столько лет знались.

— Знались, эт когда ты на мне глазами-то дырки проверчивал? Ты с Зинаидой тогда был, с женой законной. А теперь что? Уж и забыл её? Двух месяцев не прошло.

— А чего Зина? — Савелий отвёл глаза. — Она, сама знаешь, в музее своём днями пропадала, экспонаты ей людей дороже были. Не моего поля ягода. Так и прожили, без души. А без бабы в хозяйстве нельзя… А нонче и подавно.

— Так поищи себе другую, чтобы в душу.

— Не могу я на другую и глядеть, — процедил ночной гость и привстал. — Я до тебя годами приглядывался. Настал час, стало быть. И тебе, по всему выходит, соглашаться надо. Уж такие времена…

— А ежели не соглашусь? — Марфа упёрла руки в бока. — Что тогда, немцам меня сдашь?

— Не говори так. — Он стиснул зубы. — Я к тебе со всей душой, а ты…

— Шёл бы ты со своей душой куда подальше. Не нужна она мне даром, тёмная твоя душа. И харчи свои предательские забирай.

Марфа притопнула ногой.

Гость же поднялся медленно и грозно, будто на что решался, сгрёб хозяйку, потянул к себе, полез губами к лицу. Марфа рванулась, влепила ему пощёчину.

И вот тут Савелий будто бы весь переменился. Лицо налилось тёмным, задышал он часто и зло, и руки его стали, что клещи. Он вцепился в отворот платья и дёрнул. Марфа вскрикнула, закрываясь руками.

— Ты что⁈ Что творишь, ирод? Побойся бога, старый!

Но тот её не слушал, а со всей силой повалил её на топчан. Она закричала и выставила вперёд руки, пытаясь его оцарапать.

— А ну оставь её!

Андрюшка соскочил с печи, схватил со стола нож и кинулся на полицая. Тот от неожиданности выпустил женщину и обернулся.

— Порежу! Как пить дать порежу! Отпусти! — парнишка махал ножом перед собой, и худая ручонка дрожала.

— А это ещё что за воробей? — Савелий опешил.

— Соседский он, Андрюшка, — торопливо выдохнула Марфа, приподнимаясь. — Сирота, некому за ним приглядеть, вот у меня и живёт. Отца-то его помнишь?

— А-а! В Красной армии отец его сгинул! — зло проговорил Савелий, изловчился и, перехватив тонкую руку с ножом, вывернул.

— Ай, больно! — вскрикнул Андрюшка.

Нож звякнул об пол.

— Защитничек выискался! — Полицай отвесил пацану оплеуху, повалил, придавил к табурету. Стащил с себя ремень. — Запорю, щенок, до смерти. Туда пойдёшь, где твой батька.

И, замахнувшись, хлестнул ремнём с бляхой, так что мальчонка заорал.

— Что творишь, Савелий! — Марфа повисла у него на руке, когда он замахнулся снова. — Дитё же, ребёнок!

— Выкормыш он большевистский! — Полицай отшвырнул её, будто уже и вовсе забыл, с чем пришёл в дом.

Марфа отлетела, ударилась затылком об угол печи, охнула и сползла на пол. В голове у женщины помутилось, как ни старалась подобрать под себя ноги, никак она не могла подняться.

— Ну так что? — Савелий брызгал слюной, снова занося ремень над скорчившимся пацаном, но смотрел на Марфу. — Пойдёшь за меня — или запорю его насмерть у тебя на глазах?

— Пойду… пойду, как скажешь, — по щекам Марфы текли слёзы.

И никто из них не заметил, как тихо, без единого скрипа, приподнялась крышка подпола. Как оттуда тенью выбрался Федотов. Разведчик собрал в кулак всю волю: раны тянули, отзывались болью на каждом движении, но он двигался бесшумно, хоть и медленно. Будь он здоровый — выскочил бы уж давно. Но все же и теперь успел.

Первым его увидел Андрюшка.

— Дядя Лёша… — беззвучно, одними губами шепнул пацан, вдавленный в табурет тяжёлой рукой полицая.

Савелий снова переменился в лице — услышал это, но обернуться не успел. На затылок ему обрушился удар тяжёлой жестянкой банки немецкой тушёнки, той самой, что он же и принёс в подарок. Глухо и костяно стукнуло, и полицай мешком рухнул на пол.

Андрюшка, вскочив, кинулся обнимать разведчика.

— Дядя Лёша!.. — Пацан уткнулся ему куда-то под руку. — Я знал, что ты на подмогу придёшь. Я знал!

— Тише, тише. — Федотов придержал его за плечо. — Не голоси. Всё уже.

Марфа, тяжело держась за печку, всё же поднялась.

— Спасибо тебе, Алексей, — выговорила она. — Только что теперь делать, ума не приложу. Ведь потеряют своего слугу в комендатуре…

— Похоронить его надо, — глухо проговорил разведчик. — Живой он нам всем могилу выроет.

— Так он же… дышит ещё…

— Недолго ему и дышать, — отрезал Федотов. — Спрятать только эту падаль надо так, чтоб вовек не сыскали.

— Есть место, — Марфа утёрла слёзы. — Через двор, за соседями сгоревший дом Караваевых. Погреб у них был добрый, глубокий, уцелел, поди. Только его головёшками да битым кирпичом завалило, копать придётся.

— Найдётся кому копать, — Федотов поднял с пола карабин, оттянул затвор, проверил патроны, а после пнул бесчувственное тело. — Эй, жених, подъём. Свадьбу проспишь.

Полицай застонал, зашевелился, стал приподниматься, поводя головой, словно с перепоя. Федотов навёл на него ствол.

— Не вздумай дурить, морда предательская. Вставай.

— Ты… ты кто? — прохрипел Савелий, хватаясь за темя.

— Шафер твой, — усмехнулся Федотов. — Несостоявшийся. Поднимайся. Дело нам с тобой предстоит важное. Не свадьба будет, а похороны…

Ночь в этой части города стояла беспокойная, тревожимая дальними разрывами с передовой.

Скрежетала лопата, вгрызаясь в перемешанную с головёшками землю. Савелий Евграфович минута за минутой отрывал вход в засыпанный погреб. Федотов сидел напротив, на обломке стены, держа карабин на коленях, стволом на полицая.

— Слышь, служивый, — дрожащим голосом заговорил полицай, а твёрдости в нём не осталось ни на грош. — Ты чего задумал-то? Чего мы тут роем? Убрал бы ты ружжо. Я ж безобидный. Я тебе сгожусь, я с немцами сговорюсь. И тебя пристрою, будешь служить, как я. Паёк дадут, должность при комендатуре. Ну чего ты? Я ж как лучше.

— Копай, — процедил Федотов.

А сам едва держал себя в руках, чтоб не всадить в предателя пулю прямо здесь. Рано. Да и выстрел на весь квартал слышно будет.

— Кто знал, что ты к Марфе пошёл? — спросил он.

— Да никто, вот те крест! — Савелий закивал. — Я для храбрости стакан принял самогонки, да и двинул тайком. Никто не видал, никто не ведал.

Стало быть, никто. Хорошо.

— Копай.

— Да чего копать-то? Клад, что ли, ищем? — полицай попробовал усмехнуться, свести на шутку, но смех вышел жалкий, дохлый. Нутром он уже чуял, что роет себе могилу.

Лопата звякнула о доски. Звук вышел гулкий, как о крышку гроба.

— Расчищай, — Федотов повёл стволом. — Там, где стукнуло.

Савелий подчинился. По лбу его, несмотря на ночной холод, катился пот. Он отгрёб землю, поддел, приподнял тяжёлую створку погреба.

— Ну вот. Открыл. Что ли, всё? Свободен я?

— Спускайся.

И Савелий даже приободрился. Раз спускаться велят, а не тут же кончают, стало быть, красноармеец убивать его не станет. Запрёт в погребе, и дело с концом. А там Савелий Евграфович отсидится, покричит, его и найдут. А как найдут — он всё и обскажет. И Марфе припомнит, что та краснопузого раненого у себя прятала. Теперь ей не отвертеться, теперь она у него на крючке. Всё складывалось не так уж и плохо, наверное… Главное — живой. Живой ведь.

— Чего застыл? Спускайся, — повторил Федотов.

— Ты не стреляй, служивый, не стреляй, — заискивающе бормотал полицай, нащупывая ногой перекладину приставной лестницы. — Я тихонько спущусь, а ты крышечку прикрой, привали чем да ступай себе. А утром меня найдут, а тебя уж и след простыл. Так и поступим. А?

— Почти, — обронил Федотов.

— Чего?

Больше ничего сказать Савелий не успел. Он стоял уже на лестнице, по пояс в погребе, когда получил прикладом в грудь. Твёрдый железный затыльник немецкого карабина вышиб из него воздух. Савелий захлебнулся, сорвался и кубарем полетел вниз, в темноту.

Снизу донёсся слабый стон:

— Что ж ты так, сукин сын? Я ж тебе в отцы гожусь…

— А земля тебе пухом, отец, — Федотов отложил карабин и взялся за дело.

Он сбрасывал в яму битый кирпич. Заваливая лаз, глуша звук, запирая полицая в его норе навсегда. Снизу ещё сипело, скреблось, потом стихло и это. После нескольких брошенных кирпичей полицай замолк навсегда.

Разведчик закрыл крышку и, собравшись с силами, забросал ее головешками. Впервые в жизни он хоронил человека живым. И поймал себя на мысли, что не было в душе при этом никакой жалости… ни на волосок.

Переночевать я остался у Элеоноры, в скрытой каморке за филёнкой шкафа: хозяйка дала мне ватный матрас, из которого я устроил себе лежанку и, после ночной беготни по немецким тылам, наконец, отоспался и пришёл в себя. Нога к утру хоть и всё ещё ныла, но не распухла и горячей на ощупь не казалась, а значит, воспаления каким-то чудом избежал. Всё это было неудобно, но терпимо, так что уходить я решил следующей ночью, а день предстояло скоротать тут, в чужой квартире.

Утром в стенку шкафа осторожно постучали.

— Алексей. Иди завтракать, — раздался голос хозяйки.

Я выбрался из своего душного укрытия и первым делом глянул на входную дверь.

— Заперта?

— Конечно. Она теперь всегда заперта. — Элеонора вытирала руки полотенцем. — Веришь, до войны я её и не запирала вовсе. А нынче сразу на замок, да ещё и крючок накидываю.

Я умылся над тазом, освежился.

— Садись завтракать, — позвала хозяйка.

Надо же, завтракать… я даже задумался. Слово-то какое домашнее. И хотя вчера мы крепко сцепились, сегодня я решил этим с Элеонорой поделиться.

— Завтрак, — усмехнулся я. — Хорошее слово, домом повеяло. Давненько его не слыхал, у нас сейчас так не говорят.

— А как у вас говорят?

— «Кашу принесли», — пожал я плечами. — Оно ведь не по часам выходит. Раз в день, а если очень повезет, так и два. А то и вовсе ночью, в темноте, чтоб разносчика не скосило шальной очередью или миной не накрыло.

Из комнаты вышел заспанный Славка, потирая кулаком глаз.

— Мам. А этот дядя теперь с нами жить будет?

— Что ты, нет, — всплеснула руками Элеонора, заметно смутившись.

— Жалко, — искренне вздохнул пацан.

Его мать вскинула темную тонкую бровь.

— Это еще почему?

— Ну, он же наш, ты сама говорила.

И мне вдруг показалось, что мальчишка сказал так не только потому, что я — советский воин.

— Не болтай-ка лишнего. — Женщина нахмурилась, чуть смутившись. — Мой руки и марш за стол.

Она положила сыну каши первому, с верхом и погуще, не поскупилась и мне, а себе наскребла по донышку самую малость и села с краю. Потом достала немецкую плитку шоколада, отломила один квадратик, сунула Славке, а остальное завернула и убрала в буфет, про запас.

Я поглядел на её руки, красные и обветренные, с потрескавшейся кожей. Ни под каким шёлком такие руки не спрячешь. Поглядел и на Славкину рубашонку, латаную-перелатанную, зашитую мелким аккуратным стежком.

Вчера я видел шёлк да шоколад, а нынче увидел стойкую женщину, мать, на всё готовую ради малолетнего сына.

Сам же я пока что ел да потихоньку глазел по сторонам. На тумбочке у Эли стоял патефон, у стены громоздился диван с валиками, а в углу молчал радиоприёмник. Молчал он по понятной причине: электричества в доме давно не было, а приемник был. Странно, почему она его не сдала в самом начале войны, как было приказано, но сейчас это вообще не важно. Но кабы не заколоченные да занавешенные окна, я бы решил, что кругом мирная жизнь.

А ведь я в этом времени мирной жизни и не застал. Свалился сразу в самое пекло, и с той поры — окоп, землянка, битый кирпич да враги. И вот сижу на табурете, на кухне, ем кашу с тушёнкой, рядом мальчонка болтает ногами, ложкой звякает. Ощущение ни с чем не сравнимое. На первый взгляд — все как раньше… Будто и нет рядом никакой войны.

Элеонора тем временем взяла пустое ведро, сняла с вешалки пальтишко.

— Пойду за водой.

Я приподнялся было и сел обратно. Нет, нельзя.

— Осторожней там, — только и смог я сказать.

Элеонора усмехнулась краем рта:

— Привычные уже…

Водоразборная колонка стояла на углу, возле бывшего сквера. Это была старая чугунная тумба, вкопанная в землю, с длинным рычагом: нажимаешь на него руками, тогда она сперва хрипит, плюётся ржавчиной и уж после нехотя даёт воду. На всю округу такая уцелела лишь одна.

Народу возле неё толпилось порядочно. Сгорбленные тётки в платках стояли с вёдрами, судачили о своём, а кто-то даже негромко смеялся. Люди притерпелись ко всему: и к бомбёжкам, и к немцу на улицах, а раз притерпелись, то и смех нет-нет да прорывался, потому что совсем без смеха человек долго жить не может.

Элеонора ещё заранее запахнула пальто потуже, подняла воротник и надвинула платок на самые брови, да только это ей не помогло.

— Гляди-ка, кто пожаловал.

Рябая баба в большом ватнике не по росту подбоченилась и оглядела её с головы до ног.

— Так это ж Элька, — подхватила костлявая, с обветренным лицом.

— Шалава, — прошипела старуха в чёрном платке.

— Шлюха немецкая! — краснолицая молодуха плюнула пришедшей под ноги.

— Чего встала? Чего вылупилась?

— Я не стану отвечать на оскорбления, — Элеонора сжала губы. — Я пришла за водой, и…

— На Волгу иди набирай! — крикнула рябая. — Тебя-то немцы пропустят.

— Так зато её наши не пропустят! — захохотала молодуха.

— Гляньте на неё, вода ей понадобилась! Пущай фрицы тебе воду таскают.

— А ей колонка без надобности, — крикнула молодуха. — У ней своя водокачка есть, немецкая. Качают и качают, качают и качают!

Бабы зашлись недобрым хохотом. Элеонора молчала, опустив голову, и старалась ни на кого не смотреть.

Но тишины так и не установилось, а потом кто-то толкнул её в плечо.

— Проваливай отсюда!

Толкнула одна, толкнула другая. Элеонора не устояла и упала на колени, ведро откатилось, загремело по земле. В грудь ей прилетел камешек, небольшой, но ожгло чувствительно. Ударил несильно, будто бросившая сама испугалась того, что сделала, и силилась замах остановить. Но бабья истерия все росла и росла.

Тут вдруг кто-то стукнул палкой по пустому ведру. Загремело, и бабы разом заозирались.

— Да вы что, озверели⁈

К колонке, припадая на палку, ковылял старик.

— У неё же дитё малое! Дитё!

— А ты, старый, что? Заступничек выискался. — Бабы накинулись на него всей сворой. — Тебе-то что за печаль? Твой, что ли, ребёночек?

— Может, ты к ней тоже в очереди стоишь, дед? Ха-ха!

Досталось и деду: его затолкали, отпихнули от колонки, и он отступил, махнув рукой.

А Элеоноре подняться не давали. Только встанет, кто-нибудь непременно снова пихнёт.

— Хальт! (Стой!) — раздалось за спинами, и следом хлопнул выстрел в воздух.

Бабы будто окаменели.

В горячке они и не приметили, как подошёл немецкий офицер с двумя солдатами. Шинель на нём сидела справно, и весь он смотрелся слишком чистеньким и свежим, будто только вчера прибыл из тыла — или же был помешан на чистоте. Офицер повёл рукой, и бабы, подхватывая вёдра, кинулись врассыпную. Только на отходе прошипели так, чтоб слышала она одна:

— Ничего. Мы тебя ещё у колоночки-то встретим!..

Немец, немолодой, но подтянутый, подошёл, наклонился к осевшей и упиравшейся руками в землю Элеоноре и протянул руку.

Та помедлила и приняла её. Ладонь саднила там, где вчера она сама распорола себе кожу ножницами. Вчера этой рукой она спасла русского снайпера, а нынче её держал немец. Новый, другой.

— Фрау Элеонора, — проговорил он по-немецки. — Майор Карл Шульц был моим товарищем. Вы ведь были с ним… хорошо знакомы, не так ли?

Немецкий Элеонора знала ещё со школы, а при Карле и вовсе наловчилась.

— Да. — Она отряхнула колени. — Он погиб… накануне.

— Я знаю. — Офицер чуть склонил голову. — Разрешите представиться, Гельмут Бреннер.

И тут её царапнула догадка: он ведь назвал её по имени сразу, не спросив и не сверившись, а стало быть, знал, к кому подходит. Уж не шёл ли сюда нарочно?

За ней.

— Опасно нынче ходить такой красивой женщине одной, — не спеша проговорил Бреннер.

Она молчала лишь секунду. Потом что-то изменилось в её взгляде, и она, тоже не торопясь, произнесла в ответ:

— А у меня разве есть выбор?

— Такой женщине нужна защита. — Он посмотрел на неё долгим, значительным взглядом. — Сегодня вечером я зайду. Нам надо поговорить о вашем положении. Да вы не напрягайтесь так, я зайду, как это у вас называется? На чай… и, разумеется, не с пустыми руками.

— Как вам будет угодно, господин офицер.

Эля улыбнулась той улыбкой, которой выучилась ещё при Карле: губы двигались, обнажая жемчужинки зубов, а глаза оставались пустыми.

Бреннер приложил два пальца к фуражке и пошёл прочь, а солдаты двинулись за ним.

Элеонора подняла ведро, подставила под жёлоб и налегла на рычаг, и вода пошла сперва ржавой струёй, потом прозрачной. Очистилась.

Что ж, что бы там ни говорил вчера тот красноармеец Алексей, она оставалась при своём. Каждый сейчас выживает как умеет.

Вернулась Элеонора с полным ведром, и я сразу приметил грязь на её коленях, пальто и ободранную ладонь.

— Упала?

— Поскользнулась.

Соврала она, даже не моргнув, так же, как врала немцам. Но я понял, что что-то не так.

Славка кинулся к матери и обнял, словно успел соскучиться. Элеонора взъерошила ему макушку и понесла ведро на кухню. И не было ни в этом жесте, ни в том, как она взялась за ручку, ничего такого — а всё-таки казалось, эта женщина только что отдала что-то очень дорогое, просто чтобы вернуться сюда. И ещё с минуту я сидел и думал о том, сколько же стоит в этом городе всего одно ведро воды.

— Вечером у меня будут гости, — обронила она, не оборачиваясь, как бы между прочим. — Извини… так получилось.

Вечером Прохоров собрал взвод на занятие по политической подготовке. Бойцы сходились в большой зал, кряхтя и переговариваясь вполголоса. Зал этот, просторный, с закопчёнными сводами, служил дому разом и столовой, и спальней, и клубом, тут же и коротали время между обороной и караулами. Сюда и стянулись, рассаживаясь кружком на ящиках да досках, положенных на стопки кирпичей.

Фрицы в последние дни как-то попритихли. Открытых попыток взять дом больше не делали. Только раз, ночью, попробовали подобраться, видно, хотели закидать гранатами, да подорвались на минах — сапёры даром хлеб не ели — и откатились, оставив на подступах исковерканные тела двоих. Коровин, хозяйственная душа, предлагал запросить у командования колючей проволоки и натянуть кое-где, чтоб совсем стало туго подбираться, но с колючкой пришлось пока повременить: полоса перед домом простреливалась хорошо даже ночью, а при осветительных ракетах и подавно. Пока повесишь, большой риск потерять людей.

— Ну чего, товарищ командир, опять про международное положение? — заёрзал Ванька, устраиваясь поудобнее. — Так мы его и без газет знаем. Немец, вон там, в городе, мы тута в доме, остальное нам пока что побоку.

— Отставить, Семибородов. — Прохоров вытащил из планшета газету, сложенную вчетверо, и бережно развернул. — Сегодня разговор особый.

Это была «Красная звезда» от десятого октября 42-го, совсем свежая. Прохоров разгладил её на колене.

— Указ Президиума Верховного Совета СССР, товарищи. Слушайте все.

И стал читать громко, с расстановкой, после каждого абзаца поднимая глаза на бойцов. Читал про то, что комиссары были нужны в Гражданскую, когда командирам из старых военных специалистов ещё не было полной веры. Про то, что нынешняя война закалила командные кадры и выдвинула целый слой новых командиров, испытанных в боях. И что посему — тут Прохоров чуть возвысил голос — «полностью отпала почва для существования системы военных комиссаров».

— Постановляется, — он повёл пальцем по строчкам, — единоначалие в армии отныне полное. Комиссаров и политруков как институт упраздняют, а взамен вводят заместителей командиров по политической части. И звания политработникам дадут общие, командирские.

Он опустил газету. В зале завозились, закашляли, заскрипели ящиками.

— Это как же понимать, товарищ командир? — первым, ясное дело, встрял Ванька. — Выходит, политруки нам теперь больше не указ?

— Ещё как указ, Семибородов, — проворчал Прохоров. — Ты их не списывай раньше времени. Политработники в армии остаются, только называться будут по-новому да подчиняться командиру, а не как раньше, наравне с ним были. И вот что я вам скажу: ругать их я тут никому не дам. Они все товарищи честные, идейные. Где труднее всего, туда и шли. Легкого пути себе не искали. Тут другое сейчас уяснить нужно: раньше в части было два начальника, командир да комиссар, и у каждого свой спрос. А теперь единоначалие, командир всему голова. И за бой, и за обеспечение, и за всякую нужду, что бойцу потребно — с одного командира полный спрос.

— Вот это по-хозяйски, — степенно кивнул Коровин. — У семи нянек, известно, дитя без глазу. Одна голова нашему хозяйству надобна. Это верно решили.

— А ежели командир ну… того… не особо… — подал голос кто-то из тёмного угла.

— Так и говори, что дурак! — встрял Ванька.

— А на дурака теперь и управа проще, — усмехнулся Прохоров. — Раньше он за чужую спину мог спрятаться: решали ведь, мол, вдвоём, с меня только половина спроса. А теперь выходит, что всё его. И победа его, и провал его. Понял, боец?

Кажется, сам Прохоров, пока читал указ и отвечал на эти нехитрые, но точные вопросы, тоже успел что-то для себя обдумать. Во всяком случае, теперь голос его звучал иначе, как будто там, внутри, кто-то невидимым инструментом настроил дребезжащие раньше струны.

— Оно так честнее, — покивал Семибородов, не замечая в Прохорове-Зеленке ничего особенного.

— Все правильно, — крякнул Кузьма. — Кто в бой ведёт, тот пускай и отвечает.

Бойцы загудели одобрительно, и Прохоров, послушав этот гул, понял: указ в гарнизоне приняли. Приняли сердцем, без всякой агитации, потому что окопная правда с ним совпадала.

Он сложил газету и на минуту задумался, глядя поверх голов.

Отец. Отец-то его отныне из полковых комиссаров будет полковником и переквалифицируется в заместители командира по политической части — вот как это теперь называется. «Замполит, — сложилось у Прохорова словцо само собой. — Ну и название. Замполит, что твой Айболит». И он горько усмехнулся про себя.

А ведь отец у него молодец. Дальновидный человек. Выходит, знал, что готовится такой указ, на его-то должности да не знать, и загодя подсуетился: успел перевести сына из политработников в строевые. «Ведал, значит, куда ветер дует, — подумал Прохоров и обвёл глазами закопчённый зал, амбразуры, бойцов на лавках. — Хотя чему тут радоваться? Вытащил меня из политотдельской колеи… и определил под самые пули. Тут в тысячу раз опаснее, чем в любом политотделе за столом».

Он с грустью вспомнил, как заканчивал командное училище, как попал в распоряжение политотдела армии, как получил теплую должность комсорга полка при штабе. И вот теперь он — командир взвода. Всего лишь командир взвода.

Но Прохоров тут же поднял подбородок. Не простого взвода! Его взвод держал сам дом Потапова, дом, о который уже какую неделю ломала зубы немецкая пехота, из-за которого, может, ночей не спали многие герры-офицеры. И Прохорова, неожиданно взяла несказанная гордость.

К нему неслышно, по своему обыкновению, подошёл Саян.

— Товарищ командир. Алексея давно уж нет, — проговорил хакас.

Прохоров нахмурился.

— Знаю, что нет.

Он пока не понял, что имел в виду боец.

— Искать пойду.

— Ты у нас кто — боец или искатель? — Прохоров так и вперился в него взглядом.

Саян глядел в ответ спокойно, не мигая, и молчал, но глазки-щелки не отвел. И под этим взглядом Прохоров сам же всё и понял. Прав хакас. Сотников ушёл за линию по важному заданию, и коли его нет столько времени, возможно, стряслось неладное.

— Ладно, — махнул он рукой. — Ты же у нас снайпер, хоть и без оптического прицела. Вольный, так сказать, стрелок. Разрешаю выход на вражескую территорию. Найди Сотникова. — Он помолчал и добавил тише: — Надеюсь, он жив.

И сам себе удивился. Никогда бы не подумал, что скажет про того самого Сотникова, строптивого, слишком уж независимого для армейских порядков, такое, да ещё таким голосом. Но личную неприязнь теперь полагалось откинуть и мыслить категориями гарнизона: он командир, и боеспособность личного состава зависит от его управления. Это Прохоров усвоил ещё в училище, по учебникам. Нынче учебники становились жизнью. И хорошо, если не кровью и смертью. Времена-то уже другие, поменялись, а учебники — нет.

— Спасибо, товарищ командир, — не совсем, казалось бы, складно кивнул Саян. — Как совсем стемнеет, пойду.

Он ушёл собираться, а Прохоров ещё постоял у бойницы, глядя в сторону немецких кварталов, где густела вечерняя темень. Где-то там пропадал его самый лучший и самый непокорный боец.

«Найдись, Сотников, — подумал Прохоров. — Без тебя дом ослепнет».

Охотник больше через овраг не пойдёт.

Теперь я знал это наверняка: он понял, что маршрут движения его я вычислил и караулил на ней. Догадаться было немудрено. На той тропе моя пуля сняла ночного ходока с карабином — майора Карла Шульца, штабного, что нарочно маскировался под рядовой состав, прикрывая свои любовные похождения. Если бы не карабин на его плече, я бы не выстрелил. Уберёгся, называется.

Размен вышел так себе: штабной майор — против раскрытой тропы, снявшегося с места врага и дырки в моей собственной ноге. Дырку эту оставил мне на память сам Охотник, в этом я нисколько не сомневался. Личный счёт между нами он открыл первым. Ничего… долг платежом красен.

Я набрался сил, за день отдохнул, даже поел досыта. Кто бы сказал мне раньше, что прятать Призрака Сталинграда станет любовница убитого мною же немца! Судьба — та ещё шутница. Нога хорошо отреагировала на стерильные перевязки, у Эли нашлась сносная аптечка. Значит, всё заживет, беспокоиться не о чем, задерживаться ни к чему. Оставалось дождаться темноты и уходить.

Поторопиться стоило ещё и потому, что Эля обмолвилась: вечером к ней наведается гость. Новый фашистский покровитель, стало быть, объявился взамен убитого. Сказала мне прямо, не юлила, но при этом внутри у нее явно сидело что-то тоскливо-мучительное. Как ни старалась она выглядеть беспечной, даже шутила, но я видел, что жизнь во лжи ей совсем не по нутру. И немец новый красавице, уверен, противен до тошноты, однако…. Признаться, в душе я хотел и с ним сойтись в схватке. Дождаться в тёмном коридоре и отправить следом за Карлом. Рискованно, конечно, и безрассудно. И потому желание это, хотя и достаточно горячее, чтоб воплотиться в жизнь, я придушил. Убей я гостя здесь, и назавтра Элю со Славкой как пить дать прижмут, а в худшем варианте в расход пустят, тут уж никакие ножницы и фокус с порезанной ладошкой её не выручат.

Мой главный выстрел ждал меня в другом месте. А немец-гость… Судьба распорядилась сама: до моего ухода он сюда не поспел. Разминулись. Может, и к лучшему. Для него — уж точно.

Прощание вышло коротким. Славка спал, Эля стояла у двери, кутаясь в свою шаль.

— Пусть тебе повезет, Алексей.

— Спасибо тебе за всё. Береги Славку.

— Живой останься, а мы уж как-нибудь, — тихо сказала она. — А про то, что город отдали врагу… это же я в сердцах, со злости. На себя злюсь, понимаешь? Но по-другому не смогу. Не стану смотреть, как Славка в тощего котенка превращается.

Я кивнул и шагнул в темноту.

По ночному городу я ходить уже наловчился, что бродячий кот, да и многие места сталинградские теперь знал, определял без карты.

Правда, сегодня двигался всё же медленнее обычного: простреленная нога напоминала о себе. А всё-таки моя переброска прошла без приключений. Тыловые патрули я слышал издали и обходил стороной. Была почти середина ночи, когда я добрался до нужного места в окрестностях штаба Лангенау. Именно здесь я собирался караулить Охотника. Андрюшка сказал, что его нора где-то там, в сером здании. Опасно работать на такой дистанции, близкой к логову штурмовой группы, рискованно, но чем дольше я выслеживаю баварца, тем больше сам рискую. Пора заканчивать нашу дуэль.

Самой удачной снайперской позицией здесь была школа. Полуразрушенная трёхэтажка стояла прямо напротив дома, занятого Лангенау, на некотором удалении, и из окон её верхних этажей штабной особняк просматривался как на ладони. Стрельбой из этой школы мы с Саяном не так давно сорвали показательную казнь — отбили у немцев пожилого еврея и нашего полкового разведчика Федотова. Место проверенное и, кажется, уже знакомое до последней ступеньки.

Но Охотник хитёр. Этот дьявол вполне может предугадать мой следующий шаг. Призрак укроется в школе и будет стрелять оттуда — так он, наверное, представлял наш поединок. А если так, то мне нужно выбрать другое место. Но я все же вошел внутрь, чтобы кое-что проверить. Занимать позицию в здании не стану. Едва ли не с каждым шагом я всё крепче понимал, что баварец рассчитывает именно на такой мой поступок. Слишком уж она удобная, эта школа. А на войне самое удобное место для снайпера — самое опасное: его и враг приметит первым. Может, конечно, я баварца переоцениваю, приписываю ему дальновидность и всякие снайперские штучки, а он всего лишь стрелок. Да, умелый и хитрый, но только в этом. Может быть, может быть. Только есть правило для меня одно незыблемое, благодаря которому я выживал и раньше, и теперь, в этом времени: врага лучше переоценить, чем недооценить. Особенно если этот враг — Охотник.

По пустому зданию я пробирался в темноте, фонарик не включал. Под подошвами похрустывало битое стекло вперемешку со штукатуркой, и каждый шаг я выверял, будто шел по очень тонкому льду.

В одном месте коридор наполовину привалило рухнувшим простенком, остался разве что узкий проход. Удобнее места для ловушки не придумаешь. Здесь я замер и стал осматриваться с особой тщательностью. И тут из-за туч вылезла луна — будто мне в помощь. Несмелый жёлтый свет разлился по коридору, перебивая черноту оконных проёмов. Я смотрел то по верху, а то наклонялся.

Ага! Вот оно. У самого пола тускло сверкнула проволочка. Растяжка. Выставлена умело: не знай я, что здесь стоит искать, прошёл бы и…

Луна нынче отдавала багрянцем. Или так казалось? Чему удивляться, столько гари висит над городом, что и луна другого цвета. Ишь ты, усмехнулся я про себя, красная луна…. в ряды Красной Армии вступила. Помогай, подруга, помогай своим, раз на правильной стороне находишься.

Дальше я нашёл ещё одну растяжку. А последняя, у лестницы на верхние этажи, была поставлена не так, как те, небрежно: проволока белела на тёмной ступени, как броская нитка на сукне.

Так… Стоп!

Охотник сплоховал? Ставил наспех?.. Нет, не сходится…

Он прекрасно знает, с кем имеет дело, про Призрака Сталинграда на той стороне наслышаны. Растяжка на дурака? Тоже нет. Тогда почему, для чего, для кого?

А как бы я сам поступил на его месте?

А так же бы и поступил. Первую ловушку замаскировал бы тщательно, чтобы убила наверняка, если гость окажется простаком. А остальные — вполсилы. Потому что нашедший первую отыщет и прочие, тут хоть маскируй, хоть не маскируй.

Выходит, что?.. Выходит, меня в эту школу заманивают. Расчёт примерно такой: Призрак приходит, обнаруживает растяжки, обходит их одну за другой и радуется, какой он ловкий да глазастый. А дальше сам себе объясняет: раз позицию заминировали, стало быть, немцы уверены, что сюда никто не сунется. И если уж ловушки сняты, то опасаться нечего. Можно спокойно устраивать здесь снайперскую точку и караулить дом Лангенау со всеми, так сказать, удобствами.

Вот на что ты рассчитываешь, баварец. Что я засяду в этих стенах — тобою уже выцеленных и, готов поспорить, пристрелянных.

Будь моим противником кто попроще, я бы, пожалуй, так и сделал: перешагнул через растяжки и оборудовал лёжку наверху. Но с матёрым всё надо делать наоборот. Так, чтобы он не мог угадать ни одного моего шага. Ломать шаблон, как говорили в моём времени.

Одну из растяжек я осторожно снял и переставил в другое место, замаскировав уже по-своему. Дело знакомое: гранатные растяжки я и сам ставить мастак. Это тебе от меня сюрприз, баварец. Вряд ли ты сюда сунешься, скорее, просто поджидать станешь, но подарочек на всякий пожарный оставлю. Кто-нибудь да «порадуется»…

Пока не рассвело, я осторожно выглянул из оконного проёма и прикинул, откуда ему было удобнее всего пристреливать эти школьные окна. Школа трёхэтажная — по здешним меркам чуть ли не башня: в этой части города строили от силы в два этажа, а индивидуальная застройка и вовсе тянулась одноэтажными халупами. Да и целых зданий вокруг оставалось меньше, чем печных труб на пепелищах. Если смотреть из окон школы, от меня, то к северо-западной окраине местность поднималась пологим склоном, и возвышенностей на нём хватало без всяких крыш.

Тут-то я и понял, во что упёрся. Уже привык в городских развалинах работать накоротке, средняя дистанция работы сталинградского снайпера — метров сто пятьдесят, а то и того меньше: видимость сильно режут улицы, перекрестки да груды битого кирпича, дальнего выстрела здесь попросту не сделать. Но школа торчит выше уровня развалин. Если Охотник поверит, что я в ней, то считать нужно иначе, не по-сталинградски. Тогда он отойдёт метров на триста-четыреста, а то и дальше — и сможет достать меня едва ли не из любой точки склона.

Получается, что он может быть где угодно. Чёрт. Трудная задачка. Но решать её надо. Слишком много от неё зависит сейчас: и моя жизнь, и жизни ребят, а может, и того больше.

Так как же его вычислить, где найти эту иголку в стоге сена?

Помог мне мой дневник наблюдений. Есть у меня такая тетрадочка, я вёл её с первых дней охоты: во сколько встаёт солнце и куда ложатся тени, естественно, с поправкой на сезонность, ведь день на убыль идет. В детстве, на уроках природоведения, мы вели похожие дневники — во сколько рассвело, во сколько стемнело. Только теперь расчёты были посерьёзнее школьных, от них зависела жизнь.

По записям выходило: после полудня солнце перейдёт на фасад школы, а часам к четырём его лучи дотянутся не только до оконных проёмов, но и заглянут внутрь. Осталось рассчитать примерный угол и смастерить кое-что.

В бывшей учительской уцелел кусок настенного зеркала. Я как можно тише, завернув в тряпку, отколол от него угловатый фрагмент величиной с пол-ладони, поднялся на третий этаж и подтащил к выбранному окну уцелевшую парту. Поставил ее не впритык, а чуть притопив от взгляда: в самой глубине класса солнце осколок не достанет, у самого окна — слишком напоказ, неправдоподобно будет. Я выбрал середину, полтора шага от разбитого и потрескавшегося подоконника, в щели которого застрял вялый осенний жук. На парту, подперев обломком кирпича, пристроил стекляшку под углом, который тщательно рассчитал. А жука я аккуратно освободил и отпустил.

Теперь снова нужно было ждать. Часам к четырём солнце доберется до зеркальца, и оно начнёт коротко бликовать. Ничего достоверно изображающего линзу прицела из куска простого зеркала, понятно, не выйдет. Но шагов с трёхсот-четырехсот короткий блик в глубине оконного проёма — это уже большой вопрос. А у снайпера закон один: увидел вопрос — найди ответ. Поведётся баварец на такую обманку?.. Не знаю. Если он ждет, что я буду в школе, то… Выдаст ли себя выстрелом?

А! Нечего загадывать! Сделано, вот и всё!

Из школы я вышел тем же путём, каким входил, след в след. И занял позицию там, где меня не стал бы искать ни один здравомыслящий снайпер — прямо напротив дома Лангенау, чуть ли не вплотную. До штабного крыльца было метров пятьдесят, от силы шестьдесят. Критически близко, опасно до дрожи. Зато здесь Охотник караулить и высматривать меня не будет: любой выстрел с такой дистанции разом поднимет на ноги караул и весь штаб.

Нет, никакой нормальный снайпер сюда не ляжет.

А я лягу.

Лёжку я оборудовал в полуразрушенном сарае, в ближнем углу, среди обломанных жердей и прелой соломы. Сарай этот немцы обходили стороной, и было отчего: из-под завала тянуло тухлой падалью — где-то там внутри догнивала убитая лошадь. Прикрытие в самый раз, слава богу, на холоде мух уже не было. Выстрел у меня всё равно будет один. А потом — сматываться, и очень быстро. Если повезет, то уйду.

Пути отхода я проверил загодя, каждый прошёл по два раза. А в одном месте, где давним разрывом нанесло мягкой земли, поработал отдельно: походил, натоптав заметную стёжку. Следы вдавил как следует, носками в сторону Волги, прочь от моего лежбища. Пускай почитают, грамотные: был тут стрелок, да ушёл в сторону реки.

Я вернулся на позицию и закутался в маскировочную накидку с головой. Ещё раз проверил «Светку». Рядом, под правую руку, положил парабеллум, на всякий случай.

Спать не хотелось совершенно, хотя время давно перевалило за середину ночи. Так уж устроен стрелок: когда впереди большая охота, кровь будоражат азарт и предвкушение схватки. Смертельной схватки с опаснейшим хищником этих развалин. Развалин, которые не могут забыть и никогда не забудут, что были большим и красивым городом.

Я сделаю всё, чтобы убить баварца, и после самому выжить. А если выжить не суждено, всё равно сделаю выстрел, пусть ценой и окажется собственная жизнь.

Я готов её положить, чтобы не дать немцу спокойно разгуливать здесь, чтобы однажды закрылась крышка котла, а потом — восстал из руин, снова вырос красавец-город у могучей реки.

А пока я лежал и смотрел на тёмный дом, память сама, без спросу, принялась перебирать лица.

Вспомнился Ванька Морячок. Перед этим моим выходом он отвёл меня в сторонку и заговорил серьёзно, без обычных своих прибауток:

— Ты, Скрипач, мне теперь навсегда друг. Я ж, когда первый раз с тобой в теплушке столкнулся, что подумал? Интеллигентишка вшивый, думаю, музыкант. Я тогда честно сказал: вашего брата не переношу. Оно и понятно: против учёных людей я, допустим, ничего не имею, но обидно же — одни чистенькие, в костюмчиках, по ресторанам ужинают, а рабочий люд на смене за станком серый хлеб с луком трескают. А ты не такой оказался. Ты — друг. И как другу я дарю тебе самое ценное, что у меня есть… Бабкин заговор.

Я тогда, помню, хохотнул. Морячок аж насупился:

— Не смейся, Скрипач! Чего ты ржёшь, как конь ярмарочный? Я тебе серьёзно говорю. Я его на себе носил, а теперь на тебя перекладываю. Слова сказаны, печать поставлена. Тебе он нужнее: у тебя задание опаснее. Я-то что? Постою в карауле с автоматом. А ты немецкого зверя выслеживаешь.

Смешной он, Ванька. И дорогой до невозможности. В колдовские заговоры я отродясь не верил — не та у меня биография, чтобы в подобное верить. А вот лежу сейчас под накидкой, вспоминаю его серьёзное лицо, и будто теплее становится. Работает, выходит, заговор. По-своему, но работает.

Вспомнил и Саяна. Как стоял передо мной сухонький хакас с трубкой в зубах и глядел исподлобья:

— Саян должен с тобой идти, Алексей. На крупного зверя в одиночку не ходят.

Я тогда отговорился: у одного, мол, оно тише выходит, и план у меня на одного, а тебе, брат, задание тоже есть важное, из дома будешь наблюдать. Саян кивнул и спорить не стал — он вообще не спорит, он умеет молчать так, что молчание это горше всякого спора.

А ведь до конца правды я ему не сказал. Правда была простая: если я проиграю эту дуэль, то погибну один. Только один. Никого за собой не утяну, никого не подведу под пулю. Некому будет поставить мне в укор чужую жизнь. И главное — я сам никого себе в укор не поставлю. С этим и воевать легче.

Потом вспомнил главстаршину и его подчиненного Гришку с трофейной СВТ, с тремя зарубками на прикладе. Как он после стрельб чистил её, сопя от усердия. Мой первый снайпер-ученик здесь. Растёт, наверное, стрелок.

Вспомнил Таню. Ясное лицо, добрые глаза. Она ведь каждому готова прийти на помощь. Как она Рудольфа защищала! Вспомнил Нюрку. Как она там сейчас, под кручей, у переправы? Ночами с правого берега на левый возят раненых, и всё это под бомбёжками. Перевелась бы в тыловой госпиталь, дурёха отчаянная. Да разве её убедишь…

Вспомнил Михал Андреича Потапова. Бойцы говорили: на излечении, в госпитале он, где-то за Волгой. Ванька по этому поводу высказывался уверенно:

— Попомните моё слово: выздоровеет командир — и вернётся к нам взводным.

— А Зелёнку тогда куда? — чесал в затылке Кузьма.

— Куда-куда… На повышение пойдёт. Видал, какой деятельный стал. И почти уж не вздрагивает, если немцы палить начинают.

Мы тогда посмеялись. А ведь и правда: Прохоров у нас на глазах в настоящего боевого командира превращается. Кто бы мог подумать…

Вспомнил Коровина. Да ведь о чём ни подумай, всё к нему приходит, так и слышишь, как по каждому поводу Степаныч вечно вздыхает и ворчит: и патронов мало, и зима близко, и фриц-то неспроста притих. Мы поначалу держали его за пессимиста, а потом поняли: просто человек такой, за всех душой болеет. Даже за итальянца нашего переживает, за Пьетро, которого сам же окрестил Петрухой. «Петруха-то наш отощал вовсе» — ворчит и подкладывает ему каши в котелок. А тот будто платит за гостеприимство своими рассказами и напевами.

И Славка почему-то вспомнился, Элин малец. Как таращился на меня спросонья и как сказал матери, увидав за столом чужого дядьку: «А это что за дядя? Он тоже немец?».

«Наш», — ответила Эля. Твёрдо и тепло.

Здесь и сейчас это совершенно особенное слово. Много ли я слов слышал в своей жизни дороже этого?

Отчего-то нынче вспомнились все разом — все, с кем свела меня судьба в этом времени, новом для меня и уже родном. Словно я готовился поставить какую-то точку.

Почему — понятно. Я ведь знал: даже если сниму баварца, выстрел под самым штабом меня выдаст. Обложат и погонят, как дичь. Но… нет уж. Я поборюсь. Просто так, за здорово живёшь, я им не дамся.

Но знаю, если судьба предложит размен, мою жизнь на жизнь баварского охотника, — я такой размен приму, не торгуясь.

Вот только Андрюшке я медаль обещал. После победы, из своих рук. А слово надо держать, значит, помирать мне сегодня никак нельзя.

И как же хочется вернуться в дом Потапова. Услышать в свой адрес Ванькины шуточки и Степанычево ворчание. Увидеть Танюшу и обнять. Да что там — обнять… Поцеловать по-настоящему… И Нюрку поцеловать. Крепко.

Двое их у меня в сердце, и врать себе не стану: я пока не выбрал. Обе мне дороги, каждая по-своему. А настоящей любви я, видно, ещё и не знал — война всё отложила на потом. Дожить бы теперь до этого «потом».

Хорошие они, девчонки. Хорошие.

Я улыбнулся в темноте — и тут же стёр улыбку. Тепло — оно для дома, а здесь у меня охота. И у меня, и на меня… Небо над развалинами понемногу серело, и я прошил его зорким взглядом.

Начинался новый день. Мой или его — вот это мы и поглядим.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА

Читайте продолжение прямо сейчас: https://author.today/reader/622892

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.