Сказано в летописях: старшую сестру нарекли Чак, младшую — Ни; принадлежали они к роду Лак{2} и были дочерьми властителя земель в Зиао-тяу{3}, происходившего из Ме-линь{4}, что в округе Фаунг-тяу{5}.

Достопочтенная старшая сестра сочеталась браком с господином Тхи Шатем, выходцем из Тю-зиена. Был он известен дородством, силою и великой отвагой.

В то время владычествовали над нашей землей китайские императоры из дома Хань{6}. Су Дин, ханьский наместник в Зиао-тяу{7}, опасаясь доблестного Тхи Шатя{8}, замыслил его погубить и погубил.

Гневом воспылала достопочтенная Чак и вместе с младшей сестрою тотчас подняла войска. Учинив мятеж, изгнали сестры Су Дина и захватили Зиао-тяу; тут и округа́ Нят-нам, Кыу-тян, да и Хоп-фо{9} покорно примкнули к ним как один.

Более шестидесяти городов и крепостей усмирили достопочтенные сестры, после чего объявили себя Виет Выонгами — государынями Виет, и обосновались со своим двором на земле Тю-зиен, сменив свое родовое имя Лак на Чынг.

Су Дин бежал на Север, в Наньхай{10}. Услыхав об этом, император Гуанъу-ди{11} пришел в ярость, изгнал Су Дина в Даньэр{12}, а против государынь Виет отправил Ма Юаня и Лю Луна с превеликим войском. Когда ханьская рать достигла озера Ланг-бак{13}, достопочтенные сестры заступили им путь; однако войско их было малочисленно и не смогло долго противиться врагу. Пришлось достопочтенным сестрам отступить в Запретное ущелье; войско их день ото дня редело. В конце концов сестры потерпели поражение и обе погибли.

Оплакивая сестер, люди воздвигли в их честь ден — храм поминовения{14}. Поставили храм на земле Ан-хат. И было в том храме немало чудес и знамений.

Во времена короля Ли Ань Тонга{15} случилось великое бездождие, и преподобный Тинь Зиой был послан государем в храм сестер Чынг вознести моление о дожде; само собою, тотчас же хлынул дождь и опустилась прохлада. Король обрадовался и прилег отдохнуть, и тут внезапно явились ему во сне две незнакомые девицы. Лики их были подобны цветам, брови — словно листья ивы. Они ехали мимо государя верхом на конях; на них были зеленые платья и широкие красные штаны. Король в изумлении спросил их, кто они и зачем сюда пожаловали, и они отвечали:

— Мы, сестры из рода Чынг, исполняя волю Повелителя неба, сотворили дождь.

Восстав ото сна, государь немедля приказал подновить и изукрасить храм, а придворным своим велел отслужить там молебен и возложить на алтарь дары. Затем государевы посланцы перенесли святыни из того храма в храм Подательниц дождя, воздвигнутый на северной окраине столицы.

Впоследствии достопочтенные сестры снова явились во сне государю и попросили поставить им храм на земле, где они родились. Государь внял их просьбе, поставил храм и особою грамотой даровал им звание: Целомудренные и чудотворные жены.

В четвертый год Двоекратного процветания{16} достопочтенным сестрам пожаловано было звание Победоносных воительниц, а в двадцать первый год Возвышения и изобилия{17} почтительно присовокуплены были к званию достопочтенной старшей сестры еще два слова: Чистая и непорочная, а к званию достопочтенной младшей сестры — слова: Охраняющая и мягкосердая. Дивная их святость славится и по сию пору.

В давние времена прибыл в наши края Гао Пянь и построил город Дай-ла{18}. Однажды, в полдень вышел он из Восточных ворот и отправился на прогулку. Вдруг опустились темные тучи, и пятицветное сияние поднялось от земли до неба; оно становилось все ярче, а небо под пологом облаков сделалось холодным и пустынным. Тут появился среди облаков неведомый муж, восседавший на золотом драконе; на голове — разноцветная шапка, на теле багрянцем переливаются одежды, бедра обернуты расшитою тканью, а ноги обуты в красные сапоги; разлился вокруг дивный запах, и зазвучала прекрасная музыка. В страшном испуге Пянь решил, что это нечистая сила.

Тою же ночью явился ему во сне некто, обличьем своим и одеждой подобный виденному днем незнакомцу. Приблизился он к Гао Пяню и молвил:

— Я дух-покровитель земли Лаунг-до{19}. Прослышал я, будто возвели вы на моей земле стены и город, и вот пожелал взглянуть на них. Не бойтесь ничего и ни о чем не тревожьтесь.

Восстав ото сна, Пянь рассказал об увиденном свите:

— Что бы сие значило? — спросил он и посетовал: — Верно, плохой Мы правитель, ежели всякая нечисть глумится над Нами.

Кто-то посоветовал Пяню выстроить храм, поставить в нем изваяние духа Лаунг-до, а под храмом зарыть медь и железо: тогда, сказал этот человек, дух будет усмирен.

Гао Пянь исполнил все в точности, но в тот же миг разверзлись хляби небесные, налетел вихрь, взметая землю и сокрушая деревья, — и зарытые втайне медь и железо рассыпались в прах.

Увидевши это, Пянь снова посетовал:

— Видно, придется Нам возвратиться на Север и окончить там дни свои.

Само собою, Гао Пянь уехал вскоре обратно на Север.

Многие годы спустя, при королях из дома Ли построили близ того храма стольный город{20}, и вот, когда король Ли Тхай Тонг{21} дозволил поставить торговые ряды у Восточных ворот, толчея и гомон нарушили покой старого храма. Государь решил было перенести храм на новое место, но затем передумал: «Нет, не стану тревожить древнее святилище!» Он велел подновить и изукрасить его, да и дома, стоявшие рядом, также, и выстроил новый придел для поклонения духу и для молитв.

Однако к ночи дух поднял страшный северный ветер. Все дома подле храма рухнули, и только храм остался цел и невредим. Удивленный король пустился в расспросы, и один бывалый человек поведал ему обо всех дивных деяниях, совершенных некогда духом Лаунг-до.

Государь восхитился:

— Вот поистине дух, пекущийся о народе!

Тотчас издал он указ о порядке празднеств в храме всесильного духа и повелел всякий год, в начале весны, совершать там молебен и возложение даров. Особою грамотой пожаловал он духу звание Князя, неизменно успех приносящего.

С тех пор пожары трижды уничтожали дома в торговых рядах, но старого храма пламя не коснулось ни разу.

В первый год Двоекратного процветания прибавлены были к званию духа еще два слова: Святой помощник, а в двадцать первый год Возвышения и изобилия почтительно присовокуплены были слова: Исполняющий желанья и чаянья. И, наконец, дух возведен был в Великие князья.

Тхай ши{22} по имени Чан Куанг Кхай{23}, начальник королевского войска, оставил в храме такие стихи:

Как сказано в «Записках о стране Цзяочжоу», сочиненных высокородным Чжао, Князь был Высшим духом земли.

В годы Непреходящего блеска{25} правления Танского дома Ли Чан-мин прибыл императорским наместником в Зиао-тяу. Увидел он, как ровны долины, могучи горы и обильны воды там, где сливаются рукава рек Белой Лианы{26} и Белого Журавля{27}, и на берегу реки Белого Журавля выстроил храм Всепроникающей святости и велел поставить в нем статуи Трех святых духов{28}, приказав мастерам вырезать для переднего придела изваяние Духа — охранителя державы. Когда изваяние было готово, Чан-мин воскурил перед ним благовония и воскликнул:

— Ежели обитает здесь дух-чудотворец, пусть явится Нам в сновидении, чтобы, узрев его, Мы сообщили сходство с ним изваянию.

Тою же ночью явились ему во сне двое мужей странного облика. За каждым шествовали десятки слуг со знаменами, флейтами, гонгами и барабанами. Подойдя к храму, мужи заспорили: который из них более другого достоин взойти на алтарь. Чан-мин спросил их, кто они и откуда родом, и тогда один назвался Духом земли, а другой — Владыкою камня. Танский наместник предложил обоим сотворить чудеса, дабы искуснейший утвердился на алтаре по праву.

Едва он кончил говорить, как Владыка камня единым прыжком достиг берега реки, но Дух земли был уже там. Снова прыгнул Владыка камня, перенесся на другой берег, но Дух земли и на этот раз его опередил. Дух земли оказался сильнее, и место на алтаре досталось ему.

Тамошние жители весьма почитали духов и демонов и потому, увидев величественное изваяние Духа земли, преисполнились благоговения и страха. Ежели кто желал вознести молитву или терзался сомненьями, приходил в храм, возлагал дары и гадал на монетах{29} — и все сбывалось в точности по гаданию.

С тех пор Духа земли стали почитать заступником и благодетелем края, и в храме его не угасали огни курений. Когда полководцы позднейших времен получали приказ заступить неприятелю путь в верховьях Троеречья{30}, они со своими войсками приходили поклониться Духу земли, и Дух большею частью помогал им в битвах.

В первый год Двоекратного процветания пожаловано было ему особою грамотой звание Князя и Преданного помощника. В четвертый год к этому званию прибавлены были слова: Воинственный пособник, а в двадцать первый год Возвышения и изобилия почтительно присовокуплены слова: Прославленный и могучий.

В историческом сочинении До Тхиена{31} сказано: «Князья были родными братьями».

Некогда король Нго Нам Тан{32} пошел походом на Ли Хюи, учинившего мятеж в Лаунг-тяу, и расположился с войском в устье Фу-кан. Ночью явились ему во сне два неведомых мужа величавого облика в пристойных и чистых одеждах и, приблизившись, почтительно молвили:

— Вот уж в который раз похваляются супостаты своею силою. Примите, государь, нас в помощники, и не избегнут они заслуженной кары.

— Но кто вы? — спросил король. — Желаем узнать имя и род помощников Наших.

Мужи отвечали с превеликой вежливостью:

— Мы — родные братья, род свой ведем от Чыонгов из деревни Фу-лан. Старшего зовут — Хонг, а младшего — Кат; оба были военачальниками у короля Чиеу Виет Выонга{33}. Но однажды Ли Нам Де коварством лишил нашего короля престола и сам сделался королем. Стал он слать к нам гонцов с дарами, зазывая на службу, но мы отвечали: «Верный подданный не служит двум государям, так же как добродетельная жена не сочетается с двумя мужьями. Да и возможно ли верно служить изменнику, поправшему долг благодарности!» — и удалились от мира на гору Фу-лаунг. Многократно звал нас Нам Де, но тщетно; тогда, разгневанный, он подкупил наемных злодеев, приказал сыскать нас и схватить. Поняли мы, что не миновать нам гибели, выпили яд и умерли в одночасье. Но святой Повелитель неба{34}, узнав, как безвинно терпели мы в этой жизни, сжалился и поставил нас наместниками Царя драконов Лаунг Куана{35} на реках Ву-зианг и Ланг-зианг. Вот и недавно, когда Покойный государь бился в бою{36} на реке Белой Лианы, мы явились к нему на помощь.

Восстав ото сна, король Нго Нам Тан тотчас велел принести дары обоим духам и рек такое слово:

— Ежели вы и впрямь дивною силою своей поможете Нам одержать победу, Мы возведем для вас храм.

На другой день король обложил гору Кон-лон, но враг на ее склонах был грозен и недосягаем, и королевское войско впало в уныние.

Однако ночью к королю вновь явились во сне Князья, а с ними было воинство духов, стояло оно боевым строем в устье реки Фу-лан. Полк старшего брата выступил с берегов Ву-зианг, перешел Луноподобную реку и двинулся к верховьям Щедрой реки, а полк младшего направился вдоль берега Доброй реки и достиг реки Южной равнины.

Восстав ото сна, король рассказал об увиденном своим военачальникам и повелел им обрушиться на врага всею мощью. Само собою, битва закончилась полною их победой. Земля Лаунг-тяу была замирена, и государь незамедлительно отправил придворных выбрать место для храма каждому из Князей. Старшему брату было пожаловано звание Великого божественного повелителя рек, охранителя державы, и ден его возвели в устье Луноподобной реки. Младшему брату пожаловано было звание Малого божественного повелителя рек и охранителя державы, ден его возвели в устье реки Южной равнины.

Когда в царствование Ли Нян Тонга{37} заступило сунское войско{38} наши пределы, государь, дабы преградить врагу дорогу, послал на берега тех рек военачальника в чине тхай уи по имени Ли Тхыонг Киет{39}. И вот однажды ночью услыхали воины, как в храме раздался голос Духа, произносящего такие стихи:

Само собою, на другой день сунское войско было разбито и ушло восвояси.

В первый год Двоекратного процветания пожаловано было братьям звание Великих князей Луноподобной реки; старший отныне именовался Гонителем, а младший — Устрашителем захватчиков. В четвертый год — к званию старшего брата были почтительно присовокуплены слова: Щедрый податель помощи, а к званию младшего: Доблестный и отважный.

Из какого рода происходила благонравная жена, неизвестно; звали ее — Ми Е, жила она в Тямпе и была супругою тямского короля Ша Дау{41}.

Не пожелал Ша Дау мириться с низкою долей вассала и перестал платить дань нашему королю; Ли Тхай Тонг, восседавший тогда на престоле, разгневался, собрал несметное войско и выступил в поход. Ша Дау заступил Тхай Тонгу путь на реке Бо-тинь{42}, но полки его были королевским войском разбиты и рассеяны, а сам Ша Дау пал в битве. Государь захватил жен и наложниц тямского короля и повез их к себе.

Когда достигли реки Ли-нян, государь, слыхавший о красоте Ми Е, послал придворного евнуха с наказом доставить ее на королевскую ладью. Но она в великом негодовании отказалась:

— Я ведь жена варвара{43}, — воскликнула Ми Е, — я дурно одета и к тому же косноязычна! Куда мне до благородных красавиц высокого двора! Держава моя погибла, муж мой убит, а значит, должна умереть и я. Ваш король велел привести меня силой, все равно негоже это — неубранной и грязной предстать пред государевы очи!

Схватила она покрывало, завернулась в него и бросилась в реку. Услышав об этом, король почувствовал раскаяние и приказал спасти Ми Е, но она уже утонула.

С той поры всякий раз в ясную тихую ночь раздавались на реке плач и жалобы; долгое время дивились этому жители ближней деревни, но затем, подав, как должно, прошение, возвели они ден в честь духа утопленницы. Тогда только ее жалобы смолкли.

Многие годы спустя король Ли Нян Тонг, совершая как-то прогулку в своей ладье, доплыл до реки Ли-нян. Увидев на берегу реки храм, он обратился к придворным за объяснениями и услышал в ответ историю Ми Е. Государь задумался, потом сказал:

— Поистине удивления достойно, что женщина варварского народа может быть столь добродетельна. Если дух ее и впрямь обладает чудесною силой, пусть явится Нам во сне.

Ночью, в час третьей стражи{44}, короля, который почивал в ладье, коснулся холодный ветер, и предстала пред ним неведомая ему дотоле жена; она кланялась и говорила сквозь слезы:

— Слыхала я: женщина да имеет одного только мужа. Король, супруг мой, — пускай не сравнится он с вашим величеством, — владыка и повелитель своей страны, с ним связана я узами супружеской любви. Увы, держава моя погибла, и супруг мой был убит. Скорбела я и в смерти видела избавление! Благо, покойный король вашей страны послал за мною придворного и тот подтолкнул меня к Желтому источнику{45}. Там я свиделась наконец с супругом, и сердце мое обрело покой. Где уж мне ныне творить чудеса?! — сказала она и исчезла.

Восстав ото сна, король немедля приказал возложить в ее храме дары и отслужить молебен, а после особой грамотой пожаловал Ми Е звание Отважной и преданной сердцем. С той поры люди из ближних и дальних мест стали во множестве приходить в храм с просьбами и молитвами, и каждый обретал просимое.

В первый год Двоекратного процветания пожаловано было ей звание Верная и неизменно следующая истинною стезей, в четвертый год прибавлены были к званию еще два слова: Целомудренная и доблестная, и, наконец, в двадцать первый год Возвышения и изобилия — почтительно присовокуплены слова: Постоянная и грозная.

Подтверждения святости духа Ми Е множатся день ото дня.

Князя из семьи Ле звали Фунг Хиеу{46}, и был он уроженцем деревни Банг-шон, что в округе Тхань-хоа. Некоторые считают его внуком вельможи по имени Ле Динь.

Князь был высок ростом и пригож собою, с прекрасными усами и бородой. Природа наделила его отменной силой. Рассказывают, что в пору юности Князя, когда жители Лыонг-зианга затеяли с его односельчанами спор из-за полевых земель и стали кичиться своею удалью, Фунг Хиеу с корнем вырвал мощный бамбуковый ствол и дал волю гневу, и никто тогда не мог справиться с ним.

В «Дополнениях к истории земли Виет» сказано, что в молодые годы Князь отличался доблестью и отвагой. Когда деревни Ко-би и Дам-са заспорили, где проходить меже, и ополчились друг на друга, Князь, засучив рукава, сказал людям Ко-би:

— Да Мы и сами одолеем хоть десять тысяч.

Старейшины деревни учинили на радостях богатый пир; на том пиру Князь один опростал котел риса, из коего обычно кормится три десятка людей, запил рис вином, после чего вышел на бранное поле. Едва показалась дружина Дам-са, вырвал Князь громадное дерево с корнем и закрутил над головой. Точно вихрь обрушился на врага. Раненым и увечным не было числа, поворотили люди Дам-са вспять и разбежались. Деревня их преисполнилась страхом и уступила земли деревне Ко-би.

В ту самую пору король Ли Тхай То{47} набирал в дворцовую стражу мужей, прославленных дородством и силою; взяли туда и Князя, а поскольку явил он и усердие и храбрость, доверяли ему многие важные дела; король неизменно лестно о нем отзывался, не обходил чинами и наградами, а со временем сделал его начальником стражи, так что Князь стал вровень с виднейшими полководцами — Дам Тханом, Куать Тхинь Затом и преподобным Ли Хюйеном.

После смерти короля, согласно его завещанию, на престол возведен был Тхай Тонг{48}. Но случилось так, что Зык Тхань, Ву Дык и Донг Тинь, младшие сыновья Тхай То, стакнувшись, подняли мятеж и двинули войска свои из округов к столице, соревнуясь каждый вперед другого ворваться в городские ворота. Тхай Тонг призвал к себе Князя и говорит ему:

— Как ни стараемся Мы побороть мятежников — все тщетно. Отныне вручаем тебе полную власть, сражайся по-своему.

Князь тотчас вывел полк королевской стражи за ворота дворца и начал бой. Воины его бились жестоко, однако долго не могли взять верх. Тогда Князь в ярости выхватил меч и бросился к городским воротам Каунг-зыонг, громко крича Ву Дыку:

— Бесчестные принцы! Как посмели вы, злодеи, посягнуть на престол, как посмели забыть волю Покойного государя. Вы, преступившие долг верноподданных, примите же от Фунг Хиеу добрый удар мечом!

Наехал он конем на коня Ву Дыка, и не успел принц поднять меч, как голова его скатилась с плеч наземь. Воины мятежных принцев вконец растерялись и бросились бежать; королевские воины преследовали их, пока не выловили всех до последнего; лишь принцам Донг Тиню и Зык Тханю удалось спастись.

С победною вестью Князь первым делом явился к гробнице Тхай То, а затем и во дворец Небесного первородства{49}, чтобы доложить обо всем королю Ли Тхай Тонгу.

— Мы благодарны тебе, — сказал король, — отвага твоя отвратила несчастье и сберегла дело Покойного государя! Прежде, читая в истории Танского дома о том, как Вэйчи Цзин-дэ помог императору в беде{50}, Мы полагали, что навряд ли кто сможет сравниться с ним. Но ты преданностью своей превзошел ныне самого Цзин-дэ.

Князь поклонился ему и так ответил:

— Вы, Ваше величество, заботами и помыслами своими обнимаете небо и землю, утверждая незыблемость рубежей. Все и вся поклоняются вам и споспешествуют. Принцы решились на подлое дело, и боги и духи обратили на них гнев свой — волею неба, а не моими слабыми силами были повергнуты враги государства.

Король тотчас произвел его в начальники королевского войска и пожаловал званием хау тыока{51}.

В первый год Небесного озарения и мудрости{52}, когда король Ли Тхай Тонг пошел походом на Тямпу, Князь начальствовал передовым полком. Воинство наше одержало великую победу, и молва о ней облетела подвластные нам страны. Награждая достойнейших, король повелел отписать в личное имение Князя тысячу мау{53} королевской земли близ горы Банг-шон и освободил его от ежегодных податей.

Князь верно служил королю и всегда говорил ему правду. Куда бы ни пришел он со своим войском, всюду одерживал победы. Умер он семидесяти лет от роду. После его смерти люди, охваченные скорбью, построили ден в его честь, и все, приходившие туда с молитвой, обретали просимое.

В первый год Двоекратного процветания пожаловано было ему звание Князя, начальствующего королевским войском, в четвертый год — к его званию прибавлены были еще два слова: Спаситель державы; а в двадцать первый год Возвышения и изобилия почтительно присовокуплены слова: Приближенный Совершенномудрого. В великолепном его храме по сию пору не угасают огни курений.

Как сказано в «Повествовании о высшем воздаянии»{54}, Первовладычица есть богиня, охраняющая землю Юга.

В давние времена, когда король Ли Тхань Тонг{55} пошел походом на Тямпу{56}, в заливе Хоан его застигла страшная буря. Огромные злобные волны обрушились на королевскую ладью; клонилась она с борта на борт и грозила в любой миг перевернуться. Охватил государя великий страх, но внезапно явилась перед ним девица лет двадцати в белом платье и широких зеленых штанах; лик ее был подобен цветку, брови — словно листья ивы. Приблизилась она к королю и сказала:

— Я — богиня, охраняющая землю Юга. Заточена я в стволе древесном и пребываю в этом краю, обильном тучами и водой. Долго ждала я своего часа, дожидалась случая, и вот встретила наконец ваше величество. Значит, сбудется вскоре заветное мое чаянье. Я прошу вас одолеть поскорей врага и вернуться с победой. Пусть я женщина и потому слаба, как тростник или ива, но я помогу вам в ратных заботах, а потом буду ждать вас здесь, на этом же месте.

Умолкла она и тотчас исчезла.

Восстав ото сна, король рассказал об увиденном свите.

— Богиня говорит, что заключена в древесном стволе в этом краю, обильном тучами и водой, — почтительно молвил преподобный Хюэ Лам{57}, — стало быть, она просит найти то дерево и сулит вам чудеса.

Немедля послал государь людей на холмы и в береговые долины, и они отыскали бревно, очертаньями и величиною схожее с человеком и цветом напоминавшее одеяние девицы. Находку эту государь назвал Супругою Бога земли{58}, водрузил на алтарь, а алтарь поставил в свою ладью. Само собою, ветер тотчас утих, волны улеглись, и ладья побежала легко и свободно.

Войску нашему и впрямь помогал некий дух: враг был разбит наголову. На возвратном пути причалил король к упомянутой пристани и повелел возвести там ден в честь богини. Внезапно налетел вихрь и хлынул дождь, и преподобный Хюэ Лам сказал:

— Прошу вас, государь, прикажите доставить богиню в столицу.

Король внял его совету, и тотчас утих ветер и разошлись тучи. Воротившись в столицу, он повелел найти благодатную землю{59} и возвести ден в честь богини. Возвели ден в деревне Ан-ланг, и явились в том дене чудеса и знамения; тех, кто дерзал хулить или осмеивать их, неизменно постигало какое-нибудь несчастье.

В царствование Ли Ань Тонга случилось великое бездождие, и придворные, испросивши согласия государя, возвели алтарь Нам-зиао, дабы совершить приношения небу. На самый верх алтаря поставили Супругу Бога земли. В ту же ночь явилась она государю во сне и говорит:

— Есть в Небесном дворце дух Као-манг — Повелитель весны{60}, он один может сотворить дождь.

Обрадованный король рассказал придворным об увиденном и, посоветовавшись с ними, решил: устроить торжества и возложение даров и сочетать тем самым Князя-просо{61} с небом, а Божество полей — с землей. Вознесли молитвы, возложили дары, и тут же пролился на землю обильный дождь. Государь особым указом объявил: отныне духу Као-мангу — Повелителю весны — стоять на алтарях прениже Богини земли.

С тех пор так и повелось — возложив весенние дары, у подножья алтаря непременно ставили маленького глиняного буйвола.

В первый год Двоекратного процветания особою грамотой богине было пожаловано звание Первовладычицы, Великой богини земли. В четвертый год — к ее званию прибавлены были слова: Извечно преданная, а в двадцать первый год Возвышения и изобилия — почтительно присовокуплены слова: В согласье с небом повелевающая превращениями и рождениями{62}.

Летописи, предания наши и исторические сочинения рассказывают, что происходил он из семьи Мук, звали его — Тхан и кормился он ловлею рыбы.

Тхай ши по имени Ле Ван Тхинь{63}, живший при короле Ли Нян Тонге, держал у себя слугу, выходца из Дай-ли{64}. Слуга был чародеем: с помощью заклинаний умел он преображаться в тигра. Ван Тхинь ублажал слугу всячески, дабы перенять его искусство, но едва только постиг оное, решил немедля убить слугу, а короля извести чародейством и самому воссесть на престол.

Однажды король Ли Нян Тонг, желая полюбоваться рыбною ловлей, отправился на прогулку по Озеру туманов{65}. Едва королевская ладья отвалила от берега, заклубились над водой облака и заволокли все вокруг, послышался плеск весел, и вдруг в густом тумане возник огромный тигр на лодке. Тигр ощерил клыки, ощетинил усы и готов уже был броситься на людей. Государя охватил страх.

В это время неподалеку рыбачил Мук Тхан, увидел это и произнес: «Медлить нельзя!» Метнул он свою сеть, накрыл ею и лодку и тигра, а в тигре признал Ле Ван Тхиня.

Страшно разгневался король. Велел заковать Ван Тхиня в железные цепи, заточить в клетку и отправить на реку Тхао{66}.

Ли Нян Тонг похвалил Мук Тхана, спасшего ему жизнь, и пожаловал чином до уи{67} во дворцовой страже. Через полгода государь назначил его помощником начальника королевского войска, а когда Мук Тхан умер, пожаловал ему чин тхай уи, приказал воздвигнуть ден в его честь и вырезать его статую.

Храм этот славится чудесами. В расщелине колонны, что стоит перед храмом, обитает большой змей; в первый и пятнадцатый день месяца{68}, во время храмовых празднеств, выползает он и ложится у каменного основания. Многие и многие проходят мимо него невредимы, он жалит лишь нечистых сердцем, посмевших приблизиться к храму. С наступлением темноты змей снова уползает в расщелину.

В наши дни окрестный люд, почитая Мук Тхана как доброго духа, обновил и изукрасил храм, и стал этот храм прекраснее прежнего. В четвертый год Двоекратного процветания особою грамотою пожаловано было Мук Тхану звание Преданный и мудрый, а в двадцать первый год Возвышения и изобилия к его званию почтительно присовокуплены были еще два слова: Великодушный воитель.

Согласно преданиям, Князь был военачальником в чине до уи при королях из дома Ли, — неизвестно только, при котором из них; неведомы также имя его и род. Помнят только, что однажды застигла его на реке сильная буря, ладья его затонула, и сам он погиб в волнах; однако же дух его не рассеялся в пространстве. В лунные ночи, когда налетал легкий прохладный ветер, на реке, неподалеку от пристани, слышались чьи-то речи и смех, в воздухе разносилось пенье свирели и перезвоны струн.

Как-то раз в прибрежную деревню явился некий юноша и сказал:

— Особою грамотой Повелителя неба Мы назначены Духом — хранителем речного устья.

Люди изумились и без промедления построили ден в его честь. Они поклонялись Духу и возлагали дары на храмовый алтарь. С тех пор всякий раз в пятнадцатый день месяца приползал из реки змей с золотым гребнем и, свернувшись кольцом, ложился у алтаря. Преисполнясь благоговения и страха, жители деревни нарекли утопшего Повелителем и Добрым духом.

В годы Изначального процветания монголы заступили наши пределы{69} и ворвались в Тханг-лаунг. Король из правившего тогда у нас дома Чан оставил столицу и спешно поплыл вниз по реке, однако, доплыв до Тхиен-мака, причалил ладьи и расположился на отдых. Ночью явился ему в сновидениях Дух и сказал:

— Не следует Вашему величеству удаляться от сей местности.

Восстав ото сна, король отправил посланца, чтобы тот возжег благовония в храме и умолил Духа задержать врага и не допустить его в те края. Само собою, монголы не двинулись дальше Тханг-лаунга, а вскоре и вовсе ушли из страны. Государь особою грамотой пожаловал Духу звание Князя, провозвестника воли небес.

В первый год Двоекратного процветания прибавлены были к этому званию еще два слова: Преданный и доблестный. А в четвертый год — почтительно присовокуплены еще слова: Могучий и грозный.

Согласно преданиям, Князь был высокородным сыном Властелина звезды Огненного Дракона.

В древние времена в деревне Киеу-хан, что в земле Хонг-тяу, жили два брата из рода Данг. Старшего звали Кюйет Минь, младшего — Тхиен Ша, оба промышляли ловлею рыбы и, что ни день, уходили на своей лодке далеко в море. Однажды увидели они среди волн нечто похожее на бревно, почти в три тхыока длиною, а цветом напоминавшее яйцо; извлекли братья чудо сие из воды и положили в лодку; вдруг ночью слышат они — внутри бревна словно бы человеческая речь раздается, только все слова непонятны; испугались братья, бросили диковину обратно в море, а сами попросились скоротать ночь на другую лодку. Оба они ног не чуяли от усталости и тут же уснули крепчайшим сном; под утро явилась им во сне неведомая прежде жена и молвила:

— Не ведали вы, что творили, а потому открою вам истину. Я, наложница Властелина драконов Южного моря{70}, волею случая сошлась с Огненным Драконом и понесла от него дитя. Боялась я, как бы не проведал о том супруг мой, и, когда родилось дитя, укрыла его в водах здешнего моря. Диковинное бревно, что плавает около вашей лодки — это и есть мое чадо.

В изумлении проснулись братья, вытащили из моря бревно и поспешили к берегу. Едва они причалили лодку, бревно само выпрыгнуло из нее и очутилось на пристани.

Братья решили там его и оставить. Однако же, ища подтверждения свыше, прежде загадали, чему быть, чему — нет, и бросили монеты{71}. Само собой, выпало им «оставить». Построили братья храм и наняли мастеров, чтобы те вырезали из чудесного бревна статую, которая известна всем под именем Лаунг Куан — Царь драконов.

Прошло много лет, и вот однажды послан был от королевского двора чиновник дабы отыскать людей, искусных в ловле раковин-жемчужниц. И оказалось, что из всех ныряльщиков удача сопутствовала лишь выходцам из семьи Данг. Удивленный чиновник приступил к ним с расспросами и, услыхав в ответ изложенную выше историю, доложил обо всем государю.

Государь отправил в храм Лаунг Куана богатые дары и приказал устроить пышное шествие с музыкой, а впереди на носилках пронесли статую Духа, дабы с тех пор и до веку Дух помогал людям в промысле жемчуга{72}. Само собою, жемчуга наловили тогда великое множество, и король тотчас пожаловал Духу звание Князя драконов, повелителя жемчуга.

В первый год Двоекратного процветания особою грамотой пожаловано было ему звание Князя драконов, подателя спасительной помощи; в четвертый год добавлены были к этому званию слова: Всепроникающий чудотворец, а в двадцать первый год Возвышения и изобилия почтительно присовокуплены слова: В воздаяниях неизменный. Храм этот и по сей день славится своей чудотворною силой.

В морях на востоке обитал Нгы Тинь — чудовище более пятидесяти чыонгов длиною, обладавшее, подобно тысяченожке, множеством лап. Нгы Тинь умел преображаться в десять тысяч существ, и его волшебная сила не знала границ; передвигался он с шумом — словно проливной дождь, а питался человеческим мясом, внушая всем ужас неодолимый.

В древние времена были рыбы, обличьем своим{108} немало сходные с человеком. Однажды они приплыли к берегу Восточного моря{109} и с этих пор стали походить на людей во всем, овладели даже людскою речью. Со временем они подросли и произвели на свет великое число сыновей и дочерей. Они ловили рыбу, остреев и раков, чем доставляли себе пропитание.

Были еще дан няны{110}, обитатели подводной горы, столь же искусные в ловле рыбы. Но и они в конце концов приняли человеческий облик. Дан няны завязали торговлю с береговым людом и нередко пересекали на своих лодках воды Восточного моря; они привозили рыбу и прочую морскую живность, получая взамен ножи, кузнечные молоты и рис.

Однако путь кораблям и лодкам загораживала гряда остроконечных скал, в одной из которых зияла пещера, служившая Нгы Тиню жилищем. Корабельщикам приходилось обходить скалы с моря, что было весьма опасно, так как там их подстерегали бурные волны и сильный ветер. Как-то однажды люди решили пробить среди скал дорогу, но отступились перед твердостью камня. Так, они по-прежнему плавали кружным путем, Нгы Тинь же не пропускал ни одного корабля, чтобы не напасть на него.

Желая помочь корабельщикам, духи опустились ночью на море и принялись сокрушать скалы. Тогда Нгы Тинь превратился в белого петуха и закукарекал с вершины скалы. Услыхав петушиный крик, духи решили, что близок рассвет, и умчались на небо. Эта дорога в скалах, которую так и не закончили духи, существует по сию пору и называется Персиковый залив Будды.

Сжалился над людьми, терпевшими от дурного нрава Нгы Тиня, Царь драконов Лаунг Куан{111}. Силою волшебства превратил он себя в купеческий корабль и приказал демону За Тхоа{112} из Подводного дворца охранять покой на море. За Тхоа передал его приказание водяным духам; после этого Лаунг Куан подплыл к пещере чудовища и сделал вид, будто бросает одного из гребцов ему на съедение. Нгы Тинь приготовился было проглотить его, но тут Лаунг Куан схватил раскаленный докрасна железный слиток и метнул его прямо в разверстую пасть чудовища. Нгы Тинь вскинулся на дыбы, потом рухнул в воду и, извиваясь, стал биться туловом о борт и днище корабля. Царь драконов отсек чудовищу рыбий хвост, содрал с него шкуру и устлал ею скалу. С тех пор это место именуется Бать-лаунг-ви{113}, или «Хвост Белого дракона».

Тулово Нгы Тиня с головою волны вынесли в море, и там оно преобразилось в пса. Лаунг Куан поднял огромную скалу, перегородил ею море и, настигнув оборотня, разом отрубил ему голову. Гора посреди моря зовется ныне Кау-дау-шон — «Песья голова». Тулово же Нгы Тиня уплыло в открытое море.

Король наш Хунг Выонг{114}, полагаясь на богатство и мощь державы, стал с небрежением посылать дань и исполнять иные свои обязательства перед Северным двором{115}. Иньский государь{116} воспользовался этим предлогом и отправил в нашу землю войска. Хунг Выонг созвал ближних вельмож, чтобы обсудить с ними меры, кои надлежало принять для отражения неприятеля. Один мудрец и прорицатель предложил:

— Давайте попросим Царя драконов Лаунг Куана привести нам на помощь воинство духов!

Король внял его словам и без промедления распорядился поставить алтарь в честь Царя драконов. Он возложил на него золото, серебро и шелка и три дня кряду постился, куря благовония и читая молитвы.

На четвертый день налетел ветер, разошлись облака, и все увидели старца с огромным чревом и желтым лицом, с белыми усами, белою бородой и белыми бровями, ростом более девяти тхыоков{117}; восседал старец у скрещения трех дорог и что-то бормотал, посмеиваясь, подпевая и раскачиваясь. Едва завидев его, люди поняли, что он не из смертного рода, и доложили о том государю. Хунг Выонг вышел к нему самолично и поклонился, сложив на груди ладони, после чего старца усадили в паланкин и отнесли в храм.

Старец отказался от угощения и долго сидел молча. Тогда король обратился к нему со следующими словами:

— Полчища Севера в скором времени вторгнутся в наши пределы. Вам открыто будущее, скажите же Нам, одержим ли Мы верх над врагом?

Старик достал гадательные та́влы{118}, взглянул на них и, нарушив наконец свое молчание, возвестил:

— Войска с Севера будут здесь через три года: готовьте оружие и доспехи, учите воинов. А еще найдите мужа, обладающего даром полководца; удастся вам это, и недруги ваши будут повержены. Не забудьте, однако, о достойной награде победителю, пожалуйте его высоким чином и званием, наделите землей и восславьте его навеки.

С этими словами старец взлетел в небеса и исчез; тут только все поняли, что перед ними был сам Лаунг Куан.

Ровно через три года стражи границ донесли о приближении иньского войска. Король, памятуя советы старца, отправил во все концы страны послов на поиски могучего воина. Прибыл посол и в деревню Фу-донг, что в уезде Тиен-зу, в Бак-нине. Проживал там богатый старик, шестидесяти лет от роду, и был у него сын, родившийся в седьмой день первого месяца{119}. Мальчик этот, хотя исполнилось ему к тому времени три года, говорить так и не выучился и все время лежал на спине, не умея ни встать, ни сесть. Услыхав о приезде посла, мать мальчика посетовала:

— Произвела я на свет сына, но он только то и знает, что есть да спать. Увы, не он прославится на поле брани, не его отметит король своею милостью и щедростью, а значит, неоткуда мне ждать воздаяния за все труды мои и заботы.

Сын услыхал ее слова и вдруг говорит:

— Матушка, пригласите сюда посла.

Изумленная мать побежала рассказать об этом соседям.

Соседи обрадовались и поспешили за королевским послом.

— Эй, ты, чадо, едва отверзшее уста, для чего ты звал Нас? — спросил посол.

Мальчик медленно встал и ответил ему:

— Торопись во дворец, доложи королю, что Нам потребен железный конь ростом в восемнадцать тхыоков, железный меч в семь тхыоков длиною, железная плеть и железный нон{120}. Мы сядем верхом на коня, наденем нон и выступим в бой, — само собою, враг будет разбит наголову.

Посол поспешил во дворец и доложил обо всем королю. Хунг Выонг, удивленный и радостный, воскликнул:

— Теперь Нам более не о чем беспокоиться.

— Но под силу ли одному разбить целое войско? — усомнились вельможи.

— Слова Лаунг Куана не могут быть обманом! — гневно вскричал государь. — Прочь все сомнения! Добудьте-ка лучше пятьдесят канов железа, и пусть скуют из него коня, меч, плеть и нон.

В деревню Фу-донг вновь прибыл королевский посол, и мать, опасаясь, что привез он недобрые вести, прибежала к сыну. Но тот рассмеялся и сказал ей:

— Вы, матушка, лучше позаботьтесь о том, чтобы у меня было вдоволь еды и питья, а моя забота — биться и победить недругов наших.

Мальчик рос не по дням, а по часам и поглощал при этом так много еды и питья, что мать вконец разорилась, стараясь прокормить его. Соседи пригоняли ему быков, несли плоды, рисовые пироги и напитки, а он все не мог насытиться. Соткано было великое множество шелка и пестроцветной парчи, однако на платье ему все равно не хватало. Пришлось нарезать перистых цветов тростника, чтобы он смог прикрыть ими свою наготу.

Едва иньское войско достигло подножья Буйволовой горы, что в Ву-нине, мальчик встал, распрямился во весь рост, а было в нем более десяти тхыоков (иные говорят, даже не тхыоков, а чыонгов), чихнул грому подобно — громче десяти глоток разом, и, выхватив меч, воскликнул:

— Эй, трепещите, пред вами небесный воитель!

Нахлобучил нон и прыгнул в седло. Конь взвился на дыбы, громко заржал и помчался, словно на крыльях. В мгновение ока богатырь обогнал изготовившуюся к бою королевскую рать и поскакал впереди, размахивая мечом. Еще миг, и он со всею мощью обрушился на врагов. Враги побежали вспять, одни падали замертво, другие, оставшиеся в живых, бросались на колени и кланялись небесному полководцу, моля о пощаде. Иньский правитель погиб в сражении.

Достигнув горы Шаук-шон — Северной горы, что в уезде Ким-хоа, доблестный военачальник сбросил одежды и взлетел на своем коне в небеса. Случилось это в девятый день четвертого месяца, и по сию пору на скалах еще хранятся следы железных копыт.

В благодарность за совершенный им подвиг, Хунг Выонг почтил богатыря званием Благородного князя духов из Фу-донга, построил в деревне, рядом со старым его домом, поминальный храм — миеу и приписал к нему тысячу мау плодородной земли. С утра и до вечера горели в миеу огни курений и вился благовонный дым. После этого иньские правители целых шестьсот сорок четыре года не осмеливались{121} идти на нас войной. Позднее король Ли Тхай То пожаловал воителя званием Вознесшегося на небеса Великого князя духов, поставил храм в деревне Фу-донг подле пагоды Изначального постижения и приказал изваять статую на горе Ве-линь; весною и осенью — дважды — в тех храмах возлагались дары и совершались праздничные обряды.

При короле Тхуан Де из дома Ле{122} в деревце Фу-ло проживала девица по имени Нго Ти Лан{123}: жадная до книжной премудрости и искушенная в стихотворчестве, она во множестве слагала прекрасные стихи. Совершив как-то прогулку на гору Ве-линь сложила она такое четверостишие:

У третьего из королей наших Хунг Выонгов была дочь по имени Тиен Зунг Ми Ныонг — Красотой равная феям{124}; когда исполнилось ей восемнадцать лет, красота ее стала несравненной, однако замуж она не стремилась, а только то и знала, что веселиться да странствовать в поисках развлечений; король же ни в чем не препятствовал ей. Во втором и третьем месяце года Тиен Зунг имела обыкновение путешествовать по морю и возвращалась обратно, лишь сполна вкусив все удовольствия.

В то время в деревне Тьы-са, что на берегу большой реки, жил человек по имени Тьы Ви Ван с сыном, которого звали Тьы Донг Ты. Отец был великодушен и добр, сын — почтителен и предан, и жить бы им да жить в счастливом довольстве, но однажды во время пожара все их добро сгорело дотла, осталась на двоих одна только набедренная повязка, которой они прикрывались, выходя поочередно из дома. Вскоре отец занемог и говорит сыну:

— Когда я умру, схорони меня голым, а повязку оставь себе.

Но сын не осмелился последовать приказу отца. Он предал его земле в повязке, сам же остался нагишом. Страдая от голода и стужи, он стоял на берегу реки, а когда подплывали купеческие ладьи, входил поглубже в воду и просил подаяния; иногда ему удавалось поймать на крючок рыбу — тем и поддерживал он свою земную жизнь.

Вдруг нежданно-негаданно к берегу подплыла проворная ладья Тиен Зунг, зазвучала изысканная музыка гонгов и барабанов, забегали бесчисленные придворные и слуги. Донг Ты обуял страх. Из прибрежных песков поднимались лишь чахлые тростники да росли два или три деревца; Донг Ты вырыл под ними яму и, улегшись в нее, забросал себя сверху песком.

Но случилось так, что, едва сойдя на берег, Тиен Зунг решила искупаться. Она приказала завесить тростники со всех сторон полотнищами и циновками, вошла за завесы и, сбросив одежду, принялась обливаться водой. Вода смыла песок и открыла Донг Ты взору принцессы, Принцесса сперва испугалась, но потом, разглядев, что это юноша, сказала:

— Мы вовсе не собирались замуж! Но теперь, когда Мы встретились с тобой, и, обнаженные, находимся друг подле друга, без слов понятно, что это знамение свыше. Вставай, умойся, Мы подарим тебе платье, возьмем на Нашу ладью и устроим на радостях пир.

И вся свита согласилась, что столь благоприятных совпадений еще не бывало.

— Нет, — вскричал Донг Ты, — я не осмелюсь!

Тиен Зунг стала сетовать и всячески уговаривала Донг Ты жениться на ней. Он отпирался и так и этак, но Тиен Зунг сказала:

— Ведь это небо соединило нас, а ты противишься?

Приближенные принцессы донесли обо всем королю. Хунг Выонг рассердился:

— Тиен Зунг не соблюла долга и чести, — сказал он, — разгуливала где придется, забыла о Нашем богатстве и сошлась с худородным и нищим. Да как после этого решится она взглянуть Нам в лицо?

Узнав об этом, принцесса перепугалась и не посмела вернуться к отцу. Заложили они с Донг Ты пристань, построили торговые ряды и вместе с тамошним людом открыли торговлю. Со временем торжище это сделалось знаменитым, и многие богатые купцы из чужедальних краев приплывали туда торговать. Тиен Зунг и Донг Ты заслужили всеобщий почет, все поклонялись им, словно законным государям.

Однажды некий купец сказал им:

— Высокородные! За морем есть товары великой ценности и редкости. Для того, кто отправится туда хотя бы на год, одна мера золота обернется по возвращении десятью.

Тиен Зунг обрадовалась:

— Нас ведь соединило небо, — сказала она Донг Ты, — пропитание и одежда нам также дарованы свыше. Давай соберем побольше золота и отправимся торговать в заморские страны.

Есть посреди моря гора Красная яшма{125}; стоит на той горе небольшой храм, а подле него причаливают к берегу купцы, чтобы утолить жажду и запастись питьевой водой. Когда Донг Ты пошел прогуляться к храму, он повстречал буддийского монаха Нгыонг Куанга, что означает: «Пресветлая чистота», приобщившего Донг Ты к святому учению. Донг Ты вручил свои деньги купцам, наказав им закупить для него товар, а сам остался постигать учение. На возвратном пути подплыли купцы к Красной яшме и отвезли Донг Ты восвояси. Преподобный подарил ему на прощание посох и нон и сказал:

— В этих вещах заключена чудотворная сила.

Донг Ты, возвратившись домой, стал проповедовать учение Будды, да и Тиен Зунг тотчас прозрела; бросили они свой дом и торговые лавки, оставили все дела и отправились на поиски учителя и наставника.

Однажды во время далеких странствий ночь застала их в пустынных, безлюдных местах, и они остановились передохнуть, опершись вдвоем на посох и накрывшись ноном. Вдруг в пору третьей стражи перед ними возникли крепостные валы и стены, многоярусные хоромы из дорогого камня и золотые дворцы, башни и храмы, бесчисленные службы, дома для чиновников, сокровищницы и кладовые, роскошные ложа, устланные тканями и циновками и занавешенные пологами, — все в золоте, серебре и дорогих каменьях, повсюду духи и феи, военачальники и дворцовая стража.

Наутро окрестные жители толпами повалили в чудесный город, неся благовония, цветы и всяческие дары с просьбою принять их в подданство. Вельможи и военачальники, поделив между собою чины и воинов, основали новое государство.

Узнав об этом, Хунг Выонг подумал было, что дочь его решила учинить мятеж, и немедленно послал туда войска. Полководцы стали просить у Тиен Зунг дозволения вывести воинов за городские стены, чтобы заступить неприятелю путь. Но она отвечала с улыбкой:

— Смею ли я восстать на отца? Пусть небо рассудит нас, в животе и смерти оно лишь одно и властно. Положимся же во всем на высшую справедливость, если даже придется положить головы под меч.

Тут многих ее подданных охватил ужас, и они разбежались кто куда; остались в городе только исконные жители. Королевское войско тем временем подошло совсем близко, но поскольку рано стемнело, оно не могло наступать дальше и остановилось лагерем в округе Ты-ниеп на другом берегу реки. В полночь налетел ураган, вздымая песок и вырывая с корнем деревья; королевское войско обуяли смущение и страх. Тиен Зунг вместе с приближенными и подданными, с дворцами и крепостными стенами в мгновение ока вознеслась на небеса, земля же в этом месте осела, и образовалась огромная топь. Впоследствии люди поставили здесь храм и с тех пор круглый год служат молебны. Огромную топь назвали Нят-за-чать, что означает: «Топь единой ночи небесного вознесения».

Много лет спустя У-ди, государь из правившего в Поднебесной{126} дома Лян, послал Чэнь Ба-сяня с войском, дабы завоевать Юг. Король наш Ли Нам Де поставил Чиеу Куанг Фука{127} верховным начальником и велел преградить путь врагу. Куанг Фук укрыл своих воинов посреди болот Нят-за-чать{128}. Топь была обширна и глубока; вражеские отряды, увязая в трясине, двигались с немалым трудом, между тем Куанг Фук, посадив своих воинов на плоскодонные лодки, захватывал врага врасплох, отбивал припасы и долгим противодействием своим истомил его вконец. Прошло три, а то и четыре года, но Ба-сяню так и не удалось встретиться с Куанг Фуком в открытом бою.

— Горе! — воскликнул тогда Ба-сянь. — Топь единой ночи небесного вознесения назовут ныне «Топью единой ночи людской погибели».

Когда начался мятеж Хоу Цзина{129}, лянский государь отозвал Ба-сяня, возложив начальствование на помощника его Ян Чаня, весьма искусного полководца. Куанг Фук начал поститься, воздвиг посреди топи алтарь, стал жечь благовония и молиться. Внезапно явился ему Донг Ты верхом на драконе. Спустился он к алтарю и сказал:

— Отсюда Мы вознеслись на небо, и чудотворный дух Наш доныне витает здесь. Нам известно, что ты молился всем сердцем, и за это Мы поможем тебе расправиться с врагом.

С этими словами он вырвал у дракона коготь{130} и сказал далее:

— Возьми коготь и укрепи его на боевом шлеме. Он принесет погибель захватчикам.

Тут Донг Ты взлетел в поднебесье и скрылся.

Куанг Фук издал ликующий клич и со всею мощью обрушился на врага. Лянское войско потерпело страшное поражение. Ян Чань был обезглавлен на поле брани, полчищам его пришлось убраться восвояси.

Когда скончался государь Ли Нам Де, Куанг Фук объявил себя королем под именем Чиеу Виет Выонг и выстроил крепость близ Буйволовой горы, что в уезде Ву-нинь.

В древние времена у короля был сын необычайной силы и огромного роста. Отец дал ему имя Као, что означает «Высокий», и стало оно его родовым именем. У Као родились два сына, похожие один на другого, словно две капли воды; старшего назвали Тан, младшего — Ланг.

Когда одному исполнилось восемнадцать лет, а другому — семнадцать, они осиротели, и даос Лыу Хюйен взял их к себе в ученики.

Жила в тех местах девица семнадцати или восемнадцати лет по имени Лиен, доводившаяся Лыу родней. Она весьма приглянулась обоим братьям, и каждый в душе решил жениться на ней. Девица же, догадавшись об этом, но не зная, кто из них старше, подала им миску похлебки и одну пару палочек на двоих. Младший, понятно, уступил палочки старшему, чтобы тот поел первым. Тогда девица пришла к родителям и попросила выдать ее за Тана.

После женитьбы Ланг оставался вместе с ними, однако Тан уже не мог проводить с братом столько же времени, сколько прежде, и был с ним не столь приветлив и ласков. Ланг долго сокрушался, решив, будто брат ради молодой жены и думать о нем забыл, и однажды, не простившись, не сказав никому ни слова, вышел из дому и углубился в лес. Посреди леса ему встретилась глубокая и быстрая речка; лодки для переправы он не нашел, зарыдал с горя и умер, превратившись в дерево подле речного устья.

Старший брат, хватившись младшего и нигде его не находя, отправился на поиски. Дойдя до речки, он упал на землю у того самого дерева и умер, оборотившись камнем, прильнувшим к древесным корням.

Жена пошла искать мужа, дошла до того места, упала на землю, обвила руками камень, и умерла, сделавшись ползучим растением с горько пахнущею листвой, побеги которого оплели и дерево и камень.

Отец и мать Лиен бросились искать свое дитя и тою же дорогой пришли к реке; там, безмерно скорбя, они поставили поминальный храм — миеу, после чего вернулись домой. Ночью явились им во сне оба брата и поклонились, сложив на груди ладони.

— Мы свято берегли братские узы, — сказали они. — Переступив их, мы не смогли жить долее, и из-за нас погибла и ваша дочь. Но вы не только не призвали на нас кару, но еще и построили миеу в память о нас.

Следом за ними явилась сама Лиен и сказала так:

— Вы породили меня, вырастили и выпестовали, а я, увы, ничем не воздала вам за великие ваши заботы. Я помнила только о долге супружества и старалась быть хорошей женой, но я забыла дочерний долг. Умоляю вас о прощении.

— Дети, — ответили им отец и мать Лиен, — вы твердо хранили братскую верность и супружеский долг. За что же нам упрекать вас? Жизнь и смерть двуедины, — продолжали они, — не лучше ли поскорее уйти к усопшим и не терзаться всуе печалью и горем!

Окрестные жители, воздавая хвалу преданным братьям и верным супругам, приносили в миеу дары и воскуряли там благовония.

Однажды, — это было в седьмом или восьмом месяце, когда еще не спала жара, — король Хунг Выонг, объезжавший свои владения, остановился на отдых в прохладной тени у миеу. Увидев дерево с густою листвой, опутанное лианами, он сорвал плод с дерева и лист с лианы, положил то и другое в рот и, разжевав, сплюнул слюну на камень. Послышался приятный запах, и на камне проступило красное пятно. Хунг Выонг приказал обжечь этот камень и стал жевать древесный плод и лист лианы вместе с известью, которая получилась из камня. Он ощутил сладостный вкус и благоуханный запах; губы у него заалели, на щеках показался румянец. Хунг Выонг пришел в восхищение и велел запасти для него побольше и листьев, и плодов, и извести.

Дерево это, именуемое с тех пор танлангом, и ползучее растение, названное бетелем, выращивают ныне повсюду. И с тех пор у нас, в стране Юга, всякий раз, когда сходятся гости на свадьбу или иной какой-нибудь праздник, прежде всего подаются плоды танланга — арека, завернутые вместе с известью в листья бетеля.

После того как король наш Хунг Выонг разгромил иньские орды и держава его обрела покой и благоденствие, решил он уступить престол одному из своих детей. Король немедленно созвал всех принцев и принцесс{131}, а было их два десятка и еще двое, чтобы объявить им о своем решении.

— В скором времени Мы сложим с себя королевскую власть, но достанется Наш престол тому только, кто преподнесет Нам в конце года наилучшие и вкуснейшие яства, чтобы не стыдно было возложить их на алтари почивших государей, прародителей Наших.

Принцы тут же бросились на поиски всего самого лакомого, самого редкостного и небывалого: плодов земли, порождений моря — всего и не перечесть. Один только восемнадцатый принц по имени Ланг Лиеу, чья мать, давно покинутая государем, умерла в одиночестве, не находил себе места от волнения и тревоги. Ведь почти никто из придворных не желал помочь ему хотя бы советом, и даже во сне он не знал покоя. Но вот как-то явился ему в сновидении дух и сказал:

— Среди всего сущего на земле и в небе, среди драгоценнейших сокровищ нет ничего, что могло бы сравниться с рисом. Рис насыщает людей, дает им здоровье и силу и никогда не приедается. Итак, возьми клейкого риса и приготовь из него пироги; одни сделай круглыми, как небо, другие — четырехугольными, как земля. А начинка их пусть напомнит вкусом своим о великих трудах родителей, зачинающих и пестующих потомство свое. Оберни пироги листьями и принеси государю.

Ланг Лиеу проснулся и радостно воскликнул:

— О, счастье, вот и помог мне всесильный дух!

И он тотчас принялся за дело; нашел клейкий рис отменной белизны, выбрал округлые и неповрежденные зерна, тщательно пробыл, слепил из них четырехугольный пирог с чудесной начинкой, означающий землю и все живое, и, обернув листьями, парил его до тех пор, пока он не поспел. Этот пирог назвали впоследствии «бань тинг». Потом он взял сваренный клейкий рис и, размяв его, вылепил круглый пирог, означающий небо. Пирог этот нарекли «бань зай».

В положенный срок принцессы и принцы собрались ко двору, и государь стал с удовольствием разглядывать принесенные ими яства. Тут были все известные доселе наилучшие и редкие кушанья, ни одно лакомство не было забыто. И только Ланг Лиеу принес какие-то невзрачные пироги. Изумленный король приступил к нему с расспросами, и принц поведал ему о своем сне. Хунг Выонг отведал пирогов и нашел, что они великолепны, более того, что они гораздо вкуснее яств, приготовленных прочими его детьми. Чем больше король ел пирогов Ланг Лиеу, тем больше они ему нравились, он причмокивал языком, нахваливал угощение восемнадцатого принца и наконец признал его победу надо всеми братьями и сестрами.

С тех пор во время празднования Нового года король, поминая своих родителей, возлагал на жертвенный алтарь пироги Ланг Лиеу. Примеру государя последовали и все его подданные, так что теперь, по причине сходного начертания иероглифов и созвучности слов, имя Ланг Лиеу превратилось в Тиетлиеу, что означает: «Кушанья первого дня Нового года».

Король тогда же уступил Лиеу престол, а братьев и сестер его назначил правителями в разных землях державы.

Впоследствии началась между ними свара, военачальники их повадились нападать друг на друга, поэтому люди, желая обезопасить себя, стали обносить дома частоколами. Так возникли горные селения, деревни в долинах и городища.

В царствование короля нашего Хунг Выонга жил чиновник по имени Май Тием, родом чужестранец. Ему было семь или восемь лет, когда государь выкупил его у приплывших из-за моря иноземных купцов и взял на дворцовую службу. Мальчик был открыт лицом и честен нравом. С возрастом он постиг и держал в памяти многие важные знания. Король дал ему имя Май Иен, прозвище Ан Тием, а также даровал супругу. В счастливом браке у Тиема родились сын и дочь. Государь полюбил Тиема и, проникаясь к нему все большим доверием, назначал на высокие должности. Много времени не прошло, а Тием уже сделался знатным вельможей и скопил несметные богатства. Он стал заносчивым и кичливым и частенько говаривал:

— Отнюдь не королевской милости Мы обязаны своим благополучием, а только себе самим.

Услыхав это однажды, государь чрезвычайно разгневался и сказал:

— Итак, слугу Величества обуяла гордыня. Подданный не испытывает к Нам ни малейшей признательности и утверждает, будто всего достиг самолично! Что ж! Сошлите его с семьей на необитаемый остров посреди моря, и Мы посмотрим, много ли он добьется там собственным старанием?

И Тиема тут же сослали на пустынный остров в морском заливе, омывающем земли уезда Нга-шон. Еды ему оставили немного — на четыре, от силы на пять месяцев. Потом его ждала верная смерть. Жена Тиема заплакала с горя, но он успокоил ее:

— Ведь нас породило небо, значит, оно нас и прокормит. В животе ли, в смерти ли — властно оно одно, стало быть, и тревожиться нам не о чем.

Вдруг видят они белоперого фазана, летящего с западной стороны. Фазан опустился у подножья горы и прокричал четырежды или трижды, обронив на песок шесть или семь семян неведомого растения. Семена проросли, дали зеленые всходы, а вскоре на них появились крупные плоды. Обрадованный Ан Тием воскликнул:

— Да это вовсе не чудо! Это всего только пища, небом ниспосланная.

Он разрезал плод и отведал его. Плод отличался прекрасным вкусом и свежим, бодрящим запахом. Тием собрал его семена и посадил их на будущий год. Плодов уродилось столько, что ни Тием, ни жена Тиема, ни дети не в силах были съесть всего, и Тием стал выменивать их на рис. Названия этих плодов он не знал, но поскольку фазан, принесший в клюве их семена, прилетел с запада, то и названы они были «Западными плодами». Рыбари и купцы, едавшие Западные плоды, восхваляли их вкус; жители ближних и дальних деревень просили у Тиема семена и разводили Западный плод на своих землях.

Наконец король вспомнил про Тиема и послал узнать, жив он еще или умер. Посланец вернулся и доложил ему обо всем, что случилось с Тиемом. Король тяжко вздохнул:

— Как видно, он говорил правду, что всем обязан самому себе; поистине, это так.

Особым указом он вернул Тиему прежнюю должность и дал людей в услужение.

Остров, который был прибежищем Ан Тиема, получил его имя, а деревню, лежавшую поблизости, назвали Май-тхон, то есть «деревня Мая». Иные, движимые желанием возвеличить родословную Ан Тиема и почтить его предков, утверждают, будто они вышли из округа Ан-тием, что в земле Тхань-хоа.

Пещера Виет находится подле Буйволовой горы, что в уезде Ву-нинь.

При короле нашем Хунг Выонге Третьем иньский государь отправил несметное войско, чтобы завоевать страну Юга. Пока войско врагов стояло лагерем у Буйволовой горы, король вознес Лаунг Куану молитву о помощи, и тот ответил: «Если отыщете могучего мужа, наделенного талантом воителя, враги ваши будут разбиты».

Тогда-то и случилось, что Великий князь духов Шаук Тхиен Выонг, охраняющий северные пределы, снова принял земное обличье{133}, оседлал железного коня и бросился в бой. Иньские военачальники вместе со всем войском поворотили вспять и бежали. Государь иньский принял смерть у подножья горы и сделался владыкою в подземном царстве; окрестные жители поставили в его честь поминальный храм. Однако с течением времени храм был забыт и пришел в запустение.

После того как пали Чжоу и воцарились государи из дома Цинь, некто по имени Тхой Лыонг{134}, уроженец нашей земли, поступил к Циням на службу. Стараниями и талантом достиг он важных чинов и сделался советчиком государя. Тхой Лыонг нередко проезжал близ Буйволовой горы и всякий раз, глядя на заброшенный храм, искренне огорчался. Наконец однажды он привел храм в надлежащий вид, обновил его снаружи, а на стене храма начертал следующие стихи:

Долгие годы спустя военачальники Жэнь Сяо и Чжао Та{135}, вторгшись в страну Юга, укрыли свое войско под Буйволовой горой, близ этого храма. Тогда же они приказали исправить все повреждения, причиненные храму временем и непогодой, и вознесли молитвы.

Между тем иньский государь, тронутый добродетельным поступком Тхой Лыонга и желая вознаградить его, послал в мир фею Ма Ко{136}, с тем чтобы она его отыскала. Но Лыонг к тому времени уже умер, оставив после себя единственного сына по имени Ви, который находился в странствиях, постигая науки и набираясь житейского опыта.

В тот год в начале первого месяца к храму сошлось немало окрестного люда, и некий паломник пожертвовал для алтаря два превосходных хрустальных сосуда. Фея Ма Ко залюбовалась ими, взяла один из них в руки, но нечаянно выронила его, и сосуд раскололся. Люди схватили Ма Ко, требуя, чтобы она возместила причиненный храму ущерб. Фея была в старой, прохудившейся одежде, поэтому люди не признали ее и стали нещадно избивать. Только Тхой Ви пожалел ее. Он снял с себя дорогие одежды и выкупил фею. Ма Ко расспросила Ви, из каких он мест и куда направляется, и юноша поведал ей историю своей семьи. Узнав, что перед нею единственное дитя Тхой Лыонга, Ма Ко обрадовалась и сказала:

— Увы, Нам нечем выразить сейчас свою благодарность, но придет срок и воздастся тебе по заслугам. — С этими словами она протянула Ви пучок полыни и добавила: — Береги ее и не отдавай никому. Если у кого на голове вырастет шишка, от этих листьев она вмиг пропадет, а ты обретешь богатство и знатность.

Ви принял подарок, но он не знал, что это — снадобье духов. Как-то он навестил даоса Ынг Хюйена, сердечного своего друга. На голове у Ынг Хюйена росла шишка.

— Есть у меня целебные листья полыни, — сказал Ви. — Они могут излечить твой недуг.

Хюйен попросил Ви испробовать на нем свое снадобье, тот приложил его к опухоли, и шишка сразу пропала, Хюйен сказал:

— Я знаю, это — снадобье духов, но не могу сейчас ничем отблагодарить тебя. Поэтому позволь, я выражу свою признательность тем, что познакомлю тебя с неким вельможей, страдающим тем же недугом, что и я. Вельможа этот уже не раз обещал тому, кто его вылечит, немалую толику от своих богатств.

С тем Ынг Хюйен и отвел Ви в дом вельможи. Ви приложил к опухоли полынные листья, и, само собою, шишка, росшая на голове у хозяина, исчезла. Вельможа, — а это был Жэнь Сяо, — на радостях усыновил Тхой Ви, поселил у себя в доме и нанял ему учителей, чтобы Ви, в ожидании достойного поприща, усовершенствовал свои познания.

Тхой Ви был наделен от природы преострым умом, любил читать книги и прекрасно играл на цитре. Он пришелся весьма по сердцу дочери Сяо по имени Фан Жун, или, «Душистый лик», едва она его увидела, и они, времени не теряя, соединились друг с другом. Узнав об этом, Жэнь Фу, сын Сяо, решил погубить Тхой Ви, принеся его в жертву злому духу Сыонг Куонгу{137}. Хитростью завел он Тхой Ви в отдаленный покой и там сказал ему:

— В конце года приносят жертвы злому духу Сыонг Куонгу. Пока еще не выбран человек для заклания, тебе не стоит показываться на людях, а лучше всего, схоронись-ка ты здесь, в потаенном покое.

Так он сказал, а Ви, ни о чем не подозревая, с ним согласился, после чего Жэнь Фу запер дверь на ключ, Однако Фан Жун сумела передать Тхой Ви нож, которым тот сделал подкоп, и выбрался на волю.

Ночью, таясь ото всех, Ви отправился к Ынг Хюйену, за помощью и приютом. Желая забраться повыше в горы, он сильно спешил; в горах же была пропасть, он оступился и полетел вниз по крутому склону. Пробило уже первую стражу, когда упал Тхой Ви на дно пропасти. Поначалу от ужасной боли он не мог даже пошевелиться. Так он пролежал час, а то и два, пока наконец собрался с силами, приподнялся и сел. Тем временем полуденные лучи солнца осветили пещеру, и Тхой Ви увидел кругом себя одни только отвесные скалы, не имевшие ни трещины, ни хотя бы малейшего уступа; прямо перед ним невдалеке зияла пещера, а над нею с крутой скалы свисали каменные сосульки.

Внезапно он увидел белого змея в сто чыонгов длиной с золотым гребнем на голове. У змея были красная пасть, синие усы и белые плавники, на шее раздувалась огромная шишка, а на лбу горела золотая надпись: «Сын государя из столицы». Змей объел каменные сосульки и уполз в пещеру.

Так прошло три дня и три ночи; на четвертый день Тхой Ви, мучимый голодом, принялся тайком грызть каменные сосульки. Обнаружив, что кто-то трогал его еду, и чрезвычайно тому изумившись, змей стал оглядываться, ища, кто бы это мог быть. Наконец он заметил Ви и уже изготовился было проглотить его, но тот в ужасе упал перед ним ничком и начал кланяться, приговаривая:

— Я шел по горам, спасаясь от верной смерти, и вот — о, несчастье! — свалился в ваше ущелье. Еды у меня никакой не было, и, мучимый голодом, я осмелился посягнуть на ваши кушанья. Слов нет, вина моя велика! Но вот я вижу на шее у вашей милости опухоль, а у меня с собою — целебные листья полыни. Позвольте загладить мой проступок, испытайте мой жалкий дар врачевателя.

Змей кивнул головой, давая понять, что желает исцелиться. Вдруг засиял свет, и на дно ущелья упал пылающий уголь. Тхой Ви посветил себе, сделал все, что полагалось, и опухоль тотчас исчезла. Змей выгнул перед ним спину, как бы приглашая сесть на него верхом. Ви взобрался к нему на спину, и змей во мгновение ока доставил его к выходу из ущелья. Как раз пробили вторую стражу, и дорога об эту пору была пуста. Взмахнув хвостом, змей подал Тхой Ви знак сойти на землю, после чего вернулся к себе в пещеру.

Вскоре Тхой Ви снова сбился с пути и в тревоге остановился, как вдруг увидел впереди себя высокие городские стены и ворота, покрытые сверкающими красными изразцами; над стенами поднималось некое дивное сияние. На воротах висела красная доска с надписью из золота: «Город иньского государя». Усевшись подле ворот, Ви увидал за ними озеро, посреди которого плавали лотосы всех пяти цветов, а вокруг красовались софоры и ивы. От озера шла дорога, вымощенная гладкими кирпичами, вдоль дороги стояли нефритовые дворцы и жемчужные храмы — просторные, с высокими кровлями. В глубине дворца виднелось драгоценное ложе, застланное покрывалом с серебряными цветами, а рядом — цитра и гусли{138}, но нигде Тхой Ви не заметил людей, везде царило молчание. Он вошел во дворец и заиграл на цитре. Тотчас же растворились двери, и появилась иньская государыня в сопровождении свиты из сотен духов и фей.

— Откуда вы к нам, сановный Тхой Ви? — спросила приветливо государыня и пригласила его подняться в дворцовый зал.

— Некогда, — начала она свой рассказ, — дворец иньского государя был заброшен и пришел в запустение, никто не возлагал в нем даров, никто не читал молитв. Лишь благодаря заботам советника Тхой Лыонга он был восстановлен и изукрашен заново. С тех пор, следуя прекрасному примеру, люди неизменно приходят туда помолиться и возлагают дары. Мы повелели фее Ма Ко отыскать советника Тхой Лыонга и принести ему Нашу благодарность, но не суждено ей было повстречать советника, она нашла только его благородное чадо. И хотя нечем было тогда отдарить вас по заслугам, супруг Наш и повелитель знал, что не сегодня-завтра вы все равно явитесь к Нам погостить. Увы, накануне он получил грамоту с наказом явиться в Небесный дворец, и сейчас его нет дома.

Вслед за тем слуги внесли множество вин и яств, и начался пышный пир. По окончании пиршества в зал вошел человек с длинными усами и толстым чревом и, преклонив колени, доложил государыне:

— В тринадцатый день первого месяца пришелец с Севера Жэнь Сяо убит злым духом Сыонг Куонгом.

Государыня молвила:

— Сановный Ян, доставьте благородное чадо семьи Тхой обратно на землю.

С тем она удалилась.

Сановный Ян велел Тхой Ви зажмурить глаза и усесться к нему на плечи. Прошло немногим более четверти часа, и они опустились на вершину горы. Сановный Ян превратился в каменного козла, ведь иероглифы «ян» — «имя» и «ян» — «козел» созвучны; камень этот по сию пору стоит на Буйволовой горе, прямо за пагодой Чиеу Виет Выонга.

Ви пришел к Ынг Хюйену и поведал ему в подробностях обо всем, что с ним приключилось.

В первый день восьмого месяца, едва солнце стало клониться к закату, Ви и Хюйен отправились на прогулку и повстречали фею Ма Ко; она привела Тхой Ви девицу в жены и вручила ему камень Лаунг-туи, или «Драконову лазурь». В древности подобных камней было два — от женского и мужского начал; со времен самого Хуан-ди и вплоть до воцарения Иньского дома{139} их передавали с рук на руки и хранили как величайшие сокровища. И хотя в битве у Буйволовой горы иньский государь, носивший при себе этот камень, погиб, а камень очутился под землею, но и тогда сиянье его озаряло край небес.

В годы жестоких войн, случившихся при государях из дома Цинь, все дорогие каменья рассыпались золой на пожарищах. Однако чудесное сиянье возвестило людям, что бесценная Драконова лазурь цела и находится в стране Юга, и тотчас из самых дальних земель начали они стекаться на ее поиски. Тогда-то иньский государь и прислал Тхой Ви несравненный камень в знак благодарности. Люди собрали золото, серебро и дорогие шелка и, оценив камень в сто тысяч связок монет{140}, выкупили его у Тхой Ви, который сразу сделался великим богачом. Через некоторое время фея Ма Ко снова явилась к нему и увела его и его супругу неведомо куда; быть может, они и сами обратились в духов.

Пещера Виет ныне обрушилась, а широкий провал, зияющий в том месте, нарекли Виет-тинь-кыонг, то есть «Ямой пещеры Виет».

Король Ан Зыонг, царствовавший в Ау-лаке, происходил из земли Ба-Тхук{142}, из рода Тхук, и звали его Фан. Дед его сватался некогда к Ми Ныонг, дочери короля Хунг Выонга, но услышал в ответ отказ и воспылал ненавистью и жаждой отмщения. Фан, согласно дедовской воле, пошел на Хунг Выонга войной, разбил его, стер с лица земли державу Ван-ланг{143}, название ее сменил на Ау-лак, после чего под именем Ан Зыонга взошел на престол и заложил крепость в земле Виет-тхыонг{144}. Однако едва только начинали класть стены, как они тут же рушились. Король возвел алтарь и начал поститься, вознося молитвы духам и божествам.

Седьмого числа третьего месяца явился с восточной стороны старец, подошел к крепостным воротам и с досадой промолвил:

— Когда ж наконец соорудят эти стены!

Король пригласил его во дворец, воздал ему достойные почести и сказал:

— Не раз и не два возводили Мы эту стену, но всякий раз она обрушивалась вровень с землей. Столько великих усилий положено понапрасну — отчего это?

— Ждите посланца вод Чистой реки{145}, — отвечал старец, — с его помощью ваше дело благополучно завершится.

Старец отвесил поклон и удалился.

На следующий день король вышел к Восточным воротам и стал ждать; вдруг показалась с востока Золотая черепаха, поднялась над волнами и ясным человеческим голосом назвалась посланцем вод Чистой реки, постигшим события небесные и земные, тайны жизни и смерти, деяния духов и нечистой силы.

Король воскликнул:

— Все так, как и предсказывал Нам старец.

Тотчас послал он за золотым подносом, на котором черепаху и отнесли в город; во дворце король пригласил ее присесть и попросил ответить, в чем причина его неудачи.

— Зловредные начала — в недрах горы Виет-тхыонг, — отвечала Золотая черепаха. — Это короли минувших времен, жаждущие отомстить за посрамление их державы. Мешает также белый петух. Прожив на свете тысячу лет, он сделался оборотнем и укрывается ныне в горе Тхат-зиеу-шон, что значит: «гора Небесных светил». В той же горе обитают привидения — души погребенных в ней музыкантов, игравших при древних, исчезнувших ныне династиях. Неподалеку отсюда есть постоялый двор. Владелец его — Нго Кхонг. Проживает с ним вместе дочь — девица и упомянутый белый петух, поистине бесовское отродье; всякий раз, когда путники остаются там на ночлег, нечистая сила преображается в десять тысяч существ и принимает десять тысяч обличий, чтобы им навредить. Великое множество людей уморили они. Недавно белый петух сочетался браком с хозяйской дочкой. Убейте белого петуха, и все оборотни вмиг погибнут; сущность их, сделавшись сгустком холодного мрака, обернется совою, сова взлетит на сандаловое дерево, а в клюве у нее будет письмо к Небесному императору с просьбой разрушить крепость дотла. Тут я ее, с вашего соизволения, укушу, письмо упадет, а вы, государь, тотчас его подберите. Только после этого можно будет построить крепость.

Золотая черепаха научила короля притвориться путником, ищущим на постоялом дворе ночлега, а ее попросила взять с собою и оставить в комнате у дверей.

— По ночам у нас нечистая сила губит людей, — сказал королю Нго Кхонг. — Прошу вас, господин, уходите, покуда еще не стемнело, вам тут нельзя оставаться.

Король, усмехнувшись, ответил:

— Жизнь и смерть определены судьбой, оборотни перед ней бессильны, а Нам не страшны.

Поздней ночью явился оборотень и стал кричать:

— Кто это здесь такой, почему двери перед нами не растворяет?

— А если двери останутся запертыми, что тогда, презренный? — воскликнула Золотая черепаха.

Нечистая сила стала принимать сотни обличий, превращаться в тысячи разных существ, прибегать к десяти тысячам уловок и хитростей, но так и не сумела проникнуть в дом.

С рассветом оборотни бросились наутек. Золотая черепаха вместе с королем устремилась за ними в погоню, но у самой горы Небесных светил оборотни пропали из виду. Король сразу же возвратился на постоялый двор.

Наутро хозяин послал прислугу прибрать труп ночлежника и схоронить его, но оказалось, что гость их цел и невредим, да еще улыбается как ни в чем не бывало. Бросился хозяин к королю, поклонился и сказал:

— Вы, господин, как видно, святой, коли остались живы в этом страшном месте. Откройте и нам чудесное средство, чтобы спасти других.

— Убей белого петуха, принеси его в жертву духам, и нечистая сила сразу исчезнет, — ответил король.

Нго Кхонг внял его совету. Едва он зарезал белого петуха, хозяйская дочь поворотилась и испустила дух. Раскопав подножье горы Небесных светил, королевские слуги нашли там множество древней музыкальной утвари и человеческие кости. Они сожгли все это, а пепел сбросили в реку.

На закате солнца король и Золотая черепаха взобрались на гору Виет-тхыонг. Нечистая сила тем временем превратилась в сову с шестью лапами, сова взлетела на сандаловое дерево с письмом в клюве. Золотая черепаха, обернувшись черной мышью, подкралась сзади к сове и укусила ее за лапу. Письмо свалилось на землю, король быстро подобрал его и разорвал в клочки. Так была побеждена нечистая сила.

Спустя полмесяца крепость была построена. Ширина ее составляла более тысячи чыонгов; стены поднимались кверху уступ за уступом, как завитки раковины, оттого и нарекли крепость Лоа-тхань{146} — «Крепость-улитка»; называли ее также крепость Ты-лаунг, то есть «Воспоминание о драконе», а во времена Танской династии из-за огромной ее высоты крепость прозвали Куньлуньской, ибо Куньлунь — название высочайшей горы.

Золотая черепаха прогостила у Ан Зыонга три года, затем распрощалась со всеми и воротилась восвояси. Прощаясь с нею, благодарный король сказал:

— Лишь с вашею помощью возведены эти стены. Но если нагрянет враг, чем Мы его отразим?

— Судьбы царств, их величие и паденье, покой и вражья напасть — все предопределено небом, — ответила Золотая черепаха, — государь же добродетелями своими и неукоснительным следованием закону может продлить благоприятные судьбы державы. Но если король выражает беспокойство, разве можем Мы отказать ему в помощи.

Она выдернула коготь и протянула его королю:

— Велите выточить из моего когтя спусковой крючок к самострелу. Выстрелите из этого самострела, а о прочем не беспокойтесь.

С тем Черепаха возвратилась в восточные воды.

Король приказал Као Ло изготовить самострел и сделать к нему спусковой крючок из черепашьего когтя. Назвали его «Чудесный самострел Золотой черепахи». Однажды князь из рода Чжао, по имени Та, вторгся в наши земли и начал войну с королем{147}. Государь выстрелил из Чудесного самострела, и войска Чжао Та были разбиты наголову; побежали они к Буйволовой горе и, не смея более противиться королевскому войску, запросили мира. На радостях король решил так: земли к северу от Малой реки отойдут к Чжао Та, а те, что к югу, останутся под его рукой.

В скором времени Чжао Та отправил к Ан Зыонгу сватов{148}. Государь, ни о чем не подозревая, отдал свою дочь по имени Ми Тяу — «Прекрасная жемчужина», за сына Чжао Та, которого звали Чжун-ши. Чжун-ши подговорил Ми Тяу втайне от всех показать ему Чудесный самострел, затем украдкой вырезал точно такой же спусковой крючок и, подменив им коготь Золотой черепахи, объявил жене, что едет на север, так как настало-де время проведать отца.

— Узы супружеской любви нерасторжимы, но равно нерушим долг перед родителями. Ныне я собираюсь проведать отца. Ежели случится так, что мир между нашими странами нарушится, и Север и Юг отойдут друг от друга, я все равно буду повсюду искать тебя. Назови же мне примету, по которой я мог бы найти тебя.

— Увы, горька моя женская доля, — отвечала Ми Тяу супругу, — чует мое сердце, что не снести мне тяжести разлуки с тобой. Запомни, надену я платье из гусиных перьев{149}. Где бы я ни очутилась, везде буду выдергивать их и бросать на перекрестках дорог. Так мы отыщем друг друга и спасемся.

И вот Чжун-ши привез отцу волшебный коготь. Обрадованный Чжао Та тотчас выступил в поход против Ли Зыонга. Государь же, полагаясь во всем на свой Чудесный самострел, отдавал все свое время шахматной игре. Поэтому, услыхав о приближении неприятеля, он только усмехнулся:

— Как видно, Та уже не страшится Чудесного самострела?!

Когда полчища Чжао Та приблизились к крепости, Ли Зыонг взял самострел, но, обнаружив, что драгоценный крючок исчез, отшвырнул его прочь и обратился в бегство. Он усадил Ми Тяу позади себя на коня и помчался на юг. Чжун-ши, находя на дороге гусиные перья, следовал за беглецами по пятам. Король доскакал до самого моря, дорога здесь обрывалась, а лодки поблизости не было.

— Это небо карает Нас! — вскричал в отчаянии король. — Где ты, о посланец вод Чистой реки, приди к Нам на помощь!

Золотая черепаха всплыла над водой и закричала:

— Сидящий позади тебя — виновник всех твоих несчастий!

Король выхватил меч и, не раздумывая, отрубил дочери голову. Перед смертью Ми Тяу взмолилась:

— Увы, такова женская судьба! Если замыслила я в сердце своем против отца, пусть стану после смерти прахом нечистым. Но если была верна дочернему долгу и согрешила безвинно, обманутая злыми людьми, пусть стану я жемчугом, чтобы очиститься мне от позора и причиненного мною зла.

Ми Тяу умерла на морском берегу; кровь ее, стекавшую в море, заглотали жемчужницы, и каждая капля стала чистым жемчужным зерном.

Король взял в руки носорожий рог семи пядей в длину, воды расступились, и Золотая черепаха увела его за собой на морское дно.

Говорят, будто случилось все это на землях За-шон, что в местности Као-са, в округе Зиен-тяу. Воины Чжао Та, достигнув наконец этих мест, нашли там только мертвую принцессу Ми Тяу. Чжун-ши обнял бездыханное тело супруги и отвез в Лоа-тхань, чтобы похоронить. Тело ее превратилось потом в камень нефрит{150}. Чжун-ши еще долго скорбел и сокрушался безмерно, но однажды во время купанья ему почудилось, будто видит он на воде отраженье Ми Тяу. Тогда он бросился в колодец{151} и умер.

Люди, жившие позже них, открыли: ежели жемчуг, добытый со дна Восточного моря, омыть в воде из того колодца{152}, то станет он чистым, заблестит и заиграет многими красками. Избегая называть имя Ми Тяу, нарекли они эти жемчужины перлами — большими и малыми.

Гора Тан-виен расположена к западу от Тханг-лаунга, столицы государства Нам-виет. Вершина ее возносится на двенадцать тысяч триста чыонгов, а путь вдоль ее подножья равен девяноста восьми тысячам чыонгов. Поднимаясь к небу тремя округлыми уступами, напоминает она балдахин, именуемый «таном»; оттого и зовется гора — Тан-виен, то есть «Гора-балдахин». Согласно сочинению Танского монаха «Вступление к плачу о Цзяочжоу», Великого князя этой горы звали Шон Тинь, что означает: «Дух гор», и происходил он из рода Нгуен. Чудотворная сила Духа не знала границ. Стоило только во время засухи или же в дни наводнения вознести ему молитву, попросить у него защиты от бед и напастей, и он тут же помогал людям.

Обычно в ясные дни кажется, будто в ущельях Горы-балдахина проплывают знамена и стяги. Говорят, что это шествует сам Дух гор со своими воинами.

Когда Гао Пянь был послан танским государем в Ан-нам{153}, он вознамерился было изгнать оттуда всех тамошних духов. Он приказал привести девицу семнадцати лет от роду и не познавшую мужчины, вспороть ей чрево и вырвать внутренности, после чего набить ее травой и, обрядив в платье, усадить на алтарь, поднеся жертвенное мясо буйвола и быка. Ежели тело девицы хотя бы слегка шелохнется, надлежит отсечь ей голову. К этой уловке прибегают всякий раз, когда хотят извести духа обманом. Так, Гао Пянь, решивший с помощью подобного обмана извести Духа гор, вдруг заметил, что тот во весь опор скачет по облакам на белом коне. Приблизившись, Дух гор плюнул на чучело и умчался.

— Увы! Духов земли Юга трудно постичь и того трудней обмануть, — посетовал Пянь. — Кто знает, когда иссякнет их чудотворная мощь!

Вот какова была сила волшебства!

В давние, незапамятные времена Великий князь Дух гор нашел несравненной красоты гору. Это и была Гора-балдахин. Едва ее увидев, он тотчас проложил дорогу от пристани Белая изгородь через ущелье Ан-ве, к южному ее склону, туда, где берет начало ручей. Вдоль дороги он воздвиг дворцы и построил беседки для отдохновения. Затем он взошел на окутанную тучами вершину, где и решил поселиться. Время от времени Дух гор разъезжал в своей ладье по Малой Желтой реке, любуясь рыбною ловлей, и, если останавливался в какой-нибудь из деревень, непременно сооружал там дворцы и беседки. Многие годы спустя люди находили следы построек Духа гор, ставя в тех местах дены и миеу для возложения даров и молитв.

Согласно другому древнему преданию, изложенному в сочинении Лу-гуна «Записки о Цзяочжоу»{154}, Великий князь Дух гор из рода Нгуен жил в согласье и радости вместе с водяными тварями в земле Зиа-нинь, что в округе Фаунг-тяу. При чжоуском государе Нуань-ване{155} король наш Хунг Выонг Восемнадцатый пришел в земли Виет-чи и Фаунг-тяу и основал там государство Ван-ланг. Была у него дочь Ми Ныонг, внучка Божественного земледельца в двадцать седьмом поколении, отличавшаяся несравненной красотой. Фан, властелин страны Тхук, посватался к ней, но король не дал на то своего согласия, ибо желал найти зятя великодушного и доброго.

Некоторое время спустя явились к королю двое: один назвался Шон Тинем, или Духом гор, другой — Тхюи Тинем, или Духом вод, и оба попросили отдать им в жены прекрасную Ми Ныонг. Король предложил им сначала показать силу своего волшебства.

Дух гор протянул палец к горе, и камни расступились перед ним. Он беспрепятственно вошел в скалу и с такою же легкостью вышел из нее. Дух вод вобрал всю воду из реки и дунул ею в небеса, где она стала дождевыми тучами.

— Вижу, что волшебной силы вам не занимать, — молвил король. — Дочь у Нас только одна, и Мы отдадим ее за того, кто первым преподнесет свадебные дары.

На другое утро Дух гор поднес Ми Ныонг множество дорогих каменьев, золота и серебра, диковинных птиц и редких зверей, королю подарки понравились, и он разрешил дочери принять их.

Дух вод явился позже Духа гор и уже не нашел Ми Ныонг. Охваченный страшным гневом, он созвал всех водяных тварей, и вышли они в поход, чтобы отвоевать невесту. Дух гор перегородил железной решеткой реки в уезде Ты-лием, но Дух вод тотчас же сотворил для Малой Желтой реки новое русло, и стала она впадать в Поющую реку — Хат-зианг. Затем он проник в воды Черной реки, чтобы нанести Горе-балдахину внезапный удар в спину. Он сотворил еще один речной проток и направил его Горе-балдахину в лоб. Он обрушил берега рек, затопил их озерами и болотами, открыв тем самым удобные пути для водяных полчищ. Он наслал на гору бешеный вихрь с ливнем и тучами и стал поднимать речные воды. Преграждая дорогу воде, люди принялись забивать в землю колья и бревна, они застучали в барабаны и ступы и закричали что было мочи, призывая всех на подмогу. Увидав подплывавшие к частоколу сухую траву и ветки, люди выпустили в них множество стрел, и что же — убитые водяные ратники обратились в дохлых черепах и морских змеев, и было их столько, что они запрудили реку.

С тех пор это случается всякий год в седьмом и восьмом месяцах. Налетают ветры, вздуваются реки, они губят посевы, и тамошний люд терпит страшные беды. Говорят, будто это Дух гор и Дух вод сражаются из-за прекрасной Ми Ныонг.

Великий князь Дух гор постиг тайну бессмертия небожителей, оттого чудотворная сила его и могущество беспредельны. Он — первейший среди добрых духов нашей страны Дай-виет.

Во времена государей из дома Чан некий Нгуен Ши Ко{156}, муж, удостоенный в королевской письменной палате «Лес кистей»{157} чина хаук ши{158}, направляясь походом на запад, побывал на Горе-балдахине и сложил такие стихи:

В третий год Унаследованного изобилия{159} при короле нашем Чан Зу Тонге придворного по имени Данг Ши Зоань из деревни Ма-ла отправили послом в Китай. Супруга его, урожденная Ву, осталась дома.

Был в их деревне храм, посвященный духу-охранителю Ма-ла, и дух этот стал еженощно принимать облик Ши Зоаня и являться в его дом. Лицом и телом, повадками и походкой похожий на уехавшего супруга, он пробирался к Ву в опочивальню, соединялся с нею и уходил только с первыми петухами. Однажды Ву сказала:

— Ведь государь отправил вас послом на север: но вот вы по ночам возвращаетесь, почему же днем я вас не вижу?

— Сын Неба послал вместо меня другого, — солгал ей дух, — меня же оставил при себе, чтобы играть со мною в шахматы, и никуда не отпускает. Но я верен долгу супружества, потому украдкой навещаю тебя, чтобы вкусить с тобой всю сладость любовных утех. Однако с рассветом я должен быть во дворце и оттого не смею побыть здесь подольше.

Раздался петушиный крик, и дух поспешил уйти, оставив Ву в тревоге и сомнениях.

На следующий год Ши Зоань воротился домой и нашел жену свою на сносях. Немедленно он доложил обо всем государю, и Ву бросили в темницу.

Тою же ночью пригрезился королю дух и почтительно молвил:

— О величество, пред вами дух Ма-ла. Жену мою, готовую разрешиться от бремени, присвоил Ши Зоань, лишив меня и супруги и чада.

Восстав ото сна, государь велел стражникам привести Ву и вынес такой приговор: «Жену возвратить Ши Зоаню, дитя же будет принадлежать духу Ма-ла».

Через три дня Ву разродилась диковинным темным комом{160}, когда его надрезали, внутри оказался мальчик, черный, как тушь.

До двенадцати лет мальчик считался безродным, но потом король дал ему родовое имя Ха и нарек О Лоем, что означает: «Черный гром». И хотя был он чернокож, зато кругл и упитан — весь так и лоснился, будто смазанный салом. В пятнадцать лет государь призвал его ко двору и отнесся к нему с радушием и добротой, как к дорогому гостю.

Однажды, совершая прогулку, О Лой повстречал почтенного Люй Дун-биня{161}.

— Чего бы ты хотел в сей жизни, отрок? — спросил его Люй Дун-бинь.

— Ныне Поднебесная пребывает в покое и мире, и в государстве — благоденствие и порядок, — вежливо отвечал О Лой. — Мне же ничего не надо, кроме сладкозвучного голоса и внешности, приятной взору.

— Обретая приятный голос и красоту, человек столько же в ином и утрачивает, — засмеялся Дун-бинь. — И память о нем хранят лишь собственные его современники.

Он приказал О Лою раскрыть уста, плюнул ему в рот и велел проглотить слюну. Затем вскочил на облако и исчез.

С той поры О Лой, хотя он по-прежнему не различал начертанья и смысла иероглифов, сделался великим умником и острословом. Он сочинял превосходные стихи, песни и нгэмы{162} и распевал их, вызывая зависть у ветра и прельщая луну в небесах. Голос его вился вокруг стропил и останавливал бегущие облака{163}. Всякий, кому случалось услышать О Лоя, дивился его искусству. Когда О Лой проходил по мостам, висящим среди дворцов и храмов, и напевал свои нгэмы, они уносились ввысь, к далекому небу. Он удалялся, — но там, где ступала его нога, еще долго витали чудесные звуки песен. Женщины и девицы мечтали об О Лое, томились желанием взглянуть на него хоть раз.

Король говорил придворным:

— Ежели О Лой согрешит с чьей-нибудь дочерью и будет пойман с поличным, представьте его пред Наши очи. Мы выплатим жалобщику возмещение в тысячу связок монет. Но ежели кто убьет О Лоя или ранит, с того Мы взыщем в казну целых десять тысяч связок.

Дело в том, что государь сам нередко развлекался вместе с О Лоем.

Как раз в это время жила в деревне Нян-мук принцесса А Ким, по прозванию «Золотой лотос». От роду ей было двадцать три года, муж ее умер, и она оставалась вдовой. Принцесса была обольстительна и на диво хороша собой; о подобной красоте говорят, что она разрушает крепостные стены и низвергает царства, — равной ей на свете не сыщешь. Захваченный страстью король домогался любви принцессы, но, ничего не добившись, втайне возненавидел ее.

Вот почему он сказал как-то О Лою:

— Измысли какую-нибудь хитрость и овладей ею, чтобы Нам стало легче на сердце.

— Подданный просит год сроку, — отвечал О Лой. — Если не вернусь через год, значит, не вышло дело и нет меня среди живых.

С тем он поклонился и вышел.

Воротившись домой, О Лой сбросил одежды и улегся в грязь, обсушился на солнце и снова обмазался грязью; после чего вырядился в холщовые порты и рубаху, взял в руки серп, две бамбуковые корзины и пошел к дому принцессы. Сказавшись конюхом и задобрив молодого привратника двумя свертками бетеля, он попросил у него разрешения войти в сад и нарезать травы. Было все это в пятом месяце года, когда распустились цветы тхай ле. О Лой срезал все цветы до единого и сложил их в корзины, но тут какая-то из служанок принцессы подняла шум, велела схватить О Лоя и держать его взаперти до тех пор, покуда хозяин его не явится с выкупом.

Так прошло три дня и три ночи, но когда и на четвертый день за О Лоем никто не пришел, служанка спросила:

— В чьем доме ты служишь и почему не несут за тебя выкуп?

— Я ведь побродяжка, — отвечал Ха О Лой, — и нет у меня ни хозяина, ни дома, ни отца с матерью. Таскаю пожитки певиц и лицедеек, тем только и кормлюсь, У Южных ворот, близ коновязи, встретился мне чиновник; нечем ему было задать корм коню, вот он и посулил мне пять монет и велел нарезать травы. Обрадовался я деньгам, что и говорить! А какие такие цветы тхай ле — знать не знаю, ведать не ведаю, по мне, все едино. Откуда я возьму выкуп? Лучше наймите меня в работники, и я отслужу вам свою провинность.

Подумали и решили: держать его более месяца на дворе для черной работы. О Лой поначалу сильно страдал от голода и жажды, но служанки, жалея его, стали приносить ему потихоньку еду и питье. Зато вечерами О Лой заводил свои песни, и не было среди привратников, слуг и служанок, среди евнухов и прочей челяди того, кто, внимая ему, не пролил бы слез умиления, не растрогался, позабыв о делах и заботах. Однажды некому оказалось зажечь светильники в покоях принцессы. Обождав немного, она крикнула челядинцев и в сердцах разбранила их, грозя отхлестать плетью. Они тотчас признали свою вину и воскликнули:

— Бейте нас и казните, мы виноваты! Заслушались мы, недостойные, песен косаря и не заметили, как время прошло.

Принцесса удивилась и отпустила их.

Как-то душными летними сумерками сидела она со свитой около дома, как говорят, привечая ветер и забавляясь с луной. Вдруг послышалась песня О Лоя. Переливы его голоса были так чарующи и прекрасны, словно он повторял напевы богов. Принцессе казалось, что душа ее истаивает в песне О Лоя. Чувства ее и мысли пришли в смятение, сердце замлело в истоме.

Вот так очутился О Лой в доме принцессы, ибо, желая видеть его подле себя постоянно и слышать вблизи его голос, она сделала его доверенным своим слугой. Все чаще, чтобы рассеять снедавшую ее тоску, заставляла она О Лоя распевать нгэмы. А он, пользуясь всяким удобным случаем, становился пред ней на колени, спешил на каждый ее зов и старался не отдаляться от нее даже на волосок, поднимая, когда надобно, или же опуская взор. Днем он с величайшим усердием прислуживал ей, а вечерами стоял подле нее со светильником. Принцесса была весьма довольна новым слугой. Когда те она приказывала О Лою петь, то голос его наполнял весь дом и разносился по ближним и дальним пределам: В одной из песен он шутил с ветром:

В другой — заигрывал с луной:

Голос его разливался, наполняя все и вся; он поддерживал диких гусей в небесах и пронзал рыб в океане, будто нанизывая их на бечеву.

Тем временем сердечное увлечение принцессы выросло в сильнейшую страсть, так что месяца три или четыре спустя она вконец извелась тайным любовным недугом. Служанки и слуги сбивались с ног, угождая ее прихотям, и засыпали как мертвые, едва наступал вечер. Однажды среди ночи позвала их принцесса, но они не услышали зова; один Ха О Лой явился в ее покои. И тут принцесса, не совладав со своими чувствами, сказала:

— Вот что сделал со мной твой голос. Источила меня любовная хворь. Теперь мне и жизнь не в жизнь без тебя. Едва ты запел в моем саду, ветер примчался и замер, облака опустились пониже, только чтобы послушать твою песню. Ежели сама природа полюбила тебя, то как же быть мне, смертной? Что мне до твоего рода: высокий он или низкий, все равно, пусть соединятся цитра и гусли, пусть будет сломлена потаенная орхидея! И не надобно мне иного целителя моей болезни, кроме тебя.

О Лой стал было отказываться, но принцесса воскликнула в нетерпении:

— О! До чего же ты неразумен! Да и что может быть прекрасней сочетания неземного голоса и несравненной красоты? Так не заставляй Нас попусту тратить слова и упрямством своим не отнимай надежду на исцеление!

Наконец О Лой согласился, и в тот же миг они кинулись друг другу в объятия. Позабыли обо всем на свете, отринули все тревоги и все сожаленья.

Болезнь принцессы вскоре пошла на убыль, но любовь ее к О Лою становилась день ото дня все неистовей, точно подгоняемая бичом. Ничего ей не было жаль для возлюбленного, и она решила отдать ему все свои земли.

— У меня ведь никогда не было крыши над головой, — сказал О Лой госпоже. — Ныне я встретил вас, прекрасную, словно фея, и нет теперь человека счастливей меня. Для чего недостойному рабу поля и усадьбы, для чего жемчуга, каменья и золото? Подарите мне, если можно, шапку, в которой вы являетесь ко двору. Она будет мне и памятью и утешеньем до самого смертного часа?

Эту шапку, украшенную золотом и яшмой, в знак великой своей милости подарил принцессе покойный государь. И вот госпожа без сожаления отдает ее своему возлюбленному!

О Лой же, заполучив драгоценную шапку, вернулся потихоньку в столицу, надел ее и пришел во дворец. Король обрадовался и тотчас послал за принцессой. О Лою он приказал стать поблизости.

— Знаешь ты этого человека? — спросил государь у принцессы.

И принцесса ощутила великий стыд и раскаянье.

С тех пор О Лой прослыл искуснейшим певцом во всем королевстве. Сам он сложил об этом случае такие стихи на просторечье{166}:

Девицы из знатных семейств распевали язвительную песню об О Лое.

Что ж! Пусть они поносили О Лоя за его обличье, зато не было среди них ни одной, которая не прельстилась бы его голосом и не домогалась бы его любви. А он привораживал их своим пением, прелюбодействовал с ними, и все сходило ему с рук. Даже когда бесчестил он дочерей вельмож и сановников, последние, помня о назначенной королем вире, не смели на него посягнуть.

Наконец он сошелся с дочерью самого Минь Уи — сиятельного и могущественного князя. Князь схватил О Лоя, однако торопиться с казнью не стал. Наутро он явился к государю, преклонил перед ним колена и сказал:

— Этой ночью О Лой проник в дом к слуге Величества. В темноте мудрено узнать человека, и я убил его, не ведая, кто он. Прошу Величество назначить, сколько связок монет я должен положить в казну.

Король, полагая, что О Лой уже мертв, отвечал:

— Полно, здесь ведь не было умысла.

Государь не учинил Минь Уи ни суда, ни допроса, ибо князь приходился роднею его супруге.

Тогда Минь Уи, воротившись домой, схватил тяжелую палку и стал избивать О Лоя, желая забить его насмерть, но тот никак не умирал. Тогда князь взял вытесанный из бревна пест и принялся молотить им пленника.

Прежде чем испустить дух, О Лой произнес на просторечье такие стихи:

Затем он сказал:

— Давным-давно Люй Дун-бинь предостерег меня: «Обретая приятный голос и красоту, человек столько же в ином и утрачивает». Ныне постиг я истину этих слов…

В год Змеи произошло великое наводнение, и змеи хоронились от него на вершинах деревьев. Птиц и прочую домашнюю живность людям приходилось относить на деревья самим. Дены и пагоды были по большей части подмыты водою, иные — разрушены вовсе.

На двадцать седьмой день восьмого месяца вода спала. Мы поплыли в ладье, чтобы самолично убедиться, каков нанесенный водою ущерб, и помочь народу. К вечеру, невдалеке от пристани Ван-зианг застиг Нас ветер с частым и сильным дождем. Мы распорядились причалить ладью близ стоявшей у берега пагоды и прилегли отдохнуть. В час третьей стражи среди полнейшей тишины донеслись до Нас из пагоды чьи-то голоса. Свита и офицеры Наши спали уже крепким сном. Мы осторожно выбрались на берег, приблизились к дверям пагоды и заглянули внутрь. Что же Мы увидели?! Глиняный Будда с мечом в руке попирал ногами голову некоего зверя; усы у него стояли торчком, словно наконечники копий, четырехугольное лицо имело в ширину целый тхыок, спина была в добрых три обхвата. На верхней ступени алтаря восседал деревянный Будда. Красный от злости глиняный Будда кричал деревянному:

— В шестом и седьмом месяцах, когда водяные духи навлекли на землю ужасные беды, у тебя, жалчайшего, недостало силы, чтобы устоять перед наводнением; ты, как болван, плыл туда, куда несли тебя волны; вода то накрывала тебя с головой, то выталкивала на поверхность. Твоя разноцветная шляпа съехала набок и держалась разве что чудом, твои расписные туфли были выпачканы в грязи, и деревенские бабы, глядя на тебя, решили, что ты банан, вырванный с корнем, а плотники приняли тебя за бревно. Сколько уж лет молодцы в коричневых рясах то и знай тайком ублажали тебя, зато теперь не видать тебе более подношений и жертвований. Да ты должен быть счастлив, что тебя нашли, а настоятель принес тебя сюда, подновил твое платье и шляпу да заново позолотил и покрасил тебя. И вот после того, как обнаружилась позорная твоя немощь, у тебя еще хватает бесстыдства сидеть выше Нас и втрое против Нашего получать даров?

Деревянный Будда, охваченный раздражением, встал и сказал:

— Вспомни, невежда, то место из священной книги, где говорится: «От века все сущее подвержено переменам, но это не пугает мудреца, ибо умеет он долее прочих сохранить свой дух неизменным». Наводненья и засуха — в природе сущего. Когда поднялись воды, Мы последовали их течению; сошли они, и Мы воротились на прежнее место. Разве, покорившись течению, увлекшему Нас в странствия, нанесли Мы хотя малейший урон Нашему «вечному духу»? Нет и нет! Да и возможно ли «овладеть десятью тысячами сущностей, не следуя законам смены четырех времен»? Отплывая по мятущимся водам, устремляли Мы взоры на удалявшуюся от Нас пагоду, и если и сокрушались о чем, так это о постигшей тебя беде. Ибо понимали: едва достигнут волны твоих ног, как их тотчас размоет, поднимется вода тебе по брюхо — брюхо твое лопнет, а затем развалятся спина и плечи, а затем смоет поток высокое чело твое и долгие ресницы, и — только тебя и видели! О, горе! О, печаль! О, как Нам было жаль тебя! Утратить свой облик и телесную сущность — кому приятно сие!

Долго они еще препирались и спорили столь же яростно, пока не явился вдруг Будда Сакьямуни с флягою вина в руках; охмелевший, он сделал несколько неверных шагов по пагоде и изрек:

— Оба вы кругом виноваты! Когда прихлынул вал, неистовый и безбрежный, вам и в голову не пришло вооружиться пятью проникновеньями и прибегнуть к шести знаниям{170}, дабы громовыми заклятьями возвернуть воды обратно в Восточное море! Куда там! Разве озаботит вас что-нибудь, кроме бренной вашей плоти — деревянной или глиняной; выпивая и поедая подносимые людьми напитки и яства, вы погрязли в отвратительной праздности. Не ведали вы стыда, а теперь еще учинили здесь постыдную свару, — или не боитесь, что «и у стен есть уши»?

Будды, столь явно осужденные Сакьямуни, начали было ему возражать, но, почуяв вблизи человека, тотчас умолкли.

Мы же, толкнув дверь, вошли в пагоду: на алтаре в мерцанье свечей виднелись три изваяния из дерева и глины — безмолвные и неподвижные.

Нравоучение мужа с южных гор. Перебранка двух Будд, что и говорить, дело диковинное. Да и строгие речи Будды Сакьямуни сами по себе необычны. Ведь ежели поразмыслить, то оба Будды сто́ят друг друга, а вернее — не сто́ят ничего: препираются, никчемные пустословы, из-за почетного места и бо́льшей доли от даров и жертвований! Стало быть, прав был Будда Сакьямуни, их порицавший. Но сам-то он, пьяница, разгуливающий с флягою вина, приносит ли какую-нибудь пользу людям? Нет, он ничуть не лучше тех двух Будд!

Осененный благодатью, Сын Неба направляет сии слова против дурных и бесплодных деяний, а значит, и диковинная его история исполняется глубокого смысла. Читая ее, бездельники и тунеядцы, без сомнения, не раз утрут пот со лба, а многие затворники в монастырях, ознакомившись с нею, решат, наверное, немедля возвратиться на правильную стезю и уж более не дадут завлечь себя на пути бесполезные да и лживые. Поистине: «Под названьем ничтожным — великое создано сочиненье».

Некий Полевой комар познакомился, а затем и весьма подружился с комаром Домашним. Полевой комар уступил Домашнему права и звание старшего брата, сам же назвался младшим. Однажды, на закате дня, Домашний комар прилетел в поле проведать своего братца.

Полевой комар сказал:

— Вот, видите ли, какое множество буйволовых голов и козьих спин на моих обширных полях, — все они ваши, угощайтесь вволю, наедайтесь досыта, но торопитесь, так как буйволов и коз вскоре загонят в хлев, и нам только и останется, что утешаться приятной беседою.

Через некоторое время пастух угнал весь скот, а Домашний комар так и не успел насытиться: пришлось ему, однако же, принять скрепя сердце приглашение Полевого комара взлететь следом за ним на лист дерева кой и развлечься беседою. Не успели братья обменяться друг с другом первыми словами, как налетел сильный восточный ветер, и они принуждены были спасаться от него в стебле дикого сахарного тростника, проникнув туда через дыру, проточенную гнилью. Но, увы, мгновение спустя хлынул проливной дождь. Братья поспешно вылетели из своего убежища и забрались в свернувшийся лотосовый лист.

— Здесь, правда, несколько тесно, — сказал Полевой комар, — зато дождь может лить неделями, — я здесь совершенно недосягаем.

На рассвете Домашний комар собрался в обратный путь, но прежде чем откланяться, сказал своему брату:

— Отчего воззренья твои на мир, братец, столь ограниченны, а обитель твоя так низка и тесна? Возьми, к примеру, Наш дом; все у Нас устроено по-иному, не то что в твоем непросторном поле. Крыша дома высока и необозрима: дождь и ветер ей нипочем. Днем Мы обычно размышляем, прислонясь к украшеньям резной колонны, а чуть стемнеет — восседаем на затканном цветами пологе в спальне. По утрам с довольной и благостной песнею Мы отправляемся на базар развлечься, а потом играем в игры с соседями и кружимся в хороводах; когда же вновь опускаются сумерки, Мы не спеша вылетаем на промысел. В это время люди спят, неподвижные и усталые, и тут Мы насыщаемся допьяна. Ты сам понимаешь, что это еще не все: прочих Наших услад и приятностей не сосчитать, как ни старайся.

Полевой комар слушал его и приходил в восторг. Уже на следующий вечер отправился он к жилищу людей, в гости к старшему брату.

Домашний комар обрадовался, завидя его, и молвил с приветливой улыбкой:

— Уж не дергался ли у тебя сегодня, братец, указательный перст?{171} Ведь как раз только что явились сюда погостить две девицы из деревни, и у хозяина, слыхали мы, не хватит нынешней ночью пологов на всех. Так что ты можешь взять паутинку и препоясать чресла перед славною трапезой. Это тебе не буйволы и козы на закате дня!

И Полевой комар ощущал угрызения совести.

Едва пробило первую стражу, Домашний комар пригласил Полевого осмотреть дом, поясняя всячески, сколь величествен он и изобилен. Затем отыскали они щель и проникли сквозь нее в спальню. Само собою, комары узрели там двух девиц. Они возлежали совсем нагие. Храп их был подобен грому.

Домашний комар сказал Полевому:

— Кровь близ пупка весьма горяча, не то что в мякоти бедер и ляжек. Кожа на белых руках толстовата, щеки же приятно упруги.

Немедля вытянули они губы, выставили жала и стали вскоре весьма похожи на спелые вишни. Чувствуя сладостную тяжесть во всем теле, братья уселись на затканный цветами полог и задремали. Как вдруг слышат они, что хозяин призывает к себе слугу и говорит ему:

— Что-то сегодня много комаров налетело. Разложи-ка огонь и выкури их отсюда едким дымом.

Домашний комар сказал Полевому:

— На черепичной крыше, меж изразцов, есть щели. Летим туда и спрячемся, и сколько бы огонь ни бушевал, мы будем в безопасности.

Так они и сделали и, само собой, остались невредимы. Однако много времени не прошло, а они снова слышат голос хозяина. Призывает он слугу и говорит:

— Нет, их, как видно, обычным дымом не выкуришь. Ты возьми листья соана, свежую рыбу и панцирь речной черепахи и подожги все это вместе.

И вот клубы дыма поплыли по дому, проникая во все дыры и щели. У обоих комаров глаза от дыма распухли, словно наливные яблоки; не раз и не два побратимы чуть было не сделались добычею муравьев.

Полевой комар запинаясь спросил Домашнего:

— Как же теперь быть? Ничего не придумаем, то и выйдет, что мы, едва наполнив чрево, потеряем бессмертье души, и вы станете тварью бесчеловечной, а я — безвольной.

Домашний комар перепугался насмерть, от ужаса он даже бредил, однако собрал все же последние силы и вместе с Полевым комаром отправился на поиски свиного хлева, чтобы хоть там укрыться.

Глаза их были столь сильно изъедены дымом, что побратимы ничего толком не видели и даже два раза по ошибке залетали в паутину, из которой едва освободились. Лишь спустя час отыскали они место, где можно было спокойно присесть; теперь дурные запахи хлева нисколько их не смущали.

Внезапно с крыши сорвалась целая стая летучих мышей и закружилась над двором. Всех комариных родственников, которые, спасаясь от ядовитого дыма, вылетели из дома на воздух, постигла презлая участь, и стали они песчинками, светящимися во мраке{172}.

Полевой комар затрепетал от страха и впал в беспамятство, продолжавшееся более часа.

Когда он очнулся, огонь уже угас, дым рассеялся, а летучие мыши вернулись в свое жилище. Не медля более ни минуты, простился он с братом, захлопал крыльями и улетел восвояси.

Окончательно придя в себя и исцелившись, написал он письмо и со своим соседом москитом отправил его Домашнему комару. В письме было сказано:

Читая это письмо, Домашний комар чувствовал себя вконец пристыженным.

Нравоучение мужа с южных гор. Полевой комар всего лишь мелкая тварь, однако изъясняется весьма достойно, а главное — справедливо, осуждает опасный путь со всей очевидностью. Не постигший глубоко смысла жизни не мог бы написать подобного. Должно быть, осененный благодатью Сын Неба по влечению души сочинил это, дабы не только власть предержащие извлекли для себя должный урок, но и любящие водить с ними корыстную дружбу стали бы осмотрительней да разборчивей.

Поистине, каждое движение кисти полно здесь глубокого смысла.

В горной долине Шон-ла, что в округе Хынг-хоа, жил юноша по имени Тю Шинь{174}, сирота с самого своего рождения. Дядя, младший брат отца, приютил мальчика у себя в доме, а когда исполнилось Шиню восемь лет, определил его в школу. Наделенный острым умом от природы, Шинь был, однако же, сверх меры ленив, и, хотя дядюшка его прозябал в величайшей бедности, племянник, бывало, и перстами не пошевелит, чтобы помочь ему. По утрам он ходил в школу, а вечерами нежился в безделье и праздности: больше ни о чем он и думать не желал.

Юные дни быстротечны; Тю Шиню исполнилось уже девятнадцать лет, а он даже не заметил, как пролетели годы. Меж тем скаредной тетке давно надоело кормить Тю Шиня задаром, и как-то однажды, когда муж по какому-то делу уехал из дома, достались племяннику на ужин и завтрак только чистая чашка да пустой котелок; вдобавок тетка набросилась на него с упреками и бранью. Не говоря ей худого слова, Тю Шинь собрал свои книги и воротился в родительский дом.

С той поры, как отец и мать Тю Шиня покинули этот мир, в доме их никто не жил, и он стоял заколоченный и заброшенный вот уже двадцатый год. Пол в нем порос травою и мхом, а у порога торчал колючий кустарник. Кроме старой скамьи, лежанки да куска изодранной циновки, в доме ничего не оказалось. Тю Шинь сложил на скамью свои книги и прилег на лежанку. В сердце его не было ни обиды, ни гнева, лицо хранило спокойствие.

Когда дядя вернулся домой, жена, не жалея слов, принялась всячески чернить и хулить племянника. Дядя же, хотя и понял, отчего Тю Шинь ушел из дому, спорить с нею не стал, а только воскликнул в притворном гневе:

— Твоя правда! Да и кто захочет кормить и обихаживать такого бездельника? И не подумаю звать его обратно, сам приползет к порогу! — А после спросил жену: — Давно ли ушел племянник?

— Вот уже третий день, — отвечала жена.

Не сказав ей больше ни слова, дядюшка покончил с ужином, улегся в постель и сделал вид, что заснул. Дождавшись полуночи, он встал потихоньку с постели и отнес Тю Шиню немного денег и рису. Отдавая все это племяннику, он сказал ему:

— Повремени денек-другой, женина злость уляжется, и ты вернешься к нам.

Шинь согласился. Однако миновали три дня, а он все не приходил.

Дядя явился к нему снова и сказал:

— Тетка давно перестала сердиться, отчего же ты не возвращаешься? Деньги и рис у меня кончились, я беден, ну чем, скажи на милость, мне кормить и содержать тебя дальше? Древние говорили: «Лишняя чашка да лишняя пара палочек — риса в котле не убавят». Ведь когда ты ешь вместе с нами, в семье, расход незаметен. Брат и сестра мои умерли, и нет у меня в этой жизни ни единой родной кровинки, кроме тебя. И вот я вижу, что ты решил уморить себя голодом. Ну разве можно так меня огорчать?

И вновь Тю Шинь пообещал ему вернуться через три дня, и вновь обманул его. Трижды, а то и четырежды приходил за ним дядюшка, однако Тю Шинь всякий раз просил у него отсрочки. Потеряв всякое терпение, дядюшка сказал ему:

— Если уж ты совсем ума решился, что ж, живи как знаешь. Но теперь ноги моей здесь больше не будет, и приносить я тебе ничего уже не смогу!

Заплакал дядюшка и побрел восвояси. А Тю Шинь в эту ночь уснул голодный. Вдруг появился перед ним придворный в четырехугольной шляпе, за ним шествовала свита в два или три десятка человек; в руке у придворного была золотая дощечка с надписью: «Повелеваем принцу-супругу прибыть ко двору. Такова Наша воля».

Тю Шинь отправился вслед за ним. Не прошли они и пяти замов, как вырос перед ними величественный дворец, где жил, как видно, сам государь. Придворный повел Тю Шиня запутанными и хитроумными переходами, по галереям и залам, красоту которых описать невозможно, и вскоре они оказались в просторных золотых покоях. У крыльца высились изваянья драконов, потолки подпирали покрытые лаком колонны с резными змеями, пол был выложен хрусталем, а на стенах изображены фениксы. Посреди покоев висел полог, расшитый жемчугами.

— Прошу вас, принц, обождите немного, покуда я, недостойный, доложу о вас ее величеству, — прошептал придворный.

Тут он на некоторое время оставил гостя одного, затем вернулся и провозгласил:

— Вдовствующая государыня уже восседает на троне, прошу вас, принц, сотворить положенные поклоны.

Не успел Тю Шинь, преклонив колена, дважды поклониться, как из-за полога раздался громкий голос:

— Наш зять не чета всем прочим подданным, для чего же ему воздавать Нам обычные почести?

И государыня приказала одному из придворных помочь Тю Шиню подняться с колен и ввести его в тронный зал.

Тю Шинь увидел старую женщину, лет шестидесяти, сидевшую на ложе, украшенном изваяниями драконов. Весь ее облик внушал почтение и трепет.

— Перед вами вдовствующая государыня, — шепнул придворный Тю Шиню.

Государыня приветливо улыбнулась Тю Шиню:

— О, вот и пожаловал зять, поистине дорогой Нашему сердцу!

И предложила ему присесть. Вельможа из свиты подвел Тю Шиня к стоявшему вблизи трона золотому ложу.

Государыня приказала подать чай.

Четыре служанки красоты несравненной подали Тю Шиню нефритовую чашку с чаем, источавшим сладостное благоухание орхидей{175}. Тю Шинь поднес чашку к устам.

После чаепития государыня подала знак, и началось пиршество. Предшествуемые музыкантами и певцами, вошли восемь служителей и поставили перед Тю Шинем большой золотой поднос. Затем были внесены вина и яства, и тут государыня послала за наследным принцем. Вскоре на золотых носилках появился в зале отрок лет одиннадцати. Когда служанки помогли ему сойти, государыня сказала:

— Дитя мое, вот супруг твоей сестры. Он сегодня у нас впервые, полон смущенья, ободри его и как подобает угости на пиру.

Тем временем министр разлил вино; напиток был чист и ароматен. На подносах теснились диковинные яства, отменные и прекрасные на вкус, каких на земле не сыскать.

Когда и Тю Шинь и государыня выпили уже довольно вина, она промолвила, обращаясь к нему:

— Некогда покойный государь, супруг Наш, и царственный ваш родитель, поклялись связать наши семьи узами брака, подобно семьям Чжу и Чэнь{176}. Вам сравнялось ныне девятнадцать лет, принцесса Монг Чанг встретила и проводила восемнадцать весен, Нам исполнилось недавно шестьдесят. Наконец-то сбылось желание Наше устроить счастье детей: единственная дочь обретает супруга.

Не постигая смысла ее слов, Тю Шинь, однако же, кивал головою и поддакивал ей. Вдруг течение их беседы прервал придворный звездослов и летописец; склонившись пред государыней, он сказал:

— Сегодня день неблагоприятен для брачных обрядов. Счастливый срок наступит через три дня, когда совместятся небесная добродетель с добродетелью лунной.

Государыня задумалась и, по окончании пира, сказала Тю Шиню:

— В делах, замышляемых на века, торопливость пагубна. К тому же до совершения свадебных обрядов вам, принц, негоже здесь оставаться. Как только положенные сроки настанут, Мы обещаем послать за вами придворного с колесницей.

После этого она приказала музыкантам проводить Тю Шиня до ворот дворца и долго глядела ему вслед. Тю Шинь же, едва он покинул дворец, услышал внезапный порыв холодного ветра и пробудился. Тут только он сообразил, что все, с ним случившееся, лишь пригрезилось ему. Однако уста его хранили еще винный дух, а в чреве ощущалась приятная сытость. Так-то кряду три дня Тю Шинь пребывал и сытым и пьяным.

В назначенный день, едва отойдя ко сну, Тю Шинь, как и прежде, очутился в золотом чертоге, украшенном цветами и наполненном запахом благовоний; отовсюду слышалось согласное звучание цитр и флейт.

Государыня приказала придворному лекарю принести сшитые только что яркие и богатые одеяния, затем, по ее приказу, Тю Шиня облачили в парадные шапку и платье; в то же мгновение, сопровождаемая служанками, в тронный зал явилась принцесса и обменялась, как должно, поклонами с женихом. Государыня своею рукой наполнила вином две нефритовых чаши и сказала:

— Пусть у вас будет, дети мои, сто детей и тысяча внуков!

Молодых супругов поздравили и пожелали им всяческого счастья наследный принц и придворные красавицы. После этого пышная свита сопроводила Тю Шиня и принцессу в уединенный покой.

Тю Шинь и Монг Чанг остались наконец вдвоем и сели друг против друга. Тут только Тю Шинь разглядел впервые принцессу, и оказалось: кожа ее белизной посрамляет снег, чистотой затмевает яшму; пальцы ее гибки и тонки, словно молодые побеги бамбука, а зубы крепки и белы, ровно семечки тыквы. Воистину, если это была не дева из Нефритового дворца на луне, то уж наверное — фея с горы Соцветия яшм!{177} Разве в нашем мире встретишь такую красавицу? Правда, затем он рассмотрел на ее животе прикрытые кисеей пятнышки, и это немного удивило его.

Ночь прошла во взаимных ласках и наслаждениях, о которых незачем распространяться.

На следующее утро не успели супруги покончить с утренней едой, а государыня уже зовет Тю Шиня к себе. Он облачился в подобающие одежды и отправился на ее зов. Государыня усадила его вблизи от себя и медленно заговорила:

— Страна эта именуется Хоа-куок. С тех пор как государь, супруг Наш, отошел в иной мир, все державные дела и попеченья пали на Наши плечи. Наследник еще дитя, Мы уже в преклонных летах, и бремя правления тяжело для Нас. Счастье еще, что принцесса Монг Чанг помогает Нам денно и нощно, облегчая Наши заботы. Разве стали бы Мы иначе держать ее при себе?! Тотчас после свадьбы она покинула бы родительский кров и перебралась к супругу. Поэтому, принц, вам придется еще раз исполнить Нашу волю: Монг Чанг останется здесь, с Нами, а Мы — единожды в три дня будем присылать за вами Посланца, летящего меж цветов.

Тю Шиню ничего не оставалось как согласиться и отдать государыне прощальный поклон. Монг Чанг пришла проводить супруга, а наследник престола, глядя на нее, охваченную печалью, весело спросил:

— Ах, неужто супруги, проведя вместе одну-единую ночь, связаны на века, словно сплетенные шелковые нити?

Государыня усмехнулась. Следом рассмеялись вельможи из свиты. Солнце поднялось на небо, и Тю Шинь, неожиданно пробудившись, снова увидел, что все это было сном.

Так-то всякий месяц десятикратно посещали Тю Шиня подобные сны. Поистине:

Дядюшка Тю Шиня, не понимая, что с ним происходит, терялся в догадках.

Через год Монг Чанг родила сына. Вдовствующая государыня повелела вторым женам вельмож и первым женам главнейших чиновников явиться во дворец, дабы кормить дитя грудью. Еще год спустя государыня сказала Тю Шиню:

— Близится день, когда Нашему внуку исполнится ровно двенадцать месяцев, поэтому вам надлежит прибыть к Нам раньше обычного.

В тот вечер, едва Тю Шинь успел смежить веки, за ним явился посол. Войдя во дворец, он увидел прекрасное здание в два света{178}, под легкою кровлей, устроенное нарочно к празднику. Наверху, по обе стороны вдоль колонн, восседали и пировали шестеро ближних вельмож, шестеро высших чинов государства, шестеро наместников и шестеро полководцев; внизу — от души веселились наиболее уважаемые и старейшие жители столицы. Дары, принесенные гостями, громоздились ввысь, словно горы.

Государыня, державшая на руках внука, обернулась к Тю Шиню и спросила:

— Принц, на кого похож Наш внучек?

— Позвольте сказать: более всего на вас, государыня.

— Вы не правы, — отвечала она, — чадо похоже на вашего царственного родителя.

После пиршества Тю Шинь, как и обычно, отправился в покои жены.

Но вот однажды заметил Тю Шинь, что лик государыни исполнен грусти, и, низко ей поклонившись, он сказал:

— Скорбь и заботы лежат на вашем челе. Осмелюсь ли спросить, в чем их причина?

— Вот уже третий месяц, — отвечала она, заливаясь слезами, — что ни день, приходят с наших границ злые вести. Вражье племя Черноперых орда за ордою надвигается на Нас. Полчища их ворвались в пограничные ворота. Народ Наш и воины гибнут во множестве; из каждых трех одного уже нет в живых. Мы решили завтра же перенести отсюда столицу, и с каждым часом будем удаляться все дальше и дальше от вас. Вот почему грусть снедает Наше сердце.

Не успела она договорить, как появился Начальник королевского войска и, преклонив у трона колени, почтительно доложил:

— Полчища Черноперых множатся с каждым часом. Если Величество промедлит хотя бы день, половина всего податного люда погибнет. Чем же тогда снова возвысится наша держава? Время второй стражи этой ночью благоприятствует походу. Смиренно прошу, недостойный, прикажите выступать, иначе не миновать нам великого несчастья.

Государыня в волненье схватила кисть и начертала такой приказ:

Потом она обернулась к Тю Шиню и промолвила:

— Настали тяжкие времена. Все четыре страны света в огне и дыму, словами этого не выразишь. На прощание Мы жалуем вам скромный подарок — как говорят, деньги на кисть и тушечницу, — он уже доставлен к вам домой. Внук Наш не отнят еще от груди и не может последовать за отцом. Вам возвратят его по прошествии двадцати шести месяцев.

Выслушав государыню, Тю Шинь опрометью бросился в покои Монг Чанг, обнял ее и заплакал:

— Любящие супруги неразлучны и в жизни и в смерти, отчего же я должен так скоро с тобой расстаться? Покуда дышу, не стану без тебя жить! Разве может отец разлучиться с чадом своим, муж — с возлюбленной женой?

Он зарыдал и без памяти рухнул наземь. Монг Чанг подняла его и сказала:

— Ведь когда-то, не зная друг друга, мы уже были в разлуке, а потом соединились. Так всегда случается в жизни, а чтобы одиночество вам не было в тягость, я оставлю у вас в услуженье девицу Донг Нян. Полно, не предавайтесь гневу и отчаянью. Когда я узнала, что государыня решила покинуть эти края, я всю ночь не смыкала глаз. Есть у меня листок из мягкого камня, я начертала на нем стихи, в которых открыла все свои чувства и чаянья. Прошу вас, о мой возлюбленный, примите его в подарок. Пусть он неизменно будет при вас, словно это я всегда рядом с вами. Камень, из которого сделан листок, сплавлен из тончайшего вещества, собранного с десяти тысяч цветов, и поистине драгоценен. Тому, кто носит его на себе, летом не страшен зной, а зимою нипочем любая стужа. Храните его, о мой возлюбленный. Настанет и в вашей судьбе счастливая развязка, я верю, что она не замедлит свершиться. Увы, связанная дочерним долгом, я не в силах исполнить долга жены{179} и уйти вместе с вами, вам же оставаться здесь долее никак невозможно. Берегите, мой дорогой, мой несравненный возлюбленный, берегите свое здоровье; дождливыми вечерами пораньше ложитесь спать и не торопитесь вставать по утрам, если задует холодный ветер. Взаимному нашему счастью еще суждено продлиться.

С этими словами Монг Чанг опустила каменный листок со стихами в кошель Тю Шиня и удалилась, раздирая на себе от горя одежды.

Так-то проснулся Тю Шинь в своем бедном доме один-одинешенек. Он затеплил светильник и увидел на скамье парчовый кошель. Найдя в нем десять лангов золота, он тотчас спрятал их под ветхой стеною дома. Затем он снова пошарил в кошеле и, само собой, нащупал некий предмет длиною около двух пядей, закругленный, будто футляр для кисти, Тю Шинь раскрыл кошель и увидел диковинный листок, белый, словно лепестки дикой сливы; по белизне расходились разводы, как на дорогом атласе, а весь листок сверкал и переливался и был удивительно мягок на ощупь. На листке было начертано восьмистишье. В изящном почерке чувствовались одухотворенность и сила. Разве что прославленный в древности почерк госпожи Вэй или почерк жившего позднее знаменитого вельможи по имени Ван Си-чжи могли бы сравниться с ним{180}.

В стихах говорилось:

Шинь читал и перечитывал стихи, он переворачивал их и так и этак, но уразуметь их значенья не мог. Казалось бы, все с ним случившееся было только во сне, но откуда тогда взялись это золото и диковинный камень? Если же драгоценности осязаемы и существуют, отчего исчезло все прочее, столько раз предстоявшее его очам? В смятении и тревоге Тю Шинь просидел до рассвета. «Отныне, — думал он, — не будут уж мне, как прежде, являться видения, и слова одолеют меня голод и жажда». Обмакнул он кисть в тушечшщу и начертал на степе дома следующие стихи:

Едва он закончил писать, как где-то в деревне послышались крики и плач. Оказалось, что это умерла его тетка.

На следующий день, взяв золото и книги, Тю Шинь возвратился в дом дядюшки.

Увидев его, дядя принялся браниться:

— Итак, не прошло и двух лет, как ты надумал вернуться?

— Прошлою ночью, — оправдывался Тю Шинь, — явился мне покойный родитель и говорит: «Дядюшка твой вконец обеднел, да еще ко всему вдобавок сделался вдовцом. Под стеной нашего дома закопано десять лангов чистого золота. Возьми его и отдай дяде, чтобы смог он достойно похоронить жену». Кто знает, — продолжал Тю Шинь, — не мои ли любовь к вам и преданность привлекли дух покойного отца? Дядюшка, неужто вы все еще гневаетесь на меня?

Дядя задумался, потом сказал:

— Чтобы утешить дух моего покойного брата, я возьму это золото, но только помни: схороним покойницу, и ты останешься у меня насовсем. Здесь ты будешь избавлен от всех домашних забот, все свое время посвятишь предстоящим экзаменам, а изредка сможешь и отдохнуть от занятий.

Тю Шинь согласился и с того дня стал от зари до зари усердно корпеть над книгами. Через год он отправился на экзамен в главный город своей округи и вышел восемнадцатым среди удостоенных отличий.

Когда Тю Шинь, по обычаю, с почетом воротился домой, дядя задумал сосватать ему невесту. Однако ни одна из девиц не приходилась Тю Шиню по нраву — ни из городских домов, ни из деревенских. В конце концов дядюшка рассердился:

— Высокие тебе долговязы, низенькие — коротковаты. Уж не хочет ли ваша светлость взять за себя принцессу?

— А почему бы и нет! — улыбнувшись, ответил Тю Шинь.

— Ну, ежели так, — сказал дядя, — тогда послушай: в прошлом году отправился я по торговым делам и повстречал на дороге девицу, сидела она у обочины и плакала в голос. Приступил я к ней с расспросами и услышал вот что: «Я из семьи Донг, зовут меня Нян, родилась я на Облачном острове. Я заблудилась и теперь никак не найду обратной дороги». Сжалился я над ней и приютил под своим кровом. Ныне сравнялось ей восемнадцать лет, она целомудренная, добрая и почтительная девица. Ты уже не юноша. Не взять ли тебе сейчас Донг Нян в наложницы? Потом, если встретишь девицу из знатного рода, сочетаешься с нею браком, как с первою женой.

Тю Шинь, услыхав имя Донг Нян, вспомнил прощальные слова Монг Чанг, возликовал и тотчас ответил:

— Позвольте почтительно следовать вашим советам.

Дядя без промедленья накупил для Донг Нян красивых нарядов и в счастливый день привел ее к Тю Шиню, устроив подобающий случаю праздник. С той поры девицу так и называли: наложница Тю Шиня.

Год спустя Донг Нян разродилась сыном. Когда же Тю Шинь взял его на руки, чтобы дать ему имя, то, приглядевшись, увидел, что он во всем, до малости, до самой малой черточки, похож на дитя, родившееся некогда от него в стране Хоа-куок. Шинь пораскинул умом и быстро догадался о причине такого сходства, к тому же он отсчитал по пальцам месяцы — сколько их прошло со дня разлуки с принцессой — и получилось ровно двадцать шесть.

Дни мелькают за днями, словно ткацкий челнок, и вот уже подошло время столичных экзаменов. Тю Шинь участвовал в них вместе со многими и был удостоен высокого отличия. Вскоре его сделали Смотрителем столичных школ. С тех пор каждые три года ему выходило повышение в чине, так что спустя двенадцать лет стал он большим вельможей.

В самом начале года Козла, презренный Ву Ван Хой, полагаясь на неприступность окрестных гор, поднял мятеж в Тюйен-куанге и отказался выплачивать подать. Король многократно высылал против него войска, но одолеть его никому не удавалось. Тогда разгневанный вконец государь пожаловал Тю Шиню чин Главного военачальника, усмирителя варваров, и вручил ему двадцатитысячное войско, дабы он сокрушил мятежника.

Поистине, Тю Шинь в ратную премудрость привнес наставления Дуна и Цзя{181}: не берись за оружие попусту, но, взявши его, — побеждай; готовясь к сражениям, уподоблялся он Суню и У{182}, — либо не затевал де́ла, либо, начавши его, доводил до завершения.

Поэтому после короткого раздумья он принял знаки верховной власти — изображение рыбы подвесил к поясу, поднял боевые знамена — и тотчас выступил на врага. Он шел, свернув многоцветные стяги, и без барабанного боя, по мало кому известным дорогам, переходил быстрые реки и зловонные топи, поднимался на крутые вершины, продирался сквозь лесную чащобу. Через полмесяца пути достиг он округи Люк-ан, от которой было рукой подать до вражеского стана. Однако путь ему преградила река, мчавшаяся в глубоком ущелье. Переправиться через нее вброд не было никакой возможности, поэтому Тю Шинь приказал разбить поблизости лагерь, разыскать окрестных жителей и выведать у них доподлинно, каково положение неприятеля и как к нему подобраться.

Жители отвечали:

— Река эта — Хо-тхюи — «Текучая вода». Ежели пойдете вдоль берега направо, то через день увидите стан мятежников. Если пойдете на восток, то и тогда потратите не меньше дня. Есть, правда, еще один путь. На другом берегу реки стоит гора Хоа-диеп; если вы перейдете реку и обойдете гору, а потом двинетесь напрямик, то поспеете и за полдня. Но воинам вашим придется прорубать дорогу сквозь лесные чащи.

— Сколько же замов надо пройти, огибая гору? — спросил Тю Шинь.

— Никак не менее сорока, — отвечали жители. — Склоны ее поросли густым лесом; в том лесу круглый год не опадают цветы. Лет пятнадцать назад около полуночи слетелись сюда бабочки — десятки и десятки тысяч. Они поселились здесь и теперь, когда поднимаются над землею, заслоняют полнеба. Поэтому мы назвали эту вершину Хоа-диеп — «Гора цветов и бабочек».

Слушал их Тю Шинь, а про себя отмечал, что каждое их слово в точности совпадает со стихами, начертанными на листке из дивного мягкого камня. Ему открылись и значенье и смысл прежних его сновидений: ведь вдовствующая государыня — это и есть Королева бабочек, а Монг Чанг — бабочка-принцесса. Да и само названье государства «Хоа-куок» — это просто-напросто «Страна цветов». В давние времена Чжуан Чжоу (по-нашему, Чанг Тю) приснилось как-то, что он сделался мотыльком{183}. Удивительно ли, что все теперь так и совпало, что имя жены Шиня — Чанг, а его самого нарекли Тю?! «Посланец, летящий меж цветов» — это мотылек, порхающий меж цветов, как то и сказано в одном древнем стихотворении{184}; отметины на теле Монг Чанг — это пятнышки, которые всякий может разглядеть у любой бабочки. А вражье племя Черноперых? Ну конечно же, — это не что иное, как вороны и сойки. Значит, когда государыня говорила ему о переносе столицы, речь шла, разумеется, о перелете в здешние места.

Шинь достал листок со стихами Монг Чанг и принялся разбирать их строку за строкою.

«В первой строке говорится, что я поведу войско на врага, засевшего в неприступных лесах за горами.

В следующей строке слова «ни», что означает «второй», и «тиеу» — «малый», если их сочетать, дадут иероглиф «муи», слова «шаунг» — «пара» и «тхиен» — «небеса» образуют иероглиф «куи», что означает, бесспорно, нынешний год Куи муи, или год Козла.

Третья строка означает, что надо идти на восток, однако не переходя Горы цветов и бабочек, что на другом берегу.

Смысл четвертой строки совершенно ясен.

В пятой строке три слова: «нят» — «единица», «тхап» — «десятка» и «нят» — «единица» в сочетанье дают иероглиф «девятый». И это значит, что на девятый день я уничтожу того, чье имя Хой, ибо точно так же звучит и «хой» — «былая печаль» или же «горе».

В шестой же строке слова «люк» — «шесть» и «тхиен» — «тысяча» образуют иероглиф «тан» — «восьмой из десяти». Стало быть, позднею порою в день тан я встречусь с Монг Чанг — ведь здесь упоминается беседа о «предопределенной любви».

Седьмая строка объяснений не требует.

Смысл заключительной строки таков: через пятнадцать лет в иных краях встречусь я с тобою, возлюбленный».

Уразумев потаенную суть стиха, Тю Шинь, хоть и понял, что сочетался узами брака с летучей тварью, но уж ничто не могло отрешить его от сладких воспоминаний и отвратить от прежней любви.

Он созвал своих военачальников и объявил:

— Путь через гору Хоа-диеп короче других, это верно, но он весьма утомителен, так как для этого нужно свалить немало деревьев и долго прорубаться сквозь чащу. Так мы, чего доброго, спугнем мятежника. Поэтому Мы со своей частью войска двинемся вдоль правого берега Хо-тхюи и обрушимся на вражеский лагерь слева. Тем временем помощник Наш со своим полком обойдет гору с востока и ударит по мятежнику справа. Замысел Наш прост и безупречен.

Едва опустил он свой бунчук с головою тигра, как военачальники бросились исполнять приказ. Само собой, они наголову разбили мятежников, а Ву Ван Хоя взяли живьем. Тю Шинь опечатал захваченную казну, сжег дотла вражеский лагерь, переписал податной люд и, покончив за десять дней со всеми делами, выступил в обратный путь. Случилось все это в день тан, поэтому Тю Шинь на исходе дня велел причалить ладью подле горы Хоа. Он вспоминал стихи принцессы и преисполнялся надеждой снова увидеть прежние сны.

Когда закатилось солнце, Тю Шинь приказал поставить в ладье тигровый шатер и отошел ко сну. Вскорости, как в бывалые времена, явился за ним посол и пригласил ко двору. Тю Шинь отправился следом за ним и немного спустя очутился в роскошных палатах, красотою и блеском превосходивших старый дворец десятикратно. Он тотчас увидел вдовствующую государыню, она восседала на престоле посреди выстроенного в саду павильона.

Еще издалека донесся до него ее голос:

— Не гнетет ли вас усталость, о прославленный Усмиритель варваров? Глядя на густые усы ваши и бороду, думаем с грустью: пропала юная ваша краса и пригожесть. Как быстролетно время, как недолговечна весна! А ведь есть немало людей, без пользы расточающих отпущенные им дни.

Тю Шинь, склонившись, приблизился к трону. Государыня, как требовал того обычай, справилась о здоровье зятя, а затем велела придворным приготовить все, что нужно для пиршества в уединенном покое. Встретились там Тю Шинь и Монг Чанг и подняли чаши с вином. Монг Чанг была столь хороша, что гуси, завидя ее, попадали бы с поднебесья, а рыбы бессильно погрузились бы на дно океана. Тю Шинь, сей знаменитый полководец, чья слава обошла земные пределы, был подобен легкокрылому соколу и грозно ревущему тигру. Столько лет пробыли они в разлуке и вот свиделись вновь, отмеченные великим богатством и знатностью. Страсть их пылала, усугубленная крепким вином. Солнце взошло и закатилось снова, но пиршеству их не было видно конца.

Узнав об этом, государыня послала принцессе такой приказ: «Супругу твоему король доверил великое дело, не затягивай же сверх меры, дитя мое, развлечения и забавы».

Тогда только прервали они пир, и Тю Шинь пришел отдать государыне прощальный поклон. Она взяла его за руку и сказала.

— Мы в преклонных летах, силы Нас покидают. Зато наследник престола вырос и возмужал. Через месяц сложим Мы с себя бремя правления и удалимся в тайные чертоги, дабы вкушать там отдохновение и покой. Державу Нашу решили Мы разделить надвое: земли по левую руку, что на востоке, отойдут к принцу; землями же по правую руку, на западе, будет владеть принцесса. Однако с тех пор, как перенесли Мы сюда столицу, число Наших подданных и достояние государства выросли многократно, а принцесса — всего лишь слабая женщина, и ей одной не под силу будет держать народ в повиновении. Вы должны поскорей завершить дело, порученное королем, вернуться сюда и царствовать вместе с нею.

Тю Шинь отвечал согласием.

— Древние говорили, — молвила далее государыня, — «Остерегшись заранее, беды не страшись». Сказано также: «Готовься встретить беду, пока еще тень ее тебя не коснулась», и еще: «Двери запри и окна завесь перед дождем, а не после». Так и вы позаботьтесь о нашей державе, не дайте полчищам Черноперых перейти через гору Хоа-диеп. Слава государя, пекущегося о народе, продлится в веках.

Тю Шинь обещал ей и это.

Мгновенье спустя ветер всколыхнул полог, и Тю Шинь проснулся. Военачальники, ожидавшие его пробуждения, почтительно сказали:

— Вы отошли ко сну вчера, в час тхан{185}, и проспали двенадцать часов; стражи только что пробили этот же час. Должно быть, ратные дела вконец утомили вас и потому вы почивали так долго?

— Впервые за многие месяцы тревог и волнений вкусили Мы сладость сна, — усмехнулся Тю Шинь.

Поднявшись на берег, он один, без провожатых, обошел гору Хоа-диеп. Затем купил тридцать земельных наделов, прилегавших к ее склонам, нанял тамошних жителей, искусных в стрельбе из лука, и поселил на тех землях, чтобы они стрелами своими отгоняли птичьи стаи. Устроивши все наилучшим образом, он отбыл наконец в столицу.

Зная, что вскоре суждено ему сделаться властелином Страны цветов и потому не задержится он долее в этой жизни, Тю Шинь подал государю прошение, чтобы тот отпустил его на покой. Затем Тю Шинь воротился домой и к вечеру умер.

Нравоучение мужа с южных гор. Все, кому бы ни довелось прочитать этот рассказ, говорят в один голос, будто в нем мало правды и что только благодаря искуснейшей кисти, расцветившей повествование словесами и узорами, история эта слывет отменной и занимательной. Причина же тут только одна: видя вокруг себя не столь уж много чудес, люди, когда чудо случается не с ними, а с кем-нибудь другим, почитают услышанное чистой небылицей.

А ведь и у нас, в горных долинах, в землях Хынг, Туйен, Тхай, Ланг и Као-банг, есть немало удивительного, такого, о чем не прочитаешь ни в летописях, ни в книгах. Кто не знает, к примеру, об оборотнях, которые днем сохраняют человеческий облик, а по ночам становятся привидениями, летающими по воздуху, а то и «достоянием там ванга». Кто не слыхал, как мертвецы, чьи останки сохраняют для поклонения, в голодные годы превращаются в тигров и рыщут повсюду в поисках пищи. Это ли не ужасающе, это ли не удивительно!

Если подобное происходит с людьми, то почему не может случиться с прочими тварями? Известно ведь, что в отдаленных лесных топях, где никогда не бывает людей, звери, по прошествии многих лет, становятся оборотнями.

У бабочек есть своя царица, как и у муравьев — свой государь{186}.

Сам же рассказ этот значением и смыслом своим подобен «Истории о пчелиной матке». Но только там:

— Кончается сновиденье — кончается и любовь; свиданья и встречи рассеиваются, как ветер.

Здесь же:

— Виденья становятся явью, и все обретает свое завершение.

Что же до искусства и изящества, с которыми написан этот рассказ, то осмелится ли прочитавший его утверждать, будто мы, живущие ныне, уступаем древним?!

В горных ущельях и глубоких пещерах водится там ванг — тварь ненавистная и презренная. Ничто его не берет — ни металлы, ни дерево, ни вода, ни огонь. Есть у там ванга пагубный и зловредный обычай: если уж он прибьется к какому-нибудь дому, то ни за что его не покинет. Единственный способ для несчастной семьи избавиться от там ванга — это собрать половину всего своего добра, сложить, в середину спрятать там ванга и, увязав покрепче, вынести на прохожую дорогу. Путник, ни о чем не подозревая, поднимет находку и отнесет домой. Достояние этого человека тотчас начнет умножаться, на радостях он поместит там ванга подле кухонного очага и станет поклоняться ему с утра до ночи. Однако некоторое время спустя лицо у хозяина дома пожелтеет, как тело там ванга, брюхо, раздувшись, сделается огромным, как барабан. Тут уже бессильны любые снадобья и притиранья. Лет через пять человек этот все равно умрет. От отца хворь перейдет к детям, от детей — к внукам, и тщетны будут просьбы, молитвы и подношения, никто не избавится от напасти. Там ванг изведет всю семью до последнего отпрыска. Один лишь Кун-мин, когда он явился в страну Шу{187}, сумел измыслить способ, как изгонять там ванга. И поныне пришельцы из тамошних земель, если пристанет к их дому там ванг, избавляются от него с помощью чудодейственного вещества, коего состав и способ приготовления известны из сохраняемых ими записей. Надобно взять три донг кана{188} «громовых шариков»{189}, истолочь возможно более мелко и, подсыпав немного белых квасцов, тщательно все перемешать, а порошок этот спрятать в потаенном месте. Едва там ванг выползет на свет, берут щепоть дивнодействующего снадобья, посыпают им мерзкую тварь от головы до хвоста, и от нее остается лишь лужица, цветом напоминающая кровь. Но это еще не все: злокозненный дух там ванга способен наслать порчу или какое-нибудь несчастье. Потому, услыхав в воздухе малейший шум, надлежит швырнуть в эту сторону пригоршню порошка. «О, черная неблагодарность!» — гневно воскликнет дух и уберется прочь. Более он никогда не вернется, и, стало быть, пришло избавление!»

В год восшествия на престол, в начале первого месяца Император Нефрита{191} издал следующий указ: «Величество убеждено: благополучие народа зависит от дождей; чтобы изливать дожди на землю, нужны драконы. В «Книге перемен» сказано: «Благоприятно свидание с великим человеком»; в этих словах содержится намек на драконов{192}.

На шести драконах{193} зиждется власть Величества на небесах. Ныне установлено: Речной дракон вконец одряхлел и перестал быть самим собою, Горный дракон обленился и уклоняется от дел, скрываясь в дальних полях или же в глубоких безднах. Спрашивается, как после этого могут возноситься к небу водяные вихри и выпадать повсюду дождем?

Посему решено учредить избранье драконов, начав его в четвертый день четвертого месяца четвертого же года{194}. Все твари, живущие в безбрежных просторах моря или среди ветвящихся речных протоков, в водоемах, круглых, как Пять озер{195}, или в узких каналах, — все, имеющие плавники или лишенные оных, хвостатые или бесхвостые, допускаются к участию в испытаниях. Тот, кто перепрыгнет три порога Ву-мон, будет увенчан славой; обретет дар превращенья и внешность величественную и грозную; по утрам будет резвиться в потоках Млечного Пути, а вечером — возвращаться к вратам неба, сопровождаемый свитой из пятицветных облаков. Он станет поистине в тысячи и тысячи раз могущественнее всех прочих тварей.

Увы! Не позорно ли без пользы качаться на волнах и прохлаждаться на ветру, прозябать в тихих заводях? Насколько достойнее, вознесшись в высокие небеса, верховодить тучами и творить дожди! Очищайтесь же духом и телом, готовясь к испытаниям и избранью драконов!»

Едва указ императора сделался известен в земных пределах, Краб, сам себя величавший «Рыцарем с опустошенным нутром», заявил во всеуслышанье:

— Мудрецы говорят: «Быстроногие всегда впереди». Это про Нас! Не у Нас ли пара клешней, подобных мечам, а под ними — восемь широко распростертых ног, равных которым по прыти не сыщешь во всех морях. С такими ногами, сколько ни высоки пороги Ву-мон, Мы в мгновенье ока окажемся наверху. Если не Мы удостоимся высшей награды и почестей, то кто же?

Тут прискакала Лягушка.

— Стоит лишь Нам напрячь могучие Наши бедра, — возгласила она нескромно, — и трижды подпрыгнуть, как Мы будем уже на вершине.

Угорь изогнулся и произнес самодовольно:

— Мы совьем свое тело, трижды метнемся кольцами и взлетим на самый верх Ву-мон.

— Известно давно: «Вседневно творимое дело привычно для духа и тела», — гордо сказал Анабас. — Взбираться по горным уступам — наше обычнейшее занятие. Мы расставим вширь плавники и вознесемся против течения. Нам ли почитать это за труд?

Лангуст тоже стал похваляться:

— В герои и небожители годятся только особы, у которых хорошая родословная. Мы же в прошлом существовании были из тех, что гордо парят в небесах. Так что стоит Нам лишь слегка поднатужиться, и первое место — Наше. Что здесь особенного?

Поистине:

Вскоре пришло лето. Император назначил Наставника драконов главным судьей испытаний, черепах Зиай и Баба — надзирателями и стражами порядка, а Пятицветную рыбку — телохранителем судьи. Острей в длинной, широкой мантии был назначен всеобщим распорядителем.

В назначенный день у подножья Ву-мон собралось видимо-невидимо водяных тварей; ощетиня усы и тряся бородами, теснились они, как тучи на небе, как сложенные черепицы; тела их извивались, пасти не закрывались ни на миг. Они, растянулись более чем на сто замов и в нетерпении поднимали головы к небу, желая начать состязание.

Острей-распорядитель едва успел назвать участников состязания, а златочешуйный Карп, разгуливавший в толпе, уже изогнулся и, выскочив из воды, перелетел над всеми тремя порогами. Следом за ним прыгнули и другие карпы; из десяти карпов лишь пятеро или шестеро одолели пороги. Рыцарь с опустошенным нутром тотчас же упал, запутавшись во мху; с тех самых пор роет он норы и прячется под землей, стыдясь своего бахвальства. Лягушка, захлопав в ладоши, прыгнула, но после первого же скачка сломала обе передние лапы; теперь таится она в прудах и озерах, затянутых ряской, боясь насмешек окрестных людей над ее увечьем. Что до Угря, то, едва взобравшись на первый порог, он с шумом свалился в грязь. Анабас же, который, стиснув зубы, карабкался вверх, не достигнул и первого порога, он рухнул, ушибленный в голову скатившимся камнем. А лангусты — все страшные обжоры с огромными животами, пытались прыгать, отталкиваясь хвостами; им и в голову не могло прийти, что толстые их животы перевесят и голова окажется внизу, а хвост — вверху; их стошнило, и зловонное содержимое желудков исторглось им прямо на голову.

Все от великого позора разбрелись кто куда.

Нравоучение мужа южных гор. Это, разумеется, не более чем шутка, но талантливая кисть такова, что мы воочью видим пред собой хвастуна и бахвала, когда тот изрекает хвастливые речи, и поистине зрим лик, исполненный стыда и смущения, читая слова раскаяния. Описания здесь по силе равны портретам. Те, что имеют обыкновение привирать без зазренья совести, прочитав эти строки, пусть извлекут для себя должный урок.

Было в семье рыбаков всего только двое — муж и жена; никто не упомнит ни имени их, ни рода, не знаем также, из каких они вышли мест. Знаем только, что поселились они на берегу Восточного моря и промышляли ловлею рыбы. Поистине:

Равно соответствуют истине строки:

Супругам было уже за пятьдесят, когда родился у них наконец сын. Души они в нем не чаяли и баловали всячески. В ту ночь, когда он появился на свет, в сеть к ним попалась огромная рыба ме, и потому нарекли его Тхук Нгы, что означает «Рыбак», а прозвище дали Ха Бао — «Речное сокровище». Когда Тхук Нгы исполнилось пятнадцать лет, отец пожелал, чтобы он оставил промысел и отправился учиться.

Тхук Нгы спросил отца:

— Что значит «учиться»?

— Поучения и дела мудрецов и славных мужей древности изложены в книгах, — сказал отец, — изучив их, ты будешь подражать великим.

— А есть в книгах рыба? — осведомился Тхук Нгы.

— Нет! — ответил отец.

— Возможно ли поученьями и делами мудрецов и славных мужей древности уловить рыбу? — снова спросил сын.

— Поучения и описания подвигов — слова, и не более того, — сказал отец, — рыба же — существо живое, словами ее не поймаешь. Вопрос твой лишен смысла.

— Если в книгах нет рыбы и словами ее не уловишь, для чего тогда науки? — возмутился Тхук Нгы.

И наотрез отказался учиться. Отец с матерью, нежно любившие сына, не решились понуждать его к учению силой.

Что ни день, покончив с утренней трапезой и дождавшись, пока отец с матерью уйдут с сетями на берег, Тхук Нгы исчезал из дому. Возвращался он лишь на следующий день, а иногда отсутствовал дня два или три кряду. Как старики ни старались выпытать, где он проводит время, — все тщетно. Поначалу, удивленные и встревоженные, они искали его, справлялись о нем у соседей, но потом смирились с отлучками сына.

Однажды отец ласково спросил юношу:

— Кто кормит тебя все эти дни? Что ты делаешь, и на что уходит твое время? Ты не захотел учиться, а теперь бросил исконное занятие предков. Разве не так поступают бездельники и тунеядцы?

— Пословица гласит: «Умножь семью, умножишь богатство», — ответствовал сын. — Вы оба уже состарились, а дом наш по-прежнему скуден. Поэтому я и решил найти себе жену. Она облегчит ваши заботы: вместе мы будем усердно трудиться и обретем со временем приличный достаток. Но когда замышляешь дело всей жизни, поспешность недопустима. Оттого-то и ухожу я надолго, ибо хочу высмотреть и разузнать все как есть. Неужели я стал бы тратить время на праздные развлечения, уподобясь бездельникам и тунеядцам?

Услыхав разумные речи сына, рыбак не стал больше никогда бранить его. Так в продолжение двух или трех лет Тхук Нгы отлучался из дома и возвращался, когда хотел.

Однажды рыбак с женой вышли в море. Улов был в тот день необычайно велик: лишь когда барабаны отстучали третью стражу, старики в последний раз выбрали сеть. Небо потемнело и закрылось туманом, так что они уже не могли различить, в какой стороне берег. Вдруг они увидели вдалеке слабый огонек и сказали друг другу:

— Там жилье. Поплывем туда и попросим приюта на ночь.

Вскоре они услыхали явственно, как кто-то проговорил:

— Отец жениха пожаловал, готовьте ему встречу!

Из освещенных фонарем дверей вышел старик с длинной бородой. Приветливо улыбаясь, он сложил ладони и поклонился им.

— Время позднее и путь неблизкий, однако же вы не сочли за труд навестить нас. Как мне отблагодарить вас за это?

Рыбак и его жена в величайшем недоумении вошли следом за старцем в дом. Поговорив с ним немного, они отправились на покой.

Наутро супруги собрались было откланяться, но старик остановил их:

— Прошу вас, побудьте у нас еще немного. Пусть Нгоа Ван — «Возлежащая на облаке», представится вам, как подобает невестке.

— Позвольте узнать, кто такая Возлежащая на облаке? — спросил рыбак.

— Это восемьдесят девятая дочь моя, — отвечал старец. — Повстречались они с вашим сыном на морском берегу и тут же принесли друг другу обеты вечной любви, нерасторжимой, как та, что соединила некогда семьи Чжу и Чэнь. К сожалению, они были юны годами и не могли тогда сочетаться браком. Однако сын ваш нередко наведывался к нам; ведь сюда, как говорится, «спустился Феникс»{196}. С тех пор прошло три года. И вот решили мы избрать в конце этого месяца счастливый день и отправить невесту в дом жениха.

Тут он призывает к себе Нгоа Ван и говорит ей:

— Почтенные гости, сидящие перед тобой, родители твоего жениха. Поклонись им.

Нгоа Ван присела и четырежды им поклонилась. Видя, что девица знатна, богата и к тому же хороша собою, рыбак с женою чрезвычайно обрадовались. Одно их огорчало: они так и не узнали, кто ее родители.

В это время внесли угощенье, и снова пришлось рыбаку с женой немало подивиться. Стол был уставлен посудой из фаянса, и на каждом блюде двигались и прыгали во все стороны живые существа. Иные извивались, словно драконы, другие скакали, будто кони, третьи резвились и забавлялись, ровно малые дети, или же наскакивали друг на друга, точно бойцовые петухи. И хотя любая тварь была величиной не более кончика пальца, их плавники, рога, шерсть и перья, их крылья, уши, глаза, их лапы и ноги в точности соответствовали природе каждой. Рыбак, отроду не видавший ничего подобного, оробел и никак не решался приступить к еде.

Старец, поняв это, с улыбкой промолвил:

— Горы высоки беспредельно, моря безбрежны; кто способен познать и запомнить всех живущих там рыб, зверей и птиц? Чудесным даром вдохнули во всех этих тварей движенье и сотворили яства для обеих трапез — утренней и вечерней, однако во всем остальном сущность их подобна обычным живым существам. Конечно, с первого раза ум вряд ли способен охватить это диво, однако изумление быстро проходит. Хотите, я сам отведаю все это прежде, а после и вы поешьте в свое удовольствие.

Взяв в руки палочки, рыбак с женой убедились, что все блюда как раз поспели, вкусом бесподобны и ароматны на диво.

Откушав, гости распрощались с хозяевами. Нгоа Ван пошла проводить их к лодке. Заглянув в пещеру неподалеку от песчаной отмели, она крикнула:

— Эй, рабы полурыбы! Проводите-ка родителей жениха моего до самого их дома.

Из пещеры вышли два молодца и зашагали к воде по песку.

— Волны сегодня слишком высоки, — объяснила им Нгоа Ван, — на веслах по морю не пройдешь. Снимайте свои одежды и полезайте в воду; один пусть плывет за кормой и толкает лодку, а другой — тянет ее за нос. Иначе вам не добраться скоро до места.

Затем она помогла старикам взойти в лодку и тихонько прошептала им на ухо:

— Над здешними водами поднимаются ядовитые и зловредные пары. Если они попадают человеку в глаза, он тотчас слепнет. Поэтому прошу вас, зажмурьтесь покрепче, прикройте для верности веки ладонями и не пытайтесь хоть что-нибудь увидеть. И двух часов не просияет солнце на небе, а вы покроете путь в десять тысяч замов.

Нгоа Ван простилась с рыбаком и его женой и пошла назад, к дому.

Старики, следуя ее совету, крепко зажмурились и положились во всем на молодцов, двигавших лодку. Однако час спустя они все же глянули украдкой в щель между пальцами. Повсюду, куда достигал их взор, были только небеса и море. Рыбы выпрыгивали высоко из воды за кормой, огромные волны ударялись о лодку.

Провожатые за это время и вовсе перестали походить на людей; змееподобные их тела переливались чешуей, как у драконов, на звериных мордах зияли черепашьи пасти. Они мчались, то уходя под воду, а то возносясь над волнами, стремительно, словно облака в небе. Рыбак, хотя исплавал он за свои шестьдесят лет немало морей и рек, ни разу не встречал подобных чудищ. От ужаса старики тесно прижались друг к другу. Прошло трижды по два часа, покуда провожатые наконец громко сказали:

— Прибыли! Вот ваш дом.

Рыбак и его жена открыли глаза, перед ними была их старая пристань. Радостные, сошли они на берег, но не успели обернуться и вымолвить хотя бы слово, как полурыбы пустились в обратный путь и во мгновение ока исчезли. Войдя в дом, отец призвал Тхук Нгы и говорит ему:

— Пословица гласит: «Отрок разумный достойную сыщет жену; девица, слывущая доброй и милой, мужа найдет». Ту, кого ты выбрал себе в жены, мы с матерью видели и одобряем. Поистине — «умное чадо, ласковая невестка». Однако мы так и не знаем, на какой день назначена свадьба. Откуда родом невестка? Знатна ли ее семья? Далеко отсюда или близко ее дом? Непременно расскажи нам все, как есть, чтобы мы успели приготовиться ко времени.

Затем он поведал сыну о путешествии по морю и удивительных провожатых.

— Живет невестина семья на Дальнем острове, — отвечал Тхук Нгы, — все они ни рода морских духов. От Дальнего острова до здешнего берега Восточного моря примерно десять тысяч замов. Сват говорил, что время отпраздновать свадьбу падает на конец нынешнего месяца.

Отец даже вскрикнул от изумления и испуга:

— Десять тысяч замов! Да ведь это полгода пути! А до конца месяца осталось всего три дня. Как же мы успеем?

— Невеста моя владеет волшебным искусством сокращать расстояние, — объяснил Тхук Нгы. — И родитель ее не требовал свадебных подношений — ни шелков, ни золота. Зачем же вам торопиться и волноваться?!

На исходе месяца двое сородичей доставили Нгоа Ван в дом жениха и сыграли свадьбу. С виду сородичи ничем не отличались от людей, ни единой черточкой.

С той поры стало в семье рыбаков четверо — двое мужчин, две женщины. Вместе в одной лодке выходили они в море, и всякий раз их сети были полны самою вкусной рыбой. К концу дня они доставляли свой улов на базар, и покупатели неизменно давали за него наивысшую цену. Вскоре в семье появился достаток.

Так незаметно прошло четыре года.

Однажды в ночь на седьмой день седьмого месяца отец сказал своим домашним:

— Долгое время мы себе отказывали во многом, чтобы прикопить денег. Дом наш теперь — полная чаша, так что, если и отдохнем мы сегодня, вреда от этого никакого не будет. Нынешней ночью встречаются в небе созвездия Ткачихи и Волопаса{197}, надо бы нам устроить праздник и вознести молитву «о даровании удачи и умения в ремеслах».

И все с ним согласились. Но едва они преклонили колена и стали молиться, как раздались громоподобные удары волн. Люди в страхе выбегали к деревенским воротам. Отовсюду надвигались могучие водяные валы. Чудовищные вихри сметали с лица земли целые селения. Даже если бы у людей выросли перья и отросли крылья, они все равно не смогли бы спастись от разбушевавшейся воды.

Тут Нгоа Ван простерла стремительно руки и, сделав волшебный жест, воскликнула:

— Преображение!

Тотчас же превратилась она в огромную рыбу и исполинским телом своим преградила путь воде. Старый рыбак с женою и Тхук Нгы ухватились за рыбьи усы и взобрались к рыбе на спину.

К утру вода спала, но повсюду окрест люди, дома, скотина — все было унесено волнами. Только хижина и сад стариков стояли как ни в чем не бывало, словно вознесенные во время бедствия на вершину горы.

Нгоа Ван взяла мужа за руку и заплакала:

— Я ведь была наставницей королевских чад во дворце Повелителя вод, но, повстречав вас, решила навеки связать с вами свою судьбу. Увы, возмездие настигло меня! Однако, не прими я свой истинный облик, разве сумела бы сохранить для предначертаний судьбы жизнь вашу и ваших родителей? Раскрыв свою тайну, я лишаюсь права остаться с вами. Такова воля неба…

Потом отерла она слезы с лица и запела:

Нгоа Ван трижды повторила свою песню; после чего исторгла изо рта некое вещество{198} белого цвета и протянула его Тхук Нгы:

— Примите на прощанье, о супруг мой, этот ничтожный дар. Смешайте его с соленою влагой, выпейте, и не страшны вам будут морские бури и никогда вы не утонете.

Мгновенье спустя превратилась она в дракона и улетела на северо-запад{199}.

Нравоучение мужа с южных гор. Любовная история, подобная этой, и в прежние времена и в наши показалась бы равно сомнительной. В самом деле, морская дева с Дальнего острова входит невесткой в дом рыбака на берегу Восточного моря — сие не очень-то согласуется с истиной. Она же ныряет под воду и загоняет в сети лучшую рыбу; семья всего за четыре года обретает богатство. Перед лицом смертельной опасности дева перевоплощается, дабы собственным телом оградить супруга и его дом. Опасаясь навлечь несчастье на стариков, сама порывает узы супружеской любви, исполнив до конца оба долга: почтенья к родителям и супружеской верности. Читая оставленную ею печальную песнь, словно бы воочью видишь деву морскую. Найдутся ли в этом мире подобные невестки! Никчемные, они только то и умеют, что кичиться знатностью своей и богатством да свысока взирать на родителей мужа. Разве могут они сравниться с девою-рыбой?!

Император Нефрита был уже в преклонных летах, когда у него родилась дочь, прекрасная, словно цветок, с кожей белее снега; даже искуснейший живописец не в силах выразить возвышенность ее души. Она замечательно рисовала, играла на цитре и пела, проявляя к тому же удивительные способности не только к этим, второстепенным, в сущности, занятиям. Родись она мужчиной, быть бы ей среди первых мудрецов, отмечаемых на экзаменах. Ей исполнилось дважды по восемь лет, а звали ее Нгаук Ти{200} — «Нефритовая печать». Однажды Император Нефрита решил устроить в своем дворце состязание женихов под названием «Ожидание Феникса». В состязании имел право участвовать каждый, кто ни пожелает.

Услыхав об этом, Повелитель гор сказал самому себе:

— Горы — высоки, превыше всего на свете. Кому, как не Нам, победить в состязании Феникса? Когда же Мы возьмем за себя Нгаук Ти, все станут чтить Нас как Бодхисатву, вседневно восседающего на лотосовом троне{201}, возносить к Нам молитвы и любоваться Нами. В своем царстве Мы сделаемся владыкой птиц и зверей, а за его пределами — принцем и зятем самого Императора Нефрита. Вот как велико будет всеобщее к Нам почтенье!

Не теряя времени, уселся он в колесницу, запряженную белыми косулями, и помчался к Небесным воротам.

Услыхав о том же, Повелитель вод собрал на совет всех водяных тварей и сказал:

— Воде — всюду дорога, она проникает собою все и вся. Так было, есть, и так будет! Кому, как не Нам, подстрелить воробья, нарисованного на ширме?!{202} Когда же Мы возьмем за себя Нгаук Ти, то построим для нее жемчужный дворец посреди моря, и будет она возлежать там под пологом из яркой парчи, сотканной подводными ткачами{203}. А Мы станем любоваться ею и всячески о ней заботиться. В морях и реках все водные твари будут Нам верными подданными, а в небесах Мы станем супругом императорской дочки. Вот как велики будут Наша известность и слава!

Не теряя времени, вскочил он на коня и, оттолкнувшись от водной глади, помчался ввысь.

Случилось так, что оба Повелителя встретились друг с другом у Ворот, сложенных из драгоценных каменьев, и вместе вошли во дворец. Один из них был высок и темен лицом, а другой — низок и светлокож. Они сотворили перед дворцом положенные поклоны и в один и тот же миг распрямились оба во весь рост.

Император выслал дворцовую стражу, и стража спросила их:

— Откуда вы пожаловали сюда и по какой надобности? Каковы имена ваши и род?

Они назвали свои имена и звания, а затем сказали:

— Дошла до нас весть, что Ваше величество учредили состязание «Ожидание Феникса». Мы, недостойные, хотя и не обладаем всеми девятью красотами и семью добродетелями, присущими Фениксу, однако же дарованьями и немалым своим искусством предвозвестнику великого спокойствия не уступим ни в чем. Сожалеем лишь, что неведомы нам возвышенные желанья и мудрые намеренья Вашего величества.

Император Нефрита милостиво им улыбнулся и промолвил:

— Нам подвластны десять тысяч земель, и есть у Нас единственная дочь Нгаук Ти. Если бы сыскался муж, равный ей талантами и достоинствами, Мы бы отдали за него принцессу. Покажите Нам каждый, на какие чудеса вы способны, а Мы посмотрим.

Повелитель гор взмахнул рукою в сторону дворцового входа — туда, куда устремил свой взгляд Император Нефрита, и в тот же миг поднялась там высокая гора, вершина которой терялась в тумане, как у Лазоревого пика, а иные отроги видны были четко и ясно, как у горы Соцветия яшм; там порхали и садились прекрасные птицы, разгуливали диковинные звери. Стоило сделать шаг в сторону, и картина принимала тысячи изменений. Все тотчас оглашалось криками чудищ и стенаньями духов, и эхо в горах и глубоких ущельях вторило им; рычали тигры, ревели медведи, исполинские змеи разевали пасти, способные проглотить слона, а над ними летели птицы — крылья их, словно тучи, закрывали небо. При виде ужасающих тварей земных и нежити придворные, коли бы могли, отвернулись, а слушая их крики и вопли, почли бы за благо оглохнуть.

Император Нефрита наклонил голову и изрек:

— Великий искусник!

Повелитель гор снова взмахнул рукою, и вход во дворец принял свой прежний вид.

Тогда Повелитель вод высунул язык с магическими письменами, и в тот же миг вход во дворец превратился в морскую пучину{204}. Волны с гребешками пены взметнулись до небес и кинулись на землю. Наивысочайшие горные цепи скрывались под водою, а из-под воды вырывалось пламя, развевавшееся подобно множеству знамен. Губительные смерчи были высотой с самые высокие и толстые деревья и, падая, рассыпались ливнями дождя. Вдруг разом пропали с глаз долой все драконы и рыбы, показался цветистый парчовый парус, возносившийся к лунным чертогам{205}, и посреди спокойных вод вознесся дворец Пэнлай{206}, окруженный толпою разноцветных облаков. Раздалась стройная веселая музыка, и в лад ей звучали пленительные и чистые голоса певиц. Чудесные звуки слышались словно бы со всех сторон, все, представавшее очам, было исполнено удивительной красоты. В один-единый миг сменились тысячи очертаний и тысячи красок.

Император Нефрита наклонил голову и молвил:

— Великий искусник!

Повелитель вод во второй раз высунул язык с магическими письменами, и вход во дворец принял свой прежний вид.

Император с великой радостью усадил Повелителей обеих стихий на циновку по левую руку от себя и стал их потчевать чаем.

Оба гостя, тешась самодовольством, восседали подле Императора, как вдруг они увидели, что во дворец входит какой-то человек.

Он обладал осанкою дракона и поступью тигра, очами Шуня и бровями Яо{207}, он был огромен и ясен, словно гора, и душа его была безбрежна, словно море. Человек этот вышел на середину двора и остановился — недвижно и прямо.

— Это место особое и чтимое всеми! — грозно закричала дворцовая стража. — Кто ты? Откуда пришел и почему не падаешь ниц?

Человек сложил руки на груди и сказал:

— А зачем падать ниц победившему в состязанье «Ожидание Феникса»? Не пробей я воробьиного глаза, разве я посмел бы явиться пред очи царственного тестя? Прошу Императора оказать мне свою благосклонность.

Император Нефрита чрезвычайно изумился, однако предложил незнакомцу сесть на циновку по правую руку и медленно произнес:

— Почтенные гости, сидящие слева от Нас, — вот кто победил в состязании Феникса, Оба они из прекрасного рода и искусны превыше всяких похвал. Поистине им нет равных во всей вселенной. Если не они — избранники, достойные восседать на восточном ложе{208}, то кто, спрашиваю я тебя? Да и что ты умеешь сам, коли дерзаешь соперничать с ними? Слов нет, изрядно ты поразвлек Нас своим скудоумием!

Человек с достоинством поднялся и сказал:

— Вы не правы, Ваше величество. Духи, повелевающие горами и водами, сильны и всемогущи в пределах своих владений, но не более того. Чем иным, как не хитростью и хвастовством, добились они столь лестного о себе мнения? Сколь ни высока гора, люди восходят по ней до вершины; сколь ни велико море, но корабельщики, соревнуясь друг с другом, переплывают его от берега и до берега: Познанья и ум, царящие во вселенной, суть познанья и ум единого властелина. Горы беспрекословно исполняют назначенный им долг; реки не смеют нарушить предначертанное им течение. Если недруг притаился, как заяц, в горах или скрылся, подобно киту, в отдаленном море, против него посылают умудренного науками мужа либо полководца, славного ратным искусством. Войска ныне строят в боевой порядок, наподобие змея с горы Чаншань{209}, а движение армий могуче, словно течение рек Цзян и Хань{210}. Горы могут стать вровень с землей, а хребты — превратиться в долины; разбушевавшуюся воду можно утихомирить, бурливым речным потокам преградить путь. Оглянитесь: реки смиренны, горы невозмутимы, повсюду царит покой. Река Хуанхэ подобна поясу, а гора Тайшань — точильному камню{211}. Пять вершин и Четыре реки{212} хранят вассальную верность. Кто посмеет противиться восходящему на вершину гор, одолевающему пучину моря, дабы выразить преданность Небу?! Император, Сын Неба, владеет всем видимым миром, Императрице подвластны душа и нутро всего сущего, им — все плоды земли и дары моря, все вкуснейшее, сладчайшее, драгоценнейшее. Кто ж после этого станет слушать черпак, кричащий, что он бездонен, или камень, объявивший себя великаном?

Император Нефрита, возликовав в душе, поднял руку и объявил:

— Воистину, ты — Наш зять! Не будь тебя, лжецы и пустоболты непременно обманули бы Нас.

Видя и слыша все это, оба гостя, сидевшие по левую руку Императора, на мгновение оцепенели, а затем втихомолку скрылись, не посмев и заикнуться более о сватовстве и тем паче о женитьбе.

Нравоучение мужа с южных гор. Дол покрывается травою, словно черепаха облекается в свой панцирь; глубокая расселина в горной пещере — будто раковина, таящая прекрасную жемчужину. О, всякая девица подобна своим сестрам! Повелитель же гор, похвалявшийся своей мудростью, и Повелитель вод, превозносивший свои таланты, — оба остались ни с чем, потому что прибегли к искусству своему единственно ради обмана. Внимая речам человека, постигаешь, насколько он благороднее, насколько выше Повелителей обеих стихий; об этом говорят и заключительные слова его: «Император, Сын Неба, владеет всем видимым миром, Императрице подвластны душа и нутро всего сущего; им — все плоды земли и дары моря, все вкуснейшее, сладчайшее, драгоценнейшее». Именно эти его слова определили выбор Императора Нефрита, провозгласившего человека своим зятем. «В поисках мест, очертаньем похожих на жилы Дракона, люди проходят тысячи замов, ибо земля в тех местах благодатна для погребенья; а ведь могила мала и так неприметна». Вот изречение, передающее истинный смысл сего рассказа.

В деревне Тхань-кхе жила вдова с двумя дочерьми. Младшая вышла замуж, а старшая оставалась с матерью. Пятидесяти девяти лет от роду мать умерла.

Старшая дочь получала великое множество любезных писем и любовных посланий, но на все она отвечала отказом, ибо ей не на кого было бросить дом, да и не могла она нарушить приличия, выйдя замуж до окончания траура. Лишь через три года обещала она приклонить слух к речам о замужестве.

После смерти матери у нее не осталось никого из родных, кроме дядюшки. Поэтому она перебралась в дальнюю деревню, где он проживал, и занялась шитьем на продажу. Неизменно дважды на день она возлагала на алтарь чашечку с рисом{213} и скорбно рыдала при этом. Так шли за неделей неделя, за сотнею дней — другая, однако и на первых и на последних поминах она равно сокрушалась и лила горькие слезы по матери. Она охрипла и исхудала. Услыхав ее плач или увидев горестный облик ее, всякий тут же сказал бы: вот истинные любовь и почтение.

Спустя три года исполнился срок печали. В весенний день поминовения мертвых купила девица бумажных денег и отправилась на кладбище{214}. «Минуют дни, за ними уходят месяцы, — говорила она себе, — давно ли скончалась матушка, а уж лица ее не увидеть и голоса не услышать, лишь этот холм, поросший травою, — единственная память о ней, и кто знает, где теперь странствует ее душа? О, несчастье, о, жалкая судьба!.. Мне двадцать один год, — думала она, — девушке трудно быть все время одной; сад, зацветающий по весне, должен иметь садовника. Уйдут годы, и некому будет посидеть у моей могилы». И она тихо плакала, сдерживая рыдания и жалобы. Лишь когда опустилось солнце, ушла она от материнской могилы.

На дороге ей попался козел с белой, словно снег, шерстью, отбившийся, видно, от хозяина. Он увязался за ней и, как ни гнала она его прочь, не уходил. Когда она подошла к дому, он вбежал прямо к ней в комнату.

Постепенно девушка привязалась к козлу с красивою шерстью: нарежет она, бывало, бамбуковых листьев и несет ему поесть. Козел был весьма чистоплотен; всякий раз после еды он выбирал во дворе местечко повыше и посуше, ложился и отдыхал. На ночь он устраивался в доме. Но вот однажды ночью обращается козел в юношу и садится на ее ложе. В страшном испуге спряталась девушка за постелью и воскликнула:

— Четыре месяца ты был козлом, отчего же нынче ночью я вижу, что ты стал человеком? Кто ты — злой дух? Или оборотень?

Девица была скромна и целомудренна. Она схватила палку, которой отмеряла материю, и принялась колотить юношу.

— Я вовсе не злой дух и не оборотень, — спокойно отвечал юноша, — я всего лишь колесничий Императора Нефрита. На свою беду, я поскользнулся и разбил драгоценный камень по имени «Золотое зерно». Разгневанный Император Нефрита сослал меня в этот мир на тридцать лет, по истеченье которых мне будет дозволено вернуться обратно. В память о том, как встречались мы некогда в Счастливых садах и любили друга друга, облекся я в эту белую шкуру и пришел к тебе. Не бойся меня.

Немного оправившись от испуга, девица взглянула на юношу и открыла, что красота его бесподобна, что ни Суй Юй, любовавшийся цветами, ни Фань Лан, в дар которому бросали плоды{215}, не идут с ним ни в какое сравнение. Тогда она совершенно успокоилась и сказала:

— Прежде никто о тебе не знал, но теперь, если кто проведает обо всем, то, будь наши помыслы даже чище жемчужин, людская молва ославит нас в одну-единую ночь. Зачем же, коли в давние времена меж нами и вправду была любовь, ты сразу не пришел ко мне в человеческом облике? Что ж! Теперь ничего не поделаешь. Свершим сперва пять положенных брачных обрядов{216}, а потом соединимся навеки. Но ведь ты только ночью будешь со мной в человеческом образе, а днем — вновь превратишься в козла. Выходит, если понесу я от мужа-козла, то разрешусь, чего доброго, козленком. Нет, не хочу выставлять себя на всеобщее посмешище!

— Я — обитатель звезд, — улыбнувшись, возразил юноша, — а ты — повелительница цветов. Когда небожители сочетаются любовными узами, разве подобны они простым смертным, чье ложе не успевает остыть от первых объятий, а уж появляются на свет дети?

Девица доверилась юноше и приблизилась к нему. Ведь только счастливейшим девушкам дано повстречать небожителя в этом мире, а любовь небожителя во сто крат глубже и сладостней человеческой! Поистине:

Они склонились к изголовью и отдались чувствам.

Перед рассветом юноша вновь принял обличье козла, и так про до лягалось три года.

Девушка, с той поры, как совершила соитие с животным, стала шить и вышивать много искуснее прежнего, да и сама, что ни день, становилась все краше. Молодые люди засылали к ней сватов, но она всем отказывала, говоря, будто решила до конца дней своих жить лишь памятью о родителях и оттого никогда не выйдет замуж. Они пускались на всяческие уловки и хитрости, надеясь не так, так этак овладеть ее сердцем, но все было впустую.

Жил в то время в деревне один юноша, домогавшийся ее среди прочих и получивший отказ. Тогда он надумал добиться девушки силой. Ночью он подкрался к дому, заглянул в дверную щель и увидел ее, нежно беседующую с каким-то незнакомцем. Он вспыхнул злобой и бросился скликать соседей. Но когда они ворвались в дом, то нашли рядом с девушкой всего только белорунного козла. Молодой человек принужден был удалиться с позором.

Однажды поздней ночью супруг-козел долго сидел молча с печальным лицом и не ложился спать. Девица спросила его, в чем причина печали, и он ответил ей сокрушенно:

— Мечтал я прожить с тобой тридцать лет, дождаться часа, когда переродится твое существо и ты, сбросив земное обличье, станешь бессмертной, как и я. Тогда мы улетели бы вместе на небо и наслаждались там вечными радостями. Откуда мне было знать, что Император Нефрита вспомнит вдруг заслуги моего предка, истолковавшего книгу «Вёсны и Осени»{218}, и из милости зачтет мне один год изгнания за десять. Сегодня кончился тридцать шестой месяц, стало быть, кончился и срок моего изгнания. Эта ночь — первая, завтрашняя — вторая, а третья ночь будет ночью прощания. Не нежиться мне больше в белом и мягком меху, не возлежать среди цветов на твоем дворе. И хотя при дворе Императора меня ожидают веселье и радости, разве смогу я позабыть о нашей любви. Вот отчего я печалюсь.

Девушка схватила его за руку и заплакала:

— Поверила я твоим словам, что любовь наша предопределена судьбою, и потому решилась на беззаконный союз: вот уже три года живем мы с тобой в сердечном согласии, и я мечтала прожить так еще сто лет, вознося благодарность небу. Но, увы, ты покидаешь меня, — значит, если выдадут меня за другого, я нарушу свой обет верности. О, как трудно мне будет без тебя! Нет, лучше умру, а душа моя пусть улетит вместе с тобою.

С этими словами она упала ему на грудь и лишилась чувств.

Долгое время оставался юноша в печальном раздумье, затем приподнял девушку, стал шептать ей на ухо слова утешенья, называть ее по имени, ободрять ее. Наконец она очнулась.

— Ведь ты не дала мне даже подумать, как сделать так, чтобы встречи наши не прекращались, — сказал он девушке. — Зачем же сразу отчаиваться? Повеления Императора исполняются беспрекословно, и я не смею здесь оставаться долее, однако впредь, когда ты вспомнишь о нашей любви и если будет это безлунною ночью, подними к небу лицо и прочти, словно молитву:

Повтори это трижды, и я тут же явлюсь к тебе.

С тем достал он пилюлю неведомого снадобья, дал девушке принять ее и в мгновение ока исчез, точно его и не было.

После этого всякий раз, когда читала она эти стихи, юноша приходил к ней. Спустя четыре месяца она захворала. Зная, что ей уже не поправиться, она призвала к себе дядюшку, открыла ему историю своей любви и испустила дух.

Во время похорон люди, которые никак не могли поднять ее гроб на плечи, услыхали внутри какой-то шум. Открыв крышку, они увидели там желтого гуся с венком из цветов в клюве; гусь взмахнул крыльями и полетел ввысь. В гробу же осталось платье да горсть костей.

Нравоучение мужа с южных гор. Читая историю о супруге-козле, убеждаешься, что на земле и в небе все летающее, ныряющее, бегающее и укрывающееся в норах — отнюдь не бессловесные твари. Над ними тяготеют либо злодеяния, доселе не искупленные, либо узы давней любви, еще не пережитой: тогда они принимают иные обличья или же рядятся в звериные шкуры, чтобы найти друг друга. Случается, что они сбрасывают обличья и обретают свой подлинный вид. Не так ли было, к примеру, с посланцами Ван-му{219} и с Черной свиньей, в которую перевоплотился Цинь Куй{220}, с журавлем Лин-вэя{221} или с Белым драконом, превратившимся в рыбу{222}, — подобные истории не редкость и в нынешние времена. Нужно только внимательнее смотреть вокруг себя, а вглядевшись, принять в рассуждение все обстоятельства дела, дабы не почесть истинно живые существа за неодухотворенные твари.

У неких богатых людей был сын; когда ему исполнилось двадцать лет, родители женили его. Жена была хороша собою, и он сильно ее полюбил. Но едва миновало полгода после свадьбы, отец говорит ему:

— «Не учась во младости, что станешь делать в старости?» Послушай меня! Ты сейчас в самом цветущем возрасте, полон сил и здоровья. Не пора ли тебе взяться за учение и усовершенствовать свой дух! Ведь помышляя только об утехах супружества, ты попусту растрачиваешь время, не упускай его — потом и раскаяться не успеешь. Отправляйся в дальние края и вникай в книжную премудрость; изредка и ненадолго ты сможешь возвращаться домой.

Поняв правоту отца, юноша тут же захотел учиться. Он простился со всеми домашними и, сопровождаемый старым слугою, отправился в дальние края на поиски ученого наставника. Нежная и заботливая супруга тихонько сказала ему на прощанье:

— Супружеская любовь — на долгие годы, а не на день-другой. Вы отправляетесь в далекие земли учиться. Если вам повезет, вы успешно пройдете все экзамены, принеся славу родителям вашим, радость детям и мне самой. Прошу вас, забудьте пока о вашей любви ко мне, старайтесь лишь преуспевать в науках. Придет время, вы возвратитесь, и мы насладимся любовью. И не тревожьтесь: я позабочусь о том, чтоб родителей ваших почтить и уважить, выбрать им лучший кусок, поутру приветить и утешить вечером.

С отъездом мужа жена принялась всячески ублажать его родителей; послушная и любезная, она не навлекла на себя и тени их неудовольствия. Так прошло полгода. И вот однажды ночью видит она, как муж перелезает через ограду и входит в ее опочивальню.

— О супруг мой, — удивилась женщина, — отчего вы приходите так поздно? И хорошо ли, вернувшись издалека и не поклонившись отцу с матерью, торопиться сразу к жене! Утром они узнают обо всем и возмутятся: дескать, любовные ласки для вас выше сыновнего долга и ничему вы не выучились в чужих краях, а обо мне скажут, будто я думаю только о плотских удовольствиях.

— Милая супруга, — отвечал муж, — очень я по тебе соскучился и давно уж хотел вернуться, да все боялся родительского гнева. Поэтому сегодня, едва дождавшись ночи, я украдкой явился к тебе и уйду с первыми петухами. Держи мой приход в тайне.

Жена промолчала. Они укрылись под одним пологом и отдались страсти. Когда прокричал первый петух, муж встал и вышел из опочивальни.

На следующую ночь он явился к ней снова.

— Я ведь знаю, что вы учитесь более чем в двух днях пути от дома, — сказала ему жена, чрезвычайно изумившись, — как же вы успеваете возвращаться обратно?

— Откроюсь тебе во всем, — отвечал ей муж, — ради тебя я сменил место ученья и проживаю теперь лишь в десяти замах от нашего дома. Однако, чтобы видеться с тобой без помех, я утаил это от родителей.

Жена очень любила его и более ни о чем не расспрашивала. Так миновало еще полгода. О тайных встречах никто не догадывался, но красота жены с каждым днем увядала, словно ее подтачивал скрытый недуг.

Родители мужа, видя, что невестка их чахнет от тоски, посоветовались и сказали так:

— Молодые супруги, живущие в разлуке, вызывают сострадание. С тех пор как сын наш уехал, прошел ровным счетом год. Что и говорить, невестка почтительна и прилежна, однако у нее болезненный вид и в глазах — печаль. Поэтому мы отправляем сыну письмо, в котором разрешаем ему приехать. Пусть погостит с месяц дома, порадует родителей, — и мы ведь давно глаза проглядели, стоя в воротах у прохожей дороги, — а там и жену утешит, одинокую на супружеском ложе.

Итак, отец отправил сыну письмо. Сын испросил разрешения у своего наставника и без промедления пустился в путь. На другой день, в полдень, он добрался до дома и тотчас прошел в родительские покои. Отец стал первым делом расспрашивать его об успехах в ученье. Сын отвечал толково и без запинки, чем несказанно обрадовал старика. Отец позвал невестку и, со смехом показывая на сына, сказал:

— Ну-ка, невестка, гляди на своего мужа и его слугу! Видишь, как поистрепалось их платье и взлохмачены волосы. Что же ты не спешишь подать супругу чистую одежду и не согреешь воду — умыться с дороги?

Невестка с поклоном повиновалась.

Вечером вся семья сошлась за веселою трапезой, и было там немало выпито и столько же съедено. Лишь поздней ночью сын, с позволенья родителей, удалился в свою опочивальню.

— По-прежнему ли батюшка твой и матушка в добром здравии? — спросил он, присев рядом с женой.

Но она промолчала. Тогда он сказал шутливо:

— «Не сравнить новобрачных с супругами, что встретились после долгой разлуки». Знаешь, по какому случаю это сказано?

Но жена и на этот раз ничего не ответила.

— В «Книге песен» сказано{223}:

Разве наши с тобою чувства не созвучны древним стихам?

Жена и на этот раз промолчала. Помедлив, муж легонько погладил ее по спине:

— С того самого часа, как оставил я родной кров, я, говоря словами поэта, «у петушиного окна в ночи безмолвной свитки книг разворачивал»{224}, и знания мои умножались день ото дня. Уподобился я бедному мудрецу{225}, который, не имея светильника, читал книги в сиянии белого снега, просветляя свой дух, и добродетели мои с каждым днем укреплялись. Постиг я, что старое изречение: «Отец и мать, возлюбя свое чадо, пекутся о будущем его на долгие годы вперед», — по справедливости относится и ко мне. Пребывая вдали от дома, я был твердо уверен: ты всегда воздашь родителям должное, и был покоен. Однако едва вспоминал я нашу опочивальню, сердце мое загоралось страстью, и в мечтах я уносился к тебе. Послушай, какую я сложил песню:

Но жена по-прежнему не отвечала.

— В песне «Боевая колесница»{227}, — сказал разгневанный муж, — супруга, оставшись одна, от тревоги не спит по ночам. В песне «Возвращение из похода»{228} жена, разлученная с супругом, предается тоске и горестно вздыхает. Любящие сердца страдают в разлуке, — так бывает со всеми, и этому тьма примеров. Отчего же, скажи, я по тебе истомился, а ты так холодна со мной? Трижды я обращался к тебе, и трижды не ответила ты на мои слова. Что это значит? Взгляни на горлицу, как она кричит в дождь, призывая солнце, ибо только при солнечном свете может встретиться со своим любимым. Если уж птица, малая тварь, показывает такую силу чувства, то человек тем более должен оставаться верен своей любви. Или сердце твое переменчиво, подобно листку, который поворачивается, куда ветер дует, и ты как говорят: «Одного провожаешь к воротам, а другой к двери в паланкине спешит»? Есть еще и старинное присловие:

Оно ведь словно про тебя придумано.

Широко раскрыв глаза от изумленья и гнева, жена воскликнула:

— Для чего вы городите весь этот вздор?! Не прожили мы в разлуке и полугода, как вы, тайком от отца и матери, перебрались поближе к дому. По ночам вы лазили сюда через ограду и с первыми петухами уходили, крадучись, в приотворенную дверь. Вспомните, сколько раз встречались мы за это время! К чему же теперь болтать о тоске и разлуке? Я любила вас, жалела и боялась, потому и сдержала слое обещанье не открывать никому нашей тайны. Вы же наговорили великое множество слов, весьма для меня обидных и оскорбительных. Униженная вами, как я стану глядеть в лицо вашим родителям, да и своим родителям также?

— Вот уже второй год тому, как я и в глаза тебя не видел, — вскричал муж, — старый слуга подтвердит, что я говорю чистую правду. Да разве это похоже на меня — втихомолку менять наставника или лазить в собственный дом через ограду? Не иначе, у тебя гащивал какой-то развратник, прикинувшийся мною, а ты, обознавшись в ночной темноте, да и сама лишившись от похоти разума, с немалой, как видно, охотою раскрыла ему объятья, а сейчас, ничтожная, ты осмеливаешься говорить мне, будто он — это я!

Жена заплакала и сказала:

— У кого, как не у вас, красный шрам на шее и черная родинка в ухе, словно зернышко риса? Голос, подобный звону кханя{229} и губы точно киноварь? Кто другой ростом не выше и не ниже вас, дородством и статью — вылитый вы? Не я ли своими руками сшила белые ваши порты и платье из тонкого шелка? Как же я могла обознаться? Ваш шелковый веер и красный платок — это ведь мои подарки, как же мне было ошибиться? Не далее как позапрошлой ночью вы разделяли со мною ложе и говорили так сердечно и нежно? Я ясно все помню. И вы еще смеете говорить, будто я путаю вас с кем-то?

И она зарыдала в голос.

Родители мужа услышали плач, прибежали и стали допытываться, в чем дело. Невестке же, оскорбленной мужем, злость ударила в голову; обливаясь слезами, принялась она кататься по земле и, позабыв приличия, рассказала о ночных делах все, как было.

— Коли правда то, что наговорил здесь супруг мой, — закончила она, — значит, я не только нарушила супружескую верность, но и запятнала доброе имя семьи. Как мне теперь жить дальше?! Как глядеть вам в глаза?

Тут она стала биться головой о колонну, стремясь лишить себя жизни. Свекор со свекровью и муж бросились утешать ее и уговаривать приветливыми словами. Наконец она пришла в себя.

Поразмыслив, родители сказали сыну:

— С того дня, как ты отправился на ученье, жена твоя была нам во всем послушна, добродетельна, а тебе хранила верность. Если и обольстили ее, то только обманом. Странно, однако, другое, что за полгода мы так ничего и не заметили! Уж не злой ли дух или оборотень, увлекшись ее красотою, повадился к ней? Возвращайся назад и продолжай ученье, а мы попробуем заклинаньями и амулетами одолеть его.

Сын послушался их и спустя месяц вместе со старым слугой вернулся к своему наставнику.

Свекровь шепнула невестке:

— Ночью, как только он явится, хватай его и держи покрепче, а сама — кричи что есть мочи, зови нас на помощь.

Когда на третью ночь старики услыхали крики невестки, они тут же повскакали с постелей и подняли на ноги всех домочадцев и слуг. Прелюбодея схватили и привязали к колонне. Утром родители пришли поглядеть на пленника, и оказалось, что он как две капли воды похож на их родного сына. Невестка подтвердила: точь-в-точь ее муж. Родичи, близкие и дальние, все в один голос признали в нем отпрыска их семейства. В конце концов отыскался среди них некий умник, который сказал:

— Надо послать кого-нибудь туда, где учится ваш сын, и узнать, вернулся ли он; только так мы установим, самозванец это или подлинно ваше дитя.

Отец так и сделал.

На другой же день сын получил его письмо и вместе со старым слугою поспешил домой.

Мать с отцом, родня и невестка, глядя на того и другого, только даром глаза проглядели, ибо вместо одного человека перед ними стояли двое, и оба на одно лицо. Двойников тотчас отвели к уездному начальнику, чтобы тот рассудил, который из двух — оборотень. Начальник в этом деле разобраться не смог и переслал их к наместнику провинции. Но и наместнику оказалось оно не под силу, и потому направил он всех ко двору, отписав особый доклад.

Узнав об этом, Мы решили сами устроить дознание. Мы приказали страже снять с них одежды и выяснили, что не только лицом, но и телом они были похожи друг на друга во всем, даже щербинки от оспы и родимые пятна в самых сокровенных местах были у каждого одинаковы.

Один из приближенных сказал:

— Днем надобно вывести их на яркий солнечный свет, а ночью — осветить фонарями; тот, у кого не окажется тени, и есть оборотень. Позвольте их испытать, вреда здесь никакого не будет.

Прибегли Мы и к этому средству, увы, все было напрасно! Наши придворные, тщетно изыскивая способ разрешить сие престранное дело, впадали в отчаяние. И тут наполнили Наше сердце гнев и досада:

«Ежели Мы, государь и повелитель, не рассудим своим судом этого дела, то у родителей появится сын-оборотень, а у супруги — еще один муж, порожденье нечистой силы. К тому же, если дело оставить без последствий, оборотень вновь примется за свое».

Воскурили Мы благовония светлейшему духу Фу-донга и попросили его о помощи. Едва поднялись к небу клубы ароматного дыма, слетел к Нам дух в образе юноши и сказал:

— Оборотень этот не кто иной, как старая мышь. Прожила она на свете несчетное множество лет и стала кровожадным чудовищем, потому что нет такой твари, плоти которой она не отведала бы. Она не боится ни огня, ни воды, и никакие заклятья и амулеты изгнать ее не в силах. Оборотни вроде этой старой мыши искусно принимают сотни разных обличий; их способности к превращениям с древнейших времен и по сей день не знают равных. В Китае, например, при династии Сун подобная мышь оборотилась самозваным императором Жэнь-цзуном. И сам Бао-гун, разбиравший их тяжбу, не сумел уличить оборотня{230}. Пришлось обращаться к его величеству Императору Нефрита и почтительнейше просить у него на время кота с яшмовыми глазами; тогда только мышь лишилась своей волшебной мощи, предстала в подлинном своем естестве и пала от кошачьих зубов. Увы, ныне в Небесном дворце стало очень много книжных хранилищ, кот с яшмовыми глазами стережет их, и залучить его будет трудно. Однако ради вас, государь, я попытаюсь сокрушить оборотня чудесным мечом.

Он начертал на листах бумаги два магических знака и велел прилепить их на спины обоим юношам, чтобы тот, который оборотень, не сумел убежать.

На другой день Мы приказали вывести юношей на дворцовый двор и поставить лицом друг к другу. Внезапно все кругом заволокли тяжелые черные тучи, и посреди двора что-то сверкнуло, словно упала молния. Через мгновение небеса прояснились, и Мы увидели пятицветную мышь с усами, белыми, как снег, и висячими когтями на всех четырех лапах; весила она никак не менее тридцати канов. Уткнувшись головой в землю, она подыхала; черная кровь текла из нее сквозь все семь отверстий{231}. А рядом как ни в чем не бывало стоял юноша.

Стражники, приставленные к ним, содрогнулись от ужаса.

Мы же, подняв лицо к небесам, возблагодарили духа, после чего приказали сжечь мертвую мышь и пепел ее выбросить в реку.

Супруга того юноши из богатого дома еще более года принимала лекарства, прежде чем окончательно исцелилась от зловредных последствий общения с мышью-оборотнем.

Дивный муж по имени Зи Тхань родился на земле Куок-оай в семье Ван. Отважный и благородный сердцем, он не поддавался никаким искушениям и чарам нечистой силы, Как ни изощрялись похотливые оборотни и злые духи, превращения и сладострастные уловки которых трудно даже описать словами, он обходил их с презрением и оставался при этом неуязвим.

Во времена государей из дома Чан, когда подходили уже к концу годы Дважды повторенного сияния, люди стали гибнуть во множестве{241}, и души безвинно убитых, не находя себе места для успокоения, толпами собирались у порогов харчевен либо подстерегали гулящих девиц, желая поразвлечься с ними. Демоны невозбранно владели всею землей подле города. Каждого, кто становился им поперек дороги, поражала неизлечимая хворь, и тут уж не помогали молитвы и тщетны были любые заклинания и заговоры.

Так вот, однажды, захмелев после выпивки, Зи Тхань вскочил на коня и поскакал за городские ворота. Демоны в страшном испуге начали разбегаться.

— Постойте! — крикнул он им. — Ведь прежде вы были великодушными и храбрыми воинами и пали жертвами злой судьбы. Мы хотим говорить с вами ради вашей же пользы. Остановитесь! Не убегайте!

Демоны вернулись один за другим обратно, собрались вокруг Зи Тханя и пригласили его сесть на самое высокое место.

— Отчего вам так нравится вредить людям? — спросил их Зи Тхань. — Зачем вы губите их?

— Мы хотим приумножить, наше войско, — отвечали демоны.

— Да разве, строя козни против живых, вы усилите свое войско?! — возразил Зи Тхань. — Прибавление войска влечет за собой нехватку питья и еды, и напротив — у малой дружины всего бывает в избытке. Какая же польза вам от ваших вредоносных деяний? Ведь стоит однажды поддаться вожделениям и злобе, потом уж с ними не совладать. Погрязший в убийствах и злодействах омерзительней волка и кровожаднее тигра. Вот вы — рыщете повсюду, заливаете вином свои глотки, нажираетесь чужою похлебкой и рисом. В нужде подбирать тряпье и объедки, а едва наполнивши чрево, разбивать сосуды и чаши! Да разумно ли это?! Заметьте, тот, кто по собственной злой воле сеет несчастья и беды, тот дерзостно посягает на права Небесного творца, тот, кто нарушает сокровенный покой очагов, вызывает на себя гнев человеческий и угрозу отмщения. Вам ваши делишки, как видно, в большую охоту, но Мы, будь Мы на вашем месте, стыдились бы их и сокрушались всем сердцем. Даже небо, указуя истинный путь, вершит свою волю добром, но не силой. Люди рождаются для продолжения жизни, но не для того, чтобы убивать. Вы же возомнили себя властелинами судеб и преисполнились пагубной гордыни. Страшитесь! Терпение Повелителя неба скоро истощится, возмездие его грядет неотвратимо, и вам от него не скрыться!

— Мы поступаем так против собственной воли и безо всякого умысла, — в удрученье и тревоге отвечали демоны. — Мы и при жизни ни в чем не знали удачи, и после смерти нам легче не стало! Мы страдаем от голода, и нет у нас крыши над головой. Брошены белые кости в недрах безвестных холмов, поросших травой забвенья, в желтых песчаных буграх, где клубятся туманы и дуют холодные ветры. Вот мы и слетаемся на дружеский зов, чтобы сообща искать себе пропитание и приют. Знай, наступает пора роковых перемен, вскоре на людей обрушатся великие лишения и беды. По этой причине Повелитель мрака Минь Ти{242} и поощряет нас в делах наших и странствиях. Мы опасаемся, как бы будущий год не оказался еще несчастливее нынешнего.

Тут демоны внесли и расставили как придется подносы со всякими яствами. Они рассказали Зи Тханю, что буйвол, чье мясо лежит перед ним, был угнан из ближней деревни, а бочонок с вином — украден в соседнем селении. Тхань между тем опустошал подносы да осушал чаши с быстротою ветра, и демоны, глядя на него, ликовали и говорили друг другу:

— Вот кто поистине достоин быть нашим предводителем.

И они обратились к Зи Тханю с такими словами:

— Кто мы сейчас, — шайка буянов, дикарей, где всякий творит, что ему вздумается! Случись что-нибудь, без предводителя нам долго не продержаться. Само небо привело вас сегодня сюда, о Повелитель!

— Мы, — отвечал на это Зи Тхань, — равно искушенны в трудах правления и ратных делах и могли бы возглавить вас, но как быть с Нашею старой матерью?

— Повелитель не понял нас, — сказали демоны, — единственное, о чем просим мы Повелителя, — это сплотить нас своим величием и властью и руководить нами. Днем мы будем разлетаться — каждый в свои пределы, а вечерами — присылать к вам гонцов с докладами. Для этого вам вовсе не нужно уходить к Девяти источникам{243}, да и смеем ли мы столь сильно обременять вас.

— Если вы и впрямь решили возложить на Нас бремя правления, — ответил Зи Тхань, — Мы предъявим вам шесть условий, а вы дадите Нам клятву неукоснительно их исполнять.

Демоны тут же со всем согласились и попросили его пожаловать на третью ночь на это же место для завершения всех дел и передачи власти.

Все собрались к условленному сроку. Опоздал лишь один престарелый и дряхлый демон. Тхань приказал немедленно отрубить ему голову, и демоны затрепетали от страха. Затем он объявил им свои условия:

— Отныне и впредь вы должны беспрекословно подчиняться Нашей воле и Нашим приказаниям; накрепко забыть подлые и развратные свои привычки; прекратить бесчинства, нарушающие предустановленные людские судьбы, перестать грабить людей и, напротив, помогать им в несчастье; днем не принимать чужого обличья; по ночам не учинять свои сборища. Если вы согласны с Нашими условиями, Мы будем управлять вами. Тех же, кто осмелится их нарушить, Мы покараем без всякой жалости. Вдумайтесь хорошенько в Наши слова, дабы потом не пришлось раскаиваться.

Затем он поделил демонов на чины и разряды и велел обо всем, что бы у них ни случилось, дурном или отрадном, сразу ему докладывать.

Прошло более месяца. Однажды, когда Зи Тхань отдыхал от множества дел, явился к нему некто, назвавший себя послом Повелителя мрака Минь Ти, и передал приглашение от своего владыки. Зи Тхань хотел было отказаться, но гость сказал:

— Это воля самого Зием Выонга, владыки Подземного царства{244}. Заметив рачительность и твердость, вами проявленные, владыка пожелал наградить вас высоким званьем и чином и отнюдь не намерен утеснять вас в чем-либо. Не торопитесь с ответом. Если вы поразмыслите, то, несомненно, примете его приглашение. Я буду ждать вас тогда на дороге.

С этими словами посол исчез.

Тхань тотчас призвал к себе демонов и спросил их, что все это может означать.

— Почтительно докладываем, — ответили демоны, — сказанное послом Минь Ти — сущая правда. Мы не успели вовремя известить вас об этом, за что смиренно просим прощения. Дело все в том, что владыка Подземного царства, видя кругом себя одни неурядицы и усмотрев беспорядок в исполнении государственных дел, учредил четыре разряда демонов, над каждым из них он поставил начальника, которому вручил власть над судьбами всех земных существ и разрешил карать и казнить провинившихся. Должность эта весьма высокая, слов нет, но и слава о вас, Повелитель, разлетается повсюду, она успела уже достичь слуха его величества, кстати, и мы всячески превозносили ваши достоинства и таланты. Поэтому Зием Выонг соизволил доверить вам столь великое дело.

— А все-таки, — переспросил Зи Тхань, — к добру это или к худу?

— Мужи, облекаемые доверием в Подземном царстве, никак не уступят избранникам Будды, к тому же там бесполезны подарки и подкупы, просьбы и домогательства. Верный долгу и чести, даже если род его низок, возвысится и преуспеет, а нечестивец, будь он даже восславлен молвой, пребудет в ничтожестве. Кому, как не вам, обладать столь необъятной, столь высокою властью? Ведь ежели Повелитель из-за приверженности своей к семье промедлит с указом, должность сия отойдет к другому, а это нас опечалит.

— Смерть ненавистна всем, — прищелкнув языком, отвечал Зи Тхань, — однако слава и власть никому еще не доставались даром. Самая лучшая, самая тонкая кисть именно из-за тонины своей сотрется, сосну рубят обыкновенно ради густоты ее ветвей, и, напротив, разве фазанов стреляют только ради красоты их перьев, разве слон приметен издалека благодаря белизне своих бивней? Диких гусей убивают вовсе не потому, что они не гогочут, — только бесполезный конский каштан долго живет на свете. Янь Хуэй{245} на тридцать втором году уже сошел в Подземное царство и ведал там письменными делами; Чан-цзи{246}, оставивший описание Небесного дворца из нефрита, скончался двадцати семи лет от роду. Поистине, праведный муж не прельстится златом в сей жизни, не позарится на дорогие каменья, ибо все помыслы и все заботы его устремлены к непреходящей славе. Так пристало ли мне покоряться превратностям мирской суеты? Лучше уж смерть в молодые, цветущие годы, чем дряхлая и бессильная старость!

Без промедления завершил он все дела, связанные с семьею и домом, и умер.

В ту самую пору земляк Зи Тханя и задушевный его друг по имени Ле Нго странствовал по землям Куе-зыонг и однажды, остановившись на постоялом дворе, — это случилось вскоре после того, как пробили первую стражу, — увидел знатного всадника на превосходном коне, со слугами и свитой. Всадник подъехал к постоялому двору и попросил ночлега. Хозяин почтительно приветствовал гостя, и Ле Нго изумился — до того голосом своим незнакомец напоминал ему Зи Тханя, лишь лицо его отличалось немного от лица умершего друга. Избегая встречи с высокородным гостем, Ле Нго направился было к выходу, но тот остановил его:

— Ваш старый друг сразу признал вас. А вы, неужто вы так меня и не вспомните?

И он поведал ему свою историю, рассказал, что теперь он важный вельможа в Подземном царстве и что, вспомнив о прежней дружбе, решил повидаться с Ле Нго.

Тут Зи Тхань сбросил верхние одежды и велел принести вина и закусок. После одной или двух выпитых чаш Ле сказал ему:

— Всю жизнь я следовал праведному пути, откинув даже самую мысль о собственной пользе. Не избегал ли я причинить людям хоть малейшее огорчение или зло?! Не старался ли в меру сил и способностей постигнуть науки, не совершенствовал ли свои познания?! Не гнал ли я от себя смутные несбыточные желания, просил ли хоть что-нибудь сверх положенного?! Отчего же я все время терплю нужду? Отчего мои дети кричат от голода, а жена беспрестанно сетует на злую долю? Почему у нас лет надежного крова? Почему, отправляясь в путь, я не имею даже нона, чтобы прикрыть голову от дождя? Почему, куда бы я ни пришел, я нигде не встречаю удачи? Ведь среди наших с вами сверстников многие достигли чинов и богатства, между тем и ученостью и дарованьями мы были равны. Отчего ж столь различны наши пути? В чем, наконец, причина преуспеяния одних и прозябания прочих?

— Как ни молись, — отвечал Зи Тхань, — не выпросишь у судьбы богатства и знатности; нищета и безвестность также приуготовлены роком. Потому ведь и умер от голода Дэн, владевший медной горою{247}, а Чэ, появившись на свет, лишил достоянья Чжу Шу{248}. Вспомните, как, согласно предсказанию, поднялся ветер подле горы Маян{249}, как в каменную плиту с надписью у пагоды Всеобщего счастья ударила молния{250}. Не препятствуй судьба, люди высоких добродетелей и благих деяний, так же как Янь или Минь{251}, непременно возносились бы к голубым облакам, а мужи, подобные Ло Бинь-вану и Лу Чжао-линю{252}, выделялись бы среди простого люда. Вот и бывает, что не желаешь делать чего-то, а оно совершится по воле неба; или же вовсе не просишь чего-то, а оно приходит само, дарованное судьбой. Лучший удел для мужа — бедность, не ведающая угодничества и лести, и скромность, исполненная достоинства и твердости. Всякому — свое поприще. Что же до взлетов или падений, сие никому не подвластно!

Давно было выпито вино, а друзья все сидели подле светильника и никак не могли наговориться.

На следующий день, когда пришло им время прощаться, Зи Тхань удалил всех прочих из комнаты и сказал своему другу:

— Я получил послание от Повелителя неба. Величество предписывает мне, в добавление к прежним моим обязанностям, возглавить воинство моровых поветрий и развести его по округам и уездам. Начинаются мор, голод и смута; многие дома оскудеют и вымрут — из десятка людей уцелеют едва ли четверо или же пятеро, не больше. Для тех, чьи источники счастья мелки и скудны, добром это не кончится. Увы, будущее вашей семьи не прочно, оно сулит ей горести и напасти. Потому вам лучше не задерживаться здесь далее, а возвратиться поскорее к своим.

— Не смогли бы вы хоть как-нибудь мне помочь? — спросил Ле Нго.

— К прискорбию, — отвечал Зи Тхань, — ваши края мне неподвластны, и я бессилен что-либо сделать. У меня под рукою все, что к северу от Янцзы, земли же западнее Янцзы — под началом вельможи из рода Динь. Мое войско — демоны в черных одеждах, сохранившие еще некие добрые начала. Воины Диня во всем белом, и они — злейшие из демонов. К встрече с ними надо приготовиться заранее.

— Что же я должен делать? — спросил Ле.

— Ночью каждый из предводителей отправляет в поход более тысячи демонов разносить моровое поветрие по городам и весям. К этому времени надобно вам запасти и выставить у себя на дворе побольше вкусной еды. Демонов после длинного пути станут, конечно, мучить голод и жажда. Завидевши угощение, они набросятся на него, а вы спрячьтесь где-нибудь в укромном месте и не показывайтесь, покуда трапеза их не подойдет к концу. Затем выходите и кланяйтесь им в ноги. Кланяйтесь молча, ничего у них не просите. Может быть, они помилуют вас.

Тут заплакали они и распрощались.

Едва Ле Нго вернулся домой, как начался жестокий мор. Жена его и дети заразились тяжкой болезнью. Страдания их были столь велики, что они никого уже не узнавали. Тогда Ле Нго, помня наставления друга, выставил ночью во двор подносы с обильными яствами и фляги с вином. Вскоре появилось множество демонов. Слетев на землю, они переглянулись и сказали:

— Мы ведь устали и хотим есть. Почему бы нам не отведать этой еды? Не будет большого греха, если мы выпьем здесь и чашу-другую вина.

И они столпились вокруг подносов. Посередине уселся демон в багряной одежде, остальные демоны почтительно стояли вокруг, и в руках у них были у кого нож, у кого молот, а у кого — счетная книга.

Видя, что угощенью и выпивке подходит конец, Ле Нго вышел из своего укрытия и принялся отбивать низкие поклоны, не останавливаясь ни на мгновенье.

— Зачем это жалкое отродье явилось сюда и оскверняет пиршество? — вскричал демон в багряной одежде. Прочие демоны сказали:

— Должно быть, это и есть хозяин, который нас угощал. Семью его поразила болезнь, и он умоляет о милосердии.

Демон в багряной одежде, разгневавшись, бросил наземь свою счетную книгу и воскликнул:

— Где это видано: ради жалкого угощения изменять предначертанья судьбы?!

— Но ведь мы только что вкусили от его щедрот! Как же нам не пожалеть его и не даровать спасения? Пускай нам грозит ужасная кара и даже смерть, мы все равно желаем помочь ему! — стояли на своем демоны.

Тот, что был в багряной одежде, задумался, потом обмакнул кисть в красную тушь, вычеркнул в сердцах из своей книги более десяти слов и удалился.

Спустя несколько дней все хворые в доме у Ле выздоровели. Ле Нго, исполненный благодарности к Зи Тханю, поставил, рядом с домом миеу в его честь, где поклонялся ему и возлагал на алтарь дары.

И односельчане его, бывало, приходили туда с молитвой и всегда обретали просимое.

Нравоучение. Увы! Сколь часто мы забываем о дружбе, одной из пяти истинных добродетелей. Хорошо ли, плохо ли написан рассказ о Предводителе демонов ночи — разве о том сейчас надлежит вести речь? Нет, об одном лишь стоит затевать разговор: о встрече Зи Тханя с его другом, ибо над подлинной дружбою не властна даже смерть; друг никогда не оставит в несчастье. Прочие же, кто водит знакомство лишь на пирах, за чашей вина и жирной едою, а случись беда — и не узнают при встрече, прочтя этот рассказ, пускай устыдятся и раскаются.