Эта история тянется уже более десяти лет. Если бы героиня ее была своевременно отделена от общества, срок ее наказания уже истекал бы…

Но то, что она совершила, не влечет за собою мер наказания. Вся ее деятельность ни разу не выходила из рамок закона. Наоборот, она стремилась освятить буквой закона свои жизненные устои.

Ей минуло семнадцать лет, когда она почувствовала острую необходимость устроить свою жизнь. Она взяла в руки дубину и вышла на большую дорогу. Она научилась свистать в четыре пальца и раскраивать черепа с одного удара.

Вы думаете, я сгущаю краски? Ничуть. Героиня этой истории — благообразная дама, вдова известного академика. Она умеет себя держать в обществе и может при случае прочитать лекцию о моральном облике.

Итак, ей было немногим больше семнадцати. Она была студенткой. А ему было немногим меньше семидесяти. Он был профессор. Она захотела стать его вдовою. Бывают такие девицы, которые мечтают стать вдовами богатых стариков.

Строгие моралисты утверждают, что истории известны случаи бескорыстной любви юных дев к преклонным старцам. При этом ссылаются на любовь Марии к Мазепе, а также на страстное чувство нежной Суламифи к не очень юному царю Соломону.

Оставим историю в покое. Я говорю о тех современных суламифях, которые обращаются со своим предметом любви не бескорыстно. Никто из них еще не влюблялся в старого бакенщика, но все почему-то норовили прорваться в мир персональных автомобилей и личных текущих счетов.

Эта порода девиц привыкла смотреть на жизнь, как на огромную лавку, набитую барахлом. Они смотрят на свои прелести, как на разменную монету, при помощи которой можно урвать кусок и для себя.

Так вот он получил от нее письмо. Она писала ему, что он строен, как тростник, и красив, как лотос. Он долго смотрел в зеркало, убеждая себя в том, что он неотразимее мастера футбола.

О мертвых принято либо ничего не говорить, либо говорить хорошее. Мне кажется, о мертвых нужно говорить правду в назидание живым.

Она писала ему письма, насыщенные хорошо продуманной наивностью. В свободное от любовных писем время она писала своим родителям о том, как ей нравятся его квартира, его положение и его деньги. Деньги были красивы, и родители благословили чадо на жизненный подвиг.

Она не торопилась. Она дала возможность сердцу покойника дозреть. Она понимала, что в любви самое важное — это благопристойность.

И сердце дозрело. Тогда-то и начались препятствия, без которых, как утверждают специалисты, любовь не стоит ломаного гроша.

Препятствием оказалась старая жена влюбленного. Любовь требует жертв. И старая жена была отдана в жертву любви. Ее объявили психически больной. Это оказалось самым благопристойным поводом для развода. Как выяснилось, с сумасшедшими можно разводиться в три счета, без объявления в газете, в первой судебной инстанции.

Итак, профессор свершил все, что мог. Развелся с неполноценной женой и официально женился на полноценной девице, которая из приходящей приживалки превратилась в единую и неделимую супругу со всеми вытекающими последствиями. Все это было совершено по закону. По закону же была установлена опека над несчастной старухой. Опека заключалась в том, что единая и неделимая девица присваивала себе старухину пенсию, вероятно, чтобы уберечь пенсионерку от соблазнов на старости лет.

Вступив во владение, юная супруга немедленно выписала из-под Полтавы своих бедных родителей, которые, не успев распаковать узлы, занялись спекуляцией на правах папы и мамы знаменитого академика. И их тоже не трогали, поскольку они были прописаны и паспорта у них оказались в порядке.

Итак, более десяти лет убежденная дармоедка пользуется московской квартирой и подмосковной дачей, принимает посмертные гонорары, спекулирует фруктами из сада, и брачное свидетельство прикрывает все это свинство, как патент на право мелкой торговли.

— А где же была общественность? — спросит читатель. — Как она могла прозевать? Куда смотрели уважаемые друзья уважаемого покойного, пока он был еще жив?

Общественность не зевала. Она уже десять лет подает свой звонкий голос. Однако она не может разрушить неприступные стены, возведенные хищницей вокруг своей особы.

Двадцать два раза (не два, читатель, а двадцать два!) обрушивалась на общественность веселая вдова. Двадцать два раза московские суды, тяжело вздохнув, разбирали дело дамы, спекулирующей правом на апелляцию. Она прекрасно выучила все статьи закона. Она понимает, что при выработке того или иного закона невозможно предусмотреть все могущие возникнуть ситуации, все этические категории. Закон требует справку с печатью. И она предъявляет эту справку.

Двадцать два раза она судилась, обвиняя честных людей в посягательстве, в клевете, в глумлении над памятью старого академика и в издевательстве над семьей как ячейкой общества.

И двадцать два раза, опираясь на свои «законные вдовьи права», плевала на несущественные для нее этические категории — честность, ненависть к тунеядству, презрение к хищничеству.

Когда у нее спросили, каким полезным трудом она занимается, она ответила, что воспитывает ребенка академика, и главным образом упирала на то, что в нашей стране женщина-мать окружена всеобщим почетом. Вдова не работает и живет при этом припеваючи. Она захватила площадь, на которой можно свободно разместить четыре семьи…

Я не называю фамилии указанной дамы, чтобы не потревожить уважаемый прах академика. Я действительно не хочу, чтобы досужие языки трепали его известное в науке имя. Но еще больше я не хочу, чтобы этот мой фельетон превратился в документ, на основании которого были бы приняты меры только против одной хищницы.

Я хочу, чтобы было обращено пристальное внимание на хищничество вообще, на хищничество как разновидность оголтелого мещанства, путающегося у нас в ногах.

Я хочу, чтобы хищники были окружены позором, чтобы никакие формальные права не спасали их от презрения всех честных людей.

Их немного, но их не должно быть совсем…

Папа и мама вырастили единственную дочку. Это были довольно средние папа и мама, со средним достатком и со средним представлением о том, как надо воспитывать детей. Они, как говорят в таких случаях, ни в чем ей не отказывали. И когда дочка вышла замуж, они радовались и кричали «горько» на свадьбе. После свадьбы им стало действительно горько.

Дочка вышла замуж. Не за академика. За обыкновенного парня, с которым у нее обнаружилось родство душ. Родственную душу прописали на родительской территории. А через два дня любимая и единственная дочка подала на родителей в суд, чтобы получить законное право на жилплощадь, в которой ей, собственно, никто и не отказывал. Робкие родители сроду не бывали в суде. Мама плакала и показывала фотографии ангела в колыбельке. Папа мял в растерянности галстук. Он сгорбился от неожиданного позора, который свалился на его неподготовленные плечи, как грязный мешок. Спокойными были только родственные души.

— В нашей стране, — говорили они, — молодежь имеет все права. Право на образование, право на труд, право на самостоятельную жизнь. Мы хотим начать самостоятельную жизнь, и нам нужна жилплощадь!

— Но если вы так рветесь к самостоятельной жизни, начните ее, как ваши папа с мамой, с палатки, с общежития, с труда, который приносит все жизненные блага, в том числе и жилплощадь…

— Да? — саркастически вопросили родственные души. — Молодежь окружена заботой? Окружена! И катитесь с нашей территории ко всем чертям!

И папа с мамой покатились. Мама пристально рассматривала ангелочка в колыбели и никак не могла понять, как из ангелочка вылупилась мерзавка без чести и совести.

А суд развел руками: все законно. Имеет право на жилплощадь? Имеет…

Хищные души норовят урвать бесплатный кусок. Они пользуются для этого нашими законами и нашими словами.

Хищное мурло мещанина просовывается во все щели. И все, что это мурло заглатывает, оно заглатывает, не нарушая ни одного пунктика кодекса. Мещанин — это существо, извлекающее для себя выгоду прежде всего при помощи закона. А суть закона для него в форме. Только в форме.

Они ходят среди нас, посвечивая фосфорическими волчьими глазами, одни из них машут веерными ресницами, другие поражают скромным видом, они вползают в душу, льстят и подличают до того желанного часа, когда при помощи достигнутой всеми способами законной справки смогут запустить свои когти в чужое добро и изломать чужую жизнь!

1959

Когда разлучаются двое, берутся за руки они и идут в суд делить имущество.

Зачитывается письмо истицы: «Когда я переходила жить в дом ответчика, я привела в его хозяйство дойную корову шести лет, перину, подушку, ковер, четыре венских стула, молочное ведро — всего на сумму 5700. То, что корова была мною введена в хозяйство ответчика, подтвердят свидетели. Мною был представлен паспорт на корову».

Каждый (каждая) вводит в хозяйство ответчика (ответчицы), что может. Некоторые вводят дома, некоторые — автомобили. Одни вводят подписные издания, другие — приусадебную землицу. Кто вводит поросенка, а кто уже законченную свинью. Затем введенные предметы обрастают предметами, которые нажиты совместными усилиями, и делить их становится все труднее.

Суд тщательно изучает стоимость добра, вычисляет процент амортизации, ибо амортизация есть суровый спутник совместной жизни. Суд делит две чайные ложечки на общую сумму в шесть рублей минус двадцать процентов амортизации. Потом суд делит продукты питания: сорок картошек — истице, сорок картошек — ответчику. Режется пополам сало, раскатываются в разные стороны кадушки с совместными огурцами и семейной капустой. И уже трудно определить принципиальность разногласий, с которой огурцы относятся друг к другу.

Так дробятся материальные ценности.

Духовные ценности тоже дробятся. Но их дробить труднее. Особенно трудно дробить такую духовную ценность, как, например, собрание сочинений Бальзака в пятнадцати томах. Восьмой том всегда находится под угрозой быть разорванным пополам. Поэтому истцы и ответчики делят Бальзака в условных единицах. Скажем, в переводе на пшено. Бальзак может идти на вес — за килограмм Бальзака три пуда пшена. Некоторые, например, оценивают тридцать томов Диккенса в четыре сырокопченых окорока либо в восемь пудов печеного хлеба. Один истец в момент раздела предложил ответчице за патефон и шесть пластинок Глеба Романова одинокую козу. Он был человеком с интеллектуальными запросами, и коза его в этом смысле не устраивала. Он шел на явную жертву, поскольку коза давала молоко.

Мышиная обывательская возня опутывает суды паутиной. Суды разбирают дела о выеденном яйце, о рукавах от жилетки, о диванах с клопами и о клопах без диванов. Тупая ожесточенная жадность, первобытная ограниченность овладевают мещанином, когда речь заходит о его добре. Добро превращается в зло. Стяжательские страсти одурманивают, как опиум, оглупляют и превращают человека черт знает во что.

Конечно, дело не в имущественных разделах. Я начал с них потому, что суд — это пробный камень взглядов человека на жизнь.

Человеку свойственна гордость. Один гордится тем, что сын его — верхолаз и строит десятую домну. Другой гордится дочерью, которая спасла от смерти тяжелобольного. Люди гордятся своими знаниями, своим делом, своими принципами. И вообще, есть чем гордиться на нашей земле. Об этой здоровой человеческой гордости пишут в книгах и печатают в газетах.

Теперь представьте себе высокое моральное удовлетворение обладателя десяти бочек соленых огурцов. Представьте себе святые принципы человека и гражданина, который выкармливает скотину печеным хлебом. Представьте себе великое самоуважение, вызванное тем, что удалось облапошить земельные органы, милицию или горсовет. Или просто своего ближнего.

Смешно? По-моему, не очень.

Я обращаю пристальное внимание любопытного читателя на священные надписи, украшающие пригородные и городские калитки: «Во дворе злая собака». Присмотритесь, с какой уважительностью, с каким художественным вкусом выполнены некоторые из них. Это вам не просто предупреждение — это демарш, это категорическое заявление о стиле жизни, избранном за калиткой. Обычно в такие калитки никто не ходит. Там неинтересно. Но табличка призвана вызывать у прохожих путников великое почтение. Один холодный философ дописал на табличке мелом: «…и беспринципная». Он был прав: какие уж там принципы могут быть у злой собаки!

Страсть отгородиться от мира обуяла обывателя. Что он там делает за своими тесовыми воротами? Неужели так-таки врастает в светлое завтра?

Груз собственности расплющивает в лепешку человеческое достоинство.

В одном волжском городе два соседа начали грандиозный процесс, вызванный принципиальным разногласием: в какую сторону открывать калитку. В процесс были втянуты высшие инстанции.

Обывателю нравится, когда его мышиными делами занимаются высшие инстанции. Ему кажется, что советская власть существует для того, чтобы опекать его стяжательские взгляды на жизнь.

Меня всерьез занимает проблема частной собственности. Мне хочется провести научный водораздел между тем, что следует называть частной собственностью, а что — личной. Огурцы, несомненно, личная собственность, как и Бальзак или корова шести лет или коза.

Но на одном процессе судьи как-то пропустили мимо ушей чистосердечное заявление бывших любящих сердец.

— У нас, — сказали сердца, — есть участок до одного гектара. Как теперь быть с ним?

Надо делить и гектар. И гектар национализированной земли стали делить…

Вот об этом гектаре, который как-то не укладывается в понятие личной собственности, следует поговорить.

Конечно, гектар — крайне нетипичное явление. Гораздо типичнее четверть гектара, а то и вовсе осьмушка.

Я никогда не был землевладельцем, никогда не держал в руках земельной ренты — ни абсолютной, ни дифференциальной. А между тем с землею происходят удивительные вещи: в землю уходят корни, а над землею созревают плоды. Потом по земле приезжает грузовик, и жизнерадостный шофер за пол-литра водки грузит плоды в кузов. Кроме того, на земле строятся индивидуальные коровники и портативные свинарники. По земле в них доставляется продукция государственных хлебозаводов — автоматических сооружений, где без прикосновения человеческих рук приготовляется хлеб ржаной, столь любимый поросятами, и хлеб белый, предпочитаемый коровами.

Эта увлекательная игра природы, как и всякая другая игра, имеет свой финиш. Финишем оказывается базар…

Когда распускаются первые цветы, суровые страницы местных городских газет расцветают размышлениями о грядущем отдыхе.

«Как увеличить урожай яблок», — делится своим опытом один читатель.

А другой дает честный рецепт:

«Как я собрал со своего участка пять тонн винограда».

А зачем ему, собственно, пять тонн винограда?

На этот вопрос мне ответил один старый заслуженный офицер. Есть такие веселые люди, которые отказываются от предлагаемого земельного участка, когда выходят в отставку. Они, несмотря на жизненный опыт, солидное образование и немалый чин, как-то не доросли до понимания родной природы.

Так вот в исторический день добровольного отказа от земельных угодий раздался звон шпор, и к веселому отставнику явился бравый гренадер.

— Я удивляюсь на вас, — сказал он и щелкнул каблуками, — если вы не хотите взять то, что вам положено, — я на вас удивляюсь! Не будьте романтиком! Я — практик! Возьмите участок и отдайте его мне! Я буду платить вам ежегодно двадцать кусков!

— Двадцать, как вы говорите, «кусков» — мало, — сощурился старик.

— Тридцать! — не моргнув глазом, доложил бравый практик. — Я буду сажать лук-порей.

— Тридцать тоже мало, — не сдавался старик, который понял, что практик начисто лишен чувства юмора.

— Сорок! — воскликнул гренадер голосом кавалергарда. — Я буду сажать клубнику-викторию!

— А пятьдесят? — спросил старик, прикидываясь заинтересованным лицом.

— Пятьдесят мне невыгодно, — честно разъяснил практик, проникшись великим уважением к пожилому собеседнику.

— Подите вон, — просто сказал пожилой собеседник, который почему-то презирал мерзавцев, лишенных чувства юмора. И этот поучительный диалог пересказал мне.

Так я понял, зачем любителю природы пять тонн винограда. Но все-таки мне непонятно, почему бы некоторым местным газетам не напечатать такую, например, полезную статью: как при помощи документа, выданного советской властью на пользование индивидуальным участком, запустить производство с такой нормой прибавочной стоимости, о которой может мечтать только самый бессовестный стяжатель?

Недавно я слышал увлекательный разговор влюбленных по телефону. Влюбленные кричали громко, на весь мир. Мне даже показалось, что телефон им мешает:

— Родная! Я так соскучился! Скорее приезжай.

Родная отвечала, что тоже соскучилась.

— Обязательно привези цветы!

Родная обещала привезти. И я умилился, я подумал, что цветы вошли в обиход, что влюбленные уже просто не представляют своего счастья без цветов.

— Мы их здесь забьем! Знаешь, почем тут цветы! Можно полностью оправдать дорогу, и еще останется!..

Сотни тысяч индивидуальных участков расположены под городами. Сотни тысяч рабочих, служащих, отставников и пенсионеров берут в руки лопаты и отправляются отдыхать в эти комнаты отдыха на открытом воздухе.

Я разговаривал с многими рабочими, служащими и пенсионерами, читал их письма в редакцию. В основном это письма людей, горячо заинтересованных в том, чтобы наконец разобраться: а не прячется ли в этих садах откровенный стяжатель? А не использует ли он в своих свинских интересах удобства, предоставляемые ему обществом? Я читал письмо и такого субъекта. Он заявил, что проливал кровь за свое право торговать на базаре клубникой. Не знаю, как там он проливал, а торгует он исправно.

Нашлись хапуги, которые превратили свои участки в самые настоящие индивидуальные угодья. Их сдают за бешеные деньги в виде дач, и доход от них усваивается хапугами. На эти хозяйства работает химия, дающая им удобрения, на эти хозяйства работает промышленность, снабжающая их материалами и транспортом, на эти хозяйства работают колхозы, которые производят хлеб для индивидуальных поросят. И химия, и промышленность, и колхозы принадлежат народу. И только доход с индивидуальных хозяйств принадлежит частным лицам, которые дают свое честное слово, что строят коммунизм. Может быть, мы им не поверим?

Я разговаривал со многими рабочими, служащими и пенсионерами. Читал их письма в редакцию. Эти люди справедливо не хотят, чтобы их смешивали с теми индивидуумами, которых давно на всех базарах окрестили нехорошими социологическими терминами.

— Одного закона для борьбы с ними мало. Нужен еще контроль общественности.

— Можно обмануть милиционера, можно обмануть чиновника местного совета, но своего брата-сослуживца — не обманешь!

— Избранные на открытых собраниях контрольные комиссии из рабочих и служащих, пенсионеров и отставников могут учредить самый пристальный контроль за реализацией плодов невинного отдыха на родной природе.

— Нужно точно выяснить: который из нас отдыхает на своем участке, который постоянно на нем живет, а который использует его в целях наживы!

— И гнать этого «которого», чтобы не портил нам общего вида!

Вот что пишут и говорят честные люди. Их слова свидетельствуют о том, что стяжателей и рвачей не так уж много, чтобы с ними не справиться…

Как рекомендовал в свое время Вольтер — «Il faut cultiver notre jardin», что в вольном переводе означает: «Пусть каждый трудится на своем индивидуальном участке».

Подумайте, как было бы здорово услышать в заводской столовой таковы слова:

— Сегодня угощались черешнями токаря-мичуринца Федотова!

И тогда как-то сразу станет понятным, зачем человеку пять тонн винограда со своего участка. Кто его знает, может, он старается для фабричного детского садика?! Пусть старается! Честь ему и слава!

Какой-нибудь бравый практик может меня назвать утопистом вроде Фомы Кампанеллы. Но, граждане! Мы же строим коммунизм! Давайте всерьез подумаем, что нам делать с цепными инстинктами? Что нам делать с ожесточенной жадностью? Как нам быть с мышиной обывательской возней вокруг всего, что попадется под руку, вокруг всего, из чего можно вырвать хоть клок? Давайте окружим мещанина здоровым полновесным позором, давайте громко смеяться над удивительной страстью — хапать все равно что: пшено так пшено, козу так козу, Бальзака так Бальзака, справку с круглой печатью так справку с круглой печатью!

1959

Факты, изложенные в фельетоне «Частная собственность», подтвердились: частнособственнические инстинкты, стяжательская алчность и другие прелести бытия — увы! — существуют, что документально подтверждается потоком писем читателей, клеймящих этот пережиток.

К вопросу можно было бы не возвращаться.

Но было бы несправедливо оставлять без внимания ряд писем, лиц, посчитавших своим долгом защитить частнособственнические инстинкты.

Надо сказать, самые храбрые защитники упомянутых инстинктов написали, как и следовало ожидать, анонимки. Нет необходимости цитировать этот шкодливый жанр переписки. Анонимка есть анонимка: немного наглости, немного брани и очень много трусливой демагогии. Мне кажется, что эту эпистолярную форму нужно вообще игнорировать, как несколько устаревшую. (Это не те неподписанные письма, деловые, насыщенные фактами, помогающие разоблачать «всемогущих» и мстительных бюрократов. Это — совсем другое.) Одни из них написаны на оберточной бумаге, видимо, с целью намекнуть, что автор бедняк, у коего нет грошика на бумагу. Другие написаны корявым карандашиком, явно подделанным почерком, чтобы окружить непроницаемой тайной свою личность. Третьи, наоборот, написаны ясным почерком, но брошены они, очевидно, в почтовые ящики, находящиеся довольно далеко от места жительства автора письма.

Итак, разберемся: почему авторы скрываются? Может быть, они скрываются потому, что боятся осуждения? Но какого осуждения они могут бояться, если через две строчки на третью отстаивают свою святую правоту, клянутся пламенной любовью к советским законам и коммунистическим нормам взаимоотношений?

Они скрываются потому, что лгут.

Потому, что, кроме низкой брани и трескучих фраз, им нечем прикрыться. Наконец, потому, что, еще не разобравшись, в чем дело и о чем речь, они уже на всякий случай прижимают к себе свое добро, на которое, кстати сказать, никто и не зарится. Эти самые инстинкты не дают им покоя, и они огрызаются и грозят.

Этим жанром, однако, не исчерпываются протесты против фельетона. Мы получили письма и подписанные. Надо отметить любопытную деталь, роднящую эти письма с анонимными. Всем авторам не дает покоя жгучий вопрос: получил ли я гонорар за фельетон. Спешу их обрадовать: гонорар получил. Теперь на правах человека, знающего толк в личной собственности, я считаю, что могу с ними поспорить как равный с равными.

Прежде всего меня поправляют из философских побуждений. Так, С. Бобошин из Коканда пишет:

«Частная это и есть личная собственность». Разница между ними такая же, как «между понятием томат и помидор». Насчет помидоров не спорю. Вероятно, С. Бобошин разбирается в помидорах лучше меня. Но вот собственность личную он явно поторопился отождествить с частной собственностью и почему-то сослался при этом на статью десятую нашей Конституции. Прием несколько несерьезный, поскольку в указанной статье даже понятие «частная собственность» отсутствует. Там говорится о личной собственности. Не надо принимать желаемое за сущее. Любопытно, что полковник в отставке К. Крамм из дачного поселка Шереметьевское целиком поддерживает философскую концепцию С. Бобошина. Он также утверждает, что личная и частная собственности суть одно и то же.

В этом письме имеется ряд сведений, которыми необходимо поделиться с читателями.

Сначала он сообщает, что не виноват в том, что ему положено иметь участок в полгектара. Это справедливо. Он человек военный: приказано — беру. Но дальше он почему-то пишет, что «население, читая подобные фельетоны… указывает пальцами на наши участки, говоря: вот новые помещики».

Это замечание фельетонисты должны воспринять как комплимент: вероятно, без фельетонов население «не указывает пальцами».

Кстати сказать, оно почему-то не указывает пальцами на рабочие сады, на сотни тысяч приусадебных хозяйств трудящихся, на участки, которые не являются источником наживы. Почему бы это, полковник Крамм?

В. Сергеев из Москвы пишет мне гораздо откровеннее:

«Если бы вы были практик, а не бравый борзописец, то вы в этих огурцах и капусте с картошкой нашли бы для себя очень много житейской мудрости и смысла».

Я и есть практик. Поэтому я не хочу искать в капусте житейскую мудрость и вам не советую, В. Сергеев! Капуста существует для того, чтобы ее ели, а не для того, чтобы она подчинила себе все человеческие помыслы.

«Что же вы советуете, — пишет В. Сергеев, — вырастить тонну черешни и передать ее на угощение всего цеха бесплатно?»

Во-первых, я этого не советовал, а, во-вторых, даже если бы посоветовал, так что? Но В. Сергееву даже мысль эта кажется кощунственной. Как-де это можно, чтобы бесплатно? Как-де это можно угостить товарищей?! И дабы окончательно разбить в пух и прах такое кощунство, он заявляет: «Я думаю, что такая ваша формула для построения коммунизма не подойдет… Почему один должен работать на коллектив, а коллектив быть гостем? Не много ли найдется гостей?..»

Итак, В. Сергеев резко расходится во взглядах со мною. К счастью, не только со мною.

Затронув вопрос о том, «не много ли гостей найдется», уместно упомянуть письмо инженера Михайлова, которого, по его словам, чуть не оштрафовали «за то, что не было объявлено у калитки, что во дворе имеется злая собака, за то, что она чуть не разорвала незнакомую женщину».

Во-первых, «чуть» не считается. Так вам скажет любой ребенок. А во-вторых, вопрос о злой собаке показался инженеру Михайлову в высшей степени основополагающим, и он заподозрил меня в желании, «чтобы при коммунизме и собаки перестали лаять и бросаться».

Каюсь, такое желание у меня есть. Хочу, чтоб и собаки не бросались…

В этих и в подобных им письмах, а их не так уж много, затрагиваются разные стороны бытия, кроме одной — той самой, которая, собственно, и послужила темой фельетона. В письмах этих начисто отсутствует отношение авторов к человеческой жадности, к собственническим инстинктам, к унизительному преклонению перед грузом собственности.

А ведь фельетон написан именно об этом. Нельзя сказать, чтобы мои оппоненты не заметили этого. Они заметили. Потому-то так единодушно они обходят сущность фельетона.

Я получил протесты некоторых лиц, и протесты эти заключались в том, что я-де «огульно сваливаю в одну кучу всех, у кого есть приусадебный участок».

Не надо так-таки сразу говорить от имени миллионов. Это скверная привычка. Есть сотни тысяч тружеников, и есть хапуги. И давайте отделим плевелы от зерен. Не нужно давать хапугам смешиваться с честными тружениками. Кстати сказать, они хотят смешаться только на бумаге. В жизни они придерживаются несколько иных соображений.

Так вот генерал-майор в отставке С. Петренко пишет:

«То, о чем вы пишете, — это социальное явление, зло… Если мы видим эту опасность, сознаем ее, то она не страшна. Мы преодолеем ее. Но нужна мобилизация всех сил…»

«Увлечение собственностью унижает человека, вытравляет из него все человеческое», — пишет из Ленинграда О. Ковалевская.

«Смотришь из окна, — пишет Н. Степанова из гор. Бабушкина, — у одной семьи в три человека — два автомобиля. Зачем два? Неудобно, по-моему, пока еще и один не у всех».

Им удобно, тов. Степанова. С двумя им удобнее. Удобно под видом «дарственной» на домик продавать национализированную землю, на коей данный домик стоит.

А обществу это неудобно! И надо говорить об этом громко, во всеуслышание.

«Ваши „пациенты“, — пишет мне москвич В. Скалдин, — восприняли вас настороженно и, конечно, ищут любого удобного случая избавиться от ваших беспокоящих их нападений».

Иначе и не должно быть. Но едва ли они чего-нибудь добьются, эти самые «пациенты». Говоря словами Маяковского, надо поднимать ярость масс за коммунизм. И ярость эта — не следствие какого-нибудь фельетона, а проявление великой веры в коммунистические идеи, великой ленинской справедливости на нашей земле!

Москвич А. Огородников сообщает, что жена некоего Горбунова, «агроном-садовод, увлекшись своим садом, бросила работать в колхозе». Есть такие люди, торопящиеся содрать с доброй советской власти как можно больше, чтобы потом отгородиться от нее ее же ловко использованными законами.

Письма идут одно за другим. Это письма честных тружеников, глубоко заинтересованных в процветании нашей земли. Они прекрасно понимают, что мешает нашему движению вперед. Они не просто возмущаются мышиной возней обывателя. Они вносят конкретные предложения, что нам делать с продукцией наших садов. Они требуют, чтобы общественность взяла на себя подлинный контроль над частнособственническими инстинктами.

И в этом — залог крепкого здоровья нашего общества.

Заново перечитывая редакционную почту, я наткнулся на письмо, уже погашенное ответом автору, пронумерованное и утихомиренное вечным покоем редакционного архива.

«Я напомню Вам учение Дарвина, — пишет гражданин Вольнов С. И. из одного хлебородного южного города, — я напомню Вам учение Дарвина, по которому процесс развития жизни опирается на эгоизм личности. Отнимите у живых существ эгоистические эмоции, и жизнь остановится, начнется вырождение. Таковы всесильные законы эволюции».

Я глубоко уважаю всесильные законы эволюции, и если бы какой-нибудь нахал вздумал отнимать у бедных живых существ их эгоистические эмоции, — общественность ударила бы его по рукам. Гражданин Вольнов С. И. показался мне нежным покровителем животных, который в свободное от общественно полезного труда время разводит золотых рыбок.

«Что же такое эгоизм, — пишет гражданин Вольнов, — что же такое эгоизм, как не проявление материальной силы, как не стремление к собственности в любой ее форме?» «Известно, что понятие собственности присуще и животным».

Вот тут я немного запнулся. Я осмотрелся вокруг и хотел спросить соседскую кошку — существо довольно живое, — каким именно видом собственности ей хотелось бы владеть. Я подозрительно покосился на Шарика, предполагая, что в его конуре уже хранится сундук с лично принадлежащим ему нежно-голубым габардином. Я прислушался к чириканью птички воробья и понял, что этот маленький негодяй требует доходной должности при казенном месте. Кошка — эта мерзкая носительница всеядного кошачьего мировоззрения, Шарик — этот скупердяй и собственник, воробей — этот наглый карьерист — стали мне противны. Меня утешало только то, что они не люди.

Но следующие строки письма убедили меня в том, что я рано утешаюсь. Гражданин Вольнов разъяснил, что такое собственность, и дал понять, что никакой он не покровитель животных, что плевать ему и на Шарика, и на воробья, и что он совсем другой покровитель…

«А собственность, — пишет гражданин Вольнов, — это — свобода духа, это — более или менее — возможность совершать деяния, и притом не по указке кого-либо извне, а по своему собственному влечению. Такая деятельность называется творческой деятельностью, и она не подчиняется общественному контролю; в ее основе лежит свободный интеллект, который, в свою очередь, опирается на свободное владение материальными благами. А отсюда вытекает и противоположное суждение — всякую попытку подавить или ограничить собственность необходимо рассматривать как действие, направленное к подавлению человеческого духа».

Итак, гражданин Вольнов рассматривает всякую попытку подавить или ограничить собственность как действие, направленное к подавлению духа живого организма. Это очень мило с его стороны. Он довольно успешно оперирует пятью разрозненными словами из Дарвина и шестью из Карла Маркса. Это свидетельствует о его несомненном материальном мировоззрении. Я говорю «материальном» потому, что имею в виду ту самую материю, о которой печется гражданин Вольнов. Эта материя создает мировоззрение застрявших в нашем обществе живых существ, наиболее начитанным из которых до зарезу хочется подковать свои сундуки марксистскими подковами.

А потому марксистскими, что откровенное капиталистическое мировоззрение никак не котируется в нашем обществе, и, чтобы протащить это мировоззрение, его носители приспосабливаются. И наивное желание подковаться именно при помощи слов из марксизма вскрывает полную несостоятельность их мировоззрения. Они хотят принять «приличный вид» и говорят о материальности мира. Но из их материи шьются только те самые свои рубашки, которые, как известно, ближе к телу…

Собственность, пишет гражданин Вольнов, «наполняет человека трепетным ощущением личного торжества над объективным миром». И это уже соловьиная трель, пропетая от имени всех, кто присосался к доходному месту, вкусил казенного пирога или стяжал, не попавшись.

Итак — собственность.

Свекровь подарила невестке на свадьбу килограмм золота. На юную шею надели цепи, а девичьи руки заковали в браслеты. Впрочем, пострадавшая не сопротивлялась.

Два с половиною фунта толстого металла остались в семейной шкатулке. Там же остались подарки, принесенные гостями. Если вычесть из их стоимости стоимость водки, которую усвоили гости, — получится явный барыш. Это было торжество собственнической этики.

Золото почему-то считается благородным металлом, хотя ничего благородного никогда с ним не было связано. В мрачных закутках лежит этот общественно полезный стройматериал, лежит, облизываемый свекрухами и тещами, и соблазняет «эгоистические эмоции» юных недоумков.

Эти закутки еще существуют. О них пишут фельетоны, над ними снисходительно посмеиваются конферансье.

Скупой Рыцарь читал над своими сундуками монологи, написанные идеальным ямбом. Это было красиво и жутко.

Мстительный Шейлок вычитал фунт живого мяса в счет долга. Это вызывало гнев.

Время обкорнало златолюбцев. Нынешний обыватель мелок и противен, как крыса.

Я говорю о нашем советском обывателе, об этом диковинном анахронизме, застрявшем на земле, с которой поднимаются космические корабли.

Недавно помер нищий старец. Под его матрацем нашли четверть миллиона. Он был ростовщиком. Он давал наши советские деньги нашим советским людям и драл феодальные проценты нашими же советскими деньгами.

Сотрудники ОБХСС могли бы поделиться научными сведениями о лицах, присосавшихся к Вторчермету или скупочным пунктам. Притчей во языцех сделались дачи, построенные из пивной пены и прошлогоднего снега.

Долго ли мы будем удивляться, как на пятьдесят рублей в месяц, выдаваемые за какую-нибудь непыльную работу, дарят невестке кило золота?

В юмористических журналах печатаются галереи карикатур на спекулянтов и жучков под жизнеутверждающими заголовками «Их мы не возьмем в коммунизм».

Юмористы умеют рассмешить, если захотят. Прежде всего нужно найти выжигу, который хочет в коммунизм, а затем уже делать веселые оргвыводы: брать такового в светлое завтра или оставить его в покое. Нет, милые юмористы. Эти «герои» не хотят в коммунизм. Они туда не просятся. Более того, они делают все, чтобы светлое завтра превратилось хотя бы в светлое послезавтра, если его нельзя и вовсе отложить до будущего понедельника.

После майской сессии Верховного Совета, которая приняла закон об изменении масштаба цен, в магазинах, торгующих дорогими тяжестями, царило нервное оживление. Ювелирторг выполнял планы как из пушки. Жучок испугался за свои темные деньги и рванулся менять их на светлые желтянки.

Жучок всегда боится за свои деньги: он знает, что деньги эти чужие. Они не от труда, а от удачи. Они не от правды, а от обмана…

Я уже представляю, как морщится гражданин Вольнов С. И. Конечно же он имел в виду не этих жалких хапуг, лишенных способности обнаруживать свои интеллектуальные данные. Но ведь описанные живые существа проявляют не что иное, как именно «эгоистические эмоции», то есть «стремление к собственности в любой ее форме». И нельзя сказать, чтобы собственность не наполняла их «трепетным ощущением». Они же трепещут, как зайчики!

Возможно, они не читали Чарльза Дарвина, и это несколько задержало развитие их свободного интеллекта. Но вот я получил письмо от одного весьма интеллектуального специалиста. Этот специалист никак не согласен с советскими представлениями о личной собственности граждан в условиях социализма. Он человек деловой и заявляет, что каждый идет в коммунизм, как может. Нет, он не имеет в виду общественно полезную деятельность. Чтобы не было никаких сомнений в том, что он имеет в виду, вдумчивый специалист совершенно серьезно и даже с какой-то небрежной горделивостью сообщает, что сам он уже накопил изрядную сумму, хранящуюся не в кубышке, а на сберкнижке, что с этой суммы ему капает весьма привлекательный процент. Он пишет это раздраженным почерком человека, которого оторвали от обеда по пустяку. Он твердо убежден в диалектичности своего мировоззрения. Он исправно платит разные взносы и на этом основании берет за горло, если ему чего-нибудь недодали. Он ненавидит всякую попытку «ограничить собственность», ибо это подавит его «свободный дух».

Не вымерли еще живые существа, принимающие от общества согласно вполне законным разнарядкам довольно внушительные блага и видящие свой контакт с обществом только в этом. Им не нужно «выкручиваться», добывая кругляк. Им противны всякие махинации.

Но у этих живых существ есть своя, надо сказать, вполне историческая логика. Они хотят узаконить свои воззрения. Они хотят получать барыши со всего, к чему ни притронутся. Они хотят барышей с дачи, с должности. Им хочется притащить в коммунизм испытанный капиталистический способ распределения, закрепив его лично за собою на века. У них есть довольно полновесный древний лозунг, который хорошо усвоил мой узкий специалист «За что боролись?» Он-де боролся, а ты-де не боролся…

Эта звонкая демагогия вытесняет у них все мысли, и в первую очередь ту, что по нашей Конституции земля все-таки принадлежит народу, а не дачникам-удачникам. И что за службу обществу дают просто зарплату, а не наследственный майорат…

Надеюсь, теперь гражданин Вольнов не морщится. Ведь перед ним не какая-нибудь темная золотоносная старуха, а вполне свободный интеллект!

Ну, а какая разница в их мировоззрении, гражданин Вольнов? Разве мировоззрение меняется от того, где его держат — в сундуке или на службе?

Это очень удобное для личного пользования мировоззрение. Его можно держать за пазухой и в то же время клясться со всех амвонов в преданности персонально Карлу Марксу.

Брать от общества можно не только натурой. Брать можно и льготами. Когда эти льготы эксплуатируются в целях наживы; когда руководимая каким-нибудь воробьем строительная организация строит ему за казенный счет гнездо; когда почетная грамота отставника превращается в патент на право торговли; когда свидетельство пенсионера используется как орудие добычи, — тогда льгота становится рентой и личная собственность превращается в частную.

Общество строит коммунизм, а отдельные живые существа желают доить это общество под открытым небом. И доить, главным образом, явно и «законно». И этим существам уже понадобился философ, роль которого, вероятно, «по собственному влечению», взял на себя начитанный гражданин Вольнов.

Его философия — это философия живых существ, вполне сознательно путающих понятия «личной» и «частной» собственности и желающих усваивать материальные блага согласно «эгоистическим эмоциям», поплевывая на общество, которое эти блага создает.

За его сердитым домашним дарвинизмом сияет, как чистая сахарница, благообразное, бритое мурло мещанина, который мечтает поскорее узаконить в условиях коммунизма свои хватательные рефлексы…

В ответ на фельетон «Мурло мещанина» среди множества писем хороших людей редакция получила анонимное письмо, подписанное сардоническим псевдонимом «Лихонравов».

Вот что там написано:

«Крытика», а тем более травля всегда вызывает резкое противодействие.

Такой травлей начала заниматься «Литературная газета» и другие органы печати. Эта травля относится главным образом к мещанским свойствам характера человека.

Позволительно спросить редакцию — известно ли ей, что этот мещанин, вернее, многие и многие миллионы мещан, или людей с чертами характера, на которые обрушивается газета, боролись с самодержавием, голодали, восстанавливали разруху, выполняли пятилетки, выдержали нашествие гуннов, восстановили разруху и опять несут на своих плечах развитие — без достаточной компенсации за эти титанические усилия.

Я не знаю, в каком ряду литературы ходит Лиходеев, но предполагаю, что он, будучи сам мещанином (с большой буквы), стяжал немалую толику денег.

Я представляю себе его мещанское мурло (и тех, кто с ним кропает статейки) следующим образом:

1. Сберкнижка с парой сот тысяч (мещанин имеет средний заработок в месяц 900 рублей); затем стремление получить, вернее, схватить 200 т. р.

2. Своя машина «Волга», а перед покупкой «Волги», наверное, «Победа», проданная по спекулятивной цене. Причем, машина получена, очевидно, через черный ход, а не на общих условиях.

3. Имеется своя дачка.

4. Отдельная квартирка и холодильник ЗИС с прохладительными или иными бутылками.

Жена, кроме Елисеевского магазина, не знает другого, а на ней золотые часы и бриллиантовые серьги.

В целом идиллия: квартирка — дачка — сберкнижка — Черноморское побережье.

О себе: я тоже гражданин, в понимании Лиходеева мещанин, у меня на книжке 12 тысяч рублей. Хочу иметь машину и дачу, думаю, что это не позор. И это явление не мешало мне голодать и защищать Родину и выносить на плечах все пятилетки.

Прошу редакцию, если она состоит из умных людей, видеть нас такими, как мы есть, с недостатками, но в целом хорошими, и не заниматься травлей, чем, к сожалению, стали заниматься много органов печати. Это оставляет нехороший осадок.

Она живет тихо, мирно, до поры до времени никого не трогая и не вмешиваясь ни в чьи дела. Она отчужденно смотрит на проходящие мимо нее события быстротекущей жизни, она дремлет, как змея, изредка выстреливая двойным язычком, отгоняя муху…

Она лежит свернувшись и слегка покачивает головой. Она улыбается проходящим мимо, если выражение ее лица можно назвать улыбкой.

Она копит яд.

Она копит его долго, тщательно, как будто запасается впрок, как будто ей предстоит перекусать полчища врагов, поставивших себе целью наступить ей на хвост.

Этот хвост выжидательно и терпеливо шевелится под ногами, норовит во что бы то ни стало прикоснуться к чьей-нибудь туфле, он хочет, чтобы на него наступили. Он ждет этого.

И вот, когда неосторожная туфля, наконец-то, на него наступит, — происходит глубокий удовлетворенный вздох.

Неосторожная и благовоспитанная туфля произносит извинительные слова. Она вовсе не хотела. Она очень извиняется. Она ничего такого не думала.

Но уже поздно. Жребий брошен. Начинается Великая Реализация Накопленного Яда. Склока раскручивает свои замлевшие кольца, она расправляет их, сладко потягиваясь.

И начинает кусать.

Чаще всего это случается в коммунальной квартире, реже в каком-нибудь учреждении, но где бы это ни случилось — это начинается именно так.

У каждого человека есть честолюбие. Некоторые философы утверждают, что честолюбие — дурная черта. Я не склонен поддерживать эту точку зрения. Честолюбие толкает человека на полезную деятельность. Честолюбивы были и Ньютон и Ломоносов. Они просто не замечали этого. Они от зари до зари тратили всю свою энергию на пользу науке. Но и лица с менее громкими именами тоже разумно тратят свою энергию, в результате чего человечество достигает огромных высот развития.

Человеческое честолюбие направлено на то, чтобы каждой минутой своей жизни доказать необходимость своего существования на земле.

Но есть еще и другое честолюбие. Сила энергии, заложенная в нем, не меньшая. Эта энергия тоже толкает на великую деятельность. Но предметом этой деятельности служит борьба за место на кухонной плите и за очередь в уборную. Предметом этой деятельности служит неограниченное право висеть, зацепившись хвостом за ветку, и плевать на макушки проходящих людей.

Злобные создания висят на своих ветках и мстят хорошим людям. Они мстят за мир в семье и делают все, чтобы его расстроить. Они мстят за успех в работе и делают все, чтобы его скомпрометировать. Они мстят за честность и делают все, чтобы честный человек потерял покой.

Но что бы они ни делали, они нахально пользуются нашими законами и нашими словами. Они стараются выжать свои мелкие обезьяньи выгоды из всего, что дорого советским людям, из всего, что составляет этическую основу советской демократии.

Они бьют, когда нет свидетелей, и находят свидетелей, чтобы доказать, что били их. Они заполняют суды своими гнусными поклепами, отрывая от дела народных заседателей. Они обзывают верную жену развратницей, славного работника халтурщиком, а честного человека — фальшивомонетчиком. Они ставят под этим свои подписи — и, как говорится, в отдельных случаях все это им сходит.

Тогда они смотрят победителями, уверенные в своей безнаказанности. Они постоянно грозят пойти «куда следует», пожаловаться «куда следует», обратиться «куда следует»…

А куда это «куда следует»?

О, это магическое «куда следует», действующее на слабые души, как змеиный взор на нежного кролика! О, это потрясающее впечатление от доноса, от вонючки, над которыми сидят с утра работники различных учреждений, отрываясь от полезных дел! Уже скрипят своими красивыми сапогами милиционеры, уже вздрагивают во сне хорошие, передовые люди, вчера еще спавшие спокойно, уже, трусливо оглядываясь (а не укусит ли?), семенят бывшие герои…

И все терпят, терпят, терпят.

Терпят добросовестные работники, разбираясь в «сигналах» на честных людей. Терпят и мотают на ус: зазря-де на честного человека не напишут.

Терпят бравые милиционеры: надо-де проверить, прописан ли фальшивомонетчик из третьей квартиры.

Терпят передовые, честные люди: ну что с ними связываться — с пережитками проклятого прошлого!

Терпят бывшие герои: не помирали прежде — и нынче не помрем…

Терпят и опускают глаза.

А склока свирепствует. Она одна понимает, что жертвы ее — это ее союзники. Ничто так не оберегает склоку, как люди, попавшие в орбиту ее деятельности.

Ей нужно, чтобы служащие «мотали на ус», чтобы очень даже передовые люди боялись ее, чтобы бывшие герои храбро проскальзывали мимо. И, знаете, как говорится, иногда ей это удается…

Склока — это достижение мелких целей при помощи крупных неприятностей. И склока требует, чтобы ее интересы оберегались человеческими законами, чтоб государственный аппарат (обязательно государственный аппарат) следил за покоем склочника.

Эти адские создания знают все слова и все адреса, куда эти слова надо направлять. Если они пишут в правительство, — они конфиденциально сообщают, что, скажем, Иванов из седьмой квартиры мешает строить коммунизм. Если они пишут в парторганизацию — они сообщают, что этот Иванов погряз в бытовом разложении. Если они пишут в милицию — они сообщают, что этот Иванов учиняет пьяные дебоши.

Так они устраиваются в быту. Так они занимают кухонные высоты, с коих ведут беглый обстрел по хорошим людям, отравляя жизнь и отбирая время.

Мне понятно чувство омерзения, с которым относятся к склоке занятые люди. Мне понятно, что человеку свойственны великие дела, направленные главным образом на пользу общества. Но совершенно непонятно, почему эти хорошие люди считают, что заниматься чистотою быта должны только так называемые «вышестоящие организации»? Почему кто-то должен наводить порядок там, где этот порядок зависит от самих людей?

И здесь необходимо еще раз обратить внимание на то, что один склочник или одна склочница держит в оцепенении полтора-два десятка людей, которые с кроличьим бессилием уползают в углы.

Недавно ко мне обратилась с просьбой «помочь» одна гражданка. Она рассказала, что в их квартире живет мерзавец, которого все боятся. Он наводит трепет на всех жильцов. Но жильцы эти почему-то предпочитают терпеть. У них не хватает мужества даже собраться вместе, даже поговорить в открытую о том, что беспокоит всех. Каждый из них в глубине души был бы счастлив, если бы пришел дядя с крупнокалиберным пулеметом и выгнал нахала. Но никто из них ни разу не высказал в полный голос того, что мучает всех!

Конечно, можно принять еще один закон о категорическом выселении склочника, об изгнании его из коллектива, где он служит, закон об особой ответственности за склоку.

Но дорогие товарищи! Не законы наводят порядок среди людей. Порядок наводят сами люди. Да и как практически применить закон о склоке, если благородные свидетели имеют улиточную тенденцию расползаться по своим хаткам, стоящим всегда с краю, а безнаказанность делает склочника неотразимо храбрым? Неужели непонятно, что если он держит в страхе десяток мирных людей, то от одного милиционера он уж как-нибудь отобьется?

Вы заметили, дорогой читатель, что склочник, начиная свою продуктивную деятельность, прежде всего угрожает законом? Но почему прекрасные законы, охраняющие честь советского гражданина, так робко применяются в действии? Разве нет закона о клевете? Разве нет закона о ложных показаниях? Ведь клевета — это орудие склоки! Разве судьи еще не понаторели в деле установления почерка склочника? Законы издаются для пользы хороших людей, для защиты от нарушителей правопорядка. Но почему-то именно эти нарушители пользуются законами гораздо проворнее, чем хорошие люди. Смешно? Не очень…

Склока — одно из гнуснейших проявлений тупого мещанского индивидуализма — должна быть вытравлена из быта.

…Не надо, просто недостойно человека слишком часто напоминать своим поведением, что человек произошел от обезьяны: не такое уж это радостное воспоминание…

Боец пожарной охраны товарищ Костенко со Ставропольщины купил репродукцию картины фламандского художника Рубенса «Несс и Деянира». Он поместил ее в рамочку и принес на место службы с целью украсить стенку.

Конечно, ничего противопожарного в этой картине старик Рубенс не отразил. Он, наоборот, изобразил обнаженную Деяниру, которая ведет свои мифологические переговоры с Нессом. Может быть, если бы товарищ Костенко повесил картину, рассказывающую о том, как Гулливер тушил пожар в Лилипутии, было бы лучше. Удивились бы, сколько человек может выпить, и дело с концом.

Но такой картины нет. И товарищ Костенко пострадал. Он пострадал потому, что был эстетом.

«Что вы думаете, — пишет он в редакцию, — как эту картину охарактеризовали? Будто бы я унизил достоинство советской женщины… Жеребец смотрит на наших жен. И что эта картина совсем не советская, а антисоветская, и записали мне в протокол антисоветский выпад».

Надо сказать, жеребцы отнеслись к репродукции равнодушно. Деянира не вызывала у них эмоций, а Несс — зависти. Это могло показаться удивительным потому, что Несс все-таки был кентавром, то есть человеком-конем. Но великий художник изобразил женщину с такой чистотой и так возвышенно, что его, вероятно, поняли даже лошади.

Зато возмутилось начальство товарища Костенко.

Товарищ Костенко — человек средних лет, с начальным образованием. Он никогда не был ни в Эрмитаже, ни в Лувре. Он работает пожарным и умеет складывать печи, крыть крыши и делать оконные переплеты. Он своими руками построил то самое помещение, в котором ему суждено было совершить нехороший выпад.

Начальство сурово отнеслось к фламандской школе живописи.

— Что это еще за голая баба в служебном помещении? — спросило оно. — Дома развешивай развратные картины!

Конечно, Рубенсу не обязательно висеть в служебном помещении. Но дело ведь не в этом, дорогой читатель…

Рубенс молчал. Влияние фламандской школы на формирование вкуса пожарных прекратилось.

Товарищ Костенко — человек дисциплинированный. Он не ослушался. Дома он действительно развешивает «развратные картины». Он развешивает картины Рембрандта и Рафаэля, Веласкеса и Репина, Серова и Васнецова. Картины Тициана он развешивает тоже. И надо отметить, что среди этого беспорядочного, но, несомненно, ценного собрания репродукций нет ни одного ядовитого лебедя, ни одного белого парохода под ресторанной пальмой, ни одного голубка с конвертом в клюве. Как видите, хороший вкус можно воспитать в себе и с низшим образованием. Это дело индивидуальное и зависит только от чистоты взглядов.

Во всяком случае, в эту галерею можно водить местных школьников и даже самого начальника в полной пожарной форме.

За стеною живет мать товарища Костенко. Там тоже галерея. Там — иконостасы.

Там — тщательно упрятанные в ризы, в клобуки, в хламиды, в бороды — тлеют синие, тощие, бесперспективные фигуры святых. Там поучительно и однообразно приказывают каяться и отдавать богу душу мироносицы и угодники.

Там из жестяных окладов костяные старцы шипят на красоту запалыми старческими ртами и святые старухи коричневыми глазами выжигают из молодой груди любовь.

Товарищ Костенко уважает мать. Но он не уважает религию. На его половине собирается все, что делалось людьми для жизни; на половине матери — все, что делалось людьми против жизни.

Так вот ровно посередке между этими двумя непримиримыми, взаимоисключающими галереями стоят наши железобетонные великопостники и сторожат нравственность.

Я не знаю, расходится ли слово с делом у святого. Но ханжество наших великопостников известно даже святым.

У мещанина очень точное, утилитарное отношение к вещам. Вещи — либо ценность, либо предмет конкретного назначения. Никаких эстетических функций вещи у них не несут. Может быть, для товарища Костенко двухрублевая репродукция с нарисованной женщиной дороже всего начальника вместе с его воззрениями и пуговицами. Но для мещанина нарисованная женщина не существует. Для него и живая имеет одно утилитарное назначение, и плевать ему на искусство с высокой каланчи.

Для него Афродита — только голая баба, а любовь — только незаконная связь.

Сам-то он в этих делах гораздо проворнее Шекспира и уж конечно считает дураком Павку Корчагина за эпизод с Христиной.

Для него красивая женщина — обязательно стерва, а парень, пришедший в гости к дочери, обязательно жених. Он не знает никаких взаимоотношений, кроме тех, которые он знает. И смотрит на жизнь, как ему сподручнее.

Весь комплекс его эстетики заключается в том, чтобы его не объегорили при помощи различных романтических «бредней». Он велит выкинуть на чердак «Вирсавию», чтобы не стесняться. Но он не постесняется влезть со своими идиотскими поучениями в чью-нибудь интимную жизнь.

Вот поэтому его так раздражает эта интимная жизнь, описанная каким-нибудь большим художником. Он не может простить влюбленным того, что они не просили его благословения, не выслушали наставлений, не изучили его эстетического комплекса и не умерли с тоски прежде, чем он разрешит им приложиться друг к другу губами.

Я вынужден привести здесь письмо одного львовского читателя. Он пишет:

«Мне хотелось бы спросить критика: дал бы он прочитать стихотворение Бёрнса „Ночлег в пути“, которое, как он пишет, оставляет в душе ощущение поэзии и чистоты, своей 15–16 и даже 20-летней незамужней дочери? Особенно сейчас, когда на страницах газет ведется борьба за настоящую любовь, против внебрачных случайных связей. Между прочим, я не ручаюсь, что это стихотворение было опубликовано при жизни автора, а у нас оно до сего времени не было опубликовано, пока не раскопал его С. Маршак.

А такие, как этот критик, к сожалению, действительно не одиноки. В „Литературной газете“ выступил Сергей Львов с „Венерой в Дегтярске“, который старается заполнить все школы этими скульптурами. И странно, что все учителя не смогли дать отповедь одному Львову. Нужно было бы преподнести эту Венеру лично Львову, чтоб он поставил ее в своей квартире, и дело с концом. У нас есть хорошие скульптуры Мухиной, Вучетича и других товарищей, вот с них и надо брать пример…»

Я представляю себе, как автор этого письма сделал уже вывод, что я защищаю безнравственность.

Я не защищаю безнравственность. Я даже против безнравственности. Но одним законным браком бороться с безнравственностью нельзя. Законный брак никогда не исключал безнравственности. Более того, иногда (насчитывается несколько таких случаев) законный брак прикрывал безнравственность. И ни Рубенс, ни Бернс, ни даже ужасный Ги де Мопассан здесь ни при чем. Наоборот, они изо всех своих сил старались втолковать людям, что любовь начинается с любви, красота — с красоты, чувство — с чувства… Но они совершенно не виноваты, что среди людей находились такие лица, которые опасались, как бы их не объегорили… Эти лица хотят, чтобы был один «законный» скульптор, один «законный» художник. При этом положении их невежество автоматически взлетит на недосягаемую вершину культуры, а их пошлость засверкает алмазами высшей эстетики.

Один хороший мальчик как-то разоткровенничался со мной и, безумно стыдясь, рассказал, как его отец, отпуская «в люди», строго наказывал лет до двадцати пяти ни с кем «не расписываться».

— Так — гуляй, а законным браком не надо…

Мальчик нутром чувствовал мерзость отеческого благословения. Но страдал он еще и потому, что любил и не мог понять — законна ли его любовь.

Я не боялся, что он «ударится в разврат», пойдет в парк и станет мазать статуи физкультурниц. Я не боялся, что он будет по-жеребячьи гыкать перед стыдливой Медицейской Венерой.

А ведь гыкают. И мажут. Что там говорить о Венере. Наши парковые физкультурницы одеты куда богаче Венер, и все равно не помогает.

Конечно, лучше всего убрать Венер к чертям, чтоб не развивали нездоровых инстинктов. Убрать, и всё!

Но позвольте! Откуда убрать? Где они, эти мраморные очаги разврата? А их нету. Нету мраморных очагов, и всё тут. А если такой очаг где-нибудь обнаружится — к нему немедленно под душераздирающий вой сирен слетаются великопостники и с ходу, еще не успев остановиться, обращают общественное внимание на отсутствие штанов. И признак этот становится выдающимся и главным. О чем можно разговаривать на этой основе?

Есть вещи, которые необходимо рассказывать детям заблаговременно, пока они еще не стали брандмейстерами.

Есть прекрасные легенды, красивые скульптуры и великолепные мифы, нисколько не уводящие от реализма. Занимаются ли этим как следует школы? Нет, дорогой читатель. Они не занимаются.

Я спросил шестиклассника об Аспазии. Он подумал и сказал, что, наверно, это древняя гречка. Его учительница покраснела. Она покраснела потому, что за двадцать пять веков имя свободной, талантливой, прекрасной женщины, передаваемое из рода в род устами ханжей, превратилось в неприличное имя гулящей девки.

Одна мамаша на вопрос дочки-школьницы, почему Татьяна не ушла с Онегиным, ответила очень вразумительно:

— Так у нее ж муж генерал!

Вот вам и «энциклопедия русской жизни»…

Автобусная пассажирка рассказывала о фильме «Дама с собачкой»:

— У нее — муж, у него — жена, а что вытворяют!

Вот вам Чехов с его чувством прекрасного…

И Пушкин, и Чехов, с точки зрения мещанина, — писатели «законные». Но это не мешает ему толковать взгляды этих классиков, исходя из своей грошовой этической программы.

Ясное дело, при этой программе Микеланджело — неприличный скульптор. Рубенс — неприличный художник, а Толстой — и говорить нечего — хошь справляй ихние юбилеи кажный день.

Мещанин выстроил замочную скважину перед прекрасным и возвышенным, заслонив их своими погаными утилитарными воззрениями.

И не возле этой ли скважины возникают истоки безнравственности, на которую ссылаются ханжи, оправдывая свое стремление натянуть на Афродиту трикотажные рейтузы?

В буфете Внуковского аэровокзала на мраморном прилавке, как на пьедестале, сверкает никелированное чудо — кофейный автомат. Его индустриальная наружность собирает вокруг себя поклонников. Автоматом управляет буфетчица, молодая и гордая, как водитель первого межпланетного корабля. Автомат издает элегантный технический звук — и на мраморе появляется чашечка душистого кофе.

Но поклонников много, а возможности автомата ограничены. И поклонники начинают нетерпеливо топтаться на месте.

— Поскорее нельзя? — спрашивают поклонники и сами поражаются неуместности такой фразы перед лицом никелированного чуда.

— Нельзя, — отвечает гордая буфетчица. — Нельзя: технология.

— А без технологии? — настаивает поклонник, с ужасом убеждаясь, что разговор уводит его в какую-то научную сторону.

— Без технологии, — с убийственным сарказмом отвечает буфетчица, — идите на второй этаж. Там вам дадут кофе из титана.

Услыхав слово «титан», поклонник вздрагивает. Он не хочет из титана. Ему надоело из титана. Титан — это что-то транзитное, что-то командировочное и неуютное.

Ему хочется кофе с технологией, кофе, достойного того, чтобы его вкушал современник межпланетных перелетов.

Но приходится ждать, приходится сдерживать свое нетерпение. И это обидно.

Мой сосед, потягивая кофе, начал разговор с афоризма:

— Техника и очередь — явления несовместимые. Надо сделать так, чтобы от автоматов некуда было деваться, чтобы их было много, очень много и еще больше…

За окном призывно ревели самолеты, автокары возили на перрон чемоданы. Пассажиры с достоинством поднимались по трапам и делали ручкой провожающим. Это была современность. Так, наверно, будут улетать на Марс в отпуск или на Венеру в творческую командировку…

Я начинаю свой фельетон с аэровокзала потому, что отсюда ближе к будущему. Я не очень точно знаю, каковы будут правила общежития в этом самом будущем, но я убежден, что его обитатели всегда, при всех условиях будут вводить в свои организмы пищу или, попросту говоря, обедать, завтракать, ужинать, закусывать, морить червячка, перехватывать до обеда, а некоторые даже полдничать.

Как твердо установлено, люди едят всюду. Они едят на фабриках и заводах, едят в бригадных станах и совхозных усадьбах, едят в учебных заведениях как средних, так и высших, и даже в научно-исследовательских институтах. Люди едят в буфетах, столовых, кафе, они принимают пищу в ресторанах, — нет такого места на планете, где человек не ухитрился бы что-нибудь скушать.

Такая похвальная привязанность человека к тарелке вызвала к жизни нерентабельную профессию домашней хозяйки.

Впрочем, домохозяйка — это, конечно, не профессия. Слишком уж много здесь специальностей — резать, молоть, мыть, чистить, выносить ведра. И лишь на какое-то непродолжительное время домашняя хозяйка становится поваром в собственном смысле. Но это торжественное время тянется недолго. Уже раздается голос любимого человека, который почему-то всегда удивляется, что обед еще не готов. И вот домохозяйка становится официанткой. Эта роль достается ей всего на двадцать минут, потому что любимый человек проголодался и ест с быстротою спроса, опережающего предложение. И когда этот спрос удовлетворен, домохозяйка слагает с себя функции официантки и становится судомойкой. Она проходит за день все пищевые профессии и никогда не забывает пригорюниться и ласково спросить едока, вкусно ли. И она не обижается, если любимый едок, занятый своими служебными мыслями, толком не понимает, о о чем его спрашивают.

Но вот случилось так, что у домохозяйки был вырван из рук уполовник. Его вырвал мужчина с честолюбивой целью возвыситься возле своей плиты до того, чтобы именоваться шеф-кулинаром и носить свой колпак, как корону. И он достиг своего. Он окружил себя свитой заготовителей, калькуляторов, мойщиков картофеля и резчиков лука. Вокруг него толпятся раздатчики и приемщики, судомойки и истопники, и он распоряжается ими, как тиран. А впереди, на почтительном расстоянии важно прогуливаются официанты в дипломатических фраках и вручают едоку меню, как верительные грамоты, подписанные недосягаемой шеф-поварской рукой. Эта рука сурова и беспощадна, ибо никакой шеф в мире не дойдет до того, чтобы пригорюниться.

Но этого было мало. Похитив домашний уполовник, повара прихватили также наименование бывших домашних блюд. Они сделали это с тайной целью обмануть бдительность едока.

В одном московском ресторане подают «колбасу по-извозчичьи». Цена этой профессиональной пищи уверяет нас, что самыми богатыми едоками на Руси были ямщики. И, видимо, совершенно напрасно они уныло напевали на своих облучках…

О национальном блюде пишут в романах, его едят на сцене, им клянутся розовые пищевые патриоты. А где оно, русское национальное блюдо? Гоголевский Мишка страшно смущался перед Осипом:

«Простого блюда вы не будете кушать…»

«Ну, а простого-то что у вас есть?» — интересовался Осип, который просто хотел есть.

«Щи, каша да пироги», — краснел Мишка.

Точно такой разговор произошел между мною и одним ресторатором-калькулятором. Я, наподобие Осипа, спросил именно щи, кашу да пироги, но он мог предложить шницель по-венски.

— Простого блюда вы не будете кушать.

Это почему же не будем? Еще как будем! Но где на великой Руси можно найти ресторанную точку, где подавали бы эти самые щи, кашу да пироги? И если национальное блюдо выходит из кухонных тайников, на нем стоит такая цена, как будто везли его из Патагонии на парусной шхуне, отбиваясь от пиратов со смертельной опасностью для жизни.

О шикарная пища! О гордый хлестаковский суп, прибывший на пароходе прямо из Парижа! Поднимешь крышку, а из кастрюльки пар, такой пар, равного которому нет на свете!

Вот этот самый уникальный пар вскружил торговые головы и зародил в них бессмертные мысли. Они создали этому пару соответствующую декорацию. Они нагромоздили вокруг него золотых наяд и дриад. Они обвешали его бархатными шторами, которые собирают на себя тончайшую пыль. Они окружили его деревянными пальмами такой мощности, что и аборигены джунглей раскрыли бы рты от удивления.

Конечно, увлечь этой красотой удалось незначительную часть человечества — ту часть, которой терять нечего, то есть поэтов, холостяков и командированных.

На долю большей части достались столовые. Как отличаются столовые от ресторанов, можно проследить на примере некоторых пищевых заведений. В одной ростовской «пищеточке» днем полы посыпают опилками и запирают гардероб. Получается столовая. Вечером опилки выметают и возле гардероба появляется бородатый швейцар. Получается ресторан. Отсюда можно сделать вывод, что ресторан есть заведение для публики «почище».

Различие между столовой и рестораном нашло свое организационное воплощение. Существуют тресты ресторанов и отдельно от них тресты столовых. Трест ресторанов снабжается не только продуктами первой категории, он снабжается кухонной техникой и разными никелированными чудесами. Трест столовых находится в положении номер два. Но трест ресторанов составляет мизерный процент так называемых посадочных мест…

Пять тысяч студентов в одном студенческом городе выстраиваются в очереди в нескольких столовых, когда наступает момент принятия пищи. В этом же городе рабочие электровозного завода стремятся пообедать в столовой инструментального цеха, поскольку там «свободнее», то есть за столиком сидит всего шесть человек. А в то же самое время в ресторане тихо, как на приеме у врача.

Стереть грань между рестораном и столовой, можно подумать, труднее, чем грань между городом и деревней.

Надо сказать, на периферии человек, желающий есть, еще учитывается с большим уважением, чем столичная отвлеченная «едоцкая единица», Но и веси ощущают на себе влияние городов. И влияние это почему-то всегда исходит из области пищевого неравноправия.

В чайную одного села приехали незнакомые люди. В чайной было вкусно и чисто. Повариха не считала нужным «калькулировать 4 грамма недоположенного жира», как изящно выражаются в городах, когда хотят сказать, что повариха ворует. Официантка тоже не стремилась к чаевым. Все было хорошо. Приезжие даже снисходительно относились к тому, что пальто приходится класть на стулья, поскольку вешалка отсутствовала. И вот вдруг стало плохо. Один из приезжих, обладая острой наблюдательностью, вдруг перед завтраком обнаружил у входа вешалку.

— Ребята, — сказал он мрачно, — случилось несчастье. Нас приняли за комиссию… Обратите внимание — за занавеской стоит умывальник. Вчера его еще не было.

— Какой ужас! Сейчас нас будут кормить на убой…

— Признайтесь, ребята: может быть, кто-нибудь из вас потрясал чем-нибудь бумажным? Поклянитесь, что этого не было!

— Клянемся! — яростно ответили приезжие едоки.

Но было уже поздно. Их окружили вниманием. Уже вокруг них топтался заведующий. У него были глаза, полные искательности. Суп уже нельзя было есть — такой он стал жирный. Порции перестали умещаться на тарелках, словно предстояло соревнование обжор…

А зачем? На этот вопрос заведующий ответить не мог. И приезжие стали портиться на глазах. Они начали верить в свою исключительность. Им захотелось огурцов малогабаритных и помидоров красно-бурых, в рассоле. Они потребовали вырезки телячьей и печенки говяжьей. И все это оказалось в закромах чайной! Это было! Было, но не подавалось на стол. Почему?

Конечно, комиссия — могучий фактор улучшения состояния пищеприемных пунктов. Статистика показывает, что они приносят соответствующую пользу. Недостаток их заключается в том, что они похожи на хорошо предсказанный гром среди ясного неба. Во всяком случае, ни один метеоролог еще не предсказал погоду с такой точностью, с какой заведующий столовой чует приближение комиссии. И ему ничего не стоит приготовиться. У него есть все — и продукты, и вешалки, и умывальники, и чистое столовое белье, и даже туалетное мыло «Ландыш». Он открывает закрома и, застенчиво улыбаясь, предъявляет комиссии свое рвение на посту. А когда комиссия уходит… Вы сами знаете, дорогой читатель, что происходит после отбытия высоких гостей…

Не так давно в городе Горьком комсомольцы объявили призыв молодежи в торговую сеть. Это было прекрасное начинание. Это как-то развенчивало чистоплюйское отношение культурных юношей и девушек к торговле. Мне тогда показалось, что этот призыв будет подхвачен, ибо важность такого массового движения молодежи несомненна. Но призыв этот не поддержали в других местах. Кустарное отношение к общественному питанию одержало верх. Может быть, теперь, после постановления правительства, комсомольцы откроют это движение?

Я бывал в столовых, которые обслуживаются молодежью. Интересовался производственной жизнью этих столовых. Мне кажется, что молодые кулинары наследовали стремление домохозяйки искренне интересоваться, вкусен ли суп. Они устраивали домашние сцены своему начальству, если начальство не подвозило зелени. И все, что подавалось на стол, сверкало великой значимостью пищи. Из котлеты росла петрушка, картошка была доведена до оранжевого каления, как доводят клинковую сталь, и каждая маслина, казалось, была начищена в отдельности до индивидуального сияния. Кулинарам было интересно работать.

И все это стоило недорого. Все это было даже совсем недорого потому, что в ритуал обслуживания входила еще и обязательная улыбка продавца. Улыбка продавца — великое дело, и нечего над ней иронизировать. Товар, проданный с улыбкой, вкуснее, его приятнее взять в руки. Конечно, отвлеченная едоцкая единица, приземлившаяся на посадочное место для заправки, могла бы обойтись и без улыбки продавца. Но когда к столу подходит конкретный человек, улыбка становится просто необходимой, потому что человеку нужно радоваться. Человек стоит того, чтобы радоваться его приходу. Улыбка вызывает нужное доверие.

Вот, кстати, о доверии.

Столовая номер один открыла при себе крохотный магазинчик полуфабрикатов. Надо сказать, домохозяйки малых городов отличаются от своих столичных коллег особой периферийной привередливостью. Они, так сказать, ближе к природе, к таинственным возможностям свежего продукта. Поэтому, когда на прилавке появилось «казенное тесто», Марья Ивановна покрутила носом: в тесте, на ее взгляд, не хватало каких-то нюансов.

— А вы возьмите, попробуйте, — уговаривали ее продавцы.

— Разве что попробовать, — ответила Марья Ивановна, борясь с любопытством.

На другой день город ломился в маленький магазинчик. Продавцы не успевали резать тесто, пекари не успевали готовить его. И вот вдруг нашлись лица с доисторическим представлением о питании. Они стали думать и гадать: а не закрыть ли вовсе пекарный оазис? Неудобно все-таки. Очередь собирается. А некоторые из них, наиболее подкованные, стали подводить философский базис: эдак, мол, домохозяйка и вовсе разучится печь пироги, что повлияет на крепость семейных устоев.

Оазис был спасен постановлением правительства об общественном питании. Сейчас в городе думают о расширении тестяного синдиката.

Нет, разумеется, не надо ориентироваться на так называемую традиционную привязанность женщины к кухне: этой привязанности нет и быть не может. Я знаю пожилую казачку, которая всю жизнь занимается кухней. Она сидит возле печи с книгой. Надо видеть, с какой ненавистью она смотрит на борщ, который закипает на самом интересном месте.

На Коммунальной улице долго не открывали столовую с отпуском обедов на дом. Мучили «традиционные» соображения:

— Привьется или не привьется — вот в чем вопрос!..

Привилось. Еще как привилось!

В стране открывается огромное количество пищевых предприятий. Но как бы ни были новы эти предприятия — путь продукта от производителя на тарелку остается прежним, древним путем, тем самым, которым ходит каждый день домохозяйка. И надо механизировать этот тернистый путь. Надо сделать его сугубо научным, то есть рентабельным.

И надо развенчать ресторан. Не такое уж он достижение, как думается тресту ресторанов.

Мне кажется, ресторанные меню калькулируются в расчете на неисчерпаемый бумажник клиента. Беспощадный калькулятор выскакивает со свистом и размахивает счетами, как кистенем. Надо сказать, клиента любовно называют в ресторане гостем. Наверно, имеется в виду исконное значение слова: «гость» означает «купец».

Я говорю о ресторане в его финансовом аспекте.

Следует сказать и об аспекте функциональном, то есть пищевкусовом. Давайте говорить серьезно. Несмотря ни на какие ограничения, ресторан — это место, где поят «горячительными напитками». Все, что содержит в себе менее сорока градусов крепости, считается здесь уже закуской.

Дорого и шикарно — девиз ресторана. Поэтому посещение ресторана превращается в исключительное событие для тех, кто ходит туда с супругой, и неприятную тайну для тех, кто ходит без. Так мы подошли к третьему аспекту — морально-этическому.

Теперь сделаем вывод. Рестораны должны быть. Их должно быть в десять, в сто раз больше. В них должны быть и фирменные блюда и веселая музыка. Но они должны быть социалистическими, то есть работающими для человека, а не для денежного выражения.

Ресторан просто необходим. Спросите у хозяйки, во что ей обходится заботливое отношение к своему мужу, который, скажем, именинник. Она этих именин не видит. Она сначала печет, жарит, варит, а потом три дня моет посуду, которую, кстати сказать, занимает у соседей: гостей много, посуды на всех не наберешься. При этом ей надо еще ходить на работу. Праздник должен быть радостью для каждого, в том числе и для хозяйки. Хорошо бы этот праздник отмечать в ресторане.

Будням тоже не вредно стать радостью.

Нам необходим всеобщий высокий стандарт пищи, независимо от того, где эта пища готовится: в городе, в селе, в столовой, в поезде, в самолете, на пароходе или в ресторане.

Пусть соревнуются между собою равноправные по снабжению и названиям пищевые тресты. Пусть каждый из них убеждает — качеством и дешевизной. Пусть не пропадает прекрасный смысл древнейшего торжественного приглашения:

— Пожалуйте к столу!

1959

На вашем лице, читатель, появилось особенное, я бы сказал, долгожданное выражение. У вас прекрасный цвет лица, великолепное сияние глаз, ваши губы грозят расползтись в улыбку, и вы усиленно следите, чтобы они этого не сделали. Вы пытаетесь сохранить серьезность, но у вас ничего не выходит.

Все это потому, дорогой читатель, что вы вступаете в огромную, непобедимую армию новоселов.

Новосел — это, пожалуй, самая распространенная в наши дни специальность. Я говорю «специальность» потому, что никакие обязанности не выполняются с таким талантом и знанием дела, как обязанности новосела.

И первая обязанность его — это похвастать своими апартаментами.

Новосел открывает дверь и, увидев незнакомого, проявляет бурную радость. Он счастлив, что пришел еще один человек, которому можно показать все сначала.

Новосел пропускает меня вперед. Он величественно указывает на двери кухни, столовой и других немаловажных мест. Он поворачивает лабораторные краны ванной и хлопает крышкой мусоропровода. Наконец он приглашает в свою комнату и непререкаемым голосом кардинала Ришелье говорит:

— Прошу садиться!

И тут происходит несчастье. Садиться некуда. То есть можно сесть на колченогий стул, который в девятнадцатом веке называли венским. Можно сесть на кушеточку, которую так любовно именовали мебелью при императоре Александре III. Но почему-то не хочется. И гость топчется на прекрасном паркете. Гость упирается плечом в могучий шкаф, а сзади на него поглядывает с жестоким любопытством железнодорожный буфет.

— Так… — говорит гость неопределенно, но хозяин, предвосхитив его мысли, спрашивает:

— Вы, наверное, хотите спросить, кто из нас получил жилплощадь — я или мебель? Отвечаю: мы получили ее пополам. Половина площади моя, половина — ее, мебели.

— Ну, а нельзя ли ее приструнить? Уж слишком нахально она себя ведет.

— Приструнить никак нельзя, — отвечает новосел. — Мебельная промышленность возражает. Мебельная промышленность желает, чтобы я жил при этом шкафе.

— А где вы его взяли, этот чудный шкаф?

— Я его купил с рук. Когда въезжал сюда…

Барахло, конечно, да что поделаешь? Без него и вовсе плохо. Вот тахту новую купил в магазине. Купил быстро, всего три месяца в очереди стоял. А сейчас стою за стульями…

Я вел эти грустные разговоры в шестнадцати квартирах новенького дома, выстроенного заводом «Динамо» для своих рабочих. Этот дом стоит на солидном фундаменте. И фундамент его есть не что иное, как мебельный магазин, снабжаемый Мебельторгом по первой категории.

Магазины первой категории пользуются среди новоселов репутацией оазисов. С дальних концов города стекаются сюда мощные отряды новоселов и занимают позиции задолго до открытия заветных дверей.

Они меланхолически бродят по двору и пытливо заглядывают в ящики, хранящие далекую мечту. В предрассветном тумане мечта эта принимает самые причудливые очертания. Одним кажется, что в ящиках — нормальные стулья, другим представляются столы, а некоторые мечтатели, которые обладают богатой фантазией, видят даже рижские складные бюро — полко — шкафо — серванты…

Но поднимается солнце, рассеиваются предутренние грезы, и сквозь щели упаковочных ящиков уже совершенно явственно сверкает нахальными полированными боками какой-нибудь предмет острой королевской необходимости.

И вот отворяются магазинные врата.

— Стульев нет.

— Столов нет.

— Складных рижских радостей нет.

Я ходил вокруг императорского ложа, которое занимало полмагазина. Это было очень интересное ложе. Оно было бесконечно, как вселенная. На таком ложе супруги могут не видеться месяцами. Такое ложе можно с успехом разменять на восемь спальных мест в разных районах.

Оно было не одиноко. Его окружали гордые платяные шкафы с мощными дверями — каждый шкаф напоминал телефонный пункт на четыре кабины.

К ложу притиснулись кресла. Выбраться из такого кресла можно только с помощью шести камер-юнкеров. Вероятно, поэтому покупатели и не пытались в них садиться.

И все это сверкало зеркальным деревом, пестрело уже запылившимся плюшем, било в глаза чем-то таким, чему и названия нет. Это была красота на вес, красота на удивление робкой души.

Царские троны и альковы имени мадам Помпадур отпугивали своей дороговизной, и крохотная тумбочка неизвестного назначения, подражая им, стоила пятьсот двадцать монет.

А в дальнем закутке магазина стояли кровати. Они были сооружены из танковой брони. На каждую кровать пошло столько же металла, сколько должно идти на три мотороллера. Дефицитное швеллерное железо наконец-то нашло себе применение. Нашел себе применение также никель. Нашла себе применение пружинная сталь. Оказывается, из этих продуктов черной и цветной металлургии можно делать кровати.

Я видел, как такую кровать несли четыре дюжих молодца, и пожалел, что она не снабжена еще и двигателем. Кроватным концернам это все равно, а покупателю было бы гораздо удобнее при транспортировке.

И все это вместе называлось в магазине бестелым словом «ассортимент».

Заместитель директора магазина сообщил мне, что в процентном отношении ассортимент нормален. Заместителю нравится. Магазин получил пятьдесят спален стоимостью от трех с половиной до пяти тысяч рублей за гарнитур.

— Разошлись вмиг!

Магазин получил четыре гарнитура по семи тысяч рублей.

— Продано уже пятьдесят процентов!

Я смотрю на его хорошо упитанное лицо, на котором вовсю гуляет розовое самодовольство, и стараюсь определить, издевается он надо мной или искренне мыслит вслух в процентном отношении.

— Скажите, — спрашиваю я, — вы уверены, что гарнитур даже за три с половиной тысячи попадет в одни руки? Не слыхали ли вы о том, что гарнитуры подобного рода покупаются в складчину.

— Возможно, — соглашается он, — но это уже дело покупателя.

Конечно, дело покупателя — покупать. Было бы что.

Я не привел бы поучительной беседы с заместителем, если бы не одно очень важное обстоятельство. Дело в том, что директора магазинов сами рапортуют о ходкости товара. И если они рассматривают действительность в процентном отношении, они радуются в официальных бумаженциях:

— Гарнитуры идут! Делайте еще!

Но действительность не терпит к себе процентного отношения. Гарнитуры «идут» так: одному новоселу нужна тумбочка, другому топчан, третьему платяной шкаф, четвертому столик, а пятому какой-нибудь там ламбрекен.

А поскольку покупатель берет одну-две вещи из шикарного ансамбля, он уже старается подбирать остальные детали своей обстановки согласно начатому стилю. И купеческая, дутая, никчемная роскошь прется в новую, современную квартиру.

Новая квартира загружается мебелью на сорок пять — пятьдесят процентов. Вот к чему приводит «процентное отношение».

Трудно обычному человеку осилить спальню за четырнадцать тысяч рублей, трудно ему осилить и столовую за десять тысяч. Поэтому он покупает это добро и, выбрав нужную вещь, везет остальное прямо в комиссионный магазин.

В новых квартирах нет комнат с так называемым функциональным назначением. Новые квартиры требуют нового мебельного решения, новой мебельной архитектуры.

И вот на смену старому гарнитуру приходит ужасный сбор мебели «подороже». Возможно, это — дело вкуса. О вкусах я позволю себе поспорить несколько ниже.

Министерство торговли могло бы регулировать бытовой вкус простым росчерком пера: запретить к продаже определенные артикулы мебели — и точка. Тогда и мебельщики почесали бы свои затылки. Но Министерство торговли, вероятно, удовлетворено… в процентном отношении.

А пока динамовский слесарь Чурилов стоял в очереди за гардеробом с мая прошлого года.

Токарь Симонов записался «на шкаф», но комнату получил ранее шкафа.

— А мне стулья ребята добыли… — говорит его сосед. — Ну, бутылку им я, конечно, купил…

Ребята, которым надо покупать бутылку, пасутся вокруг мебельных магазинов, как дикие мустанги. Как они добывают стулья? Может быть, об этом расскажут директора магазинов?

Молчат директора. Только рапортуют:

— Кровати идут, как танки! Царские троны расходятся прекрасно!

Я никогда не сидел на троне. Мебельщики, вероятно, ни за что не простят мне этого пробела в моей биографии. Это — их дело. Мое дело — рассказать читателю об истоках их пристрастия к трону.

Когда вы, дорогой читатель, платите за что-нибудь «шикарное», вы даже не представляете, скольким лицам вы благодетельствуете. Вы платите за дорогой плюш, из которого всю жизнь будете выбивать пыль, вы платите за идеальную полировку, над которой будете трястись, не позволяя никому прикоснуться к ней, и с ужасом будете считать царапинки на розовых щечках своего серванта. Наконец, вы платите за воздух, который возит железная дорога в вашем шкафу.

Вы платите, а мебельщики подсчитывают процент перевыполнения финансового плана.

Дело в том, что план они выполняют, исходя из пресловутого «вала». Планируют выпуск продукции, скажем, на миллион рублей и выпускают. На миллион рублей можно выпустить две тысячи шкафов, а можно и сто штук. «Так зачем выпускать две тысячи? — думают мебельщики. — Выпустим лучше сто один, перевыполним план, получим премию и будем ходить гордыми. Для этого на каждом шкафу вырежем что-нибудь покрасивше, отполируем его, инкрустируем черным деревом, присобачим бронзовые ручки, обтянем рыжим бархатом и оклеим изнутри ассигнациями».

Так они думают и ходят вокруг своего немыслимого сооружения, задумчиво держась рукою за небритый подбородок: чего бы еще приладить, чтобы уложиться в смету? А можно еще упаковывать шкафчик в ящик из красного дерева. А ящик — в чехол из натуральной кожи.

Некоторые люди полагают, что это роскошное безобразие и есть современный стиль. Ничего подобного. Это безобразие выгодно только мебельщикам. Не сомневайтесь, дорогой читатель, они сами хорошо понимают, что грандиозную потребность страны в мебели таким стилем не удовлетворишь. Этот стиль придумали осанистые бюрократы, и существует он только для лучших показателей в процентном отношении.

Но, как говорил Маяковский, «жить долго нельзя без идеолога». И вот драгоценный стиль тоже обретает своих идеологов. Это лица с кондовым, сундучным представлением о том, как надо жить на свете. И представления свои они всячески пропагандируют.

Во Всесоюзном кооперативном издательстве вышел капитальный основополагающий труд Л. Н. Семеновой и Т. И. Татариновой под названием «Украшайте жилище».

Теперь мебельщиков голыми руками не возьмешь: у них есть цитаты.

«Мебель, в особенности обитую дорогой материей, держат в чехлах», — учат нас указанные авторы.

Ясно, что вопрос о том, зачем тратить на мебель дорогую ткань, автоматически отпадает. Все становится ясным: затем, чтобы держать ее в чехле. Когда Иван Иванович спросил у Ивана Никифоровича, зачем ему ни на что не годное ружье, Иван Никифорович ответил, что чувствует себя гораздо лучше, когда вспоминает, что у него есть ружье.

Вообще чехол, с точки зрения Семеновой и Татариновой, имеет огромное будущее: «Покрыв чехлом простой столик и поставив на него зеркало, можно превратить его в красивый туалетный стол». Правильно. Зачем выпускать дешевые и красивые туалетные столики, когда путем чехла можно делать их персонально? «Пользуясь чехлами, можно из пустых ящиков, бочонков и тому подобной тары получить столики, тумбочки, пуфы». Тоже неплохо. Зачем надоедать мебельщикам разным вздором? Прочтите этот научный труд и тащите в новую квартиру бочкотару. Можно создать весьма элегантную обстановку: кто там разберет, что у тебя под чехлом: плюшевое кресло или табачный ящик! С таким стилем — жить да радоваться.

Впрочем, обширные возможности чехла еще далеко не исчерпаны. «Чехлами можно придать простой железной койке вид дивана». Следуя этой дамской идеологии, можно вообще прекратить выпуск мебели. «К спинкам никелированной кровати с наружной стороны подвешивают доходящие почти до пола подзоры. Подзоры, как и накидки, отделывают оборками, вышивкой и тому подобным». Это самое «и тому подобное» — просто бальзам для мебельщиков.

Надо сказать, кое-что Л. Н. Семенова и Т. И. Татаринова позволяют не скрывать под чехлом. Так, «если карниз имеет красивый вид, скажем, сделан из резного дерева, его оставляют открытым».

Как видите, понятие красоты определяется весьма категорически. Но это еще не всё. «Многие охотно сделают в своей комнате занавески в два слоя — они красивы и удобны». Возможно. Особенно они удобны для собирания пыли. Вероятно, у дам есть кому выбивать пыль. Иначе как объяснить их страстную любовь ко всему, что потяжелее и поплотнее. «Из тяжелых материалов, — учат авторы, — для раздвижных занавесок и драпировок мы порекомендовали бы плотные мебельные ткани, а также одноцветный вельвет — гладкий и рубчиками». «Для дорогих специальных драпировок берут специальный плюш».

Но не следует считать, что капитальный труд этот не содержит руководства по чисто культурным запросам. Он затрагивает насущные проблемы литературного вкуса. Я уже не говорю о блестящем, вельветовом в рубчик стиле, при помощи которого дамы излагают свои могучие мысли. Они ратуют за домашние библиотеки. «Книги в красивых переплетах нужно ставить на видное место». Не ясно только, что такое «красивый переплет»? Резной или плюшевый? Если резной, его разрешается оставлять открытым, а если плюшевый, его, вероятно, следует закрыть чехлом.

Здесь же решаются проблемы живописи — этой неотъемлемой части «красивой жизни». «Желтые и оранжевые тона в рисунке мебельной обивки или чехлов, желтые полосы или отделка на занавесях как бы оживут, если на стене будет висеть репродукция „Золотой осени“ Левитана».

Левитан, вероятно, тоже как бы оживет.

Как видите, от мебели до искусства — один шаг. И пока там оживают Левитан и Рафаэль, этот шаг уже сделан. Над царственным стилем уже плавают ядовитые лебеди по трояку за аршин, его украшают мощные гипсовые коты, хранители мебельного счастья.

Помпадурские гарнитуры — это «красиво с политикой». Спросите у их авторов, зачем их делают, они вам выдадут такую демагогию, что вы удивитесь, откуда у ленивого, безынициативного бюрократа столько слов. Они вам скажут что-то вроде того, что трудящийся человек рожден для царской роскоши.

Мебельные фабрики производят товар, воспитывающий скверный, недемократический вкус…

Итак, мы подобрались к самому главному: что же делать, как же быть?

В Москве, в Черемушках, в одном из новых жилых домов имеется сорок восемь квартир, меблированных новейшими образцами мебели. У входа в каждую квартиру висит табличка, на которой указано, сколько в квартире комнат и сколько стоит полный комплект обстановки на всю квартиру. Мебель для двухкомнатной квартиры стоит 3523 рубля — весь комплект. Мебель для трехкомнатной — немного дороже. Есть мебель для однокомнатной квартиры…

Это выставка образцов мебели, представленных на всесоюзный конкурс.

Я не стану подробно описывать отличные, поистине красивые образцы мебели, чтобы не раздражать вас, дорогой читатель. Скажу только, что мебель эта занимает около тридцати процентов площади и есть смысл жить при ней. Впрочем, «при ней» — понятие устаревшее. Здесь все наоборот. Мебель эта живет при человеке, она ему служит, она не вгоняет его в страх своими нежными поверхностями и дорогими причиндалами. Она не собирает пыли, она не берет в плен. Для того чтобы передвинуть к телевизору кресло, не нужно мобилизовывать всех трудоспособных членов семьи; для того чтобы раздвинуть стол, не нужно играть в детскую игру «кто кого перетянет».

На этой мебели нет бронзовых набалдашников и никелированных фальшбортов.

Эта мебель делается не только без всякого сандала, кокосового дерева и карельской березы, не только без металлической арматуры, но даже без капли простого столярного клея. (Столярный клей — ваш страшный враг, дорогой читатель! Благодаря его милости вы платите за воздух, который возят в вашем шкафу.)

Эту мебель можно перевозить в пакетах. Эта мебель называется секционной. Самое неоценимое ее достоинство заключается в том, что ее можно изготовлять на потоке, на конвейере, как тракторы или комбайны.

На базе одного и того же корпуса шкафа, который спроектировал мебельный архитектор А. Белорусский, можно выпускать двенадцать видов шкафов. Тут будут и книжные, и платяные, и серванты, и горки, и еще какие-то удивительно удобные сооружения.

Эту мебель, по замыслу авторов, можно приобретать постепенно, и она вся будет в стиле; можно докупать детали и видоизменять ее по своему вкусу и потребности.

Я ходил по этой выставке в сопровождении старшего экскурсовода инженера И. Каменского. Если уж говорить о полноценной улыбке новосела, так эта улыбка осеняла именно его лицо. Склонный к иронизированию, Каменский занимался сравнительной шкафологией на каждом шагу. Он, прежде чем показать какую-нибудь вещь, задавал вопросы, как будто экскурсоводом был я, а не он.

— Насколько используется буфет? — щурился Каменский, и я виновато пожимал плечами.

— Буфет используется наполовину! В нижнем отделении всегда ставят то, что должно стоять на кухне. Следовательно, зачем нам такая громадина? Вот сервант нашего образца. Используется максимально. Стоит в два раза дешевле буфета.

Мебель существует для того, чтобы облегчать быт. Я не привел бы этого афоризма, если бы не существовало мнения, согласно которому мебель существует для того, чтобы затруднять жизнь, чтобы портить характер и вырабатывать акробатические навыки.

Как известно, отношение человека к предмету необходимости покоится на трех китах. Первый кит — это стоимость предмета. Второй кит — это наличие места, уготованного для этого предмета. И третий кит — это вкус. И как бы ни был задирист третий кит, два первых всегда могут его приструнить.

Новая мебель, во-первых, доступна и недорога. Во-вторых, она занимает мало места. А в третьих…

Черта нашего времени — это максимальная целесообразность. Массовое производство стремится выработать простоту линии, определенный стандарт, оно исключает дополнительные затраты на никчемные детали, именуемые украшениями.

Массовое производство не обходит эстетических, чисто вкусовых требований. Но решает эти требования по новому. Оно решает «красоту» при помощи материала и линий. А материал этот по доступности своей должен соответствовать массовому производству. Дорогому металлу, дорогому дереву, дорогой ткани нет места на конвейере. Нет места на конвейере также трудоемким ручным операциям. Повысить производительность можно только при помощи машин.

Темп, стремительность, целесообразность, гигиеничность — основные признаки современного производства. И эти признаки входят в быт. Быт также механизируется. Следовательно, предметы быта должны быть приспособлены к этой механизации. Проблема уборки комнаты — это проблема здоровья. Легкую, малогабаритную мебель очень легко содержать в постоянной чистоте. Проблема пространства в жилом помещении это тоже проблема здоровья. Врачи отмечают, что в связи с колоссальным жилищным строительством, с вводом в эксплуатацию новых квартир резко возросло количество людей, занимающихся гимнастикой и спортом. А это тоже не фунт изюма!

Человек превозмогает свои вещи. Он выходит в своей квартире на первый план. Ему ничего не надо скрывать под чехлами или хранить в сундуке. Он принимает друзей. Друзей много и становится все больше. Им нужно место.

Человек все больше пользуется письменным столом. Ему нужен стол, а не полированные бока. Ему нужна настольная лампа, которая главным образом светит, а не занимает место.

Человек хочет отдохнуть. Он заработал отдых. Его ждет легкая чистая постель той степени мягкости, которая продумана гигиенистами. Без дурацких перин и подзоров.

Такую мебель и предлагает выставка.

Мы ходили с Каменским по квартирам, и передо мною открывался чудесный мир, который создают на своих ватманах прекрасные люди — мебельные архитекторы и конструкторы.

— А вы знаете, — неожиданно сказал Каменский, когда мы поднимались по лестнице в очередную квартиру, — есть еще где-то контора, которая выпускает сундуки со звонкими замками! Серьезно! Как-то в Архангельске была торжественно открыта мебельная выставка. Там демонстрировали буфет с точеными колоннами в сто пятьдесят миллиметров толщиной.

Я недоверчиво покосился на него.

— Хотите, я покажу вам нечто пикантное?

И он открыл дверь в квартиру.

Мне оставалось только вскрикнуть, как в приключенческом романе. Первым в квартире меня встретил сервант. Он лоснился от чванства. Он не признавал никого, кроме своих краснорожих полированных братьев, загромоздивших три комнаты новенькой квартиры. Братья вели себя соответственно: они плевать хотели на человека. И, робко пробираясь меж них по квартире, двигался незаметный человек. Это был представитель Киевской фабрики имени Боженко.

Каменский вовремя отреагировал на мое удивление:

— Они считают, что так должен жить человек. Вносить такую мебель надо через балкон.

Так, вероятно, старое воюет с новым — не очень честными средствами: не пускаешь в дверь — лезет через балконное окно. Между прочим, в этом же доме, в тех секциях, которые отданы новоселам, мебель тоже втаскивают на лебедках. Киевская фабрика имени Боженко не замечает этого: она кряхтит над своими полированными тяжестями, ей некогда оглянуться…

Когда-то Ильф и Петров заметили, что статистика знает все, кроме количества стульев в стране. К сожалению, это правда.

А количество стульев в стране надо знать. Это уже государственная проблема. Пятнадцать миллионов новых квартир должны получить свои сотни миллионов стульев, столов, шкафов и спальных мест.

Мебельная промышленность тормозит движение народа к еще более высокому уровню жизни. Она тормозит это движение не от бедности, не от недостатка материала или производственных площадей. Наоборот, она пользуется дорогостоящим сырьем, она переводит металл, она занимает транспорт. Не слишком ли накладно для экономики, даже для такой мощной экономики, как наша, содержать такого иждивенца?

Мебельная промышленность тормозит повышение санитарного, гигиенического уровня жизни.

Наконец, она портит вкус и характер человека.

Сейчас перед мебельной промышленностью остро встал вопрос о пересмотре стиля ее работы. Необходимо прекратить пресловутый «вал», выпуск мебели «вообще», «на общую сумму», «в процентном отношении». Мерилом производительности должна стать конкретная штука мебели. А если мебельщикам так уж нравятся премии — пусть выпускают больше. Не дороже, а больше.

И довольно возить воздух. Есть грузы поважнее.

И, наконец, необходимо наладить производство новой мебельной фурнитуры, чтобы обеспечить широкий поток новой мебели.

Мебельные архитекторы и инженеры годами сидят за своими ватманами, тратят свой талант и усилия на дело огромной важности — они конструируют десятки, сотни, тысячи видов мебели. Они упрощают технологию, подбирают материал. Они находят оригинальнейшие решения.

А для чего? Неужели только для того, чтобы раз в году полюбоваться своими образцами на выставках?

Они уже давно разработали конструкции, которые можно выпускать на конвейере.

Однако мебельщикам это невыгодно. Но работа мебельщиков невыгодна народу. Неужели этого недостаточно, чтобы заставить их работать по-новому?

В докладе на XXI съезде КПСС товарищ Хрущев сказал, что «реальные доходы рабочих и служащих в расчете на одного работающего увеличатся к концу семилетки на 40 процентов».

Сокращение расходов семьи на мебель — это тоже рост реального заработка. И если учесть грандиозные масштабы жилищного строительства, можно легко представить себе, какие выгоды несет населению правильное решение мебельной проблемы.

На вашем лице, дорогой читатель, появилось особенное, я бы сказал, долгожданное выражение. Это происходит потому, что вы вступили в могучую, непобедимую армию новоселов. И охрана вашего хорошего настроения — дело государственной важности. Ваше самочувствие запланировано в семилетием плане. И надо, чтобы этот план работниками мебельной промышленности тоже выполнялся не только в процентном отношении, не по «валу», а с учетом каждого отдельного гражданина.

Это и будет осуществлением главной социалистической заповеди: «Все для человека».

1959

Есть вещи, о которых нужно читать в субботу под вечер. Когда приходят минуты великого воскресного планирования.

Мужчины, которые в вопросах отдыха всегда мечтательнее женщин, уже составляют программу. В эту программу входят театры, кино, зоопарк и в некоторых случаях даже преферанс. Мужчины разнеживаются и начинают речь:

— С утра, моя дорогая, мы пойдем…

Но дорогая точно знает, куда надо идти. Она перебивает супруга с доверчивой улыбкой:

— С утра, мой дорогой, мы пойдем в химчистку.

— К-куда?

— В химчистку, мой голубчик.

— А всю неделю что ты думала? — интересуется голубчик, которому хочется в зоопарк.

— В понедельник все закрыто, — поясняет дорогая, — во вторник я чинила стиральную машину, в среду уговаривала отремонтировать радиоприемник, в четверг искала мастерскую для твоей электробритвы и проклинала Петухова, который тебе ее подарил. В пятницу отвозила в прачечную белье и в сапожную твои желтые туфли. А сегодня — суббота. Бог в этот день ложился отдыхать на диван после трудов праведных. А я сегодня наконец отдала диван в перетяжку. Всё!

Так рушатся благородные планы. Так укорачивается мужское дальновидение. И так начинается поэма о бытовом обслуживании, которую я рискую предложить читателю в качестве субботнего чтения…

…Ровно через два часа после опубликования в печати Постановления партии и правительства о мерах по улучшению бытового обслуживания уже выступали по радио лица, ведающие этой отраслью жизни. Они выступали бодро, как будто только что проснулись и приняли душ.

Из их речей можно было понять, что все уже сделано, что остались иногда в некоторых случаях отдельные недочеты, которые будут изжиты еще до конца их выступления по радио. Потом диктор объявил концерт, и лица, от коих зависит бытовое обслуживание, умолкли, посчитав, что кампания закончена.

А ведь все дело заключается в том, чтобы никакой кампании не было. Гвоздь в сапоге мешает ходить, и его следует удалять без фанфар, при помощи обыкновенной лапки, молотка и клещей.

…По утрам возле пошивочных мастерских собираются граждане, желающие стать заказчиками. Выстраиваются очереди возле пунктов химической чистки. Гражданам, которые хотят стать клиентами, не очень важно знать, кто управляет данным пунктом. Им важно вычистить пиджак или заказать пальто.

И вот это индивидуалистическое стремление продолжает наталкиваться на барьеры. Они бывают разные. На одном написано: «Одежду серого цвета чистить не рекомендуем». Очень мило: берем, но не рекомендуем. На другом значится, что комплект заказов набран до неопределенного срока. На третьем нарисован еще какой-нибудь знак препинания.

Если сложить вместе все раздробленные производственные площади, выяснится, что один ремонтный завод или фабрика могли бы заменить работу десятков раздробленных мастерских.

Но покамест один радиомастер Сергей Алексеевич показывает свою кустарную деятельность:

— Смотрите. Вот сломался контурок. Ему рубль цена. Но мне приходится склеивать его, вместо того чтобы ставить новый. Нового нигде не найдешь. Заводы выпускают детали только для гарантийного ремонта.

Запасная часть для предметов домашнего обихода как-то выпала из поля зрения планирующих органов. Не полагается, и всё. Патефоны делать полагается, велосипедные моторчики полагается. А вот запасные части к ним — нет. Это приучает граждан к повышенной аккуратности. Если гражданин будет знать, что никакого запасного болтика он нигде не найдет, он станет относиться к своим бытовым приобретениям, как к музейной реликвии.

Но жизнь есть жизнь. Ломаются даже цельносварные человеческие характеры. Так что же говорить о машинах! Машине нужна запасная часть, иначе она превратится в памятник безвременно погибшей сумме.

И вот когда приходит этот трагический час, современнику становится плохо. Один мой знакомый имел несчастье приобрести кухонный комбайн, желая в день восьмого марта эмансипировать свою супругу. Довольно дорогая машина была внесена в дом как ангел-хранитель очага. И надо сказать, ангел хранил очаг довольно исправно до тех пор, пока на нем не стали молоть кофе. Так вот, в процессе этой операции ангел, вероятно, поперхнулся, и в нем сломалась какая-то штучка. Штучка эта была сделана плохо, да и стоит она копейки три с половиной. Поставить бы новую — и делу конец.

Но, вместо того чтобы поставить в дорогую машину пустяковую запчасть, владельцу предложили привезти своего ангела на завод:

— Мы вам выдадим новый. Заменим. Согласно рекламации.

Никто не сомневается, что на заводе заменят. И те, кто живет неподалеку от проходной будки, уже таскали свои приобретения на замену. Ну, а те, кто живет, скажем, кварталах в трех? Или в трех тысячах километров?

Для этих лиц существует бюро обслуживания.

И здесь, дорогой читатель, я должен поднять на должную высоту ваш технический уровень.

Вы знаете, что такое шуруп? Это такой гвоздик, который нужно не столько вбивать, сколько ввинчивать при помощи отвертки. При настойчивом желании его можно вбить молотком, утюгом и даже булыжником. Но все-таки его нужно ввинчивать при помощи отвертки.

Но, несмотря на великую сложность шурупа, его все-таки можно заменить простым гвоздем. Не нужно, но можно.

Так вот, к вашему обоюдному удовольствию, на местах и сидят представители заводов. Это великие знатоки теории винта. Они понимают, что ваша сокровенная мечта заключается в том, чтобы приемник играл, а мотор крутился. И они ставят вместо винта — гвоздик.

Представители заводов знают одну заповедь: «Долой рекламации!» И они делают это «долой» при помощи кувалды и рашпиля. Кувалдой забивают первую мало-мальски подходящую деталь любого производства, а рашпилем сдирают с нее название завода, чтобы владелец случайно не заметил, что гвоздик-то не от этой стенки!..

Но директора заводов, которые выпускают предметы широкого потребления, — тоже люди. У них есть сердце. Они не могут без боли в душе читать письма такого содержания:

«Я приобрел проигрыватель Вашего уважаемого завода. Он принес много радости мне, и моей жене, и моим детям. Но на одной вечеринке гости нечаянно толкнули его, упал звукосниматель и треснул. Мы понимаем, что с таким пустяком стыдно к Вам обращаться. Но поверьте, что в нашем городе нет Ваших звукоснимателей. Почему-то торгующие организации не завозят. Убедительно прошу Вас наложенным платежом…»

Директор сардонически улыбается:

— Торгующие организации… Где они возьмут, торгующие организации, если я не выпускаю… А где я возьму, если мне не дают ни грамма сырья на запасные части… Впрочем…

И начинается тайный процесс человеколюбия. Директор вспоминает, что один заведующий базой жаловался ему на затоваривание пластмассовыми мыльницами. Эти мыльницы не то не открывались, не то не закрывались. Во всяком случае, их никто не покупал. И директор вызывает бухгалтера. И они долго и мучительно соображают, по какой полузаконной статье купить указанный брак, чтобы превратить его в сырье для запасных частей к отличному проигрывателю своего уважаемого производства. Но с точки зрения финансовых органов человеколюбие есть акт незаконный. И директору трудно выискать статью. Наконец он ее выискивает. Завбазой привозит свой пластмассовый брак, приплясывая от радости, что наконец сбагрил его. Завод путем повышения производительности труда (лишний раз ударить штампом) изготовляет запчасть, и в дальнем городе владелец проигрывателя снова получает возможность радовать и себя, и свою жену, и своих детей.

Вот как все это сложно.

Но почему же эта нормальная забота о потребителе, это настоящее социалистическое отношение к делу не находят чуткого отклика в бухгалтерских правилах? Почему эта забота должна бояться законов, устаревших, как рассохшиеся шкафы?

Я не хочу оглашать имена этих хороших людей, чтобы не навлечь на них гнев финансовых органов. Финансисты — народ дошлый: объявят, что укрываемые мною лица снабжают меня запасными эпитетами или даже гиперболами — и всю жизнь мне придется доказывать свою творческую независимость.

Сейчас с особенным подъемом идет борьба за экономию средств. Каждый день газеты сообщают о новых и новых профессиях, включающихся в эту борьбу. Но нет среди этих борцов ни плановиков, ни финансистов. Почему? Разве их задача заключается только в том, чтобы смотреть, как это делают другие?

А в это время самокритические деятели рассказывают, что все же главный недостаток, с которым приходится встречаться на фронте бытового обслуживания, — это еще, как говорится, в отдельных случаях имеющее место некультурное отношение к потребителю.

Конечно, грубить нехорошо. Даже в лицо заказчику. Но разве вежливейший Сергей Алексеич ведет себя культурно, когда он вместо нового контура вынужден склеивать сломанный? Разве культурно поступает химчистка, когда вместо нужного химиката получает суррогат и чистит при помощи его то, что нужно чистить специальным средством?

Конечно, грубить нехорошо. А халтурить? А отнимать время заказчика? А подсовывать ему заведомый брак?

Может быть, нам нужны не раздробленные мелкие мастерские, а заводы бытового обслуживания? Заводы, поставленные на поток, изготовляющие запчасть, подбивающие каблук и гладящие брюки.

Объединенное производство решит проблему площадей и проблему вежливости. А пункты могут быть в каждом домоуправлении. И тогда в этих пунктах вам на ходу пришьют пуговицу, на ходу прометают петлю, ликвидируют гвоздь в сапоге и забудут нагрубить…

По мере приближения к югу это слово из обыкновенного прилагательного превращается в существительное и наконец, вступая в райские места Крыма или Кавказа, начинает поблескивать профессиональными оттенками.

Отдыхающим может быть каждый гражданин один раз в году в течение, скажем, месяца. Остальное время гражданин живет дома, носит свое нормальное звание — «слесарь», «врач», «инженер», «агроном» и занимается полезной деятельностью.

Но перед морем и горами все равны. Круглый год Всесоюзный Отдыхающий лежит на пляже, нюхает цветы и ест витамины. Поэтому в Крыму отдыхающий — это уже должность и общественное состояние.

Если в нормальных условиях вы скажете о своей знакомой, что она вышла замуж за врача или за слесаря, то здесь говорят иначе:

— Мила вышла замуж за отдыхающего.

Один ялтинский школьник на вопрос: «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь», ответил, что хочет быть отдыхающим.

Новички возмущаются:

— Какой я отдыхающий! У меня из головы не выходит проект, начатый перед отпуском.

Но на них никто не обращает уже серьезного внимания.

Всякий, ступивший на райскую землю, надевает плавки, покрывается войлочным колпаком с нежной барашковой бахромой и начинает искренне интересоваться такими неприличными пустяками, как абсолютная или относительная влажность воздуха. Слесари и агрономы, пастухи и академики ведут серьезные дебаты о высоте какой-нибудь выдающейся скалы, о достоинствах новых светофильтровых очков и средств по борьбе с морской болезнью, которые помогают также на аттракционных крымских дорогах. Они яростно доказывают преимущество своего загара перед загаром соседа и готовы решить этот спор всеобщим тайным голосованием.

К концу своего пребывания на курорте отдыхающий начинает заботиться о вечности. Огромная в три краски надпись на скале напоминает забывчивой истории, что в 1957 году в октябре под этой скалой отдыхали Толик и Алик. Борьба за место в истории ведется на каждом квадратном миллиметре каменистого Крыма. Мы не знаем, кто выдолбил ступеньки в известной скале, но мы можем при желании узнать перечень лиц, поднимавшихся по этим ступеням.

Но ступени делают, перила сооружают, проводят дорожки. Все это делается прочно, на совесть и стоит огромных денег. Какой-то рачительный отдыхающий предложил брать плату за вход на скалу Диву. Оказалось, что у него уже имеется готовый проект нового финансового предприятия, с бухгалтерией, кассирами и контролерами-налетчиками. Рационализатор тотчас потерял слушателей, которые удалились, заявив, что приехали сюда отдыхать, в том числе и от бюрократизма, А он громогласно кричал вслед:

— Значит, вам не жалко государственной копейки? Да? Не жалко? Так вы так и скажите!

Государству не жалко денег на курорты. И не только на первоклассные санатории, курзалы, отличные дороги, туристские столовые, но даже на те крохотные, малозаметные пустяки, вроде неожиданных скамеечек, водосиропных точек, предупредительных перилец и бронзовых орлов над бывшими неприступными скалами.

В Крыму нет места, куда бы не ступала нога человека. Это так же несомненно, как несомненно то, что нога эта принадлежала рабочему — не рабочему на отдыхе, а рабочему на работе — с ломом или мастерком в руке, с ведром цемента или «козою» камня.

Конечно, приятно сейчас в осенней Москве рассказывать приятелям, как вы встречали рассвет на дикой вершине горы Ай-Петри, на высоте 1233 метра. При этом, увлекшись красотами восходящего солнца, которое, подобно пламени, возникает из морской пучины, можно не упоминать, что весь путь на дикую вершину вы проделали по отличному гудронированному шоссе в первоклассном автобусе и что смотрели на восходящее светило, изрядно подкрепившись в хорошем ресторане, который находится тут же, метрах в ста от облаков. В этот ресторан ежедневно на грузовиках подвозят продукты, и персонал его ездит сюда на работу чистить картошку и вертеть котлеты по-киевски.

Я люблю Крым, но люблю его не за обилие диких красот, а за тот непостижимый человеческий труд, который сделал эти красоты домашне-доступными в прямом и переносном смысле. Я не знаю, каков объем Ай-Петри, но сомневаюсь, чтобы он превышал объем грунтовых и каменных работ, проделанных в Крыму.

Мне хотелось бы, чтобы где-нибудь на какой-нибудь гордой круче, — может быть, на самом Ай-Петри — стояла фигура Неизвестного строителя, не памятник, а скульптура, потому что этот Строитель никогда не умирал и никогда не умрет. Пусть крепкий молодой парень с инструментом в руке добродушно поглядывает на бронзового орла, установленного его веселыми руками. И пускай проезжающие отдыхающие сами разбираются, который тут царь природы.

А картошка — что картошка. Картошка в Крыму как раз не очень вкусная. В Подмосковье вкуснее.

Это неудивительно. Удивительно, что виноград в Москве вкуснее и дешевле, чем в Крыму. Не хочется омрачать настроение, но иные крымские виноградники запущены, а садов маловато. Надо полагать, что постановление правительства о развитии садоводства и виноградарства заставит местных деятелей поднять плантации до уровня лучших крымских совхозов.

Мне довелось присутствовать при рождении симеизского ресторана. Это легкое сооружение на полтораста едоков до пяти вечера является столовой с самообслуживанием. Пищу здесь готовит стайка девушек из харьковской кулинарной школы. Юные поварихи готовят свои борщи и котлеты с какой-то особой щепетильностью бессребрениц. И «выход пищи» полностью соответствует раскладке и калькуляции. Может быть, поэтому пища вкусна. Если бы здесь еще научились регулировать скопления отдыхающих в часы пик, или, проще говоря, ликвидировали очереди, было бы и вовсе хорошо.

По мнению старожилов, отдыхающий стал покладистее и добрее. Это произошло потому, что он меньше сердится, — масса проблем в Крыму ликвидирована. И хорошо, если бы не только в крупных прибрежных городах, но и в любом районном местечке можно было бы без труда сыскать пансион, а не только топчан у предприимчивых койковладельцев.

Общее благосостояние отдыхающего нанесло серьезный удар по корпорации фотографов-передвижников. Фотоартели превратились в проявительно-закрепительные пункты. Они скрепя сердце обрабатывают легкомысленную пленку и дают советы начинающим любителям. Но и любитель угрожающе совершенствуется. Он вооружается какой-то немыслимой оптикой, такими телевиками-широковиками и проявочными агрегатами, что фотографы в своих траурных шалях все больше напоминают безутешных вдов. Здесь необходимо привести афоризм одного из множества иностранных туристов, ездивших по Крыму. На вопрос о впечатлениях он сказал:

— Карашо. Много лейц.

«Лейцами» он называет по старой памяти фотоаппараты. Сам он был вооружен «Зорким» третьей модели…

Впрочем, слово «карашо» — очень точное иностранное слово и употребляется в Крыму довольно часто.

В этом фельетоне я никого не бичую, а, выражаясь бухгалтерским языком, хочу слегка подбить итоги только что закончившегося летне-осеннего курортного сезона. Пусть товарищи, руководящие настроениями отдыхающих, сами разберутся, что нужно исправить, улучшить, разработать…

А вам, дорогой читатель, я настоятельно советую будущим летом временно сменить свою постоянную профессию на безалаберную, легкомысленную, вздорную, но удивительно полезную для здоровья — профессию отдыхающего.

1957

Специалисты по хорошему тону призывают граждан «держать вилку в левой руке, а нож в правой». Философы предают анафеме обезьяньи прически модниц. Нравоохранители клеймят позором и без того клейменые галстуки стиляг.

Некоторые газеты печатают драгоценные правила хорошего тона. Правил много. Их печатают с продолжением.

Мы узнаем, что «за столом мужа и жену рассаживают порознь, за исключением молодоженов». Мы выясняем, что «дама в гостях может присесть, не снимая шляпки, тем более перчаток». Наши дремучие сердца расцветают, когда мы осознаем, что гражданин должен быть душою общества, где «очень высоко ценится умение интересно рассказывать».

Повышенным спросом пользуются старинные учебники правил хорошего тона. Граждан занимают проблемы вечерних платьев и утренних пеньюаров.

Уже деятельные «культуртрегеры» устраивают радиофлирты и телеассамблеи.

«Дамы в белом танцуют с кавалерами в черном! Кавалеры, меняйте ваших дам!»

И уже предвкушаются учтивые раскланивания, реверансы и светские визиты. Уже видится, как к обыкновенной закусочной подходит обыкновенный послеполучечный парень, и швейцар в полной форме португальского петуха вежливо стучит булавою:

— Извините, товарищ парень, отныне у нас только во фраках.

— Ах, какая досада! — восклицает парень, скачет домой, снимает ватник, надевает фрак и только тогда получает возможность выпить стакан кефиру.

Из тьмы времен вылезает ветхий светский катехизис, стряхивая фиты, яти и твердые знаки.

— Хотим быть вежливыми, — орут специалисты, — хотим сидеть в шляпках, не снимая перчаток!

Очень похвальное желание. Нужно только радоваться. Но смущает одно малозначительное, на первый взгляд, обстоятельство.

Ежедневно миллионы людей идут утром на работу. Они трудятся. И хотят есть на красивой посуде в заводской столовой, хотят обедать на скатерти в полевом стане, хотят носить удобную и изящную одежду, работая на стройке. Но в действительности кое-где кое-что еще не соответствует этим желаниям.

Я был на одном «девичьем балу». Там парни пропускали своих дам вперед и оглядывались, словно ждали, чтобы экзаменатор поставил им за это четыре с плюсом. В других случаях, например у проходной будки, эти же парни расталкивали девушек своими мужественными локтями.

Правила вежливости и хорошего тона иные заучивают, как таблицу умножения:

Быть вежливым по обязанности нельзя. Плохо, что часто правила хорошего тона проповедуются престарелыми классными дамами, обладающими достаточной памятью и недостаточным желанием замечать действительность. Плохо, что наши скороспелые гувернеры по принципу «прочти и передай товарищу» радостно делятся только что полученными сведениями. Они со страстью новообращенных упиваются этими откровениями, сваливая в кучу и полезное и бесполезное, и даже пошлое. И вежливость, как это ни прискорбно, становится тяжелой обузой. Ею в состоянии заниматься только праздные люди, которые имеют возможность выполнять все мероприятия по превращению жизни в полусветский салон. И, к сожалению, иной хороший рабочий парень начинает считать даже необходимую вежливость свойством белоручек. Презирая бездельников, он из чувства протеста видит свою привилегию в чавканье за столом, в грубости, в затрапезном наряде. При этом он руководствуется, по существу, примитивной формулировкой: «Мне бы чего попроще. Я работяга — не стиляга…»

Аллеи городских и сельских скверов снабжены широкими витринами, в которых помещаются увеличенные в тридцать восемь раз картинки из сатирических журналов. На них изображена жизнь молодых тунеядцев. Иногда отрицательную дармоедку осуждает девушка с положительно нахмуренными бровями. Она изображается в так называемом скромном платье. Это платье художник выкрасил водою, в которой мыл кисти. Яркая, веселая краска пошла на изображение отрицательной дармоедки. Она — в пестрой кофточке и брюках. Брюки, стало быть, признак моральной недостаточности, позор и дозволенный повод для улюлюканья…

Двух студенток не пустили на практические занятия потому, что они надели брюки. Это были толковые, работящие девушки. Они хорошо учились, много читали и занимались спортом. Но все равно их назвали «стилягами» и не пустили.

С одной стороны, блюстители признавали, что в брюках работать удобнее. Но с другой — девушка в брюках — это неприлично.

На стройке работают девушки. На них надеты байковые шаровары до пят. Поверх шаровар висит короткая юбочка. Эта короткая юбочка может зацепиться за машину, ее то и дело вздувает ветром, она мешает взбираться на леса. Но юбочка несет свою моральную функцию. Она решает животрепещущий вопрос: «носить или не носить».

— В брюках ходят только стиляги, — убежденно говорит одна из девушек.

— Прекрасно. Но ведь вы все равно в брюках!

— Ну и что? Брюки — для тепла, для удобства…

— А юбочка?

— А ну вас! — отмахивается девушка. — В брюках ходят одни стиляги. А мы — работницы.

Она не решается снять функциональное дополнение к удобному рабочему костюму. Она не решается приноровить свои шаровары к фигуре и даже немножко поднять их, отчего они станут удобнее и изящнее. Она боится попасть в «стиляги».

И животрепещущий вопрос остается нерешенным. С одной стороны — удобно, с другой стороны — неприлично.

Причем «удобно» — с понятной, главной стороны, а «неприлично» — с какой-то условной, неосязаемой стороны. Об этой стороне можно много и возвышенно говорить, но несостоятельность ее выясняется при малейшем соприкосновении с действительностью.

Недавно я очутился в одном клубе, где сидели мальчики в кепочках и в брюках напуском. Они покуривали, щелкали семечки и одобрительно гудели, слушая сокрушительное остроумие борца со «стилягами». На «борце» был надет пиджак из той немыслимой материи, которую выпускают только в целях перевыполнения плана «скромности». Эту удивительную материю долго жуют бегемоты и брезгливо выплевывают на фабрики массового пошива. Она серая, но серая не по цвету, а по своей глубокой сущности. Рядом с таким пиджаком обыкновенная глаженая сорочка выглядит нахальным вызовом, а вычищенные ботинки — потрясением основ.

Он был убог, этот нравственный гладиатор, убог, как сама тоска. Он изничтожал «стиляг», которые взяли себе моду ходить по улицам без головных уборов, и мальчишки победительно натягивали свои кепочки.

— Мы — люди рабочие, — возвещал он, потряхивая задрипанными доспехами.

И я невольно вспомнил встречу с секретарем одного глубинного, очень глубинного райкома комсомола. Я добирался туда на тракторе по непроходимой весенней грязи. Чернозем хвастал своей неиссякаемой жирностью и вязкостью. Секретаря на месте не оказалось. Она приехала из дальнего колхоза только к вечеру, забрызганная грязью.

— Извините, — устало улыбнулась она, — я сейчас…

Через пять минут передо мной стояла опрятная девушка в веселом ярком свитере, в легких туфельках и приглаживала волосы влажной от мытья рукой. Мы занялись делами. Пора была горячая, и в райком, не глядя на поздний час, приходили ребята. Они долго и старательно приводили себя в порядок прежде чем войти в свой райком.

— Мы — люди рабочие, — говорила хозяйка.

Эти правильные, обыкновенные слова были ее словами, ее, а не того жеваного невежи, который пытался оправдать ими свое убожество.

Да, вежливость, хороший тон нужно насаждать. Они придуманы не для украшения. Они придуманы не для того, чтобы десять официантов склонялись перед одним воспитанным «джентльменом».

Они придуманы исключительно для облегчения взаимоотношений между людьми. Они очень просты. Это — мероприятия, которые не требуют ни капитальных вложений, ни моральных затрат.

И если подсчитать, сколько энергии затрачивают иные граждане для того, чтобы вести себя по-хамски, поневоле разведешь руками и подумаешь: «Боже! Зачем они так утруждают себя! Ведь гораздо легче не орать на ближнего, чем орать. Ведь гораздо легче не толкаться у входа, чем толкаться!»

Представьте себе такую картину. На улице, лавируя среди транспортной неразберихи, едет орудовский громкоговоритель.

— Граждане! — кричит он. — Штурмуйте троллейбусы и автобусы! Нарушайте правила уличного движения!

В троллейбусе висит лозунг:

«Кондуктор! Ругай пассажиров! Пассажир! Дай сдачи кондуктору!»

На службе красуется таблица:

«Не уважай труд уборщицы! Сори! Шуми!»

В театре — светящийся призыв:

«Беги за галошами до конца спектакля!»

Если бы эта картина ожила, вы бы обиделись.

Но почему никто не обижается, читая привычные таблички: «Не сорить», «Не плевать», «Соблюдайте очередь» и т. д. По существу — это очень обидные надписи: они ставят под сомнение вашу вежливость. А ведь вы вежливы, не правда ли?

Когда встречаются двое знакомых, первым здоровается тот, кто умнее.

Так будем же умными. Это не так трудно, как кажется.

Давайте решим, что человеку, просто человеку, независимо от рода занятий, неприлично есть абы-как и работать в абы-какой обстановке. Неприлично ему также носить абы-какую одежду.

Есть два способа реагирования на пропаганду хорошего тона. Один, наиболее удобный способ, такой: «Да ну их! Вилки там, ножи им подавай, скатерти разные, салфетки! Подумаешь, какие нежности. Мы люди простые, обойдемся».

И есть другой способ. Он заключается в том, чтобы прийти в профсоюз, учтиво стукнуть кулаком по столу и сказать: «Хватит! Мы — богатейшая страна мира, а в нашей заводской столовой лежат вилки из сиротского приюта. На хорошую вилку нужно затратить столько же металла, сколько на плохую, а может и меньше!»

С этим способом меня познакомили в одной шахтерской столовой. Мы сидели за изящным пластмассовым столиком, жмурились на никелированные перильца и пили чай из красивых чашек. Рядом сидел обыкновенный парень и учился есть рыбу двумя специальными вилками. Он уже снял свой ватник и кепочку, потому что в столовой была вешалка, и вымыл руки, потому что в столовой был рукомойник.

Есть два способа реагирования на пропаганду хорошего тона, и оба они сводятся к двум взаимоисключающим склонностям. Первый способ — это стремление унижать свое достоинство. Второй способ — высокая требовательность к жизни.

Жизнь против проповедников нищенского катехизиса. Партия создала условия, при которых уже каждый гражданин может недорого и красиво пообедать, недорого и красиво отдохнуть. Надо менять катехизис.

Просто гладить брюки.

Просто носить модные пиджаки.

И жить веселее и проще.

Давайте относиться к ближнему точно так, как вы хотели бы, чтобы он относился к вам.

И заодно отнимем у специалистов и самоучек исключительное право на беседы о вежливости и хорошем тоне. Давайте сделаем эти беседы широким, громким, мощным разговором миллионов.

Кони в соломенных шляпах морщатся от неуемного шума. Маленькие ишачки тащат свои тележки, и понятие «ишачить» вовсе не подходит к их непринужденным движениям. Древние гужевые запахи насыщают прозрачный раскаленный воздух, в котором лениво плавают сытые голуби и суетятся воробьи.

И лошади, и ослики, и птицы — все это потомки бесконечных родов, уходящих в давнюю давность, ко временам знаменитого «привоза», который происходил на этой самой площади, затерявшейся теперь в середине большого индустриального города.

Город обступил эту площадь и, щурясь от солнца, рассматривает ее окнами четвертых и пятых этажей. Краны вытягивают шеи, тащат в клювах грузы, и тросы болтаются почти над головами густой толпы. Городу тесно, ему мало окраин, он вытесняет из центра свое прошлое. Он наступает по всем правилам строительной техники. Мудрые базарные лошади уступают дорогу грузовикам, везущим цемент и бетон: в самом центре базарной площади растет правильная геометрическая фигура крытого рынка. Не базара, а рынка — то есть места розничной реализации продуктов сельского хозяйства…

Но все-таки традиция есть традиция.

Если вам нужно выехать из южного города на автобусе — вы найдете автобус возле базара. Там стоят шикарные «икарусы», «ЗИЛы» с самолетными креслами и крошечными электролампочками над сиденьями. Эти автобусы покатятся по гладенькому гудрону вдоль белых оградительных столбиков. Над гудроном в пяти случаях из десяти будет висеть в красном круге черный лошадиный профиль: лошадям нельзя, только автотранспорту. Но это — там, за углом, в полях, в полосе отчуждения. А здесь лошадям можно, здесь им даже нужно. Здесь они стоят на фоне никеля, дюраля, фигурной резины и зеркальных стекол.

На бричках сидят кучера в выцветших сатиновых рубахах, в старых военных фуражках, придавленных спереди и надвинутых на лоб. Кучера постукивают по оглобле вишневыми кнутовищами и не спеша обсуждают с молодцеватыми шоферами устройство нового карбюратора. Кучера могут при случае сесть и на трактор, а приноровившись — и в машину. Деревенские не знают лифта и робеют в первый раз перед эскалатором. Но что такое трактор — они знают лучше городских.

Сквозь победительный запах бензина явственно проступает глубокий, задумчивый запах сена. Этот неистребимый дух напоминает о том сравнительно недавнем времени, когда нынешние трамвайные и троллейбусные улицы Пушкина или Горького назывались просто Сенная и Скотопрогонная…

На юге рынок называется старинным словом базар, пришедшим из ковыльных времен и незаменимым в наши дни.

Девушка была некрасива и принадлежала к той категории студенток, которых всюду избирают за исполнительность и толковое отношение к делам, но которых никогда не приглашают на танцы. Такие девушки считаются слишком серьезными, слишком образованными и слишком подобранными. Их смазливые сверстницы с кокетливым превосходством иронизируют над ними, считая, что серьезны, образованны и подобранны они не от хорошей жизни, а потому, что надо себя куда-нибудь девать, если бог недодал внешности…

Привыкшая к равнодушию суетных молодых людей, некрасивая студентка восполняла это равнодушие отвлеченными рассуждениями о рыцарских чувствах, о подвигах в честь прекрасной дамы, может быть, представляя себя хоть на миг этой самой красавицей.

Я начал думать так, едва она заговорила на эту тему, но сразу понял, что ошибся.

Нет, она ничего не восполняла. Она не отчаивалась и не завидовала смазливым подругам. Она сохраняла за собою право относиться к молодым людям по заслугам, совершенно не заботясь об их отношении к себе. Она произносила слово «рыцарь» иронически, как произносят это историческое понятие все умные люди, но при этом чувствовалось, что тема ее занимает. Просто она пользовалась испытанно-романтической формой, чтобы изложить свои взгляды на очень будничные вещи.

Мы не говорили ни о турнирах, ни о дуэлях. Мы не говорили о плащах и шпагах. Мы говорили о комсомольском секретаре, который набил морду хулигану в троллейбусе.

Мы ехали в поезде.

И как всякие нормальные пассажиры, в такт покачиванию вагона, мы стали от нечего делать философски обобщать этот поступок секретаря.

Моя попутчица то углублялась в психологический анализ благородства, то возвращалась к своим знакомым Колям и Петям. Она говорила о гражданских чувствах, о собственном достоинстве, наконец о том, что, по ее мнению, должен представлять из себя настоящий мужчина.

Было что-то возвышенное в ее речи и вместе с тем что-то будничное, приземленное.

— Драться нехорошо, — говорила она. — Возможно… Но я вижу, как хулиганы лают на женщин и не находится парня, который заступился бы. Рыцаря нет, понимаете?

Итак, мы установили, что обыватель — лицо настолько нетипичное и расплывчатое, что ничего не остается, кроме как придумывать его для риторического спора с ним о высоких и будничных гражданских чувствах. Придумывать, чтобы он возражал против вашей общественной сознательности. Иначе не получится спора.

Настоящий, непридуманный обыватель не придет к вам и не скажет:

— Я обыватель. Я трус, негодяй и паразит. Я не хочу вмешиваться ни во что. Я не хочу заниматься полезной общественной деятельностью.

Наоборот, обыватель скажет вам, что он идеален, что он идет вперед, к новым победам и что от него пользы обществу значительно больше, чем, например, от козла молока.

Правда, известно несколько случаев, когда мужественные обыватели писали в газету декларации, в которых отстаивали свое право быть тихими, семейными мышатами. Эти декларации даже публикуют. Их можно даже не комментировать, настолько точно в них излагается мышиная идеология. Стойкий идеолог обычно требует, чтобы его не призывали, не будоражили, чтобы его оставили в покое, чтобы он мог без помех приспособляться, трусить и ловчить во имя безопасности своей серенькой шкурки.

Но увы — эти редкие случаи добровольного саморазоблачения не дают возможности узнать фамилию, имя, отчество обывателя, поскольку он является мышонком, а мыши не имеют ни имени, ни фамилии, вследствие чего пишут свои письма исключительно анонимно…

И все-таки не следует отчаиваться.

Психологам, литературоведам и участковым инспекторам известны некоторые главные черты обывателя. Не исключена возможность обнаружения его по этим чертам. Имеются шансы припереть его к стенке:

— Не ломайся, мол, приятель, придется тебе сознаться!

И он, тяжко вздохнув, разведет трясущимися руками:

— Виноват, братцы… Казните. Обыватель я — и точка. Так, снаружи, я еще, может быть, и сознательный, а внутри весь изъеден мелкими интересами!

Напишем крупными буквами его имя и объявим для сведения всех граждан:

— Сидоров — обыватель! Сам признался!

Но кто его припер к стенке, разоблачил и обезвредил?

Как кто? Милиция, конечно! Она должна следить за порядком, должна соблюдать нормы, должна оберегать покой, должна ловить, должна пресекать! Она все должна! Она должна делать нам хорошо!

Но кому это «нам»?

Как кому? Нам — об… то есть сознательным гражданам!..

Вот видите, читатель, не успели договориться, что обыватель — фигура почти вымышленная, так сказать, риторическая, как он тут как тут! Сам лезет на бумагу!

Да, где-то он рядышком крутится. И на протяжении этого фельетона не раз еще будет портить нам с вами настроение. Но ничего не попишешь…

В каждом городе девяносто пять процентов преступлений против общественного порядка совершается в результате употребления алкоголя. Это не означает, что каждые девяносто пять потребителей спиртных напитков обязательно совершат нарушение. Наоборот, подавляющее большинство не совершит.

Но если взять десяток нарушителей, собрать их в одной комнате и сказать: «А ну, дыхни!» — воздух станет непригодным для дыхания ровно на девяносто пять процентов. Если при этом спросить у них: «Что же вы, сукины дети, наделали» — все они деловито, как на смотру, ответят:

— Виноваты! Были выпивши! Не помним!

Такого ответа вполне достаточно, чтобы пожать плечами и резюмировать:

— Действительно, что взять с пьяного человека? Пьяный человек что малое дитя… Ну ладно… Идите проспитесь. Но чтобы больше ни-ни…

И пойдут домой девять с половиной здоровых дядек с обезьяньими ухмылками на мягких физиономиях.

А в «Скорой помощи» лежит кто-то с поломанными ребрами, плачут избитые в кровь дети, стонут жены.

Кто это сделал? Неизвестно. Девять с половиной здоровых дядек отсыпаются. Они не помнят. Они были выпивши.

Бог пьяного бережет.

В самый последний момент бог, приняв образ сердобольной кумы, поднимает пьяного из-под забора, дабы он не повредил своего драгоценного здоровья.

В самый последний момент бог посылает двух ангелов, и они, матерясь вполголоса, уводят нашкодившего пьяного с глаз приближающегося милиционера.

Бог пьяного бережет. Он вселяет голубое всепрощение в души обиженных, и обиженные уже становятся защитниками заблудшего ближнего своего:

— Что с него взять? Человек выпивши…

Непонятно, что полюбилось богу в пьяных.

Вероятно, эта трогательная привязанность восходит к тем далеким временам, когда благочестивый Ной, хлебнув лишнего, был оскорблен трезвым сыном своим Хамом. Бог вступился за первого пьяного.

Первое хамство было совершено в абсолютно трезвом состоянии. Но дальше природа хамства получила разностороннее развитие. Однако какие бы формы оно ни принимало — в основе его всегда лежит, как и в Ноевы времена, трезвый эгоизм, трезвое свинское мироощущение. И для того чтобы это мироощущение распустилось пышным цветом, его надо вспрыснуть из бутылки.

Напрасно думают некоторые философы, что на донышке обыкновенной поллитровки сидит ужасный бес-соблазнитель и ждет не дождется, когда он сможет влететь сквозь широкую глотку в овечью душу ни в чем не повинного гражданина, чтобы немедленно превратить его в хулигана. Никакого беса в бутылке нет. Это установлено учеными. В бутылке есть водка. Она расслабляет волю. И всё. А хулиган сидит в самой душе, которая только числится овечьей. На самом же деле она хамская, эта душа. В ней нет никакого уважения к обществу, в котором обретается носитель этой души.

Нет, не сказочному водочному бесу нужна эта душа. Совсем наоборот. Этой душе нужна водка, чтобы дать выход застоявшемуся хамству. Чтобы найти оправдание деятельности, о которой можно будет сказать, по-обезьяньему ухмыляясь:

— Виноват, не помню. Был выпивши, конечно.

И расчет этот абсолютно трезвый…

Несмотря на наличие пуговиц, Сенька глубоко запахивал пальто, зябко прижимая полу локтем. Он курил, держа папироску двумя пальцами с независимым уголовным изяществом.

В боковом кармане пальто Сенька носил аккуратный финский ножик с цветной рукояткой, составленной из прозрачных пластмассовых плашек. Рукоятку он сделал сам. Ножик этот дважды был в «деле», но до крови еще не добирался. Один раз Сенька показал его упорствующей гражданке, и гражданка сняла с себя часы. Другой раз пришлось ткнуть в бок продавца фруктов, чтобы тот поделился выручкой.

Это было в привокзальном скверике. Продавец торопился на поезд, и Сенька подстерег его. Но продавец был горячим южанином, знавшим кое в чем толк. Рассвирепев при виде своего разрезанного пальто, он так накостылял Сеньке шею, что парень очумел от страха. Ножик валялся в грязи, Сенька лежал рядом, закрываясь всеми конечностями. А продавец сладострастно лупил его ногами и дико шипел:

— Угрожаешь? А? Угрожаешь?

Сенька плакал от бессилия перед этой энергией и клялся «все равно убить проклятого спекулянта». Себя в этот момент он считал невинной жертвой агрессии.

У Сеньки были два приятеля — Мишка и Вася Квач. Они всегда появлялись вместе. Вместе работали в одном цехе, вместе состояли в кружке самодеятельности и посещали вечернюю школу.

Они были на хорошем счету, выполняли план, отдавали деньги мамам, увлеченно играли на балалайках, представляли в спектаклях и сносно учились.

Некоторые знали, что у них имеются ножики, и даже просили подстрогать карандаш на уроке. Но никто не знал, что после занятий или после танцев они бродили по городу в поисках добычи.

Они не раздевали. Они прижимали загулявшую парочку к забору, показывали свои ножики и терпеливо ждали, пока кавалер отдаст бумажник, а дама снимет серьги. Если в бумажнике оказывались документы, они аккуратно запечатывали их в конверт и отправляли потерпевшему.

Это была их ночная специальность.

Самым большим доверием окружающих пользовался из всех троих Мишка. Он собирал награбленные вещички и отвозил их в соседние города продавать. Он не сбывал их по дешевке, как вор. Наоборот, он торговался, приглашая покупателя к специалистам, и упирал на то, что продает от нужды и что стыдно этим пользоваться и сбивать цену.

Иногда они появлялись на базаре и даже помогали ловить карманника.

Сенька, Мишка и Вася Квач были молодыми мерзавцами, понимающими великую силу внешней благопристойности…

Эта самая внешняя благопристойность путает все представления о человеческом характере. Именно она породила недоуменные вопросы вроде:

— Как же могло случиться?

— А мы-то думали!..

И так далее.

А между тем внешняя благопристойность является самым верным пропуском в душу именно там, где обладатель души не желает ни во что вмешиваться и ни во что вникать, считая это «не моим делом»…

Клуб «Авангард» представлял собою серьезный укор местным властям, наделенным воспитательными функциями.

Нет, здесь не было притона, здесь не торговали краденым. Здесь в буфете было только ситро. Но посетители клуба бывали всегда навеселе. Здешняя публика отличалась простотою нравов. Здесь была своя этика, свой стиль взаимоотношений. Здесь выбирали дам и уводили их в парк, сквозь пролом, чтобы продолжать знакомство на лоне природы.

В правом углу парка, возле клумбы на скорую руку выливалась принесенная мадера, на скорую руку определялись симпатии и склонности.

Иногда из райкома комсомола в клуб приходил тощий юноша и читал лекцию о любви и дружбе. Во время лекции публика старалась не шуметь, а когда лектор уходил, парни провожали его сострадательными улыбками мудрецов.

Но чаще всего бывали танцы и кино. Самым большим успехом пользовались здесь заграничные фильмы из жизни ласковых миллионеров и признательных бедняков[1]. Здесь вообще любили фильмы со счастливым концом, независимо от того, чей фильм — наш или импортный Все это находило здесь своих горячих ценителей. Зато если с экрана показывали серьезные, глубокие чувства, в зале шумели. В самых человеческих местах парни по-жеребячьи гыкали и лихо, взасос целовали воздух.

А после кино бывали танцы, и завсегдатаи зорко следили, чтобы «свои» не танцевали с «чужими».

С некоторых пор в клубе стали появляться «чужие». Они держались вместе, скромно и вносили в общую атмосферу какую-то неловкость…

Конечно, в этой картинке не может быть и речи о благопристойности Здесь лица героев видны, как говорится, до дна.

А причина во все той же трусливой доктрине: «Не мое дело вмешиваться».

В городе, о котором я пишу, комсомольцы бросили клич: «Земля должна гореть под ногами хулиганов» — и стали устраивать массовые рейды против нарушителей покоя граждан.

Милиция вздохнула. Существование хулиганов из стыдливой тайны стало превращаться в достояние гласности.

Конечно, общественность всегда принимала участие в нелегком милицейском деле путем организации бригад содействия милиции. Но стыдливое бюрократическое стремление во что бы то ни стало скрыть наличие хулиганства превратилось в стойкий паралич, не дававший возможности по-мужски развернуть руку и дать как следует негодяю.

Хулиганов вытрезвляли, уговаривали, иных судили и ссылали на три года, и они возвращались назад, повысив свою хамскую квалификацию и не страшась уже даже тюрьмы.

Когда милиция убедилась, что тюрьма хулигану не страшна, она и вовсе поскучнела.

Прежние бригадмильцы, сохраняя особо таинственный вид, считали свою деятельность чуть ли не вровень с деятельностью контрразведки, никогда не говорили о своей работе, как хранители великой государственной тайны.

Газеты не писали о хулиганах, стараясь не омрачать розового настроения, вызванного всеобщим благополучием. И хулиганы чувствовали себя довольно прочно, хотя и не смогли бы объяснить, почему они так себя чувствуют.

Нынешний закон об ответственности за мелкое хулиганство доказывает, что не милиция, а главным образом общественность должна вести борьбу с разнузданностью и хамством. Хулиганить стало опаснее.

Но чего же испугались девять с половиной дядек с обезьяньими ухмылками? Милиции? Нет, не милиции. И не суда, и не ареста. Они испугались вас.

Итак, милиция ожила. Ей понравилось вышеприведенное решение комсомольцев. Она считала, что теперь в ее распоряжении будет больше бригадмильцев, прикомандированных по решению комсомольских организаций. Милиция считала, что теперь она сможет с удвоенной силой хватать нарушителей на месте преступления и доставлять их в каталажку.

Комсомольские организации тоже считали, что надо оживить деятельность бригад содействия милиции.

Но между милицией и комсомолом такая же разница, как между облавой и рейдом.

Рейд — это гражданское деяние, гласное коллективное мероприятие. Это открытый поход общественности против мерзости, мешающей обществу жить. Это, так сказать, поход с открытым забралом…

С точки зрения того же невидимого и нетипичного обывателя, который вылазит на свет божий, когда его совсем не ждешь, дружба штатских граждан с милицией считается явлением нежелательным и даже опасным.

В доказательство приводятся ужасные истории о несчастных бригадмильцах, прирезанных сорока разбойниками. Во всех этих историях герой оказывается не кем иным, как соседским сыном, не послушавшим свою престарелую мать.

«Соседских детей» получались десятки, сотни, из них можно было строить роты и батальоны. Но одна милиция знала, что если что и было, то совсем не так.

Общегородской рейд комсомольцев готовился открыто.

Три завода, институт, двенадцать школ, шесть учреждений — весь молодежный актив маленького города выставил двести комсомольцев.

— Мы должны ошпарить все пазы нашего города, чтобы всем клопам и тараканам досталось!

Эта геройская острота, отпущенная, кажется, Колей Махотиным, техником облпроекта, быстро получила распространение.

Сам Махотин пришел с приятелем своим Георгием Королевым. Королев захватил фотоаппарат, несмотря на то что рейд намечался на вечер и дополнительное освещение не предполагалось.

Пришли студенты Крюков и Дьяченко. Пришли школьники Борисов, Сергеев, Лапин, Спандарьян. Пришли заводские ребята Седых, Канабеев, Белев, Павлов, Осадченко…

Райкомы комсомола превратились в штабы рейда. Весь город был разделен на участки.

«Клопы» и «тараканы» пугались, да не очень. Уже копошились кое-где слухи, что комсомольцы зря нарываются на опасное дело, и даже был получен анонимный вызов, адресованный в обком. На блокнотном листке кто-то написал печатными буквами: «Ждем»… Кто-то легкомысленно хотел драки.

Как и следовало ожидать, рейд явился не просто мероприятием. Он положил начало новому качеству комсомольской деятельности. В первый же вечер стало понятно, что девять с половиной дядек просто не устоят перед напором рейдов. Комсомольцы почувствовали, что означает сила организованного коллектива. И теперь решался вопрос о завоевании города решительной молодежной непримиримостью.

Девять с половиной дядек оказались объектом слабоватым. Они стали сдаваться пачками. После выхода первого номера «Кипятка», посвященного хулиганам и пьяницам, нелепые слухи развеялись. «Кипяток» висел в самом центре города, и пройти мимо него нельзя было Наконец нашлось применение «ФЭДу». Город увидал фотографии выдающихся пьяниц и бузотеров. Атрофированное чувство стыда перед общественностью стало оживать. И уже в редакцию «Кипятка» приходили письма:

Среди нас ходят поэты. Их много, и они всюду. Они отображают действительность по дороге на службу, умещая свои мысли в стихотворную строку.

В воздухе кружатся ямбы. Плавно и доверчиво, как ручные голуби, они садятся на плечи поэтов, осеняя их души вдохновением.

Лучше всего мысль помещается в ямбе. Большинство гениальных произведений написано ямбом. Об этом можно не знать, но не чувствовать этого нельзя. И поэты начинают свой тернистый путь ощупью, обуздывая действительность испытанным эпическим размером.

Их пока еще не привлекают философские абстракции. Поэтов привлекают работники общественного питания, обкрадывающие покупателей. И они слагают железные стихи:

Поэты, волнуемые вдохновением, заостряют взгляд. Они видят безобразие и не проходят мимо. Руководители одного завода разбазаривали ценные материалы под видом отходов и лома. И уже рождаются строки:

Проза безудержна и суматошна, как деловой день. Стих аккуратен и сдержан. Он отличается от прозы, как милиционер от прохожих. Он служит общественным целям. И дело не в том, что скажут о нем знатоки поэзии. Может быть, этот стих не соответствует кондициям. Но поэтам важнее, что скажет о стихе житель города. Доволен ли он его будничной конкретной службой?

Возле стенда в центре города толпа читает новые стихи:

Никто не определяет, что это — сатира или юмор. Это складно написано. Это стихи, родившиеся из прозы. А проза вот какая: слесарь принес в БРИЗ рационализаторское предложение. Бюрократы положили его под сукно. Это сказано в эпиграфе. Среди читателей имеются знакомые слесаря и знакомые бюрократов. Они говорят:

— Правильно! Теперь ужо им будет!

Никто не замечает, что прозаические эпиграфы, написанные густым обличающим языком, сами по себе представляют акты обвинительного заключения. По такому эпиграфу можно судить. И не только можно, но и просто необходимо. И будут судить. И уже судят. Но стих торжественнее прозы. Он звучит как само олицетворение гласности. На него смотрят, как на старого приятеля, вдруг ставшего артистом. Вроде говорит он то же самое, что и все говорят, но уже как-то значительнее. Вроде все еще свой парень, но все-таки отделен от тебя рампой.

Ямбы машут своими чистыми крыльями. Ямбы весело советуют жителям заранее, смолоду ходить в собес к тамошним волокитчикам, не дожидаясь пенсионного возраста:

И уже идут, кому нужно, в собес и спрашивают серого чиновника:

— Читали, как вас пропесочили?

И чиновник по-мышиному шуршит бумагой, брезгливо отмалчиваясь. А его допрашивают уже смелее и, если надо, стучат кулаком по ветхому столу…

Стих придает смелости. Он напоминает о правах. Он — честный парень. Он — как говорится, свой в доску, а если и отделен от тебя рампой — так тоже не зря: он уже не твой личный приятель, а друг всех. Его работа — это работа для всех…

В кабинете Сергеева сидел коренастый парень и выжидательно смотрел в лицо хозяина. Оба молчали. Сергеев небрежно перебирал бумаги, делая вид, что вовсе не интересуется парнем. Парень тяжело вздохнул и первым нарушил тишину:

— Так как же? Дашь работу?..

— Значит, конец? — сощурился секретарь. Парень снова тяжело вздохнул и решительно кивнул головой:

— Хана. Невыгодно. Кому я должен — я все прощаю. Невозможно заниматься.

Сергеев рассмеялся. Оживился и парень:

— Ходу нет, товарищ секретарь. Вчера я все понял. В «Гастрономе». Шикарная женщина молодых лет, и у нее открытая сумочка. Ты понимаешь, какая обида? Они мне зажали мою трудовую руку прямо в ее сумочке. Они подстроили мне этот спектакль! Я все понял, когда Колька Махотин дал мне интеллигентно понять… Я же не знаю всех шикарных женщин! Может, они уже все подстроенные. Я смеялся над твоими рейдами. Теперь я не смеюсь. Я хочу работать. У меня слабые нервы.

Парень кривлялся, старался выглядеть бравым и говорить на фартовом языке. Но Сергееву было ясно, что он пришел серьезно и честно просить работы.

— Я найду тебе работу, — сказал Сергеев, — мы дадим тебе жилье, и никто не узнает, что ты был мазуриком. Я ничего не спрашиваю и не требую, чтобы ты выдал своих приятелей. Придешь послезавтра. Решим.

— Я никого не продам, — сухо сказал парень, — у каждого есть своя голова, и каждому лучше знать, надоела она ему или нет. Но я тебе даю честное слово, товарищ секретарь, что, как только я почувствую себя человеком, я подарю вам трех замечательных юношей. Вы думаете, что они герои труда, а я один знаю, какие они гады. До свиданья…

И он нерешительной походкой направился к двери.

Сергеев записал в блокнот: «Работу М. Был слесарем» — и подумал о «трех замечательных юношах».

Черт возьми! Как было бы хорошо, если бы жизнь развивалась по догме! Ни о чем не надо было бы думать. Да…

В этом фельетоне нет ни доли вымысла.

Именно первый секретарь обкома оказался чудным парнем, отнюдь не буквоедом и чиновником. А именно второй секретарь горкома оказался узколобым догматиком. Некоторым покажется такое раскрытие образов схематическим и бесконфликтным, поскольку первый секретарь всегда справится со вторым…

Но такова правда жизни.

А впрочем, дело тут вовсе не в секретарях. Дело в самой сущности молодежи — в ее энтузиазме и непримиримости.

Если бы судьбою карманника М. интересовалась только милиция, давным-давно бы он сидел в тюрьме и злился. Но парень столкнулся с неожиданными для него обстоятельствами — ему не дали покоя такие же, как и он, ребята. Они подожгли землю под его ногами, как подожгли ее под ногами безымянных, но незабытых авторов угрожающих писем в «Кипяток». Нет, никто не «щекотал перышком ребрышек». Зато на улицах и в клубах стало спокойнее.

Раскаявшемуся карманнику не пришлось «дарить трех замечательных юношей». Их поймали сами комсомольцы. Сеньке, Мишке и Васе Квачу стало труднее работать. В городе постепенно исчезал маленький страх перед ночными татями.

Труднее пришлось Еремееву. Уже пронеслось известие, что правительство хочет отметить наградами гражданское мужество наиболее отличившихся комсомольцев. Верный своим руководящим принципам, Еремеев считал, что и он, как заглавный деятель, достоин награды. Лучше всех в городе он мог сказать, сколько комсомольцев на какое число участвовали в рейде, сколько задержано хулиганов, сколько разоблачено жуликов… Он был искренне убежден, что возглавляет деятельность масс.

Но массы обращали на него внимание только тогда, когда он маячил в президиуме. Никто не мог бы пересказать его точку зрения, она представляла собою какой-то скучный, невразумительный сумбур, произнесенный с мраморной непогрешимостью.

А все обстоит просто и понятно. В каждом городе имеются прекрасные ребята и девушки. Они молоды, энергичны, они хотят, чтобы жизнь их была полнокровна, интересна и деятельна. Они по своей молодости еще не разбираются в звонких абстракциях, и представление о жизни у них сугубо конкретное. Поэтому они видят жизнь такою, какая она есть на самом деле. Если хам оскорбляет — ему надо дать в морду. Если буфетчица ворует — ее надо поймать за руку. Если бюрократ калечит жизнь, загоняя ее в свою догму, — его надо высмеять, представить ничтожным и не страшным никому. Наконец, если комсомольский руководитель считает, что жизнь это увеличенная по клеточкам директива — его надо просто не выбирать больше себе в руководители.

Вот и всё.

Эти прекрасные ребята и девушки знают, что такое черная работа. Они получают не бог весть какие тысячи на своих заводах или в учреждениях. Большинство из них живет на стипендию, если учится в институтах. Если же они школьники — им приходится видеть, что курточки и завтраки их достаются родителям тоже не даром. И нечего им морочить голову, что жизнь легка, как майский ветерок. И нечего им сулить повышения и возвышения, если они будут себя хорошо вести. Был-де парень простым пастухом, а стал непростым артистом, был-де парень простым слесарем, а стал непростым инженером Исполнял-де черную работу, а стал не исполнять никакой, а только получать букеты и присутствовать в президиуме…

Самая важная и единственно ценная для человека работа — это нелегкая работа. Кем бы он ни был — простым пастухом, непростым певцом или заслуженным инженером. Черная работа, ежедневная, не нарисованная, не позолоченная мещанской моралью, овладевшей немалым числом наших пропагандистов. Работа не во имя будущего безделья, не во имя обязательных лавров, а работа как состояние жизни, как состояние гражданского права и долга.

Но работа — это не только твой станок или твой трактор. Работа это еще и повседневная, постоянная забота об очищении жизни и быта от тунеядцев, мечтающих либо выскочить из так называемого «простого» положения в так называемое «непростое», либо желающих просто бесплатно жрать.

И такая работа может быть только «черной» Не во имя льгот, а во имя своей личной потребности.

И прекрасные молодые девушки и парни это чувствуют. Они чувствуют это в любом городе, в любом городке, и в центральном и в периферийном, они чувствуют это всюду, потому что они молоды.

«Черная» работа, сегодняшняя, конкретная делает людей товарищами и объединяет против тунеядства, против щиплющего желания обеспечить себе «шикарную жизнь» — все равно чем: смазливой рожицей, папиным кошельком, или финским ножиком, или обыкновенной трусостью.

Это нелегкая работа, дорогой читатель, но нам необходимо воспитать в себе органическую потребность вмешиваться в общественную жизнь и отстаивать правду этой жизни…

1957