Дух. Тонкий, неосязаемый, он медленно, как щупальце в темной воде, тянулся ко мне от кого-то из четверых, и Око уловило его за миг до того, как он коснулся меня.

Я не стал тянуться к нему в ответ, как не стал разбирать, от кого из четверых он идет и что собой представляет. Просто окутал себя тонкой пленкой алого пламени по всей коже — защитно, никак не показывая, что собираюсь атаковать. Вне арены напасть на участника значило самому стать виновным, так что я шагнул назад, разрывая дистанцию.

Дух дотянулся до края моего пламени и сгорел, не дойдя до тела. Степан переменился в лице. Совсем чуть-чуть, на один короткий миг, но я уловил это и через Око, и просто глазами: он понял, что я понял. Что-то у них пошло кардинально не так, как они рассчитывали.

— Ну как знаешь, — сказал он ровно, пряча сбой. — До завтра, Червин.

Они развернулись и пошли к выходу все так же вразвалку, и только Прохор, уходя, оглянулся на меня через плечо с тяжелой злобой. Я стоял с топором на плече, держа алое пламя наготове под кожей, пока за ними не закрылась дверь.

К ребятам в комнату восстановления лазарета, где они отлеживались, пошел сразу. Наташа сидела на койке с вытянутой забинтованной ногой, Катя и Яков устроились рядом, оба еще в мелких заклеенных порезах, Артем валялся поперек свободной кровати, Виктор спал, Ян сидел на полу, привалившись к стене.

Я рассказал все, как было: четверо Гордеевых, предложение слить бой, отказ, и то, что почувствовал под конец.

— Они Маги оружия, — сказала Наташа, когда я закончил, и потянулась за своим листом, хотя наверняка без листа все помнила. — Гжатский уезд. Они очень похожи на нас по стилю. Но род работает не с металлом, как Железные, а с самим оружием: затачивают клинок на ходу, наливают его весом при ударе и сбрасывают вес в защите, гоняют клинки по воздуху отдельно от рук. Они тоньше Железных оперируют силой, точнее, хотя мы выигрываем по разнообразию техник и чистой мощи. Сражаются как латники, в тяжелой броне, бьются строем. — Она нахмурилась. — Того, что ты описал, этого неосязаемого, у них в моих записях нет. Ни слова.

— Я знаю. Потому и говорю.

— Откуда оно у них тогда? — спросил Виктор тихо, и в этом его вопросе я услышал ту же ноту, что и тогда, на трибуне, когда Федя пустил свою сиреневую волну.

— Не знаю, — ответил честно. — Не разобрал. И разбирать не стал — было не до того. Знаю только, что оно сгорает в моем пламени.

Я обвел их взглядом, всех по очереди, и сказал то, ради чего и пришел:

— Завтра я бьюсь один. Вы стоите у кромки и не вступаете, если я не дам знак.

В комнате стало тихо. Артем приподнялся на локте.

— Это как это один? — сказал он. — Их семеро.

— Против этого их Духа ваша магия вполне может оказаться бесполезна, — пояснил я. — Мне кажется, что ни сталь, ни земля, ни выстрелы его не возьмут. Может, молния Кати и достала бы, а может, и нет — проверять на вас не хочу. Я единственный, кому он не страшен, потому что у меня есть чем его сжечь. Если вы влезете, они пустят эту штуку в вас, и я не успею прикрыть всех разом.

— А себя, значит, успеешь? — буркнул Артем, но без настоящего запала, скорее по привычке поспорить.

— Себя успею. — Я выдержал его взгляд. — И не хочу, чтобы кто-то из вас лег под то, чего мы даже не понимаем. Даже если выиграем, вдруг это какой-то яд или какая похожая дрянь? Пострадавший может выпасть из турнира насовсем, а то и схлопотать на всю жизнь последствия.

Наташа смотрела на меня долго, и я видел, как ей не нравится отдавать бой целиком в одни руки, как все в ней, капитанское и расчетливое, противится этому. Но потом она коротко кивнула:

— Хорошо, делаем по-твоему. Но знак дашь сразу, как станет тяжело. Без геройства.

— Без геройства, — соврал я.

На следующий день мы снова сидели на трибунах и снова смотрели первую половину турнирной сетки одной восьмой финала, но теперь на поле выходили уже почти только сильные, те, кто дошел сюда не случайно. Купол держал над ареной плотный гул, духовые экраны дробили на куски лица бойцов, и каждый следующий бой был тяжелее предыдущего.

Железные вышли против команды Михаила, и я подался вперед, потому что этого боя ждал с некоторым интересом. Однако их вертящаяся сталь, сорок клинков вместо семи, два брата в центре, что читали друг друга без слов — все, чем они смололи прошлых противников, — против Михаила не стоили ничего.

Он шагнул вперед снова один, шестеро остались за спиной, и кристалл потек из-под его ног, разрезая их строй на части прежде, чем тот успел сомкнуться. Он рос под их ударами и уводил Михаила с линии, вставал стенами там, где братья пытались сойтись, сыпался гроздьями снарядов.

Железные продержались дольше прочих, дрались зло и умно, но кончилось все так же: семеро легли, шестеро Кавелиных за спиной Михаила так и не двинулись. Наташа рядом смотрела, не записывая, и лицо у нее было каменное.

Федя в своем бою снова пустил сиреневую волну и свалил ею одного из противников, но теперь этого не хватило: чужая семерка задавила его команду числом и слаженностью. От всей Вязьмы на турнире осталась только наша семерка.

А потом распорядитель назвал нас, и мы пошли вниз.

Ребята встали у самой кромки, под пеленой купола, где чужой странный Дух угрожал им минимально, а я вышел в центр арены и закинул топор на плечо.

Напротив выстроились семеро Гордеевых, и теперь я понял, отчего в зале их лица показались мне незнакомыми: здесь они были в полном латном доспехе и в глухих шлемах с узкими прорезями. Закованные в металл с головы до ног, семь одинаковых стальных фигур, среди которых было уже не разобрать, где кто.

После сигнала они сошлись плотно и мгновенно, выставив перед собой стену щитов. Над их строем разом поднялись в воздух штук десять более тонких лезвий, и зависли, поводя остриями, как осиный рой над ульем.

Сталь ловила свет духовых ламп и слепила холодными бликами, так что строй казался единым граненым зверем, ощетинившимся со всех сторон. Двое в центре, те, что покрупнее, держали ось: один с тяжелым молотом, другой, судя по знакомой ауре, — вчерашний главарь пришедшей подкупать меня четверки.

Строй медленно и неотвратимо пошел на меня единым телом, прикрытый сверху роем, и песок под их коваными подошвами шел мелкой рябью от слитного тяжелого шага. Я понял, что в лоб эту черепаху не вскрыть. По крайней мере, не сразу.

Ушел вбок, по широкой дуге, заставляя их разворачивать тяжелый строй за мной, и Око мое раскрылось на все стороны разом, держа и семерых передо мной, и рой над ними.

Латники развернулись, рой метнулся за мной веером, десять клинков ударили с разных сторон, но я не стал ставить одну защиту. Пустил алое пламя по всему телу и по лезвию топора, сшибая одни клинки сталью, гася другие вспышками огня и уходя от третьих. Один все-таки достал, чиркнув по плечу и скользнув по чешуе доспеха, но не дошел до тела.

И тогда же, в свалке клинков, этот странный Дух пришел снова.

Я ощутил его так же, как в зале: тонкое холодное щупальце, тянущееся ко мне из глубины строя, неизвестно от кого. Оно скользнуло к моей груди, и я, не отвлекаясь от клинков, плеснул в ту сторону алым огнем.

Дух истаял о пламя на подлете, не оставив следа. Где-то в стальном строю кто-то на миг сбился с шага. Они явно ждали, что эта их штука сделает свое дело, а она гасла, и я чувствовал, как по строю расходится злость.

А дальше начался долгий, возможно, самый долгий во всей моей жизни бой.

Я не шел в размен на их условиях, потому что в размене семеро латников зажали бы меня, навались они все разом и поймай в клинч. Вместо этого кружил, рвал дистанцию, бил и тут же уходил, заставляя их таскать за мной тяжелую броню.

В этом была вся моя ставка. У них под латами было, по сути, обычное человеческое тело, пусть и укрепленное Духом, которое от долгого боя в железе выматывается, как ни тренируй.

А у меня пламя и сила шли из разных источников, не отнимая энергию друг у друга, не говоря уж о выносливости Практика, и я мог жечь и бить одновременно: на полную и столько, сколько потребуется.

Так что это не они загоняли меня, это я выматывал их. Каждый раз, когда строй открывался, я бил в стык, в сочленение доспеха, и вкладывал в лезвие все, что у меня было.

Латы не держали огня. Сталь под алым раскалялась добела, шла по краям вишневыми разводами. Они могли гасить мой огонь своим Духом, но собственные доспехи остужать уже было куда сложнее, и то, что было защитой, становилось пыткой.

Я слышал сквозь их шлемы, как латники сипло, сорванно дышат внутри своих раскаленных консервных банок. Знал, что им жжет плечи и спины через нагретый металл: в горячем воздухе арены полз запах паленых кожи и волос.

Ядром я продавливал их строй там, где они смыкались плотнее всего, и сила удара отдавалась в сомкнутые щиты так, что вся черепаха проседала и расползалась. И ни одному из них я не давал прорваться к кромке, к моим ребятам.

Рой летающих клинков держал Оком, разбирая каждый на подлете: считывая, какой пойдет в голову, а какой под колено. И хотя несколько раз меня все же задевали, ни один порез не уходил глубже чешуи и кожи.

Снова и снова приходил их Дух, и снова и снова сгорал в моем пламени на подлете, на полпути. Каждый его приход я встречал уже не думая, рефлексом, и каждый раз чувствовал чужую глухую злость от того, что их тайное оружие не работает.

Строй ломался медленно, кусками. Первыми сдали трое латников, что бились просто тяжелыми клинками без затей. Я их измотал и одного свалил ударом плашмя по шлему, второго швырнул на песок и выписал тяжелый удар в спину, а третьего, наклонившегося слишком сильно вперед, ударил обухом снизу-вверх в грудь, подкинув на несколько метров в воздух, несмотря на вес лат.

Потом сдали обе девушки, что гоняли по воздуху парные клинки, — Анфиса и Глаша, как звал их Степан в коротких командах. Дрались они слаженно: клинки ходили парами, крест-накрест, прикрывая друг друга, так что в эту сетку лезвий было не сунуться напрямую.

Но без прежней плотности роя над головой их строй оголился. Я дождался, когда их пары разойдутся пошире, прошел между ними сквозь редеющие клинки и вырубил обеих просто мощными затрещинами — одну за другой, не калеча. Остались вторые Круги: тяжелый, с молотом, Тимофей, и капитан.

Молотобоец, поняв их положение, попер на меня как таран, и его утяжеленный магией молот ходил так, что любой обычный доспех проломил бы насквозь. Каждый его замах со свистом разрезал воздух, а песок под ударами, не достававшими меня, вставал столбом.

Я, продолжая поддерживать максимальную концентрацию, не подставлялся. Водил его по кругу, уворачиваясь, давая махать в пустоту, пока он не выдохся настолько, что замах его стал слабым. И только тогда вошел под молот и вбил топор с полным пламенем ему в нагрудник. Сталь лопнула от жара и веса разом, и Тимофей рухнул на колени, выронив оружие.

Остался Степан. Тяжело дышащий в своем шлеме, один против меня посреди поля, заваленного его лежащей родней.

На самом деле, к этому моменту я и сам сильно устал. Не меньше часа на полном ходу, десятки порезов, гудящее от напряжения тело. Да, держался ровно, но чувствовал, как тяжелеет каждое движение, как пламя приходится тянуть из себя уже с усилием. И тем не менее я держался, а он — нет.

Степан собрал на клинок остаток силы, налил его весом до предела и пошел в последний рывок, вкладывая в этот удар все, что осталось. Я встретил его. Подставил топор под удар, и сталь столкнулась со сталью с тяжелым гулом. Я устоял, погасив его напор телом и Ядром и начал давить в ответ.

Но в этот миг внутри Степана что-то вспыхнуло.

Заметил я это уже слишком поздно. Сгусток Духа, порожденный его двумя Кругами, разгорелся за долю секунды, поднялся в нем разом последней вспышкой и метнулся из его тела ко мне. Я усилил алое пламя, выплеснул его навстречу плотной стеной, как делал весь бой, чтобы сжечь неосязаемый Дух дотла на подлете.

Но сжигать оказалось нечего. Вспышка не ударила, не вгрызлась, не попыталась прорвать мое пламя. Покинув его тело, она будто сорвалась впустую, мелькнула и сгинула, и мой алый огонь, поднятый ей навстречу, не встретил сопротивления.

Похоже, магия, которую он попытался применить истощенными Кругами, просто сорвалась в последний момент. В следующий миг Степан пошатнулся. Сила вышла из него вся разом, до капли, рука разжалась, и меч рухнул на песок, а следом начал оседать и он сам.

Выдохся, решил я. Гонг. Распорядитель объявил нашу победу, и чаша обрушилась ревом, но я слышал его уже как сквозь толщу воды.

В комнату отдыха под трибунами меня почти внесли. Идти сам я еще мог, но ребята обступили со всех сторон, и я не стал отказываться.

Меня усадили на лавку, помогли снять покрытый повреждениями доспех, и целитель, прибежавший следом, принялся за работу, осматривая порез за порезом. Их было много, я и сам сбился со счета: плечи и бока, бедра и предплечья — длинные неглубокие рассечки от летающих клинков.

Целитель водил над ними светящимися ладонями, цокал языком, качал головой, но всякий раз, дойдя до очередной раны, удивленно отмечал, что ни одна не задела ничего важного, что все осталось на коже и в мышцах, не дойдя до жил и кости.

— Восьмерка, — сказал Артем, опускаясь на лавку рядом, и в голосе у него было тихое, усталое торжество. — Мы в восьмерке. Две столичных и шесть уездных осталось, и мы среди них. Ты это сделал.

Я кивнул. Говорить было тяжело. Бой выпил меня досуха, до самого дна, так, как не выпивал ни один бой прежде, и теперь, когда напряжение схлынуло, истощение поднималось во мне глухой, тяжелой волной, заливая все.

Руки висели плетьми, в плечах стоял ровный тупой звон, и пламя, которое весь бой я держал наготове на коже, теперь едва тлело. Наташа села напротив и смотрела на меня молча. В этом ее взгляде было и то, что я провел бой один, как и обещал, и то, что вышел из него на ногах, и еще что-то, чего я уже не разбирал, потому что меня вело.

Привалился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза. Под веками плыли цветные пятна, гул трибун над головой смешивался с шумом крови в ушах, и сознание мое уже соскальзывало куда-то в темное и теплое.

И на самом краю, уже проваливаясь, я зацепился за одну вещь. За ту последнюю вспышку Степана, что сорвалась впустую. Что-то в ней было не так, что-то, чего я не додумал в горячке боя: какая-то мелкая неправильность, заноза, севшая под кожу и не дающая покоя.

Неосязаемый Дух их я так и не разгадал, гасил весь бой, но он хотя бы был чем-то ощутимым. А последняя вспышка не вписывалась даже в рамки этого неосязаемого. Я попытался ухватить эту мысль, удержать, рассмотреть.

Но усталость была сильнее, разом навалившись всем весом, и смыла мысль, прежде чем успел ее додумать. Я провалился в темноту.

На следующий день снова ушел в тренировочный зал один. После вчерашнего марафона тело гудело тупой ровной болью во всех тех местах, где меня достали летающие клинки. Порезы-то целитель затянул, но мышцы под ними помнили каждый удар и ныли при всяком резком движении.

Так что я не гонял связки в полную силу, а работал медленно, разминая забитое тело, прогоняя Кровь через занемевшие участки, заодно проверяя, как держится Кольцо после того, как я выжал себя досуха.

Зал в этот ранний час был пуст, и мои шаги по серому оплавленному камню разбегались эхом и гасли где-то наверху в темноте, куда не доставал свет духовых ламп. Я стоял посреди круглой арены и катал по телу алое пламя ровной тонкой пленкой, то нагоняя его до жара, то сводя почти на нет.

Кольцо отзывалось послушно, два его фокуса под ключицами держали ровно, и я неторопливо, без перенапряжения гонял через них Дух, разминая Кольцо также, как разминал мышцы.

На краю арены, у каменной скамьи, лежал чей-то забытый кожаный наруч с потертой шнуровкой — видно, обронили на вчерашней тренировке. И я, гоняя пламя, то и дело останавливал на нем взгляд и думал, найдет ли его хозяин, или так и будет он лежать тут, ничей, до конца турнира.

Ничего особенного в тот день не случилось. Я гонял связки до полудня, пока забитые мышцы не разошлись и тупая боль не отступила, и за этой однообразной работой мысли уходили в сторону сами собой.

Ловил себя на том, что думаю не о завтрашнем четвертьфинале, а почему-то о Симонове, который был далеко, на другом конце планеты, в купленном для него доме в Рятке. О том, как он там один после того, как отдал мне часть себя, и здоров ли. Потом вернулся к себе, поспал, наверстывая недобранное за ночь, и к вечеру тело наконец отпустило окончательно.

А вечер мы с ребятами потратили на подготовку к четвертьфиналу. Благо так складывалось, что этот раунд для нас не должен был стать чем-то критичным.

Первым на поле вышла команда Михаила, и я подался вперед, как подавался всякий раз, когда смотрел на него. Против его команды стояла крепкая уездная семерка: ровная, слаженная, из тех, что в любом другом бою дала бы достойный отпор. Михаил снова шагнул вперед один и с тем же результатом.

Между ним и всеми, кто был на этом турнире, лежала пропасть. И я, глядя на ее дно, прикидывал, хватит ли мне сил, чтобы перескочить ее. Честного ответа у меня пока не было.

Южане в своем бою прошли тоже довольно уверенно. Шли зло и напористо, давили скоростью, и их капитан, рослый, в южном открытом доспехе, гнал команду в атаку так, будто чужой строй лично его оскорбил. Первые двое полуфиналистов были определены.

Нашим противником была команда Назаровых, из Духовщинского уезда — крепкая, но беззвездная, без единого громкого имени. В середине стоял единственный их Второй Круг, приземистый, кряжистый, с тяжелым лицом и тяжелыми руками.

Он ронял глыбы, наращивал каменную корку, лез в ближний и давил весом. Вокруг него вертелись шестеро на Первом — каждый при своем деле. Водяной и ветреник держали дальнюю, лозой их дерево-маг оплетал и стреноживал, двое на чистом физическом усилении шли в размен, а щитовик ставил всем им стену, под которой они перестраивались. Машина, отлаженная и притертая, из тех, что вытаскивают бои не блеском, а тем, что не делают ни одной ошибки.

Тем не менее, хотя бой вышел далеко не из легких, обошлось без сюрпризов. Я взял на себя капитана и того из физусилителей, что покрепче, и оттеснил обоих к углу поля, оставив ребятам остальных. Капитан пытался меня задавить, но против Практика ближний бой был едва ли не худшей стратегией.

У остальных тоже в целом все было стабильно. Наташа защищала центр построения, огрызаясь сталью, и веер ее четырех клинков не давал чужому строю сомкнуться ни на миг. Ян связал тенями ветреника, Катя жгла молнией водяного и древесного Магов, отчего лоза чернела и осыпалась золой, Виктор с дальней выбивал их связки, а Артем поднимал из пола встречные стены и шипы.

Ребятам тоже досталось: Катю снова посекло осколками, Артему прилетело каменным снарядом по плечу, и к концу они были потрепаны и вымотаны. Но мы стояли, а Назаровы лежали, и распорядитель поднял руку в нашу сторону.

Зубовы, степняки, как я и думал, тоже прошли в полуфинал. Так определились четверо. Команда Михаила, южане, степняки и мы.

Над стотысячной чашей на огромных духовых экранах высветились четыре герба, а под ними двадцать восемь имен. И одно из них было моим, забредшим в этот полуфинал с другого конца планеты, из маленькой деревни под Мильском.

Однако я смотрел на огромный герб Железных на экране и не чувствовал ни торжества, ни гордости. Нет смысла торжествовать, пока я не увижу вот так же свой собственный герб.

В апартаменты мы вернулись из лазарета, вымотанные четвертьфиналом, и я думал, что свалюсь спать, едва дойдя до кровати. Катя зевала во весь рот, не прикрываясь, и сонно щурилась на свет. Артем осторожно тер ушибленное каменным снарядом плечо и шипел сквозь зубы, изображая страдание сильнее, чем оно было в реальности.

Виктор молча убрал со стола чашки. Наташа у своей двери обернулась, окинула всех тем коротким взглядом, каким проверяла нас после каждого боя, сказала только «молодцы все» и ушла к себе.

Я налил морса, выпил, глядя на белые башни в подсветке и на медленные огни летательных экипажей, что ходили между домами. Завтра по сетке был еще один выходной перед полуфиналом, и я уже знал, как собирался его провести: отоспаться, отлежаться, дать избитому телу собрать себя обратно перед тем, что ждало дальше. Полуфинал. А за ним почти наверняка тот, на кого я сегодня смотрел с трибуны и не находил в себе уверенности.

Но утром пришел посланник Кавелиных. Чем мы будем заниматься в этот выходной, уже было решено за нас.

Всех полуфиналистов, двадцать восемь человек, звали на раут. Вечером, во дворце Кавелиных. Тисненое, плотное приглашение, тяжело лежало в руке. По нему одному уже было понятно, что отказ не предусмотрен.

Я повертел плотный лист в пальцах. Всех, с кем нам еще предстоит схлестнуться — соберут в одном зале чужого дворца, в самом сердце рода, что правит этой планетой.

К вечеру нам принесли костюмы, пошитые по снятым заранее меркам — каждой команде в стиле своего уезда. Наши были выдержаны в манере Железных: строгий серый цвет, жесткие угловатые линии, ничего лишнего.

Я оглядел себя в зеркале и почти не узнал: чужой человек в дорогом костюме смотрел на меня оттуда, и единственное, что было в нем моего, — это глаза. Артем вертелся рядом, одергивал рукава, явно довольный, Наташа в сером платье смотрелась максимально естественно, а вот Ян, наоборот, в строгом костюме выглядел до того непривычно взросло, что Катя не удержалась от смешка.

За нами прислали отдельный летающий экипаж, и таких было три: для нас, для степняков и для южан. Команда Михаила, как столичная, добиралась своим ходом. Мы уже успели покататься на обзорном летающем экипаже, но это было другое.

Я полноценно летел над городом, и это стоило того, чтобы запомнить. Экипаж шел плавно и бесшумно, высоко над проспектами, и Смоленск-Красный лежал внизу весь, разом, россыпью огней до самого горизонта.

Белые башни-небоскребы тонули верхушками в подсвеченной дымке, и под нами по гладким руслам проспектов текли назад бесконечные реки света. Я смотрел на это сверху и думал о том, как далеко занесло парня, который три года назад не знал, удастся ли ему завтра нормально поесть.

А потом из дымки впереди поднялся дворец, и я понял, что весь город до этого был только подступом.

Он стоял на отдельном возвышении, огромный, многоэтажный, и весь был стилизован под кристалл: граненые башни тянулись вверх, переливаясь, ловя свет снизу и дробя его на тысячи холодных искр. Казалось, что это не здание, а исполинская друза, проросшая прямо из земли.

Снизу его подсвечивали софиты, и грани горели всеми оттенками, от льдисто-белого до глубокого синего. А над всем этим, на самой высокой башне, медленно поворачивался кристальный герб — тот самый двуглавый орел, что столичный ректор вырастил над стадионом на открытии. Родовая магия Кавелиных, поднятая до размеров дворца. Это был дом тех, кто правил планетой, и он не давал об этом забыть ни на миг.

Нас провели внутрь, через высокие залы, в которых терялся взгляд, в приемный зал. Герольд назвал его небольшим по меркам дворца, но в этом небольшом зале свободно поместилось несколько сотен человек.

Зал гудел ровным сдержанным гулом, под высоким сводом плыла тихая музыка, между гостями скользили слуги с подносами. Нас официально объявили, назвав по именам.

К каждой уездной команде приставили герольда, который представлял подходящих гостей, и к нам потянулись люди. Уездные рода, в том числе и наши, вяземские Железные, что приехали поддержать своих; столичные консульства уездных фамилий, чьи земляки дрались на турнире. Нас разглядывали с откровенным любопытством, как разглядывают диковину.

Герольд подвел к нам грузного человека в темно-зеленом, с консульской цепью на груди и объявил:

— Консул Вяземского землячества. — Потом повернулся к нам: — Команда Вяземской Академии, полуфиналисты.

Консул оглядел нас по очереди, задержавшись на мне, и качнул головой.

— Вы хоть понимаете, молодые люди, что натворили? — спросил он не без удовольствия. — Я тут навел справки у распорядителей ради любопытства. За все сорок семь турниров лишь в шестой раз вышло так, чтобы в полуфинал прошла одна-единственная столичная команда. А чтобы в четверку сильнейших попала команда, не приписанная ни к одному уездному роду, как вы, такой случай был только один. Вы — вторые. — Он понизил голос. — В Вязьме это будут помнить и через сто лет.

— Мы старались, — сказала Наташа.

Он засмеялся, похлопал меня по плечу тяжелой ладонью и отошел, а герольд уже подводил следующего. Я держал лицо ровным и принимал чужое любопытство, не показывая, что оно меня трогает, потому что давно этому научился.

А потом по залу прошел еще один герольд с жезлом, ударил им в пол и объявил появление главы рода:

— Аркадий Кавелин!

И прежде чем успел даже повернуть голову, я почувствовал его. Всем телом, через весь огромный зал, как почувствовал когда-то Мага с корабля, только во много раз тяжелее.

Эфирная Сфера. Спрессованная до немыслимого предела мощь, от которой давит в груди и хочется склониться, которая видит чужую силу насквозь, на любом расстоянии, как я сам вижу потоки Духа, только неизмеримо дальше и яснее.

Я погасил Око мгновенно, до последней искры, свернув его в Лелю. Тем же движением сжал Ядро, утопил его в Ладу, придавив, спрятав, оставив снаружи только ровное, гладкое Кольцо, читающееся как один-единственный Круг.

Аркадий прошел к возвышению в дальнем конце зала. Он был внушителен и без всякой ауры просто статью и ростом, спокойной тяжестью движений, и до того был похож с Михаилом, что не оставалось ни малейших сомнений в родстве.

То же неожиданно обычное, без заносчивости лицо, та же ровная сосредоточенность, только внешне на тридцать лет старше и несравнимо сильнее.

Он поднялся на возвышение, обвел зал спокойным взглядом, а когда заговорил, его, ровный и неспешный голос безо всякого видимого усилия наполнил огромный зал до самых дальних углов.

— Рад приветствовать вас в нашем доме. Сорок седьмой турнир выдался достойным, и четыре команды, что дошли до этого зала, заняли свое место здесь по праву. Покажите себя в полуфинале и в финале так же, как показывали все эти дни. Большего от молодости и не просят.

Слушая его, я поймал одну вещь, ему было все равно. Не из высокомерия, нет. Просто его мысли явно были заняты совсем другим, далеким и важным, а тело стояло тут и произносило положенные слова. Турнир, мы, весь этот сияющий зал были для него мелкой обязанностью на полях какого-то куда большего дела.

Он пожелал нам удачи, повернулся и ушел, освобождая от воздействия Эфирной Сферы. И только когда давление в груди отпустило, я позволил себе осторожно выдохнуть и чуть распустить то, что держал сжатым.

Когда официальная часть закончилась и зал свободно загудел, команды наконец смогли встретиться друг с другом.

Первыми к нам подошли степняки. Их капитан, светловолосый, широколицый, шел впереди с открытой улыбкой и протянутой рукой.

— Святослав, — представился он. Рукопожатие было крепкое и честное. — Я, считай, всю нашу сетку отболел за вас. Как ты вчера каменщика этого продавил, любо-дорого поглядеть было! Даже у нас так в открытую переть на Второй Круг мало кто решится.

— Спасибо, — сказал я. — Ваш бой тоже видел. Чисто работаете, без суеты, но с напором.

— Так степь, — развел он руками и засмеялся. — Суетиться негде, простор. У нас, если не сладился с теми, кто рядом, в чистом поле один пропадешь. Вот и приучены.

Разговор пошел легко. Святослав без всякой задней мысли расспрашивал про наши стили, делился своими идеями и тактиками, и мы с Наташей втянулись, потому что говорить с человеком, который любит дело и не держит камня за пазухой, всегда приятно.

Наташа разбирала с ним, как они держат строй в степной манере — без жесткой оси, текучим кольцом, — и я слушал и думал, что вот с этими драться будет тяжело, но очень интересно. Собственно, завтра нам и предстоял бой, и от того та легкость, с которой обе команды заобщались, была даже более удивительной и ценной.

Но тут в наш круг вошли южане.

Их было несколько, и шли они иначе, чем степняки: не навстречу, а напролом, намеренно занимая, даже захватывая пространство. Впереди шел их капитан, широкоплечий, с тяжелым подбородком, а рядом с ним та самая девушка с подоконника, смуглая, в открытом платье, и теперь, вблизи, я смог наконец рассмотреть ее как следует.

— Влас, — бросил капитан, не подавая руки. — Туровы. — Он оглядел нас сверху вниз, задержался на мне. — Так вот ты какой, безродный. Наслышаны.

— Червин, — сказал я ровно.

— Смелые вы там, на словах, — продолжал Влас, и девушка рядом смотрела на меня молча и прямо, недобро. — Команду Кавелиных вынесли, латников Гжатского положили. Языками вон как чешете все, какие вы тут грозные. — Он усмехнулся. — Поглядим, грозные или везучие.

— Раз вы такие смелые, — сказал, выдержав его взгляд, — чего же я не слышу, чтобы вы то же самое говорили в лицо Михаилу? Он вон, у дальней стены. Сходите, расскажите ему, какие вы грозные. Или вы уже приняли, что проиграете ему, и теперь бычите, потому что с кем-то из нас вам бороться на третье место?

В круге стало тихо. Влас потемнел лицом, а девушка шагнула вперед.

— Мы никого не боимся! Это недостойно воина! — сказала она с резким южным выговором.

— Петушиться и бросаться угрозами на приеме тоже как-то недостойно, — ответил я. — Драться будем завтра, на поле. Там и поглядим, кто чего стоит, без слов. А то, как вы ведете себя сейчас, — это поведение не воинов, а базарных бабок.

Ее будто ударили. Кровь бросилась ей в лицо, она подалась ко мне, и в темных глазах полыхнуло что-то такое, отчего стоявшая рядом Наташа едва заметно сместилась, прикрывая мне бок.

— Запомни меня, Червин, — выговорила девушка тихо и страшно. — Если вы проиграете и нам выпадет драться за третье место с вами, я тебя на том поле просто покалечу. А если получится, то и убью.

За ее спиной южане загудели, вскинули кулаки и принялись скандировать одно короткое слово, с вызовом:

— Ту-мак! Ту-мак!

Я хотел сказать еще что-нибудь, но к нам уже спешили распорядители и мягко, но непреклонно повели южан в одну сторону, нас — в другую, разводя команды по разным концам зала, прежде чем гул успел перерасти во что-то большее. Драки на приеме Кавелиных не допустили бы при всем желании сторон.

Когда нас развели и страсти улеглись, я наклонился к Наташе, тихо спросив:

— Тумак, что это? Имя?

— Прозвище. — Наташа смотрела через зал туда, где гудели южане. — Южный жаргон. У них так зовут гибрида, мутанта. — Она помолчала. — Эта девушка, Дарья, она ведь и есть гибрид. Редчайший случай, врожденный. В ней и сила Практика в теле, и Круги Мага — разом, в одном человеке.

Вот оно. Вот, что я почувствовал тогда на вечеринке и не сумел назвать: пропитка Практика и Круги Мага в одном теле, открыто, без всякой маскировки.

— И она это не прячет, — сказал, не спрашивая, а проверяя. — Гонения на нее не распространяются?

— Нет, ей и не надо прятаться, — Наташа пожала плечами. — Там, где она родилась, на дальнем юге, такие гибриды хоть и редкость, но не под запретом. Это не то, за что в Империи отправляют на эшафот. Просто странность родословной. Она с этим живет в открытую, дерется и тем, и другим, и ее знают именно такой.

Я кивнул и какое-то время молчал, глядя на грани дворца за стеклом. В голове против воли крутилась одна и та же мысль: может быть, мне тоже попытаться притвориться таким вот гибридом?

Но я ее тут же отбросил, потому что примерять ситуацию на себя было бессмысленно. У меня не было ни полноценных Кругов, ни врожденной гибридности, о которой наверняка должно было стать известно сильно заранее.

К тому же у меня уже было тройное Ядро, выращенное методиками Практиков. Даже захоти я однажды выйти в открытую, нечем было бы объяснить, откуда во мне это. Ее гибридность была щитом, а моя тайна оставалась петлей. Но с другой стороны, легенда моя уже устоялась, и менять в ней было нечего и незачем.

Вечер тянулся к концу, гости начали понемногу разъезжаться. Только тогда от дальней стены отделился человек и пошел прямо к нам, а весь зал, я заметил, проводил его взглядами.

Наташа тоже увидела и тихо тронула меня за локоть.

— Михаил, — сказала одними губами.

Он подошел, обычный, среднего роста, без тени той тяжести, что окутывала его дядю, и кивнул мне.

— Отойдем на пару слов? — произнес он просто.

— Что ты хотел? — спросила Наташа.

— Я не с тобой говорю, — резко одернул ее он.

Я остановил Наташу жестом и кивнул:

— Слушаю.

Мы отошли к окну.

— Я редко ошибаюсь насчет людей, — начал он ровно и спокойно, — и почти уверен, что в финале мы встретимся. Степняки хороши, но до тебя им далеко. А я, естественно, одолею южан. Останемся мы. — Он посмотрел на меня прямо. — Ты сильный, Червин. Я никогда не видел, чтобы кто-то имел такую силу на таком уровне. После турнира мне пригодился бы такой человек. Пойдешь ко мне? Не в слуги — в подчиненные, с настоящим делом и настоящим весом за спиной.

Я выдержал паузу. Предложение было лестным, конечно, но идти к кому-либо в услужение я не собирался в любом случае.

— Если не видел никого сильнее, может, наоборот? — выдал я. — Ты ко мне в подчиненные?

Он не рассмеялся, как рассмеялся бы на его месте всякий другой. Лишь чуть приподнял бровь, и в глазах у него зажегся настоящий, живой интерес — первый за весь разговор.

— Любопытно… Знаешь, а давай так: кто проиграет в финале, тот идет к победителю в подчинение. Принимаешь пари?

Я хмыкнул.

— Ты мне в подчиненных на самом деле не нужен. Не мечу я так высоко, чтобы держать при себе Кавелина.

А вот это его неожиданно развеселило.

— А зачем тебе индивидуальный этап? — спросил он, усмехнувшись. — Ты ведь записан и туда. Род Кавелиных исполнит любое желание сильнейшего одиночки. Чего ты хочешь, Червин, что готов идти за этим через меня?

Я сказал ему правду — все равно не было смысла скрывать.

— Хочу создать свой клан.

По сути, род и клан были одним и тем же. Но род невозможно создать просто по желанию. Род — это наследие поколений, длинная цепь предков и накопленные за десятилетия или даже века ресурсы, связи и влияние. Причем в основе рода должна быть одна семья, которая, собственно, в большинстве случаев и становится самим родом.

Клан, с другой стороны, — это просто сборище людей, идущих за лидером, получившее признание Кавелиных и, как следствие, право на статус клана.

В клане дворянство давалось лишь лидеру, чтобы не плодить множество побочных фамилий, а он уже со временем, формируя семью, женя и выдавая замуж своих детей, создавая перекрещивающуюся сеть родственных связей, порождал род, где каждый член основой семьи был аристократом.

Однако, еще раз, между кланом и родом чисто юридически не было большой разницы. Так что, по сути, желание создать свой клан равнялось желанию основать собственный род и стать дворянином. И я хотел это сделать с огромным скачком через все возможные перипетии и сложности, что многими, а особенно членами правящей династии, могло быть воспринято даже как оскорбление.

Так что я ожидал от Михаила какой угодно реакции, но никак не одобрительного кивка.

— Тогда слушай, зачем тебе это пари, — сказал он. — Победишь меня — скорее всего, возьмешь и весь турнир, а победитель получает желание. Моя семья жадничать не станет. Они дадут тебе статус главы клана, даром что ты молод и за тобой ничего еще не стоит. А теперь представь: ты глава клана, а я твой подчиненный. Сколько поддержки потечет к тебе от моего рода через меня одного? Отца и семью я как-нибудь уговорю. Если сможешь победить меня, тебя сочтут достаточно перспективным, чтобы мое тебе подчинение уже не выглядело чем-то невероятным. К тому же все равно мы будем служить Кавелиным и Империи. Для меня при таком раскладе не изменится особо ничего. А ты получишь в подчинение потомка главы правящего рода. Вот тебе причина ударить по рукам.

Я смотрел на него круглыми от удивления глазами.

— То есть ты все это выкладываешь и предлагаешь с одной целью, — уточнил я, — чтобы, не сомневаясь в своей победе, в итоге заполучить меня себе?

— Именно так, — сказал он без тени смущения.

Это была ловушка. Но честная, выложенная на стол открыто и открыто назвавшая себя ловушкой. Так что не попасть в нее было даже как-то неуважительно.

— Хорошо, — сказал я. — Но с одним условием: перенесем пари на индивидуальный турнир. Сейчас впереди групповое, и втягивать в это товарищей я не хочу.

Михаил говорил прямо и в победе своей не сомневался, а я слишком ясно представлял, что выйдет, если он по простоте обмолвится своим о пари. Его команда не потерпит, чтобы их капитан ходил в подчинении у безродного, и найдет, как этого не допустить.

Ударят не по мне. По моим. По Наташе, Кате, по любому, кого можно сломать у меня на глазах, чтобы я потерял голову и проиграл со стопроцентным шансом. За себя я не боялся. За них — да.

— Это затянет мое желание, — сказал Михаил, подумав. — Но хорошо, перенесем на индивидуальный. — Он чуть улыбнулся. — Я и там уверен, что в финале мы встретимся.

Он кивнул мне и отошел, и зал снова проводил его взглядами.

Я вернулся к своим. Они ждали, и по их лицам видно было, что весь разговор у окна они отследили от первого слова до последнего, не услышав ни одного.

— Ну? — не выдержал Артем. — Чего хотел племянник?

Я рассказал им. Про предложение, про пари. Наташа, дослушав, нахмурилась.

— Ты заключил пари с Кавелиным и не сказал нам ни слова, — проговорила она. — Это касается всей команды, Саша.

— Индивидуальный турнир касается меня одного, — сказал я. — Там я сам за себя. Простите, но этот бой будет мой, и решать в нем буду я один.

Спорить было поздно, по рукам мы с Михаилом уже ударили, и они это понимали. Наташа поджала губы, но кивнула, и на том разговор кончился.

Обратно нас везли тем же летающим экипажем, и дорога была тихой. Все вымотались за длинный вечер, Артем впервые за день молчал, привалившись к борту, Катя дремала на плече у Якова, Ян смотрел в окно на уплывающие огни. Дворец Кавелиных таял позади, граненый, сияющий, медленно поворачивая на своей башне кристального орла.

В академию мы вернулись за полночь и разбрелись спать почти молча.

Я лег, но сон долго не шел. Завтра был полуфинал.

Полуфинал группового этапа разводили по двум половинам дня. Сначала бились за выход в финал столичные и южане, потом, после перерыва, мы спускались драться со степняками, а вечером проигравшие сходились за третье место.

Так что с утра мы сидели в гостевом секторе исполинской чаши и смотрели на поле, где сейчас выяснялось, кто пойдет в финал против нас, если мы свое возьмем.

Чаша вмещала сто тысяч, и сегодня она была полна почти до краев. Я понимал, что никогда не привыкну к этому виду.

— Туровы выходят, — сказала Наташа, не отрывая глаз от поля. На колене у нее лежал плотный лист, расчерченный ее аккуратной рукой, но в лист она не смотрела, держала его скорее по привычке. — Запоминайте. Те, кто проиграет тут, пойдут за третье, и с ними мы, может, еще схлестнемся.

Южане высыпали на песок пестрой семеркой в легких доспехах и с открытыми лицами — загорелые, широконосые. Против них с другой кромки поля выходила столичная команда, и впереди шел, разумеется, главный фаворит этого турнира.

Михаил Кавелин шел спокойно, не замечая ни ста тысяч человек вокруг, ни ревущих экранов, будто вышел размяться в пустой двор. За ним держались шестеро его команды. Двое на Втором, остальные четверо тянули на мощный Первый.

Южане сделали то, чего я от них не ждал, и по тому, как подалась вперед вся наша скамья, понял, что не ждал не я один. Двое их сильнейших, Влас и Дарья, плечом к плечу пошли на одного Михаила. А пятерых оставшихся бросили против шестерых столичных, разменивая численность на то, чтобы свалить фаворита вдвоем.

— Глупо, — буркнул Артем и тут же осекся, потому что глупо не вышло.

Команда Михаила приняли на себя пятерых южан и почти сразу начала их продавливать. Это была далекая от честной схватка без особого изящества, на чистом перевесе. Но я отметил это и тут же забыл, потому что главное происходило в центре.

Дарья ударила первой, и трибуны охнули. Я подался к перилам. Она шла на Михаила безоружная, окутав себя магией воды, но ударила так, что от ее кулака по арене пошла мелкая дрожь. Ее усиление не тратило Дух Кругов, и оттого она не выдыхалась, как выдохся бы обычный Маг, гонящий силу из Кругов.

Она держала свой предел удар за ударом, и этот предел был выше, чем ей можно было дать с виду. Рядом со мной Ян, который весь турнир смотрел чужие бои с полузакрытыми глазами, теперь внимательно всматривался в происходящее.

— Вот это, — сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, — неплохо.

Влас работал чистой стихией, прикрывая, и вдвоем они впервые за весь турнир заставили Михаила собраться. Я видел это через Око яснее, чем через экраны: до этого боя Кавелин действовал, хорошо если на шестьдесят процентов силы. Сейчас он собрался и начал работать на девяносто.

Он сосредоточился на двоих и больше ни на что не тратил внимания. Но после этого исход довольно быстро стал очевиден. Кристалл вырос прозрачными гранеными плитами, и эти плиты, повинуясь, похоже, не столько его восприятию, сколько боевому гению, росли там, где Дарья будет через мгновение, отрезая ей шаг, загоняя в коридор из кристаллов.

Она ломала их телом, крошила, но каждая плита крала у нее долю секунды, и этих долей хватило. Михаил поймал ее на одном таком сбое: граненое острие выросло у нее под ногами, опрокинуло, и пока она падала, второе кольцо кристалла сомкнулось вокруг нее по пояс.

Власа он смял следующим, перехватив его волну стеной и сразу за стеной вырастив клетку.

Распорядитель остановил бой. Команда Михаила к тому моменту уже уничтожила пятерку южан и просто ждала, когда Михаил закончит со своими. Фаворит снова в одиночку, не позвав никого, пересилил двоих сильнейших чужой команды. Я, признаться, так же не смог бы.

В финал вышли столичные. Южанам оставалось сражение за третье место. А после полуденного перерыва вызвали нас.

Степняки уже стояли на своей кромке, и их было видно издалека: рослые, тяжелые в кости, в кожаных доспехах с нашитыми пластинами, и от всей их семерки веяло давящей телесной мощью.

Зубовы. Дрались они, по сути, очень просто. Все семеро специализировались на ближнем бое и физическом усилении, поэтому их стилем было моментальное и незамедлительное сближение и напор, пока чужой строй не лопнет.

Капитан их вышел вперед и поднял руку, приветствуя. Святослав. Он коротко, по-доброму кивнул мне через все поле. Я кивнул в ответ. Два Вторых Круга стояли за его плечом, вроде бы Тарас и девушка, Зоя, и еще четверо Первого.

— Расклад как обсуждали, — Наташа говорила негромко и быстро, без лишних слов. — Саша держит Святослава и Тараса. Я на Зою. Яков, идешь от меня по правую руку. Артем, разгонные линии, режь им навал по земле. Виктор, Катя, дальний бой, выбивайте тех, кто оторвется. Ян, упреждение — страхуешь всех, кого начнут продавливать. Не рассыпаться. Держим строй, что бы там ни было.

Распорядитель опустил руку, и степняки рванули с места все разом.

Семеро тяжелых тел сорвались одним кулаком, идя на нас стеной, набирая ход, и Святослав в острие этого кулака разгонялся так, что воздух за ним свистел. Степной ветер, говорила Наташа: они умели подстегнуть рывок, добавить себе скорости поверх той, что давало тело, и на этой скорости таран степняка весил вдвое против обычного.

Земля под их ногами почти буквально гудела. Купол ловил этот гул и возвращал, и на миг мне показалось, что на нас идет не семеро, а вся та масса, что сидела над большим стадионом.

Я рванулся наперерез, и Святослав с Тарасом, двигающиеся впереди остальных, тут же устремились ко мне. Наташа тоже сорвалась с места, принимая Зою лоб в лоб. И в этот же момент под ноги всей степной своре, в самые их разгонные линии, легла работа Артема.

Он не строил стен поперек, а поднимал землю буграми и грядами там, где степняк должен был оттолкнуться для рывка, и степной ветер, весь этот их прибавочный разгон, уходил в пустоту: толкаешься, а под подошвой не твердь, а осыпающийся бугор, и рывок гаснет, не родившись.

Двое степняков с ходу зарылись в эти гряды, потеряли ход, и навал, который держался на скорости, начал распадаться на отдельных тяжелых людей, которых уже можно было брать поодиночке. Я слышал, как Артем за спиной хекает на каждой гряде, будто сам ворочает эту землю руками.

Тарас достал меня первым. Он не бил, а будто просто повел широкой ладонью к моему плечу, и Око за миг до касания прочло, что идет следом: по его руке текла не сила удара, а заряд, ударная волна, которая распустится в точке контакта и разорвет изнутри.

Я не стал принимать это в лоб и не стал ставить блок — просто ушел. Скользнул в сторону ровно настолько, чтобы ладонь Тараса прошла впритирку, и волна сорвалась в воздух за моей спиной.

Со стороны это, наверное, выглядело как чутье хорошего бойца, который чувствует чужой замах раньше тела. Пусть так и выглядит. Но тут на меня вышел Святослав, и стало не до Тараса.

Он ударил тараном на полной скорости, и я встретил его не пламенем, а телом — всем тем весом, что давало мне Ядро. Мы сошлись, и я устоял, но устоял впритык. Он был быстр не так, как бывают Маги, а так, как быстр Зверь, у которого скорость в самой плоти.

Я ушел с линии, и вот здесь, на сближении, когда он на миг оказался вплотную, дал ему заряд пламени прямо в грудь. Пламя плеснуло ему по плечу и нагруднику, заставив отшатнуться и сбить разгон, и я выиграл этим полшага.

Полшага, но не больше. Он перетек в новый рывок раньше, чем я мог ожидать, зашел с другой руки, а Тарас тут же снова потянулся ко мне сбоку своей ударной ладонью. Я проводил ее Оком в пустоту, но опять мне навстречу пошел таран.

Святослав не давал мне ни мгновения, чтобы перейти в свою атаку. Он навязывал темп, гнал его, держал меня в обороне, и я впервые за весь турнир работал на пределе возможностей, считая каждую долю секунды.

Он был тем, ради кого стоило приехать драться. Я это понимал уже сейчас, отбиваясь, и где-то под расчетом во мне поднималось искреннее уважение.

Краем Ока, не отрываясь от своих двоих, я держал все поле.

Наташа и Зоя сошлись в долгом, тяжелом бою, какой бывает, когда две выносливости испытывают одна другую. Зоя держала удар, как наковальня — по ней можно было бить и бить, и она не падала, только оседала и снова восстанавливалась.

Наташа, однако, и не пыталась ее проломить силой, а брала техникой: уводила Зою с устойчивой ноги, рвала ей ритм, а сверху гоняла два парящих клинка, которые клевали Зою там, где та не успевала прикрыться.

Это была не быстрая работа. Это была работа на измор, и Наташа вела ее с тем спокойным упорством, с каким делала все.

На правом краю Виктор и Катя чистили поле от тех, кто отрывался от свалки. У степняков не было никого дальнего боя, и в этом была их брешь. Того степняка, что попер мимо Артемовых гряд, они сложили вдвоем: Катя сбила ему ход разрядом, Виктор добил по корпусу, и команда степняков лишилась первого острия.

Ян не лез в чужие схватки. Он стоял на своем месте и работал упреждением, пуская по полю тьму настоящей сетью: где степняк начинал продавливать кого-то из наших, там от земли отрывалась тень и вязала ему ноги, путала, крала опору ровно на тот миг, который был нужен, чтобы наш устоял.

Степной борец, шедший на захват Якова и, зазевавшись, забывший про Яна, попался в эту сеть основательно: Ян спутал ему ноги и руки тенями настолько, что борец увяз, и тогда уже к нему подоспел сам Яков. Это было минус два.

Яков весь бой держался в резерве, пользуясь тем, что я связал сразу двоих и у нас был перевес в одного человека: не выбирал себе врагов сам, а добивал тех, кого было возможно. Когда Зоя под Наташиным измором наконец осела на колено, Яков по короткому Наташиному кивку налетел на нее и ударил кулаком в духовой перчатке точно в голову, вырубая третьего бойца степняков.

Артем, отрезавший им отход своими грядами весь бой, под конец поднял земляную дугу за спиной у последних двоих. Те уперлись в нее, и отступать им стало некуда, так что ребята добили их окончательно.

Держалось все чисто на том, что я связал и удержал двоих сильнейших. Но работы ребят это не отменяло. Каждый в этом бою был на своем месте: убери любого, и строй бы поплыл.

Я бы не удержал Святослава с Тарасом, если бы Артем не гасил им разгон, и Наташа не дожала бы Зою, если бы Виктор с Катей не сняли подмогу той. Ян тоже не успел бы везде, если бы Яков не закрывал бреши.

Когда пятерка степняков была выведена из строя и Тарас со Святославом остались вдвоем, они, подумав, сдались. Смысла продолжать не было.

Распорядитель объявил победителей. Мы проходили в финал.

Травмы были у всех понемногу: у меня ныло отбитое плечо и горело сорванное о Тарасову волну предплечье, Наташа припадала на ногу, у Якова шла кровь над бровью, Артем дышал так, будто и впрямь ворочал землю руками несколько часов.

Но мы стояли на ногах, а степняки лежали и сидели на песке. Однако проиграли они достойно, без единого нечестного хода за весь бой. Святослав подошел и протянул мне руку. Я пожал.

— Хорошо сменялись, — сказал он без обиды или лести, кивнув на левый проход, который я держал. — Я думал, продавлю тебя. Не вышло. Увидимся на индивидуальном, Саша. Там и поглядим, кто кого.

— Поглядим, — согласился я.

Через час мы снова сидели на трибунах и смотрели бой за третье место: южане против степняков, которых мы только что вынесли.

Этот бой шел иначе, чем наш. Дольше, тяжелее, без явного перевеса с самого начала. Степняки, проиграв нам днем, не сломались, а навалились на южан той же стеной, и навал их пошел вполне успешно. У южан вообще не было ничего, чем перебить степную выносливость. Но у них была Дарья.

Я бы не сказал, что она прямо вытащила этот бой на себе, но стала ключевым звеном, вокруг которого в итоге южане сумели собраться, переформироваться и дать отпор, привыкнув к стилю степняков.

Она встала против двоих Второго Круга, Тараса и Зои разом, и держала обоих, не давая им разойтись и навалиться на остальных. Удар за ударом, и Зоя, та самая наковальня, что днем выстояла под Наташиным измором, теперь сама пятилась под Дарьиными кулаками.

Влас тем временем держал Святослава. Капитан южан был очевидно слабее капитана степняков, но он сумел связать его боем, и этого оказалось достаточно. Бой тянулся без малого полтора часа, закончившись на одной воле с обеих сторон, но степняки все же выдохлись первыми.

Они вкладывали всю свою выносливость в навал, а навал их довольно быстро заглох, и когда выносливость кончилась, кончились и они. Перевес у южан вышел буквально в волосок. По сути, это был скорее вопрос удачи, чем чистого навыка или техники. Но победа была победой.

Святослав, признавая поражение во второй раз за день, отыскал глазами нашу трибуну, увидел меня и коротко кивнул, пожав плечами и хмыкнув. Я кивнул в ответ.

Когда все закончилось, распорядитель объявил то, к чему весь день шло. Голос его, усиленный, прокатился по чаше. Финал группового этапа турнира пройдет через выходной, послезавтра вечером, чтобы обе команды успели подлечиться. И сойдутся в нем мы, вяземская семерка, и команда столичной Академии под началом Михаила Кавелина.

Я проснулся раньше всех, по привычке, которую не сбивали ни дорога, ни турнир, и какое-то время лежал, слушая, как за стеной ходит кто-то из ребят.

По расписанию сегодня был день отдыха, и стадион отдыхал перед последним вечером так же, как отдыхали мы. Я поднялся, оделся и пошел в зал, столкнувшись в коридоре с Виктором, который уже возвращался из ванной с мокрыми волосами. Через какое-то время начали подниматься и остальные, одеваясь и готовясь к отдыху в формате тренировки.

Тренировочный зал столичной Академии встретил нас пустой и готовый. Его выделили лично нам, и это была одна из привилегий финалистов. К запаху камня и пота примешивался слабый дух каких-то благовоний, которыми столичные окуривали свои залы, и от этого духа мне всегда хотелось открыть окно.

Ребята тренировались в тишине, и тишина эта была не та, рабочая, к которой я привык, а другая — натянутая как струна. Завтрашний вечер висел над каждым, и каждый держал его по-своему.

Яков гонял связки кулачных ударов ровно и зло, и пот тек у него по вискам настолько обильно, что при каждом резком развороте он разбрызгивал вокруг себя капли. Артем сидел на корточках у стены, водил ладонью над полом, и камень шел рябью и опадал обратно.

Ян стоял в дальнем углу и медленно, будто во сне, раскладывал какую-то связку в той самой манере разговора с тенями. Катя сидела на скамье и грызла ноготь на здоровой руке, что-то тщательно обдумывая. Это у нее с детства, я знал, и появлялось только тогда, когда ей было по-настоящему не по себе.

Наташа расположилась у дальней стены, без меча. Вместо этого она работала с теми четырьмя короткими клинками, что висели вокруг нее в воздухе: гоняла их кругами и восьмерками, заставляла замирать и срываться с места.

Лицо у нее было спокойное, то самое «железное», которое она надевала на людях, но я слишком долго ее знал, чтобы не видеть под ним тонкой струнки напряжения от ожидания завтрашнего вечера.

Виктор выбрал своей мишенью небольшую точку на стене и, почти что жонглируя пистолетами, клал в нее выстрелы один за другим.

Сам я встал в стороне и начал прогонять связки, витая где-то в облаках. Сколько мы так провели, не знаю. Час, может, больше. Никто не заговаривал первым, и в этом молчании нам всем было легче, чем было бы в разговоре.

А потом двери зала открылись, и вошли двое. Работники Академии, судя по серой, опрятной одежде с неярким гербом на груди. Один постарше, один помоложе — оба остановились у входа и обвели зал глазами, ища кого-то. Я понял, кого, еще до того, как старший шагнул ко мне.

— Александр Червин? — спросил он, и я опустил топор.

— Я.

— Вас просит к себе ректор столичной Академии. — Он сказал это ровно, как говорят то, что повторяли уже не раз. — Сейчас, если вам удобно.

М-м-м… что-то знакомое.

В зале стало тихо иначе, чем было тихо до сих пор. Яков опустил руки, Артем поднял голову, и четыре Наташиных клинка разом замерли в воздухе, будто она забыла про них на одно мгновение. Я чувствовал на себе их взгляды, не оборачиваясь.

Ровно так же без малого два года назад в Вязьме за мной пришли и сказали, что меня просит к себе ректор. Тогда это был Борис Романович, и тогда я еще не знал, чем кончится разговор: шел к нему, считая шаги, готовясь к худшему. С тех пор многое переменилось, но тело помнило ту дорогу к ректорскому кабинету лучше головы, и сейчас оно подобралось само, без приказа.

— Удобно, — сказал я.

Топор отнес на стойку, вытер руки и пошел к выходу, спиной чувствуя, как ребята провожают меня глазами и как у них копится невысказанный вопрос, на который у меня пока не было ответа.

У самых дверей я обернулся и поймал Наташин взгляд. Она не сказала ничего, только смотрела, но в этом взгляде было то ровное, спокойное внимание, которым она держала команду в бою. Кивнул ей, мол, все в порядке, и вышел вслед за служащими в коридор.

Столичная Академия была не академией, а городом в городе. Я думал, что привык к большому после Вязьмы, после каменных громад, которыми этот город меня в свое время оглушил. Но Вязьма рядом с этим, казалось, была тем же, чем Мильск был рядом с нею.

Корпуса тянулись во все стороны десятками, и между ними лежали дворы. Каждый двор был будто маленьким парком: со своим садом, прудом или фонтаном, со своими дорожками, выложенными гладким светлым камнем.

Утреннее солнце сюда почти не доставало — его перехватывали крыши. Оттого свет во дворах был ровный, рассеянный, как в пасмурный день, хотя небо стояло чистое.

Трава на газонах светилась снизу. Не блестела от росы, а именно светилась изнутри мягким светом из-за утопленных в землю ламп, так что в тени корпусов она тлела, как присыпанные угли, только зеленоватые.

На поворотах дорожек стояли гладкие каменные скульптуры без лиц, с текучими очертаниями, похожие на тот же текучий кристалл, которым Кавелины лепили все вокруг себя. И их было много: по одной на каждом изгибе.

Мы двигались по несущимся платформам, и я смотрел по сторонам не потому, что мне было любопытно, а потому, что считал по привычке. И каждый светящийся двор, каждая платформа без опоры, каждая безликая скульптура складывались в один и тот же ответ.

Денег здесь было столько, что я и счета такого не знал. И магии с Духом в это все было вложено столько, что невозможно себе представить. И того и другого тут было больше, чем нужно, чтобы понять, отчего у меня под ребрами все тяжелело с каждым поворотом. Это чужой дом, богатый и сильный, а я в нем был гостем. И еще вопрос, желанным ли.

Кабинет ректора находился на первом этаже главного здания, в дальнем его крыле, и когда служащий открыл передо мной дверь и отступил, я на пороге слегка запнулся, потому что готовился не к этому.

Я ждал ректорского кабинета в том смысле, в каком знал его по Вязьме по комнате Бориса Романовича: тяжелый темный стол, заваленный бумагами, шкафы до потолка, портьеры, запах старого дерева и чернил, тяжесть и сумрак.

А вошел в светлую, почти пустую комнату, в которой не было ничего лишнего и почти ничего привычного. Стены гладкие, без единого шкафа, светящиеся ровным светом изнутри, без ламп. Вместо стола перед окном висела в воздухе широкая плита из какого-то светлого матового камня, и по ней, под поверхностью, медленно текли строки и знаки, складываясь и расходясь, будто живые.

У стены стояло одно низкое кресло странной, текучей формы, в котором, казалось, в принципе нельзя сидеть нормально и удобно. Окно во всю стену выходило на сад, который выглядел нарисованным — такой он был ровный.

И на самом пороге, прежде чем я успел оглядеться толком, меня накрыло волной.

Она прошла по мне сверху вниз, мягкая, плотная, чужая, и я понял что это, потому что меня уже проверяли так в Вязьме, перед турниром. Ректор прощупывал Дух всякого, кто входил.

Но Борис Романович был Магом Пятого Круга, а этот стоял на Седьмом, и волна его была тяжелее, глубже. Она не скользнула по поверхности, как у Бориса, а на одно мгновение будто прижала меня всем весом к полу и заглянула чуть глубже, чем мне хотелось бы.

Я не дрогнул, держал Кольцо ровно, уже заранее спрятав Ядро и Око в Ладу и Лелю. В остальном же я просто стоял на пороге и пережидал волну, как пережидают тяжелый порыв ветра — наклонившись чуть вперед.

Волна сошла. Я остался стоять. Если он что-то и увидел сверх, лицо его этого не показало.

— Александр Червин, — сказал он, не оборачиваясь от своей светящейся плиты, — проходите.

Я прошел и остановился, не садясь, потому что сесть мне не предложили. Да и кресло то текучее не для меня, кажется, было поставлено. Он повернулся.

До этого я видел его только издали, на церемонии открытия, когда он одним движением руки вырастил из пустого воздуха над стадионом кристального двуглавого орла и держал его в небе, и весь стотысячный стадион замер под этой громадой.

Вблизи он был не страшен. Немолод, но и не прямо старик на вид: лет пятьдесят не больше. Одет ярко, не по-стариковски, и держался так непринужденно, как держится только тот, кому в этом мире некого опасаться. Он смотрел на меня со спокойным интересом, а не с неприязнью и тем более не с подозрением.

— Я следил за вашими боями, — сказал он. — И за групповыми вашей семерки, и за вами лично. — Он чуть наклонил голову. — Скажу прямо, Червин, потому что вижу, что обиняками с вами говорить смысла нет. За тринадцать турниров, что видел лично, я видел множество гениев. Собственно, когда-то я и сам был одним из них. Но большинство из них я забывал уже к следующему лету. Вас не забуду.

Я молчал: давно понял, что в таких разговорах тот, кто молчит и слушает, узнает больше, чем тот, кто спешит ответить.

— Первый Круг, — продолжил он, и в голосе было не удивлениа, а ровная оценка, будто он взвешивал на ладони, — студент второго курса уездной академии, безродный. Это само по себе редко, но не настолько, чтобы я звал человека к себе. А вот Первый Круг, который выносит Второй в своем первом же бою, а в полуфинале удерживает сразу двоих гениев из рода Зубовых — это уже другое. Сила в вас даже близко не по Кругу. Я видел подобное, но чтобы настолько… — Он помолчал. — Мне жаль, когда такое растет не там, где могло бы вырасти полнее.

— Не понимаю, к чему вы ведете, — сказал я, хотя уже понимал.

— Веду я вот к чему. — Он отошел от своей плиты, заложил руки за спину. — Я предлагаю вам перевод. В нашу Академию со следующего года, сразу на третий курс. Полноправным студентом третьего курса столичной Академии. Все, что вы прошли в Вязьме, мы зачтем, разумеется.

Я ждал, что он скажет дальше, потому что это явно было только началом.

— Подумайте, что это значит, — заговорил он ровно, по-деловому, как человек, привыкший, что слова его стоят дорого. — Вы видели уровень наших студентов, оборудования. То, на что вы в Вязьме потратите три года, здесь вам разложат по полкам за один. Человек вашей силы, поставленный в наши условия, через пять лет будет стоять там, куда из Вязьмы не доходят и за двадцать.

— А после учебы? — спросил я.

— После учебы — служба, как у всех. — Он не стал прятать этого, и за прямоту я мысленно зачел ему очко. — Из нашей академии распределяют на Стены, как и из любой — таков порядок, и вас он не обойдет. Но распределяют из столицы шире и дальше, не туда, куда уездных, и, скорее всего, не туда, куда пойдут ваши товарищи. — Подоплеку моего вопроса он тоже понял правильно. — Это вам действительно надо понимать сразу. Несколько лет вы прослужите там, куда пошлют, и, по всей вероятности, в стороне от своих. — Он чуть качнул головой. — Но, отслужив, вольны вернуться. Хоть в Вязьму, если потянет. Никто вас тут цепями держать не станет. После Третьего-Четвертого Круга обучение и окружение уже не так важно, как опыт и накопление ресурсов. Эликсиры, которые нормально воздействовали бы на таких сильных Магов, это что-то уровня сокровища, и заполучить хотя бы один такой за всю жизнь — уже успех. Так что, до тех пор, пока не станете достаточно сильным, чтобы начать считаться национальным резервом, вы будете вольны идти по своему пути. Если, конечно, он не уйдет в тупик.

Ректор замолчал, прошелся к окну и обратно, и я понял, что главное он приберег и сейчас выложит.

— И вот что еще, Червин. — Голос его стал мягче, без нажима, и от этой мягкости я насторожился сильнее, чем от всего сказанного раньше. — Я знаю, кто вы. Безродный из детдома, за вами никого и ничего. Я говорю это не чтобы задеть, а чтобы вы поняли: здесь это не помеха. Решите перебраться — мы вам поможем. Дадим полноценную квартиру или даже дом. Семью вашу, если есть кого, перевезем в столицу и устроим, дадим работу, дадим где жить. На вас экономить никто не станет, потому что вы того стоите. Здесь вы сможете стать тем, кем родились бы, будь у вас другая кровь.

Вот теперь он сказал все. А я наконец подвел счет двум вариантам.

В одном столбце было то, от чего трудно отмахнуться. Я не был просто способным безродным, которого терпят, я был последним из главной ветви Ясеневых и однажды собирался поднять то, что осталось от рода, из ничего. Для такого дела все, что он предлагал, было не пустым звуком. Сила, которую мне дадут в кратчайшие сроки. Связи, которые сами липнут к тому, кто учился в столице, а не в уезде. Деньги на семью, на всех, кого я оставил в Мильске, но не собирался забывать.

А в другом столбце была одна-единственная вещь, которая перевешивала весь первый.

Столица — вотчина Кавелиных. Здесь их больше, чем где бы то ни было на планете, и сильных Магов больше, и глаз вокруг больше, чем я мог себе позволить. В Вязьме на меня смотрел один Борис Романович, Пятый Круг, и тот, кажется, решил молчать о том, что увидел, если что-то все-таки заметил.

Здесь на меня будет смотреть этот Седьмой Круг, и не он один. А главное, где-то здесь, в этом самом городе, сидел имперский наместник, Маг Эфирной Сферы. Тот, кому подчинены Орлы Сияния, тот, чье внимание к одному человеку, как говорил Селезнев, никогда не кончалось ничем хорошим.

Один раз пройти мимо такого внимания можно. Но жить под ним годами, изо дня в день держа Кольцо ровным под взглядами тех, кто способен заглянуть глубже Первого Круга, означало рано или поздно дрогнуть. Маскировка не выдерживает вечного осмотра.

Достаточно одного раза, одной секунды, как тогда, на экзамене с Наташей, когда я вложил все в последний рывок и она дрогнула на мгновение. Селезнев это увидел.

И были товарищи. Те шестеро, что остались сейчас в тренировочном зале и ждали меня молча. Их я бросать не хотел, и это была не последняя строка в столбце. Далеко не последняя.

Все это я сложил за те несколько мгновений, что он стоял и смотрел на меня, ожидая ответа. И ничего из этого, ни единого слова про Практику, про наместника, про лишние глаза, я не собирался говорить вслух, сказав другое.

— Это большая честь, — сказал я, и это было правдой. — И большое предложение. Слишком большое, чтобы ответить на него сейчас, между двумя боями. Вы позволите мне подумать?

Он смотрел на меня еще мгновение, потом уголок его рта дрогнул не то усмешкой, не то одобрением.

— Позволю. Я бы и насторожился, ответь вы сразу. Кто хватает не глядя, тот и роняет не глядя. — Он вернулся к своей плите. — Думайте хоть до конца турнира. Спешить мне некуда, и назад я свое предложение не возьму. А не надумаете сейчас, — ректор чуть пожал плечами, — на самом деле не так критично. Система академий в Империи одна, Червин, и люди в ней одни, так что рано или поздно мы с вами все равно пересечемся. Лучше бы пораньше, конечно, ради вашего же скорейшего роста, но, опять же, на том уровне, где вы окажетесь уже через пять-десять лет, место и окружение перестанет играть большую роль.

— Благодарю, — сказал я и поклонился ровно настолько, насколько следовало, не ниже.

— Идите, готовьтесь к финалу, — сказал он, уже отвернувшись. — Завтра вам выходить против Михаила. Жаль будет, если выложитесь не до конца: я хочу посмотреть, на что вы способны по-настоящему.

Дверь затворилась за мной мягко, без звука, стоило выйти, и в коридоре я выдохнул, только тогда заметив, что все это время дышал чуть короче, чем привык.

Назад к залу я шел медленнее, чем оттуда, потому что нес обратно то, чего не было по дороге туда, и не знал еще, как это положить перед ребятами.

Они все были там же, где я их оставил, и, когда вошел, тренировка сама собой остановилась. Они не спрашивали, а просто смотрели, и я понял, что провели они весь этот час в том же натянутом молчании, гадая, что ректору от меня понадобилось.

— Ну, — не выдержал Артем, — чего хотел? Снять с турнира решили, что ли, чтоб Михаилу дорогу не загораживал?

— Перевод предложил, — сказал я. — Сюда, в столичную Академию. Со следующего года.

Тишина после этих слов была короткой и густой.

— И все? — Артем недоверчиво хмыкнул. — Вот так пришел к нему, и он тебе раз — третий курс столичной академии? Да сюда родовых-то с боем берут.

— Все. — Я пожал плечами. — Сказал, сила во мне не по Кругу, и что в Вязьме такая сила пропадет зря. А тут залы, наставники, библиотеки. Сказал, и семью перевезут, и денег дадут, и жилье. Все, как полагается, когда хотят заполучить.

Катя смотрела широко раскрытыми глазами, и я видел, как в них борется радость за меня с чем-то еще, тревожным, чего она сама стеснялась.

— Сашка, да это же… — Она запнулась, после чего все-таки решила не показывать искренних мыслей. — Это же невероятная возможность! Столица! Здесь все по-другому.

— Поздравляю, — сказал Ян негромко, и в его спокойном лице ничего не дрогнуло. — Ты правда заслужил.

— Заслужил, — эхом отозвался Виктор от стены и больше ничего не прибавил, как всегда.

И только Артем стоял, скрестив руки, и на лице у него было написано то, чего никто, кроме меня, ставшего свидетелем его пьяной исповеди, может, и не заметил бы. Та коротенькая, против воли проступившая тень, какая бывает, когда хвалят не тебя, а того, кто рядом. И ты вроде рад за него, а все же где-то под ребрами скребет.

Я не держал на него за это зла. Это было по-человечески, и он сам злился на себя за это сильнее, чем я мог бы на него злиться.

— Везет же некоторым, — буркнул он, и в этом «везет» было больше, чем зависть, но меньше, чем обида, обычное живое.

— Я еще не согласился, — сказал им.

Они посмотрели на меня иначе.

— Не согласился? — переспросила Катя.

— Нет. Сказал, подумаю. — Я подошел и сел на скамью рядом с ней, поставив локти на колени. — Может, и откажусь, если честно.

— Откажешься? — Яков нахмурился. — От столицы? Саш, ты в своем уме? Это же…

— Это столица, я знаю. — Я качнул головой. — Но без вас. И бросать вас я не хочу. Думаете, мне охота начинать все заново, в чужом городе, среди чужих, без единого знакомого лица? — Я обвел взглядом всех по очереди. — И потом, не так уж велика разница. Учение в Империи одно, что в столице, что в Вязьме, Дух один. Где ни учись, а Круги одинаковые, и Стены одинаковые, и служба одна. Разница есть, не спорю, но не такая, чтоб ради нее своих за полпланеты бросать.

Я говорил это, и часть сказанного была правдой, а часть была тем, что говорилось вслух вместо того, чего сказать не мог. Про наместника и лишние глаза, про то, что в столице мне дышать будет нечем, молчал.

И они не знали, отчего я на самом деле тяну с ответом, думая, что тяну из-за них. Пусть думают. Тем более тут я не обманывал даже наполовину.

И увидел, как у них отлегло. Не разом, не у всех одинаково, но отлегло. Катя выдохнула и наконец отняла руку ото рта. Яков хмыкнул и тяжело, по-своему хлопнул меня по плечу. Даже Ян чуть наклонил голову, и в этом наклоне я прочел облегчение.

— Ну и дурак был бы, если б согласился, — заключил Артем, к которому вернулся обычный его задор. — Кто бы мне тогда мозги вправлял?

— Тебе, чтобы мозги вправлять, никакого столичного обучения не хватит, — отозвался Яков, и Катя тихо, с облегчением засмеялась.

Натянутая струна, что висела в зале, на мгновение ослабла.

Они разошлись по залу, возвращаясь к тренировке, и тишина в зале снова стала прежней, без той натянутости. Я посидел еще немного на скамье, глядя, как они расходятся, и встал, чтобы идти за топором.

И тут заметил, что Наташа не ушла со всеми. Она ждала, пока остальные отойдут подальше, и, когда они отошли, подошла, села рядом и произнесла негромко, одними губами почти, чтобы не слышал никто.

— Саша.

Я повернулся к ней вполоборота. Она молчала какое-то время, глядя перед собой на зал и ребят, и я не торопил ее. Потому что знал: слова ей даются не так легко, как другим, и что, если решила что-то сказать, она скажет, когда их соберет.

— Ты волен, — тихо и ровно сказала наконец, — поступать как считаешь правильным. Это твое и больше ничье. — Она помолчала. — Если выберешь столицу, никто тебя не осудит. Я не осужу. Это правильный выбор, умный, и любой на твоем месте его бы сделал, и был бы прав. — Она впервые повернула ко мне лицо. — Я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ни решил, я приму это и поддержу тебя.

Я смотрел на нее и не находил что ответить, потому что-то, что просилось на язык, говорить было нельзя ни ей, ни себе.

— А еще, — добавила Наташа, и я уловил под ровным голосом что-то, чего она не прятала на этот раз, — я рада, что ты не сказал ему «да» сразу. Не знаю почему. Рада, и все.

Она никогда не ждала ответа, потому что вообще не из тех, кто говорит, чтобы услышать в ответ. Она подобрала с пола свои клинки, подняла их в воздух одним движением кисти, встала и пошла прочь, не оглянувшись. И клинки поплыли за ней следом, как стайка рыб.

Я остался сидеть спиной к стене, и смотрел ей вслед, пока она не дошла до Кати и не опустилась рядом с ней на скамью. И думал.

Думал, что, может быть, я не хочу оставлять Вязьму вовсе не из-за того, о чем сказал ребятам, и не из-за того, о чем не сказал. Все это и правда держало меня, но было и что-то еще, чему я не давал имени раньше и сейчас не дал тоже. Что-то, что сидело сейчас в десяти шагах от меня на скамье рядом с Катей и, подняв на меня глаза, поймав мой взгляд, не отвело их сразу.

Предложение столицы повисло в воздухе без ответа, и я знал, что буду носить его так до конца турнира, как мне и позволили. То, что между мной и Наташей, тоже повисло невысказанным, как висело уже долго.

А завтра вечером нам выходить в финал группового этапа, против Михаила Кавелина. Но почему-то именно сейчас я почувствовал, что мандраж и нервоз начисто исчезли.

Чаша турнирного стадиона была полна доверху, до последнего ряда под самым куполом, откуда люди на арене казались черной осыпью на сером камне. Я вышел на поле в общем строю, и первое, что меня встретило, был не рев, а свет.

Купол над ареной стоял прозрачной чашей, и сквозь него било закатное солнце, разбиваясь на гранях крыши стадиона. Барабаны молчали.

На духовых экранах стояли два герба: кристальный герб Кавелиных и стальной знак Железных. Большинство в этой чаше пришли смотреть, как столица ломает провинцию, и не скрывали этого: гул над нашей половиной поля шел низкий, нетерпеливый, жадный до развязки.

Но все же не подавляющее большинство. Больше четверти зрителей скандировали «Вязьма!», «Железные!» или и вовсе «Червин!»

Голос комментатора прокатился по пространству, усиленный так, что отдавался в груди.

— ФИНАЛ ГРУППОВОГО ЭТАПА СОРОК СЕДЬМОГО ТУРНИРА. СТОЛИЧНАЯ АКАДЕМИЯ ПРОТИВ ВЯЗЕМСКОЙ. ШЕСТЬДЕСЯТ ДВЕ КОМАНДЫ НАЧИНАЛИ, ОСТАЛИСЬ ТОЛЬКО ДВЕ.

Он перечислял что-то еще: имена, заслуги, рекорды, — и каждое имя их команды зал встречал ровным одобрением. Я уже не слушал.

Михаил Кавелин стоял чуть впереди своих, и в нем не было ничего, что играло бы на эту стотысячную чашу. Среднего роста, темные волосы, обычное лицо.

Он не разминался напоказ, не катал плечами, не смотрел в трибуны. Он смотрел на нас. На меня. Вдруг поднял руку, и в воздухе у его горла на миг собралась тонкая кристальная грань, поймала свет, дрогнула. Голос его пошел по чаше, усиленный не хуже комментаторского.

— Саша, — он назвал меня по имени, как знакомого, — один на один. Ты и я, отдельно от команд. Согласен?

Чаша на секунду притихла, поняв, что происходит что-то сверх программы. Я шагнул вперед, чтобы меня тоже было слышно, и Дух понес мой голос к экранам.

— Согласен.

— Тогда так, — он опустил руку, грань растаяла, — выиграю я наш бой, и финал берет моя команда. Выиграешь ты — финал ваш. Чисто, без шестерок.

Я качнул головой.

— Нет.

Над чашей прошел шорох. Михаил впервые чуть приподнял бровь.

— Нет, — повторил я. — Я не стану решать за них. Они весь год шли к этому финалу, и я не отниму у них бой ради того, чтобы свести все к нам с тобой. Хочешь один на один — я выйду один на один. Но финал пусть берут на поле все.

Несколько секунд он смотрел на меня молча, и я не понял, чего было в этом взгляде больше: досады или уважения.

— Хорошо, — сказал он наконец и отвернулся.

Бойцы разошлись. Их шестеро уходили вправо, наши шестеро забирали влево, и между двумя группами оставалась пустеющая полоса, вдоль которой мы с Михаилом пошли навстречу друг другу, к середине, где нам предстояло сражаться вдвоем.

Я снял со спины топор, привычно пустил по лезвию первую тонкую нитку алого.

Судья поднял руку, и обе стороны поля сорвались разом.

Старта шестерок я не видел целиком: в ту же секунду на меня шагнул Михаил, но поле чувствовал спиной и затылком, всем тем плотным теплым давлением, что сидело у меня в голове и умело смотреть туда, куда не доставал глаз.

У наших все пошло по схеме Наташи — по той, что она расчертила накануне. Виктор встал на колено, развел руки, и из пяти его духовых пистолетов, которые для него держала Наташа, тугими прямыми струями хлестнула вода. Не во врага, а в кристалл, которым Кавелины уже начали растить перед собой стену.

Вода неожиданно точно (и снова я поразился его навыкам в бою именно против кристаллов Кавелиных) вскрыла кристалл там, где он только рос, не давая ему схватиться целиком.

Ян действовал на упреждение: от его стоп по песку разбежались темные нити, оторвались, встали и ударили с тех сторон, откуда никто их не ждал. Артем резал поле, гнал из-под песка каменные гребни, ломал Кавелиным линию, заставляя их рвать строй. Его земля была куда слабее кристаллов, но зато он мог растить ее намного быстрее и масштабнее. И в эту рваную, вскрытую брешь входила Наташа и давила.

Все это я успел поймать одним длинным взглядом поверх плеча Михаила, и это была картина, которую стоило бы запомнить: шесть наших, сцепленных в одно, как кулак, и шесть столичных, которые дрались хорошо, грамотно, каждый по отдельности сильно, но врозь.

Кавелины были не слажены. Весь турнир их тащил один Михаил, и без него они оказались просто шестью сильными бойцами, не привыкшими стоять плечом к плечу. Старт был наш.

А потом на меня обрушился кристалл, и пространство сузилось до одного человека.

Михаил просто повел рукой, и из арены под моими ногами с сухим скрежетом целым частоколом выросли кристальные шипы. Я ушел коротким шагом вбок и тяжело, по широкой дуге рубанул туда, где он стоял.

Лезвие с алым пламенем по кромке прошло сквозь воздух: его там уже не было. Он сместился рывком, оттолкнувшись от кристальной ступени, которую вылепил себе под ногу за полмгновения до того, оказался у меня за плечом. А оттуда в спину мне пошла гроздь летящих лезвий — тонких, прозрачных, бритвенно-острых.

Я развернулся всем корпусом и принял их на броню и на плоскость топора. Большую часть. Два или три прошли под чешуйками доспеха и остановились, лишь войдя в тело. Благо вошли неглубоко, и я почувствовал, как тепло потекло по кисти.

Пламя на лезвии толкнул чуть гуще, рубанул по ближней грозди, и кристалл там, где его лизнул огонь, помутнел, треснул и осыпался пылью. Пламя и правда крошило кристалл лучше всего на свете. Это было единственное, чем я мог его доставать, и я держался за это.

В ближнем Михаилу было неудобно, и я понял это с первых же разменов. Оружия у него не было, и все его искусство жило в дистанции, в том, чтобы лепить из ничего кристальные стены, опоры, копья, держа меня в трех шагах.

Стоило подойти вплотную, и его ритм сбивался: ему приходилось ставить кристалл наспех, грубо, под самый нос. Я давил шаг за шагом, навешивая удар за ударом, заставляя его отступать и латать защиту впритык.

И все равно с первой же минуты понял, что бой проигрышный.

Понял не умом, а тем же давлением в затылке, которым читал поле. Я доставал его, гнал его назад, заставлял потеть, и при этом ясно чувствовал, что он бьется не на пределе. Что между используемым и тем, что у него есть, лежит запас, и запас этот велик.

Я работал в полную силу того, что мне позволено было показать: алым пламенем, Оком, Ядром — всем, кроме того единственного, чего показывать было нельзя. А он держал ровный темп человека, у которого еще не кончились ходы. Тройное ядро против Третьего Круга — это все-таки был неравный бой.

И сверху был его гений, который читал меня раньше, чем я заканчивал движение. Мне было нечего ему показать. И тогда я сделал то, что делал всегда, когда грамотный бой оказывался проигрышным.

Бросил защиту и пошел в размен удара на удар.

Это было неграмотно, и я это знал. Стиль, где забываю про оборону, прусь вперед и встречаю телом и броней все, кроме самого тяжелого, лишь бы достать самому, был не только крайне рискованным, но и максимально нерациональным.

Но за спиной у меня была выносливость Практика и очищенное тело, которое держало то, от чего обычный Маг сложился бы на раз-два. Эта выносливость не раз вытаскивала меня из ям, в которые загоняла жизнь.

Я перестал уходить от его лезвий. Начал принимать их на броню, шагал сквозь них и бил, бил, бил, навешивая алым по любой грани, что он успевал поставить, не давая ему ни секунды чистой дистанции.

Зал это почуял. Гул над чашей переломился, поднялся выше: до них доходило, что выскочка из провинции не падает, а лезет. И лезет зло.

Михаилу стало труднее. Я это видел: размен ломал ему рисунок — в ближнем его искусство буксовало, и он впервые начал тратиться всерьез. Но он по-прежнему был гением, а гении не растеряются.

Он перестал убегать по прямой, начал уходить рывками с кристальных ступеней, что вырастали и осыпались под ним за миг, ставил между нами короткие глухие барьеры, чтобы выгадать полшага, и точно контратаковал из-за них.

Один такой контр вошел мне под ребра кристальным клином, и я услышал, как внутри что-то хрустнуло, и при дыхании чувствовался прострел. Другой клин разорвал броню на бедре. Я сделал шаг. Каждое его попадание стоило мне крови и боли, но я знал, чем плачу и за что, и не собирался жаловаться на цену.

В этот момент где-то слева, за пеленой своего боя, уловил перемену в шуме шестерок и на долю секунды поднял глаза.

Кавелины нашли ритм. Без Михаила, врозь, они долго не складывались, но они были столичными бойцами турнира, и в итоге опыт и талант взял свое: двое стянулись спинами, прикрывая друг друга, третий пошел в обход, и наш кулак, такой ровный на старте, начал вязнуть.

Ростислав, второй после Михаила, лепил перед нашими целые гроздья лезвий и рвался рывками, как уменьшенная тень своего капитана; Лев, латник, стоял живой стеной и не пускал к себе никого.

Наших начали теснить. Наташа выровняла было, взлетев на двух своих парящих клинках. Ударила сверху, наливая двуручник весом в миг удара, и проломила одну связку, но другую тут же стянули заново.

И тогда я снова поймал краем Ока то, чего не понял. Виктор продолжал стрелять, но вдруг из его пистолетов хлестнула не водная магия, а пламя. Золотое пламя.

Я увидел его на долю мгновения, между двумя ударами Михаила. Чистое золото. И там, где оно касалось кристалла, кристалл не мутнел и не просто крошился, как от моего алого, а вскрывался насквозь, разом, будто его не было вовсе.

Дальше я не мог смотреть, но слушал комментатора, очень удачно тоже сосредоточившегося на новой магии Виктора. Он перевел стволы, ударил одной длинной золотой плетью поперек, и три кавелинских построения, которые ребята не могли проломить, рухнули за один проход. Их строй вскрылся.

Наши вошли в брешь и троих столичных вынесли почти разом: Ян свалил одного тенями со спины, Яков — второго в упор, Наташа — третьего сверху. Шестеро стало тремя.

Но Виктор?.. Я не понимал, что вижу. И, что было важнее, судя по лицам наших, по тому, как в тот миг дернулась Наташа, как застыл на полушаге Артем, этого не понимал никто. Виктор был Магом воды, мы все это знали. Откуда взялось это золотое пламя?

Однако оно иссякло так же внезапно, как вспыхнуло. Залпы золота захлебнулись, погасли, а сам Виктор качнулся, осел на пятки и завалился набок, выронив пистолеты, пустой до самого дна.

Что бы это ни было, оно выпило его досуха за один разменный отрезок. Наших осталось пятеро на ногах против троих. Но от такого поворота оставшиеся трое Кавелиных вошли в неистовство.

Я выхватывал все это кусками.

Бой, до того еще хоть как-то расчерченный, рассыпался в хаос, в свалку, где каждый бил во все, что двигалось. И в этой свалке один из них, у кого еще держался полный кристалл, сделал то, чего на турнире делать так-то нельзя.

Он собрал длинный граненый клин и послал его не туда, куда бьют, чтобы вывести из боя. Послал в грудь и лицо. Осознанно. В Катю.

Я услышал короткий, оборвавшийся вскрик, который ни с чем не спутаешь. Катя ушла на рефлексе, использовав молнию, чтобы подстегнуть свое движение. Ушла достаточно, чтобы клин не вошел туда, куда метил, но недостаточно, чтобы уйти полностью: грань распорола ей плечо, вторая — скулу, и она упала на колено, зажимая лицо.

На экранах над чашей это показали крупно, во весь рост, и стотысячный зал ахнул разом. Яков заревел.

Этот низкий, нутряной звук без слов я тоже знал и знал, что сейчас будет. Яков бросил всякую защиту, как бросил ее я, и кинулся на того, кто ударил Катю, в лоб, напролом. От его натиска Кавелин попятился и впервые за бой ошибся.

Ян довершил: его тени уже стояли вокруг, и одна из них перехватила отступающему руку, сложив ее в локте не туда, куда сгибается рука. Я услышал сухой треск и крик, и кристалл осыпался с переломанной кисти пылью. Осталось двое.

Но и нам это стоило немалого. Пока Яков и Ян ломали одного, латник достал Наташу: ее стальной доспех, который весь бой ускорял ей маневры, поймал тяжелый граненый таран в бок, и кристалл вошел глубоко в сталь. Она устояла на ногах, но левая рука повисла, и парящие клинки просели к земле. Было очевидно, что она уже не продолжит.

Две группы стачивали друг друга в труху. На поле уже почти не осталось целых: Виктор лежал, Катя на колене зажимала лицо, Артем держался, но сильно хромал, Наташа с одной рукой, Яков с рассеченным плечом. У Кавелиных на ногах оставалось всего двое, но они были относительно более целыми.

В моем бою за это время накопился свой перелом. Михаил отступил на полшага дальше, чем отступал прежде, разорвал дистанцию, которую я весь бой не давал ему рвать, и встал. А я почувствовал, как меняется его кристалл.

Он перестал лепить быстро и текуче, как лепил до сих пор. Замедлился, собрался, и новый кристалл рос иначе: медленнее, плотнее, тяжелее. Я видел Оком, как обычная прозрачная грань темнеет до густого, почти черного блеска, как уплотняется до того, что начинает гнуть свет вокруг себя.

Это была не просто другая фигура, а другая прочность. Это было особое телосложение. Мне, конечно, было грех жаловаться, но этот парень явно выбил генетический джекпот.

Я ударил в свежий темный барьер, что он поставил между нами. По привычке, с алым пламенем на полную, тяжелым навесом сверху. Топор пришел всей своей массой, всем разгоном, и алый огонь лизнул грань.

Но грань не осыпалась.

Топор отскочил. Лезвие, которое весь бой крошило его кристалл в пыль, ушло в сверхплотную форму, как в наковальню, и спружинило назад, вернув мне в руки и плечи всю отдачу.

Алое пламя держалось на кромке, жгло, но не вгрызалось, потому что эта плотность была уже выше того, что я мог взять пламенем на предельной мощности. Интрига кончилась ровно здесь. Единственное, чем я доставал его весь бой, перестало работать.

Михаил не дал мне время на то, чтобы это переварить.

Он вылепил из этой новой плотной формы копье. Не гроздь тонких лезвий, какими сыпал прежде, а одно большое кристальное копье, темное, тяжелое, в рост, и послал его в меня одним прямым выпадом.

Я понял в момент, когда оно сорвалось, что не успеваю уйти. Понял это всем телом и сделал единственное, что оставалось: вскинул топор поперек, плашмя, всей широкой плоскостью лезвия в блок, подставил под удар сорок килограммов железа и встретил копье ими.

Сверхплотный кристалл пробил топор насквозь.

Увидел я это близко, на расстоянии буквально вытянутой руки. Темное острие вошло в плоскость лезвия и прошло его, как прошло бы доску. Железо лопнуло.

Топор, служивший верой и правдой два года, лопнул в моих руках, разлетелся, и осколки железа, выбитые из моего же оружия, хлестнули мне в грудь и в лицо. Я почувствовал, как несколько коротко и горячо вошли в скулу, в лоб, в щеку, как один прошел вскользь у самого глаза.

От удара меня отбросило на шаг и развернуло. Само копье, потеряв в топоре часть хода, ушло мне вдоль ребер, не пробив броню насквозь, но добавив к сломанному ребру еще одно.

Я устоял. Остался в сознании, остался на ногах, удержался, но в руках у меня осталось только топорище, концентрация была сорвана, глаза заливала кровь. Я стоял и смотрел на Михаила, а он смотрел на меня, опустив руку, и больше не атаковал, потому что атаковать было уже не нужно. Он это видел.

Голову я повернул к нашим, но раньше, чем увидел их самих, увидел экраны над чашей. Комментатор как раз показывал зрителям то, что простым глазом из трибун было не разобрать.

Пятеро искалечены и лежат на полу арены без движения либо стоят на коленях, не в силах встать. Один Ян выглядел нормально, хотя и стоял, шатаясь, будто его можно сдуть взмахом руки. У противников при этом лежали все шестеро. Так что на бумаге, чисто по числу, ребята победили.

Вот только напротив меня стоял Михаил Кавелин, совершенно целый. Я разжал руку и уронил обломок топора в песок.

— Мы сдаемся, — сказал я, и эти слова прокатились по всей стотысячной чаше.

Комментатор объявил победу команды столичной Академии, и чаша взорвалась, но в этом реве я уже почти ничего не различал. Не было ни чувства стыда, ни злости. Я видел исход с первой минуты и шел до конца не потому, что верил в другой вариант, а потому, что иначе не умел.

Поле после финала пустело долго. Большую часть участников с него уносили, а не уводили. Многие были без сознания. Награждение, как объявил комментатор, будет общим в самом конце, после индивидуального этапа. Тогда же раздадут и медали, и звания. Сейчас всех уносили лечить.

Шел я сам, и это было почти роскошью на фоне остальных. Ребра простреливало на каждом вдохе, бедро жгло, лицо саднило, но ноги несли, и я успел дойти до ворот прежде, чем меня кто-то подхватил под локоть.

У самых ворот меня нагнал Михаил и остановился рядом.

— Чисто дрался, — сказал он и продолжил без перехода: — Тебе повезло, что мы отложили наш спор до личного турнира.

Я посмотрел на него. Кровь подсыхала у меня на скуле и стягивала кожу.

— Повезло, — согласился.

— Не обольщайся этим. — Он смотрел ровно, без злорадства, и оттого слова весили больше. — Там не будет иначе. Запомни сегодняшнее.

Он чуть наклонил голову, не то прощаясь, не то ставя точку, повернулся и ушел к своим.

Я нашел взглядом Яна. Он стоял у стены лазаретного навеса целый, но пустой до самого дна. На экране показали повтор его финального трюка. После того как все наши попадали, они с латником должны были вынести друг друга, но Ян в последний момент просто растворился, уйдя в собственную тень, пропустил последний таранный удар сквозь себя, как сквозь дым. Но этот прием, похоже, выжал его досуха.

Я подошел и поднырнул ему под руку.

— Идем.

Он не стал спорить, что само по себе говорило, до чего вымотан. Оперся на меня, и мы кое-как пошли вместе: мимо носилок, под навес, где пахло мазью, кровью и тем особым горьким составом, каким на турнире останавливают духовые ожоги.

Нас быстро обступили и начали усаживать на соседние с ребятами койки. И я только теперь в полной красе увидел цену сегодняшнего вечера.

Кате отняли руку от лица, и я увидел рассечение наискось через скулу — длинное, глубокое. Целители его залечат, но лицо — очень чувствительная зона со множеством микромышц, и у нее, скорее всего, останется шрам. Плечо уже забинтовали.

Рядом с ней сидел Яков, тоже с рассеченным плечом. У него рана была куда серьезнее: судя по всему, дошло до мышц, и такие травмы восстанавливались куда дольше.

Наташу уложили набок. С нее снимали пробитый доспех, отгибая разваленную сталь, а под сталью на боку наливался темный кровоподтек, и левая рука лежала вдоль тела неживой плетью.

Виктор пришел в себя: его подняли, посадили, отпоили чем-то из глиняной плошки. Но он смотрел в одну точку перед собой пустым тяжелым взглядом. Артем сидел поодаль, привалившись к столбу, держался за надорванную ногу и зыркал по сторонам, проверяя, все ли свои на месте.

Живы были все. Целы настолько, насколько можно остаться целым после такого финала, и это, по совести, было куда больше того, на что я имел право рассчитывать.

Яна тоже приняли, уложили, и затем, наконец, подошли ко мне. Помогли снять доспех, обработали раны, перевязали грудь, зафиксировав сломанные ребра. Целительница, немолодая, с короткими сильными пальцами, повернула мое лицо к свету и оглядела, не охая.

— В глаза не попало, — сказала буднично. — Везучий. Сиди смирно.

Минут пятнадцать она доставала из меня железо. Мелкие, рваные осколки моего собственного топора, по одному, пинцетом. Каждый отпускал короткой жгучей точкой, и каждый она бросала со звяком в металлический лоток. Звяков набралось много. Потом в ход пошла холодная, остро пахнущая мазь, а поверх нее перевязка — наискось через пол-лица. Под ней саднение наконец начало стихать.

Сидел я смирно, как велели, и смотрел на свои руки, в которых утром был целый топор, а теперь не было ничего. Но думал не о топоре, и не о проигрыше, который уже улегся во мне ровным камнем. Не о словах Михаила про индивидуальный турнир, хотя они стоили того, чтобы о них подумать.

Я думал о золоте.

Палату в лазарете Академии нам дали общую. Это, как и зал, и лучшие целители, шло тем же списком привилегий. Нас оставили вместе, в большой комнате под высоким потолком, с койками вдоль стен. Кому это придумали в утешение, я не знал, но угадали верно. Лежать порознь после такого было бы хуже всего.

Духовые лампы под потолком держали ровный неяркий свет, без теней по углам, и от этого света палата словно стояла вне времени. Остро пахло той же мазью, что мне положили на лицо, и горьким составом от ожогов, а поверх всего тянуло слабым духом благовоний, которыми столичные окуривали, кажется, все подряд.

Катю уложили у окна, пристроив руку на отдельную подушку. Шов наискось через скулу темнел на бледном лице ровной ниткой. Яков сидел на краю ее койки. Плечо ему наконец стянули, и он держал руку на перевязи, чтобы не тревожить, и не уходил.

Наташа лежала на боку здоровой стороны, и левая рука ее также не слушалась. Артем привалился к спинке своей койки, надорванную ногу вытянул прямо и время от времени трогал ее ладонью, будто проверял, на месте ли.

Виктор сидел на койке, держал в руках ту же глиняную плошку, что под навесом, и пил из нее медленно, по глотку. Цвет к его лицу возвращался, но не полностью, и взгляд еще терялся в пустоте.

Никто не говорил. Тяжесть проигрыша лежала на нас, и каждый, я видел, ворочал ее про себя, перебирал свой бой, искал, где можно было иначе. Дело это было знакомое и пустое, но все равно никто не мог не перебирать.

Артем сломал тишину первым, как ломал обычно.

— А все-таки, — сказал он в потолок, ни к кому, — я тому здоровому с молотом ребро сломал. Если бы не трибуны, был бы такой хруст слышен!

Он осторожно повел плечом и поморщился.

— Твое было третье, — не открывая глаз, отозвалась Наташа. — Первое ему Ян сломал.

— Ну и ладно. — Артем не смутился. — Зато громче всех.

Я хмыкнул, против воли, и не я один: Катя у окна тихо фыркнула, Яков мотнул головой, и даже у Наташи дрогнул угол рта, хоть глаза она так и не открыла. Тяжесть не ушла, но сдвинулась, впустила воздух, и стало можно дышать.

— Второе место, — сказал я больше себе, чем им, и обвел взглядом всех по очереди. — Во всем турнире. Из скольких команд?

— Из шестидесяти двух, — сказал Ян, не поднимая головы.

Он всегда знал такие цифры.

— Из шестидесяти четырех. — Я кивнул. — Ни одного Второго Круга на всю семерку. И второе место на всю планету. Хватит, ребята, грустить. Это такой результат, которым надо гордиться и рассказывать внукам.

Это была правда, и доходила она медленно, сквозь усталость.

— А проиграли мы Кавелиным, — добавил я. — Михаилу, гению раз на сто лет, вместе с правящей фамилией и всем, что за ней. Такому проиграть не стыдно.

Помолчали.

— Вить, — сказал Артем, и прежней легкости в голосе у него уже не было, — а что это было-то? Там, под конец. Не вода ведь.

Виктор не ответил сразу. Допил, что было в плошке, поставил ее на тумбу рядом и какое-то время смотрел на свои ладони, будто решал не что сказать, а сколько.

— Не вода, — сказал он наконец. — Золотой огонь. Или, как его еще называют, солнечный.

— Я думал, у тебя одна стихия, — сказал Яков. — Чего ж ты молчал? Чего водой плескался, если у тебя такое в рукаве?

— Две стихии вообще редкость, — вставила Катя. — Но и редкость эта без толку чаще всего. Сильную держишь, слабую забрасываешь, потому что распыляться глупо: лучше одну довести до ума, чем две до середины. Так что если у тебя вторая сильнее первой, — она посмотрела на Виктора прямо, — то ты делал ровно наоборот. Зачем-то.

— Зачем-то, — повторил Виктор и кивнул, соглашаясь не с насмешкой, а с самим вопросом. Помолчал, явно думая, с чего начать, и начал не с золота, а издалека: — Вы про род Соколовых что-нибудь слышали?

Мы переглянулись. Это была фамилия Виктора, но я всегда думал, что он безродный, как и я.

— Род этот, — сказал Виктор, видя, что никто не отвечает, — очень старый. Обитает на другом конце планеты, далеко отсюда. У Соколовых свое владение, в дела планетарной политики они не лезут, со своей территории почти никогда не выходят, и о них тут потому почти не помнят. А зря. Соколовы Империи нужны для одного. — Он чуть поднял подбородок в сторону окна, за которым, под одним с нами небом, спала столица. — Они узда. На вот этих.

— На Кавелиных? — Артем недоверчиво хмыкнул. — На правящий род?

— На правящий род. — Виктор сказал это ровно, как говорят давно известное. — Кавелины правят планетой, но и над правящими кто-то да стоит. Случись Кавелиным однажды захотеть слишком много, выйти из-под власти Империи — на этот случай и держат Соколовых. Чтобы было кому прийти и поставить на место. Соколовы не подчиняются Кавелиным или наместнику. Они вообще никому не подчиняются, кроме императора. Кавелины им не указ, но и они Кавелиным без настоящего повода не указ тоже. Так оно и стоит ровно, пока никто не качнул.

Я слушал и складывал факты про себя. Турнир, на котором мы дрались, чтобы взять второе место и порадоваться, был для кого-то полем, где сходились силы, рядом с которыми наша семерка весила не больше блохи. Под ребрами знакомо потянуло — тем же, чем тянуло утром, по дороге в ректорский кабинет: я опять забрел не в свой размер.

— А золото при чем? — сказал я.

— Золото и есть наша магия. — Виктор повел кистью, и в воздухе над ладонью на миг качнулась маленькая, неяркая золотая искра и тут же погасла; даже на нее у него едва хватило сил. — Родовое пламя Соколовых. Заточено оно против одного: против кристалла. Пламя вообще крошит кристалл, любое, это вы и сами видели. А наше солнечное — лучше всякого. Одно под другое, как ключ под замок. Потому я тебе тогда и сказал, Саша, чтобы ты против их корки бил жаром, а не сталью. Я знал, о чем говорю.

Я кивнул, не прибавив ничего лишнего.

— Так чего ты молчал-то? — не отставал Яков.

— Родовое пламя нельзя жечь на публике без разрешения рода, — сказал Виктор. — Просто нельзя, и все. Тем более я не из тех, кому могут пойти навстречу и сделать поблажку. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Я из мелкой побочной ветви, дальней. Какое-то время назад произошло… кое-что. И меня вовсе изгнали. Изгнанник, отщепенец, как ни назови. Из рода вышел, но фамилию и магию мне оставили. Только с одним условием: пламя держать в ножнах. Поэтому я и ушел в воду. Загонял себя в нее как можно глубже, чтобы не сорваться на то, что нельзя. Держался от своего пламени подальше, как от края.

— А теперь ты засветился, — сказал я.

— Ага. — Виктор смотрел в потолок, спокойно. — На сто тысяч человек и на духовые экраны. Этого они не простят, — он повел плечом, — придут и заберут.

В палате стало очень тихо.

— Заберут — это как? — осторожно спросил Артем. — Это что значит?

— Не убьют, если ты об этом. — Виктор сказал это почти мягко, догадываясь, о чем тот думает. — Соколовы своих, даже бывших, не режут за такое. Но и учиться в Вязьме мне больше не дадут. Заберут, отправят служить, куда укажут, и спрашивать не станут. Может, на Стену. А может, еще куда. И придут уже скоро. — Он перевел взгляд с потолка на нас, обвел всех, не торопясь. — Так что это вы со мной сейчас, считай, последний вечер сидите.

Никто не нашелся что сказать.

— Тогда зачем, — выговорил наконец Яков, и в голосе у него была не злость, а что-то вроде обиды за Виктора на самого Виктора, — если все равно проиграли? Ты-то чего себя на это разменял?

Виктор посмотрел на него, и впервые за весь разговор в его ровном лице что-то слегка сдвинулось.

— Чтобы не легли так позорно, — сказал он. — Я видел, к чему идет, видел, что нас сейчас разложат всухую, без единой их раны, на глазах у всех. И мне это было не по нутру. Захотелось один раз ударить так, чтобы они пошатнулись, чтобы у них тоже потекла кровь и чтобы все сто тысяч это видели. И оно того стоило. Проиграть можно по-разному. — Он откинулся на подушку, видимо, истратив последние силы на разговор. — Я выбрал, как хочу проиграть.

Спорить с этим было незачем, да никто и не хотел.

Целители заходили утром, осмотрели, перевязали заново кого надо и ушли. К полудню в палате большинство уже оклемались. Наташа поднимала левую руку до половины и хмурилась, что не выше, Яков ходил от окна к двери и обратно, разминая плечо. Возвращалось понемногу обычное, и мы почти забыли за этим обычным про вчерашнее.

Виктор не забыл. К вечеру он неторопливо собрал в свой небольшой чемодан немногое, что у него было, и сел на застеленную койку поверх одеяла. Одетый, готовый, и стало ясно, что он прощается.

— Я не буду тянуть, — сказал он, и мы все повернулись к нему. — Придут за мной не сегодня завтра: может, ночью, может, под утро. Будить вас ради этого я не дам и сцен разводить не стану. Поэтому давайте сейчас.

Он встал и подошел к каждому, простившись с каждым отдельно, без речей. Яков крепко пожал ему руку своими двумя, и долго не отпускал, но сказал только: «Держись там». Артем явно хотел было пошутить, как привык, открыл рот, но шутка не пошла, и он вместо нее просто неловко обнял Виктора за плечи и тут же отпустил. Катя сказала ему что-то совсем тихо, и Виктор кивнул. Наташа подала здоровую руку и держала его взгляд ровно, по-командирски. В этом ее ровном взгляде прощания было не меньше, чем в любых словах. Ян просто наклонил голову на свой манер, и Виктор наклонил в ответ — им двоим, кажется, и этого хватило.

Дошел он и до меня.

— Береги их, — сказал негромко, так, чтобы слышал я один. — У тебя получается. Лучше, чем ты сам думаешь.

— Может, еще свидимся, — ответил я.

Потому что хотелось, чтобы это было правдой, а не потому, что верил.

— Может, и свидимся. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни горечи, ни особой надежды. — Мир хоть и большой, а тесный.

Он убрал чемодан под койку, обвел взглядом нас всех разом и лег поверх одеяла, не раздеваясь, лицом к стене. Больше в тот вечер он не сказал ничего, и мы тоже примолкли. Долго еще никто не гасил лампу, будто, пока горит свет, за ним не придут.

Я проснулся раньше всех, по привычке.

Койка Виктора у дальней стены была пуста. Чемодана не было. Судя по всему, его забрали тихо, среди ночи, как он и сказал. И никто из нас не услышал.

Заживало на мне быстро, как всегда. На третий день после финала группового этапа меня уже выписали. Тем временем уже вовсю шли бои индивидуального этапа, но благо я ничего не пропускал, отлеживаясь.

В отличие от групповых боев, где было адекватное количество команд, на индивидуальный записалось в общем счете около шестисот человек, и проводить классические бои по турнирной сетке было бы слишком долго. Поэтому формат выбрали другой.

Свалка. Все против всех. В четыре раунда. Первый раунд оставлял сотню. Второй двадцать. Третий семь. И уже эти семеро сходились в финале.

При этом, чтобы те, кто участвовал в групповых, смог достаточно восстановиться для участия в индивидуальных, были введены правила.

В первом раунде сражаются те, кто записан только на индивидуальный турнир, а также те из группового, кто выбыл в одной тридцать второй или в одной шестнадцатой.

Во втором раунде — сотня лучших из первого раунда плюс те, кто выбыл на одной восьмой и одной четвертой группового. А в третьем раунде — двадцать лучших из второго плюс бойцы из четверки лучших группового тура. Поэтому мне предстояло сражаться только в третьем раунде, а до этого было еще три дня.

Наташу с самыми серьезными из всех, кроме меня, ранами, выписали вчера. Так что все уже были в наших апартаментах в академии, и я, прежде чем идти к ним, решил прогуляться по городу, чтобы очистить голову и проветриться.

Город давил спокойствием. Проспекты, гладкие, как столешница, бесшумные экипажи, идущие по ним сплошным ровным потоком, и над верхушками зданий — легкая дымка Духа. Я не торопился — идти было решительно некуда.

Михаила успел очень близко оценить в нашем предыдущем бою, и оценка была не из приятных. Дело было даже не в том, что он гений, и не в особом телосложении, хотя и то и другое было важными факторами.

Дело в том, что я уже знал, чем кончится наша следующая встреча, если она случится в финале. Топор Большого остался в прошлом, и чинить там было нечего. В финале меня выручит топор из арсенала Академии — тоже духовное оружие, но это будет не то же самое.

Стать резко сильнее за пять дней я тоже не мог. Эта дверь была заперта, и заперта мной самим. Кольцо сложилось всего ничего назад, Ядро еще оседало, центры приучались стоять вместе, и кинуться в новый прорыв так скоро, значило не вырасти, а надорвать едва схватившуюся постройку.

Симонов сказал мне про это прямо, взяв слово выдержать перерыв, и он был прав. Поспешишь сейчас — запорешь все, что будет после. Так что силы взять было неоткуда — ни снаружи, ни изнутри.

Оставалось одно: выйти и выложиться насколько хватит. Дотянуть докуда смогу, а дальше по обстоятельствам. Решение было невеселое, но твердое и правильное, а, приняв его, я перестал об этом думать, просто пошел смотреть город.

Гулял долго, бесцельно, сворачивая туда, где меньше народу, потому что от толпы за время турнира устал не меньше, чем от лазарета. Думал о всякой ерунде.

Например, что в столице совсем не пахнет городом. Ни лошадьми, ни дымом, ни едой из открытых дверей, как в Вязьме или дома. Пахло ничем — чисто, почти стерильно, и только у площадей тянуло сладким от еды, которую выдавали прямо из стенных автоматов.

В какой-то момент мостовые под ногами незаметно сменились. Гладкие проспекты остались позади, плиты пошли чуть щербатые, дома сдвинулись и потемнели, и я сообразил, что забрел в кварталы, которые здесь, должно быть, считались дном. По столичным меркам, конечно.

Заметил это, но не встревожился. Для здешних обывателей мой уровень был попросту недосягаем: кто бы ни вышел из подворотни, я снес бы его одной левой. Круг и в столице считался привилегией аристократии или их подчиненных, каковых в трущобах вряд ли водилось много. Так что я спокойно шел дальше в темнеющие переулки, как у себя во дворе.

И вот тут оно проснулось.

Внутри, под ребрами ниже Кольца что-то тихо шевельнулось — чужое, знакомое и забытое разом. Я остановился. Узнал не сразу, а когда узнал, по спине прошел холод.

Это была та самая энергия, которую я поймал от капитана латников. В бою, что казался мне давно закрытым, хотя произошел всего полторы недели назад или около того.

Тогда я решил, что их атака просто сорвалась и рассеялась. Но, похоже, она не сорвалась. Она вошла и все это время сидела во мне, только сейчас, в пустом переулке, дав о себе знать.

Я обратил на нее Око, но не нашел ничего. Око показывало мне все тело, показывало даже пыль Духа в воздухе, а эту дрянь не локализовывало, будто ее и не было, хотя я ее ясно чувствовал.

Попробовал прикинуть, что это. Сидит во мне давно и не трогает. Значит, не для вреда. Будь это оружие, оно бы сработало в бою тогда, по горячему, а не дремало днями. Стало быть, не убивать меня хотели. Тогда зачем?

Ответ нашелся сам собой: метка, указатель. Маяк, по которому кто-то меня держит на привязи, как держат бирку на лапе у птицы.

Мысль была неуютная, и стало еще неуютнее, когда энергия вдруг качнулась и потекла наружу. Я попробовал придавить ее Духом, прижать обратно. Дух прошел сквозь нее, как рука сквозь дым. Давить было нечего и нечем.

Если это маяк и он сейчас сработал, то худшее место для меня было именно в глухом переулке, где нет ни одного свидетеля. Лучше там, где толпа, свет, люди.

Я развернулся, чтобы выбираться обратно к центру, и понял, что заплутал и не помню дороги. Переулки сходились и расходились безо всякого порядка, дома стояли стена к стене.

Задрал голову, поймал над крышами зарево больших огней, указывающих на площади центра, и быстро пошел на него, а потом еще быстрее, почти бегом, держа зарево в фокусе.

Но не успел.

Чужой Дух обрушился на меня сверху и со всех сторон разом, без предупреждения: просто был воздух, и вот уже воздуха нет. Грудь сдавило так, что вдох застрял на середине и не пошел ни внутрь, ни наружу.

Ноги встали. Руки повисли. Я хотел распустить свой Дух навстречу — хотя бы прощупать, хотя бы оттолкнуться, — и не смог даже этого: мой Дух придавило внутри тела к самым центрам и держало там, как держат за горло. Я стоял посреди переулка, живой, в сознании, и не мог пошевелить ни одним пальцем.

А потом на мое плечо легла рука.

— Ты проиграл мальчишке Кавелину, — сказали мне в затылок.

Голос был ненастоящим. Его перекрутило магией, растянуло, сдавило, и выходило что-то гулкое, без возраста и лица, с театральной оттяжкой на каждом слове, будто говоривший любовался тем, как звучит.

— И, проиграв, ты впервые в полной мере почувствовал их власть. Власть тех, кто назначил приз, не назначив состязания. Они объявили желание, мой мальчик, но не объявили конкурса, потому что наперед знали: это желание не достанется никому. Лицемеры, циники с орлами на груди. Они улыбаются вам с трибун и держат пари не о том, кто победит, а о том, как красиво вы проиграете.

Рука на плече не давила и не отпускала, просто лежала, как печать.

— Я дам тебе шанс. Настоящий. Тот, которого они тебе не дадут. — Гулкий голос помедлил, и в этой медлительности было будто бы едва сдерживаемое удовольствие. — А за это ты будешь мне должен.

Ответить я не мог. Не мог даже разозлиться как следует, потому что злость требует воздуха, а воздуха мне не дали. Но в эту секунду, не имея другой возможности что-то сделать, я использовал единственное, что у меня оставалось работающим: посмотрел Оком через руку на того, кто стоял за спиной.

Узнать его я явно не должен был. Он об этом позаботился: задавил мой Дух, обездвижил, чтобы я не обернулся, изменил голос. Все было сделано чисто — для всякого другого.

Он только не знал, что у меня есть Око, и что Око видит куда дальше любого обычного восприятия. Я узнал его сразу, без всякого сомнения. Судья. Маг Седьмого Круга — тот самый, в ярком, с корабля.

Узнал и не подал виду ни вздохом, потому что вздохнуть все равно не мог, и потому что узнавание это было теперь единственным моим козырем, о чем он не догадывался. Я его спрятал так глубоко, как только мог.

В этот момент вторая его рука приблизилась к моей спине между лопаток.

Перед его ладонью я ощутил что-то крохотное и страшно плотное. Я чувствовал его Оком, не оборачиваясь: темный сгусток Духа размером с горошину, стянутый сам в себя до того, что рядом с ним воздух казался разреженным.

По общей силе он уступал Духу самого Мага и уступал намного, но плотность его была не сравнима ни с чем. Маленькая черная звезда, сжатая чьей-то волей. Что она такое по природе, откуда взялась и зачем, я не пытался узнать. Что-то во мне отдернуло Око прочь, и я не стал возвращаться.

Но сопротивляться все же попробовал. Я понимал, чем рискую: вгони такую плотность в живое тело против его воли, и она может прожечь изнутри, разорвать центры, спалить меня дотла. Не сопротивляться было нельзя, и я уперся всеми тремя центрами разом, стянул Дух в стену между своей спиной и его ладонью.

Это не дало совсем ничего. Разница между нами была не в умении и не в хитрости, а в уровне силы. Моя стена для него не была даже стеной: он продавил ее не заметив, как продавливают паутину рукой. Звезда медленно пошла внутрь, и медленность эта была хуже рывка. Маг вдавливал ее не спеша, ведя ладонью, в область сердца.

Первое касание было агонией. Я не знал, что бывает такая боль, что ее столько помещается в одну точку. Меня согнуло бы, я бы рухнул на землю, но рухнуть никто не дал: его Дух держал меня, не давая согнуться, прямым и открытым, чтобы удобнее было вдавливать.

Звезда прошла сквозь кожу и мясо, не разрывая их физически и все равно сжигая каждую клетку на своем пути, вошла в грудь и у сердца, у самого Кольца, начала разливаться, растекаться концентрированным жаром, занимая место, которого у меня для нее не было.

Я кричал бы, будь чем, но воздуха по-прежнему не было. Был только этот разлив у сердца да спокойная ладонь между лопаток, которая держала, не давая ничему сорваться раньше времени.

Сколько он так стоял, не знаю. Несколько секунд, может, дольше. Пока его воля держала звезду, та жгла, как клеймо, но не рвала и не убивала: держалась под его рукой смирно, будто на привязи. Он неторопливо довел дело до конца, до того места, какое наметил, и удостоверился, что вошло как надо.

А потом убрал руку.

Контроль ушел разом. Чужой Дух, державший меня в одном положении, схлынул так же беззвучно, как пришел, и я наконец рвано, со всхлипом вдохнул, как вынырнувший.

Ноги подломились, и я осел прямо на щербатые плиты. В центре моего Кольца теперь сидело чужое. Плотный темный сгусток, который я не звал, которого не просил, как и долг, который на меня повесил этот судья.

Но сейчас в первую очередь волновал вовсе не долг. Маг ушел, забрав с собой свою волю, что держала звезду смирно. И теперь, оставшись без чужой руки и без узды, эта горошина у меня под сердцем была предоставлена сама себе.

Холод плит ушел первым. Потом ушел сам переулок, серая щель неба над крышами, мокрый камень под ладонями — я не заметил перехода, как не замечаешь, в какой момент проваливаешься в сон.

Не стало ни верха, ни низа. Не стало и тела, лежащего где-то на улице. Остался только я и то, что сидело под сердцем.

Плотная темная горошина перестала жаться в точку и начала медленно разворачиваться, с тяжелой уверенностью прорастающего семени.

Я узнал ее не разумом, а нутром, тем местом, каким за два года привык чувствовать собственный огонь: это было пламя. Такое же, как мое, и в то же время вывернутое наизнанку. Не алое и не белое, а глухое и без света, жадное до всего, чего касалось. Звезда оказалась черным пламенем, которое просыпалось.

Из Кольца она пошла дальше. У Практика нет Вен, по которым гнал бы энергию обычный Маг, тело пропитано Духом ровно, и потому черное не потекло по конкретным дорожкам, а захватило все тело разом, как проступают чернила сквозь промокшую бумагу.

Оно дотянулось до тяжелой горячей сферы Ядра в животе, лизнуло его темной кромкой. Поднялось к тугому кому Ока в голове, которым я смотрел внутрь себя, и Око дрогнуло.

Первым внятным чувством за все это время был не страх даже, а тоскливая ясность: эта дрянь сожрет меня целиком изнутри, и я почти ничего не могу с ней сделать. Тянул к ней нити Духа, цеплял, пробовал стиснуть, а нити сгорали, не успев ничего сделать.

Очень быстро у меня ничего не осталось. Черное пламя захватило все, чем я являлся, не трогая пока только разум, да и то, казалось, что так будет продолжаться недолго. Сжимать стало нечем, держать нечем.

Но в тот момент, когда от меня почти ничего не осталось, из Кольца, с того места, где с самого прощания со Звездным жила Искра, вспыхнуло белое пламя. Я его не звал. Оно поднялось само, вспыхнуло пожаром до самого неба моего Я, и кинулось на черное пламя в яростную атаку, как кидается собака, защищая хозяина.

Белое пламя жгло Дух, выжигало чуждое, выплавляло все примеси и несовершенства, обращая чужой Дух в себя, пожирая, как обычный огонь поглощает поленья.

Но черное было того же корня, хотя и с почти полярным смыслом. Оно не сжигало, не вычищало и не переплавляло. Оно захватывало, разрушало и поглощало. И их силы оказались равны друг другу.

Они сцепились намертво, оба разом захватили все тело, каждую пропитанную позицию, и пошли друг по другу, белое по черному, черное по белому, не уступая ни пяди.

На стыке, там, где они терлись и давили, начало рождаться нечто третье. Огни не съедали друг друга, как я ждал. В самом их противостоянии, в трении одного о другое, рождалась новая энергия, не запятнанная ничем. Чистейший, девственный Дух.

Поначалу это было даже хорошо. Лишняя сила, нежданный ресурс, и я хватался за нее, как тонущие хватаются за брошенную веревку, чтобы восстановить пострадавшее от черного пламени тело.

Но очень быстро ее стало слишком много. Она прибывала быстрее, чем я успевал хоть что-то с ней делать, переполняла каждую клетку, и тело начало рваться под ее избытком.

Лопнуло что-то в плече, потом в бедре. Я ощутил, как рвутся связки, как с сухим внутренним треском уступает кость — не от удара снаружи, а от напора изнутри.

Деть энергию было некуда, как и наружу не выпустить, потому что я не чувствовал ничего внутри. Она была заперта во мне, как пар в наглухо завинченном котле. Котлом было мое собственное тело, и оно уже шло трещинами.

Выход остался один, и я понял его не рассуждением, а тем загнанным куском себя, который еще держался в адекватном состоянии. Только что вспоминал наставления Симонова о том, что нельзя продолжать прорывы, и решил про себя, что будущее важнее победы. Поспешный скачок сейчас мог вообще закрыть дальнейшую дорогу.

Но будущее не было важнее жизни. Между испорченной дорогой и смертью выбор не стоит. Если энергию нельзя выпустить и нельзя удержать, ее оставалось только потратить.

Я собрал все, что прибывало на стыке огней, и погнал в Ядро. В живот, в плотную горячую сферу, центр всей силы Практика — единственное место, способное принять такой напор и не лопнуть сразу. Ядро вобрало энергию, набухло, отяжелело, и из него, как и должно было по всем урокам Симонова, начало прорастать нечто новое.

Столп пошел из Ядра жестким каркасом, повторяя скелет, но максимально грубо, до предела упрощенно: вертикаль вдоль позвоночника, а от нее две ножки вниз и две ручки в стороны. Не каналы, не вены, а опора.

Его дело было не проводить, а держать. В моем случае — стянуть рваное тело в единый жесткий инструмент, который сможет выдержать буйство двух огней. И я гнал его вверх и в стороны, чувствуя, как линия Духа ложится в теле и схватывает плоть, словно скобы.

Шло оно медленно и криво, потому что контроля почти не осталось, потому что тело под каркасом продолжало рваться. Каждый новый отрезок Столпа я тянул через боль, не понимая толком, ровно он лег или вкось. Но это «медленно» было субъективным по сравнению с тем, как могло бы быть при полном контроле.

Потому что в абсолютных значениях новая структура росла чудовищно быстро. Огни давали столько энергии, что Столп, на который у нормального Практика уходили месяцы выверенной работы, рос во мне прямо сейчас с видимой глазу скоростью.

Наконец, каркас был завершен. Вертикаль сошлась с ножками и ручками в одну грубую фигуру, как нарисованный ребенком человечек, и в тот миг, когда структура встала целиком и я смог немного отвлечься, почувствовал, что огни стали слабее. Оба. Белое и черное, столкнувшись, дали мне Столп, но энергия все-таки не может появляться из ниоткуда. То, что рвало меня изнутри, ушло в каркас и застыло в нем.

В огнях энергия еще оставалась, и на самом деле очень немало. Первой мыслью было уплотнить ею то, что я только что собрал, выжать из кривого прорыва хоть немного качества, потому что настолько наспех выстроенный Столп был полон трещин и несовершенств.

Даже потянулся к нему, чтобы начать, и тут вспомнил, ради чего вообще выживаю. Если я выйду из этого живым, мне снова придется прятать статус Практика, имитируя Круг, чтобы ходить среди Магов, изображая одного из них.

А голый Столп, прямой и читаемый, выдаст меня первому же, кто заглянет внутрь. Это нужно было исправлять, к каким бы последствиям оно ни привело. Так что я развернул остаток силы не в укрепление, а на маскировку.

Столп требовалось спрятать. Но это было невозможно технически. А значит, его нужно под что-то замаскировать. Под что? Вены — единственный рациональный вариант.

У обычного Мага на уровне Сердца и тем более Круга Вены Духа становились настолько разветвленными, что при взгляде со стороны это мало чем отличалось от полного заполнения тела Духом, как у меня. Поэтому я никогда не переживал, что кто-то подловит на отсутствии Вен.

Определить, что у меня их нет, можно было только духовной «вивисекцией» — процедурой, проведение которой без веских причин было строжайше запрещено.

Но это не значило, что Вены нельзя развить. В учебниках была информация о специфической технике уплотнения Вен, суть которой заключалась в их сплавлении между собой для повышения прочности и энергопроводимости.

Я не мог, разумеется, использовать ту же технику. Но я мог использовать ее как легенду и прийти к ее результату с другой стороны. Не сплавлять Вены в более плотные и малочисленные структуры, а расщепить, разломать ровную колонну так, чтобы при осмотре она начала походить на сплавленные Вены.

Единственное: я не мог отламывать от Столпа куски. Максимум мог расщепить концы в ладонях и стопах, чтобы пропихнуть их в пальцы, но в тех зонах, где не было «концов», я не мог их создать из ничего. Так что оставалось не расщеплять, а расслаивать Столп.

Я брал единую линию Духа в руке и разламывал ее вдоль на отдельные полосы: сначала большие, а потом все меньше и меньше, заполняя пространство плоти. И каждый разлом отдавался такой болью, будто кость кололи изнутри тонким клинком.

За расщепление я платил прочностью. Каждый разлом чуть ослаблял всю структуру, делал ее хрупче там, где придется держать высокую нагрузку. Не было сомнений, что под настоящим давлением расслоенный, растрескавшийся Столп подведет меня куда раньше цельного.

Но взамен получал точность. Цельную колонну можно наполнить или осушить только целиком, а россыпь линий можно было напитать каждую по отдельности. Спорный, конечно, вопрос, было ли это полезнее для Практика, но для имитации Вен так было будто бы даже логичнее.

В конце концов я сформировал разветвленную систему из простых палок Столпа, заполнившую все тело настолько, насколько мне хватало концентрации и контроля.

Оставалось Кольцо. Я прорвался на Столп, и после такого скачка силы от меня будут ждать Второго Круга. Но и тут нашелся способ. Столп проходил сквозь все три моих центра, а также уходил в руки через те две точки под ключицами. Как раз таки через Ладу и Лелю, на которых держалась вся имитация Круга.

Дойдя расщеплением до района Кольца, я перенес тот же разлом и на него. Это была самая большая агония. Я, кажется, даже на секунду потерял ощущение себя, благо это не успело на что-либо повлиять.

Кольцо расслоилось надвое. При этом оно не стало сильнее — силу мне давал Столп, а не число колец. Но теперь вместо одного у меня были две видимые копии, обе проходящие через Ладу и Лелю, но одна смещенная относительно другой, лежащая горизонтальнее.

Внутри это было все то же единственное Кольцо, выполняющее ту же работу. Снаружи выходили два странных пересекающихся Круга, но я уже знал, что сказать, когда меня начнут обследовать.

Едва маскировка встала, я наконец оглянулся на сражающиеся огни. Вот только оглядываться было уже не на что. Два пламени почти добили друг друга в той гонке, что дала мне Столп.

На черное мне было наплевать, пусть бы и сгинуло без остатка. Но белое было другим. Последняя частица Звездного. То, что осталось от учителя после уничтожения его книжечки и прощания со всем прочим.

Перейдя на Столп, я отчасти вернул себе контроль и тут же потянулся поддержать белое, влить, удержать…

Но понял, что опоздал.

Успел лишь одно: не дать им добить друг друга насовсем. Доведя гонку до края, я разнял их за миг до взаимного конца. Черное издохло окончательно, ушло в ничто, как ему и следовало.

А от белого осталась снова искра, даже куда меньше той, что дал мне когда-то Звездный. Буквально мельчайшая единица энергии, и сложно было представить, что она могла стать еще меньше.

Использовать пламя я больше не мог. И не мог подпитать своим Духом, потому что оно было слишком хрупким и просто рассеялось бы от вливания инородной энергии. Разжечь его заново теперь можно было лишь одним способом: расти дальше и ждать, пока искра вырастет вместе со мной.

Но я не был уверен, что это вообще случится…

Радости не было никакой. Я достиг Столпа — силы, до которой обычному Практику годы пути, — и спасся от смерти.

Но сила эта пришла слишком рано, изломанным окольным путем. В каркасе остались трещины и перекосы, которые я заложил собственными руками в спешке и которые еще скажутся на всем, что предстоит строить дальше. Жизнь я выторговал у чужого огня и заплатил своим будущим, а также наследием своего учителя.

Остыв немного, понял замысел того, кто все это начал. Черное пламя было послано не убить меня, иначе незачем было городить театр и требовать долг — убить можно проще. Оно должно было меня переменить, подмять под себя, сделать своим.

Не вспыхни белое пламя в последний момент, оно бы и подмяло, ведь своими силами я бы черное не одолел. Значит, тот, кто вложил в меня звезду, будет за мной приглядывать, ждать, во что превращусь. И если узнает, что черное я не принял, а переломил, ровный театральный голос может перестать быть ровным.

Горевать над этим было бессмысленно: ни белого пламени, ни ровного пути развития, ни спокойного положения скорбью не вернуть. Я собирался жить дальше и просто однажды спалить того, кто сделал такое с наследием Звездного.

Черное пламя исчезло. И через какое-то время снаружи начало возвращаться отключенное: смутно, краем, ко мне потянулись забытый холод, тяжесть собственного тела, далекий невнятный звук.

Я еще не знал, где лежу и сколько меня тут не было. Не знал и того, что станет делать теперь тот, кто вложил в меня эту звезду и наверняка следит, оживу ли я. Но я-новый, на Столпе и без белого пламени, шел вверх, к свету, к миру, а мир шел мне навстречу.

Мир возвращался по частям, и первой вернулась тяжесть.

Чужая, налитая в руки и ноги до краев, будто их набили мокрым песком, пока я был без сознания. Но я лежал на спине, а под лопатками ощущалась мягкость матраса.

Пахло очень знакомо — столичными благовониями. Я открыл глаза и сразу узнал лазарет Академии по высоте белых стен и по рассеивающим лампам. Правда, вроде как это была одиночная палата.

Голоса расслышал не сразу, хотя, кажется, они были тут с самого начала, просто я не отделял их от собственного пульса.

— Говорю тебе, ровнее дышит. Со вчерашнего.

— Целитель тоже сказал. Дышит, и ладно, а толку?

— Тише вы.

Голоса я узнал сразу: Артем, Яков, Катя — и оттого, что они сидели здесь, рядом, в груди что-то разжалось. Попробовал повернуть голову на звуки, и шея отозвалась так, будто ее всю ночь держали в тисках. Звук, который при этом вышел из меня, был скорее выдохом сквозь сухое горло, но его хватило.

Скрипнул отодвинутый стул.

— Очнулся. Саш? Саша, ты меня слышишь?

Надо мной склонилась Катя с темными кругами под глазами и будто бы в той же одежде, в которой я ее видел в последний раз, только смятой. За ее плечом возникло лицо Якова, потом санитара, которого я не знал. Кто-то побежал в коридор звать целителя.

— Воды, — еле выговорил.

Стакан поднесли к губам раньше, чем я договорил. Вода была теплой, но сейчас не было на свете ничего вкуснее. Сделал несколько глотков, и горло перестало царапать.

— Лежи. — Яков придержал за плечо, когда я попытался приподняться. — Тебя три дня не могли вернуть. Лежи.

Вопросы посыпались разом, наслаиваясь: как я себя чувствую, помню ли вообще, кто они и что со мной было. Каждый вопрос требовал ответа, и каждый ответ повел бы меня туда, куда мне сейчас было нельзя: в подворотню и в те две стихии, что рвали меня изнутри. Я слушал их полминуты, а потом понял, что важнее всех этих вопросов один.

— Турнир, — сказал я, и все смолкли. — Что с турниром?

Они переглянулись. Катя посмотрела на Наташу, и я только теперь увидел, что она тоже здесь, стоит у окна, сложив руки на груди. Она и ответила — ровно, как читают список.

— Третий раунд закончился вчера. Остался финал. Семеро сильнейших, послезавтра. — Она помолчала ровно столько, чтобы я успел понять, к чему идет. — Тебя в третьем раунде не было, Саша. Ты лежал тут и в семерку не попал.

Я смотрел в беленый потолок и пускал это в себя.

Финал. Та самая единственная дверь, ради которой я ехал через полпланеты, ради которой столько пережил. Желание от Кавелиных, право на имя и на собственный клан в мире, где у безродного нет ничего.

И вот, дверь закрылась, пока я лежал без памяти. Значит, столица. Значит, все, на что согласился в случае проигрыша Михаилу, придется отдавать так, как уговорено, без скидки на то, что я был при смерти. Этот спор я проиграл, и было неважно, как именно.

Что-то во мне опустилось и легло на дно, и я не стал его поднимать.

— Понятно. Значит, поработаю на Кавелина.

— Не торопись, — Яков наклонился ближе, — есть еще вариант.

Я перевел на него взгляд. Лицо у Якова было серьезное, а не утешающее, и это серьезное стоило больше любого утешения.

Но в этот момент пришел целитель, прогнал всех к стене, минут двадцать водил надо мной ладонями и заглядывал куда-то сквозь меня тем особым взглядом, от которого по коже всегда бежит холодок.

Я лежал смирно, спрятав Ядро и Око, надеясь, что целителю не покажется странной кривая структура, которую я создал из своего Столпа. Вроде бы не показалась.

Он поднялся, сказал, что бушевать в теле перестало, что в целом я в порядке, что мне нужны покой и еда, и ушел, велев не вскакивать. Когда дверь за ним закрылась, ребята вернулись к кровати, и я наконец смог спросить то, что копилось.

— Как я сюда попал?

Рассказывали по очереди, дополняя друг друга, и картина собиралась медленно.

Меня нашли в проулке за складами. Без сознания и обобранного, в форме с оборванными нашивками. Кто-то из городских стражников узнал вяземского студента с турнира, дал знать в академию, и за мной приехали. Опознали, привезли, положили сюда.

— Целители сразу сказали, что лезть в тебя опасно, — Катя говорила тихо, придвинув стул вплотную. — В тебе дух будто с цепи сорвался. Они не могли понять, что это, а трогать наугад боялись. Решили, что это спонтанный прорыв. Сказали, помочь нельзя. Только ждать. Сидеть рядом и ждать, очнешься ты или нет.

— Мы и сидели, — буркнул Артем. От его обычной трескотни не осталось ничего, он был серый и притихший. — По очереди. Тут не пускают всех скопом, так что мы менялись.

— А Ян?

Они переглянулись опять, и в этом переглядывании было что-то, чего я еще не понимал.

— Ян, — сказал Яков, — это как раз тот шанс, о котором я говорил. Как тебя нашли и стало понятно, что можешь не очнуться к третьему раунду, он встал и ушел. Молча. Заперся у себя в комнате и не выходил двое суток. А когда вышел, был уже на Втором Круге.

Я приподнялся на локте, и на этот раз меня не удерживали.

— За два дня?

— За два дня, — кивнула Наталья. Она по-прежнему стояла у окна, но теперь смотрела на меня. — Я не знаю, чего ему это стоило. Думаю, мы и не узнаем.

Я подумал о рыжем, спокойном Яне, который раскладывал передо мной свои связки медленно и молча, и которому хватало одного боя, чтобы быть довольным.

Подумал, как он сидел один в запертой комнате и ломал себя об стену, потому что я оказался в таком состоянии. Эта мысль пришла не вовремя и не к месту, и я отодвинул ее, потому что главного еще не знал.

— И что дальше?

— В третьем раунде вышли Наташа, я и Ян, — ответил Яков. — Виктора забрали, Артем с Катей на одиночный вообще не записывались. Ты лежал. Нас осталось трое.

— И?

— Я вылетел в первую же минуту, — Яков сказал это без тени стыда, просто как факт. — Наташа продержалась дольше, но тоже без чудес.

— А Ян дошел, — тихо сказала Катя, — до самой семерки.

— Тенями, — качнула головой Наталья. — Он почти не атаковал, уклонялся. Когда оставалось уже близко к семи лучшим, на него ополчились сразу несколько человек, в том числе и Михаил, но Ян несколько раз использовал тот же прием, что в финале групповых, и сумел продержаться до момента, когда вырубили восьмого из оставшихся.

— Но он переборщил. Видимо, уход в тень жрет Дух страшно, тем более он только что прорвался. Как только объявили конец третьего раунда, рухнул на месте, впав в подобие комы. Целители с ним тоже ничего не могут сделать. Только ждать, когда он сам очнется.

— Зачем он это делал? — спросил я. — Если знал, чем кончится.

Молчание было недолгим. Ответила снова Наталья.

— Потому что по правилам можно отдать свое место в раунде другому. — Она оттолкнулась от подоконника, сделала пару шагов и остановилась у изножья кровати. — Он нам сразу так и сказал. Если дойдет до семерки и если ты к финалу очнешься, он отдаст свое место тебе. Вот только теперь, если не очнется он сам, чтобы официально это объявить, то ни ты, ни он в финал не пройдете. Техническая дисквалификация.

Я смотрел на нее снизу вверх и не находил слов. Благо Катя меня опередила.

— Что с тобой произошло?

После этого вопроса все посмотрели на меня. Им нужно было объяснение. Но полного объяснения у меня для них не было. Была только легенда, которую я начал собирать еще там, в проулке, в самой гуще боли, и теперь оставалось ее проговорить.

— На меня напали.

Они подобрались.

— В тот вечер я пошел погулять, и на меня вышел человек. Не знаю кто. Он что-то в меня вложил, какую-то силу, чужую — я такой не видел и не понял. Она и продавила меня на прорыв. Я не выбирал, не готовил, не копил. Меня просто разорвало этой силой изнутри, и я прорвался, потому что иначе бы она меня убила.

Все, что я сейчас сказал, было правдой до последнего слова, но не всей. Не назвал лишь, кто вложил в меня черную звезду. Назови я его, и слух мог бы дойти куда не надо. Так что это я держал при себе и собирался держать долго.

— Прорыв вышел кривой, — продолжил, и тут тоже лгать почти не пришлось. — Насильный, нестабильный. Я не знаю, когда смогу расти дальше и смогу ли. И он что-то сделал с моими Кругами. Повредил. Сам не разберу, что у меня сейчас внутри: Второй это Круг, или половина, или вообще не пойми что.

— Надо заявить, — Артем подался вперед, и в нем проснулась прежняя горячность. — Тебя чуть не убили на турнире в столице. Надо идти к организаторам, поднимать шум.

— О чем заявить, Артем? — переспросил я спокойно. — Что на меня напали? Улик нет. Свидетелей нет. Я сам не назову, кто это был. Меня нашли в проулке, и все, что у меня есть, это слова. На планетарном турнире ради одного безродного мальчишки из уездной академии никто не станет переигрывать третий раунд и трогать финал. Не та я фигура.

— Но…

— И это в лучшем случае. В худшем поднимется вопрос, что вообще со мной такое, почему у меня в теле бушевала непонятная сила и непонятные Круги. И тогда мне напрямую могут запретить выходить на финал. От греха. — Я обвел их взглядом. — Я только что узнал, что у меня есть шанс на этот финал. Не отдам я его ради того, чтобы пожаловаться в пустоту.

Они помолчали.

— Значит, не заявляем, — подвел Яков.

— Не заявляем.

Завтра наступило быстрее, чем я хотел.

Благо тело восстанавливалось очень быстро, потому что никаких реальных повреждений не было. Была лишь скованность после прорыва, к тому же Столп, даже кривой и расслоенный, лил в меня силу, какой раньше не было и в помине. Под усталостью, слабостью и всем подобным я уже чувствовал ее — спящую, но готовую подняться, стоит только позвать.

Зона под трибунами стадиона. В последний раз. Низкие своды глушили рев толпы наверху до ровного дальнего гула, как будто над головой было не сто тысяч человек, а море в шторм. Нас пустили сюда потому, что мы как бы пришли с одним из семерых финалистов, с Яном. Только Яна с нами не было.

Он не очнулся.

— Сорок минут до выхода, — сказал кто-то из распорядителей, сверившись с бумагами, и ушел.

Каждый делал вид, что не смотрит в сторону прохода, и каждый смотрел туда. Минуты текли. Над нами рос гул. Распорядитель вернулся, другой, постарше, с цепочкой на груди и списком в руке.

— Начало через полчаса, — говорил он, не глядя ни на кого конкретно. — Участник от Вяземской Академии, Суворов. Если он не явится за пять минут до начала, место аннулируется.

Он собрался уходить, но тут за спиной распорядителя в темном проходе возникло движение.

Ян шел. Если это можно было назвать так. Он висел на плече санитара, обхватив его за шею, и медленно переставлял ноги по одной, будто отдельно вспоминал, как делается каждый шаг.

Белый почти до синевы, и рыжина на этом лице казалась чужой, веснушки проступали, как ржавчина на снегу. Глаза были полуоткрыты, и под ними залегла та чернота, какой не бывает от бессонницы. Он явно только что очнулся и сразу поспешил сюда, и по каждому шагу было видно, чего ему это стоит.

Распорядитель обернулся.

— Я здесь, — сказал Ян.

Голос был сорванный.

— Я Суворов. Финалист от Вяземской академии. — Он перевел дыхание. — Я явился в срок и в своем праве. И я отдаю это право участия Александру Червину.

В гулкой тишине под сводами слова прозвучали тяжело и окончательно.

Распорядитель посмотрел на список, на Яна, на меня. В лице у него ничего не дрогнуло.

— Передача права участником лично, в срок, при свидетелях, — проговорил он, будто отмечая галочки. — Это допустимо. Я доложу организаторам. Ожидайте подтверждения.

Он развернулся и ушел в проход.

Я подошел ближе. Санитар чуть подался назад, и я осторожно обнял Яна, будто он мог рассыпаться.

— Спасибо, — сказал ему.

Других слов не было, да и эти были малы, но я не нашел больше.

— Тебе нужнее, — выговорил Ян в ответ, и я ощутил, как он попытался усмехнуться, но не смог. — Мне бои нужны. А желания их роду мне без надобности.

Санитар подвел его к стене и помог сесть на низкую скамью, и Ян сел, привалившись затылком к камню, прикрыв глаза. Дышал он часто и неглубоко. Ребята обступили его — кто опустился рядом, кто принес воды.

На несколько минут под сводами стало тихо и тесно, маленький теплый круг в гулкой каменной пустоте. Я стоял в этом круге и понимал, что место, на которое сейчас выйду, куплено вот этим.

Ян приоткрыл глаза и нашел меня взглядом.

— Слушай, — сказал он негромко, — я давно хотел спросить, да все случая не было. Когда выиграешь желание и создашь свой клан… возьмешь меня? Если не против.

Я не сразу понял.

— Тебя? Ты же из Суворовых. Ты наследник.

— Нет, — Ян качнул головой, и даже это движение далось ему через силу, — не наследник. И не хочу им становиться. Это ведь столько мороки. Управлять волостью, держать счета, ездить на советы… Это все не мое, никогда не было. Мне нужны бои с сильными. А в твоем клане, — он опять попробовал усмехнуться, и на этот раз бледно вышло, — боев мне хватит. Я же тебя знаю.

Я смотрел на него и понимал, что отказать было бы оскорблением, и что отказывать я и не хочу.

— Возьму. Если выиграю. Первым возьму.

— Тогда я первый, — Ян закрыл глаза. — Запомни. Первый.

— А я тогда второй, — сказал Артем.

Я повернулся к нему. Артем стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с непривычной для него прямотой, без всегдашней ухмылки.

— Я тоже хочу, Саш. В клан. Я подумал, пока ты лежал, времени было много. — Он пожал плечами. — Я дворянин, да, но не основной ветви. Так, сбоку припека, и от меня роду ни тепло, ни холодно. Уйду к тебе, никто и не охнет.

— Без вопросов, — сказал я. — Второй так второй.

Обвел остальных взглядом — не нарочно, само вышло. Яков смотрел в сторону. Катя разглядывала свои руки. Наталья стояла чуть поодаль, и в лице у нее было то, что я научился читать очень точно. Тяжелый узел, который она не станет развязывать вслух.

Они все были при родах, где их ждали как наследников и кандидатов, где их уход стоил бы войн и разорванных договоров. Просить их я не имел права, а сами они молчали, и в этом молчании не было ни обиды, ни обещания.

Не стал тянуть из них ответ, легко сказав:

— Пока двое. Для начала хватит.

— Утвердили.

Распорядитель появился из прохода так же буднично, как уходил, и за его словами у меня в груди что-то встало на место.

— Передача права принята. Александр Червин заявлен в финал индивидуального этапа вместо Яна Суворова. — Он сверился с бумагой. — Выход через десять минут.

Он был не один. Следом из прохода вышли двое служителей, и несли они длинный плоский ящик. Темный, окованный по углам и такой тяжелый, что оба заметно кренились под его весом.

— И вот еще, — распорядитель кивнул на ящик, — это вам. Передано для участника Червина. От Михаила Кавелина.

Ребята переглянулись. Служители опустили ящик на каменный пол, и он стукнул по-настоящему тяжело.

— На словах велено передать, — распорядитель говорил без выражения, явно повторяя чужое, — он хочет, чтобы ваш бой вышел настолько честным и зрелищным, насколько это возможно. И чтобы у вас было чем драться.

Я понял, о чем речь. Мой топор не пережил группового боя в каком-то смысле по вине Михаила. Мне выдали новый из арсенала Академии, хороший, но это было совсем не то, и Михаил это знал. И вместо того, чтобы воспользоваться, прислал замену.

Я опустился перед ящиком и откинул крышку.

Внутри, в гнезде из темного бархата, лежала секира.

Двухлезвийная и цельнометаллическая, она лежала во всю длину ящика, от острия до пятки будучи почти с меня ростом. Два широких полумесяца зеркальной стали смотрели в разные стороны, и сталь была отполирована так, что в каждом лезвии плыло свое мутное отражение свода и моего лица.

Между полумесяцами, по оси, торчал граненый колющий шип — длинный и четырехгранный, для прямого удара навылет. Древко из вороненой стали, темное и без блеска, сужалось к острой пяте внизу, которой тоже можно было бить и колоть.

От секиры тянуло холодом и тем особым, ровным гудением, какое идет от настоящего духового оружия. Я взялся за древко и поднял.

Раньше сделал бы это с натугой — в ней было за сотню килограммов. Но сейчас я был на Столпе, и Столп переменил во мне все: силу мышц и плотность костей, а с ними ту глубокую опору, что идет из самого тела.

Секира пошла вверх легко и естественно. Я встал, развернул ее и перехватил поудобнее, примеряясь к балансу. Центр тяжести сидел высоко, у лезвий, тяжелая голова тянула за собой замах и сама добирала в ударе.

Качнул ее раз, другой, пробуя на размах в гулком пространстве под сводами. Воздух не просто разошелся перед лезвиями, а низко и протяжно загудел, рассеченный двумя полумесяцами зеркальной стали. Звук этот раскатился под низким потолком.

Ребята отступили на шаг. Секира легла мне в руки так, будто была сделана под них и весила ровно столько, сколько я мог поднять и скольким мог орудовать.

— Хорошее оружие, — сказала Наталья, и в ее голосе было то деловое одобрение.

— Очень, — согласился я и опустил секиру пятой на камень, пробив в нем дыру, несмотря на то, что не прилагал вообще никаких усилий.

Михаил прислал мне то, чем я собирался его сегодня одолеть. Не из глупости. Просто он явно хотел драться против меня в полную силу, чтобы потом не оставалось ни тени сомнения, чья взяла. Я не знал, восхищаться этим или готовиться к худшему, и решил, что одно другому не мешает.

Ребята обступили меня в последний раз перед выходом. Артем хлопнул по плечу, Катя сказала что-то быстрое и сбивчивое, чего я толком не расслышал, но это наверняка было важно. Яков просто посмотрел и кивнул, и в этом кивке было все, что он не умел сказать словами. Наталья встретила мой взгляд и продержала его на полсекунды дольше нужного.

— Иди и сделай его, — сказала она.

Ян у стены приоткрыл глаза.

— Выиграй, — выдохнул он. — За двоих.

— Выиграю, — сказал я. Не похвальбой, не для бодрости, а как говорят то, что уже решено и не обсуждается. — Обязательно выиграю.

Распорядитель ждал у прохода. Я закинул привычно секиру на плечо, как когда-то закидывал топор. Только эта была другая: тяжелее, злее, подходящая обновленному мне и потому уже своя.

За спиной остались друзья, остался Ян, отдавший мне свое место и едва держащийся на ногах, осталось все, чем было куплено это место. Впереди, за каменной аркой, в белом дневном свете гудел стадион на сто тысяч глоток, и где-то там, на песке под прозрачным куполом, меня ждал тот, кому я проиграл групповой и кому теперь должен был ответить.

Я был на Столпе. У меня была секира. И в этот раз я шел побеждать.

Я шагнул в свет, и за спиной опустился купол. Уйти отсюда теперь можно только одним способом. Закончить бой.

Нас вышло шестеро. По расписанию должно было быть семеро, королевская битва всех финалистов разом, но седьмого не объявили, и распорядитель буднично объявил его техническое поражение.

Кто-то на трибунах свистнул. Я скользнул взглядом по тем, кто остался.

Михаил стоял в дальней четверти поля и на остальных не смотрел вообще. Только на меня. Среднего роста, темные короткие волосы, лицо обыкновенное, какое забудешь через минуту, если не знать, чего оно стоит.

Сегодня на нем была броня, а в руках он держал посох. Не кристальный, не сгусток своей родовой магии, а именно посох — длинный, темного дерева в серебряной оплетке. Я никогда прежде не видел его с этой вещью.

В групповом он дрался голыми руками, лепил кристалл из воздуха и никого там не считал стоящим того, чтобы доставать оружие. Сейчас достал. Око мягко скользнуло по посоху, и я почувствовал, как от него по руке Михаила идет уплотнение Духа: реликвия собирала его силу и жала ее к пределу. Он подготовился. Ко мне, не к турниру.

Между нами подходили к центру арены еще четверо. Четверо лишних, как бы это ни звучало высокомерно.

Софья Кавелина, капитан второй кавелинской семерки, проигравшей нам во втором раунде групповых. Степняк Святослав Зубов, плечистый и спокойный. Дарья по прозвищу Тумак из южан, гибрид Мага и Практика. И бледный молодой человек, которого объявили как Кирилла Терентьева — тонкий, с белой кожей и темными кругами под глазами.

Дарья перехватила мой взгляд, мазнувший по ним и сосредоточившийся на Михаиле, и это ее явно задело. Я увидел, как дернулась ее щека.

— И ты тоже! — сказала она низко, с хрипотцой. — Считаешь, что тут тебе противник один Михаил, а мы так, мебель?

Я посмотрел на нее прямо:

— Считаю.

Она хотела ответить, но не успела. Распорядитель в ложе поднял руку, и над полем ударил сигнал — долгий вибрирующий тон, прошедший по куполу и по костям.

Четверо сорвались с места по двое, не сговариваясь, но по очевидной логике турнира: убери сильных, останешься сам. Дарья и Софья пошли на меня, Святослав и Кирилл — на Михаила.

Михаил качнул посохом снизу вверх коротким, небрежным движением, и из песка перед ним вырос и пошел волной прозрачно-сизый, выгнутый дугой гребень кристалла. Он больше не скрывал свое особое телосложение и его свойства, но посох позволял творить кристаллы даже быстрее, чем в финале группового раунда.

Гребень накрыл Святослава и Кирилла на половине разбега. В ту секунду, когда волна Михаила накрывала второго, тот закрылся щитом из пламени. Я зацепил это пламя самым краем Ока, и оно меня обожгло изнутри узнаванием. Темное. В нем сидела та самая чужая, маслянисто-вязкая нота, что совсем недавно впихнул в меня судья.

Кирилл нес тот же темный Дух, а значит, они были связаны. Я не стал думать об этом сейчас, но запомнил.

В любом случае пламя ему не помогло. Что его, что Святослава снесло с места и разбросало в стороны, несмотря ни на какие блоки, и всем сразу стало понятно, что, продолжи Михаил, они бы просто погибли.

Я тоже встретил своих. Дарья шла первой, низко, тараном, Софья — на полшага позади, уже лепя в воздухе гроздь летящих лезвий. Я качнул секиру с плеча, и она пошла вниз тяжелой головой, набирая в падении поистине страшный импульс. В тот же миг я толкнул в нее Дух, и оба полумесяца зеркальной стали налились алым по всей кромке.

Пламя загудело, и я провел секиру одним широким взмахом наискось, поперек захода их обоих. Лезвия Софьи, влетев в этот огненный порыв, лопнули и осыпались каменной крошкой — пламя сожрало их в воздухе.

Дарью удар встретил уже на излете, на самом пике мощи. И ее таран, напор, сила — все это было в секунду смято и раздавлено. Они переглянулись. Я стоял, опустив секиру, полыхающую диким огнем, и наверняка им обеим стало ясно: второго захода они также не переживут.

Софья первой подняла руку, объявляя о сдаче. Калечиться зря за уже проигранное столичная кровь не собиралась. Дарья постояла еще несколько секунд, тяжело дыша и перекатывая желваки, но и она сдалась. Они отступили к краю купола и встали там, сложив руки.

Святослав и Кирилл последователи за ними. Уйти из-под купола по-прежнему было нельзя до завершения финала.

Михаил пошел ко мне неторопливо, опустив посох концом к земле, и остановился шагах в десяти. Гул на трибунах притих, будто зрители разом подались вперед в ожидании.

— Рад, что ты дошел, — сказал он. Голос был такой же обыкновенный, как лицо. — Я, честно говоря, боялся, что ты не появишься, после того как пропустил третий раунд. Было бы жаль. Очень хотелось сойтись с тобой по-настоящему. Если бы я взял это пари, не встретив тебя тут, оно не стоило бы ничего. Победа была бы пустой.

И это была не поза: он и в самом деле так думал. Большая редкость. С теми, кто меня хотел убить, я говорил часто, а с теми, кто хотел просто узнать, чья возьмет, и уважал во мне противника заранее, — почти никогда.

Перехватил секиру удобнее. На эти ровные слова у меня был свой ответ: тяжелый, не сказанный вслух. Если я выиграю, получу право обратиться к роду Кавелиных со своим желанием, призом индивидуального этапа. Получу рычаг против Георгия в Вязьме, против всех его тихих заготовок. И я получу самого Михаила, потому что по условию пари он уходил ко мне под начало.

Я бился не за сам титул победителя, а за свою жизнь, и проиграть не имел права.

— Тогда проверим, кто сильнее.

— Проверим. — Он поднял посох, и серебро на нем тускло блеснуло.

Мы сорвались навстречу.

Арена передо мной встала гладкой и прозрачной стеной сизого кристалла в три моих роста, и белый свет купола преломился в ней, разошелся по граням и лег на песок дрожащими полосами.

В тот же миг по верхней ее кромке проросли и сорвались грозди летящих лезвий — длинных, граненых, идущих веером мне в грудь и лицо. Стена была, чтобы не подпустить, лезвия — чтобы прощупать, как уйду под давлением. Уходить я не стал.

Наполнил секиру алым пламенем до полутораметрового шлейфа и пошел прямо на лезвия, вращая ее перед собой широкой восьмеркой с тем низким гудением рассекаемого воздуха, от которого закладывает уши.

Лезвия влетали в пламя и лопались, не долетев: алое плавило кристалл на лету и роняло его шипящей капелью. Жар стоял перед лицом плотной стеной, и я шел прямо сквозь нее.

Дошел до стены и взял ее с одного удара, наискось: пламя проело в кристалле борозду, а вес проломил остальное. Стена осыпалась внутрь грудой звонких осколков.

Михаила за ней не было.

Под ноги мне выскочил гладкий желоб кристального рельса, и я понял, куда он ушел, но на долю мгновения позже чем нужно. Он сместился рывком вбок и вверх по своей же опоре, и оттуда, с фланга, на меня уже шли новые грозди лезвий, а из пола вокруг лезли сталагмиты, отрезая отход.

Его магия не делилась на удар, защиту и уход. Это было одно слитное движение. Я поймал корпусом начало залпа и не стал тормозить: вместо торможения откинул левую руку и выбросил из нее короткий пых алого пламени, назад и вниз.

Отдача доразвернула меня в воздухе, увела с линии лезвий, позволив приземлиться уже под их веером. И прежде чем сталагмиты успели сомкнуться, я прошел между ними и снова попер на Михаила.

Сто с лишним килограммов стали в моих руках не были балластом. Я гасил ими инерцию на разворотах, отталкивался выбросами огня там, где ноги не успевали, водил тяжелую голову секиры как маятник, чтобы продвигать меня самого в нужную сторону.

Пусть я получил это оружие буквально полчаса назад, но ощущение было такое, что сражаюсь им уже долгие годы. Это было что-то почти мистическое, что оставалось списывать лишь на качество секиры и на увеличившуюся после формирования Столпа мощь Ока.

Михаил держал дистанцию, мобильность и кристалл, читал поле через резонанс кристаллов, поверх него — тем чутьем гения, которого не объяснишь, и угадывал, куда я пойду.

Я держал давление, ближний бой, пламя, а также то, чего у него не было совсем, — ровную, запредельную выносливость. Читал его Оком, разбирая слитный поток на части и предсказывая направление всех атак.

Один раз я его достал. Загнал в угол его же сталагмитов, поймал момент, когда он не успевал уйти рывком, и обрушил секиру сверху, всем весом тяжелой головы и всем алым пламенем, что держал на ней.

Он подставил посох. Реликвия выдержала, серебряная оплетка спружинила и загудела под нагрузкой. Удар не прошел насквозь, но разрубить посох и не было моей главной целью.

Я навалил на блок вес секиры и силу Ядра разом, и сила эта пошла через каркас, через плечи, в руки и в сталь, единым жестким столбом. Михаила под этим столбом повело.

Кристалл под его ногами спрессовался, выехал из-под подошв. Опоры не стало, и он на полушаге потерял равновесие, но ушел кувырком в сторону, разрывая дистанцию длинным толчком кристалла.

Вывод мы сделали одновременно, каждый свой. Он понял, что в силовой размен ему нельзя ни под каким видом, что в ближнем я снесу его вместе с реликвией, и больше не принимал ближнего вовсе: рвал расстояние раз за разом, едва я подходил.

Мне стало ясно другое: взять его можно только на упреждение. И началась игра в салочки.

Я ловил Оком тот короткий перелив в его потоке, что всегда предшествовал рывку, и слал секиру туда, где он должен был возникнуть. Однажды угадал чисто.

Он выметнулся с рельса влево, и моя секира уже ждала там: алое лезвие прошло по его боку. Но доспех выдержал. Тот доспех высочайшего качества, что он надел именно из-за меня: не кристальный, чтобы не пасть от моего пламени, а кованый и плотный. Пламя оставило на нем лишь длинную оплавленную полосу, но тела не достало.

Он ушел не сбавив хода.

Раз Михаил обманул меня сам. Обозначил рывок вправо, бросил туда кристальную тень — ложный отблеск своего хода. Я повел секиру на отблеск, а он ушел в другую сторону. Тяжелая голова с гулом провалилась в пустой кристальный песок, и пыль поднялась мне по пояс, а он в этот момент ударил в спину.

Подловить наверняка не выходило ни ему, ни мне. Пару раз он провел ко мне свои лезвия, и доспех белого змея звякнул, лишившись нескольких чешуек. Мастера Вяземской Академии явно не рассчитывали, что их творение будет участвовать в бою подобного масштаба.

Мы шли вровень — удар в удар, обман в обман, — и стадион над нами буквально выл от того, что идти вровень мы не имели никакого права. Сквозь гул прорывался сорванный, захлебывающийся голос комментатора, и я ловил из него обрывки между разменами.

Трибуны раскололись надвое. Столица ревела за Михаила, регионы — за меня, и я слышал, как сквозь рев за Михаила в общий гул вплетается и растет другое. Как часть его же болельщиков, заведенная немыслимостью того, что видела, перетекает на мою сторону.

Я не давал этому себя коснуться. Это было не чудо, а выжатый всеми моими резервами результат трех лет нечеловеческих усилий.

Да, мне повезло во многом.

Повезло с кровью. Если бы мои родители не были Ясеневыми, даже будь я Практиком, никогда бы не смог достичь того же темпа роста, и мой Дар, открывшийся настолько рано и столько раз меня выручавший, вряд ли бы проявился.

Повезло с учителем. Встреча со Звездным была невероятным совпадением, буквально вселенской удачей, запустившей всю мою историю. Без нее, будь хоть тысячу раз наследником Ясеневых, я бы до сих пор жил в деревне как Сашка-Чучело.

Повезло с братом. Вирр, появившийся в моей жизни после трагической смерти его матери, не только стал моей психологической опорой и причиной двигаться дальше в некоторые моменты, но и источником Духа Зверя в голове, без которого я бы как минимум не создал тройное Ядро.

Все три этих удачи были невероятны по своей сути. Первая удача дала мне силу Практика. Вторая — силу Мага. Третья — силу Зверя.

Но сила сама по себе — это как кусок железа. Больше силы — больше кусок, только просто куском нельзя сражаться. Его надо превратить в оружие. Нужно раскалить его в пламени сгоревшего прошлого, выковать тысячей ударов из сотни боев, закалить в чане с пролитой кровью и слезами потерь.

Только тогда получится что-то достаточно острое, чтобы встретиться в равном бою с первым гением планеты, взращенным родом с почти безграничными ресурсами, властью и возможностями.

Может быть, поэтому я сейчас так легко и естественно ощущал в руках эту огромную секиру. Потому что впервые почувствовал и прочувствовал, что я сам был таким же оружием, выкованным уже мной самим из нескольких удач моей жизни ударами множества тягот и невзгод?

И спустя минут десять стало понятно, что это оружие прочнее того, что выращено в теплице и обернуто драгоценным серебром.

Каждый прием Михаила, в котором он уплотнял свой Дух через особое телосложение, что жал его кристалл к пределу и делал лезвия тверже алмаза, а стены прочнее стали, стоил ему непропорционально много энергии.

Я видел, как с каждым таким приемом из его центра уходит больше, чем должно бы, как уплотнение пожирает резерв жадно и голодно. Он был гением, и он был силен, так что в обычном бою этого никто бы не заметил. Потому что обычный боец сдох бы куда раньше, чем дотянул Михаила до дна.

Но мои пламя и физика держались. После формирования Столпа четкие границы между энергиями Ядра, Кольца и Ока размылись, как минимум потому, что вся новая сила содержалась именно в Столпе. Поэтому его Дух я мог использовать на что угодно: хоть в Ядро для физики, хоть в Кольцо для пламени, хоть в Око для восприятия.

Но основа не изменилась. Я мог продолжать сражаться там, где Маг выдохся бы уже несколько раз. Разумеется, я тоже выдыхался, ведь у меня, в отличие от Наташи, не было почти буквально бесконечной энергии, впитываемой телом с той же скоростью, с какой она тратилась. Но я все-таки делал это куда медленнее Михаила.

Его рывки стали короче, кристалл вырастал медленнее, паузы между потоками удлинились, и в этих паузах он впервые начал дышать ртом. Пот выступил у него на висках и заструился по лицу, которое впервые за бой перестало выражать пустоту.

Кристалл, что он лепил теперь, выходил мутнее, без той алмазной чистоты, что в начале, а грани его плыли, словно силы уже не хватало стянуть форму до конца. Я начал навязывать свой темп. Перестал гоняться за его обманами и просто пошел вперед, сокращая дистанцию шаг за шагом, не давая ему оторваться и восстановиться, накрывая выбросами огня каждую попытку поставить опору и уйти.

Он ушел в глухую оборону, лепил стену за стеной, а я проламывал их одну за другой. Каждая стена под секирой шла трещиной от края до края, мутнела по излому и опадала, и алое пламя стекало по этим пластам, оплавляя их в труху прежде, чем они касались песка.

Всякому под куполом, и ему первому, стало очевидно: вскоре этот бой закончится.

И тогда он пошел ва-банк.

Замах я почувствовал Оком заранее — за целое мгновение до того, как он начался. Михаил собрал весь остаток, почти все, что у него еще было, в один-единственный удар.

Кристалл сошелся вокруг его посоха длинным, сверхплотным, сжатым его телосложением до предела и за предел копьем… Он метнул это копье прямо мне в грудь на скорости, на какой он не бил весь бой.

Я мог бы уйти, пусть и заплатил за это раной на боку или плече. Но не ушел, собираясь принять его лучший удар на себя, потому что считал его равным. Я должен был это сделать, чтобы потом, чем бы все ни кончилось, между нами не висело недосказанного.

Зажег весь Дух без остатка, рванулся вперед, встретил копье в лоб, взмахом подаренной секиры. Лезвие, окутанное ослепляюще-алым пламенем, встретилось с кристальным острием. Страшный, дикий удар вошел в меня, остановил и даже сдвинул назад на полметра, а в груди под доспехом что-то екнуло болью.

Но я устоял, а затем секира пересилила-таки копье-посох и вбила его в арену. Я увидел Оком, как опустели его Круги. Он почти выдохся, однако сдаваться не стал. Взмахнул рукой, создавая еще одну атаку, второй рукой притянул посох, наполненный его Духом, и снова начал отступать.

Не потому, что не был готов признать поражение, а потому, что хотел продолжать этот прекрасный бой, пока мог стоять. И я его прекрасно понимал, так что устремился следом, хотя мне этот удар тоже достался дорого: секира в руках впервые начала тянуть меня к земле.

В какой-то момент мы — Михаил, продолжающий отступать и атаковать меня кристаллами, и я, преследующий, — двигаясь по всей арене, оказались у того места, где стоял, дожидаясь конца нашей схватки, бледный Кирилл.

Михаил весь был сосредоточен на мне, не замечая ничего вокруг. Я в целом тоже, но, помня об увиденном черном пламени Кирилла, все-таки уделил ему часть внимания Ока. И как оказалось, не зря.

Между его ладоней внезапно вспыхнул темный огонь. Тот самый. Око обожгло той же маслянисто-вязкой нотой, только теперь ее было куда больше, и тянуло от нее не жаром даже, а каким-то сосущим холодом.

Воздух вокруг его ладоней задрожал и потемнел, и голубоватый свет купола в этом месте будто потускнел. Похоже, он по-тихому копил его всю драку и теперь выпускал разом в бок Михаилу, подгадав ту единственную секунду, когда тот был максимально не защищен от подобных ударов исподтишка.

В голове не было ни одной сложной мысли. Я не подумал про судью, про связь, про цену, про то, что бледный выносит сам себе приговор. Сейчас было одно короткое решение, уже принятое до осознания.

Он бьет в Михаила. Он хочет его убить. Михаил не увернется. Попадет — и Михаил мертв.

Не позволю.

Я бросился сам.

Кинулся всем телом наперерез, в узкий зазор между темным огнем и Михаилом, вытягивая вперед левую руку, потому что она была ближе к удару, чтобы выгадать те сантиметры, которых не хватало.

Секиру я держал за самый край древка, у пяты, на отлете, выводя оба лезвия плашмя на линию темного огня, как щит, и в последний миг окутал ее алым — всем, что у меня еще оставалось в резерве, до полной длины.

Темное встретилось с алым.

Кирилл тоже вложил в этот удар все до донышка, и после такой попытки ему все равно был конец. Оба пламени, мое и его, сошлись у моей вытянутой руки и рванули.

Свет ударил белый, потом красный, потом черный, и звук дошел до меня уже изнутри удара — толчком в кости и в череп. Меня сорвало с ног и швырнуло в сторону.

Михаила, стоявшего дальше и развернутого вполоборота, отбросило волной, опрокинув на арену, но прикрыло расстояние, и он остался почти цел. Секиру вырвало у меня из руки и унесло прочь: она ушла вверх и в сторону, звякнув о купол высоко над полем. Этот звон, чистый и тонкий, дошел до меня сквозь нарастающий в голове гул, как из-под воды, издалека. Кирилла бросило на спину, выпотрошенного дотла, без капли силы, но живого.

Потом мир качнулся и поплыл. В голове встал ровный белый гул, и секунду я не понимал, где верх, где низ, где трибуны, — был только этот гул и медленное, ватное возвращение тяжести в тело.

Алого пламени, что я держал на себе в последний миг, хватило прикрыть грудь, голову и корпус, и по ним прошло лишь жаром. Но левую руку, вытянутую навстречу удару, чтобы выгадать сантиметры, защитить было нечем, потому что все пламч с нее ушло на секиру.

Темное пламя хорошенько прошлось по ней. Оно прошло через доспех белого змея, и доспех не выдержал: чешуйки оплавились и вплавились в кожу, спеклись с ней в одно целое. Темная энергия тоже втекла в кожу, оставшись в ней.

Это было уже не то всепоглощающее черное пламя, что я помнил, и в глубину оно не ушло, осев на коже и в верхних тканях, не пробиваясь дальше. Но это явно был уже не просто ожог.

Я лежал на полу арены под куполом, гул оседал, возвращалась резь, но и я понимание главного. Михаил был жив. Я успел.

Пол подо мной закачался, хотя лежал я смирно. Сначала приподнявшись на колено, я встал, и купол поплыл, потек голубоватым по кругу, прежде чем вернуться на место. Оказывается, это не пол закачался, а я сам.

Гул в голове оседал слоями, и сквозь него с трибун накатывал другой — живой, стотысячный, ломаный на крик. По периметру чаши духовые экраны крутили одно и то же: вспышку, белую, потом черный провал, и меня, отброшенного к самому краю купола.

Комментатор частил на весь стадион, и голос его срывался:

— НАПАДЕНИЕ! НА ПОЛЕ ПОСТОРОННИЙ! СТРАЖА, НА АРЕНУ!

Они появились очень быстро. Навалились на Кирилла, вывернули ему руки за спину, вдавили лицом в пол. Он не сопротивлялся. В нем не осталось ничего, чем можно было бы сопротивляться.

С другой стороны к Михаилу спешили целители на ходу разворачивая ладони ему навстречу. Ко мне тоже подскочил кто-то со спины, развернул, начал что-то спрашивать. Я не особо слушал.

Комментатор заговорил тише:

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ У НАШИХ ДОРОГИХ ЗРИТЕЛЕЙ… ФИНАЛ, ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ, ПРИДЕТСЯ…

Договорить ему не дали.

Голос Михаила пошел поверх комментатора, поверх гула, ровный и громкий:

— Бой не закончен.

Он нашел меня глазами через все поле.

— Я готов продолжить. — Он ненадолго замолчал. — Если готов ты.

Взгляд сам опустился на левую руку. Лучше бы не смотрел. Доспех белого змея на предплечье спекся с кожей, чешуйки ушли в мясо и торчали оттуда оплавленными краями, а сама рука от запястья до локтя горела ровным глубоким жаром.

Попробовал сжать пальцы. Пальцы шевельнулись на треть, а перед глазами зажглось белое поле боли. И все равно отказываться я не собирался.

Сверху лежал простой принцип: равному не говорят «давай в другой раз». Под принципом лежал расчет, и его я держал при себе, не пуская даже на лицо. Перенесут бой, и все может обернуться совсем плохо. Я ведь помешал Кириллу, а значит, и судье Седьмого Круга.

А если доведу сейчас и возьму свое, за победой встанет щит, какого у безродного не было и быть не могло. Был бы я цел, даже не задумался бы, продолжать или нет. Но тут…

Вдруг та часть чаши, что весь финал ревела за меня, загудела иначе — низко и зло. До них дошло раньше, чем до комментатора: Михаил вызывал на бой своего спасителя, который к тому же так пострадал в процессе, что едва стоял на ногах. Гул копился, тяжелел.

Этого допустить я не мог. Собрал остаток Духа, и голос мой лег поверх их гула:

— Не смейте! — Слово ударило по чаше, и чаша осеклась. — Не смейте судить его.

Я дал тишине расползтись шире.

— В бою бывает всякое. Наш бой не закончен, и остановил его не Михаил — остановили со стороны, чужой рукой. Продолжить хочу я. Слышите? Я. Так уважайте нас обоих и не отнимайте у меня того, за чем я сюда шел.

Чаша оторопела. Гул опал, растекся недоуменным шепотом по ярусам и стих.

Стража тем временем уже увела Кирилла к воротам, и с ним увели остальных финалистов. Кто-то из служителей поднял мою секиру, унесенную взрывом, и понес ко мне, таща по полу из-за неподъемной тяжести.

Я принял ее правой. Верхний слой стали с одной из сторон действительно оплыл и пошел черными подпалинами по обоим лезвиям, но в ладони секира держалась прежней тяжестью, и Око показывало, что внутри она цела.

Михаил подошел и встал напротив, в десяти шагах. Круги его были почти пусты, реликвия в руке висела погасшей, без подпитки. Но там, на дне, еще лежало немного: на считаные движения, на один-два честных размена.

Был бы я цел, того, что осталось у Михаила, не хватило бы ни на что: любому под куполом, кто умел видеть, было видно, что он гарантированно проиграл бы.

Но цел я не был. Левой руки у меня, считай, не осталось, секиру держал одной правой, к тому же сам блок атаки Кирилла отнял у меня весь остаток сил. Теперь сильнее был он. Очевидно сильнее.

Я перехватил секиру у середины древка, развернул оба темных лезвия к нему и встал в стойку. Левая повисла вдоль тела мертвым жаром. Михаил ждал. Расклад был против меня, и знали это оба.

— Готов, — сказал я.

— Готов, — кивнул Михаил.

— ОБА БОЙЦА… ПОДТВЕРДИЛИ ГОТОВНОСТЬ ПРОДОЛЖИТЬ БОЙ, — ВЫГОВОРИЛ КОММЕНТАТОР. — ПО ПРАВИЛАМ ТУРНИРА ФИНАЛ ПРОДОЛЖАЕТСЯ. БОЙ!

— Подожди, — произнес Михаил сразу после объявления о продолжении боя.

Посох он в боевое положение не поднял. Конец так и стоял на земле, а сам он смотрел на меня ровно и без вызова.

— Я позвал тебя продолжить не затем, чтобы сражаться, — сказал он. Голос был ясный, слышный до верхних рядов. — Во-первых, хотел увидеть, что ты ответишь.

Я перехватил секиру поудобнее за обугленное древко и стал слушать дальше, потому что слушать было важнее.

— Я шел сюда выигрывать, — продолжил он. — И сейчас, с твоей рукой, выиграл бы наверняка. — Потом помолчал. — Но я не стану. Победить того, кто принял то, что предназначалось мне, я не могу. После такой победы мне с ней не жить.

Михаил повел свободной ладонью у горла, и Дух, что нес его голос над чашей, опал. Дальше он говорил тише и лишь мне:

— Я хотел, чтобы все решилось сегодня. Не завтра, не через месяц. Сейчас. Это был наш бой. Главный и последний. Потому что подчиненному не пристало драться со своим командиром. Драться с тобой дальше я не буду. Победа твоя. — Он снова усилил голос: — Я сдаюсь!

В наступившей тишине было слышно, как комментатор сглотнул.

— ПРОШУ… ПОВТОРИТЬ ДЛЯ ТРИБУН, — в его голосе не было уверенности, что он расслышал верно. — МИХАИЛ КАВЕЛИН, ВЫ УВЕРЕНЫ?

— Уверен. — Слово ударило по дальним ярусам. — Я сдаюсь. Победа за Александром!

Комментатор молчал на удар дольше, чем молчат от растерянности. Потом голос его сорвался вверх:

— ПОБЕДА В ИНДИВИДУАЛЬНОМ ФИНАЛЕ СОРОК СЕДЬМОГО ПЛАНЕТАРНОГО ТУРНИРА ПРИСУЖДАЕТСЯ СТУДЕНТУ ВЯЗЕМСКОЙ ИМПЕРСКОЙ АКАДЕМИИ АЛЕКСАНДРУ ЧЕРВИНУ!

Купол будто прорвало изнутри. Та чаша, что весь финал держалась на одном вдохе, выдохнула разом, всеми ста тысячами глоток, и обрушила вниз такой рев, что духовые экраны по периметру пошли рябью, а пол у меня под ногами отозвался мелкой дрожью.

Рев не вставал стеной, а накатывал волнами, одна выше другой. Безродный свалил фаворита из правящего дома, гения столетия.

Сквозь рев пробивался комментатор, на ходу восстанавливая свой профессиональный тон, сообщая, что церемония награждения пройдет завтра, трансляция будет проводиться сюда же, на стадион.

А я стоял посреди этого рева, развернув секиру к человеку, который только что отдал мне бой, и держал левую руку прижатой к телу. Ревели за меня, все, а я не мог поднять в ответ ни кулака, ни головы.

Рев не стихал, но я уже плохо его слышал.

Воля держала меня стоймя ровно до объявления, до той точки, ради которой стоило стоять, и теперь, когда точка прошла, держать стало нечем. Поле качнулось под ногами.

Михаил подошел, не дожидаясь, пока до меня доберутся целители, уже снова бежавшие с дальнего края, наклонился, поддел мою правую руку и завел ее себе на плечо.

— Держись, командир, — сказал он просто. — Целители сейчас подойдут.

Я отпустил секиру, потому что уже не мог держать, зная, что ее подберут. Меня повели к воротам. Михаил так и шел рядом, приняв мой вес на плечо, рев за спиной не отпускал, а я смотрел под ноги и считал шаги до выхода, потому что считать что-то еще не получалось.

Потолок собрался первым.

Сначала был ровный гул, без верха и низа, в котором я плавал не знаю сколько, а потом гул разошелся по краям, и из него проступил потолок лазарета — уже во второй раз за два дня. Я лежал на спине и не сразу понял, что это уже не арена и не дорога к воротам, и что меня, стало быть, донесли.

Тело возвращалось по частям. Сначала вернулся затылок, тяжелый и чужой, за ним спина. Затем постепенно все остальное.

Под панелью лампы, непонятно как туда попавший, бился мотылек. Серый, мелкий, он тыкался в свет с тупым упорством, отлетал и тыкался снова, и тень его ходила туда-сюда. Я смотрел на него и в этом глупом тыканьи было что-то, что держало меня на плаву, пока голова собиралась обратно.

А когда собралась, в нее вошли мысли, которым на арене места не нашлось.

Я прокрутил бой назад, до того места, где Кирилл ударил в Михаила. Тогда, в моменте, я просто шагнул и принял. Сейчас, на койке, все разложилось по полкам.

Скорее всего, судья, внедривший в меня черное пламя, ждал, что позволю этой атаке пройти. Возможно, он пытался как-то контролировать меня в процессе боя, но я этого просто не почувствовал, так как черного пламени во мне уже не было.

В любом случае я должен был дать Михаилу умереть. И теперь тому, кто поместил в меня черный огонь, ясно, что я не подчинился его огню. А значит, с меня спросят.

Вот только если бы я понимал все это там, в то мгновение, когда Кирилл повел удар, я поступил бы так же. Не из расчета, не потому, что просчитал бы выгоду или цену. А потому что человек, который дает другому попасть под удар, лишь бы не вызвать подозрений, это уже не я.

Михаила я вытащил бы в любом раскладе, зная про последствия или нет. Это было не решение. Просто без этого меня бы не было вовсе.

Рука отозвалась тупым жаром, будто поняла, что речь зашла о цене. Она уже была очищена от чешуек доспеха, но через несколько минут после того, как я пришел в себя и это заметили санитары, ко мне пришли целители, разбинтовали конечность и взялись за ее восстановление основательно.

Их было двое: женщина в возрасте и парень, по виду немногим старше меня. Работали они в четыре руки, переговариваясь короткими фразами. Тепло чужого Духа втекало в плечо и расходилось вниз, к локтю, обходя ожог по краю и не трогая середины.

Сильнее запахло горелым. Рука выглядела плохо. Ожог шел от середины плеча вниз, темный, как пережженное дерево, и чем ближе к пальцам, тем чернее становилась кожа.

Целители работали, но, к чему все придет, я понимал уже сейчас и без них. Сила в итоге вернется. По большей части мышцы не были повреждены — пламя не дошло до них. А вот чувствительность и мелкая моторика пальцев — уже далеко не факт. И восстановительный фактор Практика на этот раз будет бесполезен. Потому что черный огонь был не просто пламенем.

Слушаться кисть наверняка будет не до конца. Всю оставшуюся жизнь. Ну, либо пока я не перейду на уровень Зерна Падмы, на котором, если верить Симонову, происходило полное телесное перерождение.

Впрочем, это не так страшно, как можно подумать. Я был правшой, так что мелкую работу в любом случае делал правой, а секиру держал всей рукой и всем телом. Да и обугленные пальцы на древке вполне смогут стиснуться с достаточной силой.

Бой это усложнит, но не более. Стиль не сломается.

Когда целительство было закончено и я ощутил, как жар и боль почти полностью ушли, руку обильно намазали мазью, снова перебинтовали и подложили подушку. Потом целители попрощались и ушли.

А после них ввалились ребята.

Первым влетел Артем, за ним Яков и остальные: небольшая палата сразу стала тесной и шумной.

— Живой! — Артем замахнулся хлопнуть меня по плечу, глянул на бинты и хлопнул по колену. — Сашка! Ты вообще понимаешь, что сделал?

— Кавелина уронил, — сказал Яков ровно, но глаза у него блестели.

— Он сдался, — поправил я.

— Он сдался заслуженно.

Спорить я не стал. Катя сунула мне в здоровую руку флягу с чем-то теплым и сладким, Наташа встала у изножья, ничего не говоря, только посмотрела так, что слова стали лишними. А потом шум опал сам собой, потому что в дверях появился еще один человек.

Евгений Железный вошел не так, как ребята. Без шума, коротко кивнув в комнату, и ребята сами подобрались. Сопровождающий вяземских команд, зам. ректора, Пятый Круг, человек, с которым я весь турнир держал ровную дистанцию и вежливую улыбку.

— Александр. Поздравляю. — Он подошел, оглядел перевязанную руку по-деловому, без любопытства. — Вы вытащили для Академии то, чего от нас никто не ждал. Вязьма этого не забудет.

— Спасибо, — сказал я.

— Я серьезно. Победитель одиночного этапа получает желание от Кавелиных. Вы уже думали, о чем попросите?

— Пока нет.

— Подумайте хорошо. Такое дают раз в жизни и не каждому. — Он улыбнулся. — Иные просят то, что можно было бы попросить и для дома. Вязьма вас подняла. Будет красиво, если и вы вспомните Вязьму. Род Железных умеет быть благодарным тем, кто думает об общих интересах.

К чему все идет, я понял раньше, чем он договорил.

— Ребята, — Евгений обернулся, все так же мягко, — дайте нам минуту. Александру нужен покой, а мне надо сказать ему пару слов от Академии.

Ребята вышли. Артем у двери оглянулся на меня, но я качнул головой, и он вышел тоже.

Когда дверь закрылась, Евгений сел на табурет у койки и заговорил тише, даже с большей мягкостью:

— Скажу прямо. — Он сложил руки. — О вас ходят разные слухи, Александр. Не всё из этого вам на пользу, окажись оно в нужных руках в нужный день. Я не хочу, чтобы дома вас встретили неприятности. Но их легко не случится, если ваше желание послужит общему делу. И так же легко они случатся, если нет.

— Какие именно слухи? — спросил я ровно.

— Разные. — Он развел ладони. — Я ведь не угрожаю, просто предупреждаю, как человек, которому небезразлична честь Академии. Подумайте.

Я подумал. Только не о том, о чем меня просили.

Было очевидно, что он имел в виду. Поводок, который мне показали еще на новогоднем балу, теперь дернули через половину планеты, проверяя, держит ли.

Отдать Железным мое желание? Ну уж нет. Но говорить это вслух прямо сейчас было глупо.

— Я подумаю, — сказал я.

— Вот и славно. — Евгений встал, снова ровный и деловой. — Отдыхайте, Александр. Вы заслужили.

Он вышел. Я опустил голову на подушку и прикрыл глаза. Почти задремал, когда в дверь постучали.

Не как ребята, и не как Железный. Один короткий стук, и дверь открылась, не дожидаясь ответа, потому что человеку, который вошел, отказывать было нельзя.

Столичный ректор. Александр Кавелин. Как выяснилось, мы оказались тезками. Он вошел один, прикрыл за собой дверь, и маленький лазарет вокруг него стал еще меньше, чем при Железном или в компании ребят. Я сел на койке, насколько мог сесть со своей рукой.

— Лежите. — Голос его был ровным, как у человека, которому не нужно давить. — Я ненадолго.

Он взял табурет, на котором до этого сидел Евгений, и тоже сел.

— Я делал вам предложение. Перевод на третий курс, к нам, в столичную. После того, что я видел сегодня под куполом, повторяю его еще раз. Вы подумали?

Я подумал. И спросил явно не то, что он ждал.

— Скажите сначала другое. — Посмотрел на него прямо. — Если победитель захочет попросить у Кавелиных не денег и не должности, а права основать свой клан, чем ему это может грозить?

Ректор не удивился. Только склонил голову, рассматривая меня заново.

— Грозить? Ничем. Это в нашей воле, и это законно. — Он помолчал. — Но вы спросили «грозить», а не «стоить». Любопытно. Чего вы боитесь, Александр?

— Я не до конца знаю, что со мной случилось. Перед финалом на меня напали. Человек сказал, что хочет дать мне силу для противостояния Михаилу. Пустил в ход какое-то черное пламя, чтобы влезть внутрь. Дальше я помню рвано. Очнулся уже не тем, кем был. На Втором Круге. Но этот Круг… странный. — Я выдержал его взгляд. — Думаю, черное пламя должно было меня переделать под чужую руку. Но ничего такого я в себе не нахожу. Это меня и пугает. Проверьте сами, прошу. Я хочу знать, что во мне сидит.

Пока говорил, держа лицо ровным, свел Око с макушки и втянул его в фокус под правой ключицей, в Лелю, следом увел туда же Ядро из живота, в Ладу, слева.

Наружу я выпустил то, что должно было сойти за последствие: расщепленный Столп, разведенный по телу жесткими нитями «Вен», и поверх него два пересекающихся, неровных Кольца, будто их собирали в спешке и не довели.

Ректор поднял ладонь и положил мне на грудь поверх рубахи. Тепло его Духа, плотное и тяжелое, вошло в меня. Дух Седьмого Круга шел по телу медленно, виток за витком, и я держал дыхание ровным, демонстративно не пряча того, что показывал, и пряча намертво остальное.

Он задержался на пересечении колец. Задержался на линиях Столпа. Прошелся по двум утолщениям, в которых сидело все, чего ему видеть было нельзя, и, кажется, не нашел там ничего, кроме уплотнения, какое бывает на узлах Круга.

— Странно, — сказал он наконец, не убирая руки. — Очень странно. Такого я еще не встречал.

— Я и сам не понимаю, — сказал я и начал накидывать ему догадки. По одной, как накидывают версии вслух, нащупывая правду. — Тот, кто напал на меня, был очень силен. Это был точно не Кирилл — тот парень, что напал на Михаила. Они явно хотели убить его и, возможно, хотели, чтобы я помог. Но я не чувствую в себе той черной силы, она исчезла, так что я не позволил этому случиться. Но это пламя изменило все внутри меня. Во мне после него вены будто слиплись, стали плотнее и туже. Это очень непривычно и непонятно.

Ректор убрал руку. Долго смотрел в стену поверх меня, думая.

— В вас и правда сидит что-то, чему я не знаю названия, — сказал он. — Я хотел бы изучить это позже, спокойно, с вашего согласия. — Он помолчал. — А вот то, чем вас ударили, я назвать могу. Это Черный Дух.

Он встал, прошел к окну, постоял ко мне спиной.

— Вы не один такой, Александр, — сказал он, не оборачиваясь. — Вокруг этого турнира творится дрянь, о которой посторонним знать незачем. Больше десятка участников за эти дни поймали то же, что и вы. Черный дух в разных видах, под разную стихию. Кто-то выдержал. Кто-то нет. — Он повернулся. — Седьмой финалист, тот, что для всех просто не вышел на арену и отдал бой без боя, никуда не уехал и не струсил. Его нашли у него в комнате. Мертвым. И в нем были следы того же черного Духа. Кого мы подозреваем, я вам не назову, не моя тайна. Но вашей истории я верю.

Он вернулся к койке.

— На ночь у вашей двери встанет охрана. Это не любезность. Пока вы здесь, вы под присмотром академии, и я предпочитаю, чтобы все участники этой истории дожили до награждения.

Ректор снова сел.

— Теперь о вашем вопросе, о клане. Кавелины такое желание исполнить могут. Больше скажу: после турнира я готов поднять связи и отправить вас, и тех, кого вы возьмете в свой клан, подальше отсюда. В тихое место, где здешнее расследование и те, кто нацелится на вас после финала, какое-то время вас не достанут. — Он смотрел внимательно. — Да и, сдается мне, домой вам сейчас не с руки. Угадал?

Хорошая у него осведомленность. В Вязьму мне и правда было нельзя.

— Угадали, — сказал я.

— Тогда условие. — Он не торговался, а излагал. — Официально вы переводитесь к нам. Числитесь студентом столичной Академии. Те два года, что вам осталось доучиться, пойдут как бессрочная стажировка, диплом получите наш, заочно.

— При одном условии, — вздохнул я. — Преференции и награды за этот турнир остаются и за Вязьмой. Я учился там два года и поднялся там. Не хочу предавать их. Не Железных, но Вяземскую Имперскую Академию.

Ректор кивнул без раздумий.

— Не вопрос. Перевод оформим с начала следующего учебного года. До тех пор вы формально Вяземский.

Он поднялся, одернул и без того ровный рукав.

— Спите. Завтра награждение, и вам там стоять. — В дверях задержался. — Охрана будет у входа и снаружи, за окном.

Когда он вышел, я посмотрел Оком.

За дверью вскоре действительно появились несколько плотных и спокойных источников Духа. Маги Круга, и не один, причем высоких Кругов: Пятых или даже Шестых.

Реши черный судья закончить начатое здесь и сейчас, ему пришлось бы сперва пройти через них. А пока будет их проходить, успеет появиться сам ректор.

Я опустился на подушку. В Вязьму уже не вернусь, с Симоновым не увижусь. Даже не факт, что сумею через два года встретить Вирра. Впрочем, об этом я буду думать уже через эти два года. Мало ли что изменится.

А завтра мне предстояло встать перед Аркадием Кавелиным и попросить то, ради чего все и затевалось. Но это будет завтра.

Сейчас же, впервые за очень долгое время, мне не нужно было делать ничего. Я отпускал себя по частям и за миг до того, как провалиться в сон, успел подумать о Михаиле, который шел рядом, называя командиром.

Зал ратуши Смоленска-Красного был большим, но после стадиона казался тесным. Ряды кресел спускались к сцене, обитой темной тканью, без кулис и занавеса.

Стены были обшиты темным деревом, и поверху лежал ровный свет из-под лепнины. Две тысячи человек сидели, рассаженные по чину. Только элита. Призеры заняли первые ряды, за ними сели сопровождающие и наставники, а дальше пошли аристократы.

Я сидел в первом же ряду, между Святославом Зубовым и пустым креслом, которое предназначалось для погибшего участника. Левая кисть лежала в перевязи поверх парадной формы Академии.

Высокое окно по правую руку от возвышения было прикрыто неплотно, и в щель тянуло жарой с улицы. Никто его не закрыл. Служитель в темном прошел мимо два раза, не тронув, и оно так и стояло приоткрытое.

Око и Ядро привычно уже лежали в узлах. Проводить церемонию должен был Аркадий, и я не хотел рисковать даже в малости.

По периметру зала, под потолком, висели духовые аппараты, которые сейчас транслировали церемонию награждения на экраны стадиона.

Герольд вышел на край возвышения, стукнул торцом жезла в пол, и звук разошелся по залу чисто, без эха. После него на возвышение поднялся Аркадий Кавелин вместе с давлением Эфирной Сферы.

— Сегодня мы чествуем тех, кто бился на арене и дошел до самого конца за честь своих академий, — начал Аркадий. Голос его, как и на рауте, без усилия наполнял зал до последнего ряда. — Турнир рождает не победителей. Он рождает имена, которые планета запомнит.

Дальше речь покатилась ровно и стерильно, как обряд, который повторяют сорок седьмой раз. Аркадий не тянул интригу и не играл на публику, а просто исполнял положенное.

— Имена, которые вы сейчас услышите, — закончил он, и герольд шагнул вперед, — будут вписаны в историю.

Награждение пошло с группового этапа, снизу вверх. Третье место — южане. Команда поднялась на возвышение, капитан, Влас, принял из рук герольда грамоту и подтверждение наград, а сам Аркадий надел на шеи участников медали.

— Второе место группового этапа, — объявил герольд, — Вяземская Имперская Академия.

Я встал и пошел наверх, подождав, чтобы Наташа встала впереди, а за мной поднялись остальные. Ян двигался первым, неторопливый и собранный, уже успевший восстановиться после истощения Духа. За ним — Артем, крутя головой и с опаской поглядывая на Аркадия.

Катя шла рядом с Яковом, и тот чуть придерживал ее под локоть. Седьмое место нашей команды осталось пустым, и герольд не назвал того, кто его занимал. Это было правильно. Нас чествовали шестерых: герольд вручил Наташе грамоту и подтверждение, нам на шеи надели серебряные медали.

— Первое место группового этапа, — герольд выждал, — Имперская Академия Смоленска-Красного.

Зал отозвался ровным гулом одобрения. Столичные поднялись, Михаил Кавелин шел во главе, и когда он принимал главный командный приз из рук человека, который был ему дядей, в этом не чувствовалось ни капли торжества.

Но групповое награждение было прелюдией. Зал это чувствовал, и герольд не стал тянуть.

— Индивидуальный этап, — объявил он. — Финалисты.

Он назвал имена Дарьи и Софьи — финалистов, но не призеров, и они поднимались с мест, кланялись и садились обратно. Кирилл был дисквалифицирован, седьмой финалист — мертв.

— Третье место, — герольд поднял жезл, — Святослав Зубов.

Святослав поднялся на сцену, рослый, с обветренным лицом, и принял медаль, грамоту и подтверждение с благоговейной вежливостью перед лидером Кавелиных и всей планеты.

— Второе место. Михаил Кавелин.

Михаил поднялся второй раз за вечер, и зал на этот раз загудел громче обычного. Аркадий вручил ему медаль, однако Михаил не вернулся на место. Он просто встал у края сцены, не спускаясь, видимо, решив дождаться меня.

— Первое место индивидуального этапа сорок седьмого планетарного турнира, — герольд сделал паузу, и зал затих весь разом, две тысячи человек, — Александр Червин.

Я пошел наверх по тем же ступеням, что и пару минут назад, но на этот раз они показались намного выше. Встал перед Аркадием. Вблизи он был еще больше похож на Михаила, и глаза у него были спокойные, внимательные.

Золотую медаль он уже держал в руках. Я наклонил голову, и он надел ленту мне на шею. Его пальцы на миг легли мне на плечо, поправляя, и в этот миг расстояние между нами стало нулевым.

Эфир коснулся меня напрямую — плотный и тяжелый, тяжелее всего, что я ощущал прежде. Но я не дрогнул. Почувствовал, как он быстро вскользь прошелся по расщепленному Столпу, по двум малым утолщениям Кольца, в которых сидело все, чего ему видеть было нельзя. Убрал руку.

Опять же грамота и подтверждение, в котором была указана сумма причитающегося мне выигрыша, но это на самом деле не значило ничего. Я стоял с медалью на шее, и это была та минута, ради которой все и затевалось. Оставалось сделать последнее.

Аркадий поднял ладонь, и зал стих.

— Победителю индивидуального этапа по слову рода Кавелиных причитается одно желание. Как и было обещано. — Он повернулся ко мне, и голос его не изменился ни на ноту: — Александр Червин, назови свое.

Слова эти я знал заранее, и все равно, когда они прозвучали вслух при всех присутствующих и тех, кто сейчас смотрел награждение на стадионе, что-то внутри подобралось. Я выпрямился.

— Я прошу права основать собственный клан, — сказал я.

Голос вышел ровным — я об этом позаботился.

По залу прошла волна. Не возмущение, а любопытство пополам с чем-то цепким. Кто-то подался вперед, кто-то переглянулся с соседом. Студент, безродный, просил у правящего рода того, что взрослые люди выслуживают десятилетиями, и просил в обход всякой системы.

В этом был вызов, и зал его расслышал. Но под любопытством лежало и тихое признание. Возможно, не будь нападения Кирилла, недовольства было бы больше, но спасение Михаила было в глазах многих куда большим достижением, чем сама победа.

Где-то в боковом ряду я поймал краем глаза Евгения Железного. Он сидел ровно и смотрел на меня с чуть перекошенным от недовольства лицом. Плевать.

Аркадий выслушал, не меняясь в лице. Он, скорее всего, уже знал, о чем я попрошу, ректор должен был рассказать ему после нашего вчерашнего разговора. Так что сейчас он не решал, а отвечал по решенному.

— Желание исполнимо. Дать тебе статус дворянина в нашей власти, — сказал он и выждал. — Но клан стоит не только на имени. Глава клана — это статус, признанный не одними Кавелиными, а всей имперской системой. Ты молод, Александр. Ты студент, который еще даже не закончил учебы, и, какой бы ни была твоя сила, одной победы мало, чтобы утвердить твой статус в глазах тех, кто шел к тому же годами.

Он сказал это наставительно и спокойно, без тени снисхождения.

— Поэтому я предложу тебе путь, — продолжил Аркадий. — Ты и все, кого ты назовешь в свой клан, отправитесь служить на Стену. Военная часть высокого разряда, настоящее дело, не для видимости. За годы службы вы наберете личные заслуги и статус, признанные системой, а не только нашим родом. И тогда твой клан станет не только законным, но и признанным всей планетой. Зону твоей службы определят отдельно. Это уже не моя забота.

Сговор был ясен, и он был не против меня, а вокруг и в чем-то даже за. Меня убирали подальше от столицы, где я слишком на виду и слишком многим интересен. Прятали в место, куда ни вяземские дела, ни здешнее расследование не дотянутся быстро.

А также меня собирались проверить в настоящем бою, потому что пол турнирной арены это одно, а Стена — другое. Но в то же время меня делали законным аристократом, обкладывали заслугами так, чтобы потом ни один род, в основном имея в виду, естественно, Железных, не смог придраться.

Замечание про статус же было верным до последнего слова. Я был сильнейшим из молодых. Но среди взрослых глав кланов уровня столицы, где у каждого за спиной целые жизни заслуг и связей, я был выскочкой с медалью на шее.

«Иди заработай», — говорили мне. Это было логично, и я принял эту логику.

— Согласен, — сказал я. — Благодарю род Кавелиных.

Аркадий кивнул.

— Тогда решено, — и он повернулся к залу.

Герольд поднял жезл в последний раз, назвал разом имена всех, кого сегодня чествовали, и зал поднялся и захлопал, ровно и долго, отдавая положенное. Аркадий сошел с возвышения.

Призеры начали выходить, сопровождающие потянулись навстречу, зал задвигался и загудел, рассыпаясь на голоса. Кто-то уже шел к выходу. Мои ребята сбились в проходе, ожидая меня, и я двинулся было к ним, но ректор столичной Академии оказался рядом раньше. Тронул за плечо здоровой стороны и наклонился к уху.

— Ребят отвезут в академию, — сказал он негромко. — А вы со мной. Есть технические моменты, и обсудить их лучше сразу.

Мы добрались до его кабинета на летательном экипаже, приземлившемся на поле непосредственно перед окнами.

— Дело у нас короткое, — начал он, закрыв за мной дверь. — Перевод ваш я оформлю — это бумаги, а бумаги меня не занимают. Меня занимает то, что вокруг бумаг. Двух вещей я от вас хочу сейчас: кого забираете с собой и куда едете. Начнем с первого.

— Со мной поедут люди из Мильска, из банды Червонная Рука, — сказал я. — Два года назад, уезжая в Вязьму, я договорился с ними об одном: со мной пойдет не всякий, кто захочет, а только тот, кто к этому сроку возьмет определенный рубеж. За тем, кто и насколько далеко зашел, все это время следил Иван Червин, мой отец. Так что нужно будет спросить у него. Также все ребята, кто отправился вместе со мной в Вязьму как сопровождающие. — Было жаль немного Нину, которая, получается, будет вынуждена покинуть Академию после всего одного года полноценной учебы, но я не мог рисковать, оставляя ее одну в городе Железных. — Кроме них, Ян Суворов и Артем Кузьмин изъявили желание присоединиться ко мне. Но это они должны решить со своими родами, тут я не могу полностью решать за них.

Он выслушал не перебивая и ответил по порядку, будто складывал в стопки.

— Насчет Суворова и Кузьмина — я тоже не буду вмешиваться. Это их и ваши дела. Но перевод остальных, кого вы назвали, будет не так сложен. С этим решили. — Он поднялся, прошел к плите, тронул ее, и строки на поверхности камня побежали быстрее. — Теперь второе. Куда. Я могу предложить вам выбор, но на самом деле не такой большой, так как нужен достаточно мощный сам по себе форпост, чтобы в случае чего отразить нападение тех, кто напал на вас. Таких по всей планете всего несколько и больше половины не подходят, так как находятся в ведении конкретных родов. А нам нужны такие, что контролировали бы Кавелины.

— Сколько остается вариантов? — переспросил я.

— Три. Первое у океана, — сказал он. — С точки зрения климата это почти что курорт. Приэкваториальная зона, вечное лето, пальмы. Вот только морских гадов в том регионе столько, что ни одна другая зона не сравнится даже близко. Океан все-таки необъятен. Так что долго наслаждаться атмосферой вам не удастся. С другой стороны, если цель — скорейшее накопление боевых заслуг и опыта, лучше варианта не найти, поскольку морские Звери наиболее разнообразны. Второе на краю пустыни. Там стена держит границу песков, откуда прет всякая дрянь: скорпионы в рост человека, многоножки и прочая гадость. Я насекомых не люблю, так что ни за что бы не согласился, но для вас есть один плюс: пустынный форпост защищает расположенный в пятидесяти километрах город Даргатск, являющийся крупнейшим на планете торговым центром после столицы. Накопить там нужные связи в разы проще, чем в двух других местах. Третий вариант — дальний север, приполярье. Пожалуй, самые экстремальные условия. Даже сейчас, летом, там в среднем минус пятнадцать и ледяные ветра без передышки. Зато Звери для вас более привычные, а еще это ближе всего к Вяземскому уезду.

Пустыню вычеркнул сразу, не дослушав про многоножек и про Даргатск: жару я максимально не любил, что было довольно иронично с учетом того, что моей стихией стало пламя. Изначально я хотел ответить «север», так как и правда было бы куда привычнее сражаться с волками или медведями. Но потом вспомнил бескрайний океанский простор…

— Море, — сказал я.

Он коротко усмехнулся, одними губами, как усмехался и в прошлый раз.

— При вашем-то пламени и выбираете воду?

— Мне очень понравилось на побережье, — честно ответил я.

— Море так море. — Он снова тронул плиту. — Оформлю перевод туда. Завтра на стадионе закрытие. После него начнем оформлять переводы по-настоящему и там по срокам решим уже.

— Благодарю.

— Не за что пока, — ответил он, не вставая и опять глядя в свою плиту. — Поблагодарите, когда переживете там первый сезон активности морских гадов. Идите, Червин. И выспитесь — день завтра длинный.

Поклонился я ровно настолько, насколько следовало, и вышел. В коридоре выдохнул и пошел назад в апартаменты мимо светящихся газонов.

Александр Демидович Кавелин, ректор столичной Академии, совсем не был похож на Бориса Романовича, ректора Вяземской. Тот весь был более мутный и хитрый: никогда не поймешь, что у него на уме и заметил ли он то, чего замечать не должен был.

Этот был куда сильнее, Седьмой круг против Пятого, но при этом куда проще. Он не скрывал, что хотел меня заполучить, и так же прямо вел теперь разговор о будущих назначениях и прочем.

С таким мне дышалось легче, потому что не приходилось гадать, что за человеком прячется. С другой стороны, понятный не значило надежный, и тот, кого якобы видишь насквозь, мог выйти знакомством куда менее ценным, чем тот, кого так и не разглядел. Но тут уже не угадаешь.

Дорожка вывела меня обратно к платформам, и я ступил на первую, что подошла.

Когда вернулся в апартаменты, было уже довольно поздно. Ребята, однако, не расходились: сидели по диванам и креслам, дожидаясь меня. Я прошел, сел на свободный край дивана, устроив на колене забинтованную левую кисть.

— Меня переводят, — сказал им. — В морской форпост.

В зале стало тихо.

— Со мной могут поехать те, кого отпустят рода, — продолжил я и посмотрел сначала на Яна, потом на Артема. — Это, насколько понимаю, решается отсюда, из столицы, через ваши представительства. С остальными после завтрашней церемонии закрытия турнира нам придется попрощаться. Уезжать велено быстро: после того нападения тянуть никто не станет. Говорю заранее, чтоб вы знали, что повлиять я тут ни на что не могу.

Артем выпрямился раньше всех.

— А чего тут думать? — сказал он. — Море — это ведь пляжи, песочек, водичка. Красота!

— Согласен, — сказал Ян спокойнее, без артемовского запала, как человек, который уже все взвесил. Он повозил по столу пустой кружкой, оставляя мокрый круг. — Я еду. Мои отпустят, я договорюсь. Стена так Стена.

Яков и Катя сидели рядом, плечом к плечу, и грустили, но грустили без особого надрыва.

— А нас, выходит, обратно в Вязьму, — сказал Яков. Помолчал, поскреб большим пальцем по столешнице. — Сам-то как, Саш? Готов?

— Справлюсь, — ответил я. — Не привыкать.

Катя ничего не спросила. Только посмотрела на меня долго и пристально и отвела глаза.

Наташа молчала. Она и так всегда роняла слова скупее прочих, но сейчас молчала иначе, отстраненно, глядя в одну точку на столе, и я этот ее взгляд узнал, хотя в моменте трогать не стал.

— Тогда давай хоть проводим тебя по-человечески, — сказала Катя и поднялась.

Это предложение было принято единогласно. Мы натащили из столовой еды, какая там еще оставалась к ночи: холодного мяса, хлеба и миску вареной картошки, а также кучу закусок.

Яков захватил две бутылки вина и одну чего-то покрепче вдобавок к большой банке морса. Веселиться особо не получалось, но вечер довольно быстро потерял свою скованность, и мы начали просто общаться, вспоминая турнир, разные бои и рассуждая о вариантах будущего.

Кто-то вспомнил Виктора. Яков налил лишнюю стопку и отставил ее на край стола, к пустому месту.

— За Соколова, — сказал он. — Где он там сейчас…

— Ты его как покойника, — поморщился Артем. — Не надо.

Ян подумал, кивнул, взял стопку и выпил ее залпом.

— За Витьку.

Мы все тоже выпили.

Наташа за общим оживлением так и оставалась тише обычного. Я подсел к ней.

— Слушай, капитан, может, прикажешь себе развеселиться? А то команда волнуется.

Она глянула на меня искоса, и уголок рта у нее дрогнул.

— Дурак, — сказала, но в голос вернулась хоть какая-то жизнь. Она взяла стопку, и следующий час просидела со всеми, вставляя свои короткие, веские реплики.

Ко второму часу ночи гулянка, если это можно было так назвать, сама собой пошла на убыль. Катя начала зевать в кулак. Яков поднялся, подал ей руку, и они ушли, пожелав всем спокойной ночи.

Ян посидел еще немного, потом тоже отправился спать, стащив по дороге с тарелки последний огурец. Артем уходить не торопился, остался, и мы какое-то время болтали с ним ни о чем. Потом и он наконец потянулся, хлопнул меня по здоровому плечу и ушел.

В зале остались мы вдвоем.

Наташа сидела за столом и молчала на протяжение последнего часа. Перед ней стояла недопитая стопка, но она на нее не смотрела. Я встал, собрал со стола грязные тарелки, отнес на кухонную сторону, вернулся. Она так и не пошевелилась.

Не стал ходить вокруг да около. Пересел ближе, на тот же диван, поставил свою стопку рядом с ее.

— Ну, — сказал я, — выкладывай. Ты весь вечер не тут.

— Заметно, да? Устала просто. День был длинный.

— Угу, — не поверил я, и она увидела, что не поверил.

Я молчал. Плеснул себе еще на палец, отпил, поставил обратно.

— Когда тебя в лазарете навещал Евгений… — сказала она наконец. — Я знаю, что он тебя шантажировал. И знаю чем. Потому что он потом нашел меня и сказал, чтобы я постаралась убедить тебя отдать свое желание роду. Что лучше тебе не воевать с Железными.

— И ты не подошла, — сказал я.

— Нет. Это не те методы, которыми я бы хотела, чтобы действовал род.

— Тут я с тобой соглашусь, — хмыкнул. — Но как будто ты можешь на это повлиять.

— Могу, на самом деле, — вздохнула она. — Вернее, смогу однажды. Это не афишируется, но я расскажу, так как и тайны тут большой нет. Георгий — наследник, его готовят однажды встать во главе рода. А меня готовили не к этому. У нас в роду есть особая должность. Железная Сестра. Помнишь, я тебе говорила тогда, в библиотеке, что Железная — это не имя, а должность? Так вот, в моем случае это вдвойне правда. Идея какая. Мужчина — глава семьи, и правит ей мужской рукой. Чтобы другие рода не получали власти в семье, жены главы рода по умолчанию не имеют официальной власти — лишь формальный статус. Но при этом в роду понимают, что иногда нужно прислушаться к женской интуиции или в принципе поступить более мягко или аккуратно. Для того, чтобы напоминать об этом главе, и была создана позиция Железной Сестры. Ею становится не обязательно девушка из главной ветви, а просто самая выдающаяся девушка в поколении. И когда Георгий получит регалии главы рода, я автоматически стану его Железной Сестрой. С правом вето, с влиянием, с властью.

Теперь было понятно, почему она была так ответственна и при этом настолько активно старалась проявлять неподчинение в некоторых вопросах.

— А тебе за это что будет? — спросил я. — Если в роду узнают, что ты не уговаривала меня, а предупредила?

— Узнают так узнают. — Она спокойно повела плечом, будто речь шла о погоде. — Спросят, почему поручение не выполнила. Скажу, что выполнила, да ты не поддался, упрямый уродился. Поверят или нет — это их забота.

— Хорошая позиция. — Я помолчал. — Спасибо. Ты ведь, получается, через себя переступила. Все ваши правила разом послала. Я понимаю, чего это тебе стоило.

— Понимаешь, — согласилась она, и вопроса в этом не было. — Ты много чего понимаешь без слов. Потому, наверное, и рассказала тебе, а не промолчала.

Она замолчала, и я молчал, и между нами легла та же тишина, что лежала тогда в библиотеке, когда я не считал времени.

— А ты сама хочешь становиться этой самой Железной Сестрой? — спросил я.

— Раньше я не думала в таких категориях, — призналась Наташа. — Я была должна ею стать, и все. Когда решила сформировать свою команду для турнира, это был в том числе протест против желания моего отца подмять меня под Георгия. Железная Сестра обязана быть независимой и хладнокровной, иначе будет так, как сейчас в роду. Сейчас Железная Сестра — это родная сестра главы, и она вообще не пытается ему противостоять ни в каких вопросах, соглашаясь со всем. Мне кажется, именно поэтому Георгий и начал вести себя так нагло. Я хотела стать не его подпевкой, а той, кого он вынужден будет слушать. И по статусу, и по силе. Но теперь, после… всего… уже не знаю.

Ее рука лежала на скатерти ладонью вниз у самого края, в пальце от моей, ровно как в ту ночь, когда мы оба сделали вид, что ничего не заметили. Тогда я не двинулся. Сейчас накрыл ее руку своей. Она не отдернула.

— Ты сказала, что примешь любое мое решение, когда я объявил, что меня зовут в столицу. Хочу вернуть тебе эти слова. Что бы ты ни решила, я это приму. И хотя пока что от меня больше проблем чем пользы, однажды достигну уровня, на котором со мной придется считаться даже Железным. И если ты решишь, что позиция Железной Сестры не для тебя, я сделаю все, чтобы избавить тебя от нее.

— Спасибо, Саш…

Момент повис. Под ладонью я чувствовал тепло и ее не по-девичьи широкие и сильные пальцы. Где-то в горле у меня встало слово, которое просилось наружу еще с той ночи в библиотеке, а может, и раньше.

Я почти его сказал. Почти попросил ее не уезжать в Вязьму, остаться, поехать хоть на тот же юг. Куда угодно, лишь бы не туда, где ее снова перемелют в должность. Но за этим словом стояло слишком много того, чего она не знала и знать не могла. Тайна, которая весила больше нас двоих.

У меня впереди была Стена, с которой я мог не вернуться быстро и не имел возможности возвращаться без достаточного статуса. Я не имел права тянуть ее за собой в неизвестность. И слово осталось во мне.

Наташа высвободила руку первой. Неспешно, без рывка. Подняла ладонь со скатерти, сложила руки на коленях. Лицо у нее было спокойное, разве что скулы чуть порозовели.

— Поздно, — сказала она, — пойду.

— Поздно, — согласился я.

Мы поднялись. Попрощались коротко и разошлись каждый к своей двери. Ее дверь закрылась чуть раньше моей.

Чаша заполнялась с самого утра и к полудню стояла полная доверху. Сто тысяч человек, ряд над рядом до самого неба, и от их слитного гула воздух подрагивал ровным низким тоном, какой стоит над большой водой перед грозой.

По всему кольцу трибун горели духовые экраны, и на них плыли гербы и цвета тринадцати уездов, а между гербами вставали выхваченные из толпы лица. Снизу, от поля, к самым верхним рядам тянуло теплом нагретого за день камня и тем особым запахом большой толпы, потом и пылью, какой ни с чем не спутаешь.

Все вяземские участники сидели ближе к северной дуге. Артем считал вслух флаги по кругу поля, и видно было, что считает он, просто чтобы чем-то себя занять. Слева сидела Наташа, сложив ладони на коленях, и изредка обводила чашу долгим взглядом.

Моя левая рука висела на перевязи, не заживала и заживать не собиралась в ближайшие пару недель точно, напоминая о прошедших в столице днях. Завтра или чуть позже нас всех раскидает: меня, Яна и Артема, если они договорятся, на Стену, Наташу, Катю и Якова в Вязьму. А пока мы сидели рядом, и было нам хорошо.

Голос комментатора поднялся над чашей сразу со всех сторон, ровный и усиленный Духом так, что доходил до последнего ряда, не потеряв ни единого слова.

— СОРОК СЕДЬМОЙ ПЛАНЕТАРНЫЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ ТУРНИР ЗАВЕРШАЕТСЯ СЕГОДНЯ!

Чаша ответила ревом, и экраны по всему кольцу полыхнули золотом разом, ослепив на миг.

— ТРИНАДЦАТЬ АКАДЕМИЙ. ЛУЧШИЕ ИЗ ЛУЧШИХ СО ВСЕЙ ПЛАНЕТЫ ТРИ НЕДЕЛИ ДЕЛИЛИ С НАМИ ЭТУ АРЕНУ. ПОБЛАГОДАРИМ ЖЕ КАЖДУЮ ИЗ НИХ!

Он называл академии по очереди, и сектор за сектором поднимался единой волной и ревел в ответ на свое имя, а флаг уезда шел по кругу поля на экранах.

Столичная пошла первой, потом двенадцать уездных по старшинству, и Вяземская встала второй. Мы поднялись, Артем заорал в полную глотку так, что Катя поморщилась и тронула пальцем ухо.

Потом комментатор стал называть награжденных и победителей турнира — в последний раз, перед всей чашей. Затем объявил:

— СУДЕЙСКИЙ СОСТАВ СОРОК СЕДЬМОГО ТУРНИРА!

На экраны крупно, по одному, пошли лица судей.

Я скользил по ним взглядом, неосознанно выискивая того самого, уже успев узнать его имя. Сильвестр Загородский, из одного из небольших волостных родов. Но про себя я продолжал называть его черным судьей.

— ОТКРЫВАЛИ МЫ ЭТОТ ТУРНИР, — голос комментатора пошел мягче, торжественнее, — ВЫСТУПЛЕНИЕМ РЕКТОРА ИМПЕРСКОЙ АКАДЕМИИ СМОЛЕНСКА-КРАСНОГО. ЗАКРОЕМ ЕГО ВЫСТУПЛЕНИЕМ НАШИХ СУДЕЙ. ОНИ ПРИГОТОВИЛИ ДЛЯ ВАС ЗРЕЛИЩЕ.

По чаше прокатился низкий, нетерпеливый гул ожидания. Судьи вылетели из своей ложи — восемь человек, одни из сильнейших людей планеты — и медленно, без всякой спешки, распределились по огромному овалу, встав на равном расстоянии один от другого, лицом к середине.

Среди них, разумеется, занял свое место и черный судья. Чаша притихла разом, как тогда, на открытии. Грянул имперский гимн.

Он поднялся снизу, от поля, тяжелый и слитный, и под него судьи развели руки, и арена ожила. Из ее пола по всему кругу выросли прозрачные, граненые кристаллы и распустились вверх цветами в человеческий рост. Целым полем цветов, где каждый вспыхивал изнутри ровно на свою долю такта.

Между ними поднялась вода и свернулась в широкие ленты, которые пошли виться над полем. В воду вошел огонь, не сжигая, но оплетая ее жгутами, и по куполу побежали отблески — синие с рыжим вперемешку.

У дальней дуги встали из ничего горы в снегу, с их уступов потекли реки — настоящие, живые, срывающиеся вниз сияющей пылью. Но пыль эта не долетала до арены, а таяла в воздухе светом.

Я включил духовное зрение и увидел, как все это держится изнутри: тысячи, десятки тысяч потоков Духа, сплетенных в один огромный узор — каждый на своем судье. И ни один не сбивался и не лез на чужой, ни один не рвал общей ткани.

Черный судья держал свою долю наравне со всеми, управляя вполне обычным рыжеватым пламенем ровно, чисто, ничем не выделяясь из общего узора. В его Духе не было ни единой капли той черноты, какую я ждал увидеть.

А над всем этим, в самой середине поля, медленно собиралось солнце. Сверкающий шар из магии, налитый светом, восходил над ареной выше и выше, и от него по всей чаше пошло живое тепло. Я чувствовал его кожей лица сквозь весь разделявший нас простор. И когда оно встало в зенит над полем, десять тысяч кристальных цветов внизу повернулись к нему разом, как поворачиваются настоящие цветы к настоящему светилу.

Дыхание в этот момент по-настоящему перехватило.

Гимн шел к припеву, к мощному крещендо, и зрелище поднималось вместе с ним. Все, что жило на поле, потянулось к середине, к солнцу, стягиваясь в один общий символ.

Я видел Оком, сколько в него влито: Дух шел со всего поля, со всех судей сразу, плотнел, наливался, и объем этой энергии был такой, какого я не встречал прежде нигде и никогда.

Он рос на каждом такте куплета и светлел, разгораясь изнутри все ярче. Казалось, что в высшей точке он не выдержит собственной красоты и тихо расплещется по небу сияющими лепестками, на радость толпе.

Смотрел я на это снизу вверх, задрав голову, забыв про ноющую кисть и про несказанное Наташе слово. Внутри не осталось ничего, кроме света над полем и слитного гула голосов вокруг.

Я повидал уже немало такого, от чего у людей отвисает челюсть, и давно научился смотреть на чудеса трезво. Но тут оставаться спокойным не получалось. Тут просто было так красиво и так огромно, что у меня свело горло.

Рядом Артем перестал что-то говорить и тоже сидел с открытым ртом. Даже Ян смотрел вверх молча.

Сто тысяч человек смотрели на это прекрасное зрелище. Я смотрел тоже и просто ждал вместе со всеми, во что же в итоге этот символ превратится, чем станет к последней ноте гимна.

И вот гимн ударил в крещендо, символ на долю мгновения замер, налитый неземным светом…

А потом взорвался, знаменуя начало хаоса.

Очнулся я от того, что меня вдавливало в камень.

Свет погас, потом вернулся, и в ушах стоял ровный звон, за которым не слышно было ничего: ни криков, ни обвала. Только этот тон через всю голову.

Огонь держался на мне, но я не помнил, как успел его поднять, видимо сработав чисто на рефлексах. Тонкая алая корка по всему телу и поверх головы дымилась и оплывала, приняв на себя то, что пришло из центра арены. Око считало состояние. Цел. Кисть в перевязи болит, но это нормально.

За все это стоило благодарить то же Око, которое за долю мгновения до того, как символ перестал быть просто красотой, заставило тело вызвать пламя. Я втянул его обратно, чтобы не жечь зря Дух.

Приподнялся, упершись ладонью в горячий камень, поднял голову. Звон начал отпускать, и сквозь него полез наружу настоящий звук.

Чаша кричала. Не ревела, как во время боев, а кричала вразнобой, рваными кусками, отовсюду сразу. Где-то рядом скулили, где-то звали по имени, где-то просто выли без слов.

И все это шло снизу, сбоку, сверху, накладываясь само на себя, пока не переставало быть голосами, становясь ровным гулом боли. Пахло раскаленным камнем, паленым волосом и… кровью.

Откуда-то совсем рядом.

Я начал поворачивать голову. Купола в момент взрыва не было. Его убрали на время представления, чтобы не мешать судьям, и это оказалось худшей из ошибок. Удар взорвавшейся массы Духа вышел невероятно разрушительным даже в масштабах всего стадиона.

Впрочем, ударили не куда попало, и рисунок читался без труда. Гуще всего он лег двумя полосами: одна — по сектору дворян, по ложам с важными гостями, а вторая — по рядам участников, где сидел и я сам.

Дешевые ряды поверху, где набивался простой люд с билетами, удар достал лишь постольку-поскольку. Тот, кто контролировал взрыв, а такой явно был, целил не в стадион. Он целил в тех, кто владел этим стадионом, и в тех, ради кого этот стадион сегодня собрался.

Наконец, я довернул голову на плохо слушающейся шее, повернувшись к своим…

Наташа лежала в полушаге, на боку. Из живота у нее, чуть выше пояса, торчал мутно-белый кристальный обломок, вошедший наискось.

Вокруг него темнело пятно, медленно расползаясь по светлой ткани. Глаза были закрыты. Я заставил себя оторвать от нее взгляд и двинул его дальше, потому что нужно было проверить всех, и быстро.

Ян сидел, откинутый на ступени. Лицо было бледным, в рыжих веснушках, ставших резкими, как сыпь. Правой руки ниже плеча у него не было. Срезало настолько чисто, что, если бы не кровь, обильно хлещущая из раны, я бы смог рассмотреть все строение тканей.

Но хуже всего этого было другое.

Яков лежал на спине раскинув руки и смотрел вверх, в открытое небо. В его груди, ровно посередине, торчал еще один кристалл — толстый, в две ладони, вошедший по самое основание. Грудь под ним не двигалась.

Око прошло по телу, хотя я уже знал ответ. Ни Духа, ни жизни в нем не было. Его убило сразу, в первую долю секунды, и он, наверное, даже не успел понять, что произошло.

Рядом с ним лежала Катя. Без сознания, как и Наташа с Яном.

Артем валялся ничком чуть дальше. По спине шли неглубокие порезы, но, похоже, они с Катей особо не пострадали, кроме небольших царапин.

Двое тяжело ранены, один мертв. В груди все сжалось так туго, что я вдруг поймал себя на том, что не могу вдохнуть.

Мне уже доводилось терять людей. Но никак не друзей, и не таким образом. Однако ступор или тем более паника были для меня сейчас непозволительны. Око мощным импульсом Духа успокоило сознание.

Я встал, чуть пошатываясь, намереваясь оказать первую помощь Яну, который должен был умереть от кровопотери раньше Наташи. Но в этот самый миг что-то узкое и злое потянулось ко мне сбоку.

Пламя я бросил наперерез плотным щитом. Щит выдержал атаку, но это явно было что-то мощное. А часть магии, что ушла мимо края щита, устремилась дальше, срезав угол каменной ступени над головой Наташи, и крошка осыпалась ей на волосы.

Бил кто-то сильный. И бил, не думая о раненых. Отвлекаться сейчас на Яна было нельзя.

Я развернулся к источнику атаки и узнал его сразу. Он стоял через три разбитых ряда, и на клинке у него в руке уже рождался новый серп сиреневой энергии.

Федя. Это точно было проклятое имя в моей жизни.

Только теперь он был крупнее, чем я помнил буквально по недавним раундам группового турнира, будто за эти дни в него влили десять килограммов мышц. Плечи шире, шея толще, а лицо при этом осунулось и заострилось.

И глаза. В них была не та старая обиженная злость из-за Алены, а ровное безумие, смотрящее и сквозь меня, и точно в меня разом. На губах выступила пена, как у бешеного пса.

Я уже понимал, что он тоже хапнул этого черного Духа. Вопрос только в том, был ли он жертвой или сам выбрал принять эту энергию ради большей силы. Вернее, этот вопрос стоял раньше. Теперь в нем уже не было смысла.

Безумец взревел и бросился на меня, а клинок с сияющим сиреневым лезвием пошел наотмашь, длинно, чтобы достать и меня, и Наташу за мной одним резом.

Уходить я не стал. Атака Феди была серьезной, от такой уже просто отмахнешься. Но это не значило, что она стала для меня сложной или опасной.

Огонь на правой ладони уплотнился, сжался до твердой кромки, и я встретил лезвие открытой рукой. Алое пламя поймало сиреневый ветер: они сошлись с сухим, жестким треском, и его магия лопнула, а лезвие клинка было отброшено в сторону.

А я уже шел дальше тем же движением и без замаха ударил его под ребра.

Пламя вошло в него легко, сквозь то лишнее, чем его распирало, прошло насквозь и вышло со спины. Под моей рукой он погас так же сразу, как погас Яков под кристаллом.

Я выдернул руку. Федя постоял удивленно еще полмгновения, будто его наконец догнала какая-то очень простая мысль, и рухнул на разбитые ступени с обугленной дырой в груди.

Я снова обернулся к своим, но мне явно не хотели давать помочь им. На меня бросились со всех сторон разом. Их было много, и шли они сюда, в сектор участников, на тех, кто еще мог встать.

Маги Первого-Второго Кругов из числа зрителей. Любого из них я положил бы играючи. Но в каждом, кто пер на меня, Око видело одно и то же: поверх собственной силы чужеродным слоем сидела чернота. Менее густая и плотная, чем у Феди, она не раздувала их тела, но глаза у всех были такими же безумными.

По ней я их и различал в этой свалке, где лица и формы было уже не разобрать. У кого в энергии стояла чернота, тот шел убивать. У кого нет, тот пытался спасти или хотя бы спастись.

Я не собирался делать скидку на то, что эти люди, возможно, как и я, стали жертвами. К сожалению, не мог себе этого позволить, ведь мне нужно было думать не только о себе, но и о лежащих без сознания ребятах.

Двое зашли спереди, и я снес обоих одним разом плоскостью огня, стараясь не убивать, но и не уменьшая силу атак, рискуя тем, что недобитые встанут. Третий, покрупнее и с чернотой чуть гуще прочих, устоял и полез снова, несмотря даже на обугленную грудь, выставив перед собой грубый щит из спрессованного воздуха.

Я обошел его сбоку коротким шагом и положил ладонь с уплотненным огнем ему на висок. Он осел, и чернота в нем погасла раньше, чем тело упало на камень. А я снова встал так, чтобы за спиной у меня остались все мои.

Унести их я не мог и уйти от них не мог, так что оставалось одно: стоять над ними и не пускать к ним никого. Кровь из Яновой культи все шла. Толчками, в такт сердцебиению, и каждый такой толчок уносил из него жизнь.

Я дождался прорехи, когда передо мной на миг стало пусто, опустился на колено, зажег огонь на ладони и прижал к срезу. Запахло паленым мясом. Ян, не приходя в себя, выгнулся и застонал. Я держал, считая про себя, потому что мало было просто прижечь. Отнял ладонь.

Кровь остановилась. Смотреть Яну в лицо дольше мгновения я себе не дал. Наташу сейчас трогать не стоило. Ее рану держал тот самый кристалл в боку, заткнув собою же пробитое, и жечь там было нечего — только ждать целителей.

Один прорвался сбоку и пошел не на меня, а на Артема. Я достал его огнем — плетью наотмашь через всю спину. Он повалился, не дойдя до цели полушага.

Их гнало вперед не на сильного, а просто в бой, что, с одной стороны, было не слишком удобно, так как приходилось контролировать все пространство, но с другой, наоборот, многих можно было бить без малейшего сопротивления. А любой мой удар, направленный в них, оказывался критическим.

Они валились, я их раскидывал, и рука уже не считала удары. Каменная крошка осыпалась с разбитых ступеней под ногами, скользких от крови, но я держал равновесие не глядя под ноги, потому что глядеть надо было по сторонам.

Кто-то снова полез сбоку. Я сбил его не глядя.

А над ареной в это время шел другой бой.

Краем сознания я ловил это, не отрываясь от своих, потому что невозможно было игнорировать: то, что творилось там, давило на Око само, как давит близкая гроза. Там, в вышине над опустевшим песком, бились по-настоящему страшно.

Судьи, что весь гимн ткали красоту, теперь рвали воздух на части. К ним присоединился ректор и еще кто-то, и они сражались друг с другом и еще с несколькими Магами, в аурах которых я четко чувствовал черноту.

Огонь без света хлестал поперек чаши длинными плетями, кристалл рос целыми стенами в полтрибуны высотой и осыпался градом, ветер сворачивался в воронки, в которые втягивало воздух с воем.

Удары их я не столько видел, сколько чувствовал, и каждый из них на арене стер бы в пыль десяток таких, как я или Михаил. Двое судей гнали черного судью по периметру арены, тот пятился по воздуху и отбивался густо-малиновым огнем. От каждой его контратаки по чаше шла волна жара, достававшая до нас внизу горячим ветром. Это была другая война, не моя, на голову выше всего, на что я способен даже в теории, и все, что я мог — это смотреть.

Зрители, те, кого не задело, рвались к выходам, давя друг друга, и над их головами решалось то, чего они уже не понимали. Око мазнуло дальше, за стену стадиона, и в городе тоже ощущались ауры Магов, уже, правда, не таких сильных — Четвертых-Пятых Кругов.

Их было не один и не два, и горели они во множестве мест, будто сам город был подожжен с разных концов. Значит, нападение не на один стадион: это било по всему, и стадион был только частью, хотя и главной. Но этот город не моя забота, а вот пятеро за моей спиной — да.

Одна из мощных черных аур в вышине вдруг дрогнула и погасла. Кого-то из чужих уже сняли, и значит, «наши» брали верх. Надо только достоять внизу, пока там, наверху, добьют врагов. И будто в ответ на это те, что лезли на меня, полезли злее, торопливее, как торопится тот, кто чувствует, что времени у него осталось мало.

Бой продолжился, но очень быстро я заметил, что к трибунам участников наконец-то начали собираться стражи арены. После этого противостояние почти мгновенно перешло из встречи волн врагов в планомерное уничтожение.

Но тут через открытый верх чаши появилась и резко устремилась к нам аура с отчетливой чернотой. Маг. Око дало мне его силу прежде, чем глаз поймал фигуру: Четвертый Круг.

Своими силами я вряд ли положил бы Четвертый Круг даже в идеальном состоянии и при оружии. Тем более в воздухе, где у меня не было опоры и где, несмотря на технику стремительных ударов, что начал осваивать, я себя чувствовал крайне дискомфортно.

Окинул взглядом трибуну участников и нашел Михаила. Он, как и я, был в целом в порядке и продолжал одного за другим вырубать нападающих. И, как и я, он засек Четвертый Круг, так же поняв, что в одиночку это — слишком опасный противник в бою, где решающей могла стать каждая секунда. Мы не сказали друг другу ни слова, просто переглянулись.

Из камня под его ногами вверх, в летящего Мага, рывками пошла кристальная платформа, на которой он и встал. В руке у него быстро вылепилась здоровенная, вдвое больше моей стальной, кристальная секира, которую он швырнул мне.

Я поймал, после чего толкнул в ноги короткий выброс алого пламени. Огонь вытолкнул меня вверх, тоже прямо наперерез Четвертому Кругу. Михаил, тут же поняв, что я в воздухе чувствую себя не слишком уверенно, вырастил из своего столба ответвление под мой упор.

С него я дал второй выброс и пошел вперед, ловя ступени, которые он растил подо мной на полмгновения раньше, чем я на них становился. С высоты чаша открылась подо мной вся разом, и я увидел разбитые ряды, черные от пепла и от крови, толпу, валящую к выходам, и над всем этим распахнутый верх, в который постепенно уходило сражение высших Кругов.

Маг увидел нас и развернулся встречать, слепил перед собой щит из плотного воздуха, как Вьюн когда-то. Михаил не дал ему достроить защиту. Снизу, с его же платформы, выросла, кажется, целая сотня кристальных лезвий из уплотненного Духа, опасных даже для Четвертого Круга, и ушла Магу в лицо. Тот, слишком поздно осознав угрозу, вскинул руки прикрыться, и щит спереди на миг просел, отвлекаясь на лезвия.

Этого мига хватило. Я, выстрелив собой сначала вверх, в пространство над ним, а потом ударив себя же пламенем в спину, чтобы рухнуть вниз, обрушил секиру всем весом тела и всем остатком Духа, что мог дать.

Если бы мы затянули и Маг приспособился, это вряд ли вышло так просто. Но, даже зная, что мы двое — финалисты планетарного турнира, он вряд ли мог предположить, что мы способны выдать настолько мощную и резкую атаку.

В результате лезвие вошло Магу ровно в темя и прошло вглубь, легко развалив его голову надвое. Оболочка из воздуха лопнула, выбив меня воздушной отдачей назад.

Я полетел вниз. Замедлился выбросом пламени, зацепился наполовину сломанной секирой за один из кристаллов Михаила, погасив падение полностью. Потом крутанулся, бросив себя в нужную сторону, и тяжело приземлился на разбитые трибуны. Михаил спустился следом.

Пока мы разбирались с Четвертым Кругом, Артем очнулся и теперь стоял над Яковом и просто молчал. Я ожидал многого, но точно не того, что он вдруг издаст полубезумный боевой клич и, не обратив никакого внимания на меня, развернется и бросится на сражающихся с участниками носителей черного Духа.

Из-под его ног встал каменный гребень, опрокинувший ближайшего из них навзничь. Артем добил его сверху покрытыми камнем кулаками, продолжая яростно рычать на каждый удар, и пошел к следующему.

Останавливать я его не стал. Внутри у него сейчас было то, чего словом не удержишь, и пусть лучше оно идет в черных, чем в него самого. К тому же, благодаря стражам, бой уже почти полностью перевесил в нашу пользу, так что серьезной угрозы для него не было.

Бой высших Кругов продолжал уходить вверх и, когда отголоски их атак стали слабее, я смог ощутить за ними разворачивающееся еще выше противостояние.

Где-то далеко вверху, на самом краю того, что доставало Око, разворачивался бой уже не просто высшего, а запредельного уровня. Я узнал эту ауру. Аркадий Кавелин. С ним сражался кто-то с черным Духом.

В памяти всплыло воспоминание о том дне, когда я бежал из деревни, ощущая высоко над лесом сражение Звездного. Тогда я понятия не имел о том, что такое Эфирная Сфера, но сейчас, вернувшись на секунду в ту ночь, прекрасно осознал истинный масштаб боя, что развернулся тогда ради моего спасения и бегства.

Я опустился к Наташе, так как противников с черным Духом становилось все меньше.

Осмотрел уже не вскользь, а как надо, проведя Оком по ране и вокруг. Кристалл сидел в животе глубоко, но вошел наискось, мимо того, что убивает сразу. Крови вышло много, но не столько, чтобы за эти минуты ее не стало.

Тяжело, очень тяжело. Но если донести ее до целителей сейчас, не теряя времени, она будет жить. Вот только у меня была только одна рука, и взять ее аккуратно я не мог.

— Возьми ее, — скомандовал Михаилу, даже не задумавшись.

Он помолчал секунду, после чего кивнул и аккуратно приподнял Наташу на руки. Сам я закинул на плечо Яна, подобрав отрезанную руку. И мы поспешили по ступенькам вниз.

Я не знал, где вход в лазарет с трибун, так что мы просто спустились на арену и прошли через одни из ворот. Сюда уже сносили раненых со всей чаши.

Под низкими сводами стоял тяжелый сырой воздух, густой от дыхания, крови, паленого и прочего, и было жарко, как в бане. Раненые лежали рядами прямо на камне, так как каталок на всех не хватало, и между ними боком, чтобы не наступить, сновали санитары. Кто-то стонал, кто-то просто тяжело дышал, а кто-то уже не дышал вовсе, и таких относили к дальней стене, накрывая с головой тканью.

Целители работали в крови по локоть, не поднимая глаз. Санитары забрали у нас раненых на ходу, едва мы вошли. Наташу приняли двое, переложили на только что освободившуюся после покойника койку, и немолодой целитель, увидев рану и кристалл в ней, рявкнул что-то своим и склонился над ней.

Руки его пошли над раной быстро и уверенно, давая понять, что попала она к тому, кто знает, что делает. Целитель на нас с Михаилом даже не глянул, ему было не до этого. Яна вместе с рукой забрали тоже, уложили рядом — уже просто на пол.

Мы с Михаилом выскочили обратно на арену и поняли, что почти все уже улеглось.

Бой высших Кругов ушел совсем высоко. В чаше осталась толпа, но большую часть носителей черного Духа уже обезвредили. Я перевел дух впервые за эти минуты и поднял голову, чтобы понять, кончилось или нет.

И в этот момент поймал на себе чужое внимание.

Высоко в воздухе парил человек и смотрел вниз. На меня.

Черный судья.

Лица его отсюда я не видел, но лица мне и не надо было. Я четко ощущал на себе его взгляд, полный ненависти.

В воздухе перед ним начал собираться шар. Темно-малиновый, наливавшийся мощью. Рос он быстро, и копился в нем тот самый огонь, что едва не сделал меня своим.

Света от него не шло, как идет от всякого настоящего пламени, наоборот, у краев его темнело само небо, будто шар вытягивал свет из воздуха вокруг и сворачивал в себя.

А потом этот шар сорвался с места и устремился ко мне. Причем я почти сразу осознал, что уходить бесполезно. Шар будет следовать за мной, куда бы я ни бежал.

Так что уходить не стал. Собрал все, что во мне еще оставалось, весь остаток Духа выгреб до дна, поднял в Кольцо и развернул над нами с Михаилом алый купол.

Через секунду шар врезался в него. Черный судья должен был быть истощен боем, да и вряд ли он смог бы атаковать всерьез, когда вокруг продолжалось сражение высших Кругов. И все равно это была мощь, которую я не мог выдержать.

Купол скрал лишь около половины заряда шара. Я держал его и чувствовал, как из меня уходят остатки сил, как тянет из самого нутра. Колени расставил шире, уперся, будто держал не огонь, а реальный вес. Но я знал, что это бесполезно.

Шар сорвался вниз, прорвав купол. Я видел малиновое пламя буквально в метре от себя — ослабевшее, но все еще смертельное.

А потом между нами встало белое. Не пламя, воздух или вода, а гладкая, глухая плоскость кристалла, вынырнувшая косо снизу вверх из пола арены и перекрывшая ту прямую, по которой шел шар.

Шар ударил в нее и рассыпался. Малиновый огонь растекся по кристаллу, начал пожирать его, но так и не смог пробиться. Стена пошла тонкими, как волосы, трещинами от точки удара во все стороны, побелела по этим трещинам еще сильнее, но удержала.

Черный судья над стадионом помедлил долю мгновения, повел плечами, будто стряхивал с них что-то, и ушел вверх и вбок. Чернота в толпе на трибунах схлынула следом, прыснув во все стороны.

Кристалл я узнал. Вернее, узнал его ауру. Это была та же магия, что в начале турнира создала огромный герб Империи посреди стадиона. Ректор столичной академии Александр Кавелин.

И сейчас он спустился к нам, стоя в воздухе на кристальной платформе.

— Все целы? — спросил ректор.

— Целы, — ответил я.

Он кивнул и улетел обратно.

На трибунах уже все кончилось. Теперь там работали одни целители. Дым стелился над ярусами, оседал, и пахло гарью, кровью и тем сладковатым, чем тянет от целительского Духа.

Артем сидел на разбитой ступени выше прохода, упершись локтями в колени и свесив кисти. Левый рукав у него был распорот от плеча, и под ним белела намотка бинта. Он смотрел в одну точку перед собой и медленно дышал ртом. Я тронул его за здоровое плечо, и он поднял на меня глаза не сразу.

— Живой, — сказал он глухо.

Я кивнул и перевел внимание на куда менее спокойную сцену.

Катя сидела у самого прохода, и рядом с ней лежал Яков. Кто-то накрыл его до груди серым. Или, скорее, это она убрала ткань с лица.

Лицо было неожиданно спокойное, будто бы даже моложе, чем при жизни. Катя сидела над ним, держа его голову на коленях. Молча.

Я сел рядом, ничего не говоря. Дошло до нее на пятой или шестой минуте.

Увидел, как у нее дрогнул угол рта, потом подбородок, потом она вся пошла этой мелкой дрожью изнутри, и руки вдруг вскинулись к лицу, потом сорвались, снова потянулись к Якову, но замерли, не решаясь коснуться, будто коснуться значило сделать настоящим.

И вот тогда из нее вышел звук. Стон, вой, вопль, — я не знал, как это назвать.

Взял ее за плечи, повернул к себе, и она ткнулась мне в грудь, вцепившись в покрытую пылью форму обеими руками. Я держал крепко в ответ. Она плакала, вздрагивая всем телом, то и дело вдыхая воздух с присвистом, прежде чем уйти в очередной душераздирающий стон. Я смотрел через ее голову на серое, спокойное, чистое лицо, и в груди у меня все было настолько не на месте, что я сам бы не сказал, что чувствую.

Снова. Опять кого-то, кто был рядом, не стало при мне, и снова я стоял живой над тем, кого больше нет. Раньше на этом моменте во мне поднималась глухая злость на свою слабость, на то, что опять не успел, не дотянул, не закрыл.

Но сейчас злости не было. Было холодное, трезвое: я уже ближе. Ближе, чем тогда у деревни, ближе, чем зимой, когда Сева погиб, защищая меня. Ближе к той черте, за которой такие, как тот, над полем, перестанут доставать моих. Потому что будут испытывать первобытный ужас перед последствиями.

Я еще был очень далеко. Но уже ближе.

Палату ребятам дали в закрытом крыле, и у двери стояли двое.

Не академическая охрана, а бойцы рода — оба на Шестом Круге. Внутри было светло и тихо. Мы с Артемом вошли.

С нападения на стадион прошло два дня, но так как угроза еще оставалась, весь город и вся академия находились в режиме повышенной боевой готовности, так что нас, здоровых и целых (моя рука в данном случае не считалась), лишь сейчас впервые пустили к друзьям.

Ян лежал на ближней койке поверх одеяла, в исподней рубахе, и правый рукав ее был пуст, подвернут и подколот у плеча. Руку ему не спасли. И я знал почему лучше, чем кто-либо в этом крыле, ведь причиной был я.

Там, на ступенях, когда ему оторвало руку, я приложил к срезу ладонь и прижег рану. Кровь перестала идти. Он выжил. Но ожог оказался слишком сильным, чтобы плоть было возможно очистить и срастить с отрезанной рукой.

Не сделай я тогда того, что сделал, сейчас место Яна бы пустовало, а в морге лежало еще одно тело. Я это знал. И все равно при взгляде на пустой рукав ощущал вину.

— Чешется, — сказал Ян, поймав мой взгляд на рукаве. — Странно это, когда чешется то, чего нет.

— Бывает, — сказал Артем, уже более-менее пришедший в себя и просто выглядевший постоянно загруженным. — У деда так после Стены было. Полноги нет, а пятка зудит.

— Вот-вот.

Он говорил об этом ровно, как о погоде, и я понял, что зла он не держит. Не на меня, ни на кого. Собственно, так и должно было быть. И со временем я перестану испытывать вину. Потому что винить меня было не за что, и Ян первый, кто это сказал бы, заикнись я о чем-то подобном.

На второй койке лежала Наташа.

Она тоже не спала. Лежала на спине, но ей нельзя было двигаться лишний раз и говорить. Живот ей вскрыли, вынули осколок, а еще вынули вместе с ним селезенку, которую тот осколок порвал, зашили и оставили лежать и срастаться. Угрозы для жизни не было.

Она повернула к нам голову и легко улыбнулась.

— Пришли, — сказала тихо. — Хорошо.

— Как ты? — спросил я.

— Лежу. — Она помолчала. — Смеяться нельзя, но как-то и не хочется.

Артем хмыкнул. Мы с ним и правда отделались легко, как и Катя. Но она сейчас была в отдельной палате, и с ней работали другие специалисты, потому что после смерти Якова она пережила сильнейший психологический шок.

Дверь за нами открылась без стука — вошел ректор. Прошел к свободному табурету между койками и сел на него так буднично, будто посещал ребят каждый день на протяжении месяцев.

— Не встаю кланяться, простите, — сказала Наташа, разрезая атмосферу неожиданной шуткой. Похоже, она восприняла запрет смеяться как своеобразный вызов.

— Лежите. Я пришел, потому что узнал, что Саше с Артемом целители разрешили к вам наведаться. Хочу поговорить с вами всеми сразу. Спрашивайте. Знаю, что есть о чем. Отвечу на что смогу.

— Кто это был, в конце концов? — спросил я.

— Нет, не это надо спрашивать вначале, Саша. — Артем подался вперед. — На турнире, который вы же и устроили, под куполом, под охраной, погибло больше тридцати студентов ваших же академий. Где была Империя? Если все так серьезно, если за нами охотятся, почему сверху никто не вмешался раньше, до того, как это произошло?

Ректор не ответил сразу. Он смотрел на Артема, и видно было, что вопрос ему не нов.

— Сколько вам говорили про устройство мира? — спросил он наконец. — Не про уезды и волости. Про то, откуда мир взялся.

Мы переглянулись слегка недоуменно.

— Так я и думал. — Ректор положил ладони на колени. — Этому не учат, потому что знать это незачем, а тревожиться от знания вредно. Но вы заплатили за право знать, так что слушайте. Этот мир не появился сам по себе. Его сделали Маги Империи. Прилетели в нашу звездную систему, нашли планету с водой. Привезли сюда жизнь и расселили людей. Подняли на голой земле поля, развели на ней скот и лес. Воздух, которым вы дышите, тоже сделали они. Все, что вы зовете миром, выстроено чужими руками тысячу лет назад. Собственно, наш календарь ведет свой отсчет с сотворения мира.

— Зачем? — спросил Артем довольно логичный, на самом деле, вопрос.

— Затем же, зачем сеют поле: чтобы росло и приносило урожай. Только поле это далекое, бедное и хлопотное, и держат его без любви. Когда выяснилось, что наша планета не может похвастаться никакими полезными ископаемыми или чем-то подобным, нас тут просто оставили, как оставляют дальний хутор. Мы — так называемый мир третьего эшелона. Предоставленный самому себе, потому что Империи он не нужен.

— То есть мы сами по себе, — сказал Ян с койки. Не спросил, подытожил.

Наташа смотрела в потолок и слушала, не двигаясь.

— Это бы еще полбеды, — сказал ректор тише. — Хутор и хутор, живут же люди на хуторах. Беда в том, что хутор изнашивается.

Он помолчал, собираясь сказать главное, и видно было, что говорить ему это не впервой, но и случается нечасто.

— Дух, с помощью которого нашу планету привели к состоянию, пригодному для жизни, в мире разлит неровно, — сказал он. — И год от года эта неровность усиливается. Из зон, где Духа меньше, он утекает, а там, где больше, его еще прибавляется. И, думаю, о том, что территории Зверей — это как раз то место, где Духа больше, чем на человеческих землях, мне вам лишний раз рассказывать не надо. Это происходит медленно, десятками и сотнями лет. Но Дух человеческого мира с каждым десятком лет чуть жиже, а звериного — гуще. Это значит, что детей с большим даром у нас рождается все меньше, достижение каждого нового Круга или тем более Эфирной Сферы все сложнее, а за Стенами твари выходят все крупнее. Так заведено в этом мире с самого начала, и обернуть это нельзя. Можно только подновлять.

— Подновлять как? — спросил Артем.

— Если из Империи вернутся Маги, создавшие наш мир, и выровняют фон Духа. В прошлый раз это происходило триста лет назад. Но это не решение, а заплатка. И ее поставили не прямо хорошо. Лет на пятьсот-шестьсот отсрочили полное истечение Духа на территории Зверей. Считайте сами.

— Двести, — сказал Ян. — От силы триста.

— От силы триста, — кивнул ректор. — К концу этого срока достижение высочайших Кругов на человеческих землях перестанет быть возможным и Звери рано или поздно дорастут до того, чтобы перешагнуть Стены. И тогда мира не станет. Говоря просто, у нашей цивилизации есть срок годности.

В палате стало тихо. Наташа все смотрела в потолок. Артем сидел, разглядывая свои руки.

— Вы это к чему рассказываете? — спросил я.

Ректор посмотрел на меня, и взгляд его задержался чуть дольше, чем на других.

— К тому, что было позавчера, — сказал он. — Те, кто положил ваших товарищей, знают про срок не хуже меня. И решили его не ждать.

— Кто они? — спросил Артем.

— Себя они зовут Черной Костью. — Ректор выговорил это ровно, без того нажима, с каким называют врага, чтобы он звучал страшнее. — Это не разбойники и не безумцы, как пишут в листках. Это люди с мыслью, и мысль их в том и страшна, что в ней есть логика.

— Какая логика в том, чтобы резать студентов?

— Студенты не их цель, они под руку попали. — Ректор подался вперед. — Вот их довод, как они сами его преподносят. Мир изнашивается, а ждать того, что к нам прилетят Маги с помощью, глупо: наверху на нас махнули рукой. Стены, что держат Зверей, держат заодно и фон Духа, ведь они и каменные, и духовные разом, перегородки в обе стороны. А значит, надо сломать все Стены до одной, и фон сам растечется более ровно. Полностью это проблему не решит, но даст время для того, чтобы приспособиться к новой жизни.

— Со Зверями под боком, — сказал Ян.

— Со Зверями везде, — кивнул ректор. — Даже по самым скромным подсчетам в первые годы после такой «реформы» полягут десятки и сотни миллионов. Но кто выживет и приспособится, тот сможет продолжить род, дать начало более сильному человечеству и в итоге отвоевать у Зверей вообще всю планету. Естественный отбор. Выживает сильнейший.

Я слушал это и ловил себя на нехорошем. Довод в каком-то плане был здравым. Если мир и впрямь дотлевает, а сверху не придут, то выбор у живущих простой и страшный: умереть всем потом или части теперь.

Я понимал эту мысль. Но принять ее не мог. Сотни миллионов, отправленные в расход ради того, что может вовсе не получиться? Это была цена, которую не вправе назначать никто. Но назвать их за это безумцами язык не повернулся бы.

— А почему они так уверены, что помощь не придет? Раз уже было однажды проведено выравнивание Духа, можно же сделать это еще раз.

— Можно. — Ректор чуть выпрямился. — Вся загвоздка в том, как ее заставить прийти.

— И как?

— Никак, пока мы для нее дальний бедный хутор. — Он обвел нас взглядом. — Но есть одно, на что Империя смотрит всегда, где бы ни лежал мир. Сильный Маг. Тот, кто достаточно силен для самой Империи. Появись на этой планете такой, и о ней вспомнят сами, потому что такой человек — это вложение, которое грех бросить. Триста лет назад выравнивание нам сделали не просто так. Его сделали как раз ради такого Мага, чтобы он имел мотивацию служить Империи, спасшей его родину от уничтожения. Но до сих пор такой был только один.

— Один за тысячу лет, — сказал Ян.

— Один. И потому каждого, в ком брезжит такая сила, ищут, как ищут воду в засуху.

— И какая им нужна сила? — спросила Наташа. — Выше Эфирной Сферы?

Ректор помолчал.

— Немного не так. Им нужна не сила, а потенциал. Вы уже знаете, что после Кругов идет Эфирная Сфера. После Сферы идет Туманность, потом Вихрь, а потом Звезда. Но то, как далеко может зайти человек, определяется тем, сколько у него было Кругов перед прорывом на Сферу. Прорвался с пяти Кругов — выше Сферы не уйдешь. Шесть — Туманность твой потолок. Семь — до Вихря. А вот если у Мага восемь или девять Кругов, то его предел сдвигается на уровень Эфирной Звезды, после которой можно перейти на еще более высокий план силы. Империи нужен как раз таки потенциал этого высшего плана. То есть им нужен Маг Восьмого или Девятого Круга.

— Турнир для этого, — сказал я. — В первую очередь не медаль, а смотрины гениев.

— И это тоже, — кивнул ректор. — Тринадцать академий, лучшие со всей планеты в одном месте, на виду. Где еще разглядеть того, кто может в будущем дать нам шанс, как не тут? Род ищет такого человека всерьез, потому что именно от этого зависит, будет мир жить или ляжет под Зверей. И в этом году нашлось сразу двое, чей потенциал в теории способен вывести к нужному уровню. Михаил — первый. А второй — ты, Саша. Черная Кость каждый турнир пытается что-то устроить. Но на этот раз они распоясались, желая устранить хотя бы кого-то из вас двоих.

— Но разве им не будет тоже хорошо, если мир спасут? — спросил Артем.

Я покачал головой, уже зная, что ректор ответит.

— Нет. Черная кость презирает всех. Презирает Кавелиных за то, что те используют мир как кормушку, тратя на себя то, что могло бы помочь всем остальным. Империю — за то, что бросила планету на произвол судьбы. Да и сам мир за слабость. И они решили, что раз так, то и не должно появляться того самого Восьмого Круга. К тому же, когда до гибели человечества останется немного, Кавелины, по мнению Черной Кости, сами будут вынуждены пойти по их пути, потому что не останется никакого иного. К тому же сами подумайте. Выравнивание Духа — небыстрый процесс. Если на Смоленск-2 явятся Маги Империи, обладающие непостижимой для нас с вами силой, они за эти годы так или иначе вырежут всех из Черной Кости, как террористов. Естественно, им такой расклад не нравится.

Он помолчал и сказал чуть тише:

— И еще одно, почему они осмелели именно теперь. Я не должен рассказывать такое посторонним, но после позавчерашнего уверен, что вы четверо не из них.

— Почему? — насторожился я.

— Вчерашний фаербол, тот, что шел в вас сверху, я остановил в последний миг не случайно. Я ждал до самого конца нарочно. — Он не отвел глаз. — С того момента, как ты, Саша рассказал мне про нападение с черным Духом, я тебя подозревал. В тебе его не было, но это не показатель. Тебя могли просто завербовать. Уж извини, но обычно именно таких, как ты, — безродных, но выбившихся в люди и встретившихся с дискриминацией аристократии, — они и вербуют. И я хотел убедиться. Если бы Сильвестр ударил в тебя вполсилы, я бы понял, что ты для них ценен, что тебя просто наигранно пытаются прикончить. Но он бил насмерть, всем, чем мог. И, когда я убедился, тогда поставил стену. Я проверял тебя, едва не убив, прошу за это простить.

Я не почувствовал в его словах обмана. И зла на него не нашлось. На его месте я, вероятно, сделал бы так же.

— Понимаю, — кивнул. — Без обид.

Он чуть наклонил голову, принимая это.

— Так вот. Черная кость вылезла из нор, потому что род Кавелиных ослаб. Три года назад мы потеряли одного из Магов Эфирной Сферы — младшего брата Аркадия. Его послали по приказу наместника уладить дело с сильным и опасным врагом Империи, залетевшим на планету, и он не вернулся. Черная Кость узнала об этом и осмелела в край, решив атаковать, несмотря ни на какие расставленные на них ловушки.

Мне в этот момент понадобилось все самообладание, чтобы сохранить невозмутимое лицо.

Враг Империи, сильный и опасный, Маг Эфирной Сферы, убивший посланного к нему Кавелина. Три года назад.

Я знал такого, очень хорошо знал. Тогда, у деревни, Звездый вылетел сразиться с неведомым Магом в небе, чтобы я смог сбежать. А потом, по словам Фаи, два тела, обугленных до черноты, принесли в деревню.

От той смерти род потерял силу, дал слабину, которую учуяли Черные Кости. Учуяв, решились атаковать трибуны. И на трибунах лег Яков.

Цепочка через три года сошлась. Не спаси Звездный меня тогда, Яков был бы жив.

Я не винил в смерти Якова ни себя, ни Звездного. Это сделали Черные Кости. Но такая связь… мир и судьба были невероятно жестоки. Кивнул ректору, будто услышал просто еще одну тяжелую новость, каких сегодня много, и произнес:

— Спасибо, что сказали.

Ректор поднялся с табурета.

— Да не за что как бы. Теперь о ближайшем. Турнир окончен, завтра состоятся похороны погибших студентов. Потом, Саша, тебя отправят в морской форпост. А всех остальных развезут по родам в Вяземском уезде. Это было утверждено не мной, и не мне менять. — Он шагнул к двери и там задержался. — Лежите, поправляйтесь. И вот что: бояться того, что я сказал, можно. Глупо было бы не бояться. Но двести лет — это долго. За двести лет много чего бывает. Иногда для того, чтобы все изменить, хватает и куда меньшего.

Кладбище Кавелиных лежало за городом, на высоком холме, и оттуда был виден весь Смоленск-Красный: белый, в стеклянных башнях, тонущих верхушками в дымке Духа. Погибших во время нападения студентов было решено похоронить именно тут, а не на обычном городском.

День выдался ясный и от того становилось только хуже. Мемориал поставили общий. Высокую серую плиту с тридцатью четырьмя именами в столбик — почти со всех академий. Так что народу собралось много, четыре сотни с лишним.

Стояли широким полукругом, в темном, ощущая припекающий жар солнца. Мы стояли с краю, своей кучкой. Наташа не пришла, ей все еще нельзя было вставать. Ян стоял в темном пиджаке, надетом на одну руку и наброшенном на пустое плечо, прямой, но очень бледный. Артем рядом переминался с ноги на ногу.

Катя держалась, пока шли, держалась, пока вставали на место, но когда поглядела на плиту и нашла глазами в столбце то имя, которое искала, у нее опять пошли слезы. Я шагнул ближе и положил руку ей на плечи, а она прислонилась, не пряча мокрых глаз, и так и стояла.

Ректор стоял у плиты, и голос его шел над толпой.

— Они приехали побеждать, — сказал он. — Лучшие, кого мы собрали со всего мира. Но мы их не уберегли. Это наша вина, и носить ее нам. Я не стану обещать вам, что виновные понесут наказание в кратчайшие сроки и так далее, потому что обещать легко, но сделать куда сложнее. Скажу лишь одно. Этот камень переживет всех, кто стоит сегодня вокруг. Их помнить будут дольше, чем нас.

Не самая воодушевляющая речь, что и говорить. Но я понимал, что ректор как минимум не имел права обнадеживать кого бы то ни было.

Он отступил. Вышел вперед кто-то со старшего курса столичных с бумажкой в руке, прочел два имени и осекся на третьем. Постоял, отошел, ничего не дочитав, и это вышло вернее всякой речи. Потом подходили к плите по одному и по двое, клали что у кого было, либо просто стояли минуту.

Яков лежал теперь под этой плитой вместе с чужаками, и то, что они погибли от того же, сердце не грело. Вот он был наш, живой, а теперь — просто строка на камне, и Катя под моей рукой дрожала из-за этой строки.

Впереди у меня был форпост на берегу, и я знал уже, что форпост — это не отдых. Да и на дальней Стене Черная Кость тоже может появиться, и тогда рядом не будет мага Эфирной Сферы. Возможно, однажды я встречу их там.

И главный вопрос теперь был в том, насколько буду к тому моменту силен. Но был и еще один. Если я получу возможность сымитировать Восьмой Круг, если дойду до черты, когда я уже не стою над чужими могилами, а закрываю собой живых… Решусь ли встать перед лицом Империи, закрывая спиной всю эту планету?

Я хотел уйти со Смоленска-2. Не чтобы убежать, но как минимум потому, что была планета, о которой писал в своем последнем письме Федор Семенович, со штабом моего рода — опустевшим, ждущим.

Уйти отсюда, по сути, можно было только одним способом: на космическом корабле. Потому что даже такие, как Звездный или Аркадий Кавелин, хотя и могли существовать в космическом вакууме, никак не могли путешествовать между планетами и звездными системами. А космические корабли все до единого были в ведении Империи. Так что в любом случае придется однажды столкнуться непосредственно с ней.

И вот если мне суждено дорасти до Мага, от которого зависит, жить миру или лечь под волнами Зверей, что я сделаю? Рискну ли раскрытием своей тайны имперцам?

Постояв, глядя на мемориал, и подумав, я понял, что да. Выйду из тени, какой бы ценой это ни далось, рискну и статусом, и тайной, и собой ради этого мира.

Не из долга перед Кавелиными, не из веры в Империю. Ради того, что это был мой дом. Якова больше нет, но от этого этот мир не становится хуже. Наоборот. Я не хочу, чтобы он погибал. И если меня хватит, я не дам этому случиться.

Когда остальные стали расходиться, ребята сбились теснее и Артем спросил негромко, ни к кому особо не обращаясь:

— Когда тебя отправляют?

— Через три дня.

— Свидимся?

— Это уже от вас зависит, — пожал я плечами, тоже на него не глядя. — Я буду ждать вас, первый и второй члены моего клана.

Катя чуть хмыкнула сквозь слезы. Я подумал, что это уже что-то.

Комнаты, в которых прожил эти турнирные недели, так и не стали моими, и собирать в них было почти нечего. Я выдвинул нижний ящик комода, где лежали смены белья и бритва, потом следующий, с тренировочными формами, и, наконец, верхний, с рубашками и прочей личной одеждой. Форму Вяземской Академии брать не было смысла — на месте все равно выдадут свою.

Немного неуклюже, помогая себе левой рукой, которую уже не носил на перевязи, но которая все еще была замотана в бинты, начал складывать это все в чемодан.

Секира стояла в углу, в чехле из плотной парусины. Черные подпалины с нее я решил не сводить. Так мы были будто бы даже ближе: оба чуть обуглены с одной из сторон.

Броня белого змея была не при мне. Ее забрали мастера столичной Академии, пообещав починить и отправить следом за мной в морской форпост через пару недель. За окном лежал белый город под пасмурным небом.

Я застегнул чемодан, поставил его у двери и рядом поставил чехол с секирой. Сел на голую кровать и уперся локтями в колени. До поезда оставалось еще время, и я просто сидел и ждал, когда придет пора идти.

Перед отбытием в главном зале наступил момент прощания с ребятами. Их поезд уходил в сторону Вязьмы через пару дней.

Артем подошел первым, хлопнул меня по плечу.

— Не забывай меня там. Решу с семьей, выпрошусь — приеду. Не сразу, но приеду.

— Буду ждать, — кивнул я.

Пустой правый рукав Яна был аккуратно подвернут и заколот. Он успел свыкнуться или сделал вид, что свыкся, что у него выходило одинаково убедительно.

— Я тоже приеду, как только разберусь с родом.

— Сначала разберись с рукой, — сказал я ему. — Потом думай про остальное.

— С рукой я уже разобрался, — ответил он спокойно. — Орудовать кинжалом и тенями отсутствие правой не помешает. Тени слушаются головы, а не пальцев. — Он чуть качнул плечом. — Это не потеря руки. Это минус одна привычка и плюс десять новых связок. Поработаю.

Я кивнул, усмехнувшись. В этом был весь он, и спорить было бессмысленно.

Катя держалась чуть в стороне, все еще какая-то прибитая, но, когда я повернулся к ней, вдруг шагнула и коротко и крепко обняла меня сама, ткнувшись лбом в плечо. Я придержал ее за плечи.

— Все будет хорошо, — сказал ей.

Она отстранилась.

— Я уже не уверена. Но удачи тебе, Саш. Правда.

Я повернулся к Наташе. Она посмотрела на меня так, как умела лишь она.

— Дайте нам минуту, — попросил друзей.

Артем тронул Катю за локоть, Ян отступил первым, и они вышли из наших апартаментов, чтобы потом спуститься на улицу и проводить меня до экипажа.

Наташа стояла на костылях и смотрела внимательно и пристально. Я понимал, что на этот раз говорить придется первым и говорить много, но мне не было страшно. Я уже все решил.

— У меня уже был один раз, давно, еще в Мильске, когда я влюбился. И кончилось это плохо. И для нее, и для меня. И из того раза я вынес одну вещь: человек, к которому ты привязался, становится местом, куда тебя можно ударить.

Она хотела что-то сказать, и я качнул головой, прося не перебивать.

— У меня есть цели, про которые не могу рассказать. И есть секреты, которых не могу назвать никому. С прошлой весны я раз за разом сознательно решал быть одному. Чтобы никого не втянуть в то, во что втянут я сам. Чтобы рядом со мной не оказалось того, кого из-за меня достанут.

Я перевел дыхание.

— А потом был теракт, — сказал тише, — и не стало Якова. И при взгляде на Катю я думал, что после этого только тверже уверюсь в правильности быть одному, потому что вот же, вот цена. Вот что бывает, когда подпускаешь человека слишком близко. А вышло наоборот. Жизнь сложна, рискованна и непостоянна. Она может оборваться в любой момент, без всякого спроса. И беречься, откладывать на потом, когда станет безопасно, это значит так и не дожить до этого потом. Безопасно не станет. — Я посмотрел ей в лицо. — Кажется, я в тебя влюблен. Понял это давно и долго жалел, что молчу. Вот, говорю сейчас.

Наташа молчала. Костыли чуть скрипнули, когда она перенесла вес. Молчание тянулось, но я его не торопил. Нельзя было торопить.

— Я тоже, — сказала она наконец.

Два слова, и сказаны они были тихо и почти без эмоций, но оттого весили ничуть не меньше ярких признаний. Если она это сказала, значит, проверила изнутри и убедилась, и теперь это было так же твердо, как все остальное.

— И что мы будем с этим делать? — спросила она, помолчав еще немного.

В этом был вся Наташа. Задача должна быть решена.

— К сожалению, ты поедешь домой, — сказал, вздохнув. — А я поеду на форпост. Между нами будет полпланеты и наши с тобой обстоятельства, которые сейчас сильнее нас обоих. Но через время, когда мы сами сможем распоряжаться своими жизнями, мы посмотрим, чего стоит эта влюбленность.

Она смотрела на меня, и в углах ее губ что-то дрогнуло.

— Это жестоко, — сказала она.

— Я знаю. Но иначе было бы хуже. Да я и не умею иначе.

— Я тоже не умею, — хмыкнула она. — Поэтому, наверное, и сходимся.

Мы стояли близко, на полшага, на те самые полшага, что год висели между нами не сделанные. И я осторожно обнял ее, чтобы не потревожить заживающий живот, а она, все еще будучи чуть выше меня, прислонилась своей головой к моей.

Я подумал, что было бы так сладко и так долгожданно поцеловать ее сейчас. Но не стал.

Потому что от этого расставаться было бы вдесятеро тяжелее. А еще потому, что это было бы неправильно по отношению к Кате и Якову, и я не мог игнорировать этот момент. Ну и потому, что не был уверен, смогу ли остановиться на одном только поцелуе.

Так что я просто обнимал ее, а она обнимала меня, и это было ровно столько, сколько было можно сейчас, чтобы не сорваться, и ни на волос больше. Потом я отпустил ее, и она выпрямилась на костылях, а лицо снова стало спокойным лицом Железной. Но теперь я знал, что за ним, и она знала, что я знаю.

Я взял чемодан в правую руку, чехол с секирой подхватил под мышку и пошел к дверям апартаментов. И не обернулся.

Михаил встретил меня на вокзале. Свои вещи он уже погрузил на поезд и в руках у него осталась только сумка. В итоге семья отпустила его со мной, и это само по себе было чем-то, во что мне до сих пор не верилось до конца.

— Привет, командир, — махнул он мне рукой.

С нашего боя он не называл меня иначе.

— Привет. — Я помолчал. — Скажи мне в последний раз. Точно нормально, что ты едешь со мной?

— Точно, — усмехнулся он. — Я договорился с отцом обо всем. Он не против при условии, что я останусь Кавелиным и не сменю фамилию на Пламенев.

Я едва заметно вздрогнул. Сам ведь решился на это, но слышать эту фамилию каждый раз было тревожно.

После того как закончились разбирательства с нападением, меня вызвали в канцелярию Кавелиных, чтобы зарегистрировать официально новый дворянский род, в котором пока что состоял лишь я один.

Когда регистратор спросил, буду ли оставлять фамилию Червин, я сначала не понял. Но мне объяснили довольно простую, на самом деле, вещь.

Фамилий были сотни и тысячи. И далеко не все из них подходили для аристократов. Вот был человек по фамилии Пупкин или какой-нибудь Мордастов. Добился успеха и права основать клан.

Но ведь всем известно, что клан — это заготовка для знатной фамилии. И закладывать род Пупкиных далеко не каждый готов. Поэтому при формировании клана и получении официального статуса дворянина допустима была смена фамилии.

Разумеется, нужно было выбрать что-то свое: нельзя было назваться Кавелиным или Железным. Но Пламеневы-дворяне, как неожиданно выяснилось, были на планете всего одни, и это был даже не волостной род, а местечковый, вроде Топтыгиных.

Так что я, даже понимая риск, не смог устоять перед соблазном официально назваться фамилией Звездного, которую выбрал для себя еще тогда, прослушав его предсмертное сообщение.

И судя по тому, что регистратору было вообще наплевать, не было похоже, что это вызовет большие проблемы. В конце концов у меня был более чем резонный повод назваться Пламеневым, учитывая стихию, которой владел.

Так что теперь, побыв два с лишним года Червиным, после того как Иван Петрович справил мне новый поддельный паспорт, я снова стал Пламеневым. Как в те недолгие пару месяцев, когда вместе с Гришей Пудовым ходил по складам и закрытым на ночь заводам Мильска с целью заработать кулачным боем сотню-другую.

Более того, у меня даже появился греб. Правда, пока что лишь в единственном экземпляре — на листе бумаги, нарисованный на скорую руку художником из той же администрации и немного криво скопированный в реестр. Разумеется, это была объятая огнем секира. Ибо почему бы и нет.

Мы погрузились в поезд, который должен был довезти нас до Поречья — центра одноименного уезда. Заняли купе, я задвинул секиру под нижнюю полку, чемодан забросил наверх.

Спустя где-то полчаса снаружи дали свисток, состав дрогнул, потянул, перрон пополз назад, набирая ход, и белый город начал таять, башня за башней. Дорога через часть континента, еще один океан и еще кусок континента заняла без малого три недели.

В Поречье мы пробыли четыре дня, прежде чем сели уже не на обычный, а на спецпоезд — короткий и более приземистый, всего в пять вагонов, — двинувшийся не в какую-то волость, а к побережью Красного океана.

Если смотреть на наш путь на карте, получалась следующая картина.

Континент Рекар, на котором мы сейчас находились, был относительно небольшим, но очень плодородным из-за того, что по большей части находился в околоэкваториальной зоне. На его территории выращивалась значительная часть продовольственных ресурсов планеты.

На востоке от Рекара раскинулся Красный океан, но линия побережья имела довольно необычную форму. Континент, будто острый наконечник стрелы, вонзался в воды океана. При этом с севера его берег был практически полностью гористой местностью, через которую морским Зверям, в огромных количествах обитавших в океане, было не перебраться.

Оставалось южное побережье, уже вполне пригодное для «десанта», но Маги, создавшие Стены во времена заложения цивилизации Смоленска-2, протянули линию Стены вдоль всего южного побережья тоже.

Разумеется, и через эту Стену, и через горы лезли твари. Но из-за одной хитрости тех самых Магов их было куда меньше, чем могло бы быть. Потому что на самом острие стрелы Рекара, на прибрежной линии протяженностью всего около десяти километров…

Стены не было вовсе. В результате значительная часть морских Зверей, желающих попасть на континент, но встречающих преграду в виде Стены, решала пойти по «простому» пути и выбираться на сушу именно на этом острие. Таким образом облегчалась нагрузка на все участки Стены в целом.

Правда, на острие при этом Звери выбирались буквально каждый день. Для борьбы с ними, собственно, там и стоял форпост, куда я выбрал перевестись.

В перевалочном пункте, последней людской точке перед побережьем, спецпоезд остановился и нас пересадили в духовный экипаж с эскортом из нескольких Магов. Тут уже не церемонились с прикрытием: у границы звериного моря Дух стоял такой плотный, что Звери могли рождаться сразу на суше, причем не только низших, но и малых, и даже средних Камней Духа.

Форпост стоял чуть вдалеке от берега, чтобы от него к побережью и выползающим на него Зверям успевали добраться Маги. Но это была не просто крепость, а целый укрепленный город. Стены, перекрывавшие проход вглубь континента, тут все-таки были, хотя высотой «всего» метров в пятьдесят, что было несравнимо со Стенами или горами.

Над всем этим стояла жара и духота, в которой пот не сох, так что я давно уже ехал в одной тонкой рубахе, и все равно по спине текло. Миша в Поречье раскошелился на специальную рубаху из пропитанной Духом ткани, но ему, кажется, было от этого не намного легче.

Левая рука, одетая в перчатку, чтобы скрыть заживший ожог, грелась, но, что было в каком-то смысле удачно, не потела. Экипаж встал у ворот форпоста на проверку, и нам сказали, что внутрь будет быстрее и проще пройти пешком, банально потому, что мы ехали вместе с грузовым составом.

Общий набор выпускников всех академий, которых должны были отправить сюда, собирался лишь в сентябре. Сначала все должны были доехать до Поречья с разных уголков планеты, а потом уже оттуда все вместе двинуться к форпосту. Поэтому поступление новобранцев тут должно было произойти только в октябре, и мы с Мишей были ранними пташками, которым никто не собирался выделять отдельный экипаж.

Благо к нам, выбравшимся из экипажа и не совсем понимающим, куда можно, а куда нельзя (все-таки это был особый военный объект и тут не стоило просто гулять), быстро направился немолодой человек, вышедший из тени надвратной арки.

Был он сед, грузноват, в простой рубахе с закатанными рукавами, и я поначалу принял его просто за кладовщика. Но потом окинул его Оком и увидел Дух Четвертого Круга. Кладовщиков с такой силой было сложно отыскать.

Впрочем, с учетом того, что, по информации от водителей экипажа, форпост не успевает вырезать всех Зверей и вынужден обороняться от них уже в своих стенах где-то раз в два-три месяца, слабых людей тут не могло быть в принципе.

Мужчина оглядел нас обоих неспешно, потом кивнул.

— Стало быть, вы, — сказал он, — те самые двое, финалисты турнира. — Потом усмехнулся в седую щетину. — Добро пожаловать, что могу сказать. Я тут как раз по ваши души. Пойдемте за мной…

Он развернулся и махнул нам рукой, чтобы шли следом. Мы сделали пару шагов, как вдруг воздух заполнился плотным Духом и откуда-то сверху грянул мощный голос:

— А ну, стоять!

Мы оба задрали головы.

Голос шел с гребня надвратной стены, и Дух, который пер вместе с ним, был на уровне ректора столичной Академии или черного судьи. Я еще искал глазами того, кто кричал, когда с пятидесятиметровой высоты спрыгнул человек.

Спрыгнул безо всякой страховки. Просто шагнул в пустоту и приземлился в трех шагах от нас на утоптанную глину так, что по земле пошла короткая дрожь, а из-под сапог выбило бурое облачко.

Это была женщина. Высокая, выше меня на полголовы, крупная, литая в плечах. Голова у нее была обрита наголо, и по черепу шли старые шрамы — белые на загорелой коже, давно сросшиеся. Один рубец рассекал левую бровь надвое и тянулся к виску.

Она неспешно выпрямилась и осмотрела нас обоих сверху вниз, по очереди.

— Вы те самые, — сказала, не спрашивая, — победители турнира.

— Да, — сказал я.

Она кивнула, словно это что-то решало.

— Ольга Островская. Комендант форпоста.

Дух у нее был действительно на Седьмом Круге. Здесь, на самом острие континента, в трех неделях пути от столицы и вдалеке от любого приличного рода, у дальнего форпоста на краю звериного моря это в принципе было логично.

Однако Островские, насколько я знал, были всего лишь уездным родом Поречья, а для уездного рода Седьмой Круг стоял аномально высоко: заметно выше верхушки самого рода. Я думал, что главой форпоста будет либо кто-то из Кавелиных, либо кто-то из подчиненных им столичных семей, но, как оказалось, все немного не так.

Впрочем, объяснение, хотя и не факт, что правильное, нашлось быстро. У моря Дух стоял гуще, чем в любой звериной чаще, какую я проходил. За годы службы у этой воды человек вполне мог подняться выше, чем где угодно еще.

— Ольга Петровна, — окликнул ее запросто, по-свойски, встретивший нас пожилой мужчина, — что вы хотели? У меня тут груз на приемку, мне с парнями недосуг.

— Груз твой, — сказала она ровно, не спуская с нас глаз, — парни мои. Вещи потом разберете. Сначала хочу глянуть, чего вы стоите. Бумаги ваши я читала. Но бумаги одно, а дело — другое. — Она помолчала. — Скоро как раз дадут тревогу.

Я не совсем понял, но переспрашивать было немного неуместно, тем более что она отвернулась от нас и посмотрела за спину, на стену. С полминуты стояла тишина, прерываемая только тихими переговорами принимающих грузы проверяющих. А потом по всему форпосту, от башни к башне, поднимаясь и опадая, завыла сирена.

— Пойдете со мной, — сказала Островская.

И прежде чем я сообразил к чему это, она шагнула вперед и взяла нас обоих за шкирки.

Я свернул свою суть Практика мгновенно, не раздумывая. Око и Ядро ушли в фокусы Кольца — привычка сработала раньше мысли.

Островская тем временем присела, все еще держа нас с Мишей, а потом прыгнула.

Один прыжок, на голом телесном усилении, вынес всех троих с земли на гребень пятидесятиметровой стены. Нас мотнуло в ее руках, как тряпье, ветер ударил в лицо, и вот мы уже оказались на верхней кромке.

А потом она побежала по краю стены. Бежала ровным, широким шагом, невероятно быстро, но при этом явно не торопясь, а мы болтались по бокам от нее, и что-либо с этим сделать было решительно невозможно. Подо мной разворачивался форпост, с его внутренними дворами и складами, а за зубцами стены, в сторону моря, открывалась прибрежная полоса.

Она была вся изрыта и укреплена. Линии окопов шли уступами одна за другой, между ними поднимались земляные бруствера, и все поле перед водой щетинилось ежами да надолбами.

На самой стене, по которой мы бежали, через равные промежутки стояли тяжелые духовные пушки на станинах. Одна из них как раз ударила: воздух у ствола свернулся, толкнулся, и где-то далеко, у самой кромки воды, в мареве встал и опал грязный фонтан.

Островская добежала до выступа стены, ближней к морю, и спрыгнула на поле. Понеслась между заграждениями, петляя, а я, вывернув шею, наконец увидел, к чему мы летим. У кромки воды, в дрожащем от зноя мареве, из моря на песок выбирались Звери.

Рыбы встали на широкие плавники, как на лапы, и ползли вперед грузными скачками. Морские звезды размером с тележное колесо перетекали через надолбы, обтекая железо мягкими телами. Осьминоги волокли себя по песку на щупальцах. Они шли и шли из марева сплошной шевелящейся массой, и края у этой массы видно не было.

После увиденного я ожидал многого. Но точно не того, что Островская на бегу размахнется и швырнет нас в самую гущу.

Земля и небо перевернулись, я выровнял движение струями пламени, после чего, уже ближе к приземлению, Миша успел подбить под нас кристальную пластину. Та приняла удар, смягчила падение, а потом рассыпалась под нами звонкой крошкой.

Едва хват Островской сошел с моего ворота, я развернул свернутое обратно: Око и Ядро вернулись из Кольца на места, мир снова налился глубиной и потоками, и я еще в полете атаковал огненной струей одну из тварей, к которой мы летели почти прямо в пасть.

Приземлился я на песок среди шевелящейся массы. Оружия при себе не было. Секира осталась в багаже у ворот: тест свалился внезапно, и взять ее я попросту не успел. Меня это не смутило ни на миг.

— Миш, мне нужно оружие, — бросил, не оборачиваясь.

Миша ничего даже не сказал. Из воздуха перед моими руками собралась кристальная, прозрачно-сизая секира, в точности такая, как он делал мне на стадионе. Я перехватил древко, и левая кисть под перчаткой сжалась натужно и со скрипом, но при этом даже более жестко, чем раньше.

Первая рыбина уже пошла на меня, толкаясь плавниками. Это был низший Камень, эквивалент сильного Первого, а то и Второго Круга, так что я снес рыбину одним косым ударом, развалив голову напополам. Следующую, такую же, добил вторым.

Монстры, сравнимые по силе с мильским лисом или рятским змеем, уже были не моего уровня: я проходил их насквозь, как косарь проходит сухую траву.

Малые Камни, однако, были уже другим делом.

Тварь поплотнее, осьминог в три человеческих роста, с Духом на Третьем, ближе к Четвертому Круге, был мне по чистой энергии вполне ровней, и в одиночку с таким пришлось бы повозиться. Но я был не один. И хотя в дороге у нас было не так много возможностей для совместных тренировок, обсуждение и проработка тактик на словах давали уже немало.

Миша выбросил кристалл, оплел осьминогу четыре щупальца, прижал к песку, и в ту секунду, пока тот рвался из оплетки, я зашел сбоку и врубился ему в голову. Секира из кристалла была куда больше моей по размеру: длиной метра два с половиной с разлетом лезвий-полумесяцев больше чем на метр минимум, потому что материал был легче. Так что через довольно мягкое тело осьминога она, окутанная к тому же пламенем, прошла, рассекая его напополам, как и более мелких рыб до этого.

Примерно так же было и со вторым, и с третьим. Миша держал и сковывал, я рубил. Это была базовая тактика, эффективная своей простотой, но то, насколько легко и удачно у нас каждый раз получалось, обуславливалось в том числе и заранее обговоренными и отработанными, насколько это возможно в узких купе поездов и кораблей, расчетами направлений и скорости.

Песок взбивался из-под ног и оседал на потной коже коркой. Кровь у большинства тварей текла густая, едкая — она дымилась на песке и проедала железо надолбов до рыжих рытвин.

Со стены сзади мерно били духовные пушки, и каждый удар прокатывался по полю низким гулом, а у самой воды от их попаданий вставали и рушились фонтаны вперемешку с разорванными тушами. Справа и слева от нас с какого-то момента начали доноситься звуки и отголоски Духа от сражений других бойцов форпоста.

Однако в то место, где сражались мы, подкрепление явно не спешило, очевидно, из-за самой Ольги. И беда была не в том, что какая-то одна тварь была сильна. В рамках всей прибрежной линии нам, на самом деле, досталась еще довольно мирная зона, судя по мощи тех самых соседних столкновений.

Беда была в их числе. Они перли из воды без края, на место каждой срубленной выходили две, и масса не редела, сколько ее ни руби. Однако я ловил себя на том, что мне это в радость.

Недели в поездах, кораблях и экипажах, на пересадках, в духоте купе, без выхода. Тело застоялось и стосковалось по весу секиры в руках, по чистому простому делу: вот враг, вот сталь — бей. И я бил.

А потом вода у кромки вспучилась, и из нее вышел средний Камень.

Это был эквивалент Пятого-Шестого Круга, размером с рейсовый пассажирский экипаж Вязьмы: краб не краб, панцирь в наростах, две клешни, каждая в обхвате метра три. И Духом от него пыхало так, что сразу становилось понятно: эта тварь сильнее меня, и значительно.

Клешня пошла на меня сверху, я ушел перекатом, и она пробила песок там, где я стоял, на полметра вглубь. С этого момента все посыпалось.

Малая тварь сбоку, которую я упустил из виду, плюнула синевато-зеленой струей, и плевок ожег плечо кислотой, прожег рубаху и облепил руку, начав жечь. Снизу по ногам хлестнул водяной жгут, тугой и тяжелый, подсек меня, и я упал на колено в песок.

Средний Камень уже разворачивал вторую клешню. Миша выдернул меня из-под нее кристальной плетью, рванув в сторону, и я ушел, но он, чтобы дотянуться до меня, открылся сам, и в бок ему прилетело чем-то жалящим. Он зашипел сквозь зубы и прижал локоть к ребрам.

Однако крикнуть о помощи я не подумал даже на миг.

Это же тест. Островская где-то рядом, и она вступит, когда сочтет нужным. Она не допустит нашей смерти, это было бы максимально тупо.

Но закричи я, позови на помощь, и она наверняка этого не простит. Так что, скорее, она даст этой твари до меня дотянуться, чем услышит от меня крик. Я молчал и держал позицию.

Тем не менее держать становилось нечем. Дух уходил, я жег его на алое пламя, на каждый доворот струей и на каждую атаку. Тянул из Столпа, но из-за экстремального темпа, постоянной работы на пределе возможного и отсутствия шанса на передышку, несмотря ни на какую выносливость Практика мои запасы уже показывали дно.

К тому же с какого-то момента средний Камень начал теснить меня в гущу своих младших товарок — к воде, где Зверей было гуще всего. И вот только тогда вступила Островская.

Она прошла сквозь волны Зверей, как проходят сквозь высокую траву. Седьмой Круг разметал всех разом — как мелочь, так и средний Круг без разбора. Клешня, что тянулась ко мне, отлетела от панциря, а сам панцирь лопнул и осел в песок.

— Молодцы, — сказала она сухо.

И снова взяла нас за шкирки и понесла через поле обратно к стене. Поле и заграждения уплывали назад, гул пушек становился мощнее. Мишу и меня снова мотало в ее руках, и я больше ни на что не тратил сил, просто висел.

После уличного пекла прохлада лазарета ударила по коже. Низкий сводчатый потолок слегка давил на фоне бескрайнего морского простора, по стенам блестели влажные пятна, и пахло травами и карболкой, а под ними — застоявшимся железным духом места, где часто латают раны.

Нас усадили на лавки у дальней стены. Двое целителей, немолодые и привычные, споро взялись за дело. С меня срезали прожженную рубаху и промыли плечо, потом пролечили Духом и наложили мазь, которая сначала начала драть, а после приятно захолодила.

Островская вернулась, когда нас уже перевязали. Встала у входа, скрестив руки, и оглядела нас обоих.

— Турнир вы взяли явно неслучайно, — сказала она. — Это хорошо. Но здесь это значит мало.

Она прошлась вдоль лавки.

— У моря служат подолгу. И за эти годы сильным становится любой — талант не талант. Потому что бои здесь каждый день, и Дух над морем такой плотный, что, если заплыть чуть дальше от берега, со слабым телом можно буквально задохнуться. До Четвертого-Пятого Кругов на таком Духе человек растет очень быстро. Вы, конечно, не слабаки даже по местным меркам, но и зазнаваться не советую.

Она помолчала.

— В общем, не геройствуйте раньше срока, — сказала она и пошла к двери. — Буду ждать вас вечером.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоем в прохладном подвале, перевязанные и выжатые досуха. Миша сидел, привалившись затылком к стене, и медленно дышал, успокаивая тело. Плечо под мазью то жгло, то холодило попеременно. Я разжал и сжал левую руку уже привычным движением. Где-то далеко наверху уже затихали пушки.

Миша отлепил затылок от стены.

— Хорошо подрались, — сказал он.

— Хорошо, — согласился я.

Бок у него под повязкой ходил неравномерно, и говорил он на коротком дыхании, но не было похоже, что что-то серьезно повредил. И в голосе слышалась не только усталость, но и довольство, как и у меня. Недели в поездах и на корабле вымотали нас обоих. Тело жаждало боя, и сегодня его наконец дали, так что злиться на это не получалось.

— Живой вообще? — спросил я.

— Живее, чем был, когда приехал, командир.

Командиром он звал меня все это время без подковырки, без фальши, будто просто называл вещь своим именем. И я к этому привык за дорогу. Я вообще уже почти забыл, что он из правящего рода, и вспоминал об этом, только когда кто-нибудь рядом каменел при произнесении его фамилии.

— Тест мы, выходит, сдали, — сказал я.

— Будем надеяться, что на хороший балл.

После примерно часа тишины дверь скрипнула, вошел один из целителей, тот, что постарше, вытирая руки о застиранное полотенце. Подошел, оттянул мне повязку на плече, заглянул, тронул кожу холодным пальцем.

— До утра не мочить, — сказал он. — Мазь сама сойдет.

Миша повернул к нему голову.

— Что? — спросил он, резко изменив тон по сравнению с тем, каким общался со мной.

Это было для него нормально. Со мной или со старшими по званию или статусу — в общем, с теми, кого он уважал и признавал по выбору или по необходимости, Миша общался вполне нормально, без следа логичной для Кавелина заносчивости.

Но со всеми остальными уже не церемонился. Он не был высокомерным или злобным, не выпячивал свое превосходство и не пытался унизить собеседника. Просто считал, что на тех, кто ниже него, нет смысла тратить время, эмоции и слова.

Я пытался объяснить ему, что в жизни это может еще аукнуться не лучшим образом. Но после нескольких попыток махнул рукой. Он понимал, что я имел в виду, разумеется, но совершенно искренне не признавал мою правоту, и с этим было бесполезно бороться.

— Ребро цело, ушиб, — отозвался целитель, переходя к нему. — Пройдет за пару дней. Тяжелого не поднимай.

— Ясно.

И это еще было нормально: он мог в принципе ничего не ответить и даже никак не показать, что понял.

Целитель осмотрел его бок, перетянул повязку заново, отступил.

— Вы свободны, — сказал он. — Снаружи вас ждут.

Мы оделись, а уже у двери Миша повернулся ко мне, и тон у него сменился, потеплел, будто щелкнул переключатель:

— Слышал, командир? Тяжелого мне нельзя. Поможешь дотащить вещи?

— Не настолько они тяжелые, — хмыкнул я. — Не прибедняйся.

За дверью лазарета начиналась лестница наверх, и с каждой ступенью прохлада подвала отставала, а сверху наваливалось плотное и влажное тепло, как от котла. Я вышел во двор и почти сразу взмок. Солнце стояло высоко, белые стены вокруг отдавали накопленный жар, воздух был соленый, и я чувствовал соль на губах, хотя моря отсюда не видно и идти до него было несколько километров.

Миша рядом одернул на себе рубаху, ту, что купил в Поречье, из пропитанной Духом ткани от зноя, но по нему было заметно, что ткань помогает не сильно.

Нас и правда ждали. У стены, в полосе тени, стоял парень на вид около двадцати семи, худой, с длинными руками, в простой рубахе с закатанными рукавами. Я по привычке окинул его Оком и увидел Дух Третьего Круга. Парень оттолкнулся от стены и пошел навстречу.

— Андрей, — сказал он и протянул руку сначала мне, потом Мише. — Островский. Ольга Петровна вас на меня скинула, велела не потерять. Пойдемте, покажу, где вы теперь живете.

Говорил он легко, по-свойски, и мне это нравилось. Мы пошли за ним через двор.

— Вы у нас ранние, — сказал Андрей на ходу. — Официальный набор из академий только в октябре соберется.

— Сами не рады, — сказал я. — Дорога вышла длинная и довольно скучная, вдвоем-то. Ты сам тоже бывший студент?

— Да. — Он обернулся, пошел спиной вперед, ловко обходя сложенные у стены ящики. — Но этот год будет для меня последним. После того как отслужу, отплатив таким образом Империи за обучение, вернусь в Поречье — там меня род ждет.

Крепость, по которой Андрей повел нам экскурсию, была сложена полукругом. Прямая сторона, ровный срез, упиралась в стену, что отгораживала море, и эта стена была вдвое выше прочих и толще раза в четыре.

Дугой шла стена пониже, та, что держала проход вглубь материка. На фоне материковых Стен ее пятьдесят метров смотрелись почти игрушечно.

Внутри полукруга уместился целый городок. В два ряда тянулись длинные приземистые казармы, между ними даже сейчас, в обеденную пору, дымили трубы кузней. Дальше под навесами стояли мастерские, а к самой морской стене жались склады. Между всем этим по утоптанной земле ходили люди, и в каждом, кого я задевал взглядом, был заметен очень плотный Дух.

— Средний уровень форпоста заставляет только удивляться, — хмыкнул я в какой-то момент.

— Слабых у нас нет, — сказал Андрей, перехватив мой взгляд. — Иначе не выжить. Привыкнете.

Здание нашей казармы стояло с краю, у дуги стены. Андрей толкнул дверь.

— Вообще-то, рановато вам свою крышу, — сказал он. — По идее должны были жить в казарме того боевого подразделения, куда определят. Но вы вроде как немного блатные, клан и все такое. Так что Ольга Петровна выделила вам отдельное место.

Внутри было длинное помещение в один ряд узких коек, на одного. У каждой койки жалась тумбочка и узкий шкафчик. В торце темнел проход к душевым.

В длинной стене было несколько дверей, судя по виду из окон — в пристройки к казарме. Андрей объяснил, что в таких пристройках хранится броня бойцов форпоста, и там же они в нее одеваются.

У входа стояли две длиннющие лавки и такой же длинный стол — это, видимо, и была вся зона отдыха. Кухни не предполагалось, как и какого-либо намека хоть на какую-то возможность выпить чаю или съесть пирожок. Впрочем, чего еще стоило ожидать от военной части.

Посреди прохода грудой были свалены наши вещи, притащенные кем-то из экипажа, от которого нас похитила комендант.

Миша прошел вдоль ряда, без раздумий кинул чемодан на ближнюю койку, сел туда же, попробовал ладонью тощий матрас.

— Сойдет, — сказал он.

Я разложил по тумбочке свое, секиру отнес в ближайшую пристройку. Миша туда же отнес свою броню и посох.

К обеду Андрей отвел нас в общую столовую — длинный барак с рядами дощатых столов и оконцами под самым потолком. И даже здесь, в тени, держалась та же липкая жара, только гуще от пара. Он шел от котлов в дальнем конце, пахло разваренной крупой и чем-то мясным и рыбным, причем воздух был отчетливо пропитан Духом наравне с запахом еды, то есть готовили тут Зверей.

На самом деле это не было странным. Да, просто зажаренное мясо монстров — это не особо съедобно, а для обычного человека вообще почти что яд. Но при правильной обработке и если сам потребитель — владелец Духа, мясо Зверей становилось как минимум деликатесом, а как максимум — ценным источником энергии, помогающим быстрее восстанавливать силы.

Мы взяли миски у раздачи. Дядька за котлом спросил Мишу, сколько класть, и тот просто показал рукой очертания горы еды на тарелке, не удосужившись произнести ни «пожалуйста», ни «спасибо». Я уже привычно закатил глаза.

Дядька на это благо не обиделся, видимо, был привычный к бойцам из аристократии, и навалил полную миску. Андрею он кивнул как своему, и они по ходу дела перекинулись парой слов про какую-то рыбу.

Мы сели в углу. На углу нашего стола кто-то когда-то прожег темный кружок, и в этот кружок, поставили солонку, будто место для нее так и задумывалось. Я отодвинул солонку, поставил миску.

— Вам, считай, повезло с заездом, — сказал Андрей, разламывая хлеб. — Сейчас межсезонье, новобранцев нет, у нас, у дедов, кто дослуживает, настрой ленивый, ибо лето по Зверю тихое. Оттого вас никто и не встретил с трубами.

— А с трубами когда? — спросил Миша.

С Андреем он говорил иначе, чем с дядькой у котла: ровнее, ближе, хоть и не так, как со мной.

— В октябре, — хмыкнул Андрей. — Налетит молодняк, и тут начнется цирк: построения, речи и выяснения, кто кого родовитее. Я поначалу тоже таким был, но потом из меня эта дурь вышла. Место-то критическое, Зверь каждый день. — Он пожал плечами. — Привыкаешь.

Каша была горячая и нажористая, и я ел, слушая.

— Вас за пару дней определят в боевое подразделение, — продолжал Андрей. — Тогда пойдет настоящая служба. А пока осваивайтесь.

После обеда Андрей провел нас по остатку территории. Показал арсенал — длинный приземистый склад, где за решеткой темнели ряды стволов духовных ружей и стояли в козлах клинки. Потом завернули к кузням.

— А тут чинят и создают, — сказал он, кивнув на распахнутые ворота, из которых тянуло жаром и слышался мерный стук, — и снаряжение, и оружие. Ломается у нас все быстро, по очевидным причинам.

Это было знакомо. Если бы Миша не подарил мне секиру, пришлось бы сражаться довольно стандартным оружием, броню еще надо дождаться, да и, если вспомнить, саму эту броню я ждал почти три месяца. И еще в поезде начал думать о том, что можно с этим сделать.

— На сегодня вы свободны до пяти, — говорил между тем Андрей. — Вечером явитесь к Ольге Петровне, доложитесь, что прибыли, для проформы.

— Понятно, — сказал я. — Спасибо, Андрей. Надеюсь, еще свидимся.

— Обязательно, — махнул он рукой. — Форпост маленький. Если что, спрашивайте, не стесняйтесь.

Он попрощался и ушел по своим делам. Миша потянулся, поморщился на бок.

— Я отдыхать, — сказал он. — Гулять по базе — радости мало, командир, наглядимся еще. Разбуди, как надо будет к коменданту.

Он пошел к нашему зданию, а я остался у ворот кузни.

Огонь у меня был всегда при себе. Раскалить металл я мог сам, отбить горячее железо мог хоть кулаками — Практику это по силам. Все, чего мне не хватало, чтобы не зависеть больше от чужого слова, лежало за этими воротами. Стоило только войти и спросить.

Я вдохнул поглубже и сделал шаг.

Жар обнял сразу, едва я переступил порог, и это был не тот влажный жар, что стоял снаружи над всем форпостом. Снаружи парило море, липко и ровно, и пот не сох, а копился под рубахой.

Здесь воздух бил в лицо толчками в такт чему-то большому, что дышало в глубине цеха, и каждый толчок нес запах окалины и раскаленного камня, а под ними тянуло горелой костью. Я остановился у входа.

Кузница была огромной. Высокая закопченная крыша, уходившая вверх метров на восемь, с балками в саже и узкими оконцами под самым коньком, через которые свет падал косыми пыльными столбами.

Вдоль дальней стены стоял горн, но горном это можно было звать только по привычке: широкая печь в полтора человеческих роста, с устьем, забранным толстым мутным стеклом. За стеклом плавно двигалось ровное белое нутро — такое яркое, что смотреть было больно.

Рядом с печью на каменном постаменте была установлена цельная глыба темного камня, оплетенная медными жилами в палец толщиной. От нее по всему цеху мерно и тяжело тянуло Духом, как от спящего крупного Зверя.

Это она «дышала», и дыхание ее я чувствовал кожей на лице. Мехов в привычном виде не было нигде, а воздух в горны гнала она по подключенным к ней трубам, и наружу просачивалась явно лишь малая часть.

Огромные молоты ходили вверх-вниз, разгоняемые Духом, и каждый бил по своей наковальне с такой ровной силой, какую человеку не выдать без долгих лет практики.

Между наковальнями двигались люди в кожаных передниках, темных от пота и копоти. Кузнецы тоже были не лыком шиты: многие находились на Втором-Третьем Круге. Выше был только один человек — очевидно, главный кузнец, имевший Пятый Круг.

Гул шел отовсюду: низкий рев печи и мерный звон молотов, шипение, когда что-то опускали в воду, над бочкой вспухал пар. Поверх всего стояло ровное гудение той дышащей глыбы.

Я стоял и смотрел, и мне неожиданно стало очень спокойно и хорошо. Будто не пришел сюда впервые, а вернулся после долгого перерыва. Жар, звон металла, отлаженный ритм работы — это все было настолько родным, что я на секунду сам поверил в то, что просто выходил подышать.

Хотя неправильно было говорить лишь о звоне металла. Потому что в работу шел не один металл. Изначально думалось, кузня есть кузня — железо да уголь, а тут по верстакам и стеллажам лежало такое, чему я и названия сразу не подобрал бы.

У ближней стены штабелем сложили панцири, рыжие с прозеленью по краю, и по виду это были спины каких-то раков, только размером с телегу. Рядом на козлах лежала длинная, желтоватая кость, в обхват толще моей ноги, и на сломе кости темнела пустота, в которую прошла бы рука. С потолка на крючьях свисали шкуры — темные, лоснящиеся, в палец толщиной. Одна была пробита навылет, и края пробоины обуглились, будто ее жгли.

На отдельном столе под лампой стояли в ряд черные, кривые, как у птиц, клювы, но с ладонь каждый, и я не сразу понял, что это клювы морских тварей — кальмаров и каракатиц. Работник у дальнего станка как раз прилаживал панцирь в зажим, похожий на тиски, но с медной чашей снизу. От чаши шел желтоватый пар, и панцирь под этим паром начал постепенно размягчаться и гнуться.

Это была не просто кузница. Это были разом кузня и шлифовальня, а при них — столярка по кости и панцирю, кожевенная мастерская и много чего еще. Море здесь давало не только врага и даже не только пропитание, но и материал для работы мастерской. И материала этого здесь было даже больше, чем железа.

— Тебе чего?

Парень оторвался от станка, отер руки о передник. Молодой, моих лет или чуть старше, рыжеватый, с ожогом-полосой через бровь, и спросил без всякой субординации или хотя бы намека на нее. Впрочем, это уже было даже немного привычно после стиля общения коменданта Ольги и того, как Андрей общался с дядькой в столовой.

Тем более что я был еще в дорожной одежде, а здесь, в кузне, знаков старшинства никто не носил, и кто перед кем старше, со стороны было не прочесть.

— Я только прибыл в расположение. И поработать хочу, — сказал я. — В свободные часы. Помочь, поучиться, если возьмете.

Парень оглядел меня сверху вниз с ленивым удивлением.

— Учиться. — Он хмыкнул, мотнул головой к печи. — Старшого позови, вон стоит. Я тут не решаю такие вопросы, звиняй.

У печи стоял немолодой грузный мужчина с короткой седой бородой, спаленной с одного края. Он похоже, слышал нас, не оборачиваясь, и заговорил, только когда я подошел вплотную.

— Кузнечить, парень, — это не монстров бить. Тут силой не возьмешь. Тут голова нужна и руки из правильного места. Чего ты достигнешь, просто приходя сюда на пару часов в день? Скорее обожжешься и убежишь в лазарет.

— Не обожгусь. У меня магия огня.

Он повернул голову. В его глазах что-то потеплело сразу, когда наконец обернулся ко мне всем телом. Похоже, огонь здесь был в чести, что в целом логично.

— Огня… — Он медленно оглядел меня. — Покажи.

Старшой взял с верстака серый обрезок прутка в палец толщиной и бросил на ближнюю наковальню так, что тот звякнул и подкатился к краю.

— Расплавь.

Я поднес ладонь к пруту, не касаясь, и пустил алое пламя. Не в полную силу, разумеется, иначе был шанс подплавить и наковальню, но особо придерживать тоже смысла не было, нужно ведь показать, что я могу.

Пруток покраснел от середины, потом потек к краям и осел на железо наковальни. Я убрал руку. Старший кузнец посмотрел на лужицу, потом на меня, и борода его как-то одобрительно дрогнула.

— Неплохо, — сказал он. — Ровно жар лил, без всплесков. Первый тест, допустим, прошел. Еще что умеешь по огню?

— Обычно я только в бою его и применял, — пожал плечами я. — В мирном деле не пробовал почти. Потому и пришел учиться.

— В бою и в кузне пламя — две разные вещи. В бою ты его льешь сколько влезет и чем гуще, тем лучше: там враг, там не до тонкостей. А тут надо точно. Градус удержать и не перелить, металл вести, а не жечь, чувствовать его сквозь огонь. — Он кивнул на печь. — Этому можешь учиться в свободные часы, хотя не обещаю, что кто-то будет тебя прям направлять. Но сперва одно дело сделаешь сам. В библиотеке у нас в форпосте лежит книга «Горн и тигель». Она базовая, дадут без вопросов. Возьмешь, прочтешь и освоишь минимум до базового уровня. Без этого ты мне у горна без толку — только заготовки переведешь. Освоишь — приходи, поставлю к делу.

— Возьму, — сказал я, — спасибо за разрешение.

— Все, вали. — Он отвернулся к стеклу. — Увидимся через месяц.

Я вышел из раскаленного жара обратно в липкую морскую жару, и вторая после первого показалась почти прохладой, а ветер с моря лег на мокрую спину, заставив вздрогнуть.

До пяти часов оставалось еще время, и библиотека была как раз по пути к нашей казарме. Офисный корпус стоял ближе к центру форпоста — каменный, в два этажа, низкий и широкий. Внутри после кузни было сумрачно и тихо, я аж слышал собственные шаги по каменному полу.

Библиотека занимала длинную комнату в торце первого этажа. Вдоль стен тянулись стеллажи до потолка, плотно, корешок к корешку, заставленные как простыми книгами, так и руководствами по магии. На полу у дальнего стеллажа стояла стремянка с одной подломленной ступенью.

За столом у входа сидел сухой старичок-библиотекарь в очках с толстыми стеклами. Когда я пришел, он поднял голову не сразу, а, лишь дочитав строку, глянул с очевидным скепсисом и недовольством.

— Здравствуйте. Я бы хотел взять копию руководства «Горн и тигель», — сказал я. — У вас есть такое?

— Есть, — сказал он, поднялся не торопясь и пошел вдоль стеллажей, ведя пальцем по корешкам, шевеля губами. Снял тонкую книгу в темном потертом переплете с третьей полки снизу. — Имя.

— Александр Пламенев.

Он сел, обмакнул перо, записал имя в большую разлинованную книгу медленным крупным почерком, поставил дату и развернул книгу ко мне через стол. Я расписался, где он показал пальцем, и на этом весь разговор кончился. Старик уже снова уткнулся в свои бумаги, забыв про меня.

Я отошел к окну и перелистал книжечку. Бумага была плотная, чуть шершавая и пахла теми же пылью и временем, что вся комната.

Суть руководства заключалась в описании, как контролировать интенсивность и температуру выпускаемого пламени с максимальной точностью. Для боя тут не было ничего, поскольку применение требовало максимальной концентрации и довольно долгого сосредоточения, но я и не для того его брал.

К тому же лишний контроль над собственным пламенем мне не помешает нигде — ни у наковальни, ни после, ни в том самом бою, где провал может случиться от первого же просчета. Даже если полноценно сведения из «Горна и тигля» применять в сражении не получится, общие принципы из руководства вполне можно адаптировать. А повышение контроля на несколько процентов может однажды даже спасти мне жизнь.

Закрыл книжечку, провел ладонью по шершавому переплету и сунул под мышку. Прочту вечером.

К главному корпусу мы с Мишей подошли минут за десять до пяти. Он успел отдохнуть, переоделся в чистое и теперь выглядел куда лучше меня. Оставалось надеяться, что Ольга Петровна с ее характером не станет отчитывать меня за неподобающий вид, ведь мы официально еще не заступили на службу.

Спросив у охранника на входе, где нужный кабинет и записав имена в книгу, мы поднялись на второй этаж.

Впрочем, кабинет коменданта я узнал бы и без таблички. Дверь стояла открытой, и из нее тянуло не только очень плотным Духом, но и запахом старой кожи, меха, хитина и сухих водорослей. Слишком густым, чтобы быть случайным.

По стенам кабинета Ольги Петровны висели трофеи. Клыки в локоть длиной, желтые у корня, соседствовали с кусками панциря с обломанными краями, а над ними скалились две высушенные плоские головы с провалами вместо глаз и тройными рядами зубов.

Под этим всем по стене было развешано оружие: прямые тяжелые клинки, темные от смазки, необычной формы топоры, разные крюки и гарпуны и одно длинное духовное ружье с раструбом на конце.

У дальней стены стоял огромный стол темного дерева, заваленный бумагами и картами, и за ним сидела комендант.

Мы вошли, и Миша рядом со мной подобрался, а я следом. С одной стороны, это было чем-то инстинктивным на фоне ее силы, но с другой, теперь, явившись на официальное приветствие, мы формально заступали на службу, значит, и действовать должны были соответствующе. А устав мы оба зубрили в дороге не зря.

Ладонь взлетела к виску сама.

— Господин комендант, — произнесли мы в унисон. — Александр Пламенев (Михаил Кавелин) прибыл для прохождения службы!

Она поднялась, приняла доклад стоя и пару секунд держала официальный момент.

— Принято, — сказала строго. — Добро пожаловать на форпост «Стрела Рекара», также именуемый «Вратами Морского Дьявола». Готовы сражаться тут и сдохнуть в случае чего?

Странный вопрос, но смысл был понятен, и ответ на него определен заранее.

— Так точно!

— Ну и ладно. Вольно. — Она села и расслабилась. — Вы тоже садитесь. Не терплю всю эту официальщину в своем кабинете.

Мы сели на стулья перед столом. Она отодвинула локтем стопку бумаг, сцепила руки.

— В частных разговорах я позволяю всем называть себя Ольгой Петровной, и вы не исключение. Но при посторонних и в официальные моменты, разумеется, только «госпожа комендант». Ясно?

— Да, Ольга Петровна, — тут же переобулся Миша.

— Так точно, — кивнул я. Помолчав, добавил: — Ольга Петровна.

— Сойдет. Значит, сразу решим главный и, по сути, единственный вопрос. У меня есть информация, что в твоем клане, который ты подтянул за собой в мой форпост по воле правящего рода, большинство даже не на Сердце. Это правда?

— К сожалению, — кивнул я.

— Плохо. Обычно без Сердца сюда в принципе не пускают даже уборщиков. И в любом случае тех, кто еще не на Кругах, ставят в снабжение или обслугу. При этом вы двое мне в снабжении ни к чему. Грех вас туда совать, да и смешно. В идеале вас в боевое подразделение, а их — в снабжение. Но тут есть очевидная проблема.

— Если нас поставить отдельно, — сказал я, понимая, на что мне намекают, — то за них заступиться будет некому.

Служба в морском форпосте была очень рискованной. В среднем за год тут умирал примерно каждый пятидесятый. Однако, несмотря даже на очень высокую смертность, по сравнению с другими форпостами, конкурс сюда был огромный. Потому как жалованье и рост по званиям были вдвое-втрое против прочих мест, а сама служба считалась крайне почетной.

Так что к моим ребятам, которые попали сюда вслед за мной чисто «по блату», у тех, кто выгрыз себе места здесь тяжелыми усилиями, явно будут вопросы.

— Все понимаешь. Уже хорошо. И уж извини, но, пока в конфликты не вмешается кто-то из старших или пока не будет серьезных последствий вроде невозможных для исцеления травм, по большому счету сделать что-то с такой дедовщиной будет невозможно. Вам могло показаться, что у нас все очень мирно, но это только пока вы не внутри системы. В целом я даже поощряю конфликты, потому что это провоцирует рост и развитие. В разумных рамках, разумеется. За калечение и тем более убийства сразу трибунал — это все знают очень четко, так что черту никто не перейдет, могу почти наверняка гарантировать. Но и без этого им придется несладко.

Она глянула на меня в упор и продолжила:

— Скажу как есть. Будь моя воля, я бы тебя в боевое определила и не спрашивала. Но статус у тебя не совсем тот, чтоб тобой ворочать через колено. Победитель турнира, глава клана, Кавелины за спиной стоят. Потому и спрашиваю, а не ставлю перед фактом. Пойдешь с ними в снабжение, чтобы защищать, или в боевое подразделение?

Это было довольно странное следствие моего нового статуса главы клана. Хотя фактически я остался все тем же Сашей и Ольге уступал и в силе, и в опыте, и в знаниях, и в полномочиях, на бумаге она была лишь одной из членов уездного рода, а я — главой клана.

В системе родов не существовало прямо четко узаконенной иерархии. Статус рода глобально определялся двумя факторами: силой главы (и/или сильнейшего Мага), а также масштабом контролируемой территории.

При этом одно от другого могло вообще не зависеть. Например, в столичном уезде было несколько родов, подчиненных напрямую Кавелиным и не владеющих большими территориями, но бывших при этом сильнее большинства уездных фамилий. И также в подчинении Железных было три семьи с Магами Четвертых-Пятых Кругов, которые при этом существовали только в рамках Вяземского владения.

Для хоть какой-то системы использовались приставки к именованиям родов и кланов (что, еще раз, было примерно одним и тем же), которые почти никто не использовал в быту, но которые указывались в официальных документах.

Род Кавелиных — правящий. Собственно, максимально логично.

Все двенадцать уездных родов, а также те, кто имел в своем составе Магов Шестого или Седьмого Кругов — светлейшие.

Волостные роды, а также роды и кланы без больших территорий, но имеющие в составе Магов Четвертого-Пятого Круга — светлые.

Все остальные — благородные.

Так что по факту официальным наименованием рода Железных было «Светлейший род Железных», а титулом, например, Георгия было «Светлейший Георгий Железный».

И по этой иерархии выходило, что я был куда ниже Ольги, а Миша — выше нас обоих. Однако статус главы (рода или клана — не так важно) был немного особенным.

За исключением Аркадия Кавелина, с юридической точки зрения главы всех родов и кланов были равны между собой и стояли над всеми этими иерархиями. Так что любой рядовой член любого клана/рода (кроме опять же Кавелиных) должен был проявлять главе любого рода и клана соответствующее уважение.

Это было очень странное правило, непонятно в какой момент возникшее, непонятно почему оставленное и непонятно почему до сих пор не убранное, так как оно создавало множество неудобств. Настолько много, что в быту его почти никто и никогда не соблюдал, так как все понимали, что глава клана Топтыгиных не мог быть равен, например, Борису Железному.

Но оно было, и, так как мне титул даровал лично Аркадий Кавелин и он же отправил меня в форпост, Ольга не могла этого не учитывать хотя бы частично. Но использовать столь оторванное от реальности правило я бы в любом случае не стал.

— Могу предложить иначе, — сказала Ольга, видя, что молчу. — До Нового года ты остаешься при своих в снабжении: приглядываешь, чтоб не сильно гнули, помогаешь встроиться. А с января идешь в боевое.

— Не нужно, — сказал я. — Я их за руку водить не стану, так только хуже сделаю. Привыкнут за мою спину прятаться, а когда спина исчезнет? Лучше сразу как есть. — Я помолчал. — Спрошу другое. Если кто из моих со временем дорастет до Круга, можно будет его сразу в боевые подразделения определять?

Она усмехнулась.

— На форпосте все возможно. Тут из человека вытягивают, чего в нем и не лежало. Слабые отсеются сами, сильные поднимутся выше, чем могли бы где-либо еще. Немного несправедливо по отношению к остальным выйдет, но если твои прорвутся через всю дедовщину к силе, я не против поощрить их внеочередным переназначением.

— В таком случае мне это подходит.

— И мне нравится твой подход. — Она хлопнула ладонью по столу, решая, и звук вышел сухой и крепкий. — Тогда так. Кто ниже Круга, тех на снабжение. Кто на Кругах, тех в боевые подразделения на роли поддержки, наравне с выпускниками Академий Первых Кругов. А вы двое сразу отправитесь в первое боевое подразделение. Они всегда идут на самых опасных Зверей, так что скучно не будет. У самих вопросы ко мне есть?

— Нет.

— Никак нет.

— В таком случае можем заканчивать. Завтра за вами придут из первого боевого, сразу начнете осваиваться.

— Благодарю, — сказал я и поднялся.

Миша поднялся следом.

— Идите, отдыхайте. — Она уже тянула к себе отодвинутую стопку. — Завтра уже не получится.

Казарма стояла пустая, как мы ее и оставили днем. Миша скинул чистую рубаху обратно в чемодан — не пригодилась на доклад парадность — и разложил наконец вещи по тумбочке. Я свое разобрал даже быстрее, так как вещей у меня было раз в пять меньше.

— Размяться не хочешь? — спросил его. — Перед сном.

— Можно, — сказал Миша, повел плечом, поморщился на бок, где у него еще держался след с турнира. — Андрей площадку показывал.

Тренировочная площадь была просто огромной. Без каких-либо защитных куполов, но с полом с вкраплениями, кажется, каких-то частей тел Зверей. Вечерело, жара отпускала, с моря тянул чуть слышный ветер, не холодный, но движущийся, живой, и после духоты дня даже это было облегчением.

Мы встали друг против друга, размялись, а потом схлестнулись. Дрались в полную, но не с таким остервенением, как на арене или как утром на пляже. Просто чтобы вспомнить приемы друг друга и слегка разработать забитые после сражения с морскими Зверями мышцы.

Зрителей я заметил почти сразу. Они вошли со стороны казарм: человек пятнадцать, мужчины и женщины вперемешку, всем около тридцати. Встали поодаль у стены и просто смотрели.

Я никак не отреагировал. Сегодня они были сами по себе, а мы сами по себе, ведь числились мы пока никем. Миша на них не глянул и вовсе — для него посторонние, пока молчат, просто не существовали.

В какой-то момент мы сделали передышку, разошлись на шаг отдышаться. Я утер лицо плечом. Тут от их кучки отделился один. Немолодой, кряжистый, с обветренным до красноты лицом и приплюснутым, когда-то сломанным носом. Подошел неспешно, вразвалку и остановился в паре шагов, оглядывая то меня, то Мишу.

— Слух прошел, — сказал он, — что вы вроде как с турнира. Победители.

— Победители, — сказал я.

Он покивал, словно соглашаясь. Но уже в одном этом жесте, в том, как он стоял, как на него и на нас поглядывали его товарищи, было очевидно, чего он собирался добиться. Провокация — неприкрытая и вряд ли способная претендовать на оригинальность.

— Похоже, — сказал он, — измельчал турнир за последние годы.

Ну вот, что и требовалось доказать. Проблема была в том, что не ответить на эту провокацию я не имел права.

Он ждал, что я отвечу, и у стены за ним ждали тоже.

Злости во мне не было. Злиться было не на что, ведь провокация выходила совершенно пустая: без корысти, без выгоды, даже без особой ненависти. Просто проба чужака на зуб. Меня они не знали, и им хотелось просто узнать низкой ценой, чего я стою.

Но уйти от этого нельзя. Не из-за гордости или лени. Через пару недель сюда прибудет мой клан, мои люди, и судить их станут не только по ним самим, но и по мне. Покажу слабину — и на них будут отыгрываться еще больше.

— Из какой Имперской Академии вы выпускались? — спросил я.

Его повело, как от тычка. Не лицом, лицо у него осталось каким-то ленивым, а плечами, коротким движением вверх.

— Мы не из академий, — сказал он. — Мы не мажоры, в отличие от некоторых. Мы себе место не в классе высидели, а кровью и потом выбили.

— Понятно, — сказал я и не стал смягчать дальше: — но вот вопрос. Чего стоят ваши кровь и пот, если в свои двадцать я уже стою с вами вровень?

У стены кто-то втянул воздух. Подошедший качнул головой, и в этом уже не было лени.

— На словах все силачи, — процедил он сквозь зубы, очевидно, на что намекая.

— Так давай проверим, кто сильнее, — сказал я, активно ему подыгрывая. — Если кишка не тонка один на один, а не всей кучей.

— Один на один, — сказал он сразу, довольно осклабившись.

Условия он назвал без запинки — видимо, тут это было в порядке вещей. Бой до того, как один упадет либо будет положен на лопатки, без оружия и без брони — остальное все можно. Я не стал торговаться.

Брони на мне и так не было, секиру протянул Мише рукоятью вперед.

— Подержи, — сказал ему.

Миша принял ее двумя руками, перехватил под голову и отошел подальше, кратко кивнув.

Боец стянул через голову темную поношенную рубаху и остался в штанах и форменных ботинках. Был он коренастый, ниже меня, но заметно шире в плечах, плотно сбитый и тяжелый. Когда он усмехнулся, я заметил, что в верхнем ряду не хватало зуба.

— Петр, — сказал он. — Петр Михеев. Чтоб ты знал, кому проиграешь.

Я не ответил, только пожал плечами: мое имя он и так, скорее всего, знал.

Распорядителя над нами не стояло, сигнала не было, и потому начали мы просто по взгляду. Он пошел вперед низко, на полусогнутых, держа центр у самой земли, и я очень быстро понял довольно удивительный и редкий, на самом деле, для меня факт.

Он был сильнее. Не ловчее, не быстрее, не выносливее, а именно сильнее в чистой телесной силе. Специалист магии физического усиления Четвертого Круга — это не хухры-мухры.

Я качнул весь доступный в Столпе Дух в Ядро, налил тело до края, сделал себя мощнее и крепче, и все равно: когда он поймал меня на первый пробный захват за предплечье и сжал, я почувствовал непреодолимый разрыв.

Когда в последний раз было такое, чтобы противник был физически сильнее? Уже даже не припомню.

Сорвав захват рывком на излом большого пальца, как учил меня еще давным-давно Илья Зуев, я ушел с линии вбок. Но борцовской базы у меня было ровно на то, чтобы уйти. Не больше. А Петр явно был очень опытным и умелым именно в борьбе. Неудивительно, что именно он пошел нас провоцировать.

Он зашел снова. Поднырнул мне под руку, подбил бедром под бедро, рванул на себя за пояс, и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Однако успел вынести вес назад, сорвать ему хват коротким ударом, вывернулся и не упал, но устоял с трудом. И оба мы знали, что в следующий раз мне уже так не повезет.

Оком я пользовался все время, разбирая его движение на части. Но лишнего в этом движении не было практически ничего, и мне было почти некуда вклинивать контратаки.

Лезть в рукопашную в таких условиях откровенно глупо. Он бы просто поймал мою руку, и это был бы конец. Я попытался достать его пламенем, но усиление также повышало и скорость, так что максимум, чего я добивался, — это подпаливал его штаны, а более масштабные вспышки выходили не такими точечно мощными, и через них он просто проходил насквозь.

Будь я на второй Чаре, которая чисто технически была эквивалентом Четвертого Круга, моя физическая сила была бы выше. Но пока что я проигрывал даже в чистом объеме энергии, что уж говорить о мощи конкретного аспекта: физического или магического.

Еще через некоторое время он качнулся, будто идет в ноги. Я повелся, ушел коленями вниз, а он вместо ног поймал меня поперек корпуса и сжал так, что хрустнули ребра. На этот раз оторвал от земли и перебросил через бедро.

В воздухе я успел одно: рвануть всем телом против его скрутки, разменять чистую укладку на спину на падение вполоборота. Землю встретил боком и плечом с такой силой, что пол громыхнул, а из меня выбило дух. В глазах мигнуло.

Я окружил себя настолько плотным пламенем, насколько только смог, и он, ощутив жар, инстинктивно разжал захват. Я вскочил, поняв, что, кажется, нащупал правильную стратегию.

Окутал предплечья и кисти алым пламенем на пределе возможностей Кольца. Петр осекся, отступил на полшага, явно раздумывая, что со мной делать.

Но долго так стоять было нельзя. Дух на настолько мощное пламя уходил очень быстро, к тому же при таком долгом и сильном воздействии я начинал страдать сам уже просто от остаточного жара.

Так что я бросил уворачиваться. Я ударник, а не борец, и тянуть игру по чужим правилам было глупо. И пользуясь тем, что он еще не успел понять, что делать с огнем, я пошел вперед.

Первый удар всадил ему в челюсть и услышал, как шипнуло, когда огонь лизнул кожу. Его голову мотнуло вбок. Отдача от удара прошла по всей моей руке до самого плеча.

Он тут же ответил, перехватил мою бьющую руку у локтя, потянул вниз и в сторону, выводя меня из стойки. Я не дал себя вывести, ввалился в него плечом, всем добытым через Ядро весом, и горящей второй рукой пробил снизу в живот, под ребра.

Петр крякнул, но тут же перестал беречься. Понял, что иначе меня не достать, и пошел в захват сквозь жар. Его ладони легли мне на плечи, обхватили, сжали, и я ощутил эту силу разом.

Попытался вырваться, но не рассчитал немного дистанцию, и это оказалось фатально. Он перехватил меня поперек, поймал левую руку в перчатке и завел ее мне за спину, выкручивая в плече и в локте.

— Сдавайся, — хрипло сказал мне в ухо сквозь дым. — Иначе руку сломаю!

Сдаваться я не стал. Вместо ответа перевел весь Дух из Ядра в Кольцо, и огонь вспыхнул вокруг нас почти вдвое ярче. Боль в руке была мне сейчас не указом. Я держал ее за стиснутыми зубами и гнал жар дальше.

Да, я мог проиграть и изначально не рассчитывал на гарантированную победу против Четвертого Круга, закаленного годами службы. Но я должен был продемонстрировать не победу, а то, что со мной в принципе не стоит связываться. Что, даже одолев меня, ты не уйдешь целым и сам своей победе не будешь рад.

Петр зарычал, мотнул головой, пытаясь заблокировать своим Духом пламя. Но на таком расстоянии и при такой длительности воздействия это было уже невозможно.

Однако вместо того чтобы бросить мою руку, он дожал ее. Резко, всем телом. В локте хрустнуло, и левую руку отрезало волной тошной, белой боли.

Я не закричал. Свело скулы, в глазах потемнело по краям, но крик я удержал в себе, проглотил его. У меня, у Практика, она срастется за несколько дней. Так что это было неважно, и я лишь усилил давление пламени.

Нас растащили. Его товарищи оторвали его от меня, меня придержал подоспевший Миша.

Отдышавшись, я встал ровно, прижимая левую к боку. Петр, тяжело хрипя, отмахнулся от рук товарищей. Штаны ему я почти полностью спалил, и фактически он остался голым: все тело было обожжено, половина лица и вовсе пошла волдырями, брови и часть волос просто исчезли, оставив после себя только характерный горький запах.

— Сумасшедший, — выговорил он сквозь обожженные губы. Слово вышло шепелявое, через щербину и через боль. — Ты же проиграл! Почему продолжал использовать магию?

— Я помню, как ты сам сказал, что проигрыш — это либо отключка, либо когда уложили на лопатки. Ни того, ни другого не было, — выдавил я.

Это была такая же очевидная правда, как-то, что, по совести, победа была за ним. Но победа лишь в спарринге. Морально преимущество явно осталось за мной.

Они замолчали, не решившись спорить. Петра увели под руки к лазарету. Меня туда же повел Миша, уже не особо торопясь, да еще таща мою секиру.

Целитель осмотрел мой локоть, прощупал, сказал, что излом чистый, без смещения, пролечил Духом и наложил гипс от запястья до плеча, обмазав сперва кисть и предплечье чем-то холодным и вяжущим. Обмазка эта стянула кожу, и под ней рука занемела.

Петром на соседней лежанке занимались двое, и работы у них было куда больше. Петр молчал, стойко выдерживая боль от ожогов и процедур, только хмуро поглядывал на меня.

Целитель дал мне косынку под руку, и мы с Мишей пошли в казарму. Дорогой молчали. Вечер совсем остыл, с моря тянуло ровно и прохладно, и я шел, наслаждаясь этой прохладой.

В казарме мы приняли душ, разделись и легли. Я кое-как улегся, пристроив руку поверх одеяла. Какое-то время в темноте было слышно только море.

— Ну ты и отбитый, — сказал вдруг Миша в потолок.

В его голосе не было ни укора, ни смеха.

— Иначе нельзя, — сказал я. — Мне нужно марку держать.

Миша помолчал.

— Видать, и мне теперь надо тебе под стать быть, — сказал он. — Чтоб не отставать.

Я не ответил, отвечать было нечего, да и сон уже подступал — тяжелый после такого насыщенного дня. Море за стеной шелестело о берег, и под этот шум я и провалился в сон, лишь напоследок усмехнувшись.

Разбудил меня не свет и не море, а резкий дерганый звук под самым потолком казармы: в две ноты, вверх и вниз, какой издает сигнальный рожок. Я вскинулся на койке прежде, чем успел проснуться.

Голова после сна была мутная, тело ныло, не успев восстановиться после боя с Петром. Я моргнул, разгоняя сон, и только тогда увидел, что в казарме мы с Мишей уже не одни.

По центру стоял человек. За пятьдесят, высокий и крепкий. Духом от него фонило очень мощно, это явно был Шестой Круг. Почти пик силы форпоста, не считая Ольгу Петровну.

Большая русая борода, тронутая на скулах сединой, каштановые волосы, остриженные коротко, по-военному, серая с темным форма, застегнутая под горло и ладно сидящая на широких плечах. За его спиной, на полшага позади, переминался парень помоложе, держа две сложенные стопки такой же формы и косясь то на нас, то на спину старшего, словно не зная, можно ли ему уже их куда-то деть.

— Подъем. Стройся, — сказал мужчина приказным тоном еще до того, как мы полностью пришли в себя.

Миша уже стоял у своей койки, выпрямившись и вытянув руки по швам, и я тоже встал ровно, прижав гипс к боку.

— Здравия желаю, бойцы, — сказал он. — Я командир вашего подразделения, капитан Игнат Хвостиков.

Я невольно улыбнулся.

Вышло само, прежде чем понял, что делаю. На фоне всего, что навалилось на меня за последние недели, это было почти непреодолимо. Капитан Хвостиков. А мы с Мишей, получается, Хвостики?

— Что смешного? — спросил он резко, явно прекрасно понимая, что именно тут смешно.

— Ничего, — сказал я. — Прошу прощения.

Он подержал на мне взгляд еще секунду, решая, не дерзость ли это, и решил, видно, пока отложить.

— Ваша форма, — он мотнул бородой за плечо, и парень с готовностью шагнул вперед, сунув каждому из нас по стопке, — одевайтесь. Три минуты.

Стопка легла мне на здоровую руку. Ткань была тонкая и легкая, специально под местную жару, что было прекрасно. Миша справился первым и встал ровно, пока я возился из-за сломанной руки.

Выходило медленнее, чем хотелось, но все равно быстрее, чем вышло бы у обычного человека даже с двумя руками. Так что я уложился в срок без больших проблем. Капитан следил, не подгоняя.

— Слухи ходят, — сказал Хвостиков, когда я застегнул последнюю пуговицу, — что вчера у вас был случай. Драка.

Он сказал это ровно, не обвиняя, просто сообщая факт и глядя, что я с ним сделаю. Я застегнул ворот и поднял на него глаза.

— Только лишь слухи.

Стучать не собирался. Не из любви к Петру, а потому что доносчиков нигде не любили, а мне, опять же, нужно было думать еще и о своем клане.

— На тренировке переборщил, — добавил я. — Не рассчитал захват, потянул руку. Через несколько дней пройдет.

Собственно, насчет нескольких дней была чистая правда.

Хвостиков помолчал, буравя меня взглядом, потом кивнул.

— Дело твое, — сказал он наконец. — Хочешь молчать, молчи. Только поблажек за руку от меня не жди. Кто на ногах стоит, тот в строю.

Сказано это было сухо и без следа заботы, но я поймал себя на том, что мне эта сухость по душе.

— Так точно! — сказал я. — У меня есть еще правая!

Хвостиков кивнул.

— Поднял я вас раньше подъема нарочно, — продолжил он, и это прозвучало почти как объяснение, на какое такой человек тратится редко. — Чтоб поглядеть на вас до того, как вы вольетесь в первое боевое подразделение. Хочу знать, кого мне подсунули. — Он повернулся к двери. — Пока что впечатление положительное. Не испортите его, а то я перестану быть таким добрым. За мной. Оружие не брать. Общее построение через четверть часа.

Парень шмыгнул вперед него к двери, чтобы открыть, и Хвостиков вышел не оглядываясь, уверенный, что мы идем. Мы и пошли.

Миша на ходу качнул головой в сторону двери, за которой скрылся капитан, и сказал тихо, одними губами:

— Я подумал, он тебя по стенке размажет за одну эту улыбку. Ты и правда отбитый.

— Не размазал же.

— Это пока, — хмыкнул Миша. — Я бы на твоем месте сегодня поработал так, чтоб он про улыбку забыл.

Я так и собирался.

Снаружи было еще темно (нас подняли в шестом часу), но горизонт над стеной уже светлел. Капитан вел нас через двор широким шагом, пока форпост вокруг просыпался.

По укреплению в сотне метров над нами ходили вдоль зубцов темные фигуры дозорных, в окнах казарм по сторонам зажигался желтый свет, хлопали двери, где-то лязгало железо, кого-то коротко и без церемоний окликали по имени.

Тренировочная площадка первого боевого отделения лежала у самой внутренней части стены. Тут, насколько я понял, не проводились полноценные бои, поэтому пол был обычным каменным.

По периметру стояли стойки с утяжелителями, врытые металлические столбы для отработки ударов и низкие скамьи у стены, до блеска протертые локтями и спинами. Остальное отделение уже строилось.

Их было где-то человек пятьдесят, преимущественно уже тридцати- и сорокалетние. Относительно молодых, явно до тридцати, было всего человек пять-шесть. Большинство находилось на Третьем и Четвертом Круге, несколько стояли выше — на Пятом. Плюс сам Хвостиков был на Шестом.

Мы с Мишей встали на левый край, в самый конец. Миша на своем Третьем Круге и я, что снаружи читался как Второй, оказались в нижнем эшелоне отделения, несмотря ни на какие турниры и достижения прошлого.

Меня, впрочем, это не задело ничуть. Я ехал сюда, в одну из самых опасных точек планеты, зная, что окажусь среди сильных, и хотел именно этого.

Хвостиков прошел вдоль строя, оглядел всех, задержался на миг на нас двоих. Потом отступил на шаг.

— У нас двое новичков. Редкий случай, когда к нам попадает такой молодняк. Прошу любить и жаловать. — Он не назвал ни моего имени, ни Мишиного, но в этом было не пренебрежение, а лишь экономия. — В деле я их пока не видел и вы не видели. Но это ненадолго. А пока что, как всегда, разминка. Начинаем!

И мы начали.

Разминку, как и всю утреннюю тренировку, не предполагалось проходить с использованием Духа. Единственное, что сейчас работало, — это тело. И такой подход меня сразу зацепил.

В академии я по большей части тренировал либо магию, либо уже непосредственно бой. На базовую физическую подготовку, которой я когда-то, проходя начальные стадии Конденсации Духа: Сбор, Кровь и Плоть, — уделял очень много внимания, со временем пришлось махнуть рукой. Потому что этого самого времени было ограниченное количество и куда важнее для роста стало развитие именно Духа.

Но я, как выяснилось, очень скучал по этим базовым упражнениям. Тем более что тут тренироваться можно было не в небольшой комнатке квартиры Червина, а на открытом плацу.

Мы бегали по кругу площадки круг за кругом, таща на спинах грузы. Я взвалил на себя сразу три мешка, когда все брали по одному. Ведь даже если Дух значительно укрепляет тела Магов, в плане чистой силы организма я, достигший пика уровня Тела Духа, кратно превосходил всех бойцов даже Пятых Кругов.

Хвостиков ничего не сказал, хотя я то и дело ловил на себе его взгляд. Он, видимо, ждал, что быстро выдохнусь. Без Духа он и сам вряд ли смог бы утащить столько же, сколько сейчас тащил я. Но это была вполне комфортная для меня сложность, и хотя я вскоре весь взмок, состояние у меня было ничуть не хуже, чем у остальных.

Потом пошли приседания, отжимания и прочие базовые упражнения, и я опять же вырвался далеко вперед всех остальных по весу утяжелителей.

Бойцы разбирали тяжелые чугунные блины и кольца, садились с ними и вставали, кряхтя и пыхтя, наполняя площадку ровным тяжелым дыханием десятков работающих людей и глухим стуком железа о железо. Пот лил уже ручьями и не сох в этом густом мокром воздухе.

Я взял себе те грузы, что лежали с краю, забытые, видно, как слишком тяжелые, и навесил их на коромысло. Вес пошел довольно легко, так что я добавил еще пару стандартных.

Отжиматься пришлось на одной руке, но даже так получалось выжать больший, чем остальные, груз. С какого-то момента на меня начали уже откровенно пялиться, но мне было все равно. У меня была официальная легенда про особое телосложение, и сдерживаться ради эмоционального и психологического комфорта других я не собирался.

Кто-то перекинулся вполголоса парой слов, кто-то качнул головой. Но удивления в этом было больше, чем зависти или недовольства, и это было хорошо.

Миша работал рядом, на своем весе, и тоже без намека на то, что его волнуют окружающие. Так шло около полутора часов. Солнце за это время успело подняться немного из-за стены, плеснуло по площадке рыжим светом и добавило к влажной духоте прямого жара.

Наконец все оставили утяжелители и по приказу капитана двинулись на другую площадку, как раз предназначенную для спаррингов. Я перекатил плечами, прикинул, как буду работать одной правой, и поймал в себе знакомый азартный холодок, что всегда приходил перед боем.

Но начать мы не успели.

Над всем форпостом со стен в полный голос взвыла сирена — та же самая, что вчера встретила нас в момент появления Ольги. Долгая, ползущая вверх и не спадающая, от которой что-то перехватывало в груди.

Весь строй вокруг меня переменился в один удар сердца. Расслабленные плечи подобрались, лица сделались сосредоточенными, а Хвостиков уже разворачивался к нам всем.

— Готовься!

— В броню и за оружием, — сказал Хвостиков, и голос его перекрыл сирену. — У кого через пять минут не будет брони на теле, тот идет как есть. Шевелись.

Отделение сорвалось с места разом, без давки и без суеты, как явно делало это уже сотни раз. Миша рванул к нашей казарме, а я побежал следом за общей массой к казарме первого боевого подразделения по команде Хвостикова, так как там должны были быть запасные базовые комплекты.

Параллельно, натягивая на себя, как мог, броню, я смотрел, во что одеваются остальные. И тут начиналось то, чему я не сразу подобрал общее слово. Один натягивал на себя пластины цвета мокрого камня — гладкие, заходящие краями одна на другую, как крупная чешуя; другой застегивал на груди створки темно-рыжего панциря с прозеленью по сколам; третий надевал на плечи шкуру в палец толщиной, лоснящуюся и гибкую. Пятьдесят человек, и пятьдесят разных доспехов.

Мне про эту систему успели рассказать еще на въезде. Полноценную броню здесь не выдавали готовой ни одному бойцу. Базовая, та, что я натягивал сейчас, не в счет: она была заметно хуже и слабее.

Доспех каждый собирал сам в здешней кузне — из материалов тех зверей, которых убил своими руками. Примечательно было то, что о принадлежности трофеев в общей свалке почти не спорили. Впрочем, оно было понятно почему.

Вдолгую врать было банально невыгодно. Тот, кто записал бы на себя чужую тушу при свидетелях, рано или поздно нарвался бы на того, кто помнил, как все было на самом деле.

Базовая броня, что я натягивал сейчас, была из шкур какого-то низшего Камня, темная и толстая. До моей змеиной ей, конечно, далеко, но и хламом она все-таки не была. Не латы и не легкий доспех, а что-то посередине, рассчитанное на то, чтобы подходить любому.

Мне помогли одеться рабочие — с гипсом это было не так уж и удобно. Секиру я взял из рук Миши, одной правой. Это было не так удобно, как двумя, но уровень Столпа вполне позволял и такие трюки.

Подразделение выскочило из ворот и, следуя за Хвостиковым, устремилось к береговой линии. Вчера мы пропустили почти всю эту пробежку, болтаясь в руках Ольги, как пара тряпичных кукол. Но теперь у меня была возможность оценить масштаб противостояния людей и Зверей.

Вместе с нами к берегу спешило еще множество подразделений: тут было не менее полутысячи человек. При этом, однако, похожих на наше, где капитан был Шестым Кругом, а элита — Пятыми, я ощущал только два. И мы должны были отправиться к тем местам, где на берег выползали сильнейшие группы Зверей.

Я видел такие точки даже издалека. Их было не три, а пять, так что к двум оставшимся направлялось сразу по несколько более простых подразделений, и туда намного активнее шарашили пушки со стен.

Наше подразделение, выбрав одно из направлений по молчаливой договоренности Хвостикова и капитанов других отрядов, при приближении к берегу растянулось вдоль прибрежной кромки в ровную линию, плечом к плечу.

Хвостиков ушел в тыл и встал чуть позади центра, откуда видел все поле разом, после чего коротко кинул нам с Мишей:

— Вы двое — в тыл. Смотрите и запоминайте, как работают остальные. В свалку не лезть. Кто прорвется за линию, того добиваете, и только. Ясно?

— Так точно!

Из марева над водой на песок лезли Звери, темные и тяжелые. Среди них было множество малых и даже несколько средних Камней — ровня даже самому Хвостикову. Это была элита волны, лучшее, что море выплевывало на берег, и против нее стояла элита форпоста.

Дальнейшие события стоили того, чтобы смотреть со стороны, потому что особой красоты в этом было больше, чем в ином одиночном бою. Бойцы отделения не выкрикивали команд и почти не говорили. Они просто работали.

Передний ряд встречал тварей, держал линию и не давал ее продавить. Когда чей-то участок проседал, сосед смещался на полшага и подпирал, и брешь закрывалась раньше, чем Зверь успевал в нее войти.

Пятые Круги били по очереди, гася Зверей среднего Камня, когда те поднимались на берег. На песок выплескивались то лед, оковывающий им лапы, то рваная полоса ветра вдоль всей кромки, то каменный гребень вырастал из берега и ломал волне разгон.

Над всем берегом стоял пар, плотный Дух над морем гудел так, что слегка закладывало уши. Дальше, за линией прибоя в мареве уже копилась темная масса, и было ясно, что эта работа не кончится еще очень долго.

Хвостиков управлял всем этим, почти не вмешиваясь. Он стоял сзади, видел поле так, как никто из переднего ряда видеть не мог, и ронял короткие слова туда, где сам строй еще не заметил угрозы.

«Левее!» — говорил он, и левый край тут же подбирался на полшага. «Правый держать крепче!» — приказывал он, и правый держал. Подразделение слушалось мгновенно, но приказы были редки. В целом оно само знало, что делать, и капитан лишь подравнивал.

Нам с Мишей доставалась довольно черная работа. Когда недобитый Камень, отжатый передним рядом, все же протискивался за линию, наступал наш черед. Миша гасил их крошевом граненых лезвий, я добивал своих секирой с одной руки.

Волна, судя по довольно расслабленному положению Хвостикова, была рядовая — такие тут явно не считали за беду. Когда море наконец выплюнуло последних Зверей и марево постепенно растворилось, передний ряд просто опустил оружие без криков и без торжества, будто закончил смену на заводе.

Пару раненых увели сразу, но травмы были легкие. Остальные разбрелись по песку между тушами. У каждого бойца, как я сейчас заметил, на поясе висело свое клеймо — небольшое, на короткой рукояти, с личным знаком на торце.

Боец подходил к убитой им твари, наливал в клеймо Дух и прижимал его к шкуре или панцирю, отчего над тушей вспухал смрадный дым горелого. Знак оставался на Звере намертво.

Дальше тушу заберут сборщики, подогнав к берегу широкие духовные подъемники, и по клейму считают, кто что добыл, чтобы потом каждому в кузню пошел его материал и его учет заслуг.

— А ваши клейма, — сказал Хвостиков, поймав, как мы с Мишей смотрим на эту работу, — будут через пару месяцев. Когда заслужите. Пока за вами числить нечего.

Он не вкладывал в это ни насмешки, ни поблажки, просто говорил как есть.

В форпост мы вернулись в девятом часу, и день, сбитый этим выходом, поехал дальше. Час с лишним ушел на Зверей, тренировка по расписанию никуда не делась, но времени на нее осталось меньше прежнего.

С другой стороны, утомление после боя, даже несмотря на его рядовой характер, было вполне сравнимо с тренировкой. Так что разочарования сокращенной тренировкой не было ни у бойцов, ни у Хвостикова.

В пару мне поставили парня Третьего Круга, и я узнал его. Он был из той вчерашней компании, что вечером пришла на площадку вместе с подпаленным мной Петром.

Самого Петра, кстати, уже подлечили, но лицо его все еще было забинтовано по большей части, что выглядело довольно забавно. При Хвостикове он никак не показывал неприязнь ко мне, но то и дело косился недобро, чего я не мог не замечать.

Наш бой с парнем вышел довольно обыденным. Он был хорош для своего Круга, двигался чисто, оружием владел грамотно. Но даже одной правой я вел этот бой от начала и до конца.

Я не давил и не лез на рожон, мне это было не нужно. Просто встречал его удары плоскостью лезвия и двигался так, что ему оставалось только отступать. Пару раз и вовсе обозначил касание там, где в настоящем бою развалил бы его пополам.

Холодок в его взгляде от этого не растаял, но к нему примешалось нечто другое, осторожное и почти уважительное. Когда Хвостиков остановил спарринг, парень коротко мотнул мне головой, я кивнул в ответ, и мы разошлись по своим местам.

Дальше день пошел своим чередом. В девять был завтрак и сразу за ним отработка построений на плацу — долгая, под счет, где новичков вроде нас вели отдельно. Над нами поставили одного из Пятых Кругов, и он показывал, где и как в строю нужно двигаться, чтобы все подразделение и мы вместе с ним работали как единый механизм.

Потом короткий перерыв в полчаса, в который я сел в тени у стены с «Горном и тиглем». Большого таланта к стихии у меня не было никогда — все эти годы я брал не родством с огнем, а восприятием и контролем Оком.

Но у Ока был предел. И «Горн и тигель» как раз за этот предел выходили. Для того чтобы научиться настолько тонко контролировать пламя, нужно было что-то большее, чем просто особая формация Духа в голове.

Впрочем, Око и тут могло помочь: с пониманием «Горна и тигля». Старший кузнец сказал «увидимся через месяц», но я был уверен, что освою это руководство куда быстрее.

Когда перерыв кончился, тренировки продолжились. Отработки магии, снова силовая, снова спарринги. Обед, ужин, еще пара перерывов. Все это шло без передышки, час за часом, и к концу я взмок насквозь и устал, но это была приятная, честная и чистая усталость.

Часам к восьми, когда в небе над форпостом уже почти установилась теплая черная ночь и со стены тянуло остывающим морем, первый день службы окончился. А потом начался второй, после него — третий, потом четвертый, пятый, шестой…

Две недели форпост усваивал нас, и я, на самом деле, был совсем не против этого. Дни сошлись в одни длиннющие сутки, разбитые сиренами раз в один-два дня, когда море выплевывало на прибрежную линию очередную волну тварей.

Соленый воздух стоял над казармами, и я привык к нему, как к шуму прибоя. Тело Практика держало этот зной легче, чем держали его Маги вокруг.

Раз в три-четыре дня нас гоняли в мясницкую — под длинный навес у внутренней стены, где разделывали сданные туши. Там пахло железом и горелой шкурой. Нас водили вдоль распластанных Зверей, тыкали ножом, показывая, куда и как бить, чтобы тварь легла с одного удара. На других учениях отрабатывали обращение с духовными пушками, так как стрелять из них должны были уметь все. На третьих мы занимались изучением того, как обращаться с травмами, наносимыми разными видами Зверей и их врожденных стихий. В общем, интересно было.

Вечером четырнадцатого дня у нас образовался редкий пустой час. Мы с Мишей ушли на дальнюю спарринговую площадку. Для начала сговорились без оружия и вполсилы, чтобы размяться, а не покалечиться.

Миша двинулся первым. Под его ногой с сухим скрежетом выросла кристальная ступень, он толкнулся от нее и ушел вбок рывком, и в ту же секунду в воздухе передо мной встала короткая гладкая стенка, отрезая мне взгляд.

Я обошел ее плечом и достал туда, где он должен был возникнуть — Око подсказало мне его линию верно. Только линий было две. Он бросил вперед кристальный отблеск, ложную тень своего хода, а сам ушел в другую сторону, и ладонь его легла мне на ребра раньше, чем я успел развернуться.

Касание он обозначил мягко, без вложенной силы, и отступил на шаг.

— Засчитано, командир, — сказал ровно. — Наконец-то.

Я опустил руки. Он провел меня чисто, и финт был хорош. С самой столицы он у меня не выигрывал ни разу, а тут выиграл, и отрицать было глупо.

— Засчитано, — кивнул я.

Гордыни, однако, в нем не появилось ни на грош. Он понимал: я младше его и имел более низкий Круг, при этом мы бились вровень.

— За эти две недели я подрался больше, чем за все весенние выезды в Академии, — сказал он, разминая кисть. — Ты, кстати, двигаешься очень похоже на Зверей. Так что ловить тебя становится с каждым разом все проще.

Я хмыкнул. У меня были врожденные таланты и удачные совпадения. А у Миши — истинный гений и чутье боя, до которого мне без Ока было как до Луны пешком. Так что действительно не было ничего удивительного, что две недели живой драки качнули весы в его сторону.

Мы постояли еще немного, переводя дух, потом начали заново. К моему огромному сожалению, в ближайшее время перегнать Мишу мне, скорее всего, не было суждено.

Прорыв на Столп был вынужденный, слишком быстрый и резкий, белое и чужое черное пламя столкнулись у меня внутри, отчего каркас пошел трещинами. Они затягивались медленно, я чувствовал это, и затягиваться им предстояло долго. Года два, не меньше.

И все эти два года не будет ни шага вверх по уровню. Только укрепление того, что уже есть, и углубление навыка. Только усвоение того огромного пласта, что лежал во мне мертвым грузом.

Два года Академии дали мне теорию о Духе и магии, я знал устройство стихий и энергий лучше многих, но прикладных боевых техник Практика у меня не было.

Преимущества Столпа, его прочность и несдвигаемую стабильность, способность держать в моменте удар, который раскрошил бы любой Круг, я не умел приложить к бою грамотно.

С пламенем выходило не лучше. Огненная техника у меня была одна — та самая, что я выиграл на первом году Академии и затер до дыр. Око вытягивало ее до уровня примерно уездных родов, но у простой техники был потолок.

До техник уровня Кавелиных такой основой было не достать в принципе, как ни тяни ее восприятием. Пару дней назад я освоил на базовом уровне «Горн и тигель», но это было для кузни.

Для боя же я в том же архиве нашел другую технику, которую уже присмотрел на будущее. Но ее так просто уже было не взять. За нее нужно было заплатить вкладом и заслугами — убитыми тварями.

Чтобы Зверь шел в счет, нужно было личное клеймо. Капитан сказал нам про клейма в первый же день, без насмешки и без поблажки: заслужите. Так что сначала предстояло получить клейма, потом накопить заслуг на технику пламени, а потом освоить ее и поднять Оком на достойный уровень.

Плюс физические тренировки давали мне силу: медленно, но верно. Вот, собственно, те три направления развития, что я себе задал на ближайшие пару лет.

Я отправил Мишу на землю резким хлопком по хребту — его гений пока что не был универсальным средством, — когда через плац к нам подбежал работник снабжения.

— Пламенев! — крикнул он, не добежав. — Твои приехали! Грузовой состав на воротах, с пассажирами. Говорят, в твой клан!

Мы с Мишей переглянулись и пошли быстрым шагом, а потом и побежали к надвратной арке, под которой уже стоял длинный грузовой экипаж, пыльный после дороги. Из него выгружались люди.

Первыми я увидел Артема и Яна. Они приехали до октябрьского набора, очевидно, как-то иначе договорившись с Академией еще до начала учебного года.

Артем шагнул навстречу первым и хлопнул меня по плечу с широкой улыбкой на лице.

— Живой, — сказал он. — А мы гадали всю дорогу, встретишь ли ты нас или тебя тут уже морские твари сожрали.

— Пока не сгинул, — хмыкнул я. — Сами как добрались?

— Трясло, — сказал Ян коротко. — Жарко у вас.

— Привыкнете. Рано или поздно.

Помолчали немного.

— Как Катя? — спросил я.

Артем помрачнел.

— Не с нами. Она после Якова совсем в себя ушла. Тренируется днями, молчит, на людях почти не бывает. Про то, чтобы к тебе ехать, и речи не заводила. Мы и не давили.

Имя Якова он произнес ровно, но за этой ровностью стояло то же, что чувствовал в этот момент я сам.

— А Наташа просила передать, — добавил Ян, — ее из Академии и рода раньше срока не отпустили. Мы договорились, что служба пойдет в зачет учебы, а ей нет, ей доучиваться. И она сказала так: закончу и устроюсь на стажировку именно сюда, на этот форпост.

— К тебе, — хихикнул Артем.

Я отвесил ему подзатыльник.

Те же два года, что я отвел себе.

— Передам ей при возможности, что жду, — сказал со вздохом. После чего повернулся к Мише, который стоял чуть в стороне. — Это Михаил. Кавелин. Познакомьтесь еще раз нормально.

Артем смерил Мишу взглядом снизу вверх, без особой вражды, но с очевидным интересом и вызовом.

— Ты тоже в Сашин клан, значит?

— Нет, — ответил Миша. — Я обещал семье, что в клан его не войду. Только на этом условии меня отпустили. Я при командире, но не в клане.

— А, ну тогда ты точно третий номер, — сказал Артем легко, явно подкалывая. — Ян первым к нему пришел. Я второй. Ты третий.

Миша посмотрел на него с очевидным превосходством во взгляде.

— Очередность тут ничего не определяет, — сказал он. — Определяет сила. А по силе вам до меня далеко, обоим.

Артем дернулся ответить, и земля у него под подошвой чуть вспухла, но я это уловил Оком и оборвал на месте.

— Молчите, оба, — сказал негромко, и они замолчали. — Миша, проведи их по форпосту, покажи где что. Я к остальным.

Миша коротко наклонил голову и пошел, Артем с Яном двинулись за ним, и издалека послышалось продолжение прерванного мной спора. Что же, ладно, пусть решат вопрос сами.

В стороне, у заднего борта экипажа меня уже ждал Пудов. Он отбился от общей толпы и стоял, оглядывая огромные стены форпоста.

— Сашка, — сказал он тихо, шагнув ближе, — отойдем на полшага. Дело недолгое.

Мы отступили в тень борта. Он сунул руку за пазуху и вытащил небольшую книжицу в потертой обложке, без названия на корешке, держа ее так, чтобы со стороны было не разглядеть.

— Перед самым отъездом, когда поезда ждали, я с Симоновым свиделся, — сказал он, понизив голос еще. — Он просил тебе передать. Лично в руки. Я не открывал, не мое это дело. Знаю только, что от него.

Я взял книжицу и почувствовал ее вес — не буквальный, а метафорический. Симонов не передал бы пустого. Спрятал книжицу под одежду, к самому телу. Про себя сразу решил прочесть ее побыстрее и сжечь, не оставляя следа.

— Спасибо, — сказал я. — Сам-то как? Не растрясло ничего?

— Меня растрясешь, — фыркнул он. — Я тебе весь Мильск через полпланеты провез, не то что себя.

— Мильск, ага, — сказал я.

— Ну почти весь, — сказал он и впервые улыбнулся по-настоящему.

Я хлопнул его по плечу, и мы вернулись к остальным. К самой гуще приехавших, которая уже сбилась у ворот нестройной толпой.

Вяземские ребята стояли кучно. Нина впереди, благодаря своему статусу студентки давно ставшая негласным лидером компании. Тем более что ее уровень уже вплотную подобрался к пику Сердца и она стала сильнее даже Ильи. За ней Слава — неисправимый, уже набравший в грудь воздуха для какой-то истории. Рядом Зина, его сестра, с той ровной собранностью бывшего телохранителя, что никуда не делась.

Илья, Роман, со старой отметиной на руке еще с давнего марш-броска. Маша и Женя держались рядышком — у этих двоих вроде как уже год были довольно серьезные отношения. К сожалению, за всеми делами я почти не интересовался бытом ребят, появляясь, только чтобы узнать, все ли целы и не нужно ли чего. И младший, Кирилл, единственный из них так и не дотянувший до Сердца.

— Саша! — сказал Слава, выдыхая заготовленное. — Ты тут уже легенду из себя строишь, а к нам, простым людям, подходишь?

— Подхожу, — сказал я, улыбнувшись. — Здравствуйте все.

Расстались мы в июне, уже три месяца как, и встреча вышла теплой. Они неплохо продвинулись за эти месяцы и тем более отлично по сравнению с тем временем, когда мы выступили из Мильска в Морозовск. Но тут, в форпосте, их Сердца и тем более Вены ничего не значили, и я не собирался делать вид, что это не так.

За десяткой стояли остальные, мильские, человек тридцать пять. Нескольких я узнал в лицо и поздоровался с ними кивками и по имени. Других помнил смутно, они стерлись за два года. А большинство были и вовсе новыми, набранными Червиным, Марком и Розой уже после меня.

По уровню они стояли ниже всех — многие не дотянули и до Сердца. Но слов своих я назад брать не собирался. Сказал, что возьму людей к себе в клан, значит, возьму.

Я поздоровался со всеми, узнал все имена. Новички, те, кто знал меня только по чужим рассказам, смотрели с тем благоговением, какое достается полумифической фигуре: парень из Мильска, поднявшийся с самого нуля, взявший планетарный турнир и основавший клан.

Они откровенно робели и тушевались, несмотря на то что большинство было старше меня. Один, совсем молодой, прижимал к груди дорожный мешок обеими руками, будто его могли отнять. Те, кто знал меня прошлого, держались спокойнее, но и они сходу начали обращаться на «вы», не зная, как теперь со мной можно. Я себя не держал ни с кем высокомерно или властно, и понемногу все отходили.

Приветствие, однако, затягивалось, и я решил не продолжать у ворот. Народу набралось много: тридцать пять мильских, восемь вяземских, Пудов, Ян, Артем. И по сути, это была вся база моего клана. Казарма, отведенная нам, вместила бы и втрое больше.

— Пошли, — сказал я громко, чтобы услышали все. — Покажу, где будете жить.

Я повел их к нашей казарме. Шел впереди, а за спиной слышал нестройный топот почти полусотни ног и приглушенные голоса. У дверей остановился и повернулся к ним, и они сбились полукругом.

— Располагайтесь сегодня, места хватит всем. С завтрашнего дня — распределение и служба. Скажу сразу: мы среди местных самые слабые. Вокруг почти сплошь Круги, а у нас половина и до Сердца не дошла. Но все равно вы поехали не куда-нибудь, а сюда, на край океана, за мной, хотя могли остаться. Этого я не забуду. Мы поднимемся. Не за день и не за год, но поднимемся и станем вровень с Топтыгиными, Полозовыми, а потом и с Железными. Вы верите, что это у нас получится?

В ответ сначала послышалась тишина, но тут Нина вскинула руку и громко выкрикнула:

— ДА!

И будто прорвало плотину. Одобрительные возгласы слышались все активнее и громче, и в конце концов мой маленький клан уже почти ревел от восторга и боевого духа.

Их испугал форпост, ощущение давления чужих Кругов, перспектива службы в опаснейшем месте на планете. Но я явно недооценил, что значил для этих людей. И подводить их теперь мне было никак нельзя.

Утро на форпосте начиналось раньше солнца. Я проснулся в серой полутьме казармы даже раньше побудки — в духоте, которая за ночь не ушла никуда, а только загустела. Полсотни моих спали вповалку на новых койках, и в спертом воздухе стоял запах дороги и песка, не выветрившийся с приезда. Я полежал немного, считая удары ровные и медленные сердца, потом поднялся и пошел в душ.

Когда вернулся, уже одетый, набрал в грудь побольше воздуха и проревел на всю казарму:

— ПОДЪЕМ!!!

Приятно было видеть, что никто даже не подумал попросить еще пять минуточек. Все резко подскочили, продирая глаза, и начали собираться, включая Артема, Яна и Мишу. Когда в районе половины шестого в казарму вошли гости, почти все уже были собраны и готовы.

Их было четверо. Интендант форпоста, тот самый мужчина, что встретил нас в первый день, держался чуть в стороне. Рядом стояла Ольга в темном форменном кителе без украшений. Двоих других я видел впервые.

Один был грузный, низкий, с тяжелыми плечами и круглым, обвисшим над ремнем животом. Под мышкой у него была папка, даже толще интендантской. Второй был жилистый и сухой и мерил моих ребят таким взглядом, что даже мне становилось неуютно. Оба были Пятыми Кругами.

Когда по команде Ольги все построились, жилистый шагнул вперед, оглядел строй.

— Слушать один раз, повторять не буду, — сказал он. — Вы прибыли служить. Не учиться, не отдыхать, не славу зарабатывать. С этого дня у каждого из вас будет место, и место это вы получите по силе, а не по тому, кто вас сюда привел.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Те, кто на Сердце и выше, годны хоть в какое-то дело. Тот, кто на Венах, в дело не годен. Это суровая правда. Но по факту даже Сердца в рамках «Врат Морского Дьявола» — это мусор.

Грузный раскрыл папку и, не поднимая головы, добавил ровным и скучным голосом счетовода:

— Все, кто без Круга, шаг вперед.

Строй колыхнулся. Вышли почти все, кроме Артема и Яна.

— Теперь вперед только Сердца.

Десяток мильских и все вяземские, кроме Кирилла, шагнули вперед. Грузный обвел их взглядом и кивнул сам себе.

— Пойдете в снабжение, — сказал он. — Вы будете обеспечивать бойцов и служащих форпоста всем им необходимым. От снарядов для пушек до ниток для штопки. Остальные, кто на Венах, — в обслугу. Уборщики, поварята, гонцы — все такое. Мелкая работа не значит ненужная. — Он перелистнул страницу. — Остальное скажу на месте.

Нина чуть повернула голову, глянув на меня. Я кивнул. Вчера вечером я назначил ее лидером и ответственной за всех остальных, и девушка это назначение приняла с некоторой оторопью, но вместе с тем и с ответственностью. Я был уверен, что она справится.

Ян с Артемом остались стоять. Жилистый перевел взгляд на них, и я почувствовал, как Артем под этим взглядом подобрался.

— Двое на Кругах. — Он смотрел на них без приязни и без неприязни, как на цифру в графе. — В первое подразделение не пойдете. Туда берут с Третьего Круга, а у вас один да два. Пойдете ко мне, в седьмое боевое. Я капитан Дмитрий Ирматов. Форму получите и явитесь на третий плац на утреннюю тренировку. Все ясно?

— Так точно! — гаркнули в ответ Ян с Артемом.

Оставался Пудов, не имеющий в теле вообще никакого Духа. Жилистый Ирматов задержал на нем взгляд, явно не зная, в какую графу его вписать, и тут заговорила Ольга:

— Этого я забираю в канцелярию. Ты ведь не против, Пламенев?

— Никак нет!

Пудов моргнул, будто не сразу понял, что речь о нем, но почти сразу коротко поклонился.

Потом все получили форму, и казарма постепенно опустела. Миша к этому времени уже ушел на тренировку нашего подразделения, а я остался до конца, чтобы проследить за распределением ребят — Ольга позволила. Когда интендант захлопнул папку и ребята уже были готовы распределиться по позициям и заданиям, я отсалютовал офицерам, повернулся и пошел прочь. У меня был свой день.

Тренировки. Спарринги. День шел своим чередом, потный и привычный, и я почти не думал ни о клане, ни о распределении, потому что думать в эти часы было некогда.

Книжицу Симонова я прочел накануне по-тихому, когда казарма уснула. Тонкая, страниц пятнадцать, в потертой обложке без названия. Там не было ни одной техники, ни одного откровения, ни одного секрета, но в ней было то, что для меня, вероятно, сейчас даже ценнее.

Это были базовые принципы пути Практика. Как гнать Дух по телу, чтобы Столп срабатывал разом. Как брать энергию из Ядра точно и аккуратно — ровно столько, сколько съест движение, и ни каплей больше. Как выплеснуть все накопленное в один миг и не остаться после выжатым, как тряпка.

Симонов писал коротко, без красивостей. Это была выжимка. Опыт мастера, спрессованный до самой сути на его более чем вековом опыте, а возможно, и на опыте его учителя.

В коротком предисловии он объяснял, почему отдает это только сейчас. До перехода на Ядро такие приемы были бы мне во вред, писал он, потому что гонять Дух экономно можно лишь тогда, когда есть откуда его гнать и куда собирать, а до Ядра основы под это нет. Дописать до моей отправки в столицу он не успел: из-за слежки и спешного переезда в Рятку было не до того. Так что он передал ее только сейчас, через Пудова, чтобы ни единого следа между нами не потянулось.

Это был невероятный дар. Я получил ровно то, чего мне не хватало. К сожалению, прятать книжечку в форпосте было негде. Никаких сейфов или замков и даже носить при себе тоже не гарантия. Так что, заучив все, я запланировал сжечь ее так же, как руководство, полученное от Звездного.

К вечеру вернулся в казарму. Мои были на месте. Первый день службы они пережили, и по их лицам было понятно, что впечатлений у них более чем достаточно. Я сел на свою койку, оперся локтями в колени и оглядел их.

— Ну, рассказывайте, — сказал я. — Как день. Все целы?

Несколько человек заговорили разом, потом сбились, и слово взял один из мильских, постарше.

— Целы, Саша. Гоняли, конечно. Я полдня ящики с воротного склада на дальний таскал, думал, руки отвалятся. Но это ладно, это терпимо.

— Меня к кашеварам приставили, — вставил кто-то из новых, помоложе, и в голосе у него была обида, чего он сам же и устыдился. — Я думал, хоть к стене поближе, а тут котлы драить.

— Драй котлы, — сказал я ему ровно, без насмешки. — Тот, кто на стене стоит, без твоих котлов до вечера с голодухи помрет.

Он насупился, но кивнул. Я обвел их всех взглядом.

— Слушайте меня все. Вы сами сюда поехали, я никого силком не тащил. Значит, ответственность за это вы взяли на себя, и тяжелую службу будете тянуть сами, потому что иначе не вырастете и клан не вырастет. Будет трудно. Будут гонять, будут давать самое грязное, будут смотреть сверху, потому что мы тут пока никто. Такое терпите изо всех сил.

Я выдержал паузу.

— Но есть черта. Если над кем-то начнут издеваться, бить не за провинность, а лишь за то, что он слабый, вы должны будете сразу прийти ко мне. Сразу, в тот же вечер. Поняли разницу?

— Поняли, — отозвалось несколько голосов, и я по лицам увидел, что поняли не все одинаково. Но это ничего — главное было сказано.

Дальше они стали рассказывать, кого к чему приставили, и я слушал. Большинство день провели действительно вполне нормально. Одни на складах, другие на кухне или на починке.

Двое-трое промолчали, не стали говорить ничего, и я их не тянул за язык. Нина коротко доложила за всех в целом. Ян с Артемом отозвались, что отбегали первую тренировку у жилистого.

— Теперь так будет каждый вечер, — сказал я, когда выговорились. — Короткий сбор, чтобы видеть друг друга и знать, что все на месте. А раз в неделю, может, в полторы, сядем подольше, поговорим по-настоящему, кто как, у кого что. Я хочу вас знать, раз уж мы теперь вместе в одном клане. Все, можете отдыхать. Я пойду еще потренируюсь.

Они стали расходиться по койкам, а я наконец получил возможность без спешки изучить еще кое-что, приехавшее тем же эпипажем. В пристройке для доспехов стоял ящик. Длинный, окованный по углам, со знаком моего клана на крышке. Я поднял крышку.

Внутри в промасленной холстине лежала моя броня.

Я узнал ее не сразу. Прежний доспех был сплошь из белых чешуек — имитация змеиной шкуры. Этот был другой. Чешуя осталась, но не везде: она шла теперь по плечам, по нагрудной части и местами вдоль ребер. Но между этими островками легли гладкие металлические пластины темнее тоном, пригнанные одна к одной так плотно, что зазора было не разглядеть. Я провел пальцами по шву, где чешуя переходила в пластину, и не нащупал перехода, только ровную смену материала.

Под холстиной нашлась записка, сложенная вчетверо, на плотной бумаге с тиснением столичной Академии. Почерк писавшего мне ректора был ровный, и словами он не разбрасывался.

Объяснил, что левая часть доспеха была повреждена слишком сильно и того материала, что от нее остался, не хватило бы на полноценное восстановление. Потому ее перебрали заново, рассредоточив чешую по всему доспеху и часть переплавив в эти пластины, в которых помимо металла чешуек был добавлен более прочный металл, отчего качество вышло даже больше прежнего.

Броню я достал не только для того, чтобы просто поглядеть. Броню надо было снести в кузню и зарегистрировать, как у всех, потому что местная мастерская дорабатывала каждый доспех индивидуально. А раз уж я пару дней назад освоил «Горн и тигель», была у меня и вторая причина туда наведаться.

Кузня встретила жаром и грохотом, не утихавшими даже в вечернее время. Внутри все было, как я запомнил с первого раза: тот же огромный закопченный цех под высокой крышей, та же дышащая глыба у дальней стены, гнавшая воздух в горны, тот же мерный ход молотов, разогнанных Духом, и тот же дух окалины, раскаленного камня и горелой кости, от которого у меня почему-то всегда теплело под ребрами. Возвращаться сюда оказалось будто бы даже приятнее, чем приходить впервые.

Старший кузнец, тот же, с которым я разговаривал в прошлый раз, выслушал меня, не отрываясь от работы, кивнул на регистрацию доспеха, как на дело привычное, а потом, когда я заикнулся про помощь, прищурился.

— «Горн и тигель», говоришь, освоил? — переспросил он. — Ну, покажи. Вон слиток. Нагрей мне его ровно до пятисот, без перекала. Сможешь — поговорим дальше.

Слиток лежал на наковальне, темный и холодный. Я поднес ладонь, пустил в него пламя и стал постепенно повышать жар. Греть до точной меры было совсем не то же, что просто жечь. Я повел жар вдоль слитка, чувствуя металл изнутри, как он отзывается, как наливается цветом сначала по краям, потом весь, и довел до цвета спелой вишни. Вышло не сразу и не без труда, но результат я взял и удержал.

Кузнец оглядел металл, потом коротко кивнул.

— Сойдет, — сказал он. — Зачет. Условие такое. Тренировка у тебя до восьми, у нас работа до десяти. Вот в эти два часа, с восьми до десяти, приходи, если хочешь. Будешь делать что скажут, без разговоров. Понял?

— Могу сейчас, — сказал я. — Час у меня есть.

Он хмыкнул, будто не ждал, что я ухвачусь так сразу, и махнул рукой вглубь цеха.

Час этот пролетел незаметно. Работа оказалась вовсе не про одно пламя. Меня поставили туда, где нужны были руки. Я держал заготовки, пока подмастерье бил по ним молотом. Подавал металл и относил готовое. Гнал своим пламенем жар в малый горн, где доводили мелкие детали и где дыхания большой глыбы не хватало. Я бегал за тем и за этим, и, по сути, был мальчиком на побегушках, самым младшим в цеху. Но мне было все равно. Я сам напросился, и я был рад.

Между делом я смотрел. Как главный кузнец брал кривой черный коготь длиной в локоть и вваривал его в кромку чьего-то наруча так, что коготь становился частью брони.

Как другой, помоложе, плющил полосу рыжего с прозеленью панциря, и она под молотом не трескалась, а выминалась и гнулась. Я ловил, как идет жар, как ложится сила удара, как материал отвечает на воздействия, и Око запоминало само, без всякого моего усилия, складывая в себя движение за движением.

И где-то посреди этого, держа на весу раскаленную заготовку и глядя, как из бесформенного куска под чужими руками проступает вещь, я поймал себя на простой и спокойной мысли, что выбрал именно кузнечное дело верно. Что это мне по-настоящему близко.

Через час вернулся в казарму, пропахший дымом и сталью, и уснул, прежде чем голова легла на подушку.

Прошла еще пара дней. С утра тренировки и спарринги, к восьми короткий сбор в казарме, кузня, потом тренировки с Мишей. Дни на форпосте текли быстро, потому что были заполнены до краев, и я почти перестал замечать, как одно перетекает в другое.

Но на третий вечер я вошел в казарму, как всегда, и сразу понял, что что-то не так.

Ребята стояли и сидели как обычно, но в воздухе была другая тишина. Не та, усталая, после работы, а вязкая, в которой все ждут, кто заговорит первым. Я обвел казарму взглядом, и взгляд сам остановился там, где надо.

Четверо. Нет, пятеро. Один сидел на краю койки, привалившись к стене, и держался за бок. У другого в пол-лица расплылся свежий лиловый кровоподтек, и губа была разбита. Третий стоял, но стоял косо, перенеся вес на одну ногу. У четвертого ссадина шла через всю скулу, у пятого опухло и не открывалось до конца веко. Их били не один раз, не случайно.

Я прошел на середину казармы и остановился.

— Что случилось? — спросил я.

Пауза.

— Мы снаряды таскали, — сказал тот, что держался за бок.

Говорил он тихо, бережно, чтобы не тревожить ребра. Звали его, кажется, Гриша, мильский, лет двадцати пяти.

— К пушкам, на линию пляжа. К каждой надо подвозить заряды и запчасти. Всего было нас человек сто пятьдесят.

Бойцов снабжения форпоста я за две недели нагляделся достаточно. Все минимум на Сердце, крепкие телом мужики. У некоторых был уровень Кругов, но полноценные Круги в снабжении не задерживались. Так что по большей части это были не полноценные, а так называемые квази-Круги: когда прорыв был насильным через особый эликсир, и шансов на дальнейший рост уже не оставалось никаких.

— Кто-то из наших уронил железяку. Деталь от лафета. На ногу одному ихнему. — Гриша поднял глаза, и в них вспыхнула злость. — Случайно вышло, руки от работы не держат к концу дня-то. Мы извинились. Сразу, все. А он тут же бугуртить начал. Мол, по блату вас сюда суют, на готовое, а вы и тут работаете дерьмово. И пошло. Слово за слово, потом он толкнул, потом их подошло еще трое.

— И вы дали отпор, — сказал я.

Он замолчал. За него ответил другой, со ссадиной через всю скулу:

— Ну не молча же терпеть, как нас бьют! Но вообще какой там отпор. Нас уронили да попинали. Потом служивый какой-то прикрикнул, они и разошлись.

Рассказ был эмоциональный, злой, в нем явно обидчики казались гаже, чем на деле. Но врать они не врали, это я видел по тому, как они держались и как отводили глаза. Все было ровно так, за минусом той краски, которую наносит обида.

Я обвел взглядом всех пятерых и спросил прямо, не давая обиде раскрутиться дальше:

— Помощь нужна? Сейчас, от меня.

Они переглянулись. Гриша оторвался от стены, выпрямился, насколько позволял бок, и мотнул головой.

— Не. Сами справимся.

— Хорошо, — сказал я и не стал добавлять ни слова сверху.

На следующий вечер, когда я зашел в казарму, первой ко мне подошла Нина.

— Двое в лазарете, — сказала она. — Переломы.

— Что на этот раз? — спросил я.

— Сегодня те подошли, — продолжила Нина. — На работе, будто невзначай. Зацепились явно специально. Ну и дальше сам понимаешь.

Новеньких ребят я знал плохо. У меня с утра до восьми были тренировки и спарринги, кузня, у них свои занятия и своя работа, виделись мы только по вечерам, накоротко.

Кто к кому первым полез, кто что кому сказал, я своими глазами не видел ни разу. Привирать в свою пользу они вполне могли, даже не со зла, а с обиды и боли. Но если Нина подтверждала, значит, все было по-настоящему.

— Спрошу еще раз, — произнес я, окинув взглядом пострадавших, которых на этот раз было куда больше. — Вам нужна помощь?

Гриша снова заговорил первым:

— Александр. Слушайте. Может, вы все-таки…

Он не договорил, но и так было ясно.

Вот оно. Просьба, которую я ждал со вчерашнего дня.

— Скажу как есть, — ответил я. — Если я сейчас пойду и разберусь, в моменте станет тихо. Но дальше по форпосту распространятся слухи, что вы слабаки, раз я решаю проблемы за вас. Родитель пришел заступиться за детей в школу. Понимаете, что это значит?

Они молчали, и по лицам было видно, что начинают понимать.

— Это значит, что вы для всех тут навсегда останетесь детьми и от вашего статуса ничего не останется. Репутацию такую заработать легко, за один мой выход. А отмыть назад почти не получится.

— И что нам, терпеть?

— Прямо сейчас я могу пойти и сделать им больно. — Я говорил медленно, чтобы все поняли. — А могу помочь вам разобраться с этим делом самим. Вопрос в том, готовы ли вы терпеть и ждать, когда разберетесь сами и станете от этого сильнее. Или не готовы.

Тишина после этого встала тяжелая, затяжная. Кто-то опустил голову, кто-то смотрел на меня, ожидая, что передумаю и сниму с них этот выбор. Я не передумал, сказав:

— До завтра. Думайте. Мне бы хотелось помочь, поверьте. Но лидер не тянет клан на себе, иначе клан в итоге утянет его за собой на дно. Захотите помощи — скажете, и я помогу. Только решите как именно.

Кто-то открыл рот ответить сразу, на горячую. Но я качнул головой, и он закрыл. Импульсивные ответы мне были не нужны. Я пошел к выходу, а потом в кузню, к своим двум часам у горна.

Двор форпоста встретил меня темнотой и прохладой, и пока я шел знакомой дорогой, в голову само пришло то, о чем ребятам говорить не стал.

Меня самого за эти две недели задирали еще дважды после первого раза с Петром. Первый был из моего отделения, злой на приезжего выскочку, второй из второго боевого с тем же поводом, слово в слово.

Оба раза я доводил дело до поединка, и оба раза у меня не получалось победить Четвертых Кругов. Но, хотя настолько же жесткая ситуация, как с Петром, уже не повторялась, крови я попортил обоим столько, бил так упрямо и поднимался так часто, что в конце концов они оба решили, что связываться со мной себе дороже.

И отстали. Не потому, что я их одолел, а потому, что показал: одолеть меня выйдет слишком дорого.

Ребятам нужно было ровно это. Свое собственное «не суйся», написанное их кулаками, а не моими. Но навяжи я им эту мысль сам, даже начни я их натаскивать, в критический момент, когда меня рядом не окажется, они могут дрогнуть.

Спасуют в нужную секунду, и тогда образ отморозка, к которому страшно лезть, выродится в драчуна, которого можно дожать. А это хуже, чем просто пассивность.

И я понимал, откуда в них это. Новобранцы Червонной руки выросли в относительном тепле. Банда при Игоре поднялась, врагов в Мильске еще мы вычистили, и эти ребята застали уже сытое, спокойное время, когда за тебя есть кому впрягаться.

Понятно, что у них были риски. Они выполняли боевые задания, сражались, травмировались. Но ни разу за эти два с лишним года не возникло ситуации вроде нападения Роканиксов или банды Большого, или ночной атаки Лисьего Хвоста.

У меня такого тепла не было. У меня за спиной была наука, вбитая буквально смертельными противостояниями. Их этой науке не учил никто. С одной стороны, это было хорошо. Но мало в ком из них был стержень, который позволил бы держаться. И для начала им нужно было заложить хотя бы его основу.

Назавтра день занял меня под завязку, до самого вечера, и я даже обрадовался этой плотности, потому что в ней не оставалось зазора на лишние мысли. Я пошел в кузню сразу по окончании тренировок, потом мы с Мишей коротко погоняли связки.

Нина опять ждала у входа в казарму, несмотря на уже двенадцатый час, и теперь лицо у нее было тоже разукрашено.

— Еще трое в лазарете, — сказала она. — На этот раз в столовой.

— Рассказывай.

— Мы сели обедать. Своей кучкой, как обычно. Подошли эти. Человек тридцать, и с ними несколько с Кругами из боевых подразделений. Сразу с ходу начали: вам тут не место, проваливайте и все такое. Кто промолчал, того не тронули. Кто огрызнулся или попытался дать сдачи, того начали бить.

— А служивые?

— Стояли вокруг. Смотрели, следили, чтобы совсем уж не покалечили. Не вмешивались, но и другим не позволяли.

Я кивнул, переваривая. Это уже не стычка работяг.

— Ты как сама?

— Живая. — Она не стала прибавлять к этому ничего. — Двоих уложила. Но одна я что смогу? Избили больше половины наших, троих унесли.

— Понял, — сказал я.

Ольга меня предупреждала еще в самом начале, прямо сказала, что блатной заход в элитный почетный форпост не примут и что мне это аукнется. Все так и вышло. И я был к этому готов.

Не нравилось мне другое: что покатилось это слишком быстро и слишком широко. За три вечера от пинков пятерым до избиения, по сути, всего моего клана прилюдно. Значит, ненависть к тем, кто попал сюда не по́том, а по знакомству, на форпосте была даже жестче, чем можно подумать.

Я прошел на середину, как вчера и позавчера, и обвел их взглядом. Помятые, злые, растерянные, они смотрели на меня и ждали.

— Решайте, — сказал я. — Сегодня в последний раз спрашиваю. Мне пойти и вмешаться лично или помочь вам пережить это самим? Я жду ответа.

Пауза повисла, и я уже думал, что она будет такой же глухой, как вчера. И тут от стены отделилась Нина.

— Можно я? — спросила она, но ждать разрешения не стала, повернулась к остальным. — Вы помните дорогу сюда: поезд, корабль? Все это стало возможно из-за этого человека, — она указала на меня. — Помните, как в Вязьме или Мильске вы слушали новости про его бои на арене? Про то, как он выиграл планетарный турнир? Помните, как у каждого из вас горели глаза? Вы думаете, он всего этого добился потому, что за него кто-то впрягался? Что его кто-то прикрывал и отмазывал, дрался за него с теми, кто сильнее? — Она оглядела их одного за другим. — И тут, в форпосте, за неполные три недели, что он здесь, он уже сделал так, что к нему не лезут. Не потому, что всех побил. Потому, что показал, во что это встанет.

Никто не перебивал.

— Он притащил нас сюда, — продолжала Нина, и голос у нее не дрожал, но стал ниже, — и это повод унижать не только нас. Это повод унижать и его. Каждый наш синяк ложится и на него тоже, понимаете вы это или нет. Мы хотели быть в клане Пламенева. Хотели ехать сюда. Так вот: хотеть мало. Соответствовать надо. Развивать его имя, а не топить. Иначе мы его недостойны, и нечего рядом делать.

Она замолчала и отступила к стене. И я увидел, как это пошло по всем, как огонь по сухой траве. Сначала один оттолкнулся от стены и сказал глухо: «Не дам, чтоб из-за меня ему было стыдно». Потом Гриша встал с койки: «И я». Потом еще один, и еще. Не по команде, а каждый сам по себе дозревая.

Я не вмешивался. А когда волна спала, переспросил, ровно и без подъема, чтобы они услышали цену своим словам:

— Сами, значит. Хорошо. Тогда вот что вас ждет, и слушайте внимательно. Вас будут бить дальше, а вы будете подниматься и бить в ответ. Раз за разом. Готовы к такому?

Запал у них чуть осел, я видел. Одно дело сказать красиво, другое — представить, как тебя снова валят на пол. Но Гриша кивнул первым, за ним остальные.

— Да.

— Тогда так, — продолжил я. — С сегодняшнего дня каждый вечер после работы и занятий у нас будет тренировка. Все, кто стоит на ногах, идут со мной. Есть огороженная площадка за казармами, ночью пустая. Туда.

— Может, лучше магию подтянуть? — подал голос кто-то из задних. — Или с Венами или Сердцами поработать, кому до перехода близко?

— Нет, — отрезал я. — Ничего из этого вам сейчас не поможет. Ни магия, ни Круги. Против вас, по сути, весь форпост. Такое не одолеть парой тренировок и даже парой десятков. Мы будем тренировать другое.

Мы вышли и добрались до тренировочной площадки. Я специально выбрал такую, что была сравнительно небольшой, но при этом одной из немногих, у которых были стены. Когда все вошли, я закрыл за нами ворота и смял пальцами толстый металлический шпингалет, чтобы его невозможно было открыть.

— Тренировка, сегодняшняя и каждая следующая, будет заключаться в том, что вы будете учиться получать удары и не ломаться.

Они смотрели на меня непонимающе, и я объяснил, потому что без этого вся затея превращалась в дурость:

— Вам не надо побеждать. Вы и не победите в любом случае. Вам надо добиться, чтобы к вам перестали лезть. А перестают лезть тогда, когда тому, кто лезет, самому перестанет это быть в радость. Когда он бьет, а ты встаешь и бьешь в ответ. Снова валит, ты снова встаешь и снова отвечаешь. Переломанный, в крови, когда уже страшно до тошноты, но ты все равно поднимаешься и бьешь. И вот тогда, пусть не сразу, но до того, кто тебя метелит, доходит простая вещь: смысла нет. Что ни делай, этот встанет и даст сдачи. Бить такого скучно и накладно. И тебя оставляют. — Я обвел их взглядом. — Сегодня я бью вас. Вы бьете в ответ. Вот и вся тренировка.

— Ты? — переспросил Гриша. — Нас?

— Я. Вас. — Я не дал этому повиснуть. — И раз вы сами этого захотели, сегодня я уже не остановлюсь, пока вы не ляжете. Каждый. Даже если будете просить остановиться, даже если будете умолять, я не остановлюсь. Бить буду так, что больно будет по-настоящему, до белых пятен в глазах. Но без увечий — я за этим прослежу. Ваше дело одно: продержаться сколько сможете, и подниматься, когда упадете. Отказов сейчас не принимаю. Передумать можно будет завтра, не сегодня. Начали.

И я начал.

Моей силы хватало на них с огромным запасом, так что никакой опасности для меня в этом не было ни на грош, и держать в голове требовалось только одно: не покалечить. Я двинулся в толпу.

Бил не в полную, расчетливо, и не кулаком даже, а Духом. Я бил и при этом лепил перед ударом плотную подушку чистого Духа. И она впечатывалась не в мясо, а в саму энергетическую структуру тела, в Вены, по которым у них тек Дух.

Удар такой бил не в точку, а во всю сеть, и боль от него была дикая, выворачивающая, ни на что не похожая, потому что болела не плоть, а энергетическая структура. А вот повреждений не было никаких, и если не переборщить, то теоретически такой прием даже ускорял развитие Вен и Сердца, стимулируя их таким образом.

Гриша полез первым. Размахнулся широко, со всей злости. Я пропустил его кулак мимо плеча, а в ответ положил ему подушку под ребра. Его согнуло пополам, выбило дыхание, и он осел на землю, хватая воздух ртом, с круглыми от боли глазами, не понимая, откуда столько агонии, если по нему вроде и не врезали толком.

Но он поднялся. Снова пошел, снова получил, снова сел. И снова встал.

Площадка быстро превратилась в кашу. Часть бросилась на меня кучей, думая задавить числом, и я гонял их, проходя сквозь толпу, как сквозь воду, раздавая эти выворачивающие тычки направо и налево, валя по двое, по трое за проход.

Часть, наоборот, кинулась врассыпную вдоль забора, и я ловил их у стенки, потому что бежать им было некуда. Нина встала против меня всерьез, со своим почти пиковым Сердцем, держала стойку, пыталась читать мои движения и отвечать.

Я отвесил ей ровно столько же, сколько всем, без скидки на то, что она держится дольше прочих. Это длилось долго. Полчаса, может минут сорок. Я не считал.

Работал методично, проход за проходом, пока стоящих становилось все меньше. Боль складывалась в них слоями, реальная мешалась с той, что приходила от бессилия, от того, что выхода нет, что их противник не устает и не отстает, а просто ходит и бьет, и поделать с ним нельзя ничего.

Кто-то под конец уже не вставал не оттого, что не мог, а оттого, что сломался внутри. Я доводил каждого до этой черты и шел к следующему. И когда последний осел в пыль и не поднялся, я сел на корточки посреди этого поля и стал ждать.

Перегруз в их Венах был силен, но никакого настоящего вреда подушка не нанесла. Минут через пятнадцать сбитая энергия начала сама выравниваться, разгоняться по каналам, искать новый покой.

Перекошенные болью лица понемногу разглаживались. Приподнялся на локте Гриша, ощупал бок, непонимающе уставился на свою же ладонь. За ним зашевелились другие.

Боль уходила из них, оставляя только звон в теле и совершенно ошалелые глаза. Минут через двадцать поднялись все. Целые, без единой царапины. И оттого, кажется, перепуганные сильнее, чем если бы я переломал им кости.

Назад в казарму шли молча. Тихо и оглушенно. Они еще не осознали то, что с ними сейчас произошло. Я шел последним.

В дверях остановил их.

— Запоминайте, — сказал в эту тишину. — У меня свои тренировки, кузня, свои дела, я не нянька. И с вами будет ровно то, что было сегодня. Вас будут бить. Вам будет больно и обидно. Так вот: терпите эту боль и бейте в ответ. Несмотря ни на что. Станьте сильнее вместе со мной, чтобы не осталось никого, кто посмеет к нам лезть. Времени у нас на это много, если задуматься. Годы.

Песок подо мной был горячим даже там, куда не доставало солнце. Я лежал, закрыв глаза, и слушал, как Красный океан с тяжелой ленцой накатывает на берег за грядой.

Гряда отрезала эту полоску от побережья перед форпостом, и сюда не доходил ни гул живущих людей, ни перекличка с постов. Только ближняя вода, шуршащая по белому песку.

Секира торчала рядом, всаженная в песок. Я лежал, раскинув руки, обсыхая после купания. Левая кисть тянула чуть меньше обычного: тепло размягчало зажатость в суставах и связках, что осталась от черного пламени и никак не хотела проходить, хотя прошло уже два с лишним года.

Выходной случался у меня едва ли раз в месяц, а такой, чтобы никто не дергал, и того реже. Я давно перестал ловить вину в ничегонеделаньи. Тело требовало своего, отдых был такой же работой, как утяжелители и спарринги, и сейчас я лежал, отдавал себя жару и не торопил время, потому что знал: спокойного будет мало. Скоро приедет новый набор, а с ним и перемены. Тихий день перед ними стоило прожить целиком, до последней капли.

Камешки заскрипели на тропе, что сбегала с гряды через расщелину.

— Так и знал, что ты тут, — сказал Миша. — Подъем, Саш. Приехали. И не только те, кого ты ждал.

Я открыл глаза. Миша стоял надо мной, в легкой рубахе с темными от пота пятнами, и щурился на воду. За два года он почти не изменился, только загорел даже пуще моего, так как был темноволосым. Но лицо у него было все то же — совершенно обыкновенное, только теперь с тонким белым шрамом через бровь и парой отметин на скуле.

— Кто еще? — спросил я.

— Сюрприз, — добавил он. — Пойдем, сам увидишь.

Я сел, потом поднялся, и моя тень закрыла его от солнца. В отличие от него я вырос за эти два года очень неслабо: перерос его на полторы головы, налился весом и мышцей. Кожа потемнела до ровного загара, а поверх нее тут и там белели рубцы, рытвины, разрывы и проколы, мелкие и крупные — память о почти безостановочных боях. Выдернул секиру из песка и положил на плечо.

Хотя я и спросил его, на самом деле сюрприза не было. Я почувствовал его еще вчера к вечеру, по тонкой теплой нити в затылке, что молчала два с половиной года и вдруг ожила — далекая, но ясная. Не стал об этом говорить ни тогда, ни сейчас, потому что Мише хотелось удивить, и отнимать у него это было ни к чему.

Прошло два с половиной года.

Я повторил это про себя, оделся и отправился следом за Мишей вверх по расщелине. Мы поднялись на гряду, и форпост открылся моему взору: серый камень стен, рыжие крыши казарм, плац, дымы над кузней, а дальше, за стеной, — бескрайняя рябь Красного океана до самого горизонта.

Дорога была покрыта клубами пыли и песка, поднятых только что подъехавшим к стенам караваном экипажей с новым набором. Уже наступил октябрь. В третий раз с моего сюда приезда.

Мы бегом спустились на равнину и вскоре уже встали у ворот. Из-за одного из огромных грузовых траков мне навстречу шагнул кусок тьмы.

Вирр был теперь метра три в холке, возвышаясь надо мной как медведь над ребенком. Черная шерсть сформировала на загривке плотную гриву, янтарные глаза горели ярким пламенем Духа, и от всей его туши тянуло энергией так тяжело, что воздух рядом будто загустевал.

Малый Камень Духа. Поразительный рост для Зверя. Я чувствовал его объем нутром и понимал, что по чистой энергии Вирр сейчас обошел меня, потому что эти два года он рос, а я стоял на месте.

На задней лапе у него не хватало пальца. Кусок правого уха был вырван, и рана затянулась рваным краем. По морде и бокам под шерстью виднелись рубцы. Мы оба вышли из этих двух лет одинаково мечеными. Наверное, он сражался даже больше меня.

Он неторопливо подошел ко мне, замер в паре метров. Пристально взглянул в глаза.

Связь раскрылась разом, без слов, как и всегда. Но теперь мысли Вирра были куда точнее и понятнее: он явно стал куда умнее после прорыва. «Я ходил далеко, я бился, я вырос! Я достоин, мы снова вместе, ведь так?» — одновременно говорил и спрашивал он.

— Да, — сказал я, широко улыбнувшись, — конечно, брат. Теперь мы будем вместе. Молодец, что вернулся.

На этих словах он рванулся вперед, снес меня с ног, навалившись, и я ушел спиной в пыль под его весом, обхватил руками толстую теплую шею и зарылся в нее лицом. Я не испытывал этого три с половиной года. С того самого дня в Рятке, когда он, положив в последний раз свою голову мне на плечо, ушел прочь искать свой путь. И после всего сумел найти меня даже на другом континенте. Это было маленькое чудо, которому я не мог и не хотел искать объяснений.

Вирр вылизал мне щеку и висок широким горячим языком, шумно сопя. Я держал его, не торопясь вставать, и плевать было на все остальное. Но потом вдруг раздался до боли знакомый голос, вырвавший меня из теплого воссоединения с шерстяным братом:

— А со мной не поздороваешься?

Голос я узнал прежде, чем поднял голову. Вирр под моей рукой замер, повел ухом, обнюхал воздух и отступил в сторону, признав того, кто стоял за моей спиной знакомым.

Я встал и обернулся. О ее приезде я знал заранее, из списков набора, что Ольга показала мне еще в сентябре, и все равно вид ее ударил сильнее, чем-то, на что я был готов.

Наташа стояла у крайнего экипажа. Она почти не изменилась: те же серые глаза, та же ровная спокойная грация, ставшая более женственной и изящной. Ну и, пожалуй, в плечах прибавилось от магии стали и под кожей чувствовался уже не Первый, а Второй Круг. А я возвышался над ней теперь на целую голову, широкий, темный от загара.

Внутри поднялось то, что я держал в себе два года. Последний наш разговор перед моим отъездом, когда мы оба, неловко и через силу, признали то, что было между нами, и тут же разъехались в разные концы планеты.

Потом были редкие письма, ровные, деловые, про службу и учебу, про дела рода, Академии и форпоста. И ни в одном из них, ни с ее, ни с моей стороны, ни строчки о том, главном. Мы обходили это молча, и молчали так долго, что молчание стало привычкой.

— Здравствуй, — сказал я.

— Здравствуй.

Она шагнула ближе. Открыла рот, и я увидел, как ровность дает трещину.

— Я… — начала она и сбилась.

Нет, это было положительно невозможно терпеть. Я не дал ей договорить. Шагнул вперед, обхватил ладонью ее затылок, притянул к себе и поцеловал, и она на миг застыла, а потом ответила, подалась навстречу, и пальцы ее легли мне на грудь.

Два года молчания схлопнулись в один миг. Чувства не ослабли ни на йоту, наоборот, они будто настоялись, и теперь я смотел на нее уже не только с влюбленностью, но и с настоящей страстью. Я притянул ее крепче, второй рукой за талию, и она не противилась.

— Что за страсти посреди двора⁈

Голос был сухой и насмешливый, и мы тут же отстранились. С громом на землю с гребня стены в своей классической манере спрыгнула Ольга. Бровь у нее была приподнята.

— Отставить сосаться! — Ольга явно не собиралась давать нам даже мнимой возможности сохранить лицо. Наташа зарделась как мак, я впервые видел ее такой. — Тут вам форпост, а не парк свиданий!

Я кашлянул. Внутри еще колотилось, но заговорил я ровно.

— Ольга Петровна, это Наталья Железная. Лучшая студентка Вяземской Академии.

— Это я и без тебя знаю, у меня списки, — отрезала Ольга, но без злости. Она оглядела Наташу с головы до ног, оценивая. — В экипаж, барышня, и ждать построения. Со своим женихом наобнимаешься после церемонии.

Наташа коротко склонила голову и, глядя в землю, пошла к экипажу. Ольга перевела взгляд на меня.

— У тебя отгул?

— Да.

— Хвостик знает? — о том, что она зовет моего капитана Хвостиком, я узнал где-то через полгода после начала службы, успев уже неплохо познакомиться и Игнатом Семеновичем. И слава Духу, потому что в противном случае он бы точно скрутил мне голову за то, что я, услышав это прозвище, не выдержал и заржал в голос.

— Разумеется.

— Ну смотри у меня.

— Не против, если я приду на построение? — спросил я. — Разумеется, приду в форме.

Ольга хмыкнула.

— Хочешь быть? Ну, будь.

Студентов в форпосте на первый день селили в отдельной казарме до назначения в подразделения, и Наташа со всем набором направлялась туда.

Я прошел, однако, не туда, а сначала в нашу казарму, переодеться, и по дороге меня окликнули. Артем стоял у оружейки. За это время он взял Второй Круг, заметно набрал форму против своей обычной дрищавости и начал бриться под ежик, страдая от тропической жары, так что от его образа времен Академии не осталось ни следа.

Я подошел.

— Ты чего не на тренировке?

— Послали за ружьями для стрельб. А ты халявишь, как я погляжу?

— Я свой отдых заслужил.

— Ну-ну. Набор смотреть пришел? — он хитро подмигнул. — Как там Наташа?

— Эм… — после поцелуя я не мог сохранять полное хладнокровие. — В порядке.

Я переоделся и двинулся к главному плацу. Там уже выстраивались выпускники, пока что в формах своих академий, но это ненадолго. Над всем этим, на низком помосте, уже стояла Ольга со старшими офицерами. Я встал с краю.

Церемонию эту я видел в третий раз, и порядок ее знал наизусть. Сперва построение и перекличка по академиям, потом салют, когда подразделение, которому на этот раз выпало встречать новичков, начнет бить Духом в небо.

Потом речи: Ольга скажет, что слабых тут нет и не будет, что Стена не прощает ленивых, и что у каждого впереди пять лет, за которые он либо вырастет, либо ляжет. Выступят с краткими речами капитаны подразделений, в которые будут распределены новички. Потом, собственно, распределение, и приветствия новобранцев их капитанам. Я, признаться, был очень рад, что мы с Мишей приехали раньше и избежали участия в этом всем.

Из тринадцати академий приехало чуть больше сотни человек. С учетом того что каждый выпуск состоял из более чем тысячи человек и выпускников Имперских академий в принципе не распределяли в непривилегированные места, это было невероятно мало.

И тем не менее большинство были Первыми Кругами, банально потому что достичь Второго к концу учебы — это достижение даже в столице. В основные бои их не пустят сразу, поставят в тылу в качестве поддержки, дадут напитываться Духом до достижения Второго.

Наташу приписали к седьмому подразделению, к Яну и Артему в команду. Вряд ли это было совпадением, и мне стоило потом поблагодарить Ольгу Петровну за такой подарок.

А потом я вдруг услышал знакомые имя и фамилию и, найдя взглядом шагнувшую из строя девушку, к своему удивлению увидел Фаю. О ней я не знал ничего, так как не мог напрямую отправить запрос в Вязьму, и то, что она прибыла сюда, было по-настоящему большим сюрпризом.

Я скользнул по ней духовным зрением: Первый Круг, плотный, на самой границе со Вторым. Моя сводная сестренка выросла и пробилась дальше, чем я мог ждать.

Фая, как и всегда, ощутила направленный на духовный взгляд, слегка повернулась и хитро мне подмигнула. Я подмигнул в ответ.

Когда церемония кончилась и строй распустили, я подошел к Наташе, а Фая подошла к нам сама. Теперь уже я не был против, и она сама понимала, что в этом больше нет ничего странного.

О делах такого далекого прошлого, как появление Звездного у нашей деревни, в форпосте не могли знать. А даже если кто-то и знал, меня и Фаю этим фактом никто бы не связал. Для местных мы были просто земляками из Мильска, и это как раз была более чем резонная причина общаться поближе.

— Знакомьтесь. Наташа, это Фая, тоже из Мильска, как и я. Фая, это Наташа, мы… — я запнулся. Пока мы с ней ничего не обсудили, что-то говорить не стоило. — Вместе учились.

Наташа смерила Фаю взглядом, и в этом взгляде на миг проступило то, чего на ее лице обычно не водилось: ревность. Но потом глаза ее опустились на руку Фаи, на кольцо, и ревность ушла так же быстро, как пришла.

— Замужем, — сказала Наташа, скорее себе.

— За хорошим человеком, — кивнула Фая и улыбнулась ей, открыто, без задней мысли.

После построения как раз подошло время обеда, и я повел девочек в столовую. Над длинными столами медленно ходил теплый воздух, и пахло вареным мясом морских тварей, кисловатым и плотным. Я взял на троих, и мы сели в углу.

— Катя все-таки решила остаться? — спросил я Наташу.

Наташа отломила хлеба.

— Да. Вернулась к Громовым, — сказала она. — Будет биться за то, чтобы ее объявили наследницей. Она почти достигла Второго Круга, так что у нее скорее всего получится. — Она помолчала. — У нее цель. Вернуть Громовым Вязьму. Отбить уезд у Железных, как было до моего прадеда.

— Большая цель.

— Большая. — Наташа посмотрела на меня прямо. — Она просила передать. Что не пойдет к тебе в клан. Что не может, раз метит в главы рода. И извиняется за это.

Я отпил из кружки.

— Как будет возможность, я напишу ей, что очень за нее болею, — сказал я. — Если она хочет поднять Громовых, пусть поднимает. А мы ей поможем, чем сможем.

Наташа кивнула.

— А в Мильске у Ярослава как? — Я повернулся к Фае.

Фая отставила кружку.

— Хорошо, — сказала она. — По-разному, но хорошо. Ярик вернулся в Академию на четвертый курс, когда в Мильске закончилась борьба за позицию наследника. Но из-за этого, видимо, остановился на пике Сердца к концу четвертого курса. Круг так и не взял. — Она пожала плечами. — Сюда бы его все равно не пустили, а меня взяли, потому что у меня особое телосложение.

— А он что же?

— А он отправился на другую Стену, — вздохнула Фая. — Я сначала думала отправиться с ним, но он уговорил меня, сказал, что у меня большое будущее, что от него нельзя отказываться. Так что я решила, что постараюсь отправиться к тебе. Борис Романович мне с этим очень помог.

Я кивнул и не стал дальше тянуть за эту нитку при Наташе.

Про ситуацию в Мильске я знал куда больше, чем рассказала Фая. Игорь все-таки выиграл свою борьбу за титул наследника, и не в последнюю очередь потому, что за его спиной стоял я, победитель турнира и человек, уже способный скрутить его отца, главу клана, в бараний рог.

С его поддержкой Червин пробился на Первый Круг и Червонная Рука стала в Мильске уже не просто сильнейшей бандой, а по сути полувассалом Топтыгиных. Однако Игорь не раз меня заверил, что Мильск — не Морозовск, и он не собирается делать из Червонной Руки средство для проворачивая темных делишек.

Так что по большому счету в Мильске все закочнилось вполне благополучно. Я отодвинул пустую тарелку, намереваясь предложить продолжить экскурсию, но в этот момент над форпостом завыло.

На чистом рефлексе я был на ногах раньше, чем он добрал до второй ноты. Волна Зверей. Наташа дернулась было встать, но я покачал головой.

— Вы без брони и у вас выходной, — сказал я. — К тому же все будет в порядке, это рядовая волна. — Я уже шел к выходу, на ходу. — Но мне надо бежать, извините! Встретимся через два часа у кузни!

В пристройке нашей казармы я влез в поддоспешник, потом сверху на меня лег мой панцирь.

За два года работы над ней вместе с кузнецами форпоста, от прежнего вида, что ей придали мастера столичной Академии, осталась только белизна чешуйчатых вставок на плечах, наручах, бедрах и груди, несущих сейчас уже скорее декоративную функцию, так как материал под ними был куда прочнее.

По серовато-белому металлу брони, укрепленной панцирем Зверя среднего Камня шли тонкие алые линии, прошитые из Дух-проводящей кости. Они проводили мой Дух и усиливали то, ради чего я их и вживил.

Я застегнул последний сегмент, снял со стойки секиру и поспешил к точке сбора первого боевого подразделения. Я влился в строй, встав на свое обычное место в первом ряду и мы устремились к линии прибоя.

Первые месяцы службы я ловил косые взгляды, но я их перетерпел, продолжая делать свое дело, и постепенно это вылилось сначала в удивление, потом в признание, а в какой-то момент даже в некое подобие уважения. Парень, что всегда держит первый ряд, не выдыхаясь даже после часовых и полуторачасовых сражений, и вытаскивает товарищей из любых передряг заслуживал того, чтобы считаться своим.

Я раскрыл Око, и поле развернулось для меня целиком: каждая тварь, каждый боец, каждая линия удара. Панцирник пер прямо на меня. Я завел секиру за плечо, и начал замах.

Под пеплом жил доспеха полыхнуло, Дух плеснул из второго лезвия секиры, и тяжелая голова рванулась вперед, разогнанная этим толчком быстрее, чем я был способен даже с силой Столпа, врезавшись в панцирь и прорубив его насквозь.

Меня самого взрыв не задел: между телом и огнем стояла подушка уплотненного Духа, а также особая защита доспеха. А вот панцирь твари лопнул внутрь, разорванный изнутри.

Вторая зашла слева. Я выдернул секиру, провел по дуге, довольно легко коснулся лезвием ее панциря, но тут в точке касания прогремел второй взрыв. Он разворотил пластину, вскрыл шов, и товарищ добил тварь в открывшееся мясо.

Третья и четвертая шли кучей, мне было не с руки лезть между ними. Так что я отвел левую ладонь к плечу, собрал на ней плотный ком Духа и метнул его, как мяч. Ком прошил воздух и взорвался прямо над головами у тварей, оглушив и сбив с хода.

Око вело меня вперед, контролируя каждый выплеск Духа с точностью до кванта. И я не только сражался сам, я видел, что товарищ справа просел под тремя Зверями сразу, и кинул туда взрыв-выстрел, видел, где в строю наметилась брешь, и сместился, закрывая ее.

Бой был не страшный. Рядовая волна, личной опасности на грош, и держался я в нем легко, выпуская взрыв за взрывом, разгоняя секиру, вскрывая панцири, разрывая тела, прорезая шкуры.

Где-то рядом сражался Вирр. Я почувствовал, как в один момент он появился неподалеку и, не став лезть под атаки людей, начал просто рвать прорывающихся мимо строя Зверей.

Вообще, для малого Камня Духа он был довольно небольшим. Тот лис, которого я прикончил давным-давно, упав вместе с ним под лед, был лишь на низшем Камне, и при этом был размером со слона, которого я видел один раз, когда мы с Мишей съездили в Поречье на увольнительный.

И Вирр, хотя и был уже далеко не нормальных размеров, уступал даже тому лису, хотя как бы был волком, а значит должен был вымахать куда больше. Но относительно маленький размер не означал, что он был слабым.

Мощь в его теле была вполне под стать «полноразмерным» малым Камням, а также он был быстр, силен, жесток и свиреп, в одиночку перебарывая большинство малых Камней, пусть и не быстро, и это при том, что он так ни разу и не раскрыл свою стихию. Впервые с самого своего рождения он действительно стал для меня равным напарником, и я не знал, как радоваться этому еще больше.

Последняя тварь дернулась и затихла и над берегом повисла тишина, что всегда идет следом за боем. Я отдышался, уперев секиру в песок. Вирр подошел, заставляя моих товарищей напрягаться, но когда я мягко потрепал его по окровавленной шерсти, а он радостно лизнул меня в нагрудник, все облегченно выдохнули.

После боя началась традиционная дележка трофеев. Я прижал раскаленное клеймо к ближнему панцирю, и на хитине отпечатался мой знак: секира в языках пламени — герб моего клана. Рядом метил свои Миша, его клеймом тоже была секира, только вместо пламени за ней вставала граненая кристаллическая гора.

— Опять ты половину волны на себя забрал, — проворчал один из бойцов. — Оставлял бы людям.

— Кто первый дошел, того и тварь, — отозвался я.

— Дошел он. На своих взрывах долетел. — Латник сплюнул, беззлобно. — Я вот думаю, нечестно это. Ты заряд швырнул, она и легла, а мне к ней десять шагов бежать.

— Ноги тренируй, — сказал Миша, не поднимая головы от клеймения своих трофеев.

Латник хохотнул, и спор пошел дальше, привычный, бытовой, про то, кому сколько досталось и справедлива ли разделка.

За эти два года я не вырос по уровню Духа почти ни капли. Лишь в последние пару месяцев начал по чуть-чуть набирать, и то очень медленно и осторожно, потому что Столп, изломанный в спешке, наконец залатал трещины и зажил.

Однако форсировать все равно не стоило. Дух, тело и разум во мне еще не легли в один такт, и торопить продвижение значило снова заложить кривизну, которую потом выправлять годами.

Зато все остальные возможности я выжал досуха. Книжечку Симонова я вызубрил и полностью переложил все ее содержание на практику, благодаря чему повысил эффективность Ядра и качество усиления в среднем где-то на четверть. И это без всякого роста уровня.

Также я не прекращал впахивать на тренировках по физической подготовке, все добавляя и добавляя веса. Дух лишь усиливал базу, даже тот, что уже был вплавлен в ткани уровнем Тела Духа. Так что, укрепив базу, я тоже мог стать сильнее и без роста уровня.

Первым следствием такого впахивания стали бугрящиеся мышцы, из-за чего при росте метр восемьдесят девять, с учетом более высокой плотности костей и тканей из-за соответствующих стадий развития Практика, я весил больше полутора центнеров. Плюс сто десять килограммов секиры и еще где-то сорок пять брони — и выходил снаряд в триста килограммов, способный пробивать тела более мягких Зверей насквозь буквально тараном.

А вторым следствием стала выносливость, в разы превзошедшая то, что у меня было два года назад. Я был единственным в подразделении, считая даже Хвостикова, кто мог сражаться на протяжении всей волны в первых рядах без смены.

Миша за это время тоже остался на том же уровне. Третий Круг он взял когда-то форсированно, перед турниром, чтобы побить столетний рекорд, и дальше форсировать не стал. Копил вместо этого боевой опыт, и набрал его столько, что с морскими тварями справлялся даже чище меня. Гений есть гений.

В наших спаррингах он теперь выходил победителем почти в половине случаев, даже при том что мое пламя по-прежнему крошило его кристалл. Он научился беречь кристалл и не подставляться, и выигрывал каждый раз за счет сконцентрированной сверхмощной атаки, от которых было очень сложно увернуться.

Если же мне удавалось избежать атаки и перевести сражение в бой на выносливость, победа гарантированно ложилась мне в карман. Закончив по-быстрому с трофеями, я поспешил обратно в форпост.

С Наташей и Фаей мы уговорились встретиться у кузни. Ориентир был приметный, кузню на форпосте знали все, так что я не волновался, что девочки заблудятся.

Я пришел первым и встал у входа. Ппривычный жар толчками бил мне в лицо. За эти годы я провел тут столько часов, что жар этот стал мне едва ли не роднее моря. Поначалу меня гоняли просто как мальчика на побегушках, потом начали давать более дельные задания, потом и вовсе позволили самому кузнечить. Правда, только свой доспех либо заготовки.

Наташа и Фая подошли вместе, и я выпрямился.

Время шло к четырем пополудни. Я поднял голову, взглянув на небо. Погода была шикарная, ни единого облачка, не слишком жарко, ветерочек.

— Девочки, а давайте сходим… — слова уже начали срываться с губ, когда я понял, что звать туда стоило одну Наташу. — на пляж…

Я договорил фразу по инерции. Благо Фая поняла, в чем дело, раньше меня. Она глянула на нас обоих махнула рукой и легко сказала:

— Идите вдвоем. Я все равно думала сказать, что пойду в свою новую казарму, прилягу с дороги.

И ушла, не дав возразить. Собственно, я и не собирался.

Мы с Наташей пошли к гряде, откуда еще недавно выходили с Мишей. Я повел ее той же тропой, ведущей через расселины и пещеры в защищающем континент с севера кряже. Пробравшись через несколько сотен метров скал, мы вышли на тропу, что сбегала вниз, петляя между камней, и выводила на берег.

Когда спустились, Наташа остановилась, глядя прямо перед собой.

Песок тут был белый, чистейший, почти как соль, и под начавшим спускаться к горизонту солнцем он мягко светился. Небольшая бухта лежала подковой, гряда держала ее в тени и тишине, и вода накатывала на белизну с ленивым шорохом, прозрачная у берега до самого дна.

— Я никогда не видела такого, — тихо сказала Наташа.

— Мне это место показал знакомый, — сказал я. — Тут почти никого не бывает. Я прихожу сюда отдохнуть.

Мы прошли к воде, сели на песок и какое-то время молчали. Потом она заговорила, глядя на воду:

— Я не просто так напросилась сюда. Ты знаешь.

— Знаю.

— Меня готовили в Железные Сестры. Но подумав, я поняла, что больше не хочу занимать это место. И сказала об этом отцу и главе клана. Они поставили условие. — Она повернулась ко мне. — Чтобы избавиться от позиции Железной Сестры, я должна сделать карьеру в войсках, которая будет ценнее для рода, чем если бы заняла должность Железной Сестры. Для этого до конца службы я должна взять Четвертый Круг и стать командиром боевого подразделения.

Условие было выверенное.

Полноценным подразделением Мага Четвертого Круга командовать не поставят, тут минимум Пятый. Но был обходной путь.

Если кто-то из бойцов форпоста был особо инициативным, он мог собрать добровольцев и подать заявление Ольге на формирование тестовой группы. Состав: тридцать Вторых Кругов, шесть Третьих и один Четвертый, либо больше.

Если Ольга одобряла, к группе приставлялся куратор, который проверял их службу на протяжении года. Следил за тем, как они выполняют поставленные задачи, как тренируются, как развиваются. Если группа за год проходила все проверки, ее закрепляли в «тестовое боевое подразделение». И как только в нем набиралось достаточно людей нужного уровня, оно само собой выделялось в просто боевое подразделение.

Делалось так ради поддержки инициативности бойцов, а также чтобы капитаны действующих подразделений не относились к своим бойцам халатно и следили за качеством их службы, чтобы у тех не возникло желания уйти.

Так что путь у Наташи был. Сколотить группу, провести через тест, дорасти с ней до подразделения и встать над ним капитаном. Только сколотить такую группу было непросто.

Военных туда зазвать тяжело — они на бывших студентов смотрели как на мажоров. А выпускников постарше на расстоянии держала выслуга и отношение к новичкам как к салагам. К тому же формировать все это надо было загодя, не меньше чем за год до конца срока службы, что оставляло только четыре года на подбор. А это на самом деле не так уж и много.

— План сложный. Ты, похоже, на все сто решила уйти с позиции Железной Сестры, — произнес я в ответ больше своим мыслям.

Наташа долго смотрела на воду. Потом спросила тихо и с горечью, какой я в ней давно не слышал:

— А ты не хочешь, чтобы я уходила?

Вопрос повис между нами. И я понял разом, что снова сказал глупость.

Она воспротивилась желанию рода, заключила это пари. Приехала сюда через половину планеты. Она уже сделала все что могла, чтобы уйти от этих обязательств и быть со мной.

Я в эти два года тоже не сидел сложа руки. Однако, перебрав множество вариантов, не раз поговорив с Ольгой Петровной и даже проконсультировавшись в письмах с ректором столичной Академии, пришел к неутешительному выводу: я никак не могу повлиять на ситуацию Наташи из форпоста.

Как глава клана я имел тут немало привилегий и особенных возможностей. Но этот же статус, а также мои ситуации с Железными и Черной Костью буквально запирали меня со всеми ресурсами в этих стенах. Единственное, что я мог сделать, — это становиться сильнее и тянуть за собой клан, что делал почти без передышек последние двадцать пять месяцев.

И вот, мы встретились. Она приехала, встретила меня, ответила на мой поцелуй. А я посмел спросить: «Ты точно решила уйти?» Дурак. Не это нужно было спрашивать. Вообще ничего не нужно было спрашивать.

И ничего не нужно было говорить.

Я потянулся к ней и поцеловал. Она ответила сразу, без паузы, обняла меня, и мы повалились на белый песок.

В форпост вернулись растрепанные, довольные, пьяные от восторга любви и страсти уже под вечер. На самом деле остались бы и на подольше, но, хотя волны Зверей в основном происходили днем, одиночные монстры становились куда активнее и агрессивнее ночью, и рисковать встречей с какой-нибудь тварью было глупо.

Ей предстояло жить в казарме седьмого боевого подразделения вместе с Яном и Артемом, но, прежде чем отпустить туда Наташу, я повел ее в нашу казарму, чтобы познакомить со своими ребятами. Время как раз было около восьми, и они должны были уже вернуться с дневной службы.

Вот кто за эти два года изменился больше всех — мой клан.

В позапрошлом сентябре я встретил толпу зеленых салаг, не знающих, что делать с задирающими их идиотами. Сейчас от тех желторотиков не осталось и следа.

От изначальных сорока трех человек (не считая Яна и Артема) осталось сорок два. Одного парня по имени Федор (ирония, жестокая сука) прошлой весной во время очень крупной волны, проломившей стену и хлынувшей в форпост, просто-напросто сожрали монстры — он не успел укрыться в бункере.

Два года назад на Сердце было лишь около половины бойцов моего клана. С тех пор количество Сердец осталось примерно тем же. Вот только потому лишь, что вторая половина успешно перешла на Первый Круг.

Атмосфера форпоста, находящегося настолько близко к кишащему почти бесконечным количеством Зверей Красному океану, влияла на Магов низких уровней в разы лучше любых эликсиров. Плюс мои «тренировки», вероятно, сыграли свою роль.

Не могли не сыграть на самом деле, потому что мы проводили их до сих пор. Правда уже не каждую ночь, а пару раз в неделю, и не ради того, чтобы они научились держать удар, а для улучшения их боевых навыков.

Цепляться к ним перестали. Как минимум они стали сильнее многих других бойцов из снабжения. А те, кто перешел на Круги, по нашей договоренности с Ольгой сразу отправлялись в боевые подразделения.

Однако по факту травля закончилась где-то месяца через три после их прибытия в форпост, после инцидента, который мы между собой называли «Сырной ночью».

На обеде в тот день повара расщедрились, приготовив молодой сыр из молока нескольких десятков убитых накануне огромных самок морских львов (Зверей, разумеется). Но даже с таким количеством на весь форпост деликатеса не могло хватить, к тому же первым вкусняшку раздали членам боевых подразделений.

На группы снабжения и обслуги, а это несколько тысяч человек, осталось лишь около пятидесяти килограммов. Фактически, каждый должен был получить по крошечному кусочку, и, разумеется, любой шанс уменьшить количество претендентов приветствовался.

И вот моих ребят, пришедших в столовую за своей честной порцией сыра, просто окружили и не пускали к раздаче. К тому времени за ними уже довольно прочно закрепилась репутация отбитых на голову сумасшедших, которые во время драк не стонали от боли, а кричали что-то в духе: «Слабо, наш командир бьет куда больнее!» или «Аха-ха! Щекотно!» И их уже тогда предпочитали не трогать. Но ради сыра бойцы снабжения решили, что можно и потерпеть.

Закончилось все тем, что мои устроили настолько яростный и шумный махач, что на гомон заявился Хвостиков, разогнал драчунов, проследил за справедливым распределением сыра и наказал виновных в ущемлении. А ночью моим пришли мстить.

Собралась толпа сотни в три человек, сопровождаемая несколькими Магами из боевых подразделений, с которыми они договорились, чтобы те сдерживали меня и Мишу. Но мы и так не стали вмешиваться и позволили сорока трем нашим сразиться с тремя сотнями противников.

Итог был поразителен. При подавляющем перевесе в численности и тогда еще очень серьезном преимуществе в среднем уровне нападающие потеряли травмированными больше ста человек, вывалившихся из боя с откушенными ушами, губами и веками, расцарапанными лицами, выдавленными глазами, разбитыми ударами голов носами и прочим подобным.

Почти тридцать человек из моего клана после Сырной Ночи были отправлены в лазарет, семеро пролежали там почти месяц, а двоих едва откачали. Но с тех пор моих ребят почти все обходили стороной за пару метров. А через какое-то время, поняв, что, если с ними не драться, они были совершенно нормальными и даже приятными в общении парнями и девушками, их начали приглашать в местные компании и общаться куда доброжелательнее.

Было, конечно, несколько неприятных ситуаций. Самым… ярким, скажем так, был раз, когда одну девушку, близкую подругу Нины, вот так же пригласила просто пообщаться компания парней. Закончилось все тем, что она попала в лазарет с очень серьезной черепномозговой, а один из уродов — с почти откушенным причиндалом.

Но такого уже не выдержал я. Драки — это одно, даже кровавые. Но попытка изнасилования — совсем другое. Всем причастным я перебил ноги и то, что между ними, после чего сам явился к Ольге Петровне с повинной. Она переломала им еще и руки, потом отправив прочь из форпоста. Насколько я знал, сейчас они сидели в поречской тюрьме.

Это поставило на всех попытках докапываться до моих жирную точку. Они окончательно стали частью форпоста, и к сегодняшнему дню уже успели позабыть про те жуткие три месяца, прекрасно общаясь с теми, кто когда-то отправлял их на больничные койки и кому они откусывали носы.

Да и внешне они тоже изменились. Тренировки, обильная еда из мяса монстров, яркое солнце и жара — все это было отличным стимулом для кардинальной смены имиджа.

Так что Наташу приветствовало сорок (еще двое были в лазарете, но уже чисто с бытовыми травмами) подтянутых, загорелых, широко улыбающихся парней и девушек, которые к тому же почти полностью растеряли всяческий пиетет по отношению ко мне. А довольно быстро осознав, кто для меня Наташа, тут же начали ее обхаживать, называя «хозяйкой» и «молодой госпожой», отчего она очень мило смущалась и краснела.

Я познакомил ее со всеми, включая Мишу, и мы устроили небольшой фуршет из припасенной, украденной из столовой «запрещенки». После чего я проводил Наташу в ее казарму, поцеловав на прощанье, и, потянувшись, пошел к зверинцу форпоста, где разместили Вирра.

Мой меховой брат не спал и при моем появлении довольно зарычал, аккуратно вышел из своего загона и приветственно лизнул в лицо.

— Девушки-девушками, — проговорил я, обнимая его за морду, — но не думай, что я про тебя забыл, брат. Пойдем, повоем на луну?

Вирр радостно гавкнул.

Мы выбрались из форпоста. Ворота уже были закрыты, но ни мне, ни ему даже пятьдесят метров стены не были препятствием. Я рванул к горному кряжу, и Вирр устремился следом, с легкостью перегнав меня и обернувшись с ехидным выражением.

Я хмыкнул, оттолкнулся от земли, повернулся в горизонтальное положение и взорвал Дух под ступнями и ладонями, выстрелив собой вперед. Сейчас я уже умел летать и просто на огненной тяге, но так было куда быстрее.

Вирр завыл, его черная шкура окуталась еще более черным пламенем, и он тут же ускорился, догнав меня и продолжив двигаться рядом, при этом поддерживая скорость моего взрывного полета.

— Вот что у тебя за стихия, — проговорил я.

Это черное пламя было очень похоже по виду на то, что чуть не спалило меня изнутри, и на секунду левая рука неприятно заныла. Но я быстро понял, что сходился только цвет. Пламя Вирра не имело и следа той же разрушительной поглощающей ауры, что пламя черного судьи.

Двигаясь в таком темпе, мы добрались до гор, до которых было около пяти километров, меньше чем за три минуты. Но пробираться снова на пляж я не собирался. Вместо этого устремился вверх, и Вирр был вынужден все-таки замедлиться, изыскивая места, куда можно наступить.

В конце концов мы нашли выходящую на океан площадочку. Вирр лег на спину, подняв голову и глядя в ночное небо, а я лег ему на живот, тоже лицом вверх. Жерсть его была очень жесткой, но такой пушистой, что казалось, будто лежу на огромном шерстяном одеяле.

Я ничего не говорил, но через связь мы обменивались десятками образов того, что произошло с нами обоими за эти годы. Он показывал мне образы мест, где побывал, Зверей, с которыми сразился, эмоций, что испытал. Я «рассказывал» про свои три с половиной года.

Не знаю, который был час, когда мы оба почти одновременно почувствовали сонливость и собрались в обратный путь. Я встал в полный рост, потянулся, глянул на океан…

И замер.

По чистой водной глади двигалось огромное нечто. Даже с расстояния оно казалось внушительным, а вблизи, должно быть, было вовсе гигантским.

Око развернулось по привычке, направив вперед, к этому неизвестному чему-то, линию восприятия.

И в ту секунду, как я почувствовал его, оно почувствовало меня.

Меня почувствовал Демон.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.