Классификация покойников, произведенная погребальных дел мастером Безенчуком в знаменитом романе «Двенадцать стульев», впечатляет, но явно не полна. Сомнений нет, когда старушка помирает, она, значит, преставляется. Старушки, они всегда преставляются. Или отдают богу душу. Все зависит от того, какая старушка. Маленькие старушки обычно преставляются, крупные и габаритные — отдают богу душу. Высокий и худой мужчина обычно играет в ящик, как это ни прискорбно ему сознавать. Торговый работник или коммерсант, особенно если он из определенного национального меньшинства, приказывает долго жить. Простой человек, токарь, скажем, или фрезеровщик, тот, как правило, перекидывается или протягивает ноги. Самые могучие, из высокого начальства или железнодорожные кондуктора, уже никак не могут протянуть ноги. И отдать богу душу они тоже не могут. Поэтому и говорят, что они дают дуба. Про них прямо так и говорят: «А наш-то, слышали, дуба дал!»

Есть еще категория маленьких людей, ничем из общества не выделяющихся. Когда помирают они, то считают, они гигнулись. Комплекция у них такая и положение в обществе — дуба им никак нельзя дать и богу душу отдать невозможно, вот и говорят, гигнулся, мол, загнулся такой-то.

Живут среди нас люди, принадлежащие к воровскому сословию. Если человек достиг в своем нелегком воровском ремесле определенных вершин, о таком человеке говорят, что он откинулся. Мелкие воровские сявки, те обычно двигают кони или откидывают копыта.

Люди военные, из тех, кто не способен дать дуба, обычно уходят в вечный запас или идут в последнюю атаку.

Спортсмены, в зависимости от их классификации, могут откинуть коньки, уйти в аут, лечь на лопатки, пойти в последний заплыв. Все за исключением баскетболистов, баскетболистам дано обычно сыграть в ящик.

Дефицит жилой площади в стране привел к тому, что о покойнике начали говорить с некоторым уважением — вот де обзавелся имярек однокомнатной квартирой, ничего ему больше не нужно.

Но что можно сказать о литераторе, который всю свою недолгую жизнь мечтал вступить в Союз писателей, занимался окололитературной деятельностью и, не дождавшись заветного часа, расстался с бренной жизнью? О таких людях нельзя сказать, что они дали дуба, как глупо считать, что такой человек преставился или, к примеру, гигнулся. Нельзя сказать о таком человеке, что он откинул копыта или откинулся. Это будет не совсем корректно, да и сроков они никогда никаких не имели, разве кроме одного, что назначается каждому родившемуся и называется жизнью.

Пожалуй, самым правильным о таком человеке будет сказать, что он закончил-таки печальную повесть своей жизни.

О Владимире Лютикове это можно было сказать с некоторой натяжкой. Повестей Лютиков не писал. Он писал стихи.

Стихи были добротные, такие обычно под силу любому, кто окончил среднюю школу и внимательно ознакомился с основами стихосложения. Если человек не путает ямб с хореем или, скажем, анапест с верлибром, из него рано или поздно выйдет толк. Пусть у него даже нет склонности к метафорам и гиперболам. Не в этом главное. В крайнем случае этот человек займет свое место в руководящем кресле какого-нибудь творческого союза, а на худой конец заступит на трудовую вахту в местном отделении комитета мира.

Лютиков был исключением — он писал хорошие стихи.

Ему просто не везло.

Издательство, которое печатало местных авторов, в области оказалось одно, а самих авторов, уже вступивших в Союз писателей, было более чем достаточно. Тесниться и пропускать кого-то постороннего к гонорарной кормушке они не собирались, но и Лютикова не отталкивали — печатали помаленьку, как члена литературного семинара, в областных газетах, и даже дважды подборка его стихотворений печаталась во всесоюзном альманахе «Час поэзии» с одобрительными предисловиями областных гениев Николая Карасева и Антона Дара, который в повседневной жизни был Михаилом Шмулевичем.

Лютиков не унывал и надеялся. Он вел протоколы поэтического семинара, писал в газеты рецензии на более удачливых собратьев и добросовестно отражал в этих газетах литературную жизнь города.

Каждые три года он подавал заявление на прием в Союз писателей, прикладывая в качестве доказательства своего поэтического дара вырезки своих стихотворений из местных газет и потрепанные уже томики «Часа поэзии». Рекомендации каждый раз ему писали все те же Антон Дар и Николай Карасев, которые с удовольствием выпивали за счет Лютикова в баре отделения Союза писателей и в неподалеку расположенном кафе «Молочное», которое в народе называли «гадюшником» за то, что молока там невозможно было найти днем с огнем, а водку и искать было не надо, в кафе ее наливали даже не спрашивая заказа, люди в это кафе приходили с вполне определенной целью, и любителей молочных коктейлей среди них не наблюдалось. Члены Союза к Лютикову относились доброжелательно, но для вступления в писатели Лютикову каждый раз не хватало нескольких голосов, и он даже догадывался, чьи это голоса.

Но мы отвлеклись.

Лютикова хоронили в пасмурный день. Моросил дождь. Народ торопился в теплое кафе поминать собрата по профессии, поэтому речи, которые произносились у могилы, были торопливыми и бесцветными. Кадило у приглашенного попа постоянно задувало ветром, и поп то и дело задирал рясу, чтобы достать из заднего кармана брюк спички. Ряса напоминала траурное женское платье, поэтому телодвижения попа выглядели не слишком прилично.

Глядя на все это безобразие с высоты, Лютиков негодовал.

По его мнению, и речах не было ничего, кроме официальной скуки, венки были слишком малы, а надписи на них неискренни. Ладно бы могильщики торопились, у них план, у них с захоронений копейка идет, да и родственники  усопших их халявной вопочкой оделяю. Этих бы Лютиков понял. А вот Антон Дар и Коля Карасев! В душе Лютикова, парящей над могилой, действия старых товарищей понимания не находили. Выпросив у жены Лютикова бутылку водки, они присели за столиком на соседней могиле и уже не обращали внимания на моросящий дождь, траурные лица присутствующих, прочувствованные слова товарищей Лютикова по работе. Покончив с бутылкой, друзья обнялись и попытались вполголоса спеть любимую песню Лютикова «По полю танки грохотали». Но на кладбище эта песня была неуместна!

Дождь полил еще сильнее, народ, потянулся к автобусу, могильщики торопливо накрыли гроб с покойником крышкой и шустро застучали молотками.

Так же стремительно они опустили гроб в могилу и предложили друзьям и родственникам бросить по три горсти земли на крышку гроба. Глина на могиле раскисла и стала вязкой, поэтому в могилку ее бросали без особой охоты, некоторые даже наплевали на обычай и ограничились одной маленькой горсточкой. Лютикова это очень оскорбило, но возмущаться было бесполезно — кто бы из стоящих у могилы друзей и товарищей его услышал! Могильщики дружно налегли на лопаты, сноровисто забрасывая обтянутый кумачом гроб мокрой землей, и довольно быстро над могилой вырос неровный, но все-таки прямоугольный холм, на который водрузили деревянный крест и к которому торопливо прислонили мокрые венки.

Автобус отъехал.

Некоторое время Лютиков смотрел вслед автобусу, потом вернулся к могилке и потерянно закружил над ней. Конечно, надо было бы слегать в кафе, где были организованы поминки, и послушать, кто и что говорил о нем, да жаль было оставлять без присмотра бренное тело. Привык к нему Лютиков за тридцать шесть лег, как-то неловко ему было, что он сейчас улетит, а тело останется в сырой земле. Сквозь щели будет просачиваться вода... Обязательно будет просачиваться! Лютикову было жаль нового черного костюма, в который его обрядили. Пропадет ведь в земле шикарная вещь, двести пятьдесят еще старых полновесных рублей Лютиков за этот костюм отвалил, а надевал его всего два - раза на ноябрьские праздники и на Восьмое марта, когда в отделении Союза писателей поздравляли занятых творчеством женщин.

По и над кладбищем порхать было просто глупо. Тем более что погода уже окончательно испортилась и среди капелек дождя запорхали колючие снежинки. Особо холодно Лютикову не было, но колючесть снежинок душа его ощутила. Душа его теперь такая была, на внешние природные раздражители нс реагировала, а снежинки благодаря своему поэтическому дару он воспринял.

Лютиков покружил еще немного над могилой, полюбовался на свой портрет, перевязанный по углу широкой черной лентой, и совсем уже было нацелился полететь в кафе, где шли поминки, но тут его неожиданно позвали.

Он повернулся.

Слева от него... В первый момент Лютиков не поверил. Ему захотелось протереть глаза. Но глаза не обманывали. Перед ним, дрожа белыми крылышками, парила полуголая девица довольно вульгарного вида и, нахально усмехаясь, манила его рукой. На ангела она явно не походила, к тому же Лютиков знал, что ангелы, как бы это помягчее выразиться... Ну, бесплотны они, ангелы-то! А у этой, похоже, все было на месте. Груди оттопыривали ткань короткой рубашечки, а ноги у этой воздушной девицы были такими, что у Лютикова, несмотря на его недавнюю кончину, появились грешные мысли, которые он старательно от себя отгонял. Кто знает, как эти мысли расценят на небесах?

Спустя некоторое время Лютиков понял, кто это кружит в воздухе рядом с ним. Человек он был начитанный, а девица эта очень походила на рисунок из сборника древнегреческих мифов. Так там изображали Музу.

Греки о небесах знали все.

Насколько помнил Лютиков, было этих муз девять штук, и каждая из них покровительствовала определенному искусству. Клио покровительствовала истории, Мельпомена — трагедии, Полигимния отвечала на небесах за серьезную поэзию и летела к поэтам, которые обладали философским складом ума. Терпсихора любила танцы и покровительствовала, соответственно, танцовщикам и танцовщицам. Палия поддерживала комедиантов, Урания была вообще серьезной женщиной и покровительствовала астрономии. Каллиопа признавала только эпические произведения, вроде «Песни о Роланде» и «Тени исчезают в полдень». Эвтерпа не расставалась с флейтой, потому что уважала лирическую песнь, а вот Эрато была довольно легкомысленной особой и потому покровительствовала лирической поэзии.

Почему-то Лютиков решил, что перед ним именно Эрато.

А что ему еще было подумать, если он танцевать не умел, на небе Большую Медведицу с трудом отличал от Малой, к истории у него отношение было двойственное, а стихи он всегда писал короткие и лирические, недаром и Дар и Карасиков отмечали у него наличие резко выраженного лирического дара, сопряженного с обнаженными нервами и откровенностью, граничащей с самобичеванием?

Муза продолжала манить Лютикова изящной ручкой. Ветер трепал ее легкомысленное одеяние, но даже намеков на то, что Муза озябла, не было. Обычную женщину выведи полуголой на холод, она ведь сразу мурашками покроется величиной в палец и лязгать зубами начнет громче буферов сцепленного железнодорожного вагона. А эта висела под дождем и только длинными красивыми ножками шевелила, принимая самые соблазнительные позы, какие только музам и приличествуют.

Лютиков уже приноровился за трое суток обходиться без тела, поэтому он свободно порхнул к своей покровительнице в надежде завязать с ней непринужденный разговор и что-нибудь узнать из него о небесах и собственном будущем после скоропостижной кончины. Однако завязать разговор не удалось. Видя, что Лютиков свободно ориентируется в пространстве, Муза что-то радостно крикнула, взмахнула рукой, вытянула свои восхитительные ноги и, по-стрекозиному взмахивая крылышками, понеслась в зенит.

Лютикову только и осталось, что последовать за своей провожатой. Поскольку крыльев за спиной у него не было, летелось ему куда тяжелее.

Они пронеслись мимо пышного облака, на котором сидело, свесив босые ноги вниз, несколько десятков человек. Они о чем-то спорили, что-то показывали друг другу на покинутой ими поверхности Земли. Лютиков разглядел их не особо хорошо, но ему показалось, что среди собравшихся на облаке душ было много известных политиков, в последние годы давших дуба, а то и безвременно опочивших. Правда, ему показалось, что кроме них на облаке еще и были души откинувшихся и даже две или три души из тех, кто на земле отмотал свой срок или даже отбросил копыта.

Покровительница его уже отдалилась на довольно большое расстояние.

— Послушайте, — крикнул ей вслед Лютиков. — Куда бы так торопитесь? Не на пожар ведь, вечность впереди!

Муза своего стремительного хода не сбавляла, поэтому и Лютикову пришлось наддать. Скорость была уже приличная, будь Лютиков жив, ветер бы в его ушах свистел.

Впереди сияли странные серебристые облака, немного похожие на летающие тарелочки, какими их рисуют обычно в бульварных журнальчиках. Лютиков на всякий случай притормозил. Но скорость была приличной, и они с неожиданной провожатой врезались в эти облака. На мгновение Лютикова ослепило, он прикрыл глаза, про себя нещадно ругая подставившую его Музу.

Открыв глаза, он с облегчением обнаружил, что вокруг по-прежнему простирается синева и откуда-то сбоку жарко светит солнце. Только вот внизу была твердь, совершенно не похожая на привычную для покойного поэта землю.

Тут бы и дурак понял, что Лютиков прибыл на конечный пункт.

Чуть в стороне стояло непонятное сооружение, к которому с двух сторон вились длинные очереди.

Уже приземлившаяся Муза подбежала к Лютикову, рывком притянула его вниз. Личико у нее было премиленькое, но уж слишком деловитое.

— Лютиков? — осведомилась она и, не дожидаясь ответа, сунула ему твердую жесткую ладошку.

Лютиков пожал ее.

Муза усмехнулась, и усмешка эта была совсем не лукавой.

— Ли-ирик! — обидно протянула она. — Даме ручку целовать надо, а не жать до крови! — и представилась: — Нинель...

— А я думал... — несколько обиженно сказал Лютиков.

— Потом, потом думать будешь! — бесцеремонно перебила его небесная Нинель. — Ну, что ты топчешься, как Пегас на облаке?! Ручка с собой? Быстренько, быстренько, дружок. Тебе еще анкету заполнять!

Разумеется, ручку в пиджак покойника сунуть никто не догадался.

Лютиков снова ощутил обиду. Понятное дело, не Данте и не Гете, даже не Роберт Рождественский, но ведь могли все-таки отнестись к покойнику более внимательно, могли ведь положить ему в нагрудный карман стило, которым покойный творил!

— Господи! — с некоторым раздражением сказала Нинель. — Да не хлопай ты себя по бокам, как петух крыльями! Идем!

Она бесцеремонно протащила Лютикова мимо недовольно ворчащей очереди и впихнула его в помещение.

— Эх, не я у тебя была при жизни с самого начала. — приговаривала она, — ты бы у меня до самых верхов добрался!

Отобрав ручку у какого-то благообразного явно профессорского вида старика, она сунула ее поэту.

— Заполняй анкету, — скомандовала Муза по имени Нинель. — Без меня никуда не ходи. Вернусь, все тебе объясню. Ясно?

Чего уж тут было непонятного? Младенец бы сообразил.

— Товарищ, — стыдливо промолвил покойник профессорского вида. — Вы, пожалуйста, пишите быстрее, я уже третьи сутки здесь маюсь...

— Вы, вероятно, профессор? — высказал предположение Лютиков.

Благообразное лицо его собеседника стало смущенным.

— Я — литературный критик Ставридин, — сухо сказал он. — А вы здесь в каком качестве? Прозаик, драматург или поэзией увлекались?

— Я — поэт, — признался Лютиков. — А где взять анкету, не подскажете?

— В конторке, — сказал Ставридин.

Вздохнув, он заметил:

— Хорошо вам, у вас Муза...

— А где же ваша покровительница?

Ставридин вздохнул еще печальнее и выразительно развел руками:

— Критиков музы не обслуживают, — недовольно сказал он. — И я скажу, что это в корне неправильно. Но кто с нами советуется, нас и на Земле не особо любили. Какое отношение может быть к человеку, который постоянно тычет вас носом в ваши собственные недостатки и говорит: а король-то голый! Но ведь мы из благих побуждений. Ведь исключительно из благих! Писателей стало много, а нас, критиков, не прибавилось! Но почему-то ни у кого даже мысли не возникает, что нас надо беречь, напротив, все так и норовят высказаться о нас неблагоприятно... Эх, люди!

— Чья бы корова мычала! — грубо оборвала Ставридина подошедшая душа крепкого сорокапятилетнего мужчины, чье лицо показалось Лютикову странно знакомым. — Из благих намерений вы нас критикуете, как же! А ведь слабо самому за роман взяться или за эпическую поэму? Кишка тонка, самому попробовать! А других, значит, критиковать можно! Ах, вы наши Белинские! Добролюбовы вы наши! Скройся с глаз моих, гнида, думаешь, я не знаю, кто на меня в Госкомиздате внутреннюю рецензию кропал? Тоже скажешь, что из благих побуждений дерьмом меня поливал?

Ставридин принялся визгливо оправдываться, душа на него наседала, яростно размахивая руками, и Лютиков наконец узнал ее. Это был Максютин, прозаик из Мухоногинска, с которым Лютиков познакомился на семинаре молодых писателей года три назад. По неизвестным причинам все молодые писатели, участвовавшие в этом семинаре, были в возрасте от сорока до пятидесяти пяти лет. Но семинар получился хороший. Талонов на водку еще не было, а настроение у всех участников семинара было приподнятым — не каждый год удается выбраться в хорошей компании от семьи и начальников отдохнуть. Народ на семинаре собирался самый разнообразный, правда, по каким-то причинам больше всего среди начинающих писателей было медиков, литераторов, которые подобно Лютикову работали на заводе или другом промышленном производстве, было крайне мало, и по этой причине держались они скованнее других. Все, за исключением Максютина.

Максютин Лютикова не узнал.

В компаниях на семинаре Лютиков не выделялся, там блистали фигуры вроде Дмитрия Пригова с его эпической поэмой «Махроть всея Руси».

Что говорить, неистовая и заметная была фигура, декламирующая:

Все-таки толковая попалась ему покровительница!

Слов нет, пробивная девица была Муза Нинель!

В коттедже Лютикову понравилось. Все там напоминало о покинутом земном доме, даже стол стоял точно такой же, как и у Лютикова. Чуть сбоку от стола — только руку протянуть — стоял небольшой бар, в котором оказались приличные запасы коньяка и молдавского вина.

— Ладно коньяк, — сказал Лютиков. — Вино зачем?

— Как это зачем? — теперь уже удивилась Нинель. — А поклонниц чем угощать будешь?

— А если они шампанское любят? — не унимался поэт.

— Шампанское тебе не по чину пока, — серьезно объяснила Муза. — Плохого здесь не держат, а для хорошего ты земной славой не вышел. Лютик, не елозь! Садись в кресло и слушай меня внимательно, — она нахально улыбнулась краешками губ и весело добавила: — Можешь мне немного «Фетяски» плеснуть, хоть и с крылышками, а все-таки дама!

Скромностью она явно не страдала. И сидела, стерва, так, что все ее прелести были — как на ладони. Краснея и посматривая в сторону, Лютиков отправился к бару выполнять заказ своей Музы. Заодно он и себя не забыл, плеснул себе в рюмку на палец коньяка. Как он заметил, весь коньяк был дагестанский, на большее Лютиков, по-видимому, пока не тянул.

Присев на краешек кресла, Лютиков смотрел, как Муза пьет вино. Взгляд его против воли снова скользнул по стройной фигурке и красивым ногам. Грешные мысли рождала в поэте Муза Нинель, не к художественному творчеству она Лютикова манила, а настраивала его, скорее, на альковные игры. Нинель погрозила поэту пальчиком и отставила бокал в сторону.

— Ишь, шалун, — сказала она. — Значит, слушай меня внимательно. Ты находишься в экспериментальной райской обители, где собраны исключительно люди творческие. Ваше дело писать, творить там, критиковать друг друга... Лучшие ваши произведения будут поступать в Творческую комиссию Рая, которая и станет их оценивать. Те произведения, которые будут оценены положительно, будут распространяться среди жителей других обителей. Это тебе ясно? Пойдем дальше, и перестань глазеть на мои коленки, Лютиков, пока я не обиделась. Все-таки не с бабой разговариваешь, с Музой, если ты уже понял! Твое райское благосостояние будет зависеть от головы, а не от... Ну, ты сам все понял! И насчет этого не волнуйся, по субботам и воскресениям здесь разрешены свободные посещения, народу, конечно, меньше, чем у музыкантов, художников или спортсменов, но все равно девочек хватает.

Слушай внимательно. Те, кто сумеет подняться над собой, достичь новых вершин в творчестве, будут переводиться в обитель Классиков. Там тебе и комфорт иной и шампанского твоего море будет. Задача ясна? Короче, Лютиков, пахать тебе придется, как негру на плантации, а Творческую комиссию я беру на себя. Не век же тебе тут прозябать!

— Вам-то какой интерес? — удивился Лютиков.

— Как это какой интерес? — сверкнула зубками Нинель. — Мой статус тоже повысится!

Она подошла к зеркалу и сладко потянулась.

— У муз, дружочек, тоже самолюбие есть. Посмотришь на иную мымру — ни кожи ни рожи, а туда же — Я Гомера обслуживала, Александру Сергеевичу вдохновение навевала! Да если бы Александр Сергеевич тебя хоть однажды увидел, он бы с перепугу вообще ни одной строчки не написал, а Гомер так и вовсе бы радовался, что ослеп вовремя.

Она обернулась, критически оглядела своего подопечного и нахально отметила:

— Ты, конечно, не Гомер, но хоть выглядишь прилично. Мне одно время пришлось с Маковецким работать. Слыхал о таком? Страшен как черт во время шабаша, а туда же, лирические стихи писал. «Когда закрою взор, я вижу красавиц бесконечный рой...» Да кто бы вокруг него роиться стал?! Сам к официанткам в ресторане постоянно приставал, пока его кондратий не стукнул! Он и до меня пытался добраться. Не видел никогда, а добирался, старый хрен. «Лобзаю Музу я в нескромные места...» Кто бы тебя, старого козла, до этих мест допустил!

От негодования Муза Нинель похорошела еще больше, вздернутый носик ее сердито покраснел, круглые груди под полупрозрачной рубашонкой призывно заколыхались.

— Ладно, Лютик, — сказала она. — На том свете ты мне слишком поздно достался. Только что и успела пару твоих подбородок в «Час поэзии» протолкнуть да критическую рецензию в «Саратовском волголюбе» организовать. Стихи у тебя, конечно, не фонтан, но уж получше, чем у Маковецкого. Только у него связи были там, положение в обществе. Когда его инфаркт прихватил, я на тебя стрелки перевела. Поэтому он здесь даже испытания на поэтический дар не прошел, его сразу на вечернее освещение поставили. На дневное он просто не потянул, жару душевного не хватило. Ничего, родненький, мы с тобой здесь потерянное наверстаем. Здесь у меня и связи неплохие и возможностей куда больше... Главное, ты меня не подводи. Зря я, что ли, тебе блокнот с самопиской в райиздате выцарапала? Между прочим, я тебе там и договорчик подмахнула хороший. Другим испытательный срок на полгода дают, а тебе, Лютик, год отвалили и даже не поморщились!

Лютиков смущенно отвел глаза в сторону,

В мыслях, которые невольно одолевали его, даже признаваться не хотелось.

— Это... — он осторожно облизал пересохшие губы. — Вы меня, Нина, просветить хотели э-э-э... насчет жизни в этом мире. Я, честно сказать, в происходящем ничегошеньки не понимаю!

— А зачем тебе что-то понимать? — удивилась Нинель. — Держись за меня, делай, что я тебе говорить буду, и все дела. Ты одно должен понимать, я прежде всего для твоего блага стараюсь, а уж потом немножечко для себя. Мы, музы, народ беспокойный, нам все время кого-нибудь за уши к славе тянуть надо.

Ты главное уясни, если ты славы на том свете жаждал, значит, и на этом должен за ней тянуться. Деление здесь, конечно, условное, но все-таки существует сразу по вертикали и горизонтали. Если смотреть по вертикали, то тут все ясно — сначала идет экспериментальная обитель, где начинающий должен свой талант подтвердить, потом идет мир Классиков, где собираются матерые волки. Дальше идут уже демиурги, но о них мы говорить не будем, чтобы у тебя, Лютик, голова не закружилась. Об этом даже мечтать не стоит, там совсем уж корифеи собраны, Лев Николаевич и Александр Сергеевич там по второму разряду проходят.

Есть, конечно, и такие горе-творцы, что с ними ничего не получается, ошибочка в определении вышла. Не тянул они, и даже Музы, закрепленные за ними, помочь не могут. А если душа такого человека возложенных на нее обещаний не сдюжила, с ней, Лютик, разговор простой, для такой души Графоманский Ад существует. Муки там не шибко великие, но бесконечные — скажем, собрание сочинений графа или Лидии Чарской переписать от корки до корки, а потом и обратно, но уже зеркальным текстом.

— А по горизонтали? — спросил Лютиков, машинальным жестом опрокидывая рюмку в рот.

— Ну, это же просто, — протянула Нинель, отпивая вино из бокала и любуясь на себя в зеркало. — Обители бывают поэтические, прозаические... Тут, правда, тоже деление некоторое есть — общая обитель для обычных прозаиков и две резервации — для фантастов и детективщиков. У критиков есть своя обитель, у публицистов там, у тех, кто науку популяризирует... Да мало ли!

Лютиков решительно подошел к бару и налил себе коньяку. Вопросительно посмотрел на Музу. Нинель томно вздохнула и протянула поэту свой бокал.

— Только немножечко, — жеманно предупредила она. — Я когда выпью, на меня всегда смех нападает...

— А у демиургов этих, — поинтересовался Лютиков. — У них это деление сохраняется?

Нинель сунула носик в бокал, облизала губки и капризно сказала:

— Ну, демиурги... Скажешь тоже, Лютик! У них все по-другому, они сами миры создают. Почти как Классики, только более реальные. Там все гораздо интереснее... — она лукавым взглядом посмотрела на подопечного через стекло бокала и одобрительно заметила: — А ты, Лютик, молодец, вон куда сразу нацелился. Не зря я на тебя запала, есть в тебе что-то такое, особенное!

Она спохватилась, залпом допила вино, поставила бокал на столик и легко поднялась. Белые крылья у нее за спиной сухо затрещали перьями.

— Ладно, Лютик, у нас еще будет время поговорить. Мне сейчас некогда, так ты обживайся, а я попорхала.

Судя по всему, вино на Музу Нинель оказало определенное воздействие.

Порханием ее походку назвать было затруднительно.

Некоторое время Лютиков сидел в кресле с рюмкой коньяка в руке и улыбался.

Так вот каким он оказался, тот свет! Пока он Лютикову нравился. При жизни такой коньяк он пил довольно редко, все больше приходилось налегать на водочку, а то и на портвейны. Еще больше Лютикова взволновали намеки Музы на наличие каких-то поклонниц. При жизни Лютиков был человеком скромным, до блудных высот Казановы подняться не решался и жене изменил только один раз с нормировщицей Катей Оболенской на День тяжелой промышленности. Особой гордости он тогда, помнится, не испытал, так как к женской чести своей Оболенская относилась довольно легкомысленно и смолоду ее не берегла.

Тем не менее Лютиков был настолько ошарашен случившимся, что не замедлил посвятить Е. О. несколько сонетов. Сонеты эти попались на глаза жене, и ничего приятного из этого, разумеется, не вышло, а общества Оболенской Лютиков с того времени стал избегать, что ветреную нормировщицу не особенно смутило и, более того, даже совсем не огорчило.

Здесь же Лютикова приятно радовало возможное наличие поклонниц и отсутствие жены.

Вместе с тем его удручало отсутствие телевизора и радиоприемника. По всему выходило, что в Раю не было новостей, о которых стоило бы говорить и которые стоило бы показывать.

Он обошел свой коттедж. В доме было три комнаты, ванна, кухня и туалет. Источников света не было видно, но коттедж освещался ровным неярким светом. Пожалуй, в экспериментальной райской обители для поэтов-лириков условия жизни у Лютикова были лучше, чем при жизни. Только вот писать стихов ему пока не хотелось.

Он снова вспомнил свою Музу.

Слишком уж высокоинтеллектуальной она ему не показалась, но ведь и великий Александр Сергеевич Пушкин не раз говаривал, что настоящая поэзия должна быть немного глуповатой. Следовательно, и Муза, которая вызывает вдохновение поэта, особым умом не должна была блистать. А вот все остальное у Музы было на месте и даже в некотором излишестве. Что она там говорила о статусе? Повысится он у нее? Это что же, ее тогда к другому поэту, более талантливому, приставят, или она при нем, Лютикове, останется, как при творческом человеке, который оправдал ожидания и зарекомендовал себя на будущее?

Размышления Лютикова прервал деликатный стук в дверь.

— Войдите, — хозяйски сказал Лютиков.

Дверь приоткрылась, и на пороге показался высокий худой мужчина со шкиперской бородкой. У вошедшего были светло-серые льдинистые глаза и неуверенная улыбка.

— Здравствуйте, — сказал он. — Смотрю, в коттеджике свет появился. Дай, думаю, зайду по-соседски...

Он приблизился к Лютикову и протянул ему руку.

— Илья Николаевич Кроликов, — печально представился гость. — Вы представляете, какая неудачная фамилия для человека, наделенного поэтическим даром? Разумеется, мне пришлось взять псевдоним. Надеюсь, что стихи Эдуарда Зарницкого вам знакомы?

Стихи Зарницкого Лютиков не читал, но на всякий случай он благосклонно покивал головой — как же, как же, дорогой коллега, наслышан...

— Лютиков, — в свою очередь представился он. — Владимир Алексеевич. Писал без псевдонимов, но печатался не часто. Вот, например, «Час поэзии» несколько раз мои стихи публиковал...

Видно было, что и Кроликову-Зарницкому фамилия Лютикова ничего не говорит, впрочем, так же, как и Владимир Алексеевич, его гость закивал головой и затряс руку хозяина — как же, читали, неплохие стихи, коллега, совсем неплохие стихи.

Радушным жестом Лютиков пригласил гостя за стол.

Кроликов-Зарницкий взял в руки бутылку, внимательно осмотрел коньячную этикетку на ней и вздохнул:

— А у меня только водка, Владимир Алексеевич, — тут же лицо его просияло: — Но зато ее много!

— Выпить не желаете? — предложил Лютиков.

Кроликов-Зарницкий налил себе в рюмку, поднес рюмку к крупному носу с большими, широко раздувающимися крыльями ноздрей и долго смаковал аромат напитка.

— За знакомство, — провозгласил он.

Выпили.

Кроликов-Зарницкий увлажнившимися глазами посмотрел на хозяина дома, поднес к носу согнутый указательный палец и некоторое время нюхал его.

— Православный? — немного сдавленно спросил он.

Лютиков с легким сердцем подтвердил это.

— Слава Богу, — проворчал гость и, уже не дожидаясь нового приглашения, плеснул себе в рюмку. — Приятно посидеть с православным христианином. Если бы вы знали, дорогой мой, как надоело засилье жидов в искусстве! Боже мой, как надоело! При жизни настоящим русским поэтам не было проходу от разных там Мандельштамов, Пастернаков, Бродских, думал, умру, и все кончится. Как не так! Вы знаете, кто у меня здесь в соседях? С правой стороны у меня Голдберг, он печатался при жизни под псевдонимом Иванов, с левой меня достает Аренштадт! Дорогой мой, вы не представляете, как это меня угнетает! При жизни я радовался смерти каждого еврея, теперь молюсь, чтобы умирало как можно больше русских. И вот Бог услышал меня, он прислал мне вас!

Вы себе представить не можете, как я радуюсь вашей кончине! С Музой своей познакомились? Как ее зовут?

— Ее зовут Нинель, — честно признался Лютиков.

Лицо русского поэта Кроликова-Зарницкого помрачнело.

— Однако, — проворчал он. — Вас это не наталкивает на нехорошие мысли? Нинель... Что за странное имя? От него отдает... Сами должны понимать, родной мой! Вас покупают! Откровенно скажу вам, жиды вас покупают! Поэтому и Музу с таким странным именем подсунули. У простого русского поэта и Муза должна носить исконно русское имя, в котором невозможно будет увидеть что-то предосудительное. Берегитесь, Володя, в этом есть какая-то мрачная знаковость!

— А как зовут вашу Музу? — поинтересовался Лютиков.

По природе он был интернационалистом, еще со школьной скамьи, где в его классе учились дети девяти национальностей, в том числе и такой редкой, как каракалпак. Поэтому он с интересом наблюдал за волнением своего гостя.

— У моей Музы имя исконно русское, — гордо объявил тот. — Мою Музу зовут Алиной. Да, — повысил он голос. — И не надо улыбаться, дорогой мой, не надо! Истинно русское имя! Еще Александр Сергеевич писал в своей гениальной поэме «Руслан и Людмила»:

— Не спи, не спи, художник!

Лютиков с досадой открыл глаза и прикинул расстояние до будившего его человека, но сообразил, что дотянуться до него не сможет. Через несколько секунд он вспомнил все и торопливо сел на постели, хмуро протирая глаза.

— Нет, миленький, — заливисто хохотала пляшущая в воздухе Муза. — Если ты так спать будешь, я тебя опекать не стану. Глупо проявлять заботу о лентяе, правда? Работать надо, а не обнимать подушку.

Лютиков лег на спину, с удовольствием глядя на свою Музу.

— Вставай, Лютик, вставай, — Муза скользнула к окну и с треском раздвинула шторы.

— Вы же сами сказали, что у меня масса времени, — возразил Лютиков. — Куда торопиться, вечность в запасе.

— Вот поэтому ты и там не преуспел, — возразила Муза. — Нельзя же быть таким бездельником, лень еще никого не выводила в люди!

Некоторое время Лютиков смотрел на Музу.

Утренние желания еще бушевали в нем.

Отводя взгляд в сторону, Лютиков неловко спросил:

— Послушайте, Нинель, а вам, музам, это... грешить можно?

— Можно, — сказала Муза. — Только после этого опекаемый сразу же теряет все преимущества. Покровительства лишается и жену сварливую приобретает. Муза потом себя за слабость корит и на мужике отыгрывается. А ты, я вижу, губищи раскатал? Напрасно, дурачок, деловые отношения с Музой куда более выгодны. Ладно, вставай, я пока над лужком полегаю, вдохновение попробую подогнать...

Хихикая, она вылетела из дома, и слышно было, как она что-то напевает задорным голоском.

Лютиков поворочался в постели, но сообразил, что вставать все-таки придется. Про себя он отметил, что его первый день в экспериментальной райской обители практически ничем не отличался от земной жизни, только вот вместо озабоченной и спешащей на работу жены его разбудила молодая разбитная и аппетитная бабенка с крылышками за спиной. Как она там щебетала?

Не спи, не спи, художник! Лютиков довольно улыбнулся. Таких слов он на Земле никогда и не слышал!

Однако, оказавшись за порогом коттеджа, Лютиков уже не был так безмятежен и радостен. Муза Нинель заставила его пробежать по зеленому лужку несколько кругов, а когда запыхавшийся поэт, тяжело плюхнувшись на землю, приходил в себя, неодобрительно вздохнула у него над головой:

— Нет, Лютик, так нельзя! Надо о своей физической форме думать! Ну что ты сможешь написать, если тебя одышка мучает? А не дай Бог, ночь придется с поклонницей провести? До стихов ли тебе будет? А у тебя нормативы установлены, сам знаешь, как говорится, ни дня без строчки... Вставай, вставай, Лютик, если на большее замахиваешься. Классики часами в гольф играют, а ты пробежал трусцой несколько кружочков и скис!

— Я вот все думаю, — сказал Лютиков, раскинувшись на райской земле и разговором выгадывая время. — Муз вроде девять и Нинель среди них греки не называли... Как это может быть, Нинель?

Муза спланировала ниже, зависла над головой поэта — Мнительным ты стал после смерти, — сказала она без злости и даже с каким-то смущением. — Ты только посмотри, сколько у древних греков поэтов было, а сколько их сейчас? И ведь все на разных языках пишут! Раньше Муз меньше было, а сейчас разве девять порхалок вдохновляющих с вами справятся? Вот и укрепляют наши ряды. У нас, если хочешь знать, и профессиональное училище свое есть, и техникум, и институт, уже даже академию открывать решили!

Розовой пяточкой она потрогала затылок Лютикова, Владимир Алексеевич вскинул голову, хотел что-то сказать, но покраснел от увиденного и торопливо уткнулся в землю.

— Слушайте, Нинель, — сказал он. — Я спросить хочу... А вы что, институт уже закончили?

Милое личико Музы порозовело.

— Техникум пока, — призналась она. — Но ты, Лютик, не думай, я целеустремленная, я в этом году в институт поступать буду на заочное отделение. И в техникуме меня хвалили, честное слово!

Лютиков задумчиво смотрел на поселок. «Ага, — с некоторым огорчением думал он. — Кто бы на тебя тратил опытную Музу! Добро бы признанным был, так ведь нет его, признания! Ну и получай троечницу из техникума! Тебе и такая сойдет. Она ведь, наверное, и на лире ничего путного не сыграет, так, попсу какую-нибудь!»

Над поселком летела толстая бабища в полупрозрачной тунике. Тяжело летела, грузно. Бедра у нее были, как окороки, а дынеобразные груди — не меньше седьмого размера. Толстая баба спланировала к одному из коттеджей и скрылась в нем.

— А это кто? — спросил Лютиков. Не то чтобы он не догадывался — верить не хотел.

— А это тоже Муза, — не без злорадства сообщила Нинель. — Между прочим, Лютик, она институт закончила. Сейчас на кафедре стихотворной трагедии преподает. Похоже, что ее тоже за кем-то закрепили. Радуйся, Лютик, что не за тобой!

Лютиков радовался. Нет, серьезно! Уж лучше троечница и даже второгодница, но такая, как Нинель, чем специалистка, похожая на эту Музу.

— Как ее зовут? — спросил Лютиков.

— Алина, — сообщила Муза. — Вот страшилище, Лютик, верно? Она бы еще очки для солидности нацепила! Тогда ее смело можно было бы в ужастиках показывать! Полетели умываться, Лютик? Не волнуйся, я из тебя такую душку сделаю, поклонницы от попсовых певцов к тебе сбегать станут!

И тут до Лютикова дошло, что он только что видел Музу Эдуарда Зарницкого. Сдерживая смех, он торопливо вскочил с земли.

— А давай наперегонки? — предложил он.

Муза Нинель с ответным смехом и юной готовностью рванулась вперед. Лютиков, напрягая все силы, помчался за ней.

— Не, Лютик! — оборачиваясь и смеясь, закричала Нинель. — Я тебя сразу угадала! Там, на распределении, такие постные хари были! А про тебя я сразу подумала, что ты нормальный кент! Значит, и поэтом хорошим стать сможешь!

— Нинель! — закричал в солнечное утро ликующий поэт. — А митьки, металлисты, рок-музыканты тоже здесь тусуются?

Муза даже притормозила. Темные волосы ее развевал ветер, лицо все еще было восторженным, но в глазах появился испуг.

— Ты с ума сошел! — сказала она. — Ты, Лютик, думай, что говоришь! Их же объявили сторонниками, сам знаешь кого! Они, милый, на небесах не тусуются!

Тьфу, черт! То-то и оно, в радостной горячке от продолжения своего существования во Вселенной Лютиков как-то и забыл, что у каждой медали есть две стороны, если ты оказался на поверхности аверса, значит, кому-то суждено жить на поверхности реверса.

Впору было благодарить Бога, что счел тебя достойным светлой стороны. Но кому-то не повезло. Вот бедняги! Сразу же захотелось узнать об условиях существования на реверсе. Однако Муза Нинель только округлила глазки и прижала пальчик к соблазнительным губкам. Похоже, эта тема здесь была под запретом.

Оказавшись в коттедже, Муза усадила Лютикова за письменный стол.

— Твори! — приказным тоном сказала она. — А я на тебя буду вдохновение навевать.

Может, опыта у нее было маловато, может, чары ее на Лютикова действовали как-то иначе, только через некоторое время Владимир Алексеевич отбросил самописку в сторону и жалобно посмотрел на Музу.

— Ерунда какая-то в голову лезет! — пожаловался он. — Ты бы накинула что-нибудь, когда рядом женщина в таком виде, тут не о стихах думаешь, другое на ум приходит!

— Я не женщина, — строго сказала Нинель. — Я — Муза. А ты, Лютик, не отвлекайся. Не тянет на философию, займись любовной лирикой. Вспомни, сколько Петрарка своей Лауре сонетов понаписал. А если бы она ему взаимностью ответила? Думаешь, писал бы он сонеты? Фиг с два! Так и кувыркались бы в постели, пока дети не пошли.

— А что, здесь и дети рождаются? — удивился Лютиков. — Не думал я, что этот свет так похож на наш.

— Здесь, — голосом выделила Муза. — Здесь дети не рождаются. А вот у демиургов запросто, на то они и демиурги.

— Слушай, Нинель, — Лютиков даже сам не заметил, как перешел с Музой на «ты». — Я все о митьках думаю... У них что, все так, как попы говорили? Ну, котлы там, смола... Я понимаю, тема щекотливая, но интересно же... Ты хоть намекни!

Муза Нинель строго сдвинула брови, зачем-то огляделась по сторонам, подлетела ближе и, прижавшись грудью к затылку Лютикова, торопливо зашептала ему на ухо:

— Как ты, дурачок, не понимаешь? Это же борьба идеологий! Идеология темных сил борется с идеологией сил светлых. Нет там никаких котлов и смолы никакой нет, все, как у нас, только у нас музы, а там, Лютик, — бесы... Шустрые такие ребятишки, умненькие, только сплошь рогатые... Да и понятно, кто же там верность хранить будет, в этом бедламе?!

Нет, конечно, котлы там есть, но для простых грешников, из тех, кто творчеством не увлекается. Да ну тебя, Лютик, запутал ты меня!

Владимир Алексеевич довольно щурился. Прикосновения прелестей Музы к затылку завораживали и расслабляли.

— Хватит, — Муза приподнялась выше. — Хитренький какой! Сам все расспрашивает, а сам жмется. Садись, пиши!

Солнце уже поднялось довольно высоко, а в вечном блокноте самопиской была выведена одна сиротливая фраза:

К любой жизни нужно привыкнуть.

Худо-бедно, но к своей земной жизни Лютиков привык и адаптировался. С утра, выпив стакан кефира, он бежал на работу, давился по дороге в троллейбусе, потом целый день решал производственные вопросы, а после трех оказывался свободным и это время целиком посвящал поэзии.

Жена с ним не спорила, понимала, что у каждого человека должна быть своя отдушина. У нее у самой такая отдушина была в лице всезнающих и разговорчивых соседок, с которыми она обсуждала всякие интересные городские события — от появления маньяка в Краснопартизанском районе до неправильного поведения Люськи Николаевой из сорок седьмого дома. Маньяк, несмотря на героические усилия, которые предпринимала царицынская милиция, регулярно раз в месяц резал кого-нибудь у продовольственных киосков, которых в районе было более чем достаточно, а Люська Николаева из сорок седьмого дома с такой же регулярностью, но несколько чаще, меняла любовников. Жене Лютикова нравился сам процесс обсуждения, поэтому вечерами она мужу не мешала, вся отдавалась любимому делу.

Ворчала теща, которой постоянно казалось, что непутевый зятек занимается глупостями. И в самом деле, ну что это за занятие для мужика — ежемесячно исписывать три-четыре общие тетради, которые, между прочим, немалых денежек стоили. Вот такие, как ее зять, и портили всю мужскую статистику — и обязанности свои мужские исполняли с грехом пополам, и гвоздя в нужное место и в нужное время забить не могли. Никчемные люди!

Жена развлекалась, теща ворчала, тесть заговорщицки подмигивал и предлагал выпить для успокоения души, а Володя Лютиков писал стихи. Так оно все и шло до самой кончины Лютикова. Дети были еще слишком малы и во внимание не принимались.

Самое главное — найти равновесие. Тогда жизненные невзгоды переносятся легче, семейные неприятности считаются неизбежным злом, а редкие успехи Лютикова в поэзии воспринимались заново — казалось, что еще одно усилие и редакционные крепости сдадутся на милость поэта, осознают его талантливость, а дальше все будет хорошо. Что именно будет хорошо, Лютиков, пожалуй, объяснить не сумел бы. В то время он еще не знал, что стихотворные сборники бывают редко, а литературные редакции книги поэтов, тем более широкой публике неизвестных, в тематические планы включают крайне неохотно. А уж выплачивают за них совершенно смехотворные суммы, которых едва хватает на то, чтобы поэт отметил с родственниками и друзьями счастливое появление своей книги на свет.

Да и знал бы, разве бросил писать стихи?

Стихотворный дар сродни гриппу, уж если он привязался к человеку, будет его мучить, пока не доконает или пока эпидемия не пройдет.

Неудивительно, что Лютиков писал стихи до самой смерти, и еще более неудивительно, что он продолжил это занятие после смерти.

Вот только мир, который его окружал, был слишком непривычным, чтобы Лютиков освоился в нем в первую же неделю.

Нет, конечно, напрасно хулить новую жизнь Лютикова не стоило. Ну, подумаешь, коньяк только дагестанский. Ты откровенно вспомни, сколько его за свою земную жизнь выпил-то? Вот так, мой дорогой, и отдельного коттеджа у тебя никогда в жизни не было. Да и мебель была такая, что, глядя на райскую, и вспоминать-то ее стыдно было.

Одним словом, в плюсах был Владимир Лютиков во всех отношениях.

И работа у него спорилась.

Тут трудно было сказать, Лютиков ли вдруг проявил неуемный творческий энтузиазм, а быть может, Муза Нинель действительно вхожа была в разные сферы, только печатать Лютикова в Раю начали, как раньше никогда не печатали. Большую подборку его стихотворений «Райская обитель» опубликовали в «Небесном современнике», несколько стихотворений с предисловием Святого Петра опубликовал «Вечный мир». Да и альманахи, вроде «Радуница» или «День Крещения», тоже Лютикова жаловали. Просматривая журналы и альманахи, Лютиков испытывал удовлетворение, к которому, впрочем, примешивалась вполне объяснимая нотка щемящей грусти — ах, кабы все это случилось там, среди друзей и знакомых, которых Лютикову в его творческой райской обители так не хватало!

Одиночество поэта скрашивала своим присутствием Муза Нинель.

— Ну мы даем, Лютик! — хохотала она, опрокидываясь в кресло и опасно для него высоко болтая длинными ногами. — «Радуница»! «Вечный мир»! Ты смотри, что Святой Петр пишет: «Зрелая лирика так своевременно усопшего поэта Лютикова еще раз показывает нам, как прав и справедлив Господь, как он внимателен к истинному таланту, своевременно приближая его к Небесному престолу»... Это ведь о тебе, Лютик, прикинь!

Авторитет Лютикова как поэта рос, даже староста обители и тот уже разговаривал с ним без нравоучительных нот, а во взгляде его отчетливо просматривалось уважение. Так обычно смотрят на людей, которые получили неожиданное повышение по службе. С одной стороны, с некоторым восхищением — смотри, мол, какие у нас водятся, а с другой — даже несколько отстраненно — вроде бы уже и не наш.

Соседи Эдуарда Зарницкого, те самые Голдберг и Аренштадт, в загробной жизни оказались милейшими и деликатными людьми. Встречаясь с Лютиковым, они обязательно здоровались, приподнимая черные широкополые шляпы, заводили с ним разговоры о высокой поэзии, видно было, что Лютикова они понимали и принимали.

Михаил Соломонович Голдберг, правда, все пытался Лютикова вовлечь в дискуссию о поэтике деформированного слова в произведениях Льва Николаевича Толстого, Исаак Николаевич Аренштадт же, напротив, держался спокойней и рассудительней, в дискуссии Владимира Алексеевича не втягивал, а умные мысли, которые у него, несомненно, были, всегда держал при себе.

К Эдуарду Зарницкому они оба относились как к относительному и неизбежному злу, как сам Лютиков относился при жизни, скажем, к дождю — капает, негодный, с небес, но ведь не на всю же жизнь зарядил, будет еще синее небо над головой.

Голдберг постоянно сожалел, что при жизни не успел уехать в землю обетованную, хотя сожалений его не понимали ни Лютиков, ни даже Аренштадт, который полагал, что родина у человека там, где его родили. Известное дело, приучи кипарис держать морозы среднерусской полосы, а потом его обратно высади где-нибудь в Псырцхе или Гудауте, он ведь от жары там погибнет! Голдберг не менее резонно возражал, что вон сколько этих самых морозоустойчивых кипарисов с московских кухонь на Ближний Восток пересадили, и ничего, ни один из них не завял, а некоторые даже зацвели.

Цветущих кипарисов Лютиков никогда не видел, а потому — помалкивал.

Нет, соседи у него были неплохие.

По правой Стороне в коттеджике жил покойный краснодарский поэт Кронид Маляр. Днями он добросовестно писал стихи, а по ночам переписывал полное собрание сочинений Александра Сергеевича Пушкина, полагая, что это поможет ему в большей степени овладеть поэтическим мастерством. Неудивительно, что в творчестве самого Кронида звучали мотивы Мастера. Кронид не унывал, тем более что Муза у него была в высшей степени грамотная и, поговаривали, даже защитила диссертацию на тему «Воспитание живых поэтических качеств у мертвых душ».

По левую сторону от Лютикова обитал молодой ушастый паренек с веснушчатым лицом. Было ему лет двадцать, волос у него был рыжий, лицо усеяно мелкими веснушками, а ходил он в одних и тех же джинсах и матерчатой курточке. Глядя на него, Лютиков даже испытывал сожаление, что Бог прибрал такого молодого, но позже, рассудив, что отцу небесному виднее, в какой срок и кого прибирать, он от жалости избавился. Тем более что Вика Мухин, как звали соседа, своей кончиной особо не тяготился. Парень был увлечен цветописью, он на полном серьезе полагал, что одно и то же слово, написанное разными чернилами, несет разную эмоциональную нагрузку. Поэтому вечный блокнот Мухина напоминал картину — столько в ней было красного, зеленого, желтого и даже голубого цвета.

Нет, с соседями, если конечно исключать Эдуарда Зарницкого, Лютикову повезло.

Не хватало ему музыки.

Дома он привык творить, включая что-нибудь этакое, способное развернуть душу и настроить ее в унисон с навеваемым Музой вдохновением. Глинку, например, Чайковского или Шостаковича, Чайковского он любил, да и современных ему мелодий, безотказно действовавших на воображение Лютикова, тоже хватало.

На отсутствие приемников и телевизора он и пожаловался Музе Нинель.

— Да ты че, Лютик? — вытаращила на него глаза Нинель. — На фига тебе эта железная дребедень? Тут запросто, прикрой глаза, подумай, чего тебе хочется послушать и — слушай на здоровье!

Лютиков попробовал.

— Ничего не получается, — пожаловался он. — Хотел Петра Ильича Чайковского послушать, есть у него сильная вещь Adagio lamentoso в Шестой симфонии, потрясающе звучит... Загадываю, загадываю, нет никакой музыки... Только потрескивает что-то...

Нинель побледнела и постучала кулачком по своему лбу.

— Лютик, ты хоть думай, что заказываешь! Ты ведь знаешь, кем он был, этот твой Чайковский?

— Великий композитор, — пожал плечами Лютиков. — Ты его «Времена года» слушала?

Нинель неопределенно хмыкнула и выразительно дернула плечиком.

— Да не в этом дело, — сказала она. — Он ведь педик был, а таким, Лютик, в Раю места нет. Кто бы его сюда пустил? Тут с такими строго... Ты бы еще Джимми Хендрикса захотел услышать! Тут за такие заявочки и наказать могут!

Лютиков молча переварил услышанное.

— Так ведь говорят, что — талант от Бога, — неубедительно сказал он,

Нинель вздернула верхнюю губу. Личико у нее стало совсем милым и домашним.

— Смотря какой талант! — сказала она. — Я же тебе уже говорила про борьбу идеологий. Говорила? — она наморщила лобик, долго думала, потом неуверенно сказала: — Вообще-то нам в техникуме, кажется, рассказывали про этого самого Чайковского. Вроде бы талант ему действительно от Бога достался, только он потом начал общаться не с теми людьми, гордыня его обуяла, тут его дьявол и подстерег...

Она еще немного поморщила лобик.

— Нас учили, вроде бы один граф подал жалобу и Сенат, что этот самый Чайковский к его племяннику пристает, тот собрал однокашников композитора, те Чайковского осудили, а Чайковский специально решил заболеть, чтобы от ответственности уйти. Начал он Богу молиться, а у того запросто, тем более что холера по городу гуляла... Ну, и прямым ходом, сам знаешь куда...

— Господи, Ниночка, — озабоченно и потрясенно сказал Лютиков. — Неужели у вас о таких людях вот так учат?

— А ну тебя! — краснея, сказала Муза Нинель. — Мне на факультативные занятия ходить некогда было, быть может, там больше рассказывали. Я же не музыкантов вдохновлять готовилась, мне с поэтами предстояло работать.

Думаешь, просто было все запомнить? Левой рукой веешь, правой — подтягиваешь, это на ямб. Двумя руками на поэта, словно отмахиваешься, это на хорей... Ой, нет, это, кажется, на анапест... Ну тебя! — снова засмущалась Муза. — Совсем ты меня запутал с этими голубыми! Пошли лучше гулять, тебе впечатлений набираться надо!

И мухой или, скорее даже, стремительной стрекозой вылетела за дверь.

Несколько недель прошло в легкости необыкновенной.

Потом грянул гром и сверкнули молнии.

Разумеется, что гром и молнии метали критики.

Вроде бы Лютиков лично никому из них плохого не делал, но это еще ничего ровным счетом не значило. Давно ведь известно, что даже за добрые дела в свое время каждому воздастся по заслугам. Муза Нинель была в этом уверена. «Я тебе говорю, Лютик! — круглила она убежденно красивые свои глазки. — Я сама читала, даже на Земле один мужик жил, ничего плохою никому не делал, больных лечил, блин, торгашей ненавидел, Людям все по-правильному объяснял, голодных кормил. А его за это на кресте распяли! Ты про него слышал, когда живой был?»

Ну, что с мой неугомонной стрекозой поделать было?

Похоже, что права она была. Добрые стихи, как и добрые дела, ненаказуемыми не остаются.

Статья в «Книжном Раю» была посвящена критическому разбору стихотворений Лютикова. Особенно досталось одному безобидному стихотворению, которым Лютиков тайно гордился. Стихотворение было небольшим, но, как казалось ему, добрым и красивым:

Если бы не было запретов, то люди, наверное, до сих пор жили в Эдеме.

Это надо было додуматься — поселить человека в райском саду и разрешить все, кроме срывания и пробования плодов одного-единственного дерева. Тут и мужику было трудно удержаться, а уж женщине!.. Я полагаю, что никакого змея-искусителя в Эдеме не было, этот самый змей жил в женской душе. Он ей и нашептывал: сорви и попробуй! А не было бы запрета, женщина, возможно, мимо этого дерева еще лет триста, а может быть, и даже все тысячелетие ходила бы.

Американский фантаст Роберт Шекли предложил своему читателю не думать о пантере ровно тридцать секунд. Оказалось это возможным только тогда, когда его герой потерял сознание. В забытье невозможное условие выполнить возможно, при полной памяти — никогда. А ведь Бог не только наложил на поведение в Раю некоторые запреты, он еще и наделил человека свободой воли. А запреты и свобода воли — понятия взаимоисключающие. Недаром философы определяли свободу как осознанную необходимость. Заметьте, осознанную!

А тут плоды на дереве висят, а рвать их нельзя. И это при всем при том, что непробованные плоды всегда кажутся вкуснее уже надкусанных. Автор, например, всю жизнь только читал про папайю, в его представлении она была именно запретным плодом — прочитать про нее можно было, а попробовать нельзя. Разумеется, когда возможность эту самую папайю попробовать представилась, автор не преминул ею воспользоваться.

Ах, братцы, разочарование было совсем таким же, как у Адама и Евы, когда их изгоняли из Рая! Лучше бы эта самая папайя оказалась для меня виноградом для лисы из известной басни!

Но попробовать очень хотелось. Слишком много я про нее читал. Даже если бы эта самая папайя росла в саду у «нового русского» и охранялась вооруженными головорезами и натасканными лично на меня бультерьерами, я бы все равно полез в этот сад.

Намеки музы на существование потустороннего мира с обратным знаком волновали Лютикова.

Молодость его пришлась на восьмидесятые годы, когда «попсу» начал потихоньку расталкивать рок и хэви-металл, поэтому память Лютикова хранила ритмы и тексты тех и других. Стихами то, что пелось с эстрады, назвать было трудно, поэтому в обращение и ввели понятие текст. Мол, что вы возмущаетесь, не стихи это никакие, сами должны понимать — тексты!

Одно направление пело:

Собственно, ничего страшного не произошло.

Пришел староста Сланский, и с ним было два активиста из числа поэтов. Активисты, как и везде, были подобраны из язвенников, которые свое уже отпили, а потому всегда смотрели с завистью и неодобрением на тех, кто этому пагубному, но увлекательному занятию мог предаваться.

Сланский вел себя недоверчиво и подозрительно, его активисты недоверчивость и подозрительность своего руководителя возводили в степень.

— Ты с этим Сланским поосторожнее будь, — как-то после очередного визита старосты предупредила Лютикова Муза Нинель. — Он иной раз такое отмочить может, чертям в Аду тошно станет! С ним, Лютик, лучше не ругаться.

И она рассказала Владимиру Лютикову историю.

Дело касалось одного поэта, который и в земной жизни славился своей высокой нравственностью. Он даже по праздникам, говорят, ничего кроме лимонада не пил. Фужер шампанского в первый раз на свое сорокалетие поднял. Этот самый фужер его в Рай и привел.

В Раю поэт вел себя соответственно.

Днями отсыпался, а ночью зажигал толстую восковую свечу и писал стихи. Писал он обычно простыми черными чернилами, перышками «рондо» номер двадцать два. Кто с детства привык к шариковым авторучкам, тот и представить себе не может, что когда-то писали ученическими перьями под различными номерами, а то и аккуратно зачищенным гусиным перышком. Современные авторы вообще привыкли работать на компьютере, поэтому им не удивительно, что Львом Николаевичем Толстым столько романов понаписано, они, современные писатели, не меньшими объемами пишут, только и разницы между ними с Толстым — талант да еще тот факт, что современные свои тексты набирают на компьютере, а Лев Николаевич листы своих рукописей заполнял чернилами, поскрипывая перышком «рондо».

Но мы отвлеклись.

Так вот, поэт поскрипывал перышком, а в промежутках между сном и написанием стихов ругался со Сланским. Черт их знает, что они там ругались, похоже, что веские причины к тому были у обоих.

Ну, поругались и поругались. Бывает...

Только после этой ссоры с поэтом стало происходить что-то непонятное.

То он от поклонниц шарахался, как черт от ладана, а тут стали замечать, что поэт своими поклонницами отнюдь не брезгует, и даже ночевать они у него остаются, причем не по одной, а компаниями.

Раньше поэт только и позволял себе лимонадом побаловаться да на день своей кончины бокал вина поднять. А тут вдруг пошло — администратор не успевал ящики с водкой домой к поэту заносить.

Да и внешне разительные перемены произошли.

Был поэт всегда тщательно выбрит и розов от здоровья. Теперь же он отпустил дурацкую бородку а ля Дон Жуан, глаза у него стали мутными и порочными, а стихи на-гора он выдавать и вовсе перестал. А если и писал, то такие, что ни в один райский сборник их включить нельзя было. Ну, сами посудите, как бы в чистой райской поэзии звучали строки:

— Ты меня, Лютик, сегодня вечером не жди, — Муза Нинель смущенно посмотрела в сторону, и щечки ее явственно порозовели. — Нет, я про то, что тебе самому сегодня придется поработать. Я интересовалась, вечер будет замечательный, погода поэтическая, только вот я... — она помялась и выдохнула: — Занята буду!

Ой, подозрительно она себя сегодня вела! Ой, подозрительно!

Лютиков помрачнел.

— Постараюсь, — хмуро сказал он. — Над старыми стихами немного поработаю, посмотрю, что там можно сделать.

— Ага, — явно обрадовалась Муза. — Нет, Лютик, ты не думай... Ну, в общем, не свидание это, вот! Деловое мероприятие, понимаешь? Должна же я знать врага? Должна же его идеологию изучить? Кто-то из ваших, — она на секунду наморщила лобик, засмеялась и беззаботно махнула рукой. Глядя на нее, и Лютиков повеселел — ну, что с такой возьмешь? Правда, веселье его дело не продлилось.

— Ну, в общем, кто-то сказал, чтобы успешно бороться с врагом, надо его изучать. Или что-то в этом роде... Меня Бес один знакомый на дискотеку в Дит пригласил. Представляешь, Лютик, у них там праздник какой-то, не то День Одержимости отмечают, или даже Пьяная Неделя у них началась. Ты сам прикинь, столичная дискотека, Лютик, приглашенных — тьма! Говорят, сам Бегемот будет, этот... Процел, даже душка Абигор обещал быть. Ах, Лютик, он такой франт! По слухам, он даже пророчеством владеет. Вот бы послушать! Да ты не дуйся, Лютик, этот Бес меня в жизни бы не пригласил, хотя мы с ним на одном факультете учимся! Только вот у него знакомая ламия приболела, вроде бы на Земле с одним красавчиком познакомилась, крови его в постели насосалась, а он накумаренный был обалденно, с такой дозой даже и не живут. Ламии это, конечно, по фигу, умереть-то она не умрет, а вот поваляться недельку ей придется. Ну, что ты молчишь. Лютик? Сердишься, да?

Ну, не злись. Я и так с тобой, как каторжница на галерах, — кружусь, руками машу, а что толку? Все равно ты все по-своему переделываешь!

Разрумянившаяся, смущенная, Муза вела себя как обычная земная девчонка, которой ужасно хотелось вкусить запретного. Подлетев ближе к Лютикову, Муза чмокнула его в нос, звонко засмеялась и стрелой унеслась прочь, только белые крылышки за спиной затрепетали.

«Готовиться полетела, — уныло подумал Лютиков. — Где уж нам грешным, нам до этих небожителей, как живому провинциалу до столицы — идти и идти, и все степом... Шустры, однако, эти бесы, — неожиданная неприязнь охватила поэта, и Лютиков не желал себе признаваться, что хорошо знает и понимает причину этой неприязни. — Кто им дал право на ихние шабаши наших музочек приглашать? Бог об этом не знает, знал бы, многим не поздоровилось бы!»

У него еще и другие мысли были, куда хуже приведенных выше, и никто не знает, до каких мыслей дошел бы мучимый ревностью поэт, если бы посреди комнаты вновь не оказалась Муза. Куда делся ее легкомысленный туалет! Теперь эта была девица из молодежной банды. Кожаные штаны туго обтягивали стройные ножки, черная жилетка открывала белый живот с глубоким пупком и выгодно подчеркивала бюст Нинель. Волосы ее были завязаны в конский хвост, а на щеки легкомысленной красотки был щедро затрачен румянен. Да и губной помады Нинель, судя по ее виду, тоже не жалела.

— Ну как? — спросила Муза поэта. — Нет, ты на меня так, Лютик, не смотри. Ты понимать должен, я ведь не просто так это барахло натянула, я же для маскировки в нем собираюсь идти. Нет, ну ты сам прикинь, как бы я выглядела, если бы в своем обычном одеянии туда пошла? А так я даже на ламию похожа, правда? — Нинель хихикнула и быстроногой козочкой запрыгала по комнате, демонстрируя Лютикову свои ноготки, которые из-за затраченного на них лака казались кровавыми.

— Лучше бы ты мне вдохновение навевала, — вздохнул Лютиков. — Нет у меня никакого настроения стихи писать. Да и о тебе беспокоюсь. Это же авантюра настоящая! Ну, сама посуди, что тебе с Бесами делать? Сама ведь знаешь, какие они грубые. Не дай Бог, случится что, тебя ведь там и защитить некому будет!

Муза остановилась, склонила головку и внимательно оглядела поэта.

Никогда она еще так не смотрела.

— Ой, Лютик, — сказала она. — Да ты и в самом деле волнуешься? Как интересно! У меня еще так никогда не было! Нет, все-таки здорово, что я на распределении именно тебя выбрала!

Она вдруг испуганно взмахнула ручками.

— Ой, я уже опаздываю. А билеты у него. Ты, Лютик, не волнуйся, все будет путем. Завтра прилечу и все тебе расскажу, честное слово! Ну, будь добреньким, Лютик, улыбнись! И обещай, что никому ничего не расскажешь, ладно? Сам понимаешь, запретов особых у нас на такие посещения нет, так ведь они и не поощряются!

Второй раз за вечер она чмокнула Лютикова в нос и, радостно хихикая, исчезла.

Некоторое время Лютиков упрямо заставлял себя сидеть за столом.

Однако не писалось.

Из-под пера в изобилии сыпались различного рода завитушки, искусно нарисованные чертики, девичьи головки, при виде которых любой психоаналитик легко бы описал душевное состояние Лютикова как смятение и тревогу, отягощенные дикой ревностью.

Нет, вы ничего плохою не думайте. Влюбленность поэта в Музу дело, в общем, неплохое, ею, если вдуматься, даже поощрять надо. Без чувства влюбленности даже неплохие поэты становятся иной раз на пучь ремесленничества, строгают правильные вирши, от которых и душе теплее не становится, и разума не прибавляется. Эдуард Зарницкий почему над собой не поднялся? Почему он предпочел своей Музе горячительное? Только потому, что никак не могла его Муза стать объектом влюбленности. Впрочем, некоторые сомневались даже в самой способности Зарницкого кого-то любить. И правильно делали! Способность любить предполагает наличие у человека душевной щедрости, а откуда ей было взяться у Кроликова, пусть даже и взявшего себе горделивый псевдоним? Ему все жидо-масонские заговоры мнились, тут уж не до доброты и широты душевной!

Потому у него и получались стихи, в которых все было правильно, смысл определенный был, рифмы все были на месте, а вот не хватало алмазной небрежности, той самой искорки, загорающейся где-то внутри души от солнечного лучика или просто щедрого прикосновения жизни.

Другие напротив — мучились, перо грызли в обнаженности нервной, только вот выходило невнятно: может, тоже чего-то не хватало, малости самой, вроде влюбленности в Музу иль слова поэтического, вот и выходило серое и невнятное.

В Раю было неплохо, только чего-то не доставало.

Поэты в своем большинстве, конечно, бумажные черви, только ведь и бумажному червю иной раз хочется самой настоящей, а не придуманной героики.

Каждый ведь в душе немножечко романтик и самурай

На Земле проще — захотелось героики и романтики, так пожалуйста, кушай их большой ложкой. На стройку века поезжай или к партизанскому отряду имени Че Гевары прибивайся. Все тебе будет — и героика, и романтика, и трудности всякие в виде дизентерии, холода и голода, гнуса и комаров. В конце сезона вернешься домой, настроишь гитару и задорно запоешь придуманную тобой песню, которая немедленно станет молодежным шлягером:

Как-то незаметно и райские праздники подкатили.

С утра забежал староста Сланский, вручил Лютикову отрез красной бязи и баночку с золотой краской, сухо и официально предупредил, что праздничный транспарант должен быть готов до утра следующего дня, а в помощь оставил список утвержденных наверху лозунгов.

Потом незаметно в комнату скользнул Администратор. Лютиков глянул, а он уже ставит к столу позолоченную арфу, а на стол кладет белый хитон с золотистым орнаментом, поверх него золотистый же хайратник, а рядом водружает бутылку «Каспия».

— Коньяк-то зачем? — почему-то удивился Лютиков.

— Так митинг в десять, — печально сказал Администратор. — Положено для тонуса и соответствующего настроения.

Лютиков с ним спорить не стал, он ведь еще помнил, как при жизни, когда он еще работал на Царицынском газотурбинном заводе, председатель профкома всегда в агитационную машину, идущую впереди колонны демонстрантов, ставил ящик водки. Таким образом сразу два зайца убивалось — и массовость поддерживалась из числа тех, кто любил выпить на халяву, и настроение в колонне демонстрантов оставалось на высоте.

— Праздник завтра какой? — поинтересовался Лютиков.

Оказалось — Святителя Алексея.

Был когда-то такой. В тринадцать лет удостоился особого Божьего призвания. Рассказывали, он крыл сеткой птиц, когда услышал голос: «Зачем ты ловишь птичек, Лешенька? Тебе надлежит быть ловцом людей!» И — как отрезало у отрока. Принял он иночество в московском Богоявленском монастыре и принялся добросовестно отлавливать людей, для чего даже изучил греческий язык. После смерти митрополита Феогниста, который был из Греции, Алексей занял его место, воспитывал в мудрости малолетнего князя Дмитрия, ездил улаживать спорные вопросы в Орду, под пятой которой в то время находилась Русь. Однажды он ездил туда по вызову хана Чанибека, у которого ослепла жена. Святитель окропил ее святой водой, и Тайдула — так звали жену Чанибека — тут же прозрела. И много других чудес святитель совершил — хана Бердибека к порядку призвал, перед ракой митрополита Петра мановением руки свечку зажигал, из одних излеченных калик можно было бы запасной полк сформировать, только вот калики, к сожалению, служить не желали и сразу после исцеления разбегались по всей Руси.

Но в целом святитель Алексей был, конечно, человеком достойным и своего праздника заслужил.

Выслушав Администратора, Владимир Алексеевич даже успокоился и принялся деятельно готовиться к демонстрации.

Больше всего заставляло волноваться то, что на демонстрации Лютиков должен был узреть Бога. На его памяти все торжественные даты советского народа были неразрывно связаны с появлением вождей на трибунах. Это была даже не привилегия вождей, это была их прямая обязанность. Взялся людьми руководить, значит, обязан им на глаза показываться, ручкой должен им помахать, чтобы все видели — нормального человека наверх выбрали, не инвалида какого-нибудь, не дебила, слюни распускающего, который двух слов связать не может!

Вечер Владимир Алексеевич просидел над бязью.

Рекомендованные лозунги казались ему слишком плоскими, а вдохновения не было. Даже седой выдержанный «Каспий» не помогал.

Лютиков перебирал варианты и не мог выбрать ничего подходящего. Уже устав от бесплодного творчества, он собрался спать, мудро надеясь на то, что, как обычно, утро окажется мудренее вечера, но тут что-то толкнулось в нем, и через полчаса транспарант был готов. Конечно, Лютиков понимал, что это далеко не шедевр, но ему хотелось выразить все своими словами.

Утро напоминало вавилонское столпотворение.

Лютиков и не подозревал, что в экспериментальной обители живет столько народу. Да и небеса выглядели необычно — в синеве волнами проносились белоснежные ангелы, впереди каждой волны золотисто светились архангелы, и все были озабочены и серьезны, словно устремлялись в небольшую деревушку Армагеддон, для исполнения своего священного долга.

— Бога сегодня увидим, — сказал Лютиков. — Никогда не видел, думал, что и не увижу уже... А вот — сподобилось!

— Ишь чего захотел, — неприязненно сказал Сланский. — Бога узреть. Архангелов тебе мало? Бог, брат, он, как солнце, только подразумевается. Он везде, понимаешь? Ты транспарант оформил?

— А как же? — с законной гордостью развернул бязь Лютиков.

Староста долго вчитывался в текст, шевелил губами и, казалось, искал в словах Лютикова скрытый подтекст. Разумеется, никакого подтекста он в лозунге не нашел, но не преминул уколоть поэта:

— Все люди нормальные, а тебе обязательно выпендриться нужно! Я же тебе принес примерные лозунги, выбрал чего-нибудь из них, так нет, талантливость свою продемонстрировать захотел...

Впрочем, тут же внимание старосты переключилось на Голдберга и Аренштадта, которые пришли в хитонах, но без транспаранта.

— Где материя? — обрушился староста на поэтов. — Спрятали до лучших времен? Так не наступят они, при Вечности живем! Ох, отольются вам мои невидимые миру слезы! Потомки Иакова!

Однако командовал на зеленой поляне не староста, то и дело Сланскому приходилось бегать к стоявшим у зеленой хурмы ангелам для получения инструкций, поэтому зычную команду «На крыло!» староста воспринял с видимым облегчением.

Летели долго.

Такого Лютиков не видел даже в Москве во время майских праздников трудящихся. Душ в небесах было видимо-невидимо, больше, чем ангелов. И это было понятно, ангелов в свое время создал Бог, а люди размножались самостоятельно, подчиняясь приказу сверху. Сказано было однажды: «Плодитесь и размножайтесь!» Даже если учитывать тот факт, что в Рай попадали далеко не все, подавляющее число родившихся на Земле осваивали прямо противоположные просторы, все равно за время существования человечества ряды жителей Рая существенно пополнились. Даже подсчитать число его обитателей было, пожалуй, невозможно.

Колонна душ, летящих впереди жителей экспериментальной райской обители, воодушевленно распевала:

Судя по всему, инерция в Раю была никак не меньше земной.

Лютикова продолжали печатать, критики о его творчестве отзывались хорошо, только один, по-прежнему скрывавшийся под инициалами «ИИ», то и дело в коротких заметочках, похожих на комариные укусы, доброжелательно интересовался: а что автор хотел сказать вот этим, что он имел в виду, выводя такой-то образ, а не хочет ли автор... Ну и тому подобное, сами знаете, как это бывает, когда кусить полной пастью нельзя, а сделать это отчаянно хочется.

Авторитет Лютикова вырос до такой степени, что новый литературный талант помянул в газете «Райская жизнь» архангел Михаил, который, по циркулировавшим среди литераторов слухам, являлся при Самом серым кардиналом и в силу этого отвечал за идеологию и развитие райской словесности.

Это уже и вовсе намекало на официоз и возможное причисление если не к Классикам, то уж по меньшей мере к лику Святых, что означало чуть ли не больше первого.

Перед Лютиковым открылись новые двери, и Муза этим воспользовалась, чтобы отправить своего протеже в творческую командировку в обитель Классиков.

Тут-то Лютиков  и понял, что живет не в Раю, а где-то рядом с Чистилищем.

Не зря, не зря именовали  место его посмертного существования экспериментальной обителью!

Обитель Классиков немного напоминала пограничную зону.

Для молодого читателя, который совершенно не знаком с этим построением, рожденным мыслью одного из пограничных чиновников некогда существовавшего Советского Союза, немного расскажем об этом хитром изобретении. Пограничные зоны обычно устраивались близ границ с сопредельными государствами, и въезд в эти зоны был категорически воспрещен всем тем, кто не имел на то официального разрешения. Для того чтобы такое разрешение получить, надо было быть абсолютно лояльным в своих мыслях и поступках. Право постоянного жительства в этих зонах имели только местные жители, родившиеся в этих местах или поселенные за определенные заслуги. Персона non grata, прибывшая в указанную зону без официального разрешения, немедленно вылавливалась пограничными собаками или местным населением, после чего обязательно разоблачалась, как враг государства, пытающийся нелегально уйти за кордон или, что еще хуже, прорваться в наш свободный мир из-за кордона.

Так вот, обители Классиков были устроены почти по такому же принципу. Жили в этих обителях только порождения воображения Классиков, причем не все, а только те, которые обладали райской нравственностью и ревностным отношением к Царствию Небесному. Некоторые недоброжелатели даже замечали, что жителей этих обителей прогоняли прежде в игольное ушко, и тех, кто сквозь него не проходил, немедля отправляли... не будем поминать его всуе, но догадались вы правильно.

На Земле Лютиков привык к одним именам, а тут, в обителях Классиков, были совсем другие. Нет, имена называться не будут, еще обидятся некоторые литераторы, которые твердо убеждены, что им уготована посмертная слава. Разочаровывать их не хочется, тем более что истинное положение дел пока никому не знакомо.

Вообще-то посмертная слава вещь хрупкая.

Один из авторитетных членов правления Союза писателей рассказывал историю, которая великолепно иллюстрирует отношение писателей к славе и вечности.

В общем, так, умер Александр Твардовский. Замечательный поэт и человек, между прочим, настоящий. Ну, естественно, хлопоты похоронные, суета. Каждый ведь знает, что в наше время родиться куда легче, чем помереть. Суета и даже споры, значит, разгораются в основном по вопросу, где писателю лежать, на каком кладбище. Тут свои тонкости имеются. Обычно хоронят на Ваганьковском, но престижнее, конечно, лежать на Новодевичьем. Для решения этого непростого вопроса наш рассказчик пишет от правления Союза писателей необходимую бумагу и несет ее в московскую мэрию, потому как чиновники должны заслуги покойного писателя взвесить и решить, достоин ли он Новодевичьего кладбища или заслужил лишь два кубометра земли на Ваганьковском. Заместитель мэра, прочитав бумагу, нашему рассказчику и говорит: — Извини, дорогой мой, но если я вашего поэта похороню на Новодевичьем, то знаешь когда и где меня самого товарищи из Центрального Комитета партии похоронят? Причем даже смерти моей дождаться не будут! Не могу! Даже, значит, и не проси!

Одним словом, ведет себя так, словно он «Василия Теркина» никогда не читал.

Рассказчик, что из авторитетных членов правления, гневно и говорит:

— Вот похороните Александра Трифоновича на Ваганьковском и станут про вас потомки говорить: а, мол, это тот самый, что таланту и гению нашего века места на Новодевичьем не нашел?

Плюнул он, по его словам, на ковровое покрытие в кабинете заместителя московского мэра и вышел. А дверь неприкрытая осталась. И слышит наш рассказчик, что заместитель мэра звонит в Кремль по вертушке и кричит умоляюще: — Вам хорошо! Вы виз не накладываете! А меня потомки презирать станут!

Никто не знает, что ему из Кремля ответили, но выскочил он в приемную сияющий и кричит: — Хрен с ним, хороните вашего Твардовского на Новодевичьем!

И бумагу подписал.

После этого в Союзе писателей прошел слух, что у нашего рассказчика блат в Кремле и он лично составил списки, где и какого писателя в случае кончины хоронить будут.

Ну, тут народ вокруг нашего рассказчика и закружился.

В один из дней появляется Евгений Евтушенко и спрашивает: а что, Николаич, я в списках есть? А если есть, то, на какое кладбище — на Ваганьковское или на Новодевичье? Рассказчик его, понятное дело, утешает, что вы, Евгений Александрович, вам ли о смерти думать? Творите, дорогой вы наш, живите, понятное дело, сто лет.

А Евтушенко не отстает:

— Ты меня не жалей! Ты мне честно скажи! Если меня собираются хоронить на Ваганьковском, ты так и скажи, я пока живой до ЦК дойду, все вопросы решу, только хоронить меня будут на Новодевичьем! Мне-то лично все равно где лежать, там тоже компания неплохая, но народ! Народ ведь не поймет, если автора «Братской ГЭС» похоронят на Ваганьковском!

Рассказчик, понятное дело, ссориться с живым классиком не хочет. Поэтому он ему по великому секрету и говорит, что списки имеются, а хоронить вас, естественно, будут на Новодевичьем. Как вы сомневаться могли, вы же талант земли русской, где же вас еще хоронить!

Ушел Евтушенко успокоенный, а через некоторое время появляется Андрей Вознесенский. Приходит, независимо шарфиком помахивает, заинтересованность определенную проявляет, но вслух ее не высказывает.

Рассказчик, естественно, не выдерживает:

— Что, Андрей Андреевич, интересуетесь, в какой списочек попали?

Вознесенский принимает безразличный вид.

— Да мне все равно, — говорит, — интересно только знать, на какое кладбище Евтушенко включили, чтобы на одном с ним кладбище потом не лежать!

Рассказчику, понятное дело, и с этим ссориться не хочется. Поэтому он дипломатично говорит:

— Как же вы, Андрей Андреевич, могли иное подумать! Конечно же вас будут хоронить на Новодевичьем, а перспективы захоронения Евтушенко на Ваганьковском еще рассматривать будут. К нему Никита Сергеевич серьезные претензии имел. Я Евгения Александровича специально обманул, чтобы человек преждевременно не расстраивался.

Вознесенский ушел просветленный, даже шарф за спину закинул.

Но то ли он кому-то все рассказал, то ли Евтушенко что-то пронюхал, но начался скандал. А скандал, граждане, в писательской среде, это вам не ссора в детском саду. Тут в ход начинают идти и обвинения в моральной нечистоплотности и жалобы в ЦК и ЖЭКи, в общем, такое началось, что нашего рассказчика вызвал к себе руководитель Союза писателей, а им тогда был Марков.

— Вы что себе позволяете! Какие списки, о которых я ничего не знаю? — обрушился он на подчиненного. — Кто вам дал право лично определять, какого писателя и где хоронить?

Это были еще самые приличные слова в начавшемся разносе. Остальные слова, которые доступны человеку, всю свою жизнь положившему на литературную деятельность, легко представит каждый, поэтому в повествовании эти слова можно смело опустить.

Наш рассказчик, понимая, что дальнейшее умолчание истины грозит серьезными неприятностями, своему начальнику во всем признается.

Марков некоторое время сопит, размышляет над услышанным, потом начинает смеяться.

И вот в тот самый момент, когда нашему рассказчику кажется, что все уже обошлось, Марков обрывает смех и, склонившись к уху подчиненного, тихонько спрашивает:

— Но ты мне честно скажи, как на духу, меня-то в какой список включили — на Ваганьково или на Новодевичье?

Поэтому и со списком райских Классиков торопиться не следует, обидеться люди могут. И напрасно! Но это уже потом им объясняй, задним, как говорится, числом.

Надо сказать, что поначалу жизнь Классиков произвела на Лютикова большое впечатление. Можно сказать, агромаднейшее! Да и что можно сказать, если людям было позволено жить среди тех, кого они однажды описали или еще только описывали в своих новых райских романах. Интересно же! И заманчиво.

Но через некоторое время Лютиков стал замечать, что не все в этих обителях гладко. Порой и проколы досадные случались.

Шли они с Музой через парк.

Муза ему свидание с Классиком обещала. Лютикову это льстило. Оно ведь и при жизни — кому не хочется с живым Классиком пообщаться, а при удаче и автограф у нет взять!

Идут они с Музой Нинель через парк, а навстречу им полупрозрачный мужик. Видно было, что прозрачность у него уже была на исходе, чуть добавить красок, и мужик был бы в самом соку.

И вот этот идущий навстречу им мужик вдруг схватился за сердце и стал медленно оседать. Лицо его постоянно менялось, тело трепетало, то вытягиваясь, то сокращаясь в размерах. Багровое лицо его вдруг побледнело, стало удлиненным, болезненно заострился нос. Потом полез волос, на глазах меняясь из русого в каштановый. Борода на секунду появилась и исчезла.

— Что с ним? — удивился Лютиков.

— Ерунда, — поморщилась Муза Нинель. — Недоделка, вот автор сейчас над ним и возится, ищет своего героя.

— Я смотрю, здесь часто такое случается, — осторожно вздохнул Лютиков. — Вон на скамеечке дамочка под зонтиком сидела. Сначала вроде ангелом смотрелась, а повернулся через минуту — ну такая прости-господи сидит, пробы негде ставить!

— Да здесь почти все такие, — согласилась Нинель. — Что ты хочешь, это Создаваемый мир, когда они еще здесь зримые очертания обретут.

Лютиков удивленно глянул на Музу. Нинель безмятежно улыбнулась.

— От автора зависит? — догадался Лютиков.

— А ты как думал? — удивилась Муза. — Нет, Лютик, ты даешь! Тут ведь еще все не только от манеры творца зависит. Обязательно есть различия, обусловленные и миром, в котором тот живет. Различия, конечно, условные, но зримые. Все рядышком, все вложено друг в друга, точно матрешки. Тут еще есть Совершенный мир, который нашими демиургами создан, а рядышком Красочный мир, его художники создавали и создают, а еще тебя, не дай Бог, может занести в Сказочную страну или Терру Фантастику. Там вообще с непривычки можно с ума сойти. Я как-то заглянула из любопытства, так как раз вторжение марсиан отражали. Прикинь, беженцев толпы, треножники завывают, вой, плач, вопли!

— Как же так? — недоумевал Лютиков. — Ты же сама рассказывала, что в Раю плохих людей нет, только хорошие. Но ведь им приходится и плохих придумывать, а раз так, то и плохие, получается, в Раю живут?

Нинель досадливо хлопнула крылышками.

— Это ты не понимаешь, — сказала она. — Я тебе говорила о реальных людях, а эти... они же продукт воображения. И живут они только здесь, рядом с творцом своим. Это все по специальному разрешению, понял? Поэтому я тебя в классики и тяну, у них жить интереснее, все вокруг свое. Захотел винограду свежего, только напиши о нем, захотел... Да мало ли можно захотеть? Хоти на здоровье, только в меру.

— А кто эту меру определяет? — спросил Лютиков.

— А то некому! — дернула плечиком Муза.

И вовремя она оборвала беседу, они уже пришли.

Классиком был известный Лютикову писатель, назовем его М., как Ян Флеминг именовал из соображений секретности начальника тайной службы ее величества.

Был он невысок, но дороден, крутолоб, и в серых глазах его постоянно шла напряженная работа мысли. Лютиков еще обратил внимание, что по сравнению со своими же фотографиями предсмертного периода М. выглядит куда моложе и активнее. Оно и понятно, Муза Нинель потом Лютикову доступно объяснила, что с Классиками работают и не только имиджмейкеры, их еще специально моложе делают, чтобы чувствовали себя лучше, понял? И так она кокетливо губки облизала, что Лютикову, несмотря на его не такой уж большой возраст, немедленно захотелось стать моложе.

Сели за стол.

Изобилие здесь было не в пример экспериментальной райской обители. Лютиков чувствовал себя как колхозник, которому предложили посмотреть кинокомедию «Кубанские казаки». Ананасов он и при жизни не ел, поэтому и сейчас к ним не притрагивался. Не были мы богатыми, рассуждал он, нечего и привыкать. Муза, в отличие от Лютикова, вела себя более непосредственно — тут же надкусила огромное красное яблоко, положила его рядом с собой и потянулась за гроздью винограда, на которой каждая виноградина была размером в крупный абрикос.

М. стариковски шутил, подливая Лютикову коньяк и заинтересованно поглядывая на Музу. От таких взглядов поэт почувствовал раздражение. Но в гостях — не дома! Приходилось терпеть и ждать, когда разговор пойдет о высоком искусстве. Честно говоря, Лютиков не мог понять, за какие заслуги этого моложавого старикашку в райские Классики произвели. При жизни литературные заслуги М. были невелики — написано им было несколько бытовых повестей да пересказаны с монгольскою деяния небожителей. Пробовал он себя и в таком хитром жанре, как фантастика, но ведь известно, что фантастика требует тайн, а у М. все тайны оказались простыми, поэтому особой любви его произведения у странного племени, именующего себя фэнами, так и не вызвали.

В Раю М. оживился. Почти каждый квартал в «Небесном надзирателе» или в «Райской гвардии» начали печатать его повести и романы из жизни святых и угодников. Дебютировав в Раю повестью о Даниле-затворнике, М. последовательно написал романы «Архангел над Африкой», «Вольготно жить нам в небесах» и трехтомную эпопею «Войди в каждый Рай». Заблудшая душа в этой эпопее в земной жизни погрязла в пороках, но перед смертью покаялась, отмолила грехи и теперь, путешествуя по райским обителям, с ужасом вспоминала свою неправедную жизнь.

Скорее всего, именно эта эпопея и послужила положению М. в демиурги.

Беседа за столом, однако, не клеилась. Возможно, это было обусловлено тем, что сам М. наливал себе из маленького кувшинчика настойку из райских яблочек, а Лютикову щедро плескал в стакан армянский коньяк из трехлитровой и оттого кажущейся бесконечной бутылки. Какие он при этом преследовал цели, Лютиков не знал, но, если говорить честно, догадывался, что захотелось зловредному старикашке М. посетившего его поэта споить и Музу у него хорошенькую увести.

На все вопросы Лютикова о процессе творчества М. отвечал уклончиво и ссылался на Бога и молитвы. Этим он ужасно не понравился Музе Нинель. Не любила Муза, когда их тяжелая и неблагодарная работа остается в тени. Поэтому ей очень хотелось увидеть Музу, которая работала с М., но той не было — или услал ее куда-то сладострастный старичок, или сама она, устав от этого зануды, взяла себе выходные.

Улучив момент, Муза Нинель сердито толкнула поэта.

— Лютик, ну что ты расселся, как дома? Пора нам уже, ты на коньяк особо не налегай, я ведь не жена тебе, чтобы до дома волочь!

Все-таки волновалась она за Лютикова.

И он заторопился.

М. долго не хотел их отпускать, уже откровенно плотоядно поглядывая на Музу Нинель и предлагая им спуститься в его погреба, чтобы откушать особый нектар, сделанный им собственноручно по греческому рецепту, который М. нашел в одной из древнегреческих рукописей, а заодно и сами рукописи посмотреть, ведь занятно же глянуть, как и на чем творили современники Гомера.

Муза, заметив желание Лютикова спуститься, дерзко сказала М.:

— Ваши рукописи интересны, но нам уже пора!

М. неохотно проводил их до выхода и даже попытался на правах знакомого облобызать Музу Нинель в щечку, но та не далась. С Лютиковым М. попрощался суховато, но доброжелательно:

— Приятно было поговорить с перспективным и думающим человеком. Заходите, Володя, всегда буду рад вас увидеть, и Музочку не забывайте, очень она украсила наше общество, прямо розой она среди нас, сухих и колючих кактусов, смотрелась! Заходите, буду рад! — И ножкой шаркнул, и ручку Нинель галантно поцеловал, только вот смотрел вслед уходящим гостям сухо и трезво, так обычно смотрят, когда донос обдумывают!

До экспериментальной обители они летели довольно долго и неровно. Сказывалось невоздержание Лютикова. Хмель сделал поэта отчаянно смелым, и уже при прощании он вдруг неловко охватил Музу обеими руками и принялся целовать. Поначалу Нинель только похохатывала и уворачивалась, а когда Лютиков проявил некоторую нескромность, даже рассердилась.

Правда, потом простила.

Простившись с Музой, Лютиков пришел домой в полной восторженности чувств. Эта восторженность требовала немедленного выхода, и Лютиков, даже не присаживаясь к столу, торопливо набросал в блокноте:

А утро принесло с собой день встреч.

Прилетели поклонники и поклонницы, о которых когда-то говорила Муза.

Происходящее немного напоминало встречу детей и родителей, приехавших к ним в пионерский лагерь.

Сначала безоблачную синеву неба усеяли многочисленные белые бабочки, которые при их приближении оказались обитающими в Раю душами. Любителей поэзии оказалось на удивление много, некоторые прилетели с позолоченными арфами, как оказалось — петь свои песни на стихи проживающих в экспериментальной обители поэтов.

Лютиков всегда с уважением относился к бардам, находя в них таланты, которых был лишен сам. Но то, что демонстрировали владельцы арф... С поляны он ушел в смиренных чувствах и вовремя — как раз прилетевшие райские голуби начали доставать принесенное ими спиртное. Староста Сланский пытался навести порядок, но активистов было слишком мало, гостей наоборот — слишком много, а потом появился херувим и принялся что-то зычно шептать старосте на ухо. Сланский махнул рукой и смирился.

После этого на поляне началось нечто, живо напомнившее Лютикову День торгового работника, на который его однажды пригласила знакомая. Было это, как припоминал Лютиков, летом, лесочков вокруг хватало, а продавцы, совершившие возлияния богу Вакху, совершенно отвязались, поэтому знакомая его, которая пробовала писать стихи и вздумавшая на природе расспросить поэта о сложностях и тайнах стихосложения, поминутно ойкала, краснела, держась обеими руками за локоть Лютикова, и Владимир Алексеевич, целомудренно пожалев ученицу, отвел ее в автобус, где они и просидели до возвращения в город. Странное дело, после этой поездки знакомая стала сторониться Лютикова, а поэтический дар у нее начисто пропал.

На этот раз Лютиков не стал искушать судьбу, хотя среди поклонниц были очень даже симпатичненькие. Но на Лютикова они поначалу внимания не обратили, а знакомиться с женщинами за свою земную жизнь поэт так и не научился. Что ему было делать на поляне, где даже уже сам староста Сланский обнимался с какой-то полной любительницей поэзии, почитающей Сланского за крупную литературную величину?

Нет, не будем врать, присутствие поклонниц волновало Лютикова, он вообще, как всякий уважающий себя поэт, был к женщинам неравнодушен. Нет, он, конечно, не смог бы, как некоторые собратья по поэтическому цеху, жениться ежегодно и каждый раз удачно. Но все-таки... Но все-таки... Была в женщинах тайна, так при жизни и не разгаданная Лютиковым.

Антон Дар учил его обращению с женщинами.

«Ты с ними попроще, — говорил он. — Возьми фанфурик шампанского, коробочку конфет, выпейте, почитай ей свои стихи про любовь, а уж когда разомлеет, бери ее голыми руками. Говори, что любишь, только не обещай жениться. Тут главное, чтобы было где, потом необходимо желание, а самое главное — женщина должна тебя за душу брать. Тогда у тебя кураж появляется и все само получается».

Дару можно было верить. У него в каждом томике опубликованных стихов десятка два-три стихотворений были с посвящениями женщинам и все разным.

Антон был непостоянен, как парус в море, и любвеобилен, как мать-героиня, имеющая пятнадцать детей разной национальности. Непостоянство приводило к тому, что время от времени очередная брошенная пассия являлась к нему домой и устраивала, как это ни странно, скандал его супруге. Потом они мирились с ней, и у жены Дара всегда было много сочувствующих и жалостливых подруг. «Ой, Нина, — вздыхали подруги. — И как ты с этим кобелем живешь?»

Любвеобильность тоже доставляла поэту неприятности. Обманутые мужья ловили его на улице, вывозили в леса, окружающие Царицын, даже дважды запирали в подвалах и морили голодом до полного отказа от очередного предмета воздыханий. Дошло до того, что его прямо в отделении Союза писателей в присутствии собратьев по перу дважды ударил кулаком в ухо закадычный друг Коля Карасев, вернувшийся домой в тот момент, когда Антон Дар на кухне целовал ручки его супруге. Из-за пристрастия к женщинам Антон Дар всегда выглядел немного ободранным — то синяк предательски темнел под глазом, то нос был подозрительно распухшим, то глазки становились маленькими и красными, совсем как у прозаика Бабулькина в период его творческих запоев.

К великому сожалению, Владимир Лютиков уроков своего талантливого товарища не усвоил, потому и бежал постыдно с творческой встречи мастеров поэтического слова. Сейчас он шел посредине улицы, лицо его было уныло, Лютиков размахивал руками и сам себя утешал, причем делал это бестолково и косноязычно. Более всего его удручало, что староста Сланский и тот вел себя с поклонницами так, словно написал если не «Медный всадник», то не меньше, чем «Горе от ума».

«Ну и пусть... — бормотал Лютиков. — Настоящий талант не должен размениваться... Ну какие там Анны Керн?Близко никого не поставишь! Да и что, собственно, Анна Керн? Пушкин потом такое о ней написал! Любвеобильная была бабенка, только и подфартило ей, что Александр Сергеевич ей свое чудное мгновение посвятил! Вот сейчас пойду и напишу что-нибудь такое! Чтобы все ахнули! Чтобы даже Сланский с Зарницким-Кроликовым прониклись!...»

В глубине души Лютиков, конечно, понимал, что ничего он сегодня не напишет, а посидит немного, выпьет коньяка из той бутылки, что лежала у него в тайнике по причине еще не отмененного сухого закона, а потом будет прислушиваться к доносящимся с лужайки воплям и жалеть себя.

Вот тут-то Лютикова и окликнули.

Владимир Алексеевич обернулся и увидел, что его догоняет моложавая и довольно стройная темноволосая дама.

— Владимир, — сказала дама, довольно жестко хватаясь за локоть Лютикова, и хватка эта была мертвой. — Я хотела бы поговорить с вами о ваших стихах!

Лютиков увидел ее энергичное, но несколько худое лицо. Да, это была не Анна Керн! «Так ведь и я не Пушкин!» — возразил себе Лютиков.

— Что ж, — сказал он, стараясь соблюдать достоинство и вместе с тем уважение к поклоннице. — Давайте зайдем ко мне, посидим, поговорим...

— Который домик ваш? — зорко огляделась поклонница.

Через полчаса Лютиков знал о ней все.

Нина Васильевна Морозова была роковой женщиной.

В детские годы, которые прошли в знаменитом сибирском поселке Тында, мальчишки дрались за то, чтобы сидеть с ней рядом — сначала на горшочке в детском саду, потом за одной партой в школе и далее в торговом техникуме и институте того же профиля.

Первый поклонник, которому Нина Васильевна отказала в пятнадцатилетием возрасте, покончил с собой, бросившись в воды Енисея. Одежду его нашли, а тело навсегда унесло в Северный Ледовитый океан. Долгое время, чтобы избежать повторения таких несчастных случаев, Нина Васильевна тайно встречалась с учителем физкультуры. К сожалению, тот не смог сохранить секретность их союза, в результате разглашения тайны был уволен из школы и впоследствии спился, так и не женившись. Следующим поклонником Нины Васильевны стал педагог техникума, где она училась. Педагог этот любил ее до безумия и потому ставил оценки, лаже не заглядывая в билеты, которые доставались на экзамене его любимой. Но и здесь нашлись недоброжелатели, которые подло донесли в ректорат о связи педагога и Нины Васильевны, в ректорате беспринципно решили этой жалобе дать ход, для чего  комиссионно проверили знание студенткой основ предмета, который вел влюбленный преподаватель. Результатом этой проверки явилось увольнение преподавателя, отчисление из техникума Нины Васильевны и загубленная на корню любовь, достойная пера Данте и Петрарки.

Нине Васильевне пришлось вернуться домой. Она поступила на работу в поселковый магазин и заочно — в торговый институт. Родители настояли, чтобы она вышла замуж. Разумеется, выдали ее не по любви, отчего сразу восемь ее сверстников пытались отравиться питьевым спиртом, а еще трое в отчаянии ушли в тайгу.

Выезды Нины Васильевны на сессии в областной центр сопровождались бурными романами, отзвуки которых иногда доходили до самой Тынды. Безумно любивший Нину Васильевну муж не выдержал жизни с роковой женщиной и постыдно бежал. Исполнительный лист (к тому времени у Нины Васильевны было двое детей) нашел беглеца в городе Уэлен, крайней восточной точке огромного российского государства, но подлый муж, не желая платить алименты, встал на лыжи и ушел по льдам к Северному полюсу. По одним сведениям, он там и захоронен в могиле норвежских полярников, по другим — он все-таки благополучно пересек ледовый материк и оказался в Канаде, где благоденствует и доныне.

Родители с трудом дождались окончания дочерью торгового института и поставили перед ней ультиматум — выйти замуж и остепениться или навсегда покинуть родину. На такой тяжелый шаг Нина Васильевна решиться не могла, поэтому снова вышла замуж. На этот раз ее мужем стал промысловый охотник, который по девять месяцев в году был в тайге, а три месяца отсыпался наподобие бурого медведя. Нина Васильевна была с ним счастлива, муж от нее ничего особенного не просил, в еде был неприхотлив, а все, что требовала ее поэтическая и воздушная душа, она получала от любовника, который заведовал в Тынде потребкооперацией. Однако и здесь вдело вмешался черный случай, видимо, небесам было угодно, чтобы любовник  был у Нины Васильевны последним.

Муж неожиданно вернулся домой и застал жену и любовника спящими в постели. Будить он их не стал, а, прикрыв за собой дверь, вышел на улицу и принялся деловито снаряжать жаканами два ствола своею любимою ружья «Белка». Третий ствол опытный промысловик зарядил мелкокалиберной пулькой. Охотником он был неплохим, имел на своем счету немало медведей и изюбров, а белке за сто шагов попадал точно в глаз. Удивительно ли, что и в этой сложной ситуации охотник не оплошал? Два жакана оставили без руководства потребкооперацию, мелкокалиберная пулька, пусть и не с расстояния в сто шагов, попала куда следует и привела Нину Васильевну в Рай, ибо в Чистилище учли, что выходила она замуж без любви и пострадала, соответственно, из-за отсутствия оной.

— И вот я чего подумала, Владимир Алексеевич, — сказала Нина Васильевна, залпом выпивая еще рюмку коньяка и увлажнившимися лукавыми глазами поглядывая на поэта. — Читала я ваши стихи... Хорошие они у вас, жалостливые такие и чувства в них большие имеются. Написали бы вы обо мне?

Предложение застало Лютикова врасплох. Он как раз лихорадочно вспоминал уроки своего друга Антона Дара и прикидывал, как бы ему поестественней подойти и уронить ладонь на грудь роковой женщины. Чтобы это выглядело не слишком навязчиво, так сказать, словно бы случайно... Что будет потом, Лютиков не загадывал — боялся.

— Я подумаю... гм-м... подумаю, — пообещал Лютиков, отводя взгляд в сторону.

— Я понимаю, — сказала Нина Васильевна, — за так сейчас и птичка не чирикает. А уж чтобы такой человек, как вы, писать обо мне стали... Я ведь хочу как лучше, Володя, а чтобы вас вдохновение не отпускало, я готова предоставить вам свое роскошное тело, это последнее и самое дорогое, что я имею.

Сказав эти слова, Нина Васильевна подошла к тахте Лютикова и привычно приняла на ней соблазнительную позу. Только вот поза эта оказала на Владимира Алексеевича совершенно противоположное воздействие. Слишком деликатного душевною сложения он был, чтобы ему вот так предлагали свое тело, словно это и не тело вовсе было,а какой-то залежалый магазинный товар вроде яблочного повидла или черствых пряников.

— Я подумаю, — снова пообещал он. — Ну, спасибо, Нина Васильевна, за ваш рассказ. Не влиться ли нам сейчас в ликующую толпу гуляющих?

— Вы отказываетесь? — трагическим шепотом спросила она. — Я правильно вас поняла? Вы от меня отказываетесь?

— Понимаете, — залепетал Лютиков, — как вам это сказать... Не в форме я сегодня. Поэты ведь такой народ, Ниночка, им обязательно особый душевный настрой подавай. Извините...

Хлесткая пощечина обожгла его щеку.

— Ты еще пожалеешь об этом! — пообещала Нина Васильевна. — Ты еще на коленях меня будешь умолять! Импотент!

И она, театрально зарыдав, выскочила из комнаты.

Плач ее постепенно удалялся.

Лютиков сел в кресло, потирая щеку. Впервые женщина открылась ему совершенно с незнакомой стороны. И надо же было такому случиться после его кончины!

Он еще сидел и переживал происходящее, когда прилетела Муза.

Зависнув над креслом, Муза Нинель брезгливо осмотрела стол, рюмку со следами губной помады на ободке, поморщилась и оглядела Лютикова.

— Развлекался?

Лютиков вздохнул.

— Я, как дура, в редакциях за него цапаюсь, — сказала Муза Нинель в пространство, — с апостолами договариваюсь об академическом издании, а он тут куклу крашеную притащил и коньяк с ней хлыщет. Ну, говори, наверное, ведь не только коньяк пили? Было, Лютиков? Было?

Лютиков отрицательно помотал головой.

Муза Нинель нервно засмеялась, подлетела к тахте и сняла с подушки длинный черный волос.

—  Не было говоришь? - переспросила она, внимательно разглядывая волос. — Крашеный. Этой твоей поклоннице под сорок уже, Лютиков. Что ты себе моложе найти не мог?

Держа волос двумя пальцами, как неотвратимую улику, она порхнула к сидящему Лютикову, дрогнувшим голосом сказала:

— Гад ты, Лютик! Я за нею уродуюсь, а он...

И щеку незадачливою поэта хлестко ожгла вторая пощечина.

Муза Нинель, разумеется, тоже заплакала, но плакала она чистыми и светлыми слезами, как только и могут плакать влюбленные, полому ее плача на улике не было слышно.

Лютиков посидел немного, оглаживая пострадавшие щеки, допил коньяк и вышел на улицу.

На далекой поляне звенели арфы.

Судя по доносящимся словам, там пели сразу несколько песен, поэтому все сливалось в какую-то дикую какофонию.

И тут Лютикова окликнули.

Он повернулся.

Душа, что его окликнула, выглядела несчастной.

Она и была несчастной.

Очень душе хотелось курить. Но вы ведь знаете правила в экспериментальном Раю, здесь и выпивку уже не поощряли, чего уж про курево говорить, когда в Раю, как в допетровские времена, любого, у кого шел дым изо рта, за пособника Сатаны считали!

Слово за слово Лютиков с несчастной дудкой разговорился и понял, что она и в самом деле несчастная. Курево что! Можно было и потерпеть. А вот земная жизнь души не сложилась. Да что там не сложилась! Издевались над ней при жизни бюрократы из небесной канцелярии.

Всю жизнь душа этого человека стремилась на небеса, а ее туда не пускали.

Родился Валентин Николаевич Цуриков, как отрекомендовалась несчастная душа, в городе Урюпинске Царицынской области в семье военнослужащего. Папа его служил во внутренних войсках и охранял заключенных, которые отбывали наказание в местной колонии. Вот именно из-за того, что папа был занят важным государственным делом, сын его, как это часто бывает, рос неправильно и имел в своем воспитании серьезные пробелы. Он даже судим был, только но малолетству Валентину Сурикову дали условный срок. Тут уже отец, конечно, приложил свои натруженные руки, чтобы это испытание сын его выдержал с честью.

Нет, в детстве ничего особенного не замечалось, разве что повышенная травматичность — там, где после падения другие терли ушибы и бежали играть дальше, у Цурикова обязательно случались разрывы связок, вывихи и переломы. К одиннадцати годкам его смело можно было использовать в качестве наглядного пособия для кабинета травматологии в любой поликлинике.

Налицо была преступная прикосновенность к пробабилитности, только в случае с Цуриковым пробабилитность, или прикосновенность к случайности, выглядела совсем уже не случайно. Было очень похоже, что Господь Цурикова хочет прибрать к себе, только в последний момент почему-то от своего замысла отступает.

А надо сказать, что для Господа нашего вседержителя это нехарактерно.

И если детство и юность Цурикова прошли более или менее спокойно, ведь на молодом организме все заживает, как на собаке, а судимость, полученную по молодости лет, можно было во внимание не принимать, то после тридцати лет его жизнь приобрела драматический и даже трагический характер, ибо с этого возраста она ходила рука об руку со смертью.

Первый раз Цуриков упал с лестницы во дворе дома. Приехавшие врачи констатировали смерть. Семья потратилась на гроб и венки, да напрасно — в день похорон мученик встал из гроба, изрядно напугав всех, кто пришел его хоронить.

Второй раз Валентин Николаевич выпил денатурата. Доза была смертельной, после трех стаканов и более подготовленные граждане вроде бомжей или работников химических комбинатов не выживают. Ну, натурально, опух и посинел. Врач даже смотреть его не стал, сразу выписал акт о смерти. И поторопился. Гроб еще не успели привезти, а покойник уже кормил цыплят во дворе своего дома.

Не прошло и года, как с Цуриковым стряслась новая беда.

На Святки его два дня не было дома, а на третий день его обнаружили в сугробе неподалеку от хутора Забурдяевский. Руки, ноги и все остальное у Валентина Николаевича было белым, пульс не прощупывался, сердце, естественно, не билось. Цурикова отвезли в морг районной больницы, и оповещенная о его кончине супруга принялась готовиться к поминкам — самогона нагнала, кабанчика зарезала, чтобы приготовить чинютки, сычуг и гуляш. Даже сухофруктов на компот привезла.

И напрасно.

Уже во второй половине дня Цуриков пришел в себя, сел на железном столе и, зябко ежась, сказал спокойно выпивающему сторожу: — Зема, оставь!

Водку за сторожа он, конечно, допил, зачем она, водка, покойнику-то, но вот похороны самого Цурикова опять пришлось отложить. Хоронить пришлось сторожа.

В четвертый раз его привезли из района, где в полях наш мученик пытался снять несколько километров высоковольтного провода, но был поражен разрядом тока высокого напряжения. Лицо у него было черным, от мученика несло паленым мясом, и уже трижды допустившие ошибку врачи после недолгого консилиума с облегчением заметили: — Теперь уже точно не встанет!

И снова ошиблись. На этот раз наш Валентин Николаевич пришел в себя уже на кладбище, но с момента воскрешения приволакивал одну ногу и начал картавить, чего за ним смолоду не замечалось.

Больная нога и подвела мученика в пятый раз.

Роковой случай произошел на Крещение.

Возвращаясь от соседа за полночь, мученик напугал жену, которой показалось, что в дом забрались грабители. Цуриков, конечно, увернулся бы, но подвернулась больная нога. Удачный удар, нанесенный супругой чугунной сковородкой по лбу Цурикова, и привел к давно ожидаемому летальному исходу.

Но тут уже засомневались врачи.

— Ох, Мария Васильевна, — сказали они хором безутешной супруге, которой предстояло снова тратиться на похороны и поминки. — Мы ведь его уже несколько раз хоронили. Как бы снова не ошибиться. Давайте дней пять подождем!

Подождем, так подождем, чем более что морозы, случившиеся на Крещение, ожиданию даже способствовали.

Тут уж в Чистилище засуетились.

После первых четырех раз они тоже спохватились, мученика нашего вне очереди в списки на успокоение внесли. Ангела послали, чтобы ситуацию проконтролировал и руку жены направил. А его души опять в Чистилище нет!

Пришлось Ангела посылать еще раз.

Возвращается тот и докладывает, так, мол, и так, на этот раз мы свое дело сделали, теперь не мы, врачи виноваты, они, стервецы, кочевряжатся, еще раз во врачебную ошибку впадать не хотят!

На небесах запросто. Кто там разбираться будет, кто и в чем виноват?

Гаврила Принцип в австро-венгерского принца пальнул, а расхлебывались за то вся Европа и половина Азии. Матушка Адольфа Шикльгрубера поленилась на аборт сходить, а отдувался за это весь мир.

В нашем случае, конечно, все попроще было — шмальнули с небес молнией, и все дела.

Так и предстали перед Господом нашим вседержителем — мученик бессмертный, три врача из районной больницы, супруга со сковородницей. Все остальные жители сгоревшей деревни оказались случайными жертвами.

Цурикова посчитали достойным Рая. Если рассуждать по совести, то о каком Рае могла идти речь? Не было такой заповеди, которой он не нарушил, разве что кумира себе не сотворил. Но тут щекотливая деталь выяснилась, Цурикова по спискам еще в малолетстве Господь должен был прибрать. Но — просмотрели! Кто же свою небрежность напоказ выставлять будет, тем более что этим орлам из Ада мизинец дай, они всю руку заглотят? Вот и пришлось идти на компромисс.

Все сделали по уму. Только вот Цурикова не спросили. А Валентину Николаевичу Рай не особо понравился. Ничем он не отличался от его не слишком удачливой жизни на Земле.

Цуриков подумал немного и подал заявление. Так, мол, и так, грешен, считаю себя недостойным, прошу изменить место содержания.

Тут уж за него архангелы взялись.

Вызвали его, объяснили все. Пообещали такое о нем рассказать, что после этого для грешной души Цурикова котла свободного в Аду не найдется. Пообещали, что не только ему там париться, но и всем его потомкам до седьмого, естественно, колена.

— Дети-то за что? — взрыдал наш мученик.

— За глупости родительские, — объяснили ему. — Это только у вас на Земле говорят, что дети за родителей не отвечают, а у нас, если необходимость возникает, и внуки за дедов отвечать станут, да что внуки, правнукам и правнучкам несладко жить будет!

Вот и пришлось Цурикову с райской жизнью смириться.

Более всего Валентина Николаевича огорчало отсутствие в Раю курева и гармошки. Без того и другого райская жизнь казалась ему пресной.

— Сюда-то чего прилетел? — спросил Лютиков. — Здесь же любители поэзии собрались!

— А я знал? — возразил Цуриков. — Смотрю, народ полетел. Ну и я, значит, тоже...

Он мрачно помолчал, потом спросил Лютикова:

— Смотрю я, народ вы здесь умный, образованный. Подсказал бы кто, как отсюда выбраться. Измаялся я здесь. Уж лучше в котел со смолой, чем каждый день по одному распорядку.

— А у вас как? — полюбопытствовал Владимир Алексеевич, и тут же ему за себя стыдно стало. Словно с высот каких он к этому райскому бедолаге обращался. Барин, понимаешь, и интересуется — как вы здесь без меня?

— А как у нас может быть? — охотливо отозвался Цуриков. — Подъем в шесть ноль-ноль... К этому я привык, мы в деревне на утреннюю дойку еще раньше вставали. Но физическая зарядка зачем? Они мне талдычут все: в здоровом, мол, теле — здоровый дух. Откуда ему, здоровому-то духу, взяться после всех земных передряг? Они в сугробе замерзали? В морге на столе просыпались? Их током шарахало, так чтобы с опоры орлом лететь монтажными когтями вверх? Жена их сковородкой по морде била? И гармошку, гады, отняли, говорят, не положено в Раю, а на арфе я играть не умею, да и мелодий ихних не знаю. Потом нектар и амброзию принимаем. Примем и до обеда псалмы поем. После обеда — экскурсия по божеским местам. Поколесил Господь, не в обиду ему будет сказано!

Потом чтение Библии, проповедники разные выступают, туманные места из писания разъясняют... Иногда, правда, соревнования мучеников христианских проводятся, кого быстрее львы разорвут, или кто быстрее в печи зажарится, вот там интересно бывает. Только соревнуются они редко, — Валентин Николаевич вздохнул. — Отбой в десять... Хорошо еще, что суббота и воскресенье — святые дни. Тут уж, действительно, никто не лезет. Хочешь, самогоночки прими, хочешь, золотых рыбок в реке поуди. Вытащишь ее, она плавничками забьет, чего изволите, любое желание выполню... — Цуриков снова вздохнул. — Кабы любое! Дернул бы я от этой тоски, только бы меня и видели! Чего мне тут? Хозяйства нет, знакомых никого нету, одна бабка Авдохина в Раю оказалась, так ведь с ней и погуторить толком нельзя, только косточки знакомым бабам перемывает, грехи ихние вспоминает, которые ей до скончания известны стали...

Ах, бесхитростная душа!

В земной жизни некоторые грехи замаливают, постятся, из церкви не вылезают и все для того, чтобы иметь призрачную надежду попасть в Рай, а этому подфартило, глаза высшие силы на его далеко небезгрешную жизнь закрыли, а ему райская жизнь не нравится.

Воистину несчастный человек!

Лютиков просто не мог не проникнуться к грешному мученику сочувствием, даже случившееся с ним самим сразу как-то отошло на второй план.

— Терпи, Валентин, — сказал он просто для того, чтобы не молчать.

Цуриков вздохнул еще тяжелее.

— Думалось, в Царствии Небесном спокойствие найду, — сказал он. — Только и здесь все, как у нас, баре как были в силе, так и остались, а простому смертному только и осталось, что самогонку жрать да золотых рыбок из речки таскать. А тебя и здесь учат — был тут на днях один, Фомой Аквинским назвался. Уж так он красиво пел, так красиво! А я ему и говорю, мол, давай махнемся? Я буду людям мозги пудрить заместо тебя, а ты на мое место — золотых рыбок удить. Так отказался, брехать начал, что у каждого свое назначение после смерти, кому, говорит, что дано...

Ты вот тоже, небось, думаешь, что твое назначение бумагу складными строчками марать, а наше дело за тобой их подчитывать. Оно так, конечно, один складно врет, читать его одно удовольствие, но большинство-то так, только чернила с бумагой переводят. И некому им сказать, что не делом они занимаются.

Теперь уже вздохнул Лютиков.

Подобные мысли ему самому не раз в голову приходили при жизни, но Лютиков от этих крамольных мыслей открещивался. Оно ведь как бывает? Скажут в детстве, что ты талант, и — пиши пропало. Кому хочется посредственностью быть? Каждый ведь в глубине души считает себя исключительным и непохожим на всех остальных. А если еще люди тебе это подтверждают? В чужие души не заглянешь и не поймешь — так ли они на самом деле считали или тебе приятное сделать хотели? Вот и мучаешь себя потом, оправдываешь кем-то сказанное. А главное — себе доказать хочешь, что сам ты прав и люди в тебе не ошибались.

Настроение у Лютикова окончательно испортилось.

Он ведь зачем на улицу вышел? Конечно же не для того, чтобы чужим бедам сочувствовать. Все ему казалось, что Муза Нинель вернется и возникшие недоразумения растают как дым. А то ведь что получилось? От роковой женщины он получил по физиономии за воздержание, а от Музы Нинель за мнимую распущенность. Ну разве это не было обидным? Это ему сейчас окружающие сочувствовать должны были, а не он им!

И, словно подслушав мысли поэта, покойный Валентин Николаевич Цуриков одобрительно замены:

— А ты, парень, жох. Я пока тут сидел, с твово дома две бабенки вылетели. Одна краше другой, только первая вроде с наших, а у второй я крылышки углядел. Ты, парнишка, бабенкам с крылышками не особливо доверяй, они с виду такие воздушные, а глянешь повнимательней — вылитая ведьма, только помела не хватает!

Лютиков поморщился. Мнение собеседника о Музе Нинель было ему неприятным, пытаясь вернуть утраченное равновесие, Лютиков хмуро сказал:

— Первая-то еще хлеще. При жизни кучу мужиков в гроб загнала и тут хвостом вертеть пытается!

— А бабы, они такие, — охотно подхватит гему Цуриков. — Им чуть поблажку дай, такие кусты на лбу вылезут, куда там оленю!

Лютикову слова мученика не понравились.

Он сухо попрощался и ушел домой.

Настроение у него было... О каком настроении речь? Представьте, что вы сбежали из веселой компании, отказались от любви роскошной, хотя и несколько экзальтированной женщины, дважды получили за это по морде, а теперь еще вынуждены выслушивать слова лично вам неприятного типа, который и в общество-то ваше попал по ошибке. Будет у вас настроение? Очень сомнительно.

Тем более что поправить это испорченное настроение в доме оказалось нечем — роковая женщина Нина Васильевна Морозова вылакала весь коньяк.

И Лютикову ничего не оставалось делать, как сесть за стол и написать печальное стихотворение. Удивительное дело, но по смыслу своему это стихотворение ровно ничего общего не имело со случившимися событиями.

Когда тебя бьют по морде, это еще вполне терпимо.

Синяки сходят, боль забывается, и все можно начинать сначала. Желающие могут посмотреть на бытовых хулиганов. Чем они только не лупят друг друга во время своих бытовых скандалов!

В Царицыне был случай, когда один такой хулиган нанес телесные повреждения своему собутыльнику ножным протезом, предварительно отстегнув его от ноги. Так и видится занятная картинка: в комнате двое пьяных людей. Один, отстегнув протез, бьет товарища этим протезом по голове. Пострадавший кричит и увертывается, мечется по комнате, но тщетно — его одноногий мучитель гораздо проворнее, поэтому бытовая ссора заканчивается лечением пострадавшего в больнице и горючими слезами виновника случившегося, который вдребезги разбил о голову собутыльника свою деревянную ногу, а теперь еще и осознал, что совершил не героический, но уголовно наказуемый поступок.

На костылях он ходит в больницу и уговаривает своего бывшего соперника забрать заявление из милиции. Одновременно они пытаются добросовестно вспомнить причины, которые развели их по разные стороны баррикад, и не могут вспомнить!

Самое смешное, оба они были соседями Лютикова по дому и после того как все утряслось, продолжали по очереди заглядывать к Лютикову занять денег на совместную выпивку. При этом каждый из них жалостливо рассказывал свою версию случившегося. Оба чувствовали себя потерпевшими. Один демонстрировал шрамы на голове и со слезами в глазах рассказывал, как он искал дверь, чтобы убежать, и не находил ее. С каждым разом рассказ становился все живописнее, а протез все увеличивался в размерах, пока не превратился в исполинскую и почти мифическую деревянную ногу. Второй с такими же слезами в красных от постоянных возлияний глазах вспоминал, какой у него был прекрасный протез, он ведь и не скрипел почти, главное — надо было беречь его от сырости и вовремя смазывать деревянным маслом крепления в суставе.

Получив деньги, они по очереди ходили в магазин, но выпивать продолжали вместе. Правда, теперь между собой они не враждовали, занимаясь бытовым хулиганством по дому — там потихоньку нагадят, в другом подъезде бутылку пустую оставят, и не просто оставят, а обязательно разобьют, чтобы труднее убирать было.

Странное дело, раньше Лютиков раздражался, увидев эту парочку, а теперь вспоминал едва ли не с умилением. Кончина на него так, что ли, подействовала?

Он рассказывал эту историю Музе Нинель.

Муза с ногами сидела в кресле и внимательно слушала Лютикова. Видно было, что Муза поэта не простила, просто куда же деваться, если кончина Лютикова их вместе свела и одну цель перед обоими поставила?

— Дурак ты, Лютик, — сердито сказала Муза. — Нашел с кем меня сравнивать! И все вы идиоты, могилы еще в венках, а они такой ерундой занимаются! Нет, Лютик, я тебя не понимаю, вроде бы умный мужик и с виду очень даже ничего, а польстился на мымру старую! Разве мало сюда попадает молодых и хорошеньких? Так нет, выбрал крашеную стерву, я о ней справки наводила, трех мужиков в гроб загнала, один от нее на край света на лыжах сбежал! Слава Богу, нашелся один умный, прямо снайпер, а тут — Лютиков! Нет, Лютик, ты скажи, она хоть темпераментная? И не отворачивайся, подлая твоя душа, не отворачивайся! Мало я тебе по морде дала, надо было башку оторвать! Нет, ты мне скажи, Лютик, ну разве такой можно посвятить «Я помню чудное мгновенье»?

Лютиков помалкивал. Он еще при жизни на примере своей жены крепко-накрепко усвоил, что с женщинами спорить бесполезно. Впрочем, большинство из читателей люди семейные или будут таковыми, а потому или уже испытали или в недалеком будущем испытают все прелести общения с женщиной на собственном опыте. Не будем заниматься поучениями, однако заметим, что возражать женщине — все равно, что спорить с начальством. Выгнать с работы, конечно, не выгонят, но наслушаешься в отношении своего ума и достоинств столько, что даже самому станет страшно, в зеркало будешь заглядываться — неужели это про меня?

Муза Нинель лениво перебирала записи в блокноте Лютикова.

— Повторяться начал, — строгим голосом учительницы младших классов сказала она. — Господи, Лютик, ну что тебя на воспоминания о земной жизни потянуло? Ты ведь понимаешь, на небе совсем другое требуется. Осанну слабо написать?

Она хихикнула.

— Да не хмурься ты, Лютик, знаю, что не хочешь так писать. Ну и правильно. Пиши, как пишется. И без меня найдется кому тебя учить... Лютик, не хмурься, я тебя давно уже простила!

Вот так — сначала тебя бьют по физиономии, а потом еще за это прощают.

Владимир Алексеевич посопел немного недовольно, но возражать не решился. Простила? И — слава Богу! Уж больно привлекательно Муза Нинель сегодня выглядела.

Лютиков подсел поближе, делая вид, что внимательно вслушивается в замечания Музы, потом ловкой рукой предпринял некоторые разведывательные движения. Муза Нинель сурово сдвинула брови, но ничего не сказала. Стало быть, действительно не сердилась.

— Сиди спокойно, — приказала Муза Нинель. — Сейчас мы критические размышления о тебе читать будем. Я целую подборку принесла. И не лабунься, Лютик, я тебе не какая-нибудь старая крашеная мымра, которая мужиков своих в могилу сводила. Не лезь руками, все-таки серьезнее надо быть, я по твоим стихам скоро курсовую защищать буду! — сказала и пунцово покраснела, осознав, что неожиданно проговорилась.

Но Лютиков ее не слушал.

Нашел губами теплое ушко, покусал его нежно, а потом шепотом спросил:

— На ямб вдохновение навевать, это как — руками на себя или от себя?

— Лютик, не хулигань! — только и прошептала Муза Нинель. Прошептала и обвила обеими руками шею своего поэта.

Нет, дорогие читатели, а что бы вы еще хотели? Давно известно, что любовь и вдохновение близки друг другу — более того, любовь невозможна без вдохновения. Если директор магазина трахается с продавщицей в подсобке, то есть ли в их действиях вдохновение? Черта с два — грубый секс в этих действиях и необходимость поступать так, ведь директор может заниматься сексом с продавщицей только в подсобке или в гостинице, потому что он уже женат. Состоятельных людей быстро окольцовывают. А вот если продавец или грузчик занимается по воле случая или прихоти небес тем же самым делом с директрисой, то это происходит в куда более благопристойных условиях у нее дома или хотя бы у знакомой директрисы, если та уже замужем. И тут уже ничего не попишешь, это закон подчиненности — директор может любить продавщицу хоть за прилавком, но директриса продавцу или грузчику может отдаваться только в пристойных условиях и желательно на накрахмаленных простынях. О какой любви может идти речь, а тем более о том, чтобы при этом рождалось вдохновение. Для чего оно? Ценники на товары переписывать? Грузчик директрисе ничего не может дать, но директор продавщице обязательно дает льготы. Иначе с чего бы продавщица ему дала? Тут уж не до любви, один голый расчет!

А вот поэт и его Муза, это да. Тут без любви действительно нельзя. Потому что именно любовь рождает вдохновение. А вдохновение — вещь тонкая и хрупкая, как богемское стекло. Но любовь, под этими словами подпишется подавляющее большинство, в нашем мире встречается крайне редко. Если она случается, надо только радоваться за влюбленные души, им ведь сказочно повезло.

Нет, мы все, конечно, сочетаемся браком. А дальше все происходит, по крайней мере у большинства, по известному анекдоту, когда человек в ресторанной компании заказывает себе блюда, а потом начинает сомневаться в своем заказе и терзаться подозрениями, что было бы лучше, если бы он заказал себе то, что заказывали друзья.

Встретить человека, который ест семейное блюдо и не терзает себя сомнениями, — все равно, что встретить счастливого человека.

Вот если хотите, Лютиков Владимир Алексеевич в своей загробной жизни был счастлив. Как там у Шекспира? «Умереть, забыться и видеть сны, быть может?» Что ни говорите, а гениев дураками назвать трудно. Они знали, о чем пишут. Автор с чужих слов знает, что любовь — не вздохи на скамейке, и потому готов засвидетельствовать это в любой аудитории.

Поэт, который эти строки написал, догадывался, конечно, что пишет.

Вы уже поняли, куда я так косноязычно клоню?

И слава Богу, а то ведь найдутся такие, что ехидно спросят: а что это он имел в виду? И где любовная сцена между поэтом и его Музой? Признаюсь, честно признаюсь, что я в описании любовных сцен не мастак, а желающие клубнички могу ее вдосталь почерпнуть, листая газету «СПИД-инфо» или соответствующие журнальчики, которыми ныне заполнены все газетные киоски. Но — черт возьми! Я ведь не директор магазина, который занимается сексом с продавщицей в подсобном помещении! А читатель не свободный от работы товаровед, который наблюдает за предосудительными действиями своего директора, нарушающего в подсобке сразу несколько заповедей!

Давайте немного отвлечемся.

Предположим, Бог дал человеку талант писать. Вы уж поверьте, это не менее сложная работа, чем, скажем, выдувание из стекла различных поделок. Интересно наблюдать, как в умелых руках стеклодува колеблющийся стеклянный шар, образовавшийся из красной капли жидкого стекла, превращается в фантастический фужер на тоненькой ножке или в благородного оленя, закинувшего свои стеклянные рога в небеса. Увидеть в деревянной коряге Пана и после небольших изменений превратить корягу в произведение искусства — тоже мастерство, помноженное на талант. Поэтому я всегда восторгался людьми, которые из грубых неизящных слов вдруг творили прозрачную вещицу, именуемую новеллой или стихотворением. Ведь только безусловный талант позволил человеку написать, скажем, такие строки:

Рано или поздно, но в Раю должен был появиться новичок. Это ведь естественно, не зря же один поэт гонко подметил, «все в землю ляжем, все прахом будем».  А душа — категория бессмертная, вот она и воспаряет в небеса

К удивлению Лютикова этим самым новичком окатится хорошо ему знакомый царицынский поэт Иван Спирин. Мужик он был молодой, сорока не исполнилось. Выходило, что Бог его прибрал раньше срока.

Познав существование райской жизни, Иван Спирин не особенно огорчался за случившееся, об одном он жалел, что не успел подержать в руках новенький сборник своих стихотворений, выпушенный Царицынским областным книжным издательством.

— Нет , Вова, ты прикинь, какая подлость получилась, — жаловался он Лютикову. — Книжка-то как раз должна была выйти к концу года. А мужики мне сказали, что если книжка успеет выйти, я обязательно получу звание человека года. Нет, Володя, ты не думай, я до славы не падкий, но там ведь денежки хорошие полагались, я под них уже у Коли Карасева штуку занял! Вот, небось, мужик переживает — я здесь, а с жены моей Колька гроша ломаною не получит!

— Как ты сюда ухитрился попасть? — спросил Лютиков, разливая по стаканам контрабандно занесенный администратором коньяк. Сухой закон в экспериментальной обители все еще действовал, хоти и поговаривали о его скорой отмене. — Инфаркт?

— Из-за хреновой спортивной формы, — туманно объяснил Спирин, с любопытством оглядываясь. — А ты, Вова, неплохо устроился! И стишки, мне уже сказали, у тебя здесь пошли... Как тут, жить можно?

— Не понял? — Лютиков резал лимон. — Что значит, из-за спортивной формы? Я не въезжаю.

Спирин беззаботно махнул рукой.

— Чего там рассказывать, — сказал он. — Пришли с Карасем в издательство. Там художественным редактором Лариса Титовна, помнишь ее? И вот Лариса Титовна мне и говорит: — Ах, Ваня, Ваня, что же вы это, Ваня, написали? Ведь так не пишут! Глянул я и говорю: это почему же, Лариса Титовна, классику нашему Алексею Максимовичу Горькому слово «пингвин» с ударением на первом слоге можно писать, а Ване Спирину «сокол» с ударением на втором слоге — нельзя? Вам, Лариса Титовна, только волю дай, вы бы и Пушкина править стали.

А Лариса Титовна свое гнет: так нельзя, Ваня, так нельзя!

Ну и взыграло во мне. Я ей и говорю, а вот на спор, Лариса Титовна, хотите, перекувыркнусь и тем докажу, что можно! Ну и перекувыркнулся!

Несколько ошалевший от его рассказа Лютиков пожал плечами.

— Я тебя спрашиваю, как ты сюда попал, а ты мне побаски про редактора травишь!

Иван Спирин мрачно засмеялся.

— Да говорю тебе — из-за плохой спортивной формы! Кувырнуться-то я кувыркнулся, только неудачно, головой о ее письменный стол и ударился. Ларису Титовну в больницу с нервным расстройством, Кольку Карасева в травмпункт, а меня — в морг. Вот такие дела, Вова!

Закончив рассказ, Спирин поднял стакан.

— Ну вздрогнем, Вова, — сказал он, торопливыми глотками выпил содержимое своего стакана и сдавленно добавил: — Не думал я, что здесь такая благодать!

— Погоди, погоди, — продолжал расспросы Лютиков. — А Кольку в травмпункт зачем повезли?

Спирин пососал ломтик лимона.

— Вот зануда, — сказал он. — Кольке я ногой в челюсть заехал, когда кувыркнулся неудачно. Он и на кладбище с шиной был, все вмазывают, а он и рта открыть не может! Будь я живым, два дня бы ржал!

Они посидели немного.

— Про меня что-нибудь говорили? — поинтересовался Лютиков.

— А как же? — удивился Спирин. — Два дня только о тебе и разговоров было. Вдова твоя на поминках водку левую выставила, да и гуляш неудачным получился. Мне то ничего, у меня желудок железный, а вот Татьяна с Екатериной маялись. Сам прикинь, что они могли в твой адрес сказать!

— Я-то здесь при чем? — криво усмехнулся Лютиков. — Можно подумать, я сам эти поминки готовил и водку левую покупал!

Самым обидным было то, что никто не вспоминал о нем, как о поэте, никто не цитировал его удачных стихов, не вспоминал красивые рифмы и метафоры; не было ничего этого; обсуждали то, к чему сам Лютиков не имел ни малейшего отношения, и не только обсуждали, но и ставили это покойнику в вину!

Вот так, живешь, живешь, а потом оказывается, что о тебе после смерти никто ничего хорошего вспомнить не может. Сейчас Владимир Лютиков с тоской вспоминал, что на поминках своих он так и не побывал, а то бы он, конечно, запомнил, кто там и что говорил, а при случае бы и напомнил!

— Ничего, — бодро сказал Иван Спирин. — Мы и при жизни себя показали и здесь покажем себя не хуже! Так, говоришь, у тебя здесь и книга уже вышла?

— Вышла, — с гордостью признался Лютиков.

— Значит, у меня три выйдет, — уверенно прикинул Спирин. — Ты же, Вовик, в союз так и не вступил? А у меня членство в союзе пятнадцать лет, к тому же я сразу после твоей кончины лауреатом премии Шумахера стал, чуть человека года не получил... Ты мне скажи, тут местный писательский Союз имеется? А Литературный фонд ? Кому здесь надо заявление писать, на чье имя?

Узнав, что Союза писателей в Раю нет, Спирин лишь покрутил головой.

— Непорядок, — резюмировал он. — Но это дело можно быстро поправить. Как тут народ?

Надо сказать, что Иван Спирин и в самом деле оказался человеком деятельным и общительным. В самый короткий срок он сблизился со Сланским, и не просто сблизился, а заразил старосту идеен создания райского Союза поэтов. «Тут и думать нечего! — Громогласно заявил Спирин. — Если есть души поэтов, значит, и поэтический союз должен быть! Сила, она в единении, Леонид Адамыч!»

Странное дело, Лютиков в обители пробыл куда дольше Спирина, а не знал, что Сланского зовут Леонидом Адамовичем. И это еще раз доказывало, что Лютиков не был создан для интриг, он и общительностью особой не отличался, а потому никак не мог стать заводилой в спиринских начинаниях, хотя покойный земляк ему это не раз предлагал.

Муза Нинель громогласного Спирина на дух не переносила.

— Ты, Лютик, держись от него подальше, — говорила она поэту. — Пусть я глупая, только я за версту чую, что от него серой разит. Этот Спирин к нам по ошибке или по блату великому попал. Творчество — вещь сугубо индивидуальная, ты, Лютик, Пушкина вспомни — много ли он написал, если бы по Михайловским и Болдиным не отсиживался!

Как ни странно, но мнения Музы придерживались и соседи.

— Да, Владимир Алексеевич, — сказал Аренштадт при встрече. — Беспокойство вносит в райскую жизнь ваш знакомый. Ему бы в политику, там бы этот человек себя проявил!

Голдберг согласно кивал головой.

— Сказано было в трактате Сангедрин, — сказал он. — Немало было жеребят, чья кожа пошла на чепраки для их маток. — И злорадно усмехнулся. — Это про резвого нашего... Господь мало спит и все замечает.

— Да, Бог не фраер, — рассеянно подтвердил Аренштадт. — Он и при жизни был таким деятельным, Владимир Алексеевич?

А вот Кроликов-Зарницкий оказался под впечатлением от идей Спирина.

— Правильно, Ваня! — хлопал он Спирина по крутой спине. — Союз, он ведь просто необходим. Истинно русские поэты должны держаться друг друга. А для жидов введен ценз по оседлости, грамотности и литературному дарованию. Хоть в Раю избавимся от их засилья!

В «Небесном надзирателе» опубликовали его стихотворение, оттого Зарницкий был полон оптимизма и жизненной силы. Встретив Лютикова, сосед не удержался.

— Гениальные строки написал, — небрежно сказал он. — В «Небесном надзирателе» с руками оторвали, теперь каждый день донимают, спрашивают, что новенького написал!

А чтобы Лютиков не сомневался в гениальности написанных строк, немедленно продекламировал:

Все бы хорошо, но Лютиков постоянно помнил, что кроме Рая существует и Ад. Про преисподнюю он знал в основном из книг. Данте там, Мильтон, да мало ли было тех, кто писал о той стороне медали, которую не только церковь, но и вполне неверующие люди старались оставить в тени, как обычно поступают с человеческими пороками и недостатками при жизни. А эти все выставляли напоказ. Особенно интересно было читать старинные книги, в которых живописались адские муки.

Собственно, из такой литературы и сформировались взгляды Лютикова на преисподнюю. Голод, холод, жажда, зловоние, сера и смола, скрежет, разумеется, зубовный. Ну и работа, конечно, непосильная. Все, как у нас, только масштабы совершенно иные.

А откуда другим взглядам было взяться?

Это только в конце жизни Лютикова начали происходить необычные вещи — проститутки, которых раньше называли гулящими женщинами, начали организовывать профсоюзы, гомосексуалы — организовываться в клубы по интересам, жулики легализовались и стали создавать предприятия, которые не только отнимали у окружающих принадлежащие им деньги, но делали это с веселым размахом и не лишали граждан известной веры в будущее, а политики вообще стали путать свое занятие с публичным домом, но только порой никак не могли сообразить, отдаваться им за деньги или по бескорыстной любви?

А тогда все негативные явления, имеющиеся в нашей жизни, общественностью категорично отметались, а попы о таких явлениях говорили кратко: адское порождение, истинно Вельзевуловы создания и гореть им когда-то в Аду.

Вот этот самый Ад и поражал воображение Лютикова.

Раньше он как думал? Вот умрешь, посмотрят на тебя со стороны и скажут: ну что такому делать в Раю? С нормировщицей жене изменил? Кумиров себе в лице руководства Союза писателей, а тем более в лице Антона Дара и Николая Карасева сотворял? Варенье в детстве воровал? Приписки с заводским начальством делал и премии за эти приписки получал? Сразу три греха — опять же в отношении кумиров нарушал господние заповеди, воровал и маммоне поклонялся! Пожрать любил? Ясное дело, не Тримальхион, но грех чревоугодия все-таки имел место. Жена три раза за жизнь на аборт ходила, следовательно, дружок, еще к нарушению одной заповеди хоть косвенное касательство, а имел. Да если по совести, нет таких заповедей, которых бы Лютиков при жизни не нарушил! И что же он за все это получил? Райское блаженство он за это получил и возможность после смерти писать стихи.

И Лютиков старался.

Тем более что Муза ему в этом помогала по мере своих сил и возможностей. Нет, если говорить честно, то возможности у нее были скромные. Махать руками на анапест и на ямб и Лютиков бы сумел, наука нехитрая. Кто бы его научил образы выстраивать и метафоры огненные сочинять! Классику Лютиков знал лучше Музы Нинель, но ведь кто поймет душу женщины, пусть даже и с крылышками. Была бы Нинель бесплотной Музой, Лютиков и возражать бы не стал. Ах, кабы бесплотной она была! Но в том то и дело, что бесплотность эта была лишь на пергаментах у греков, а не в жизни загробной. Может, греки потому и помалкивали, что всю правду о музах знали!

Вот давайте с вами возьмем обыкновенного мужика и положим его в постель с красивой женщиной. Думаете, он к ней приставать не начнет? Если не начнет, то, значит, он не обыкновенный мужчина. Или просто женатый мужик, который семейных скандалов боится. А может быть, супермен или импотент. Оставим определения, не будем обижать людей. Каждый читатель, мужчина он или женщина, может представить себе описываемую ситуацию. Причем сразу с обеих сторон, поведение которых мудрый вождь пролетариата Владимир Ильич Ленин оценил как революционную ситуацию. Он для общества определял, а все оказалось верным и для такой общественной ячейки, как семья. Ну, сами прикиньте, что в семье произойдет, если верхи своевременно не смогут или низы одной прекрасной ночью не захотят? Революция произойдет не хуже Октябрьской!

Слава Богу, в коттедже Лютикова было до революции далеко, но определенная напряженность ситуации наблюдалась. Про верхи и говорить не приходилось: они всегда были готовы если не к подвигу, то хотя бы к обычному для мужчины поведению. О низах что-то определенное сказать было нельзя, но одно можно было отметить, если они даже и не хотели, то чувство свое всячески скрывали. Главное заключалось совсем в ином. Перепутано у нас все, как это обычно и бывает. В нашем случае низы были с крылышками и, соответственно, находились наверху, а верхи представляли собой покойного мужчину и вследствие этого, казалось бы, хотеть ничего не могли.

Но вы в это верите?

Если не верите, то правильно делаете.

Вот возьмем карлика и великаншу. Какая между ними разница? Правильно, отличаются они по росту. Пока стоят. А в постели эта разница нивелируется и сходит на нет. Кто не пробовал, тот может возражать. Но кто попробовал, я убежден, тот мне не скажет ни единого слова возражений.

Надо ли удивляться, то талантливый поэт и недоучившаяся Муза чувствовали друг к другу влечение? Обычно это заканчивается... Господи, да о чем это я? Каждый может себе представить, чем это заканчивается. Избавьте меня от скабрезных подробностей, скажу только, что все это было именно так. В один прекрасный вечер все заверте... Вы поняли, о чем я говорю? Если нет, то мне искренне жаль вас. Не сообразить, о чем я говорю, может только импотент или человек, лишенный воображения.

— Ну, Лютик, ты даешь, — сказала Нинель, лениво раскинувшись и свободной рукой нащупывая свое полупрозрачное одеяние. — Наглый ты, как сто китайцев... Вот скажи кому, что поэт со своей Музой таким образом обходиться может... Лютик, ты что молчишь?

Вместо ответа Лютиков поцеловал свою Музу в розовое ушко. Фарисеи могут закрыть глаза, остальным лучше промолчать. Нет, правда. Мужики в своих рассказах склонны к героическим поступкам. Если им всем верить, то надо только удивляться, что в мире девственницы встречаются.

Так вот, Лютиков поцеловал свою Музу в розовое ушко. Потом поцеловал в шею... Ага, угадали. Тут-то оно все и началось. Если в первый раз все случилось как бы случайно и по ошибке, то повторение было уже вполне обдуманным и гораздо более чувственным. Некоторые скажут, так нельзя. Не знаю, господа-товарищи, не знаю. Только сдается мне, что правы люди, утверждающие, что в постели запретов нет. Это как в поэзии именно нарушение запретов рождает новое направление, которому потом подражают вес остальные, не имеющие смелости и раскованности воображения.

— Ох, Лютик, — устало охнула Муза Нинель. — И кто тебя этому учил?

А никто не учил.

Воображение нужно иметь и великое желание. Только и всего.

Встав с постели и глядя на усталую Нинель, Лютиков написал стихи.

Может, они и не были гениальными, черт его знает, где талант кроется. Вроде и Муза руками не помавала, и усталость накатилась такая, что впору было к полушке прижаться и глаза сонно прикрыть, только из-под руки Лютикова родились строчки:

В жизни бывает как?

Первая примета близящейся осени — собираются в стаи и стремятся на юг скворцы. А за ними и остальные птицы потянутся. Но скворцы — птицы безмозглые, хоть вслед за человеком некоторые слова порой повторять начинают. Некоторые читатели скажут, как же, безмозглые! Не куда-нибудь летят — на юг! Оттого как холода чуют.

И будут совершенно правы.

Ведь если обратиться к более высокоорганизованному миру, то сразу выяснится похожая картина. Как только на нашу страну надвинулось неблагополучие, над ОВИРами закружились те, кто привык к спокойствию и теплу... Закружились и принялись готовиться к дальнему перелету.

И, между прочим, люди эти тоже к теплу стремятся, ведь Малая Азия — это тот же юг, только немного в другой стороне. Да и европейский климат не в пример мягче российского.

О том, что в райской экспериментальной обители наступают трудные времена, Лютиков догадался, когда к нему зашли Голдберг и Аренштадт.

В гости они к Лютикову зашли. На огонек. А еще точнее — попрощаться зашли.

— И куда же вы отправляетесь? — спросил Лютиков печальных соседей.

— А что, много вариантов? — мягко поинтересовался Голдберг.

— Вы с ума сошли! — растерялся Владимир Алексеевич. — Туда и добровольно? На вечные страдания?

— Дорогой мой, — проникновенно сказал Аренштадт. — Нам ли привыкать к страданиям? Да и где здесь найдешь край обетованный? Это должен новый Моисей родиться, чтобы вывел нас всех на нужную дорогу.

— Ой, только не Моисей, — поморщился Голдберг. — Ты вспомни, что дальше было! Он же сорок лет людям мозги пудрил, а водил их по пустыне. Много бежавших из рабства до земли обетованной добрались? Тот еще пророк!

— Сорок лет — не семьдесят, — примирительно сказал Аренштадт.

— Нам-то какая разница? — удивился его товарищ. — Новые времена тоже требуют новых ошибок!

Аренштадт с ним спорить не стал. Только вздохнул печально и руками развел.

— Хуже не будет, — сказал он. — Я даже полагаю, что не так страшен черт, как его малюют! Привыкнем. Здесь же мы ко всему привыкли. А при жизни к чему только привыкать не пришлось. Ты всегда забываешь неприятное, Аарон!

— Неприятности скоро начнутся, — зловеще предрек Голдберг. — Скоро они объединятся, вот тогда и наступят настоящие неприятности! Этот краснобай скоро весь Рай совратит! И хотя здесь крови из принципа пролиться не может, лучше все-таки жить в бедламе и во грехе, чем с мессиями, которые ведут тебя, совершенно не представляя пути.

Оставшись один, Лютиков немного посидел в тягостных размышлениях.

Надвигались неприятности, в этом Голдберг был, несомненно, прав.

Иван Спирин энергично перестраивал райскую жизнь, совершенно не замечая, что, перестраивая эту жизнь, он приводил ее в соответствие с путаницей своих мыслей.

Людей начинают объединять, когда кто-то хочет ими руководить. Сначала объединяют, а потом уже и принимаются строить по ранжиру. Не зря ведь у нас самые крупные общественные объединения — армия и тюрьма. И начальников там больше, чем где бы то ни было. У творца обычно как бывает? Творец при жизни одинок, а над ним — Бог.

Но когда писателей, художников и прочую интеллигентскую прослойку приравнивают к инженерам, начиная их готовить в вузах впрок, тут уже без объединения не обойтись. Причину этого очень точно высказал в стихотворной сказке один советский поэт: «Жмемся мы друг к дружке, чтоб теплее стало!»

Любое объединение творчества всегда искусственно. А если это объединение начинается сверху, то вскоре оно превращается в террариум единомышленников. Талантов одинаковых не бывает, а дружба прослойкой между ними случается редко, чаще всего талантами начинает двигать зависть и хорошо, если зависть эта белая. В эпоху, когда Лютиков был жив и молод, все в жизни основывалось на распределении, в том числе и творчество. Нет, были и тогда, конечно, корифеи духа и злата. Корифеи духа жили в нищете, а корифеи злата имели вес, в том числе и большой доступ к гонорарной кормушке. Злато они ведь черпали именно оттуда, а потому пропускать к кормушке кого-нибудь, пусть даже более талантливого, никому не хотелось. В ход шло все — обвинения в антигосударственности, неправильном классовом подходе, бездарности, а порой даже в сомнительной нравственности. Это уже потом склонность к педерастии среди творческих работников стала чем-то вроде кастовой знаковости, а чем популярнее становилась задница, тем круче поднимался талант ее обладателя.

Лютиков-то по простодушию своему думал, что со смертью его тяга к единению и стадности закончится. Ему при жизни Союз писателей был нужен для того, чтобы печататься, ну и самоуважения ради. А покойнику вся эта суета просто ни к чему.

Только все оказалось не так просто.

Иван Спирин был человеком бешеных пробивных способностей, он и при жизни ухитрялся иной раз свое стихотворение, посвященное какому-нибудь общественному юбилею, опубликовать сразу в десятке-другом газет и журналов.

Сейчас он публиковал в «Небесном надзирателе» дидактические статьи о необходимости привнесения божественных истин в колеблющееся сознание масс райских жителей. «Литература, — назидательно указывал Спирин, — не может отрываться от общественных интересов, становясь каким-то обособленным занятием, выделенным из многообразного инструментария познания всех прелестей райской жизни. Литература должна звать рядового жителя Рая к новым загробным свершениям, будить в нем желание приблизить чистое и светлое Царствие Небесное. Для этого литераторы должны четко представлять свои творческие задачи. Творческий Союз, в который они будут собраны, позволит сформулировать эти задачи в короткие и всеобъемлющие требования, выполнение которых будет обязательным для каждого творца — от маститого и пожившего писателя до молодого робкого автора, которого настигла безвременная смерть».

Лютиков робко поинтересовался у товарища, что значат эти слова.

Спирин беспечно махнул рукой:

— Вован, оно тебе пало? Это им надо, им всем хочется, чтобы были цели, ставились задачи, чтобы все индивидуальное сливалось в какой-то общий поток. А нам надо иного, совсем иного, — и, уже посерьезнев, добавил: — Чтобы наверху удержаться, надо очень хорошо скакать.

Потом он весело засмеялся. Видя, что Лютиков недоуменно поглядывает, принялся объяснять:

— Знаешь, я все боялся, ведь какие мужики раньше меня ушли! Думал, что все, делать мне здесь нечего. А никого нет, представляешь? Что же это, неужели их всех — туда? — оглядываясь по сторонам, воровато склонился к уху Лютикова и таинственно прошептал, шелестяще шевеля толстыми губами: — Это получается, там прямо архипелаг ГУЛаг, Вова! Это ведь какие там люди посмертно срок отбывают, ты только вдумайся!

В самом деле, Лютиков только сейчас обратил внимание на царящую вокруг пустоту. Нет, были здесь, конечно, люди в определенной степени известные, были и такие, что Лютиков о них слышал, но по причине того, что сам он допущен не был, Владимир Алексеевич их при жизни никогда не видел — не по чину ему это было! Нет, скажем в «Новостях дня» или в передаче какой-нибудь телевизионной, это — пожалуйста, но вживую...

Заинтригованный, он принялся расспрашивать о причинах столь странного явления Музу Нинель. Та только смеялась, отмахивалась от Лютикова или переводила их разговоры в совсем иную плоскость, благо что Лютикова и зажигать не надо было, он сам воспламенялся не хуже Александра Сергеевича Пушкина, закончившего лицей.

Но интерес Владимира Алексеевича не угасал, напротив, он только разгорался от намеков и ощущения прикосновенности к тайне.

— Ой, Лютик, ну это же тайна, — слабо отбивалась Муза Нинель. — Ты сам подумай, куда их столько в Ад? Никто ведь не захочет, чтобы культурный центр именно туда переместился!

— А куда их тогда? — настаивал поэт. — Панферов помер, Фадеев застрелился, Маяковский... Классики! А шума вокруг этих имен нет, и журналы молчат, словно все редколлегии воды в рот набрали, а выплюнуть забыли. Тут из одних звездных имен Серебряного века можно было такую антологию послесмертных стихов составить... А нет ее! Ну кто мне это объяснит? Неужели все к звездам подались?

Муза загадочно хихикнула.

— Сам ты себе и объяснил, — сказала она. — И вообще, Лютик, ты просил, чтобы я тебя сводила в стан идеологического противника? Не раздумал еще?

— Ты же говоришь, нет их там? — удивился Лютиков.

— А ты между строк понимай, — засмеялась Муза Нинель. — Сам же говоришь, звездные имена.

Лютикову бы обратить внимание на эту многозначительную фразу да подумать над ней. А он обрадовался, что любимая Муза ему неожиданную уступку сделала, Ад обещала в полной его ужасающей красоте и величии показать.

Он ведь после визита Голдберга и Аренштадта начал какое-то разочарование испытывать. Не верилось ему, что соседи отправятся туда, где очень плохо. Помнится, один писатель, которого Лютиков очень уважал, но в национальности которого сильно сомневался по причине его фамилии и одесского происхождения, сделал запись в своем дневнике. «Скоро война, — писал он. — Почему-то хочется, чтобы на этой войне я погиб». Черт его знает, откуда на писателя неожиданная блажь накатила, но следующая запись в дневнике датирована августом сорок первого года и сделана она в изюмном городе Ашхабаде. Поэтому Лютиков очень сомневался, что Аренштадт с приятелем будут эмигрировать туда, где действительно плохо. А раз так, то желание Лютикова увидеть Ад в натуре и собственными глазами очень сильно возросло.

И тут надо еще раз заметить, что Любопытство, так изводившее Лютикова на том свете, на этом довело до психиатрических клиник и монастырских келий не одного человека. В девятнадцатом веке жил один библиограф, звали его Йоганн Грессе. И вот он составил библиографию литературы о научных суевериях былых эпох. Разумеется, что там нашлось место и инфернологам, что так увлеченно живописали Ад и его муки.

Инфернологов, в сущности, интересовало то, что интересовало обычно философов. Большей частью они ломали голову над все тем же парадоксом: есть ли конец у бесконечности? Согласитесь, что уже от одной постановки этого вопроса можно сойти с ума! А если тебя к тому же еще занимает, где конкретно находится Ад и какие виды мучений в нем преобладают, то маразм становится очевидным.

А какие названия в прошлые века давали подобным книгам!

От одних названии захватывало дух и хотелось эту книгу если не почитать, то хотя бы подержать в руках. Было сочинение, озаглавленное следующим образом: «Размышления Швиндена о сущности адского огня и о месте ада, в которых особенно рассматривается вопрос, что ад следует искать на Солнце». Каково? Каноник Франсуа Арну, как вы сами понимаете, человек высокой нравственности и большого пытливого ума, свой труд озаглавил как «Чудеса потустороннего мира: страшные муки ада и дивные наслаждения рая». Ну чем не путеводитель для туристов, ищущих развлечений? А благородный советник при Брауншвейгском дворе Юстус Шоттель свою книгу, напротив, назвал незатейливо и почти научно — «Ужасное описание и изображение ада и адских мук». Чувствуете стиль? Это же почти современные научные рефераты, часто начинающиеся с названия, скажем, «К вопросу о переоборудовании угольных тепловых станций на торф».

Давно уже замечено, что смутные времена рождают интерес к потустороннему и ирреальному. Стоило начаться перестройке, как книжные прилавки в нашей стране заполонили гороскопы, книги о потусторонних и аномальных явлениях, о призраках, полтергейстах и, что само по себе естественно, появилась литература о Сатане и сатанистах. Литература эта немедленно нашла себе последователей, которые принялись под видом своих черных месс вешать на кладбищах кошек. Преимущественно черных.

Лютиков от сатанистов был далек, но обычное человеческое любопытство его терзало.

Поэтому к возможности посетить это загадочное место он отнесся с энтузиазмом и даже начал придумывать себе форму одежды. Как всякий обыватель, он отнесся к одежде со всей серьезностью, будь воля Лютикова, он бы в этом гадюшнике появился в пятнистой униформе и весь увешанный любимыми игрушками человечества — от АКМ до немецкою парабеллума, включая конечно же огнемет «Шмель» и имея за спиной передвижное огневое средство «Буратино».

Муза Нинель критически оглядела возлюбленного, прикинула что-то, склонив легкомысленную кудрявую головку. и решила:

— Кожаная жилетка без рукавов, футболка с изображением Вельзевула, джинсня старенькая...

Как?! И в этом можно было появиться в Аду?

Бездна переливалась звездами.

Она дышала стерильной холодной пустотой, неведомое существо, окружающее сразу со всех сторон, даже скорее — загадочная ночная чаща таинственного леса, где среди невидимых ветвей и стволов светятся глаза хищников.

И где-то далеко в совсем уже непостижимой глубине горела свеча, при взгляде на пламя которой Лютикову сразу же становилось легче.

Они летели сквозь тьму.

Позади было радужное слепое пятно, в которое превратился удалившийся Рай, впереди мрачным красным, постепенно приближающимся пятном высвечивалось Инферно.

— Ты, Лютик, только не выделывайся, — инструктировала поэта Муза. — Нормальный грешник, получил увольнительную или еще лучше — в самоволку из котла двинул, чтобы в Дите оттянуться. Дирол пожевать, порэперовать немного, с телочками интересными пообщаться. Понял? А то задвинешься там, морду каменную сделаешь, мол, одичали вы здесь, тут тебя быки и прижмут. Нет, как узнают, откуда ты, все будет нормально, туристов там и пальцем не трогают. Только в Раю известно станет, где ты пропадал. Ты сам должен понимать, мы здесь неофициально, узнают, такое начнется!

Она подумала.

— И Бесов без нужды не задевай. У тебя хайратник на голове, джинсы седьмой линьки. Они запросто могут подумать, что ты из Воинов и на дискотеку подраться пришел. Пальцы не топырь, ты ведь тренировки не имеешь, помнут, как невесту в брачную ночь...

Вместе с языком разительно менялся и внешний вид Музы. Прикид Лютикову подбирала Муза Нинель, сама же она оделась во все те же кожаные штаны и такую же жилетку, надетую на голое тело, и сейчас кожа Музы молочно светилась в полутьме, царящей близ адского города. Косметики на свое лицо Муза, как и в первый раз, не пожалела.

Не вдохновительница нежная шла рядом с поэтом, боевая подруга в ирокезской раскраске, ламия кровожадная с ним шла и, положа руку на сердце, Лютиков не мог сказать, что в таком виде Муза Нинель нравится ему меньше. Сексапильности даже прибавилось, глядя на Музу Нинель, Лютиков начал понимать, почему мужики больше любят стерв.

Мимо сказочной птицей пролетел механизм, в котором пьяно смеялись мужики и визжали женщины, потом машины стали обгонять Лютикова и Музу чаще.

— К бабам не лезь, — снова предупредила Муза. — Здесь такие встречаются, твоя райская шалашовка рядом с ними строгой скромницей покажется! Опомниться не успеешь, как уведут куда-нибудь и трахнут всей кодлой. И не пей ничего, помни, здесь тебе не Рай, и не Земля даже, мало ли кто на тебя запасть может, капнут клофелину или вообще психотропкой траванут, ищи тебя потом по всем кругам. Думаешь, кто-то из архангелов за тебя мазу держать станет? Жди, как же! У них всех один принцип — есть душа, есть и проблема, а если души нет, то и проблем никаких не существует!

Мимо них, почти неразличимые в полутьме, прошли две непривычно одетые женщины. Одна из них держала на поводке маленькую собачку, которая, поравнявшись с Лютиковым и Музой, недовольно зарычала на них. Дамы оживленно и негромко разговаривали между собой. Та, которая была без собачки, недовольно сказала:

— Нет, ты мне скажи, как ей не надоест каждый месяц под паровоз бросаться? Это ведь с ума можно сойти!

— Тебе хорошо, — резонно отвечала своим мелодичным голосом ее собеседница. — У тебя есть Пьер, у тебя, Натали, в семье все прекрасно. А вышла бы ты замуж за Курагина? Ты бы сама на железную дорогу пошла и Анне сказала: — Подвинься!

— Слушай... — Лютиков взял Музу за локоть. — Я не ослышался?

— Да обыкновенные бабы, — немного нервно сказала Муза Нинель. — Одна — точная толстовка, другая, которая с собачкой, та, похоже, из чеховского урациора. Ну надоело им в своем мирке. Каждый день одно и то же, вот и решили немного оттянуться. А чего ты удивляешься? Я с одной толстовкой была знакома, так та из Рая при каждом удобном случае сюда на групповуху бегала, а потом как каялась! Слезы на глазах от ее покаяний выступали. А через неделю — все заново. Потом ее поймали, конечно, в Ад и отправили, чтобы поближе к греху была, раз уж ей так нравится...

Лютикову казалось, что на входе в Ад обязательно должны стоять демоны из охраны. Караулить, чтобы никто не сбежал. Но никаких караульных на входе не было, только стоял, покачиваясь, лохматый рыжий черт с налитым кровью взглядом, а вокруг него кружилось несколько мелких и шустрых Бесов, которые, судя по стойкам и взмахам, были искушенными в разных хитрых приемчиках, а от своего соперника они тщетно пытались выяснить из какого он круга. На Лютикова никто из них внимания не обратил, а вот Нинель Бесов явно заинтересовала — один из них даже вытянул губы рыльца трубочкой и пронзительно засвистел ей вслед.

У вторых дверей в обшарпанных деревянных креслах скромно сидела компания нечисти в красных пиджачках и высоких гетрах, надетых поверх галифе полувоенного фасона.

Маленькая толстенькая нечисть с большими зелеными ушами, ловко поводя перепончатыми лапками с присосками, рассказывала товарищам:

— В общем, зажали «фантомы» нас под Белградом. «Мигари», конечно, техника устарелая, но в умелых руках, я вам скажу, еще очень и очень может! У меня пилот югослав, навыков у него никаких. Смотрю, раз промахнулся, потом опять ракету в белый свет, как в динар, засветил! Нет, думаю, надо брать инициативу в свои руки... Перехватываю управление... пике... горка с выходом в иммельман... Смотрю, мой югослав уже и дышать перестал, он ведь к такому пилотажу не привык! Я делаю противоракетный маневр, — ладошка большеухой нечисти ловко скользнула на уровне шерстистого брюшка. — Оторвался! Прикиньте, братцы, ушел! Ну, тут я по газам, выхожу во второй эшелон... И тут нате вам! «Стеллс» идет. Пилот его, ясное дело, не видит, зато я прекрасно вижу. А управление-то в моих руках! Встаю на боевой, еще раз проверяюсь по радару, выхожу в сферу атаки! Двумя ракетами ему по фюзеляжу — шшарах! Смотрю, мой «Стеллс» два раза носом клюнул, обшивка клочьями в разные стороны полетела, никакой телеметрии не надо! Горит мой «Стеллс» и в пике переходит! Вот так, братва, пошерстили мы этих хваленых гремлинов в Югославии!

— Гремлинов они пошерстили! — недовольно заметил кто-то из слушателей, почесывая брюшко под распахнутым красным пиджачком. — Сами-то кто?

Рассказчик оскорбленно уставился на коллегу желтыми блюдцами глаз.

— Ты, брателло, нас с ними не равняй, — раздувая ноздри маленького носика, прошипел он. — Это у них там гремлины, джоули да омы!

А мы, брателло, славяне, нам западло себя по-ихнему называть. Силы мы, понял? Я вот этой лапой столько этих самых гремлинов во Вьетнаме с небес отправил, если бы нас официально признавали, давно бы в Героях ходил, понял?

— Вот, — укоризненно заметил все тот же слушатель. — Из-за этого все наши беды. Грыземся, как люди, вместо того, чтобы объединиться и единым фронтом ударить. Ведьмы с ламиями не желают объединяться, элементали русалками и водяными брезгуют! Распри одни, а консолидирующих элементов не видно!

Лютиков с удовольствием послушал бы этот в высшей степени поучительный разговор, но Муза уже прошла в зал, видимо, неловко ей было стоять в коридоре, где запах дорогого табака смешался с резкой вонью авиационного горючего, которое для пущего кайфа потребляла нечисть.

Пещера, в которую они вошли, была огромной. Пахло серой и спиртным, игривыми женскими духами и строгими мужскими одеколонами, табаком, женским телом и еще черт знает чем. Запахи свивались в жгуты, сплетались в сложные невидимые узоры, растекались по пещере, в которой багровым и зеленым полыхало пламя, время от времени в багровость и малахитовую зелень вливались нежные фиолетовые тона, желтые вспышки чередовались с голубыми, розовыми, на далекой эстраде клубился белый дым, в котором с трудом угадывались черные беснующиеся фигурки. Басовито и тоненько сплетались в сложные музыкальные узоры звуки гитарных струн, мелким бесом рассыпался барабан и вурдалачно вскрикивал синтезатор.

— Хай! — рядом с Лютиковым оказалась симпатичная ведьмочка. Хорошенькое личико ее не портили даже слегка выступающие из-под верхней губки клыки, рыжие волосы завивались колечками, но не скрывали задорно изогнутых рожек. — Потопчемся, малыш?

Прежде чем Лютиков сообразил что-либо ответить, между ним и ведьмочкой вклинилась Муза. Вид у нее был настолько угрожающим, что сам Лютиков испугался.

— Вали, коза! — с веселым бешенством оскалилась Муза. — Этого мальчика буду танцевать я!

— Так ты с девочкой... — со странной интонацией протянула ведьмочка. — Жаль, жаль! Будешь свободным, подгребай в бар «За Ахероном», спросишь Жанну!

И исчезла в водовороте танцующих.

— Я же тебе говорю, будь осторожней! — с досадой сказала Муза. — Ишь, разлетелась: смотрит — вены без дырок, значит, кровь будет без дури. Ты смотри, Лютик, это тебе не райская обитель, отцедят по полной программе!

Они потанцевали немного.

Лютиков изумленно глазел по сторонам и чувствовал себя провинциалом, приехавшим из деревни в большой столичный город. Вокруг все грохотало и завывало, визжали танцующие, полыхали струями разноцветного пламени невидимые лазеры, клубился дым. Неподалеку двое Бесов самозабвенно выплясывали джайв, потом незаметно их танец перешел в откровенно эротичную ламбаду, которую сменили уже и Лютиковым забытые сиртаки, а потом Бесы организовали змейку, и вскоре уже, многотысячная, бесконечная, она кольцами завивалась в огромной пещере, свод которой увидеть даже не стоило и пытаться.

Наконец пришло время, когда и Муза умаялась. Взяв Лютикова за руку, она повела его за собой. Помещение, в которое они попали, было ничуть не меньше пещеры, но отделано не в пример лучше. Лютиков только слышал о европейском стандарте, но здесь, глядя на стены, отделанные сияющим пластиком, на светильники изливающие на посетителей неяркий, но дьявольский свет, Владимир Алексеевич понял, что ни один на свете стандарт никогда не сравнится с потусторонним. Вышеколенные Бесы скользили между столиками с легкостью мастеров фигурного катания, музыка здесь была не в пример мелодичней, ибо весь оркестр, играющий на расположенной в центре зала сцене, состоял из двух гитар, скрипок и флейты, а солист обладал негромким, но приятным баритоном

А в зале плакали и утешали друг друга крепкие мужики, что-то напоминала им эта песня, только Лютиков никак не мог понять, почему они плачут. Спору нет, песня была грустная, можно сказать — душевная, особенно когда пошли строки про гаолян, в котором перемешаны кости, разобрать которые можно лишь по размеру. Муза Нинель уловила недоумение любимого человека, шепотом пояснила:

— Участники русско-японской войны это, день памяти сегодня у них! Скоро «Варяг» петь будут, тогда вообще все встанут! Хорошие мужики, Лютик, бесстрашные, с папиросой в зубах в штыковые атаки ходили!

Они долго шли по залу, потом Музу Нинель кто-то окликнул, она заулыбалась и потащила Лютикова к столику, из-за которого уже поднимался высокий плечистый Бес с наглой ухмылкой и таким похотливым взглядом, что Владимиру тут же захотелось дать Бесу в рыло.

— Крошка, ты сегодня восхитительна! — развязно сказал Бес, не обращая внимания на Лютикова. Тот для Беса был грешником, он их за рабочую неделю на год вперед насмотрелся. Другое дело Муза Нинель! Бес самодовольно усмехнулся и объявил: — Так бы и съел тебя! Намазал серой и съел!

Муза Нинель озабоченно посмотрела на Беса, потом на уже закипающего и сжимающего кулаки Лютикова, что-то прикинула про себя и сказала:

— Ты, Лютик, посиди немного, я сейчас вернусь! Надо с этим бычарой нерезвездить, пока он нам всю экскурсию не обгадил!

Она любезно подхватила Беса под лапу и поволокла за соседний столик.

Лютиков уныло тянул коктейль, заботливо заказанный Музой. Похоже, это была «Кровавая Мэри».

Потягивая коктейль, Лютиков оглядывался по сторонам. В зале собрался разнообразный народ. Лютиков даже парочку Ангелов заметил, веселящихся в компании Бесов. Но подавляющее большинство было из грешников, отмаявшихся неделю и теперь получивших отдых на выходные дни. Грешники особо не веселились, какое веселье, если завтра с утра им всем предстояло муки по-новой принимать! А вот творческая молодежь из того же Ада веселилась на всю катушку. Пили, плясали, обнимались, ссорились, мирились и снова ссорились. Еще несколько минул назад Лютиков с большим любопытством наблюдал бы за происходящим, но теперь он закаменел весь и мрачно смотрел на столик, за которым его Муза любезничала с вальяжно похохатывающим Бесом. Нехорошие мысли бродили в голове Лютикова, а, подогретые коктейлем, в рецептуре которого не последнее место играла водка, мысли эти стали почти преступными. Лютиков почти наяву видел, как он встает, подходит к столику и берет этого наглого Беса за рога. Тьфу, чертовщина какая-то получалась, прямо по песенке ресторанного барда Александра Новикова.

 Некоторое время грешник сидел рядом, сжимая стакан, и смотрел на Музу Нинель, но смотрел совсем не так, как Лютиков, с грустью смотрел, стало быть, случилось в его жизни нечто связанное с женщинами, и приятного в этой истории было мало.

— Тоскуешь? — сказал грешник. — Брось, друг, не обращай внимания. Я тоже при жизни влюбленным ходил, только мне эта любовь в три трупа обошлась...

«Убийца!» — смятенно подумал Лютиков и, хотя это ему лично ничем не грозило, тревожно огляделся по сторонам.

— Изменяла она мне, — тоскливо сказал грешник.

Подумаешь, преступление! По статистике сорока процентам мужей их благоверные рога наставляют. И ничего, никто за нож не хватается, то есть хватаются, конечно, но — единицы! Правильно, нечего из себя мавров изображать! Лютиков даже забыл, что несколько минут назад почти физически ощущал рога Беса в своих влажных от пота ладонях.

А грешник меж тем уже завел свой неспешный рассказ. Ему было не важно, слушает его Лютиков или пялится на то, как его подругу смазливый Бес охаживает. Человеку хотелось выговориться.

— Жил я тогда на Красной Заре рядом с прудом. Деревня это такая в Царицынской области. Нет, все было хорошо, жил справно, как это обычно говорят, — сыт, пьян и нос в табаке. Двух коров держали, по весне на выкорм грех подсвинков брали, а уж гусей, скажем, или кур, тех даже особо не считали. Ага.

Жена моя Катерина была ласковая такая, чуть волю дай, сразу обниматься и целоваться лезет. Ну такая справная, вся в ямочках. Ага.

А в соседях у меня хороший мужик был, Иван Укустов, трактористом на фермерской МТС работал. У того тоже жена, только мою Катериной звали, а его жинку — Ольгой. Ага.

А вот жены у нас разные были. Моя, как я уже говорил, ласковая, а его такая суровая, лишний раз слова доброго не скажет, все брови хмурит.

Грешник вел свой рассказ, а вокруг разворачивалась ночная вакханалия, но Лютикова это трогало мало, он все смотрел, как Бес увивается вокруг Музы, вот уже ручку ей пытался поцеловать, скотина галантная! Глядя на поползновения Беса, Лютиков мрачнел и не обращал внимания на грешника, который продолжал свой рассказ и уже добрался до момента, когда сосед рассказал ему о том, что жена грешника изменяет ему с участковым милиционером.

— Жене я, конечно, ничего не сказал, а сам решил их с Васькой ущучить, — меланхолично рассказывал грешник. — Вечером говорю жене, что поеду к брату, кабана помогу резать. Ей бы, дуре, сообразить, какой дурак кабана до морозов резать будет, только она, как чикомас, наживу взяла полной глоткой. Кабана резать, тут без самогонки не обойтись. Ага. А коли пьянка будет, естественно, ночевать я у брата останусь.

Нет, эта рогатая скотина положительно выводила Владимира Лютикова из себя. Бес на Лютика изредка поглядывал нагло и высокомерно, а сам Музе ручку принялся наглаживать. Лютиков аж зубами скрипнул, на что сидящий напротив рассказчик сразу же отреагировал:

— Я тоже чуть зубы не стер. Дождался самого разгару, когда койка ходуном ходить станет, вылез из ухоронки — и к выключателю. Щелк! Ага, ослепил голубков! Вскочили, оторвались друг от друга, щурятся, пытаясь понять, что случилось. А что случилось? Хозяин некстати домой пришел!

Ага.

Ваську я за дверь выставил, одежды ему не отдал, пусть голяком на другой край деревни добирается. Запер дверь, повернулся к Катерине: ну, голубушка, поизмывалась ты надо мной, теперь мой черед настал. Она, разумеется, голяком, достал из угла банку с клеевой побелкой, на ремонт приготовленную, вылил ее на мою благоверную, да неверную... А потом вспорол перины да подушки и вывалял изменщицу в пуху. Обвалял как следует и голяком же на баз выкинул — иди, голуба, на все четыре стороны. Ага.

Катерина кинулась к сестре своей Лизавете, что на соседней улице жила. А куда ей еще кидаться, как не к родне? Лизавета дверь открыла, а на нее как бросится чудище пушистое да мягкое! Лизавета — брык на пол. Сердчишко не выдержало, ага. Тут на ее крик муж выскакивает. Видит, жена на полу лежит, а на ней чудище лохматое орет. Схватил мужик топор, обухом чудище огладил и бегом в милицию, рассказать о чудовище. Милиция быстро во всем разобралась, да что поделать — Катька моя с Лизаветой уж холодеть начали, а утром к Василию приехал, а тот в петельке покачивается.

До смерти мне за то ничего не было. Нет таких законов на земле, чтобы обманутые мужья страдали, ежели они и преступления никакого не совершили. Бабу в пуху обвалять — разве то преступление? Восстановление справедливости, ага!

Грешник помолчал немного, словно закончил тяжелую работу, опрокинул в широкий рот половину содержимого стакана и с неожиданной обидой продолжил:

— А тут со мной и разговаривать не стали.

«Рок-н-ролл любишь?!»

«Да какой еще рок-н-ролл?!»

«Ясно... Эротические стихи пишешь? Сексуальные романы сочиняешь?»

Какие там стихи! У меня вся жизнь сплошной эротический роман!

«Может, — говорят, — ты скульптурой обнаженной увлекаешься? Или, на худой конец, любительские порнофильмы снимаешь?»

«Да чем же, говорю, я их сниманию мог? Может, и снял бы, если бы средства на камеру были!»

«Тогда, говорят, извиняй, твой ярус одиннадцатый, круг будет второй».

Кукую. А за что, спрашивается? Ну облил клеем, ну в пуху извалял... Так я же сам потом без перин исстрадался!

Ты-то сам в каком кругу обитаешь?

Неожиданный вопрос поставил Лютикова в тупик. Некоторое время он лихорадочно вспоминал Данте, которого почти не помнил, наконец брякнул наугад:

— В шестом.

Грешник воззрился на него с неожиданным уважением:

— Выходит, диссидент?

Неизвестно, как бы Лютиков из этой ситуации выкрутился, но тут неожиданно к столу вернулась веселая Муза Нинель.

При виде ее грешник ссутулился и весь как-то усох, неуловимо он скользнул от стола, даже выпивку свою оставил.

— Чует кошка, чье мясо сожрала! — злорадно сказала Муза. — Я тебе говорила, Лютик, будь осторожнее. Это ведь стукач местный, его здесь все знают, ходит, козел, по столикам, вынюхивает! Меня о нем не один раз предупреждали! Будет еще в душу лезть, гони его, Лютик, в шею!

— Это правда, что из-за его ревности трое погибло? — спросил Лютиков, глядя, как грешник лавирует между столов.

— Четверо, — поправила Муза. — Бесы рассказывали, что на следующий после случившегося день его родную матушку инсульт разбил! Охота тебе на эту гниду время тратить? Пойдем, я тебя с местными познакомлю, сам увидишь, какие это интересные Бесы, с ними на любую тему потолковать можно. Прикинь, Лютик, евангелие наизусть шпарят!

— Евангелие-то им зачем? — удивился поэт.

— Считают, чтобы с врагом бороться, надо знать его хорошо.

Правильно говорят, что первое впечатление бывает обманчивым. Это из-за Музы Нинель Бес показался наглым и бесцеремонным, а оказался на самом деле приятным и обходительным, куда до него дипломатам и свидетелям Иеговы! Вскочил из-за столика, потряс руку Владимира Алексеевича, блеснул глазом:

— Читал. Наслышан. Очень неплохо.

Лютиков почувствовал, что польщен. Надо же, Бесы его читают! И не просто читают, что-то интересное для себя находят.

Это только в священных книгах бесы были мелки и глуповаты. В собеседнике Лютикова чувствовалась начитанность и выучка, сразу было видно, что в изучении наук Бес времени не терял, да и саму возможность учиться почитал за нечаянный дар и великое благо.

— Не знаю, как к вашему комплименту и относиться, — с легкой улыбкой сказал Лютиков. — Мы же с вами — идеологические противники, уважаемый? Но Муза нас не познакомила...

— Да я вас заочно знаю, — сказал Бес. — А мое имя... Ну что оно вам, зовите меня Кердьегором, если вам обязательно хочется меня персонифицировать.

— И в качестве кого вы тут, — Лютиков выразительно повел рукой, — подвизаетесь?

Бес ухмыльнулся.

— Я здесь не подвизаюсь, — сказал он. — Кем я могу быть в родном доме, Владимир Алексеевич? А пока я вольный студент и с профессией будущей еще не определился. Как подумаешь, сколько в мире занятного и удивительного, глаза разбегаются. Но я не тороплюсь, в отличие от ваших возможностей мои значительно шире. Это ведь неудивительно — Вечность впереди!

— Личное бессмертие? — уточнил поэт.

Кердьегор^{26} замялся, почесывая подбородок, на котором аккуратным клинышком темнела небольшая бородка.

— Все немного сложнее, Владимир Алексеевич, — сказал он. — Однако не буду засорять ненужными деталями ваше поэтическое восприятие окружающего. Вы, наверное, Данте себя ощущаете, а Музе место Вергилия определили? Правда, земная жизнь вами пройдена не до половины, а до самого конца, да и обстановочка ничем не напоминает тот страшный лес, о котором рассказывал сказочки Данте. Верно, Владимир Алексеевич?

— Но котлы то есть, — не удержался Лютиков.

Кердьегор погрозил ему пальцем лапы, и Лютиков обратил внимание, что когти Беса тщательно ухожены, даже маникюр им сделан.

— Не передергивайте, Владимир Алексеевич, — сказал Бес. — Вы бы сами удивились, если бы котлов и пыток не было. Что же нам было делать с садистами и убийцами?Заботой их окружить, холить их и лелеять?

— А если они натуры увлеченные, творчеством занимаются? — снова не удержался Лютиков. — Значит, все прощается?

— Это вам Музочка, наверное, наплела, — сказал Бес. — Бывают такие, мы им устанавливаем испытательный срок, а потом объявляем, что испытания они не прошли. Это ведь дополнительное мучение, Владимир Алексеевич, вы же сами помните, что вы испытывали, когда вас при жизни в Союз писателей не принимали. Вы уж поверьте, если бы вы знали, что вас после забаллотирования ждет котел со смолой, стоицизм ваш мигом бы испарился... Но черт с ними, с грешниками, давайте поговорим о чем-то более близком. Вы уже знакомы с нашей литературой? У нас ведь тоже есть свои классики, в библиотеке Дита можно много любопытного найти, настоятельно рекомендую.

— Интересно, — Лютиков отпил из своего фужера глоток. — Может, среди вас и мечтатели имеются?

— Обязательно! — в тон ему подхватил Кердьегор. — Непременно! Если бы вы знали, Владимир Алексеевич, какие мечтатели есть в Аду, если бы вы знали неистовость их мечтаний! Ведь только обитатель Ада и может по-настоящему мечтать! Только обитатель Ада и может создать настоящую утопию. Нет, у вас тоже были мастера, помнится, я читал Оруэлла, Замятина... Неплохо, очень неплохо... Адольф Гитлер создал не лишенную интереса утопическую философскую концепцию... Но ведь это было следствием их жизни, Владимир Алексеевич, а жизнь эту слишком радостной не назовешь!

— Вы называете это утопиями? — удивился Лютиков.

Бес радостно всплеснул руками.

— Несомненно! Несомненно, дорогой Владимир Алексеевич! Концепции абсолютного зла — вот что главное, остальное просто не в счет.

— Как же так? — озадачился Лютиков. — Ваше основное занятие заключается в том, чтобы жестчайшим образом наказывать Зло, но вы ему же и поклоняетесь? Разве это последовательно?

— Суть! Суть! Самую суть ухватили! — захохотал Кердьегор. —- Но это уже не к нам претензии, это к нашим идеологическим противникам. Они тумана напустили! Ведь ежели по совести, то, если мы исповедуем абсолютное Зло, то зачем же нам земных носителей этого Зла бессмысленными пытками изводить? Они ведь наша опора, пятая колонна, если хотите. А если мы все-таки наказываем носителей Зла, то мечты наши должны быть светлыми и чистыми, ничем не хуже райских мечтаний. Верно?

— Что-то я не улавливаю, — согласился Лютиков.

— И не вы один, — согласился Кердьегор. — Понимаете, Чистилище у нас выполняет конституционные функции, так ведь и там кто лапами, кто крыльями разводит в полном недоумении. Нашим бы старикам собраться и утрясти этот вопрос, но ведь — гордость! Они и не общаются с того самого времени, все Армагеддоном друг другу грозят. Далась им эта деревушка!

На сцене вновь появились музыканты, по залу поплыли звуки настраиваемых инструментов, потом вышел кудрявый бородатый певец с широким плоским лицом и приплюснутым носом, взмахнул полами черного балахона, обнажая жилистые руки, и, взяв в руки микрофон, стал пробовать его тональности.

— Шамаев, — с уважением сказал Бес. — Гениальный мошенник, а какой певец! Если бы он в школе-интернате попал бы в другие руки, но не к Семе Огольцу, был бы у вас второй Лемешев, а может быть, сам Лемешев был бы вторым. Да, Владимир Алексеевич, если бы вы знали, сколько у нас по разным котлам талантов парится, вы бы только руками всплеснули!

— А ну вас, ребята! — с досадой сказала Муза и легко вскочила. — Скучно с вами. Вы тут побеседуйте, а я пойду потопчусь немного с кем-нибудь!

— «Не давай себя им лапать, моя лапушка!» — знакомым хрипловатым голосом пропел Кердьегор и попытался игриво ущипнуть Музу за тугую попку, но вовремя глянул на Лютикова и широко развел лапы в стороны: — Что поделать, Владимир Алексеевич, привычка — вторая натура. Вы уж извините меня великодушно, это у Бесов в природе заложено тяга к сладострастию и постоянным совокуплениям. Иной раз сидишь в библиотеке, читаешь, скажем, Аристотеля или Платона, а туг как раз такие аппетитные формы проплывают, разве удержишься?

На сцене всхлипнули гитары, жалобно простонала скрипка и полилась печальная, но чарующая слух мелодия. Певец поднес микрофон к губам и звучным голосом запел:

Истина, которая открылась Лютикову, ошеломляла.

Она объясняла, почему он не встретил ни в Раю, ни в Аду тех, чьи имена еще при жизни, да и теперь, сам Лютиков повторял с трепетом. Их и не могло быть зесь, что делть демиургам рядом с горшечниками?

Звезды.

Мог ли Лютиков подозревать, когда вглядывался в черную бормочущую пустоту, усеянную звездами, что видит самих демиургов. Тех, кто не согласился с плоским и убогим Раем и плакатным Адом, они были выше мира, в котором жили, и так же выше загробного мира оказались их души. Теперь они жили в пустоте, заполняя ее мирами своею воображения. Лютиков думал, что демиурги живут около звезд, оказалось, что демиурги и есть звезды.

— Слуша-ай, — Лютиков нежно погладил Музу по теплому плечу. — А как же Бог? Что же они там, сами по себе'?

— Не, Лютик, — сонно сказала Муза Нинель. — Ты как шпион, все допытываешься, допытываешься... Откуда я знаю, у нас про них вообще не говорят, запрещено это, понимаешь? Знаю, что об этом лучше помалкивать...

Лютиков полежал немного, посмотрел в потолок.

— И что же — они все там?

— Спи, — сказала Муза Нинель. — Ну что ты ворочаешься? Нет, Лютик, с тобой обязательно в неприятности попадешь. Я, как дура, выкручиваюсь, всем говорю, что ты у меня сова и вообще любишь при свете свечки писать, как Пушкин в Болдино... А у тебя опять завихрения начинаются. Ну что там делать? Холодно, пусто... Для того чтобы там место найти, надо чувствовать, что в силах свой собственный мир создать. Ты, Лютик, чувствуешь, что способен на такое?

Вот спросила! Это тренер сборной по тяжелой атлетике может так спросить своего тяжеловеса: ну что, Вася, возьмешь рекордный вес? А тот поплюет на ладони или канифолью их натрет, как это у них обычно делается, поиграет бицепсом и небрежно кивнет: — А как же, Степан Митрофанович, конечно же возьму!

А Лютиков был сам в себе не слишком уверен.

При жизни ему все казалось, что пишет он так себе, другие пишут не хуже. Каждый раз, когда он перечитывал написанное им, в Лютикове рождалось странное чувство. С одной стороны, его охватывал восторг, что работа завершена, и сделана она чисто. А с другой стороны, начинали его мучить сомнения — так ли хорошо написано, как задумывалось? Ведь как оно обычно бывает? Исполнение от замысла отличается так же, как женщина отличается от девушки. Лютиков всегда завидовал тем, кого сомнения не мучили. Антон Дар, например, никогда не сомневался в своих текстах. Когда ему указывали на неряшливую рифму или затертость образа, использованного в стихотворении, Дар только махал рукой и благодушно приговаривал: — Сойдет за третий сорт!

А Лютикову казалось, что Булгаков в своем романе прав, и осетрины второй свежести не бывает.

— Слушай! — спохватился он. — Давеча... ну, когда мы в Инферно летали, показалось мне, что там где-то свечка горит. Показалось, да?

— Не знаю, — сонно пробормотала Муза. — Может, и не показалось. Александр Сергеевич всегда при свече писал, Борис Пастернак тоже интим в творчестве создавать любил... У него про свечу даже стихотворение знаменитое есть, я сама слышала, его даже как песню поют. Был один здесь, нормальный мужик, он под арфу его очень душевно исполнял. Красивое стихотворение...

Она ловко скользнула под руку задумавшегося Лютикова, устроилась поудобнее и тепло дохнула ему в подбородок: — Спи!

Лютиков полежал немного, вспоминая стихотворение о свече, вспомнил и с неожиданным озарением подумал, что стихотворение написано о них с Музой и их воровской любви. «Мело, мело по всей земле, во все пределы...» Вьюги вот только не было.

А потом он лежал и думал о Звездах.

Ах, как далеко они были! Ах, как далеко!

— Знаешь, — сказал он, глядя перед собой. — Там давеча в Инферно гремлины все-таки передрались.

— Они всегда дерутся, — сонно пробормотала Муза. — Когда дискотека кончается. Натура у них такая. Спи, Лютик!

— Слушай, а что означает слово «урациор»? — не унимался Лютиков.

— Блин, ты меня забодал! — с досадой шевельнулась Муза. — Район сотворения демиургом мира это означает. Пространство около Звезды.

Еще одной тайной стало меньше.

Лютиков вздохнул и принялся засыпать.

Ему приснился Иван Спирин.

Спирин сидел за кумачовым столом и принимал заявления от демиургов.

Правой рукой и верным помощником его был Эдуард Зарницкий.

— Характеристики слабенькие! — морщился он. — Что значит сам Мандельштам? Кто он такой, этот Мандельштам! Это для вас он Мандельштам, а для меня просто жидяра с горбатым носом!

«А ведь так и будет, — проснулся и с внезапным ужасом подумал Лютиков. — Захапают они власть, и такое в раю начнется, хоть святых выноси! Это ведь страшно подумать, что будет, если Эдуард Зарницкий и Ваня Спирин править начнут! Точно, как Пригов писал — махроть всея Руси. Песец тогда Раю!»

Утро следующего дня показало, что сны иной раз бывают вещими.

А все потому, что это утро началось с собрания, которое организовал Спирин.

Нет, кумачового стола не было. А вот Иван Спирин был. И Эдуард Зарницкий при нем. И еще трудно было сказать, кто из них был деловитей на зеленой поляне.

— Слушай, Вовка, ты решил к нам вступать или как? — зорко и недоброжелательно глянул Спирин. — Я тебя не пойму, когда мы коньяк хлещем, ты вроде бы за. А смотришь, словно мы воровать затеялись.

— Слушай, Вань, — сказал Лютиков. — Ну куда торопиться-то?

— Ага, — засмеялся Спирин. — Кто не успел, Вован, тот опоздал! Были ведь такие, кто с Горьким посостязаться пробовал. Так ведь за Горьким всего лишь государство стояло, пусть и большое. А за нами, Вован, Бог! Смотри — прогадаешь!

Лютиков грустно усмехнулся.

— Были аналогии, — сказал он. — Сам вспомнишь или напомнить? «Gott mit uns»?

— Ну, Вова, ты как председатель Международного трибунала, — сказал Спирин с некоторым смущением. — Мы ведь тоже за свободу творчества, а как же! Ты только погляди, сколько нас! И каждый единения жаждет, не иначе!

— Бессмертия они хотят, а не единения, — сказала Муза Нинель. — Ты ведь, Лютик, не понял, они историю создают, а ты здесь лишний, ты ведь просто хорошие стихи пишешь. Сам должен понимать, или ты с ними или они тебя просто распнут, как того мужика, о котором я тебя спрашивала. Им ведь западло хорошие книги писать, у них про другое думка болит, только они это старательно скрывают. Не веришь?

Чего там не верить, Владимир Алексеевич и сам это подозревал, только вот надеялся на лучшее. Это ведь как в анекдоте: тонет мужик, его с берега спрашивают, чего не орешь, если тонешь? А мужик отвечает: на лучшее надеюсь!

Надеяться, конечно, можно, только вот в «Небесном надзирателе» в скором времени статеечка появилась. С одной стороны, была она вроде бы и зубоскальская, а с другой — очень даже зубодробительная. «Индивидуализм — понятие инфернальное, — писал критик. — Это только мучения принимают индивидуальные, радость — понятие солидарное, требующее человеческого единения. Один раз оступившись, можно исправиться, если ноги у тебя в грязи — ты не небесный житель, ты уже по ту сторону загробного бытия. Грустно говорить, но способный поэт, уже обративший на себя внимание, вязнет в болоте индивидуализма. Что ему понятия Эдема, непорочности и безгрешности? Он внимает самому себе и только себе. Боюсь, что для этого поэта созданное его собственным воображением болото так и останется непроходимым, истинно райские души обойдут его, не замочив ног, а наш индивидуалист так и увязнет в нем по уши, никакие запоздалые молитвы его уже не спасут. А жаль!» И подпись, похожая на скрещенные молнии — ИИ.

Мало того, в том же «Небесном надзирателе» был опубликован фельетон о безымянном поэте, который грубо и бестактно обошелся с нежной и безгрешной душой своей почитательницы. «И накинулся на нее аки злобный зверь», — заканчивался фельетон. Так и думать даже не приходилось, против кого этот фельетон был нацелен. Все сходилось — и якобы безгрешная душа, и день, в который случились эти неприличные поползновения, даже о коньяке было упомянуто дважды, и отмечалось при этом, что в период бескомпромиссной борьбы высших сил с бездушным пьянством умерших только тот, у кого в душе нет ни капельки сочувствия верующим и верящим, мог незаконно получать спиритное и тем одурманивать свою бессмертную душу. Подписи под фельетоном тоже не было, но тут уж у Владимира Алексеевича Лютикова сомнений не возникало!

Черт! Вот ведь положение у нею было! Нет, со Спириным все ясно было. Охмурял он райских творцов. Под сладкий лепет мандолины. Так ведь всегда бывает: говорят о единении, а мечтают о единоначалии. И опомниться не успеешь, как на тебе верхом будут сидеть и при том погонять матерно. Объединение и единение веши абсолютно разные, единение — это когда люди об одном и том же думают, а объединение — это когда мысли у всех разные, а сгоняют всех в одно стадо — и агнцев и козлищ. Объединение всегда предполагает наличие фюрера, а там уже и до раздачи слонов, то бишь благ разных, недалеко. И что самое паршивое — при объединении всегда стремятся к унификации мысли. А не выламывайся! Тусовка инакомыслия не терпит. Даже если ее возглавляют вожди мирового пролетариата. Кто не с нами, тот против нас. А врага, если он не сдается, как тонко подметил Максим Горький, обычно уничтожают. Нет, думать ты можешь как угодно, только бы не вразрез с тусовкой. Этого не прощают. Даже любимцам этой самой тусовки. Бухарину же в свое время не простили? Да что там Бухарину? Ленин этого инакомыслия Мартову простить не мог, Плеханову, которого учителем своим считал, так и не простил. Сам поплыл в революцию дальше, а они остались в прошлом, которое Владимиру Ильичу было неинтересно, ведь он жил только будущим. И ярлыки многим наклеены были: «меньшевики» — значит, думают не так, как большинство.

А уж Спирин... Не то чтобы Лютиков его с историческими личностями сравнивал, просто Спирина он знал хорошо. Даже слишком хорошо.

Нет, мужик он был компанейский, выпить не дурак, деньгами всегда готов помочь, если только сам был при оных, а это случалось весьма редко. Но был в Ване один бзик — лидерство. Лютиков как привык? Если тема незнакомая, лучше не спорить, больно скользко все, упасть можно. А Спирин в любой спор бросался как в последний бой, даже если в предмете спора ничего не смыслил. Спирин полагал, что знания запросто заменит здравый смысл, которым сам он был наделен в избытке. Если здраво полагать, то должно быть именно так, а не иначе — вот этой точки зрения Иван Спирин в споре и держался. А недостаток знаний, как и излишек здравого смысла, Спирин ловко маскировал тем, что в споре начинал разговаривать на повышенных тонах. И чем больше ему возражал оппонент, тем громче начинал говорить Спирин. Да что там говорить! Орать он начинал, чуть ли не с пеной у рта. Лютиков таких людей боялся, поэтому и сомнения у него были. Нет, в том, что тяжелую ношу руководителя Спирин вытянет, Владимир Алексеевич не сомневался. Сомневался он лишь в том, выдержат ли такую немыслимую ношу те, кем Спирин станет руководить. Особенно когда он начнет прибегать к излюбленному всеми демагогами демократическому централизму. Демократический централизм Спирин понимал так, что слушать должны все, а говорить кто-то один, и при этом резонно полагал, что этим златоустом должен быть именно он.

Вот мы живем-живем, а одного не понимаем — после смерти лучше не будет, будет только хуже. Если уж при жизни нами верховодили, то после смерти будут не просто верховодить, после смерти нас погонять будут и еще станут поговаривать, что без этого руководства мы с вами просто второй раз и уже окончательно вымрем. Кто это сказал? Недовольный, выйти из строя! Арфу отобрать, хитон заменить рубищем, показать ему новые перспективы!

Со Спириным было все ясно, а вот остального Лютиков не понимал.

Странные затеивались вокруг игры, намеки пошли непонятные. Неужели все дело было в затеянном Спириным Союзе? Да и какая разница была — станет Владимир Алексеевич Лютиков членом этого самого Союза или останется в гордом одиночестве?

Взять бы авторов газетных и журнальных публикаций за шиворот и посмотреть в их глаза. Ласково-ласково посмотреть, а потом так же ласково спросить: чего тебе, тварь дрожащая? Зачем? И послушать, что эта тварь ответит.

Но сделать этого было никак нельзя, не станешь ведь брать «за химо» того, кто однажды услугу Самому оказал? Испепелят и пепел по ветру развеют. Вот и приходилось напрягаться в догадках, только вот не было их, догадок-то, одни сомнения и растерянность.

— Не гадай, Лютик, — печально сказала Муза. От этот только голова разболится, и все. Однажды все разъяснится. Если хочешь знать, то наверху к тебе все еще с уважением относятся. У нас на днях архангел Михаил был, веришь, меня ему представляли. Он посмотрел, губами пожевал, потом благодарить стал: правильно, говорит, талант пестуете. Райский голос у вашего подопечного. Главное, следите, чтобы его не слишком заносило.

Подумала и со вздохом добавила:

— Можно подумать, что при жизни твоей свинства меньше было. Помнишь, как тебе сборник рубили? Ты ведь так и не знаешь, кто тебе его рубил. А я знаю, друг твой его рубил, Коля Карасев.

— Карась? — ахнул Лютиков.

— Да не делай больших глаз, — хмыкнула Муза. — Что твоему Карасеву делать было, если ему сам Маковецкий приказал!

Господи! Чем Маковецкому-то он не угодил? В жизни Лютиков главный голос Царицына только издали и видел, дорогу ему не переходил, разные дорожки у него с Маковецким были... Тем не менее Лютиков понимал, Муза ему говорила чистую правду. Только вот от этой правды Лютикову было обиднее всего. Даже как-то забывалось, что ныне он в Раю, а Маковецкий и того дальше. Так и хотелось Владимиру Алексеевичу зайти к Карасеву, позвонить ему в дверь и спросить испуганного товарища и собутыльника: — За что, Коленька? За что, сукин сын?

Честно говоря, по некоторым признакам Лютиков и сам это не раз подозревал. Уж больно ласковым в те дни Николай Карасев был, даже несколько раз самолично проставлялся, что для него было совсем уж нехарактерно. А ласковый был — ну прямо теленок, который собирался двух маток сосать. Ах, не знал Лютиков раньше о подлости товарища, знай он об этом точно... «А что бы было? — насмешливо спросил внутренний голос. — Водится теленок с дубом, да только сотрясение мозга и получил!»

Критика и самокритика в писательской среде была обычным делом.

Как в Тамбовской области в благодатные времена Леонида Ильича. Не в смысле творчества, конечно, а в смысле незрелых политических взглядов и неправильной оценки политической ситуации. Одно время очень актуальным был вопрос: «А что ты делал в августовские дни девяносто первого года?» Хорошо, если ты в это время был в Москве, смело можно было говорить, что являлся демократически убежденным защитником белого дома, и демонстрировать как доказательство потрепанный железнодорожный билет или оставленное про запас командировочное удостоверение с московскими печатями. А если нет? Тщательно выяснялось, говорил ли ты что-нибудь в поддержку защитников демократии или проявлял постыдное безразличие к происходящему. А в девяносто третьем было уже наоборот, тут уже выясняли, требовал ли ты немедленного расстрела путчистов из Белого дома или проявлял к ним преступную сострадательность и мягкотелость. Многие царицынские виртуозы пера откликнулись на оба события правильно. Один Владимир Маковецкий этим историческим событиям четыре поэмы посвятил, из которых две, написанные в соответствии с общественной оценкой событий, напечатал, а две другие, основанные на противоположной оценке этих событий, нашли у него в столе после кончины. Предусмотрительным человеком был царицынский классик, потому и в литературных чинах ходил.

Тем, кто такой предусмотрительности не проявил, пришлось потом публично каяться и посыпать голову пеплом.

Лютиков радовался тогда, что его в Союз писателей не приняли. Каяться ему не хотелось, а к событиям тех лет он относился очень неправильно. Советский Союз ему было жалко до слез, а тех слез он и после смерти не стыдился.

Да к тому же именно в те дни произошел раскол и писательского крепкого содружества. Захватывались чины и должности, здания и блага, творческое объединение советских писателей в одночас раскололось, и оказалось вдруг, что в монолитной среде писателей каждый думает своей головой. А те, кто своей головой не думал, пошли в журналисты или стали работать на телевидении. Самое странное, что в любом новом Союзе писатель оставался писателем, но только для члена этого союза. Писатели из враждебного лагеря таковыми уже не считались, поэтому известная песня ироничного и умного Булата Шалвовича Окуджавы:

совершенно неожиданно обрела иной смысл. Булат Шалвович мечтал о единении, а литературный народ поделился и только уж потом начал объединяться. Объединяли при этом не талант и мастеровитость, а идеи, поэтому сразу стало ясно — деполитизировать литературу никогда не удастся. Это вам не милиция с армией, там людей объединяет дело, которое строго подчинено закону, поэтому политика приживается с большим трудом. Не зря же в этих общественных объединениях имевшиеся там замполиты почитались за бездельников, а политотделы всегда уподоблялись сборищу трутней, которые на передний край не полезут, но мед с водкой любят чуть ли не хлеще других.

Меж тем в экспериментальной обители становилось все напряженнее.

И дело было даже не в том, что к власти рвался Спирин, поддерживаемый неутомимым жидофобом Эдуардом Зарницким и старостой Сланским, а часть поэтов, которых было явное меньшинство, выступала за умеренную кандидатуру Константина Семукаева, прославившего себя циклом религиозно-философских стихов, в которых проглядывали рассудительность и острый ум.

Ясно было, что Спирин своего не упустит. В отсутствие явных звезд он сам себя назначил этой звездой и за место на небосклоне был полон решимости драться, не жалея ни себя, ни врага.

— Кишка тонка у этого Семукаева, — мрачно сказал Спирин. — Ишь, ранние какие! Ты сначала идею в себе выноси, выстрадай ее, а потом, блин, претендуй на руководство! Ишь, слетелось коршунье на готовенькое, голы как соколы! — ударение, разумеется, было сделано на последнем слоге.

— Это еще разобраться надо, откуда у Семукаева такая фамилия, — подлил масла в огонь Зарницкий. — Явно не русская фамилия, такие только инородцам давали. А я так скажу, нашим дружеским союзом должон руководить исконно русский человек. Никому кроме Ивана Спирина я подчиняться не буду! Тут уж совсем ясная картина — и фамилия ясная до прозрачности, и имя соответствует.

— Я тебя, Вован, не пойму, — возмущенно пожимал плечами Спирин. — Ты откровенно людям скажи — за белых ты или за красных? Или отсидеться думаешь? Ты четко свою позицию обнародуй, чтобы неясностей не осталось. Вон Эдичка, тот прямо, без обиняков, свою позицию обозначил. Правильная у него позиция, истинного литератора. А ты все жмешься, как девственница на вечеринке. Ты меня будешь поддерживать или этого козла?

Я ведь, Володенька, пока еще молчу, я тебя покрываю. Меня на днях архангел Михаил спрашивает: а как Лютиков, какую позицию он занял. Я ведь запросто ему мог открыть глаза на твое подлое поведение. Но не стал ведь я этого делать, не стал, а? Я ему говорю, все нормально, Михаил Саваофович, правильную позицию Лютиков занял, какую же позицию ему еще занимать. Вы не волнуйтесь, мы же друг друга по прежней, так сказать, жизни знаем...

А ты юлишь, изворачиваешься, словно деньги занял, а отдавать не хочешь.

Лютиков только вздыхал.

А что еще делать человеку, которого в соответствии с представлениями некоторых забытых советских руководителей объявляют общественным животным и сгоняют в стадо? И хочется сопротивляться, и страшно — а ну как это не понравится тем, кто наверху? С Иваном Спириным Лютиков еще готов был спорить, но вот спорить с теми, кто наверху... Очень нравилась Лютикову его загробная жизнь, чтобы из-за мелких интриг деловаров от искусства с нею расставаться. Сильных духом на свете не так уж и много, даже на Земле их были единицы, а остальные только приписывались к ним многочисленными нулями, когда это становилось выгодным. В свое время сажали и высылали из страны десятка два диссидентов, боровшихся с общественными порядками, которые им не нравились. Остальные жили вполне благополучно и сытно. Только когда оказалось, что возмущаться и негодовать можно открыто, тут-то и кинулся из всех щелей скрытый до того дня диссидент и стал всех убеждать, что если он по своим масштабам ну никак не меньшая величина, чем Сахаров или Солженицын, а уж как он в глубине души своей возмущался действиями власти, и как тайно сопротивлялся этим действиям, впору было поэмы писать. «Да, — говорили некоторые. — Давали Сталинские и Государственные премии и именно за то, что я в своем творчестве никогда не кривил душой. Но книги мои не надо читать прямо, надо в них читать между строк». Как Лютиков ни пробовал их читать между строк, все равно у него ничего не выходило.

Беречь себя очень хотелось, только не получалось.

Несчастья обрушились, как град на зацветающие абрикосы. Вроде и особого вреда деревьям нет, но ведь и спелых абрикосов не будет!

Пришел Сланский, отвернулся в сторону, буркнул нечто вроде того, что за поступки отвечать надо. Потом заглянул вроде бы случайно Вика Мухин, долго краснел, рассуждал о цветописи, долго и косноязычно распространялся о своей мечте написать книгу, которую можно было бы читать на компьютере и которая сопровождалась бы клипами, музыкой, мультипликацией вместо иллюстраций и к тому же написана была разными шрифтами и разными цветами, потом наклонил рыжую свою голову, выставив большое красное ухо, сказал, что он-то Лютикова уважает, если не боготворит, и понимает, что все бабы стервы, но лучше бы Владимиру Алексеевичу приготовиться к тому, что может случиться. Сам он заявлению не верит, знает, какие женщины иной раз на пути настоящих мужиков встречаются, и сам он будет за Лютикова голосовать, но за всех ручаться не может, козлов и в Раю хватает!

Зарницкий, встретив Лютикова, даже не кивнул. И это тоже было плохим признаком. Раньше ведь кивал, сволочь, и не просто кивал, а раскланивался.

Администратор, змея, долго извивался, потом сказал, что он Музу Нинель сильно уважает и стихи Лютикова любит, только пусть Владимир Алексеевич поймет его правильно — коньяк коньяком, но ведь и он, Администратор, живет не в безвоздушном пространстве. Пусть только Лютиков поймет его правильно, поэты — пусть и самые талантливые — приходят и уходят, а администраторы остаются. Им ведь демиургами не стать, пусть даже способность у них есть — миры создавать, и не хуже, чем у литераторов, ведь это не литераторы его, а он, Администратор, их необходимым обеспечивает!

Лютиков понял его правильно — коньяка не будет. Да и на вино для Музы Нинель отныне рассчитывать было трудновато. Поэты ведь приходят и уходят, а администраторы остаются.

Лютиков вспоминал свой разговор с Бесом, и возникал у него один-единственный вопрос — какого черта? Бежать надо было, пока не поздно, бежать!

Если тебя обеими ногами начинают заталкивать в бочку, следовательно, собираются если не солить и перчить, то обязательно — мариновать.

— Ты меня, Ваня, извини, — сказал Лютиков. — Только я не верю, что к счастью можно пинками привести. Нет, я понимаю, некоторым твой союз тоже необходим, только ведь я столько лет при жизни в одиночку писал, могу и сейчас этим заниматься. Я людей люблю, кто тебе сказал, что я им все правильно объяснять не сумею? И не надо меня красными флажками обкладывать, я же не волк, которого насильно к овцам загоняют!

— Дурак ты, Вован, — сострадательно сказал Спирин. — Вот уж, как говорится, вольному — воля, спасенному — Рай! Мы ведь и без тебя проживем, другое дело, что с тобой было бы лучше. Архангелам ты нравишься, а по мне, так лучше бы вообще не писал. Помнишь Аксенова? Его после «Метрополя» в бараний рог гнули, а ведь всего восемь экземпляров напечатали! И ведь чего! В другое время и внимания никто бы не обратил! А вот не фига было со Станиславом Куняевым в тбилисском духане с бодуна драться! Попинали друг друга ногами, и сразу стало ясно, кому из них налево, а кому направо. Но ведь это классики, ты, Вован, куда лезешь? Воли захотел? Так ее у тебя никто не отнимает, ты эту волю сам у себя отнимаешь, люди потому так высоко поднимаются, что думают прежде всего о других, а потом уже о себе. Ферштеен, камрад?

— И что же теперь — ногами меня топтать? — удивился Лютиков.

По лицу Спирина было видно, что лучше, конечно, — ногами. Только вслух он ничего не сказал. Все за него сказал архангел Михаил, удостоивший Лютикова аудиенции.

— Хорошие стихи пишете, — сказал задумчивый архангел. — Порой ведь даже плакал над ними. Другие тоже пишут, так ведь за душу не хватает, а тут рука сама к носовому платку тянется.

Бежать надо было, бежать!

Только вот куда?

— Лютик, ты псих, — сказала Муза Нинель и для наглядности даже покрутила пальцем у виска. — То ты от помощи Кердьегора отказываешься, хотя этот Бес тебе только хорошего хотел, а теперь сам собираешься кинуться куда глаза глядят. Чего ты всполошился? Вступай в этот самый Союз и пиши свои стихи, как раньше их писал. Твой знакомый ведь прав — тусовка своего на растерзание не отдает, если что, они его сами растерзают, и клочков не останется!

Нет, с Музой Нинель соскучиться было невозможно. Недели не прошло, как она своего подопечного и возлюбленного от опрометчивых шагов предостерегала. И вот — нате вам! Сама теперь уговаривает к Спирину на поклон идти. Где логика?

Муза Нинель усмехнулась.

— Ты же не Голдберг с Аренштадтом, это они где угодно неплохо устроятся и устроились уже. А ты ведь у меня тихоня, слова в свою защиту не скажешь. Значит, надо чтобы тебя защищали. Этот твой Спирин все правильно говорит, он небесную жизнь понял, когда только ты ее поймешь...

Лютиков и сам себя по понимал. Все было почти как при жизни. Только при жизни Лютиков в Союз писателей рвался, а здесь вся душа его восставала, как организм у пьяницы, пытающеюся утром опохмелиться.

Романтик вы, Владимир Владимирович!

Вот тут-то душа Владимира Алексеевича Лютикова обмерла и захолодела. Наглость, конечно, но идея-то была великолепная! Дурак бы не догадался, какая идея неожиданно пришла в голову Лютикову, а автор читателя за дурака не держит, автор к читателю относится с уважением и пиететом, поэтому и понимает, что тому уже все ясно. Все в порядке, не детектив же писался, чтобы до последних строк читателя в недоумении и растерянности держать. Да и какие ныне детективы пошли — порой все уже знаешь и понимаешь с самой первой страницы, но читаешь, особенно когда в поезде или в электричке едешь и пытаешься время скоротать. А тут ведь роман о загробной жизни, он ведь сам по себе интересен — каждому хочется узнать, что его ждет за последней чертой. И главное — каждый себе по-своему представлял, но тем не менее обязательно с долей какой-то романтики. Вот и Лютиков себе это так представлял, а оказалось, что в Раю сдохнуть можно было со скуки и тоски, а интриги здесь завязывались такие — хоть святых выноси!

Уже и архангелы с ним беседовали отечески. Лютиков их слушал внимательно, как же не слушать того, у кого на боку двухметровый меч болтается! Огненный, между прочим. Как у рыцарей джедаев из американской киносказки «Звездные войны». Только в звездных войнах джедаи их то и дело доставали, чтобы с врагами помахаться, а у архангелов они спокойно и солидно в ножнах лежали, ждали своею часа, который рано или поздно должен был прийти.

Они были мирные люди, но на запасных путях, как пелось в песне лютиковского детства, кое-что имелось и у них.

И все небожители, подобно Спирину, объясняли Лютикову, что интересы райского общества и интересы каждой единичной души должны совпадать. Иначе Царствие Небесное никогда не будет построено.

— Ты не смотри, что пока у Бесов дискотеки проводятся, — втолковывал Лютикову архангел Михаил. — Завлекают они глупые души своим образом жизни. А мы не препятствуем пока. До поры до времени. Мирное сосуществование, слышал о таком? Но ведь это не вечность будет продолжаться, сам должен понимать. Зло себя рано или поздно покажет, рано или поздно оно во все зубы оскалится.

Все Лютиков понимал, даже кивал согласно. Только вот не терпела его душа, когда ее в общую обойму загоняют. Лютиков и сам ее не понимал, упрямство было какое-то странное — то ли смерть его действительно изменила, то ли вся эта мышиная возня там, где должно быть сплошное парение духа, его раздражала.

Мелко это все было для райских высот!

А уж когда Муза пропала...

Не было ее дня три, и Лютиков себе места не находил. А обратиться не к кому было. Собратья литераторы поржут понимающе, еще и подмигивать начнут — знаем причину твоего волнения, не дураки. К херувимам вообще смысла не было обращаться. Это все равно что сторожевую собаку спросить: кто границу в ночи переходил, что за тать, а она лапами раскинет и заморгает, словно говоря, да откуда я знаю, хозяин. А обращаться выше было себе дороже. Вот Лютиков и ждал, что Муза Нинель все-таки объявится. Он даже по-детски загадал про себя: если Муза появится в ближайшие дни, то вступать ему, Лютикову, в спиринский Союз поэтов. А не объявится... Про это Владимир Алексеевич даже думать не хотел. Не было в его душе загробного спокойствия без Музы Нинель.

Прошла неделя.

Муза так и не объявилась. И где ее искать, Лютиков даже не представлял.

Ну не знал он, где райские педагогические учреждения имеются, чтобы слетать и узнать, что с его вдохновительницей произошло!

Поэтому Лютиков сидел и думал о Музе. Естественно, что ему не писалось.

Наконец он понял, что следует что-то предпринять.

В Раю ему надеяться было не на кого, и Лютиков вспомнил о Бесе Кердьегоре. Вроде сочувствовал он и помощь от души предлагал. Только вот где его искать было? Не пойдешь же у ворог Инферно спрашивать про Беса? Да и не поймет никто. Виданное ли дело, чтобы райский житель Беса искал? Какие у них могут быть общие интересы?

Но время Лютикова постегивало. Дни шли, а Муза Нинель не объявлялась. Уже и Эдуард Зарницкий, он же Кроликов, с плохо скрываемым торжеством интересовался у Лютикова, как ему пишется. «Что-то давно ничего вашего новенького не читал, — говорил Зарницкий. — А у меня, дорогой, вдохновение поперло. Муза моя и та удивляется. Второе дыхание, говорит, у вас, Эдуард, открылось. Кстати, что-то я в последнее время вашей Музочки не видел. Как она там?»

Знать бы!

И Лютиков решился.

Нет, братцы, вы как хотите, а для поступка Владимира Алексеевича мужество необходимо. Пусть даже это мужество было вызвано тоской и отчаянием. Много вы видели людей, чтобы по своей воле из Рая в Инферно отправлялись. Тайком отправлялись, вроде как границу переходили. Ведь неизвестно еще — вернешься обратно или как нарушителя там и оставят.

По натуре своей Владимир Алексеевич был человеком боязливым. Не годился он на роль горлопана-главаря, да и жизнь прожигать не научился. Всю жизнь он наглым да бесшабашным товарищам завидовал. А тут взял и пошел.

А куда деваться было? Под лежачий камень вода не течет.

Бездна искрилась.

Но если раньше Лютиков смотрел на разноцветный звездоворот с некоторой опаской, то теперь он разглядывал Бездну с долей любопытства. Так вот, значит, где живут те, на кого Лютиков при жизни поглядывал снизу вверх! Интересно, как там у них жизнь устроена? Ведь сами себе предоставлены, сами вокруг себя жизнь воссоздают, вселенные организовывают! Страшно Лютикову было и вместе с тем заманчивым все казалось. Он еще не понимал, что пугает и одновременно притягивает его самостоятельность и, если хотите, независимость.

Все восстания на свете от желания быть независимым. Ребенок бьется в чреве матери, потому что не хочет быть зависимым от этого чрева, пуповина ею раздражает. По той же причине дети бунтуют против родителей — все им кажется, что родители на их самостоятельность посягают. Колонии начинают борьбу против метрополии лишь из-за того, что надоедает им слушать старшего и оттого занудного и надоедливого брата, вот уже и соцлагерь распался и именно потому, что был лагерем, в который загнали, никуда не выпускают и даже купаться не дают. А так хочется быть независимым и самостоятельным! Даже если эти независимость и самостоятельность пойдут не впрок.

А тут вдруг возможность быть независимым на уровне Звезд!

Лютиков к этому стремился и вместе с тем боялся. Понимал ведь, что независимость потребует платы. Только не знал, что это будет за плата, а то ведь и так бывает, что потом горестное вырывается:

В баре царил полумрак и негромко играла музыка. Поль Мориа всегда нравился Лютикову. Он огляделся по сторонам, но Кердьегора не было видно.

Вообще для Лютикова все Бесы были на одну морду. Как азиаты для европейца. В таких случаях лучше всего спросить кого-то. Лютиков так и поступил. Он направился к стойке, стараясь держаться уверенно и беззаботно.

Спросить о Кердьегоре он не успел.

Стоявшая за стойкой чертовка с рыжими волосами и стройненькой фигурой повернулась к нему, ослепительно сверкнула милыми, немного выступающими клычками и весело вскричала: «Хай!»

Тут и Лютиков ее узнал.

Жанной ее звали, в прошлое посещение Инферно было у нее желание потанцевать с поэтом, но Муза Нинель этому воспротивилась. Еще и напугала Владимира Алексеевича разными страшными историями о том, что иной раз происходит с заблудшими душами в Аду.

— Здравствуйте, Жанна, — сказал с некоторым облегчением Лютиков. Хоть и была эта самая Жанна существом чуждого ему мира, но все-таки знакомым. Так обычно бывает в темном жутком подземелье, когда подспудно ожидаешь чудовища, а видишь обычною убийцу с молотком в руке. Да и миленькая она все-таки была, несмотря на ее рожки и небольшие клыки.

— Ты не меня ищешь? — кокетливо заулыбалась случайная знакомая.

— Вообще-то я ищу Беса одного, — сказал Лютиков. — Кердьегором его зовут. Но я рад вас видеть, Жанночка.

По личику было видно, что инфернальной девице понравилось, что Лютиков запомнил ее имя. Еще больше ей понравилось имя Лютикова, когда он представился.

— Ой! — радостно сказала Жанна. — Вам имя идет, Володенька. А я от него просто тащусь. Был у меня один знакомый, его тоже Владимиром звали. Отчаянный был мальчик. Ему что на черта с кулаками полезть, что на Беса нарваться! Вовочка, зачем вам наш Кирчик сдался? Я — лучше!

Лютиков ничего не имел против этих слов. Симпатичная Жанночка и в самом деле была лучше сумрачного и полного уверенности в себе Беса, но он принялся долго и путано объяснять Жанне причины, заставившие его искать Беса.

— Эта та райская чувырла? — спросила с гримаской инфернальная девушка. — Чего ты волнуешься, Володенька? Таскается, небось, по мужикам. Ты посиди немного, я сейчас подменюсь, и мы с тобой оттянемся по полной программе, — с этими словами Жанна кокетливо и обещающе облизала влажные розовые губки.

Наверное, точно так же себя чувствуют мухи, которые в радостный солнечный день неожиданно для себя вляпались в паутину. Слаб духом своим мужик, не может он уберечься от соблазнов даже после смерти. Автор твердо уверен в существовании загробной жизни еще и потому, что видел в морге мужика, пенис которого находился в состоянии эрекции несколько суток после кончины. Медики, правда, находили этому естественное анатомическое объяснение, но хотелось бы все-таки узнать, что видела душа покойника в момент своего отделения от тела? Не иначе как нечто соблазнительное и порочное!

И неизвестно, что случилось бы с нестойким в плане морали полом, если бы у столика, за который обескураженно присел Лютиков, не послышался спокойный, но спасительный голос Беса Кердьегора:

— Какими судьбами, Владимир Алексеевич? Иду, а мне старушка говорит, тебя, говорит, Егорушка, праведник ищет, лакомый, говорит, кусочек сам в рот лезет!

Лютиков с облегчением ухватился за когтистую лапу Беса.

— Муза Нинель пропала! — выпалил он, уже не обращая внимания на помрачневшую Жанночку, у которой обстоятельства этот самый лакомый кусочек в виде Лютикова уводили уже во второй раз.

Выслушав Лютикова, Бес задумчиво потер тяжелый подбородок и прикрыл глаза.

— Нет, узнать-то я, конечно, узнаю, — сказал Кердьегор. — Только и так уже понятно, что это в отношении вас прессинг продолжается. Впрямую лишить вас дара никто не решается, а вот вдохновения лишить, беспокойство определенное поселить — это у них запросто.

— А если с ней что-то серьезное? — не выдержал Лютиков. — Вы меня поймите, я места себе не нахожу, из рук все буквально валится... Ну, скажите на милость, зачем я им сдался!

— А вот этого я не знаю, — хмуро сказал Кердьегор и с мрачным любопытством оглядел встревоженного поэта.

— Может, и впрямь что-то затеивается? — задохнулся от собственной догадки Лютиков.

— Вы о чем, Владимир Алексеевич? — искренне удивился Бес.

— Да об Армагеддоне, — вздохнул Лютиков.

Лицо Кердьегора отразило скуку и отвращение. Бес махнул рукой.

— Глупости, — сказал он. — Двадцать столетий они в эту игру «Зарница» играют. За такое время можно было что-то свеженькое изобрести. Глупости, Володя, у них дальше лозунгов это никогда не пойдет. Ах, Армагеддон! — вздохнул он мечтательно. — Это ведь не шуточки, это ведь такое! Кровь в жилах кипит, чувствуешь, что живешь! Планеты в пыль, звезды в искры! Но разве эти райские чистоплюи решатся нарушить однажды и навсегда установленный порядок вещей? Нет, Владимир Алексеевич, ваша догадка хоть и будоражит воображение, но лишена какой-либо конкретной основы. А жаль!

Он поднялся, устало поводя плечами.

— Завтра я к вам загляну, — сказал Бес. — В то же время и на том же месте, где мы с вами прошлый раз по просьбе Музы встречались. А сейчас успокойтесь, отвлекитесь немного, выпейте, если это вам помогает...

Некоторое время Лютиков задумчиво смотрел ему вслед.

Пришел в себя от прикосновения теплой ладошки.

Рядом, наклонившись к столику, стояла Жанна. Кокетливо заглянув в глаза Лютикову, она слегка хрипловатым голосом сказала:

— А вот и я, мой маленький! Ты еще не раздумал продолжить наше знакомство? С чего мы начнем, Володенька, — с постели или вина?

И тут надо честно сказать, что Лютиков поддался бесовским чарам. Не так оказался страшен черт, как его малюют.

Оправдывал он себя тем, что и сам Кердьегор ему недвусмысленно посоветовал расслабиться, да и сопротивляться соблазнительной обитательнице Инферно он был не в силах. Разумеется, что выбрал он и то и другое. Надо сказать, что особо он не прогадал. Вино было превосходно, а Жанна... Ну, что сказать, как жительница грешной обители она была на высоте. Все было вопреки пословице «Если бы молодость знала, если бы старость могла». В нашем случае и молодость все знала даже слишком хорошо, да и относительная старость оказалась на достаточной высоте. Зря Муза Нинель поэта запугивала. Коллективно его, конечно, никто не насиловал, только Лютикову и Жанны оказалось более чем за глаза.

Где-то в глубине его души все дрожала совестливая жилочка, укоряла Лютикова в его неправильном поведении. Лютиков оправдывался, что делает это лишь в интересах Музы Нинель.

Понятное дело, мы все иной раз свое поведение оправдываем целями, к которым стремимся, даже если это наше поведение с достижением цели никак не соотносится.

Некоторые читатели, особенно старшего возраста, укоризненно подожмут губы: к чему это ты, товарищ, нас призываете, каких людей маяками делаете, образцом, так сказать, для подрастающего поколения? Но я с ними не соглашусь. Я же, граждане, о загробной жизни пишу, я вам не Евгений Евтушенко, который с откровенной пронзительностью и самолюбованием перебирает все свои удачные женитьбы; да и на роль страдающего разными комплексами Эдички из романа Лимонова я тоже, пожалуй, не гожусь...

Это сейчас модно стало при всем честном народе свое белье перебирать в поисках сакральных следов.

А у меня человек Музе изменил. Но, во-первых, не творчеству ведь!

Да и согрешил он, можно сказать, в се же собственных интересах.

Ну, согласен я, согласен — согрешил человек. Так ведь это не я, это сам Господь формулировку такую ввел: не согрешив, не покаешься. Ну кто такой Владимир Алексеевич Лютиков? Слабый человек и к тому же лирик. На коллекционера он не тянет.

Жаль, что в Раю петухи не поют. Так было бы уместно сказать, что домой Лютиков попал с первыми петухами. А состояние его было... Впрочем, какое состояние может быть у покойника?

И приснился измученному Лютикову сон.

Снилось ему, что летит он среди звезд, вроде бегством спасается. А за ним целая толпа ангелов и херувимов. Швыряют они вслед ему молнии и разные обидные слова, но на слова ему глубоко плевать, а между молний он удачно маневрирует. И слышит он трубный голос: «Прекратить!» и чуть позже: «А спорим, Гавриил, я его с одной молнии сниму? Как того, что на крыльях к Солнцу собрался. На что спорим?» И тут уже Лютиков с ужасом понимает, что все его маневры не помогут, тут против него мастер выходит, ему по грешникам молниями лупить сподручнее, чем мастеру стендовой стрельбы по тарелочкам. Но все-таки Лютиков упирается, хотя всей кожей спины уже чувствует жар меткой огненной стрелы. И вот эта самая стрела впивается в Лютикова, и он слышит гневный голос: «Это тебе, чтобы наших муз, негодяй эдакий, не портил!»

Но только Владимир Алексеевич приготовился падать в холодную бездну, как оттуда ударила ледяная стрела и кто-то злорадно объяснил: «А это тебе, чтобы ты с нашими девочками не путался!»

Проснулся Лютиков в поту и полной растрепанности чувств.

Спустив ноги с постели, он медленно приходил в себя, и в это время в дверь решительно постучали.

— Войдите! — машинально крикнул Лютиков, хотя видеть кого-то именно в этот момент ему абсолютно не хотелось. Но надежда в нем жила, что Муза вернется.

Однако вошедший на Музу Нинель ничем не походил. Муза Нинель была стройненькая и воздушная, а у Ивана Спирина и после смерти щеки из-за ушей выпирали, и румянец на них играл, какого никогда у покойника не встретишь. Да и телосложение у Ивана Спирина было абсолютно иным, чем-то напоминал он приземистого краба. Неудивительно, что он в кабинете художественного редактора областного издательства кувыркнулся неудачно — такому ли в гимнасты, а тем более в акробаты записываться?

— Ну ты, брат, вчера и отмочил! — вместо приветствия сказал Спирин. — Ты хоть сам помнишь, что натворил?

Лютиков ничего не помнил.

То есть ему казалось, что он и не творил ничего особенного. Не до того ему было, одно желание у него было, когда Лютиков брел из Инферно, — завалиться спать и никого не видеть и не слышать.

— Да, конечно, — ядовито поддакнул Спирин. — А рыла двум херувимам это я поправил! А Эдуарда Зарницкого по всему поселку тоже я гонял!

Тут уж сонное состояние Владимира Алексеевича совсем исчезло. Он сел, свесив босые ноги с постели, и потрясенно уставился на Спирина. Тот, похохатывая сдавленно, рассказывал такое! По рассказу Спирина выходило, что он не только Эдуарда Зарницкого по поселку гонял, он его нежную Музу Алину дурой обозвал, самого Леонида Адамовича Сланского назвал тварью и подлым приспособленцем и вообще спать никому не давал, кричал на весь поселок, что уж лучше в земле спокойно лежать, чем на небесах разлагаться и смердеть подобно некоторым.

— А уж когда ты новую Музу свою попер! — хихикнул Спирин, покачивая укоризненно головой.

Лютиков уныло и безнадежно махнул рукой, вытер влажными ладонями измятое лицо, и тут до него дошло. Растопырив пальцы, он посмотрел на Спирина.

— Постой. — сказал он, чувствуя вставший у горла комок. — Какую еще Музу?

— Да новую, говорю тебе! — продолжал смеяться Спирин. — Вместо этой финтифлюшки ее за тобой закрепили. Серьезная дамочка, у самого Даля училась, с Ожеговым спорила! И симпатичная, блин, можно сказать даже — красавица. Я так и не понял, что ты на нее взъелся. Аж посинел от крика!

Он внимательно оглядел Лютикова и погрозил тому толстым указательным пальцем.

— Ох, Вован, бабы никогда еще до добра не доводили. Помнится, спрашивал я у тебя, в каких ты с ней отношениях. Темнил ты, Володенька!

— Погоди! — Лютиков встал и подошел к Спирину. — Ты мне скажи, на кой я вам сдался? Чем я вам так полезен, что вы мне покою не даете? Я понимаю, мне все добра хотят. Только от этого добра уже тошно становится! Такие вы заботливые, что будь живым, я бы от ваших забот в петлю полез.

Спирин опасливо огляделся, как человек, который владеет тайной и уже не может держать ее при себе, но опасается, что кто-нибудь услышит. Известное дело, за длинный язык и поймать могут!

— Понимаешь, Вован, — сказал он, пожимая плечами. — По мне, так ты еще хуже меня пишешь! Вечно у тебя какие-то закидоны, метафоры лично мне непонятные. Стихотворение, оно должно быть ясным языком написано, а у тебя вечно до смысла докапываться надо, ты, как акмеист какой, все единственное слово ищешь. Но дело в том, что тебя Сам старик любит читать. Чем-то ты ему угодил, в струю попал. Сам понимаешь, доложат ему о нашем Союзе, он ведь поинтересуется, как ты — вступил? Неловко может получиться.

Вот так. Лютиков почувствовал разочарование. Не зря говорят, у истины всегда немного пресный вкус. Разгадка была пресной, как ложка чайной соды, что Владимир Алексеевич принимал при изжоге.

Боюсь, что и некоторый избалованный детективами читатель скривит губы — и это загадка, на которой держится книга? Нет, граждане, все без обмана. Обещан вам был бытовой роман из загробной жизни, вот именно его и получайте.

Собственно, разницы никакой нет. Все разгадки вызывают разочарование. Но для Владимира Алексеевича Лютикова осознание истинных причин происходящею было ударом. На некоторое время он даже о Музе Нинель забыл.

Он-то думал, он себе голову ломал! А райские угодники только всего и хотели, что выслужиться перед первым липом. «Да, — подумал Лютиков. — С этими ребятами Армагеддона точно никогда не случится». Плохого в этом ничего не было, даже хорошо, что живущие на Земле люди могли спать спокойно.

Но это еще был не последний удар изменчивой судьбы.

— А с чего это мне Музу новую прикрепили? — поинтересовался Лютиков. — Чем им старая не угодила?

И здесь все оказалось просто до отвращения.

— Так ты, Вован, сюда неудачником попал, — объяснил Иван Спирин. — Вот к тебе и прикрепили Музочку-практиканточку, из тех, кто успеваемостью не блистал. А тут ты в струю угодил, вот наверху и засуетились. Как же это так, мужика Сам читает, а Муза у него никудышняя, толком не знает, как на хорей, а как на анапест навевать. Посмотрели, подобрали более достойную, а ты, Вовик, ее чуть не матом попер. Нехорошо, дружок!

Ладно, Вовик, — Спирин неторопливо и солидно поднялся. — Сам понимаешь, скандал этот тебе не в масть. Тут у тебя один выход, ошибиться невозможно. Утром уже прилетал твой враг любезный, подробности узнавал. Так уж ладошки потирал, так елеем сочился! И ведь доложит — вхож!

Он ушел.

Лютиков посидел за столом, чувствуя тупое отчаяние.

Вот так и рождаются бунтари — давление снаружи и сопротивление изнутри, помноженные на тоску. Один из семьи уходит, другой весь мир на дыбы поднимает. А если вдуматься, причина одна — пресс снаружи встречает внутреннее сопротивление, тогда человек озлобляется, стискивает зубы, а в таком состоянии он на очень многое способен.

И тут он опять с тревогой подумал о Музе.

— Сам бы я не решился, — сказал бес Кердьегор. — Но Жанночка... Ну, сам посуди, из муз в гурии отправить! К мусульманам! Мне все эти национальные распри, конечно, до лампочки, но ведь я их по нашим террористам хороню знаю. Да и чеченцев с вашей помощью у нас последнее время прибавилось. Наглы, бесцеремонны, а уж к женщинам относятся... Женщина для них такая же вещь, как, скажем, автомат или золотая гайка на пальце. Но не мое это дело — райских начальников поправлять. Короче, если бы Жанна не вступилась, я бы в это дерьмо никогда не полез.

Лютиков ничего не отвечал, только кивал, прижимая к себе дрожащую Музу Нинель.

— И куда вы теперь? — спросил Бес. — Обратно вам нельзя, да и у нас опасно. Нет, Владимир Алексеевич, вы не подумайте, я совсем не боюсь, что моя роль во всей этой истории выяснится. Мне лично это до медного котла. Но если узнают, что вы у нас отсиживаетесь, столько вою поднимут! Одно дело официально сменить место пребывания, совсем другое, когда вы это нелегально делаете. Тут уж крючкотворам разным полная свобода для творческих измышлений. И назад потребовать могут. Порвут в назидание другим.

Лютиков хмуро кивнул.

— Я уже думал, — неохотно сказал он. — Знаете, Кердьегор, не прельщает меня ни райская пресность, ни ваша неприкаянная бесшабашность. Вырос я, наверное, из дискотек и уличного мордобоя. Да вы за нас с Музой не волнуйтесь. Вселенная велика, найдется в ней уголок и для уставшего от райской жизни покойника.

— Смело, смело, — закивал Бес. — Только вы учтите, Владимир Алексеевич, там ведь отсиживаться нельзя. У демиурга всегда активная позиция. Вас ведь никто туда не гонит, сами убегаете. Чувствуете в себе достаточную силу?

Лютиков нежно посмотрел на осунувшуюся Музу.

— Мы постараемся, — сказал он.

— Лютик, ты что? — испугалась Муза. — Ты с ума сошел? Да я никогда раньше дальше Чистилища не выбиралась. Ну, в Инферно еще иногда... Ты с ума сошел!

— Боишься? — еще крепче обнял ее Лютиков.

— Конечно, боюсь! — сказала Муза. — Нет, Лютик, с тобой точно чокнешься! Сам сумасшедший и других с ума сводишь!

Девчонка она была еще, глупая бестолковая девчонка. Лютиков почувствовал щемящую нежность.

Молчавшая до того Жанна пожала плечиками и хрипловато сказала:

— А что? И это выход. Если бы я в тебя влюбилась, Вовик, я бы ни минуты не задумывалась.

Муза Нинель сверкнула на нее глазами, но промолчала — все-таки спасительница, она ведь Беса уговорила украсть ее из этого вертепа. Гнусность какая, один мужик там за ней два дня с непристойностями бегал, кричал, что гурии отказывать не имеют права, они каждое желание праведника выполнять должны сразу и безо всяких дополнительных условий и возражений. Ага, как же!

— Надеюсь, вы все уже обдумали, — снова сказал Кердьегор. — Возврата не будет, Владимир Алексеевич. Звезды могут лишь зажигаться и гаснуть. Такое у них, у звезд, печальное свойство.

— Там будет видно, — сказал Лютиков. — Ну что, будем прощаться?

— Давайте прощаться, — сказал Бес. — Долгие проводы — лишние слезы. Вон у Жанночки глаза уже на мокром месте!

— Буду я о нем слезы лить, — сдавленно и не поворачиваясь, сказала инфернальная девушка. — Было бы о ком плакать!

Тем не менее Лютикова она обняла крепко и прижалась к нему тесно, влажными губками нащупывая лютиковские.

Обняла и оттолкнула.

Лютиков и Муза Нинель остались наедине с Бездной.

А что — Бездна? Бездной она была, Бездной и оставалась.

Только кружащие в ней огоньки звезд показались Лютикову теплее. Наверное, это только показалось ему, ведь он был не один, рядом с ним рука об руку стояла верная Муза.

Звезды кружились, прятались в разноцветные туманности, старились и умирали, и рождались вновь, заведенный круговорот Вселенной не давал им покоя.

Демиурги не спали.

Кто-то из них, Лютиков даже догадывался, кто это был, решил оказать помощь новым путникам, вступившим на дорогу созидания. Черная повозка в белых заплатах, запряженная в тройку лошадей, остановилась рядом. Повозкой управлял здоровый мужик в черных штанах, красной рубахе и сапогах. Мужик лениво усмехнулся в тронутую сединой смоляную бороду, поманил Лютикова ближе и хрипловато сказал ему:

— Не стоит задерживаться! Пора!

И Лютиков понял, действительно — пора.

Легко запрыгнув на сиденье рядом с кучером, он протянул Музе Нинель руку и, когда та жарко прижалась к нему, кони начали свой бесконечный бег, и Млечный Путь замелькал под копытами, заскрипели колеса, обещая странствия и дороги. Именно тогда Лютиков придумал свое последнее стихотворение в Раю, этим стихотворением он прощался с Раем, прощался с его оппонентами, прощался с взрастившей его и поднявшей до еще неведомых высот землей, но все-таки не прощался с тобой, Читатель, ведь вечное путешествие обещает вечные песни:

Осколки зеркала хранят отражения мира, в котором существовало само зеркало. Долгое время я жил, даже не подозревая, что подобно обожествляемому египтянами скарабею я леплю собственный шар времени, в котором воедино спрессовываются микроскопические кусочки золота, что содержатся в песках пустынь, и микроскопические кусочки навоза, которые представляют собой свернутую воедино суть священного жука. Разрозненные кусочки прошлого соединяются в картину жизни, которой живет упрямый и терпеливый скарабей.

Приходит время, когда от самого скарабея остается только высохший панцирь и следы на песке, которые засыплются завтра всемогущими ветрами. Скарабеи не вечны, как не вечен оставленный ими след на песке, как не вечны шары, которые они катают для своего потомства. Не так ли и с нами? Однажды приходит печальное время и разбивается на мелкие осколки шар нашего времени, и в зеркальных осколках отражается то, что когда-то было важным, ради чего мы жили и что, собственно, составляло наши души и делало нас людьми.

Мы вброшены в невероятность, преодолев ее бурные потоки, мы навсегда заканчиваем свой путь, освобождая место новым поколениям. Но разве тем, кто придет после нас, не интересно, о чем мы думали и мечтали? Разве им не захочется однажды удостовериться в том, что все катаемые нами шары почти одинаковы по размерам, но отличаются друг от друга процентным содержанием золота и навоза?

Только вот где найти того, кто добросовестно разделит ингредиенты нашего бытия, посчитает количество золота, собранного нами в шар нашей памяти, и простит все ненужное, что скопилось в наших душах во время долгого и, казалось бы, почти бесцельного пути?

Пора возвращаться.

Дни рождения перестали быть праздниками, они больше похожи на вехи, которыми обозначен путь на погост. Похоже, что невероятный циник, назвавший жизнь затяжным прыжком из материнского чрева в могилу, был прав. И бесполезно дергать вытяжное кольцо, предопределено, что однажды парашют не раскроется. Напрасно он оттягивал плечи. Правда, большинство из живущих на Земле людей, догадываясь о его бесполезности, все-таки не решаются избавиться от парашюта, который называется Верой. Сайгак, которого гонят браконьеры по калмыцкой степи, резонно полагает, что его могут выручить только крепкие быстрые ноги, потому и бежит вперед. Пойманная рыба будет биться о наждачный песок отмели, пока не доберется до воды. А человек цепляется за Веру — а вдруг? Вдруг все не всерьез и смерть лишь барьер, отделяющий невидимое еще завтра от набившего оскомину вчера и усталого, потерявшего душу сегодня.

Смешно.

Приходит время, когда начинаешь осознавать, что торопиться не стоило. Маленький мальчик, который мечтал вырасти и обрести самостоятельность, — где ты? Ты уже понял, что у этой гонки нет победителя, скорее выигрывает тот, кто последним приходит к финишу.

Куда мы торопились?

Пора остановиться. Остановиться и оглядеться. Увидеть росу на траве, услышать, как лезут из земли грибы, похожие на инопланетные корабли, услышать, как поскрипывает на поворотах вокруг Солнца сама Земля, выпить свое вино из желтых одуванчиков и речной прохлады, поднять голову и увидеть в черной пустоте звезды.

Спешить больше некуда.

Гонка завершена, победители ушли в могилы, и остается только не спеша пройти последние метры дистанции, внимательно вглядываясь в лица зрителей и запоминая их лучше, нежели это делает фотоаппарат, потом опустить голову и увидеть, как гаревую дорожку пересекает неторопливый муравей.

Некуда спешить.

Незачем рвать сухожилия и аорты — гонка за счастьем завершена.

Если загробной жизни нет — торопиться не надо. Если она существует, спешить тем более не стоит. Иди медленно, чтобы запомнить и унести с собой улыбку женщины, счастливый плач родившегося ребенка, ласку любимой, азарт канатоходца, впервые шагнувшего на покачивающийся в небе трос, горделивую шею лошади, пасущейся у ночной реки, спелость земляники, прячущейся в луговой траве, ночные шорохи и радугу. Собирай все, что составляло твою жизнь в этом мире, оно останется воспоминанием в темном будущем, куда ты неотвратимо идешь.

Будь пилигримом, пылящим по бесконечным пространствам Земли. Слушай и запоминай — земные радости не даются дважды. Слушай и запоминай — мир живет только для тебя и ради тебя, он навсегда исчезнет с твоей смертью.

Живи и странствуй.

Во всем есть свой тайный смысл — есть он в ноздреватом камне на обочине дороги, в медных пятаках карасей, лениво высверкивающих в темной воде, в сладких колосках луговой травы, в пустоте выцветших от жары небес, в рябиновой ветке, оранжево горящей на декабрьском снегу. Есть свой смысл в ночном костре у реки и в лунной дорожке, что бежит по успокоившейся воде, в лукавых улыбках встреченных тобой женщин, в ночных спорах на кухне и прочитанных книгах, в выпитой с друзьями водке, в твоих выросших детях, которые тоже уже куда-то спешат.

Впереди — неизбежное. Свернуть невозможно, и ты это прекрасно знаешь.

Будь пилигримом.

А это значит, что надо остановиться и хотя бы ненадолго вернуться назад.

Говорят, Велимир Хлебников, прожив день, бросал в мешок камень. Если день был удачливым и счастливым, в мешок падал белый камешек; день оказывался неудачным и пасмурным — место в мешке занимал черный камень.

Хлебников хотел в конце жизни посчитать камни и узнать— счастливо ли он прожил свою жизнь или нет. Постоянно он терял этот мешок и заводил новый. Не так ли поступает каждый из нас?

И все-таки...

Хочется заглянуть в мешок своей памяти и посчитать хранящиеся в нем камни.

А смерть... Что смерть? Пока ты есть, она для тебя ничего не значит, когда она наконец приходит за тобой, тебя уже нет. Остается лишь короткий твой след на длинной дороге. Но виден он будет недолго — Ветер Времени заметает пылью абсолютно все следы.

Над барханами курились мелкие песчаные смерчи.

Вода в бурдюках прогнила, солонина белела от выступившей соли, соль раздражала распухшие десны.

Солнца было слишком много, казалось, что оно палит сразу со всех сторон. В бесцветной парусине неба царили тяжелые грифы. Стервятники знали, что люди долго не продержатся в этом аду.

Гай взошел на очередной бархан и обернулся.

От легиона осталось немного — маленькая горстка бойцов, которых уже легко было можно свести в когорту или манипул.

Обдуваемые песчаной поземкой солдаты цезаря медленно тащились по пескам, громыхая поножами и доспехами. Лица легионеров осунулись, они стали серы и безжизненны, как это бывает с людьми, которых по пятам преследует смерть. Гай понимал, что все они были обречены. Не выживет никто, если пустыня не кончится к концу этого пока еще только добиравшегося до середины дня.

Во рту было сухо, невозможно было даже выплюнуть песок, обметавший сухие губы и время от времени попадающий на распухший язык.

— Герои! — хрипло сказал Гай. — Вперед, если хотите, чтобы о вас вспомнил в своих трудах Гай Соллюстий Крисп!

Никто из легионеров не отозвался на призыв командира.

Медленно, словно ожившие трупы, с потухшими глазами проходили они мимо Гая, и Гай не знал, чем ободрить их упавший дух.

— Еще немного! — сказал он. — Эти проклятые пески скоро кончатся.

И снова никто не ответил ему.

Обувь легионеров оставляла в песке следы, которые тут же заметал песком жаркий ветер. Редкие чахлые кустики колючки, кое-где пронзающие песок, не давали и не могли дать спасительной тени.

Гай вновь занял свое место впереди отряда.

Впереди, где гигантские белые барханы вздымались к небесам, что-то чернело, и это что-то напоминало трирему, но конечно же не могло быть кораблем, ведь корабли не достигают таких исполинских размеров. Да и что делать кораблю в раскаленных, никогда не видевших морских вод песках?

И все-таки это был корабль. Гай понял это через два часа блужданий по темным и гулким закоулкам этого фантастического монстра. Монстр был сделан из металла, и этого металла было столько, что мечами и щитами из него можно было вооружить целую армию. Это был корабль, и управлялся он не парусами, а жуткого вида механизмами, которые скрывались в темных глубинах трюма.

Остатки легиона сидели в тени корабля.

Гай обнаружил несколько открытых комнат. В одной из них сидела перед странной рукописью мумия в странном одеянии. Мертвый человек читал мертвую книгу, написанную на мертвом языке, и при этом он скалил зубы, словно находил в тексте что-то смешное.

По гудящей лестнице Гай спустился вниз и спрыгнул на песок.

Оставшиеся в живых легионеры бессильно лежали в тени, отбрасываемой кораблем.

Один из них поднял на Гая измученное и высушенное солнцем и невзгодами лицо, оно было похоже на луковицу, запеченную в костре.

— Ты что-нибудь нашел?

— Ничего, — сказал Гай.

— Там нет воды?

— Нет, — сказал Гай.

— Тогда что там есть?

— Ничего, — покачал головой Гай. — Только тишина и скелеты.

— Они похожи на демонов? — устало спросил кто-то.

— Совеем не похожи, —  Сказал Гай. — Какие там демоны! Они похожи на нас. Коода-то здесь было море. Эта штука плавала по воде наподобие трирем. Давным-давно...

Некоторое время все молча разглядывали накренившийся набок корпус корабля, было слышно, как шелестит сухим песком пустыня.

— Мы не дойдем, —- сказал все тот же легионер.

— Но мы попытаемся, — возразил Гай. — Мы попытаемся дойти. Ведь мы солдаты цезаря и мы будем продолжать путь, даже если в конце его будет поставлена точка смерти!

— Какая разница, где подыхать? — хмуро сказал другой легионер. — Здесь, у подножья корабля демонов, или на пути к Карфагену...

— Подъем! — крикнул Гай.

И снова они потащились по пескам навстречу смерти или жизни, песок хрустел под ногами, над головами висело солнце и рядом с ним горело ложное солнце. Они шли по дну бывшего моря, чьи изумрудные волны когда-то рассекал оставшийся позади корабль, так и не вернувшийся в свою гавань.

Всем им предстояло однажды уткнуться лицом в раскаленный песок, но человек живет надеждой, и они больше не оглядывались на металлическое чудовище, замершее среди песков, и всех их подгонял крик манипула Гая:

— Вперед! Вперед, дети греха, если хотите, чтобы о вас вспомнил в своих сочинениях Гай Соллюстий Крисп! Во имя цезаря!

И они уходили по гигантскому, похожему на застывшую волну бархану, — черная цепочка дрожащих и покачивающихся в последних усилиях муравьев, которым суждено бесследно раствориться в бездонном океане человеческой истории, как растворилась в ней когда то цивилизация Гондваны и ее гигантские корабли, как растворились в ней Атлантида и ее храмы, и тысяча тысяч цезарей, ничем не отличающихся от тою, с чьим именем они шли в манящую первыми звездами и ничего не помнящую Вечность.

Ад не столь уж и населен.

Гораздо больше душ умерших осталось по эту сторону Ахерона.

Простые люди, не отягощенные славой героев или презрением и позором, испытываемых преступниками, не попадают ни в Рай, ни в Ад.

Души обывателей, ровно и спокойно проживших свою жизнь, не попадают в ладью Харона. Они не праведники, их дела слишком мелки, чтобы Господь их заметил и принял в небесную юдоль; вместе с тем они не сотворили ничего из того, что явилось бы нарушением небесных заповедей и что сделало бы их достойными принять муки Адских Кругов. На берегу Ахерона они живут вечной жизнью, если можно назвать жизнью потустороннее существование, и жизнь эта ничем не отличается от уже прожитой ими. Мимо них к пристани, где стоит ладья Харона, идут заслужившие Ад грешные души.

Вечное существование неправедных безгрешных душ походит на огонь светлячка, который никого не греет, кроме самого светлячка.

Грешные души проходят, не удостаивая их взглядом, не задерживается на них взгляд господа нашего, и не помним мы о них.

Их не поднимут трубы, возвещающие Судный День. Им нечего делать подле престола Бога, когда тот призовет живых и умерших и станет отделять зерна от плевел.

Их не за что миловать и прощать.

Их не за что казнить.

Вечные тени, похожие на серебряные рыбины в черной пустоте омута.

Какими глазами они проводят нас, когда будут сорваны Печати?

И что в таком случае человеческая душа?

Представьте себе.

Мрачная крепость среди скал. Башня, в которой отец и сын.

Два пленника безжалостного пари, обрученные кольцом башни со смертью.

Башню облюбовали чайки и бакланы. Им легко пуститься в стремительный полет с отвесных и безнадежных стен.

Старший пленник собирает пух и перья. Он ничего не говорит сыну, чтобы не впускать в юную душу преждевременную надежду.

Башня.

Скалы.

Меняющиеся стражи.

День за днем это повторяется, как повторяются полеты стремительных и свободных птиц. Птице для неволи нужна клетка. Человеку достаточно запертой и охраняемой башни — он не умеет летать.

— Кто знает, мой сын, — задумчиво жует сухие губы старик. — Разве существует преграда для человеческого духа? Нас попытались сделать рабами, но разве мы похожи на рабов? Мы — пленники, а не рабы.

Знаешь, какая разница между пленником и рабом?

Сын пожимает плечами, тоскливо и задумчиво разглядывая морской простор.

— Пленники умирают свободными людьми, — говорит старый узник. — Рабы остаются рабами, даже обретая свободу.

Время идет, и сроки исполняются.

Отец протягивает сыну два крыла, искусно изготовленных из птичьего пуха и перьев.

— Тебе пора, — говорит он. — Пора обрести свободу.

— Но эти крылья не выдержат меня, — пугается молодой узник. — Я упаду на камни и разобьюсь.

— И все равно ты умрешь свободным, — говорит отец. — Мне не хватило времени для изготовления второй пары крыльев, но это совсем неважно. Важно, что ты обретешь свободу, даже если расчеты не верны и ты упадешь на скалы.

— Но для этого не нужно крыльев, — сомневается молодой узник. —  Достаточно шагнуть в это окно.

— Тогда решат, что ты сошел с ума он отчаяния, — объясняет старик. — Увиден крылья, царь поймет, что ты принял смерть в надежде.

— Прощай, отец! — говорит юноша, закрепляя крылья на плечах.

— Прощай, — говорит старик, помогая ему.

Трудно сделать шаг, если перед тобою бездна. Но еще труднее согласиться с тем, что ты раб. Только обретая уверенность в полете, можно почувствовать себя свободным.

— Ты летишь, Икар! — слышен счастливый крик из окна.

— Я лечу! — счастливо отвечает с небес Икар, неуклюжими и пока еще неуверенными взмахами набирая высоту.

— Ты свободен!

Да, свободен! Радость полета, пьянящая легкость глотков воздуха, обретение высоты. И вот уже рядом солнце. Еще немного и до него можно уже дотянуться, еще немного...

Мало было бежать из тюрьмы. Понадобилось во что бы то ни стало дотянуться до солнца.

Достичь невозможного — вот принцип свободного человека. Коснуться солнца и дерзко посмотреть — далеко ли до ближайших звезд?

Представьте себе.

Каменистый берег Итаки. У берега среди мелких ноздреватых камней вода еще зеленовато-голубая, но к горизонту она чернеет, и свинцово светятся барашки идущих к берегу волн. За край солнца опускается багряно-красный диск солнца; гротескно увеличенный, он никого не обжигает, и слышно, как скрипят канаты, увлекающие его на ту сторону Земли.

На берегу сидит старый человек. Облысевший, с могучим лбом череп, седая окладистая борода, ложащаяся на белый с оранжевым орнаментом хитон. Кто может сказать, что видит старик, глядя на первые звезды, отражающиеся в морской глубине?

Никто. Потому что каждый, кто вечерами смотрит в море, видит что-то свое.

Волны с меланхоличным мерным шумом набегают на берег, заполняют поры изъеденных солью камней, качают белесые кружки медуз, похожие на освобожденные души дельфинов. В проявившихся робких звездах пока еще нельзя угадать созвездий, как не угадать стремлений одиноко застывшего на каменистом берегу человека.

Человек смотрит в море. Где-то на границе моря и неба, розово высвечиваясь в лучах заходящего солнца, светлеет парус. Куда стремится корабль, к каким берегам далеких неведомых стран уносят его ветра? Что ожидает моряков в чужих неприветливых землях?

С горы по узкой тропинке спускается пожилая женщина. Когда-то она была красива, и эту красоту еще сохраняют черты полного, чуть обрюзгшего с годами лица.

— Вот ты где, — говорит она. — Телемах сказал мне, что ты пошел к морю.

Мужчина прижимает ее руку к своему плечу могучей еще ладонью. Женщина наклоняется, касаясь губами его лба.

— Ты простынешь, — говорит она. — Пора домой, Одиссей.

Медленно они идут вверх по тропинке. Женщина впереди, мужчина — за ней. В конце подъема он останавливается. Красное солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, море совсем почернело, и розовый мазок паруса едва различим среди льдинисто-темных волн.

Счастье — в движении к цели. Достигшие цели обретают покой.

Покой и вечное сожаление о том, что путь завершен.

Существует фактор, который превращает случай в правило, делает невозможным реальное и реальное невозможным, порою производя то, что мы называем чудом.

Если верить астрономам и космогонистам, изучающим Звездный мир и происходящие в нем процессы, то появление планет вокруг звезд случайно. Еще более случайно образование в неорганическом мире структур органического происхождения. Научные теории на этот счет крайне неубедительны. Ничтожно мала и до сих пор не познана людьми цепочка, которая привела структуры мертвого мира к образованию жизни. По замечанию Чандра Викрамасингхе из Шри-Ланки, одного из ведущих специалистов в области астрофизики и теории случайности, случайность возникновения жизни столь же вероятна, как то, что смерч, налетевший на мусорную свалку, собрал из находящегося там мусора современный «Боинг». Если учесть, что каждый ген молекулы ДНК, как уже доказано учеными, не только получает информацию извне, но и передает свою собственную информацию еще неизвестному участку пространства, отвечающему за контроль в изменениях организма, то становится неизбежной обусловленность и предопределенность эволюции мира мертвых минералов к органике и далее к зарождению жизни и развитию Разума. И обусловлено это пока еще непознанным фактором.

Что же мы знаем о факторе, который вмешивается в эволюцию мира, и не является ли разумная жизнь неизбежным конечным результатом этого вмешательства?

Представим себе, что вокруг нас информационная среда, которая формирует и изменяет мир в соответствии с заложенной в ней самой программой или, если ее назвать иначе, — смысловой нагрузкой. Информационная среда в свою очередь формируется за счет конечного развития Мира, созданного под воздействием этой же самой информационной среды. Тогда понятно, что любая частица Разума, как крайне необходимая для дальнейшего развития Вселенной, является бессмертной и после гибели питателя вливается в информационную среду, творчески развивая и усиливая ее. В таком случае человек смертен, бессмертна его космогонистическая функция, формирующая планетную информационную среду, которая в свою очередь является питателем звездной информационной среды и далее по восходящей.

В этом случае появление среди живущих людей гениев можно представить себе результатом пробоя между планетной информационной средой и биологической единицей, гениальность в процессе физического развития и духовного воспитания столь же невозможна, как и возникающая из праха роза Парацельса.

Считая неизвестный фактор, обуславливающий рождение Мира и его развитие, информационной средой определенного уровня, мы неизбежно приходим к выводу, что первоосновой — хотя и не в том смысле, которое мы вкладываем в это филологическое понятие — было Слово.

Итак, слово произнесено.

Не столь уж и важно, кем произнесено или изображено.

Слово. Оно — Творец сущего само по себе и в свою очередь является творением порожденного им Разума. Совершенствуя мир, совершенствуется и его информационная суть.

Если вам нравятся лингвистические упражнения или просто для того чтобы обозначить понятия, назовем эту суть Богом.

Музыка всегда создана для души.

Иногда нужна светлая грустная нота, чтобы понять этот мир и осознать свое место в нем, или просто, прижавшись щекой к холодному стеклу, смотреть, как гаснут звезды и просыпается мир.

И тогда в мелодии живет тоска и твое одиночество.

А бывает так, что тебя захватывает жажда деятельности и душа требует чего-то бравурного, рвущегося ритмами и сумасшедшими переходами, и ты, вслушиваясь во внезапно рванувшуюся с небес мелодию, чувствуешь, как лихорадочно тороплив мир вокруг, как нетерпеливы окружающие тебя люди, и хочется жить, хочется стремительно бежать навстречу ожидающему тебя завтра или ломать тело, подчиняя его живущему в тебе ритму.

И тогда в мелодии живет яростный и торопливый стук твоего сердца, пульсация твоей крови и светлая солнечная чистота дня.

Иногда приходит время любви, и музыка звучит для двоих, а не только для тебя одного. Она вкрадчива, как выгибающаяся на диване кошка, как прижавшиеся тесно тела, как трущиеся друг о друга в сумасшедших ласках души, она касается тебя, как касается рука любимого человека, и от этих прикосновений ты чувствуешь себя близнецом однажды подаренного тебе поцелуя

И в мелодии дрожит тонкая, незаметная глазу и ощущаемая лишь душой нить, что соединяет влюбленных.

А бывает, что в мире царит тишина. Тишина никогда не бывает абсолютной: в ней присутствует шорох трав и журчание родников, плещутся сильные рыбины в тронутых закатом плесах, нескончаемую свою игру ведут сверчки и кузнечики, и кричит коростель, и лягушки клянутся в любви своему болоту, и звенит Луна от ударов сорвавшихся звезд; вслушиваясь в наполненную этими звуками тишину, ты ощущаешь медленное покачивание земли, баюкаемой в бесконечной колыбели пространства зевающим солнцем, и запах сена, как запах ушедшего детства, упорно находит тебя в этой тишине, заставляя задуматься над тем, кто ты есть, для чего ты пришел в этот мир, и что станется с ним, когда ты его покинешь.

Музыка — это речь Бога, и она не нуждается в переводе, это язык, который понимает даже трава.

Сумерки спустились на Землю.

Облака закрыли глаз Огненного Великана, и ему не стало видно, что делают люди внизу. Огненный Великан попытался разогнать тучи; поднялся ветер, понеслась над землей взвихренная пыль, но тучи плотно сцепились друг с другом — видно, происходило на Земле что-то тайное. Огненный Великан начал обиженно стучать в Небесный свод и, хотя треск от его ударов казался далеким, в нем таилась угроза. Огненный Великан требовал соблюдения уговора, ведь по этому уговору, даже насылая тучи, Великан Тьмы должен был оставлять в них просветы, доступные живущим наверху

Огненный Великан заплакал. Слезы его ливнем обрушились на землю, покрывая пузырями лужи и загоняя людей под крыши домов

Долго плакал Огненный Великан, скорбя о коварстве соперника своего.

А Великан Тьмы медленно прорастал сквозь землю побегами травы, раскрывал многочисленные глаза свои, спрятанные в цветах, расправлял уши свои, что были листвою деревьев; и шумел камыш на озерах и реках, шуршал и шевелился, и качался из стороны в сторону; и, приложив ухо к земле, можно было услышать, как бьются в глубине земной многочисленные сердца Великана Тьмы, благодаря которым он был бессмертен и неуязвим.

Огненный Великан уже яростно бил кулаками по Небесному Своду изо всех сил. Тучи трескались, расходились, и сквозь трещины в них изливалось на землю яростное и беспощадное пламя огненного глаза, испепеляя деревья, пригибая траву и цветы и превращая воду в реках и озерах в туман, не дающий Властелину Тьмы подняться из земли и захватить ее.

Огненный Великан собрал своих многочисленных Звездных Братьев и, собрав силы, взламывали они покров облаков, как взламывает рыбак хитиновый панцирь рака, как взламывает лиса нору хитроумного суслика. Грохот стоял в небесах, и обрывки туч разлетались под вихрями, рожденными быстрыми движениями Звездных Братьев.

Великан Тьмы уступил. Он был один и не мог бороться с многочисленными небесными врагами. Таяли тучи, и стрекот кузнечиков делал неслышимыми удары его сердец, и сворачивались цветы в невидящие зеленые бутоны.

Но когда небо очистилось, глаз Огненного Великана был тускл и желт, ведь Великан потерял много сил, пробиваясь к земле через тучи. А Звездные Братья стали крошечными и лежали на черном бархате неба, бессильные сделать его бирюзовым.

Всю ночь им предстояло набираться сил и дожидаться часа, когда отец Атом дарует им силу и свет, таящиеся в нем.

И только внизу, у самого горизонта, где небесный свод смыкается с плоской землей, алела длинная полоска — кровавый след возвращающегося в глубины земли Великана Тьмы. Он возвращался в лоно матери своей набраться сил и повторить кажущуюся безнадежной попытку.

Кому-то дано охранять свет и беречь бессмертие Звездной Пустоты, кому-то— даровать жизнь и наполнять Звездную Пустоту смыслом; и свет и тьма неразрывны в единстве своем; всякое многообразие есть лишь конечное производное единичного; а всякая пустота однажды будет наполнена до краев.

Кто знает Истину — рожденный во тьме, но осознающий могущество света, или рожденный в звездной пустоте, но боящийся тьмы?

Всему свое место и время; и зло может обернуться добром, и добро может не однажды обернуться злом; но истина эта недоступна Великанам, что ведут свою бесконечную войну, делающую возможным чудо, которое называется Жизнью.

Мы взрослеем.

Это видно даже по нашим Богам.

Последними людьми, которые наполнили свою фантастическую религию полнокровной жизнью, были греки. Их Боги ссорились, изменяли, враждовали друг с другом, становились инвалидами, приживали детей-полубогов на стороне, имели и защищали земных любимцев, интриговали и вступали во временные союзы, полные ненависти и любви. Небожители, имеющие сверхъестественные способности, жили свою человеческую жизнь.

Религия христиан отличается от греческой, как отличаются гравюры Дюрера от полных буйства красок картин Микеланджело. Религия христиан суха и аскетична, она сводится к поклонению Богу, который несет Истину тем, кто в него уверовал. Фоном является человеческая слепая тьма, полная страданий и вечного поиска, где человек озабочен своим существованием, а Бог представляет собой узкий мазок молнии, пронизывающей эту тьму, Абсолютную Истину в последней инстанции.

Греческие Боги были Игроками — они наблюдали за передвижениями земного Героя, порой заключая пари, а порой оказывая ему помощь, они бились об заклад, они спорили и мешали друг другу, как это делают старые преферансисты в актовом зале областного Союза писателей.

Христиане сделали Богом учителя.

Христианский Бог несет истины и помогает людям подняться из тьмы к сверкающему Абсолюту, при этом он учит, как это можно сделать. Заповеди его были уроками, которые надлежало усвоить.

Время детского сада закончилось.

Нам потребовался наставник. Поэтому веселая греческая религия и уступила свое место в жизни христианской. Поэтому история христианской религии полна фигур проповедников, иначе говоря — Учителей. Каждому хочется добавить свой лучик к сияющей истине.

Создание эталонов жизни и поведения — вот смысл христианской религии. Столетие за столетием нам навязываются стереотипы поведения в обществе, стремление повести людей по однажды намеченному пути развития выдается за любовь и сострадание.

Без образа Учителя христианская религия зачахла бы, но Бог христиан сам был человеком, познавшим муки и страдания, а потому получившим право на нравственные поучения. Неудивительно, что языческим полнокровным, но сверхъестественным Богам оказалось не под силу конкурировать с Богом, который был слеплен из плоти и крови и который пролил эту свою кровь во имя людей.

Примерно то же самое произошло и в мусульманском мире. Привлечение к воспитанию людей образа Учителя сделало Мухаммеда Пророком, сам же Учитель вошел в мусульманский мир, снял обувь и оглядел своих учеников. Мухаммед сделал единственное — его Бог был более строгим, чем Бог христиан. Но, видимо, это уже азиатский менталитет: там, где европейцу достаточно ивовых прутиков, азиату необходимо браться за бамбуковую палку.

Мы вошли в школьный класс. Я не знаю, сколько продлится наше обучение, но я знаю, что к прежним играм возврата уже нет. Детство подходит к своему концу, и это очень печально.

Где-то в стороне осталась сумрачная школа хасидов с их Торой и таинственной Каббалой, геометрия которой заключается в поиске имени Бога на бесконечной окружности. Не знаю, хорошо это или плохо, меня никогда не влекло к точным наукам, поэтому мне было бы скучно посещать школу с математическим уклоном.

С большим интересом я смотрю на восток, где христианство и мусульманство не отодвинуло принципов Дао и Дзен именно потому, что восточные религии всегда опирались на образ Учителя, развивали культ Учителя тысячелетия. А потому восточные религии остались более пестрыми и языческими, в них каждый — Учитель, каждый, привносящий в религию что-то свое, суть Бог.

Быть может, особой разницы в религиях нет, есть только талантливый Учитель, привносящий в сухость обучения истинам новый элемент — игру, в которой каждый может вообразить, что именно он-то и есть настоящий Бог?

Богов создает человеческая вера в них. Чем больше в жизни неустройств, тем больше хочется надеяться на существование Создателя, способного вознаградить тебя за испытанные в жизни лишения. В человеке живет страх перед смертью. Ужасно представить себе, что впереди та стена, за которой не будет ничего кроме тлена земли и ослепляющей тебя тьмы.

Но боги мстительны и себялюбивы. Рождаясь, они меньше всего думают о своих создателях и требуют от них поклонения и жертв.

Поклонение богам неизбежно, как ход звезд в небе, и — опасно.

Любая вера — неистребимое и обязательное зло, ибо оно ограничивает человека в видении мира и руководит его поступками.

Христианство отрицает все, что противоречит существованию созданного им Бога. Марксизм-ленинизм выхолащивает весь духовный мир, сводя все к обязательности и неизбежности классовой борьбы, и делает это в светлых целях торжества бесклассового будущего, которое на поверку неожиданно оказывается убожеством, в котором правит посредственность. Любая вера всегда вырубала самые светлые и сильные ростки человеческого духа. Выступая в интересах своих религий, человек противоречит интересам всех других; верующий выступает противником всех иных вер, и нет ничего опаснее человека, выступающего с позиций догматического поклонения своему Богу.

Марксизм-ленинизм, созданный как философско-политическое учение, овладел умами миллионов и привел к созданию гигантского государства, воплощавшего теорию в практику жизни. Без сомнения, надо назвать марксизм-ленинизм одной из религий XX века, имевшей своих ересиологов и догматиков. Возможно, что истина крылась посредине. Победили же догматики. Мы при жизни, как и христиане, получили Учителя, растолковывающего нам постулаты веры, а дальше произошло неизбежное — поклонение догме стало непреодолимым барьером перед всем новым, что могло бы обогатить учение, но не вписывалось в установленные им догмы. Вначале догматики от учения начали утверждать истины, казавшиеся им незыблемыми, затем отрицать все, что противоречило их Учению, затем сократили само Учение до прописных истин и, выхолостив из него живое содержание, сделали обучение Учению бездарно поверхностным, выпуская цитатники, содержание которых можно было использовать, как кубики — куда цитату ни воткни, она будет правильной, а далее все свелось к маразматическим старым вождям, оторванным от остальных людей и никогда не раскрывавшим ни Маркса, ни Ленина, но с религиозным фанатизмом утверждавшим их единственность и уникальность для всей Вселенной и не сознающим, что Учению, как человеку, нужен глоток свежего воздуха, что мир развивается не догмами, а отклонениями от них, и истина — это тоска по ненайденному, потому что именно в неустанных поисках живет Природа. Вера в вечное развитие — вот Религия, которая достойна человека, достойна хотя бы тем, что в ней отсутствует Бог, и следовательно, она лишена возможных и неизбежных для остальных религий запретов.

В самом деле — стоит ли придумывать и плодить богов, если уже существует развивающийся и медленно осознающий свое космическое могущество Человек?

История эта проста и незатейлива.

Некогда город Гаммельн заполонили полчища крыс. Пасюки не брезговали ничем — таяли в подвалах запасы рейнского вина, оставались обглоданные кости от сытных и обстоятельных немецких окороков, бесследно исчезали связки пахучих свиных колбас и — страшно сказать! — даже священнослужители поутру находили лампады перед иконами пустыми.

Словом, происходило то, к чему никак не могли привыкнуть выросшие на любви к образцовому порядку жители немецкого города Гаммельн.

И тут появился хмурый неразговорчивый человек в кожаных ботфортах и закрывающей глаза шляпе. Он предложил жителям Гаммельна избавить их от крыс. Жители города заключили с ним договор. Человек достал дудочку и заиграл. Зачарованные его мелодией крысы выползли из подвалов, чтобы черно-бурой рекой двинуться за Крысоловом, который вывел их к морю, сел в лодку и отплыл, уводя полчища крыс в зеленые горьковато-соленые глубины.

А воспрянувшие духом горожане отказались платить. Знакомая история, не правда ли?

Ну, славные бюргеры, — как вам месть Крысолова? Страшная месть, не правда ли? Детям она страшна неизвестностью, ждущей их в конце пути; взрослым же она страшна воображением, ибо только человеческий ум, мучающий себя ожиданием, может представить себе Ад и заполнить его ужасами, рожденными настоянной на страхе фантазией.

Но самое интересное, что жители Гаммельна поставили памятник Крысолову. В кожаных ботфортах, серых панталонах, сюртуке и широкополой, скрывающей глаза шляпе, стоит он на площади, держа у губ роковую дудочку.

Во многих государствах мира стоят на улицах и площадях памятники Крысолову. Не обращайте внимания на отсутствие дудочки — дело совсем не в ней. Если бы не было дудочки, оказалось бы что-то другое — например, барабаны, грохотавшие на нюрнбергских и берлинских стадионах, или кумачовые призывы, или складкоречивые ораторы — в пенсне ли, с усиками или моложавыми лицами вышедших в тираж актеров — способ повести детей за собой обязательно бы нашелся; ведь главное для Крысолова — понести за собой.

А мы кричим, мы делаем вид, что волнуемся за покинувших наше будущее детей.

И ставим Крысоловам памятники.

На белом мраморе или сером граните, на чернеющей с годами бронзе не видно оспин, покрывающих ею лицо, и не видно родимых пятен, почти повторяющих по форме разрушенную Крысоловом страну, и усики не черны и напоминают сталактитовую поросль соплей застуженного злом человека. Люди, как дети, они верят фантастической дудочке, обещающей невозможное; люди живут обещаниями будущего счастья и готовы ради мнимого завтрашнего Рая сломать свое настоящее.

Две тысячи лет начал рыжебородый дудочник из Иерусалима посеял зерна добра, на которых взошла вера. А результаты известны веем; крестовые походы, святая Инквизиция и ее костры, гонения евреев через века, Варфоломеевская ночь, в которую одни верующие резали других за то, что они, по мнению палачей, не так веровали. Кровь... Кровь... Во имя добра и справедливости, разумеется. Не забывайте, что на пряжках эсэсовцев, обслуживавших печи крематориев, на эфесах их кинжалов, умело перерезавших глотки невинных жертв, значилось, что с ними — Бог!

На знаменах дудочников Коммуны были лозунги Равенства, Братства и Свободы. А кончилось все террором и гильотинами, Во имя добра и светлого будущего, заметьте!

И первое государство рабочих и крестьян создавалось во имя добра и справедливости. А прошло оно через лагеря, опутанные колючей проволокой, через голодное людоедство, через доносы всякого на всех, через подавление инакомыслия и психушки для тех, кто пытался рассуждать,

И дудочник с полоской вертикальных усиков над тонкими губами и с непокорной челкой над узким лбом тоже обещал своим подданным Рай. Что ж, он выполнил свое обещание ~ это могут подтвердить с небес души жертв Бабьего Яра, Майданека, Равенсбрюка, Освенцима и Маутхаузена, затопленного берлинского метро, все павшие на полях сражений грандиозной и ненужной человечеству войны, которую дудочники затеяли, как обычно, во имя добра и справедливости.

Братство, Равенство и Независимость провозгласили американские поселенцы, хлынувшие на новый материк из Старого Света. И для того чтобы эти понятия не остались абстрактными, уничтожили краснокожих хозяев принявшей их земли, выжгли дефолиантами половину Вьетнама, обрушили свою силу и мощь на десятки крошечных государств с карликовыми игрушечными армиями. Во имя, разумеется, добра и справедливости.

А толстый одутловатый дудочник в простом синем кителе руками своих послушных хулиганов уничтожил сорок миллионов своих слушателей, которые не захотели ему аккомпанировать. Очарованные его мелодиями двое дудочников из соседней горной страны, вместо того чтобы растить музыкантов, научили мальчишек своей страны искусству использовать мотыги и человеческие черепа вместо ударных инструментов, забивать гвозди между вчера еще радовавшихся красоте мира глаз. Все во имя того же добра и справедливости, будь они прокляты!

А еще один дудочник, у которого полностью отсутствовал слух, полагая себя великим пастырем и поводырем, разрушил гигантскую страну, устроил в ней резню во имя братства и справедливости, после чего принялся утверждать, что его мелодии не поняли, что не каждому дано понять гения, который мечтал о Царствии Небесном на Земле.

Таково влияние Зова.

Такова цена Веры.

И никто не знает, что случилось с детьми, уведенными Крысоловами, какие муки приняли они, — для нас уведенные дети навсегда останутся между тьмой и светом. Мрачен и сер лишенный Будущего город Гаммельн, в котором скорбят об ушедших детях и ставят памятники Крысоловам.

Почему мы, мечтая о свободе, живем рабами?

Друзья, все мы не вечны. Давайте заткнем уши, чтобы не слышать очередного зова в никуда, соберем в кучу оставшиеся у нас мозги и вспомним о наших детях — еще не павших на полях никому ненужных сражений, еще не спившихся, не исколовших вены сладкой игрой в забытье, не ожесточившихся, не отчаявшихся

Ведь мы — уходим.

Может быть, мы уже все ушли вслед за звавшими нас Крысоловами.

И именно детям принадлежит остающийся после нас фантастический мир Земли.

В «Исторических хрониках» Сыма Цяня находим, что Конфуций однажды пришел за советом к архивариусу или библиотекарю Лао Цзе и после встречи с ним заявил:

«Птицы летают, рыбы плавают, животные бегают. Бегающих можно поймать в западню, плавающего — сетью, а летающего стрелой. Но как быть с драконом? Я не знаю, как он мчится верхом на ветре и как взмывает в небо. Нынче я видел Лао Цзе и могу сказать, что видел дракона».

Мы знаем, что драконы громоздки и велики, что у них чудовищная морда, из которой изрыгается пламя, что они коварны и, пожалуй, кровожадны и злопамятны. Все эти наши знания никак не могут быть использованы для описания седобородого китайца, обладающего мудростью.

Отсюда следует вывод, что мы не можем представить себе Лао Цзе и ничего не знаем о нем как о специалисте и человеке.

Конфуций восхищен тем, как Лао Цзе мчится на ветре вдохновения и как мысль его взмывает в небеса воображения. Он делает это так же непринужденно и стремительно, как это делает дракон.

Теперь, выслушав Конфуция, мы знаем, что Лао Цзе был великолепным собеседником; что ум его был легок и стремителен; что остроумие и воображение никогда не покидали этого человека. Мы знаем, что Конфуций был очарован Лао Цзе как собеседником.

Какое нам дело до китайских драконов? Сыма Цянь сохранил нам своими записками образ, который в одинаковой степени не касается человека и дракона, он касается отношения мыслителя и мудреца к остроумному и блестящему собеседнику.

Надо только понять, что птиц, как и рыб, можно ловить сетью, стрела равно останавливает и летящего и бегущего по земле, а западня, сделанная умелыми руками, опасна для всего живого. Именно талант рассказчика и мудрость философа позволили Конфуцию сохранить то, что невозможно было описать привычными и простыми словами.

Совершенно фантастическая история о Брахме, живущем в своем дворце. После Очередной Пустоты в Истории Вселенной Брахма перерождается. Это по-прежнему Бог, но не тот, что существовал в прежнем цикле. И вот перерожденный Брахма обходит комнаты своего дворца. Совершенно пустые комнаты.

И он начинает думать о других божествах, которые могли бы быть рядом с ним и разделили бы его одиночество. И мысли его находят воплощение в других богах, которые заселяют пустые комнаты и становятся окружением Брахмы.

Вот суть буддизма: в нем нет единственного Бога, он необязателен. Есть понятие Бога как функции, определенной его кармой. Бог исчезает и перерождается. Не возрождается, а именно перерождается. Мышь — если это ее карма — станет Богом, и станет Богом в силу своей кармы пилигрим, пылящий босыми ногами по пока еще существующей земле, и станет Брахмой раджа, живущий во дворце над священным Гангом. Мы все умираем, но когда мы умираем, рождается другая сущность, наследующая нашу карму.

Будда сказал: «Подобно тому, как вода Океана имеет лишь один вкус — соли, так и мое учение имеет лишь один вкус — спасения».

Главное в его учении — четыре благородные истины и спасение. Порядок истин необязателен, обязателен их набор: страдание, причина страдания, исцеление страдания и средство его исцеления.

Следуй истинам и обрети спасение — после очередного перерождения ты станешь Брахмой, и он обретет твою карму. Останутся неизменными кармы, но не твое и его «Я».

Ошибочно понятие реинкарнации, ее вульгаризированное воплощение: после смерти твое сознание станет принадлежать чужому телу. Но после твоей смерти рождается существо, воплощающее не твое «Я», но твою карму.

Впрочем, различные буддийские течения противоречат первоисточнику: говоря о реинкарнации, они имеют в виду именно перемещение неизменяемой души из одного тела в другое.

Выражу мнение, что при этом мы, скорее всего, имеем дело с обычным человеческим желанием толкователей жить вечно.

Представь, читатель, что произошло очередное перерождение и ты — Брахма. Ты будешь по частицам осознавать свои безграничные возможности, ты будешь растить в себе фантастическую Вселенную, как это делал любой Брахма до тебя.

Кем ты заселишь окружающие тебя пустые комнаты?

Рассматривая вопросы о чудесах, чародействе и причинах естественных явлений, Пьетро Помпонацци в далекой Болонье 1520 года опирается на «Метафизику» Аристотеля и неоплатоническую компилятивную «Книгу о причинах», составителем которой является Доменико Гундинацци. Ставя во главу всего опыт, Помпонацци приходит к выводу, что мы должны признать существование демонов не только согласно определению церкви, но и для того (и прежде всего!), чтобы объяснить многочисленные данные опыта, не имеющие разумного объяснения.

Но если естественные явления и чародейства производятся демонами, то это происходит с обязательным участием разума, поскольку демон должен желать наступления результата и осознавать пути его достижения. Оставим в стороне рассуждения о демоне, извлекающем стрелу из Сократа, которая не может быть извлечена врачом. Все это игра теософического воображения философа, вскормленного на молоке Аристотеля и Платона. Интерес представляет лишь рассуждение о том, что демон мыслит посредством своей сущности, он есть существо мыслящее и является причиной мыслимой вещи. Уже в этом мимолетном постулате кроется простор для воображения и построения фантастических невероятных конструкций.

Говоря о демонах, Помпонацци отказывает им в возможности рассуждать, следовательно, лишает их логики и возможности абстрактных построений.

Он полагает, что виды, через которые познает сущность демон, порождаются самим демоном, без какого-то первоначального значения, ибо знания возникают в нем при осознании вещи, которую он познает. И далее Помпонацци приходит к абстрактным субстанциям, посредством которых демон познает мир.

Выстраивая внешне логическую модель, Помпонацци отказывает демонам в участии в совершенных естественных явлениях и чародействе. Посредством абстрактной субстанции демоны могут создавать их, но не принимают в этих явлениях участия. Любопытно, не правда ли?

Но почему ему не приходит в голову возможность наделить демонов способностью рассуждать, создавать логические и абстрактные конструкции, делать умозаключения и в силу своего происхождения влиять на природу вещей?

Он ищет абстрактную субстанцию, проходящую сквозь существо демона и позволяющую ему знать прошлое и производить настоящее. Но разве это свойственно только демонам? Как мы знаем, существует немало прорицателей, ясновидцев и притворяющихся чародеями, а быть может, и являющихся ими, среди людей.

Следует признать, либо демоны сродни человеческим существам в способности мыслить, либо каждому человеческому существу сопутствует демон, оказывающий ему посильную поддержку и помощь во всем, что касается его жизни. Пожалуй, невозможно признать, что каждому человеческому существу сопутствует один или несколько демонов. Куда легче допустить, что люди, совсем о том не подозревая, имеют демоническую сущность. Еще легче допустить, что демоны есть и обладают человеческой сущностью.

Объясняя природные явления и чародейства физическими законами, приводя их в соответствие с уже существующими законами или открывая для их объяснений новые, мы низводим сущность демонов до человеческой.

Вот только возможность существования абстрактной субстанции, пронизывающей всю Вселенную, возможность получать информацию извне продолжает будоражить воображение человечества.

Мы начинаем бормотать о едином информационном поле, о материальной и нематериальной среде, не понимая, что с этими рассуждениями готовы безоговорочно признать существование Бога.

Мы веруем или готовы уверовать в Бога и еще не подозреваем. что над каждым человеческим существом, над всем человеческим обществом, да что там говорить — над всей нашей Вселенной, в которой мы пока еще подобны слепым котятам, распростер свои незримые крылья демон Помпонацци.

Если ересиархи не лгут, то Ад живет в нас.

Мы даже не подозреваем о его существовании, пока тонкая перегородка отделяет душу от обиталища страданий. Собственно, обиталищем страданий является сама человеческая душа, Ад — это зеркало, в котором мы отражаемся в виде совести.

Разумеется, что отражение, являющееся Адом, совсем не похоже на населенный рогатыми и хвостатыми чудовищами мир, в котором безуспешно макают в серу и смолу лишенные плоти души, а в свободное время отправляются скупать души грешников — то, чему в зазеркальном мире, если он обладает хоть какими-то реальными чертами, нет никакого применения. Воображаемый Ад совсем не похож на Ад Воображения, как не похож освоенный лесорубами участок на девственную чащу, еще не знавшую топора. Ад Воображения не приемлет демонов и нечисти разного рода, он сам их создает. Если в Воображаемом Аде нечисть играет самоценную роль, выступая той объективной реальностью, которая обеспечивает своим существованием муки грешных душ, то в Аду Воображения она является необязательным порождением фантазии грешной души, и чем ярче фантазии, тем реальнее и мучительнее претерпеваемые душой страдания. Впрочем, Ад Воображения способен причинить душе муки, не ставя их следствием действий нечистой силы. То, что необходимо Воображаемому Аду, совсем необязательная реалия для Ада Воображения.

Часто еще при жизни мы обретаем Ад, и горечь его обретения исчезает лишь с освобождением души, в которой этот Ад живет.

Говоря иначе, Воображаемый Ад Данте Алигьери есть Ад Воображения, но лишь для самого Данте. Для нас остальных это лишь иллюстрация его богатого воображения, которая способна, пожалуй, лишь испугать нас, но не ввергнуть в муки. Адское пламя обжигает лишь душу самого Данте, остальным оно высвечивает очередной Воображаемый Ад.

Он ужасен, но не опасен.

Для всех, кроме Данте.

Существа из Зазеркалья стучатся в каждую единичную душу.

Закрыв глаза, попробуйте на ощупь своего воображения определить толщину барьера, отделяющего ваш разум от собственного Ада, называемого иначе зеркалом совести.

Истинный Ад всегда создан совестливыми людьми.

Отсюда следует логичный вывод, который пугает своей безнадежностью.

Ад ужасен, но не опасен.

Для всех, кроме обладающего совестью Человека.

И в этом случае теряется весь смысл придуманных святошами адских мук. Может ли испугать придуманный Ад того, кто действительно носит его в своей обнаженной душе?

В этот день работы было немного.

Несколькими мощными гребками он подогнал ладью к берегу, выбрался из нее, закрепил веревку и поднялся к дереву, служившему ему ночным убежищем. Близлежащую деревню заволокло туманом, впрочем, он в эту деревню никогда и не ходил — что делать обреченному среди безразличных?

В дупле дерева стоял пифос с молоком, в кусок холста завернут серый ноздреватый хлеб. Паромщик никогда не задумывался, откуда берутся эти подношения, и не стремился увидеть приносившего их человека. Да и времени на это не хватало, надо было перевозить пассажиров.

В бесформенном гнезде на толстой нижней ветке что-то запищало. Паромщик оставил молоко, приподнялся, заглядывая в ломкое переплетение сухих веток и травы. Так и есть — у гарпии появилось пополнение. Маленький, еще не обсохший детеныш гарпии глупо таращил глаза, плаксиво разевая крошечный рот, а сама мамаша сидела рядом, впившись в морщинистую кожу дерева когтистыми узловатыми лапами. Из перьев на груди молочно белела высокая женская грудь. Гарпия посмотрела на паромщика неодобрительно, но спокойно, и даже позволила ему провести пальцами по липкому пуху крыльев детеныша. Обычно крикливая и яростная, гарпия сейчас была тихой и умиротворенной, как каждая молодая мать, осчастливившая мир появлением потомства.

Сев на траву, паромщик вновь принялся за еду. Вот и у гарпии появилось потомство, внеся какое-то разнообразие в их устоявшуюся размеренную вечную жизнь.

Он пил молоко и смотрел на реку. Черные воды реки были скрыты белесым, расползающимся на клочья туманом. На противоположном берегу среди серых зарослей асфодели невидимый грешник тонко и жалобно плакал и причитал на латыни. Неприкаянные тени все еще брели к скале Миноса, определявшего им круг Ада.

Рядом в траве завозились, кто-то заскулил, но не жалостливо или обидчиво, а скорее для того, чтобы привлечь к себе внимание. Паромщик разгреб траву и из нее выполз щенок цербера.

Маленький и беспомощный, он тыкался блестящими холодными носами сразу в три стороны. Видно было, что щенку страшно и для того, чтобы справиться со своим страхом, щенок неумело пытался пугать окружающих дымом из маленьких розовато-черных пастей. Получалось забавно и совсем не страшно. Паромщик почесал щенку нежное розовое брюшко, и тот с радостным повизгиванием сделал на траве маленькую лужицу, а потом свернулся у ног паромщика, безуспешно пытаясь спрятать у теплого живота сразу три лобастые головки.

Харон погладил щенка, пожелал спокойной ночи сварливо ругающей детеныша гарпии и устроился на траве под молчаливой черной листвой.

«Не забыть бы завтра отвезти щенка на тот берег, — погружаясь в дрему, подумал он. — Мамаша, наверное, уже весь берег избегала».

Гарпия завозилась в гнезде, сонно захныкал малыш, и гарпия принялась что-то напевать ему — немелодично, варварски, но нежно.

Следовало выспаться.

Наутро предстояло много работы. Всегда бывает много работы, если кто-то из пока еще живых начинает очередную никому не нужную войну.

1. Увидев Народ, Он взошел на гору; и когда сел, приступили к Нему ученики Его.

2. И Он учил их, говоря:

3. Блаженны сытые, ибо они сыты и их есть Царствие Мое на Земле, и стоит ли дожидаться смерти, чтобы уверовать в истину сытости?

4. Блаженны злорадствующие и смеющиеся, ибо не о чем им грустить и рыдать, и они веселы, пусть и несчастьем человеческим.

5. Блаженны наглые, ибо все достается им по праву сильного, и не о чем им просить, разве что еще большей наглости.

6. Блаженны алчущие лжи, ибо ложь — это то, что скрывает горькую Истину, кому же нужна истина, причиняющая боль и страдание?

7. Блаженны не прощающие никому, ибо самое сладкое на Земле — это месть. Кто откажет себе в праве требовать око за око и кровь за кровь?

8. Блаженны грязные помыслами, ибо живут дольше чистых и непорочных, похоть срою удовлетворяя, и счастливы бывают жизнью своей, нежели прочие.

9. Блаженны воюющие, воистину они воины Истины и чисто пламя, обжигающее их, ибо это пламя самого Ада.

10. Блаженны изрекающие ложь, ибо их есть Царствие Мое. Ложь, произнесенная в защиту, всегда Благо.

11. Блаженны те, кого гонят и злословят за Меня, ибо им буду защитой.

12. Вы — соль земли, ибо исторгнуты из глаз обиженных, видевших боль и страдания, и сами исторгали эти слезы и знаете Истину.

13. Вы — гибель Мира. Не может укрыться стоящий на Горе народ от пламени Бездны.

14. Я пришел, чтобы нарушить все законы, созданные людьми и пророками, попробуйте со мной узнать сладость Греха.

15. Нет ничего слаще, чем нарушать установленные кем-то запреты. Не быть запретам, говорю Я, закон для кротких и боязливых, и нет законов для верующих в Меня.

Я открою вам Мир, имя которому Бездна. Истинно говорю, каждый праведник будет наказан праведной жизнью земной и тоскою Рая, и наказан будет весь их род до десятого колена.

16. Не подлежат суду убившие во славу Мою. В безднах Ада оберегу их от бедствий и гнева Господня.

17. Есть сладость во гневе на брата своего и родственников ближайших, есть сладость во гневе на каждого постороннего, и кто протянет им руку с миррой, тому надлежит быть проклятым и не сберечь душу ему и тело ему не сберечь от кары десницы Моей.

18. Если дозволительно Богу гневаться на созданий своих, почему же лишает он этого права их?

Нет перемирия с соперниками, ибо перемирие лишает побед, а что слаще победы, одержанной в поединке?

Истинно говорю, познай сладость Победы, потому что и Бог знает сладость Побед. Вправе ли Он лишать соперничества созданий своих?

Я говорю вам — счастье в борьбе.

19. Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с ней в сердце своем.

И это верно, потому что прелюбодеянием продолжается род человеческий, и нет наслаждения, сравнимого с обладанием женщиной. Овладей женщиной и ты познаешь наслаждение, недоступное ангелам. Потому следят за помыслами вашими агнцы божьи, что сами лишены возможности любить плотски.

Бог же и тот согрешил, а, согрешив, не раскаялся.

20. Преступай обеты и не исполняй клятв своих. Ибо они немногого стоят. Выбирай, что выгодно тебе, и помни, что клятва — это ложь, которая скрывает истинное. Она всею только способ достижения желаемого.

Клянись и не исполняй.

21 Просящему не давай, ибо не может он взять силой. Состояния создаются властью и силой. Лишенные власти и силы всею лишь стадо баранов и имущество им ни к чему.

22. Не люби никого, кроме себя самого, ибо любовь порождает жалость, которая губит. Врагов своих ненавидь.

Достойно преклонить колена перед сильным и не стоит внимания слабый; разве обращаете вы внимание на муравья, ползущего по тропе, разве не убьете змею, преграждающую вам дорогу; если рыбы в глубинах, звери в лесах, птицы в небесах существуют для вашего пропитания, так не должен ли слабый служить тому, кто взбирается на вершину пирамиды?

23. Попавшему в непогоду, кому более нужна милоть — сильному, чтобы продолжить путь, или слабому, чтобы под нею замерзнуть?

24. И когда вы посмотрите вокруг, увидите, что так живет мир.

Колос и сорняк состязаются в движении к солнцу; кто из хищников добровольно живет травою, отказавшись от крови?

Выживает сильнейший, и сильнейший занимает достойное место под солнцем, и солнце сильнейшему светит не так, как прочим.

25. Сильнейший имеет право, слабейшему остаются обязанности.

26. Мир, устроенный Богом, живет по закону Зверя, не надлежит ли и вам жить так?

27. Уверуйте в Зверя и обретете вы Ад, будет он жить в душах ваших.

28. Истинно говорю, уверуйте в меня и обретете вечное беспокойство, которым развивается все.

29. Бог ищет ягнят; обратитесь же в хищного Зверя и наследуйте Злу, ибо только оно сделает вас Человеком!

Книга — слепок с жизни, аккумулирующий опыт и знания общества, и в лучших своих образцах — буквенное воспроизведение общества, человека, общественных связей, человеческих поступков, мыслей и эмоционально-нравственных построений.

Представим себе, что с лица Земли исчезли люди. В опустевшем мире будет продолжаться человеческая жизнь, пока не выгорят или не исчезнут страницы когда-то созданных книг, рожденные человеческим воображением герои будут жить, и жизнь их будет мало отличаться от нашей. Одиссей будет странствовать в поисках своей Итаки, Блудный Сын возвращаться к порогу когда-то покинутого дома, и будет лить слезы по погибшим детям своим Скорбящая Мать, будет красться в ночи и обдуривать свои жуткие планы Джек Потрошитель, раскуривать свою трубку ищущий разгадку преступной тайны Шерлок Холмс; и простодушный Робинзон в тысячестраничный раз потрясенно замрет перед отпечатком босой ноги на мокром песке своего необитаемого острова. Будет рваться в бой с ветряными мельницами Странствующий Рыцарь, Д’Артаньян и его друзья будут проливать свою кровь во славу дам и благородной королевы, многочисленные председатели колхозов и рабочие, рожденные соцреализмом, продолжат честно отрабатывать гонорары, когда-то выплаченные канувшим в небытие авторам, рассуждая об увеличении удоев, повышении качества проката и размышляя о духовных вершинах так и не наступившего светлого будущего. На страницах Хемингуэя, Ремарка, Бондарева и других менее именитых авторов будут рваться снаряды и литься кровь, будут жить человеческие доблесть и подлость, любовь и ненависть, благородство и свинство. Колумб в который раз откроет Америку, и высадятся на берегах неизвестных земель мореплаватели. А обыденный социум этого странного общества, существующего одновременно во всех временах прошедшего человеческого бытия, образуют многочисленные герои социальных, психологических и бытовых романов сотен тысяч авторов, живших до нас, с нами и после нас.

Пред нами новое построение Мира, рожденное звездами письменности, — относительно вечная Вселенная, в которой однажды описанное человечество существует одновременно в различных общественно-экономических формациях, в которой строители египетских пирамид наблюдают за движением по небу орбитальных станций, а с них в свою очередь наблюдают за возвращением со звезд. Эта Вселенная одновременно заключает в себе все достоинства и пороки ушедшей в небытие человеческой цивилизации. Она покоится на трудах астрономов, геологов, физиков, биологов, социологов, фундаментальных трудах о мире, обществе и человеке, рассматривая их самые незначительные особенности, — от решительности Спартака и невротических склонностей Гитлера до процентного соотношения евреев в Польше ко всему остальному населению или содержания минеральных веществ в водах Боржоми.

Галактика этой Вселенной складывается из миллионов звездных имен разной величины и светимости, из миллиардов томов, составляющих Библиотеку. За поворотом открываются страны — свернешь налево, и тебя ожидает галантная Франция, рядом тускло светит переплетами холодная Скандинавия, а сделай несколько десятков шагов и ты услышишь, как шумно и многоголосо ссорится, торгуется, молится и ликует богатейшая испаноязычная литература. Новый поворот — и открывается Америка, грохочущий тамтамами Африканский континент, где-то за дверями сонно дремлет никем до конца не познанный Восток. Еще чуть дальше вообще открываются взгляду галактические дали с болотами Яйлы и Пандоры, небожителями Альтаира и змеевидными веганками, грустными Видящими Суть Вещей, мыслящими Океанами и живыми степлтоновскими звездами.

Вселенная существует, пока существует Библиотека. Может быть, философы правы и все мы  — живущие и умершие  — всего лишь строка в написанной или еще пишущейся кем-то Книге. Кажется, еще Блуа заменил, что мы — слова Книги, которая пишется вечно и единственно верна, потому что она и есть Мир. Если он прав, то Библиотеку, как и Вселенную, можно обозначить в буквой Эн-зоф, обозначающей бесконечность, и которую можно изобразить горизонтально лежащей восьмеркой, этим странным одноповерхностным и безнадежно безвариантным миром Мебиуса.

Один фламандский эрудит долгое время собирал известия о появлениях Летучего Голландца в разных частях мира начиная с 1614 года. Эрудита этого звали Михель Ван дер Веен, он являлся учеником знаменитого Хайзинги, и этого сказанного о нем будет достаточно. Разумеется, что пользовался он европейскими источниками, поэтому информация, собранная Ван дер Вееном, что естественно и неудивительно, является неполной. Наша цель восполнить досадные пробелы и дополнить историю Летучего Голландца тем, что ранее было сокрыто временем и, казалось бы, безвестно и навсегда кануло в Лету.

Нет сомнений, что капитан ван Страатен был голландцем. На это явно указывает его прозвище, постепенно ставшее нарицательным именем корабля, на котором он плавал, а возможно, и плавает по сей день.

Источники утверждают, что у Голландца трехмачтовый черный бриг, по палубе которого пляшут желтые огни. Уходя в море, бриг снова становится тем, что он есть, — призраком с командой из мертвецов, пугающим корабли губительностью встреч с ним. Можно представить себе бушующий океан у непокорного мыса, заливающий дряхлую палубу корабля солеными потоками, ревущие ветра, разрывающие ветхую ткань парусов, и хрипящего капитана, все еще пытающегося выполнить ту страшную клятву, за которую его так немилосердно покарало небо.

Обогнуть мыс Горн в разгар бурь!

Капитаны сходятся на том, что ван Страатен был немного не в себе. Излишняя самоуверенность капитана погубила команду брига. Белые паруса на высоких мачтах, окутанные огнями святого Эльма, навсегда скрылись в кипящих волнах, лижущих низкие тучи. Капитан и его команда, казалось, бесследно исчезли.

Исчезли?

Начало XVIII века. Торговая Генуя. Старый лигурийский капитан узнает в голландце, приведшем корабль в порт, капитана, с которым он пил в лиссабонских тавернах в 1689 году. Через сорок два года Голландец все так же молод, упрям и нервно меланхоличен. Разумеется, поползли слухи о колдовстве, и это заставило Голландца уйти ночью в штормовое море. Прибывшая в порт стража увидела только белеющие на горизонте паруса.

Капитан, узнавший Голландца, рассказывает в таверне о посещении брига, паруса которого истлели, а команда состоит из скелетов. Раз в семь лет корабль подходит к берегу, и команда на сорок восемь склянок становится обычными людьми. Ван Страатен и его команда могли получить прощение, если бы ван Страатен встретил за это время на берегу верную и большую любовь, о которой мечтают моряки. Ему не верят, его поднимают на смех, взбешенный капитан обещает доказать свою правоту и утром следующего дня его находят повешенным на рее нок-мачты собственного корабля. Моряки судачат, что капитан устыдился собственного вранья, хотя сомнительно, чтобы травленый морской волк мог испытывать смущение и неудобства, ведь множество морских рассказов указывает на склонность моряков к неоправданным фантазиям.

Постепенно история забывается.

Однако в 1718 году Голландца видят жители Сен-Мало, где он соблазняет дочь советника Палаты счетов. Девушка сходит с ума и умирает с криками о человеке, «который обжигает». В бреду она зовет капитана, она умирает с его именем на устах.

Ван дер Веену неизвестно, что в 1722 году на Белом море в районе Заячьей губы голландский бриг спасает поморских рыбаков, попавших на своей шкуне в шторм. Шкипер шкуны Миша Лисовой рассказывает о своей встрече с молодым чернобородым красавцем, который был капитаном брига. Лисовой называет его Ванстратовым. Только неискушенный слушатель, никогда не слышавший о Летучем Голландце, не увидит в этом русифицированном шкипером имени фамилию голландского моряка. Для поморов их вынужденное плавание на корабле мертвецов заканчивается благополучно, но вот для жительницы Соломбалы Меланьи Шергиной встреча с капитаном явилась трагедией — вместе с бригом она исчезла, чтобы через год объявиться в Кронштадте в безумном состоянии. Ее рассказы о человеке, который обжигает, об истлевших парусах и мертвецах, эти паруса поднимающих, вызывают естественное недоверие, и только усердие писаря канцелярии коменданта порта Куницына, записки которого найдены в императорской кунсткамере Санктъ-Петербурга в начале 90-х годов XX века, позволяет нам узнать об этом случае. Судьба Меланьи Шергиной покрыта мраком безвестности, она всего лишь верстовой столбик многовековой истории капитана ван Страатена и его уплывшего в легенды корабля.

В 1736 году «Летучий Голландец», как стали именовать ван Страатена, появляется в Лиссабоне на корабле, приплывшем из Новой Испании. Его пытаются убить, но сталь испанского ножа разламывается о плоть моряка. Неудачливый убийца сходит с ума. Голландец невозмутим. Его видят посещающим публичные дома. Среди проституток португальской столицы долгое время циркулируют слухи о чернобородом красивом голландском капитане, чьи объятия обжигают, а речи приводят на грань безумия. И здесь фигурирует женщина — Мария Перинье исчезает вместе с капитаном, но через неделю ее бездыханный труп находят на побережье без каких-либо признаков насильственной смерти.

1743 год — Голландца видят на побережье Черного моря. Вначале он появляется в Турции, там его обвиняют в черной магии, под покровом ночи Голландец бежит, чтобы объявиться в Бахчисарае. Но и там его преследуют неудачи. Более того, турецкие корабли преследуют бриг капитана Страатена, выйдя на расстояние пушечного выстрела, турки с ужасом обнаруживают, что перед ними призрак — ядра прошивают неведомый бриг, не причиняя кораблю и его команде каких-либо видимых неудобств. Сведений о пострадавших женщинах не сохранилось, но можно не сомневаться, что и здесь чернобородый и ничуть не изменившийся за годы странствий капитан разбил не одно женское сердце.

И все это время моряки встречают в океане странный корабль. Издалека он кажется обветшавшим и заброшенным, но по мере приближения истлевшие паруса кажутся новыми, жутковатая команда корабля превращается в приветливых моряков, а на борт встречного корабля летит мешок с письмами, адресаты которых давно уже преданы земле. И это неудивительно — приобщенные к Вечности моряки с «Летучего Голландца» не могут свыкнуться со смертью родных.

Проходит некоторое время, и Голландца видят в Неаполе. Идет 1751 год. Голландец соблазняет молодую красивую аристократку и дерется на шпагах с мужем и двумя братьями красотки. Разумеется, что простые смертные проигрывают Голландцу свой последний поединок. Их хоронят с почестями. Сразу после этого влюбившаяся в капитана аристократка исчезает неведомо куда. Но и здесь, по-видимому, капитана ван Страатена преследует неудача — странствия его продолжаются, за семь лет еще дважды повторяется безуспешная попытка обогнуть мыс Горн. Капитан ищет верной любви и не находит ее. Мудрено найти верную и вечную любовь за сорок восемь склянок!

До 1779 года о Голландце ничего не слышно, но в этот год он появляется в Лондоне — богатый и независимый, поражающий воображение окружающих. У лавочника он покупает роскошно отделанные пистолеты, но деньги, полученные от Голландца, обжигают руку купца. Пока он приходит в себя, Голландец очаровывает его красивую жену и исчезает, чтобы никогда больше не появиться в британской столице. Женщина, огорченная исчезновением любовника, сходит с ума. Днями она пропадает на побережье, всматриваясь в морскую даль, — не мелькнут ли среди бескрайнего простора знакомые паруса.

Клод Габен де ла Томьер, бывший секретарь Фуше, встречается с Голландцем в Любеке в 1819 году и даже имеет с ним беседу. Речь идет о похищении Наполеона, томящегося в заключении на острове Святой Елены, и доставке его в Бордо. Во Франции все готово к триумфальному возвращению императора. Голландец ставит три условия: император поднимется на корабль один, все время рейса пробудет с завязанными глазами; моряк не требует богатства, он требует в жены внучку Габена — красивейшую невесту Франции. Пока идет переписка и все устраивается, Голландец уплывает. Очередная встреча происходит через год в Марселе, но к тому времени Габен уже мертв, а его внучка обвенчана с каким-то кавалергардом.

Именно от Клода Габена стала известна история Голландца.

Согласно изложенной им легенде, Голландец является неприкаянным мореплавателем, чей трехмачтовый парусник с командой призраков и грудой сокровищ носится по волнам мировых океанов. Капитан проклят за богохульство при попытке обогнуть мыс Горн. Действительно, раз в семь лет Голландец может ступить на землю — он надеется встретить женщину, которая полюбит скитальца, и тогда кончится власть заклятия: отверженный капитан и его команда обретут долгожданный покой. Сразу же вставал вопрос о достоверности рассказа де ла Томьера, ведь от встречи с Голландцем в Любеке до его повторного появления в Марселе истек только год, а не семь предусмотренных проклятием лет. Клод Габен де ла Томьер искусно обходит этот риф подобно многоопытному моряку (чувствуется выучка Фуше!) — оказывается, в Любеке встреча с Голландцем состоялась на его паруснике, а на берег Голландец не сходил. Некоторые сомнения возникают от чересчур достоверного описания огней святого Эльма, плясавших на вантах парусника. Отнесем это к излишней живости фантазии графа, нам же важна сама история — и только.

Еще один ученик Хайзинги — Карло Кордье собрал сведения, касающиеся Il vascello fantasma, и приводит при этом много сведений о появлениях Голландца. Вновь звучит легенда, уже однажды рассказанная другими. Теперь в нее, однако, добавляются краски.

Повторяя историю Клода Габена де ла Томьера, Кордье оживляет ее великолепным рассказом о прекрасной умалишенной девочке, которая изумленно твердит, распахивая свои огромные изумрудные глаза:

— Я вечно буду любить Голландца! Я умру за него!

Как это перекликается с предыдущими рассказами, придавая им достоверность и переводя историю о Летучем Голландце из разряда романтического мифа в разряд историй, имеющих, несмотря на свою мистическую основу, вполне реальный и достоверный вкус.

На вопросы о своем происхождении и родителях девочка отвечает:

— Я родилась из морских бурь!

После исчезновения Голландца девочка оказывается в приюте для умалишенных. Перед смертью память возвращается к ней и девочка, схватив сиделку за руку, умирает со словами:

— Мама! Моя мамочка!

В 1928 году «Летучий Голландец» видят на рейдах Норвегии. Были ли в этой стране у капитана ван Страатена связи с женщинами, история умалчивает. Сдержанность суровых норвежцев общеизвестна.

После этого, как ни странно, сведений о «Летучем Голландце» нет. И это тем более странно, что судоходство стало более оживленным, более того, с конца семидесятых годов за океаном ведется активное наблюдение из космоса, но следов таинственного черного книга никто не наблюдал.

Одно из двух — либо капитан ван Страатен преодолел проклятие и обогнул-таки мыс Горн, либо он нашел свою любовь на берегу. Второе во времена падения нравов кажется сомнительным, первое — невозможно, ибо небеса не знают прощения. Косвенно в решении вопроса по второму варианту нас убеждают изыскания Олафа Кеслинга, который обнаружил, что согласно домовым книгам некий ван Страатен с супругой проживали с 1961 по 1972 год в пригороде Роттердама, причем ван Страатен значился моряком, а его супруга Дафнис ван Страатен, в девичестве Георгидес, значилась уроженкой Греции. Оба они прибыли с Антильских островов. Кеслинг не поленился провести дальнейшую проверку, которая дала сенсационный результат, — на Антильских островах супружеская чета ван Страатен никогда не проживала, а греческая полиция сообщила, что девятнадцатилетняя Дафнис Георгидес значится пропавшей без вести с ноября 1961 года. Вероятнее всего, супружеская могила ван Страатенов, обнаруженная настойчивым исследователем, и в самом деле скрывает кости мятежного капитана. К сожалению, супружеская пара была бездетной, а имущество супругов после смерти исчезло неизвестно куда.

Но все-таки какова справедливость небес — за грехи капитана ван Страатена на протяжении столетий расплачивались безумием и смертью безвинные женщины, которые к своему сожалению так и не сумели полюбить человека, на котором лежал рок проклятия. Тем приятнее верить, что в жизни еще есть место любви с первого взгляда, для которой не существует препятствий в виде возраста и языка, и есть женщины, которые с головой точно в темный омут бросаются любить незнакомца, тем самым спасая невинных людей, которые обрели печальное бессмертие вследствие несдержанности и горячности своего упрямого капитана.

Хочется думать, что все моряки в конце концов обрели спасение, и старая латинская поговорка верна — amor vincit  omnia, любовь и в самом деле однажды побеждает все.

В утро этого дня он вышел из дома, увидел ленивые волны, накатывающиеся на пресный песок пляжа, услышал крики чаек, кружащихся у одноглазого циклопа маяка, и, вдохнув горьковато-соленый, пахнущий винной пробкой воздух, понял, что ему пора.

В полдень он уже уехал на север.

Невидимая спираль раскручивалась в его душе вместе с серпантином шоссе и превращала Сферетти в получивший команду механизм.

Ближе к вечеру он ужинал в горной деревушке Пиерра де Ла Чеза, где изумительно готовили пиццу с грибами. Хозяин пиццерии — толстяк с бритой головой и черной уродливой бородкой — встретил его как старого знакомого, хотя Сферетти мог поклясться всеми святыми, что никогда не видел его.

Оставив машину на попечение хозяина, Сферетти прошел на деревенский вокзал. Красные кирпичные стены здания были скрыты крупными ладонеобразными листьями дикого винограда, и уже в поезде Сферетти почувствовал, как просыпается в нем кто-то еще незнакомый, но уже неумолимо и властно подчиняющий себе его тело.

Вместе с тем Сферетти все еще пытался ответить себе на вопрос, что заставило ею бросить привычную размеренную жизнь, отложить все намеченные дела и отправиться в горы в гремящем вагончике пригородного поезда, идущего в Буа Тресси.

Не нашел он ответа на этот вопрос и когда уже шел по узкой петляющей среди каменных глыб тропе навстречу беспощадному и ослепительному блеску снежного перевала.

С каждым шагом, с каждым глотком сладкого горного воздуха Сферетти преображался. Исчезли сутуловатость и неуклюжесть городского жителя, шаг стал размашистым и уверенным, цепким и внимательным взгляд, а ноздри трепетали, жадно вдыхая запахи камня, свежей земли и альпийских трав, не знающих копыт скота.

У маленького озера с голубой ледяной водой он присел, чтобы умыться, и увидел в дрожащем зеркале воды незнакомого ему человека с жестким безжалостным лицом и взглядом, от которого стремительно стучало сердце.

Умывшись, Сферетти подошел к расщелине в скале, извлек из нее мятый грязный хитон и остро пахнущую овчинную милоть. Облачившись в эти влажные одежды, Сферетти почувствовал невероятное облегчение, словно он и в самом деле становился самим собой.

К вечеру он поднялся так высоко, что стало трудно дышать.

Тени лежали в долине, куда ему предстояло спуститься, и на дне долины свинцово поблескивало круглое озеро, рядом с которым на ровном каменном плато высилось неразличимое в сумерках сооружение, при виде которого Сферетти вдруг осознал, что он в конце пути.

Он спустился к озеру. От воды доносилось легкое шипение, словно открыли бутылку шампанского, и на ровной недвижимой поверхности ее лопались бесчисленные газовые пузырьки.

Пахло серой.

Сферетти протиснулся в расщелину скалы. Сразу от входа она превращалась в просторную пещеру, освещенную странным рассеянным светом, который, казалось, сочился из стен. В центре пещеры был сложен костер и рядом с костром чернела шкура огромного козла.

Сферетти разжег огонь и присел на шкуру, протягивая к трепещущему пламени озябшие руки. На мгновение в нем снова проснулся пугливый городской житель, спрашивающий себя, что он делает к этой продуваемой горными ветрами долине, полной безнадежной тоски и печального одиночества

Костер горел и через час, и через два, он продолжал горсть и в преддверии холодного утра, высвечивая скорчившееся на черной шерсти тело.

Утро разгоралось, как надежда человеческой души, и когда холодные звезды, равнодушно взирающие на человеческую суету и могилы, начали гаснуть. Сферетти выбрался из пещеры и увидел каменный трон, над которым стремительно синело пронзительное горное небо.

Вода в озере бурлила, словно кто-то медленно и тяжело продирался сквозь ее темную толщу. Сферетти был спокоен. Теперь он знал, что произойдет через несколько минут. Это происходило ежегодно в один и тот же день вот уже две тысячи лет и было неотвратимым, как ползущие с севера ледники, как смена дня и ночи, как тщета человеческой жизни с обязательной точкой смерти в конце.

Ударили фонтаны в высокие небеса, закипела вода, и из воды показался Он — Великий Князь Тьмы.

Треснули горы, осыпаясь грохочущими лавинами; вспыхнули воды озера; послышался ликующий вой горных демонов.

Сатана бережно усадил на Трон обросшего илом чернолицего мертвеца, пустые глазницы которого бестрепетно взирали на долину и озеро, на замерзшее небо, на застывшего подле Трона человека, на всю пустоту и горечь земной жизни.

— Пора, — сказал Сатана. — Иди и исполни свой долг!

Распятому мало было обречь его на вечные странствия. Он заставил его каждый год в воскресенье страстной недели выполнять эту горькую и страшную обязанность. Именно она гнала его к подножию Трона, на котором восседал Умывший руки. Выполнив свою обязанность, странствующий никогда не вернется в прежний мир. В этот день к нему возвращается память, которая живет до заката. С закатом завершится очередной жизненный круг и исполнивший обязанности уйдет в мир другим человеком, ведя отсчет нового витка странствий, начавшихся с проклятия того, кто был распят на Голгофе.

Агасфер судорожно вздохнул, и вздох этот был стоном сердца, осознавшего боль и пустоту вечности. Он поднял потемневший от времени медный тазик, в котором плескалась вода, поднялся по каменным ступеням и поднес тазик восседающему на троне мертвецу.

Поднес и застыл в покорном ожидании, когда Понтий Пилат опустит в тазик свои костлявые, лишенные плоти пальцы.

Представьте себе.

Кирпичные обшарпанные стены, вызывающие уныние и тоску.

Черная чугунная решетка на окне похожа на окровавленные клыки хищника. Вы лежите на грязной истерзанной соломе, и даже боль в вывернутых суставах не может отвлечь вас от того главного, что бьется в разбухшем чреве и время от времени настойчиво просится в мир. Ему плохо и темно, причиненная вам боль рождает в нем неуверенность в завтрашнем рождении.

Лязгает железная дверь, и вы понимаете, что снова пришли за вами. Вы идете факельным коридором, придерживая тяжелый живот, в котором судорожно и тревожно бьется ребенок. Поглаживая когда-то изящными, а сейчас безобразно распухшими пальцами грубое полотно, обтягивающее живот, вы пытаетесь успокоить еще не родившееся, но уже все понимающее существо.

Жаркая душная комната, стены которой в темных потеках людской боли и мук. Кровавые потеки медленно сползают со стен, сливаясь в большое алое пятно, — так выглядит мучающий вас Инквизитор. Соболезнуя голосом, но не душой, он снова задает вам вопросы, от которых холодеет тело и становится душно, и вы снова чувствуете, как тяжело и тревожно бьется во чреве ребенок.

Когда вступала в сношения с нечистым? Как происходили сношения? Каково имя демона, от которого зачат плод? Был ли означенный демон один или их было несколько? Как зовут остальных?

В чьем обличье приходил демон для совокупления и в какое время? Сопровождались ли совокупления дьявольскими обрядами и бесовскими плясками? От слюны демона зачат плод или от его спермы?

Вы молчите, и распухший язык ваш натыкается на обломки зубов и истерзанные десны, а разбитые губы не могут даже пошевелиться. Только в глубине тела бьется испуганный ребенок, пытающийся разорвать тьму. Вы не можете сказать, что зачат он от человека, прекрасного юноши по имени Игнасио Альваро, в счастливую толедскую ночь на сеновале у хозяйского коровника, когда падали с небес яркие августовские звезды; что приходил Игнасио в облике любимого и любящего, и не было напитков слаше родниковой воды из кувшина; что не было свиты кроме редких светлячков, еще не покинувших высохшую траву. Вы молчите, ведь если вы назовете дорогое вам имя, то все эти зловещие инструменты, приготовленные усердным и заботливым палачом, станут терзать его мускулистое нежное тело, отыскивая несуществующего дьявола в его неповторимой душе.

Вы молчите, и алое пятно Инквизитора сменяется черным слепым пятном Палача. И снова слепящая боль не дает погрузиться в небытие, и вам кажется, что вы охватываете руками живот, и только Палачу видно, как беззвучно шевелите вы разбитыми губами, и как нестерпимо горит огонь ужаса и ненависти в глубине черных опухших глаз.

Тяжелые удары из глубины чрева все учащаются, и боль от них затмевает боль, причиняемую телу Палачом. Вы чувствуете, как нежная плоть вашего живота расползается подобно ветхому рубищу — ваш ребенок выбирается на свет.

Суматошливо мечутся алое и черное пятна, исторгая жуткие нечленораздельные вопли, со звоном летят на пол подготовленные для пыток инструменты, с воем пляшет пламя жаровни, облизывая каменный пол и грубую кожу мехов.

Ваше тело безжизненно, как всякое мертвое тело, и только покинувший его дух отстраненно наблюдает, как из разорванного живота выбирается странное красноглазое рогатое существо, нетерпеливо овивающее себя гибким нервным хвостом, и безошибочно направляется к обезумевшему от страха Инквизитору. С грохотом падают на дверях засовы, отсекая путь к спасению животно воющему Палачу. Разгорается пламя. И вы понимаете, что это не дьявол, а рожденный вашей невыносимой болью и ненавистью мститель, пришедший в мир с одной-единственной целью, которую может понять и простить даже Бог.

Хранилища Ватикана скрывают от людей много тайн.

Возможно, в них хранятся уцелевшие рукописи Александрийской библиотеки, труды мыслителей, преданных забвению за свое свободомыслие и неверие в догмы, возможно, что в этих хранилищах имеются хроники и жизнеописания, позволяющие уточнить историю и изменить сложившееся мнение об отдельных исторических личностях.

Священнослужители ревностно хранят тайны и не выпускают их в мир. Они не позволяют человечеству узнать о своем прошлом то, что века было жгучей загадкой, подобной вопросу Сфинкса.

Вроде и религия стала терпимей. Вот уже и Галилео Галилея оправдали, и Джордано Бруно, а за ними других, кто признавал множественность миров и не считал Землю сосредоточием Вселенной.

Давно стало ясно, что Человек не венец творения Бога, а продукт эволюции, что потоп был, а Ноева ковчега, скорее всего, не существовало, а если он и был, то сделали его ищущие спасения люди Только он никогда не вмещал из всего живущего «каждой твари по паре».

Стало ясно, что не было тверди небесной и что звезды от нас удалены на миллионы лет, что вечные догмы рушатся рано или поздно, обращаясь в прах, подобно цивилизациям, навсегда исчезнувшим с лица земли.

Но церковники не открывают своих архивов. И делают они это из-за одной-единственной рукописи, которая, появившись однажды на свет, сделала бы невозможным христианство и тем самым поставила бы с ног на голову всю сложившуюся сегодня мировую цивилизацию.

Эта Книга — Евангелие от Иисуса Христа. Радостная весть, что Бога нет и люди свободны.

Уставший от бесконечности Бог закончил свою вечную жизнь на Кресте между двух земных разбойников, которые от страха и боли плевали на вечную бесконечность с высоты своего смертного креста.

Медленно, но все-таки открываются потайные хранилища Ватикана.

Сладкие тайны письменности проступают с пожелтевших книжных листов, со страдающих хрупкостью пергаментов. К Богу, как и к Храму, ведут тысячи дорог, но эти же дороги и уводят обратно. В слабых сердцах никогда не живет пламя, там обретается лишь тление, неспособное воспламенить других. Но ведь, с другой стороны, и огонь, живущий в сильных сердцах, обжигает окружающих, а порой и просто сжигает тех, в ком живет.

Ставшие доступными протоколы допросов еретиков, которые в свое время проводила святая инквизиция, порой обжигают прикосновением к тайне. Согласно одному из следственных дел в застенки инквизиции попал человек, который назвался магистром богословия Савентусом. Тщательные допросы его проводил миланский кардинал Липа. Один из протоколов датируется 18 октября 1565 года.

Из протокола следует, что, будучи латинянином, Савентус оказался в России, сумел расположить к себе московский двор и был представлен царю Иоанну Грозному.

Ученый муж понравился царю, и некоторое время Савентус служил у царя стряпчим. В этот период он был допущен к царской библиотеке. Сам Савентус вспоминал о ней с восторгом. По словам бывшею стряпчего, в библиотеке находились собственноручные записи Танита, списки комедий Аристофана, множество раннехристианских еретических книг — словом, богатств, за ознакомление с которыми не один книжник продал бы душу черту и при этом считал, что перехитрил нечистого. Удивляться не приходится, известно хорошо, что в качестве приданого византийская царевна Зоя-Софья Палеолог, выходя замуж за Ивана III, действительно доставила в варварскую по европейским меркам Москву великолепную библиотеку, бесследно исчезнувшую еще при жизни царя. Но самое главное — Савентус утверждал, что среди редчайших книг находилась и та, о существовании которой сохранились лишь смутные предания, книга, которую никто не видел более тысячи лет — пятое жизнеописание Иисуса Христа, составленное апостолом Иудой.

Сказано было у Матфея: «Когда же настало утро, все первосвященники и старейшины народа имели совещание об Иисусе, чтобы предать Его смерти. И, связав Его, отвели и передали Понтию Пилату; правителю. Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и раскаявшись, возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам, говоря, согрешил я, предав Кровь невинную. Они же сказали: что нам до того? Смотри сам. И бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился. Первосвященники, взяв сребреники, сказали: непозволительно положить их в сокровищницу церковную, потому что это цена крови. Сделав же совещание, купили на них землю горшечника, для погребения странников. Посему и называется земля та «землею крови» до сего дня»^{36}.

Вероятно, что Матфей лукавил. Не было угрызений совести, а полученные деньги были Иудой употреблены с пользою и, скорее всего, прав Петр, когда, встав посреди учеников, сказал, — было же собрание около ста двадцати: мужи, братия! Надлежало исполниться тому, что в Писанин предрек Дух Святой устами Данила об Иуде, бывшем вожде тех, кто взял Иисуса. Он был сопричислен к нам и получил жребий служения сего; но приобрел землю неправедною мздою, и когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его»^{37} А Папий Иеропольский вообще утверждал, что Иуда дожил до преклонных лет и умер от таинственной болезни: тело его распухло и стало издавать невыносимое зловоние, такое, что люди брезговали подходить к нему.

А если так, то Иуда прожил еще долгую жизнь, и весь остаток этой жизни ему приходилось отмываться от обвинений в предательстве. Ведь если обвинения существуют, то хочется оправдаться. Не тому ли посвящены мемуары многих известных деятелей, которые не столько рассказывают о времени и о себе, сколько ищут логических оправданий своим поступкам. Чем пакостнее время, тем больше появляется мемуаров — эта истина не хитра и столь же непреложна, как обязательность орбит для планет вокруг Солнца.

Как хочется прочитать написанное Иудой! Прочитать его жизнеописание Учителя и узнать наконец, почему он предал Мессию, узнать о Назаретянине еще с одной — совсем уже неожиданной стороны. Ведь была, была такая книга! Ходила она по рукам на заре христианства и была такова, что многих отвратила от новой религии. А потом во времена императора Константина, сделавшего христианство государственной религией, евангелие от Иуды вдруг исчезло. Да полно, можно ли было назвать его радостною вестью? Предателя?

Согласно протоколу допроса впервые Евангелие от Иуды обнаружил Максим Грек — афонский монах, допущенный к библиотеке. Упоминание о нем мы находим в сборнике летописей Троице-Сергиевской лавры: «При державе великого князя Василия Ивановича повелением его прислан из грек монах Максим... Бе сей Максим грек велми хитр еллинскому, римскому и словенскому писанию. На Москве егда же узре у великого князя в царской книгнохранительнице книг много и удивися и поведа великому князю, яко ни в греческой земле, ни где он толико множество книг не сподобился видсти...»^{38} Кощунственный с христианской точки зрения текст был укрыт под обложкой невинной «Математики» безвестного Замалея. Грек доложил о страшном открытии Василию. Государь особого интереса не проявил, книгу вслед спрятать за опасностью, а монаха никуда не выпускать. Приказания царя были исполнены в точности — книга исчезла на долгие годы, а монах так и умер в Московском Кремле.

Савентус не врал. В доказательство своего рассказал он представил инквизиции четыре страницы из Евангелия от Иуды. Он не устоял перед искушением унести их с собой из России. Кардинал Литта отмечал: «Сие сочинение, несомненно, произведено самим прелукавым душеуловителем Сатаной, ибо порождает неудержимый соблазн усомниться в божественной природе и благости Господа нашего Иисуса». По мнению кардинала, даже если бы уцелевшие страницы, представленные Савентусом, были предъявлены миру, вся христианская вера пришла бы в шатание, и все деяния Иисуса представлены в совершенно ином свете.

Иван Грозный в отличие от отца книгой заинтересовался. Он был образованный монарх, в своих письмах князю Андрею Курбскому Грозный цитирует много древних авторов. Надо полагать, что цитирует он их не с чужих слов, а по книгам библиотеки, основание которой было заложено его царственной бабкой.

Магистр богословия Савентус переводил царю еврейские письмена прямо с листа. Чтение продолжалось двенадцать дней, пока Савентус, по его собственному признанию, не утратил сон и вкус к пище. Не выдержав происходящего кошмара — еще бы, ведь рушились основы его религиозного мировоззрения! — магистр пустился в бега, прихватив в качестве доказательства ее существования несколько листков кощунственной книги. На допросе он показал, что русский царь, отличавшийся набожностью и благочестием, от чтения книги поколебался в вере и стал задавать богопротивные вопросы.

Вскоре после чтения книги в 1565 году с ним и случилась ужасная перемена, за которую его прозвали Грозным.

Похоже, что впивший в ересь монарх испытывал Господа  — видишь ли Ты, что я творю? Ну, так приди и останови меня!

Дадим слово английскому посланнику Джерому Горсею: «Царь наслаждался, купая в крови свои руки и сердце, изобретая новые пытки и мучения, приговаривая к казни тех, кто вызвал его гнев...»^{39}

Войдя в конфликт с духовенством, Грозный жутко расправился с ними. Предоставим еще раз слово Горсею «В день святого Исайи царь приказал вывести огромных диких и свирепых медведей из темных клеток и укрытий. Потом привезли в специальное огороженное место около семи человек из главных мятежников, рослых и тучных монахов, каждый из которых держал крест и четки в одной руке и пику в пять футов длины в другой, эти пики дали каждому по великой милости от государя. Вслед за этим был спущен дикий медведь, который, рыча, бросался с остервенением на стены: крики и шум людей сделали его более свирепым, медведь учуял монаха по его жирной одежде, он с яростью набросился на него, поймал и раздробил ему голову, разорвал тело, живот, ноги и руки, как кот мышь, растерзал в клочья его платья, пока не дошел до его мяса и костей. Так зверь сожрал первого монаха, после чего стрельцы застрелили зверя. Затем другой монах и другой медведь были стравлены, и подобным образом все семеро, как и первый, были растерзаны...»^{40}

Надо заметить, что крест и пика каждому монаху были выданы с явным умыслом — для того чтобы защититься пикой от зверя, обязательно надо было бросить крест. Несомненно, царь желал посмотреть, на что монахи будут уповать более — на пику в своей руке или помощь далекого Господа. Гордыня обуревала царя Ивана. И далее его жестокость превзошла все мыслимые пределы.

Что сделало благочестивого царя жестоким и ужасным? Попеременно Иван Грозный надевал черное, красное и белое. В красном он реками лил кровь, в черном сеял смерть без кровопролития, в белом предавался веселью, но такому, что многим это веселье казалось хуже казней. Нельзя же назвать невинным развлечением зашивание людей в шкуры для того, чтобы их растерзали звери! Надо отметить, что юмор у Ивана Грозного был своеобразным.

Природа не терпит изъятия нравственного стержня из души человека, потеряв его, человек уподобляется животному. Что было ожидать от человека, который утратил веру в бога и понял, что он остался наедине с миром и вправе жить в нем так, как ему заблагорассудится? Недаром Савентус отмечал, что «Евангелие от Иуды» написано с такой силой и правдоподобием, что сам папа римский утратил бы веру и понял, что Бога нет и каждый человек предоставлен только себе.

Конец Савентуса печален и очевиден. Допрос велся тайно в присутствии главного инквизитора отца Иеронимуса и писца брата Амброзия. По окончании допроса, длившегося семь ночей без применения пытки, ибо магистр богословия говорил много и охотно, было решено камеру окропить святой водой, магистра богословия Савентуса после окончания поста сокровенно удавить в темнице. Милосердие проявили в отношении писца — отцу Амброзию отсекли язык и обе руки, после чего определили на житие в дальний монастырь. Труднее было решить вопрос с главным инквизитором. Однако 13 декабря 1565 года главный инквизитор Иеронимус повесился на осине во дворе монастыря.

Четыре листка из «Евангелия предателя» бесследно исчезли в хранилищах Ватикана. Быть может, их просто сожгли, чтобы не искушать верующую братию. Само «Евангелие от Иуды» сверкнуло еще раз на небосводе письменности и исчезло вместе с библиотекой грозного царя далекой от центров цивилизации Московии.

Осталась загадка. Осталась тайна, щекочущая душу своим прикосновением. Что рассказал нам Иуда? Чем развратил он московского царя? Чем напугал остальных?

Голгофа была холмом.

По древним преданиям, в известняковых толщах холма была захоронена голова Адама. Для искупления грехов было выбрано достойное место. В толщах Голгофы скрывался сам первородный грех.

Каждый из троих нес свой крест на Голгофу сам. Каждый собственным горбом ощущал тяжесть приближающейся смерти.

Кто-то из художников прошлого убедительно воплотил в масло красок восходящую на Голгофу процессию. Картина получилась, как моментальный снимок, сделанный Богом на память. Мгновенный кусочек жизни. Но на картине отсутствует равнодушный лавочник, отказавший Иисусу в передышке и утолении жажды. Лавочника звали Картофил или Агасфер, но не в имени подлости дело, дело в самой подлости. Он подтолкнул Иисуса со словами: или! Иди, там тебе будет легче!

Никто не поручится за точность его слов. У евангелистов этот эпизод отсутствует, свидетели промолчали, и до наших дней дошла лишь странная легенда, повторенная теми, кого не было на холме.

Христос поднял на лавочника глаза, полные боли и понимания. Я иду, сказал он, легко ли будет идти тебе, дожидаясь моего возвращения?

И лавочник был обречен на вечные скитания по Земле: он будет скитаться до Второго Пришествия Бога в преддверии Страшного Суда. Тоскливое и жуткое путешествие от холма в никуда. Похоже, что Иисус наказал еврейского лавочника на манер армейского сержанта, заставляющего провинившегося первогодка копать яму от забора и до обеда. Он и перед смертью сохранял юмор, этот незаконнорожденный сын Небесного отца.

На картине обреченный на скитания лавочник отсутствует не случайно. Дело заключалось не лавочнике, дело заключалось во всем богоизбранном народе, который позволил распять Сына Бога и равнодушно воспринял это распятие. Два распятых с ним в час страданий разбойника оказались ближе Христу, ибо были товарищами по боли, нежели те, кто положил против сердца своего растлителя вместо Бога.

Совсем не важно — существовал ли на самом деле лавочник или явился мифологическим образом, воплотившим суть Проклятия в конкретный образ. Перед восхождением на Крест Иисус Христос наказал не лавочника — что человеческая мелочность и жестокость идущему на смерть Боту? - он накатал весь продавший его парод, лишив его Родины, и обрек его на скитания и вечную ненависть и неприязнь других народов.

Чувство богоизбранности породило семитизм, клеймо Христа воплотило его антитезу.

Гонимые, они проходят по миру, пытаясь безуспешно ассимилироваться и раствориться в народах и нациях. Но проклятие первого Воплощения не даст им этого сделать. Рушатся империи, опадают в прах города, высыхают моря и меняют свои русла реки, уходят в небытие народы и вымирают племена.

Евреи идут по Земле, гонимые роком проклятия.

Где путь к жилищу света

и где место тьмы?^{41}

Вообразите себе южное мелководное и теплое море, длинную желтую отмель, вытягивающуюся туда, где море смыкается с небом. По мелководью со смехом бежит девушка, подтягивая подол дорожного платья и босыми ногами высекая из аквамариновой воды длинные искры.

За девушкой, прижав к груди ее маленькие туфельки, бежит курчавый смуглолицый юноша и не сводит с девушки темнеющих от нежности глаз. Туфельки чувствуют, как яростно бьется его сердце.

На берегу стоит экипаж.

Большая черная карета с распахнутыми дверцами выглядит у моря так же фантастично, как выглядел бы пингвин на берегу среднерусской речушки. Рядом с каретой стоит высокий усатый человек с волевым генеральским лицом; с доброй улыбкой он наблюдает за происходящим на мелководье.

Синее небо.

Синее море.

Желтый шуршащий песок.

И три человека, которые еще не осознают, что уже принадлежат истории.

Влюбленный юноша — это Александр Пушкин, вчерашний лицеист, повеса и поэт. Влюбленность его искренняя, но сродни искорке, вылетающей из костра, она погаснет вскоре, лишенная тепла, которым костер дышит. После расставания Пушкин совершит свое путешествие в Эрзерум, женится, заведет детей, напишет стихи для будущего, но все, как и предсказывала гадалка, закончится на тридцать седьмом году жизни, когда у Черной речки он ткнется лицом в снег, уходя в многотомные собрания сочинений, труды литературоведов и народную память.

Девушка, весело бегущая по мелководью, — Мария Раевская.

Ей предстоит выйти замуж за князя Сергея Григорьевича Волконского — одного из тех, кто выстроится на Сенатской площади через пять лет, будет арестован, посажен в Петропавловскую крепость, разжалован и сослан на каторгу в Сибирь. Мария Николаевна Раевская последует за ним. Любовь, преданность и стойкость — это она, княгиня Волконская.

Уже умирая, Николай Раевский скажет со счастливой улыбкой о своей дочери:

«Это самая удивительная женщина, которую я знал». Достойные слова о достойной дочери.

Сам Николай Николаевич уже принадлежит истории.

У бастионов под Смоленском он стоял со своими солдатами так, как может стоять только русский офицер, для которого Отчизна не пустой звук и не предмет для торга или обмена. Раевский писал о том времени: «Я сражался с твердым намерением погибнуть на сем посту чести — быть может, и славы».

Легенда о том, как Николай Раевский вместе с сыновьями шел в неравный бой, уже стала достоянием истории. Бывалые солдаты видели многое, но никогда они не видели, чтобы генерал со своими детьми шел впереди солдат умирать за Родину. Смоленский полк, а за ним и весь фронт двинулись в атаку. Александр Раевский попросил у безусого прапорщика знамя. Тот твердо сказал:

— Я сам умею умирать!

Какие люди! Какие люди, друзья!

В тот вечер судьба свела на побережье Азовского моря лучшие человеческие качества: талант, любовь, преданность, верность, мужество, стойкость и отвагу. Если бы я был скульптором или художником, лучшей темы для отражения мне бы никогда не придумать.

И это бы стало памятником тому, что мы любили и чему долгие годы поклонялись.

Измельчали поэты. Пошли на панель женщины.

И генералы... Генералы стали уже не те.

Читал сказку Шварца «Дракон».

Читал и восхищался Шварцем.

Пока не дошел до момента, когда Ланцелот надевает шапку-невидимку и тайком — он же невидимый — ударяет дракона по одной из его шей.

— Кто меня бьет? — орет дракон.

— Я — Ланцелот,  — отвечает герой.

И в этом уже непоправимая ложь. Ну, не можем герой ударить врага тайком! Это дракон можем приказать Эльзе убить Ланцелота тайно, ножом, еще до боя. Дракон может, а Ланцелот нет. Если он сделает это, то перестанет быть героем. Он просто поставит себя на одну доску с драконом, он станет таким же, как дракон, и из-за этого потеряет уважение к самому себе. Ведь он вызвал дракона на бой, поэтому не может подличать. Дракону можно пойти на любой обман. Ланцелот не имеет на обман права. Внутренняя правда, живущая в нем, не позволяет Ланцелоту опуститься до уровня его врага.

Он упрекал дракона в трусости, когда тот, после вызова Ланцелота, сразу же хотел его сожрать, кока враг безоружен. Поэтому Ланцелот и не мог поступить подло — ударить врага, когда тот этого совсем не ожидает. Дракон, конечно, пытался напугать рыцаря, поэтому пришел показаться перед боем во всем своем грозном великолепии. Но бой-то еще не начался!

Художник сфальшивил.

Но как хорошо.

Как хорошо он устами дракона говорил о душах.

«Разрубишь тело пополам — человек околеет. А душу разорвешь — станет послушней, и только. Нет, нет, таких душ нигде не подберешь. Только в моем городе. Безрукие души, безногие души, глухонемые души, ценные души, легавые души, окаянные души. Знаешь, почему бургомистр притворяется душевнобольным? Чтобы скрыть, что у него и вовсе нет души. Дырявые души, продажные души, прожженные души, мертвые души. Нет, нет, жалко, что они невидимы».

Пока Шварц говорит о недостатках человека — он великолепен.

Говоря о герое, человек примеривает его образ к самому себе.

Шварц — не герой. Он обычный хороший человек.

Поэтому он и ошибается в Ланцелоте.

Любой обычный человек, надев шапку-невидимку, ударит дракона мечом. Любой, кроме Ланцелота. Странствующий рыцарь давно уже убил дракона в самом себе.

Теперь он мечтает, чтобы это сделали остальные люди.

Передача по телевизору.

Владимир Семенович Высоцкий был ярым борцом с тоталитарной системой. Вот новость! Но еще большая новость, что он яростно боролся с неизлечимым заболеванием. Если верить воспоминаниям его друзей, опубликованным после его смерти, неизлечимым заболеванием Владимира Семеновича был алкоголизм. Вот с ним он и боролся, даже эсперали из руки выгрызал, чтобы продолжить эту борьбу.

Талант он, конечно, потрясающий. И внутренняя энергия этого человека потрясает меня до сих пор. Стоит только взять с полки книгу его песен. Это не стихи, хотя бы потому, что стоит вчитаться в текст, как сразу начинает свои аккорды гитара и слышится яростный хрипловатый голос.

Но я не об этом.

На передаче присутствовал сын Владимира Семеновича — Никита Высоцкий. Парень похож на отца, и это сходство он всячески подчеркивает — и бородкой, и прической, и жестами. Очень похожая копия, но не зря говорят, что природа на детях гениев отдыхает. Остается слепок с Владимира Семеновича. Гипсовая посмертная маска, снятая скульптором. А витийствующий ведущий передачи был плохой и бездарной копией, сделанной с этого слепка. Борода, хрипловатый голос, энергичные взмахи рукой...

Сколько в последнее время появилось таких копий!

Они и представить себе не могут, каким был талант, и чего этот талант жаждал. Суетливо они записывают его в свои ряды, благо, что возразить он уже не может. Вот был бы он жив, досталось бы от него думе, да и о чеченской войне бы непременно написал, — рассуждают они. И прошлой власти от него бы досталось!

Самое трудное в нашей жизни — быть человеком. Высоцкий таким человеком был. Вряд ли Владимир Семенович уподобился многим и стал бы облаивать мертвого льва. Владимир Семенович был из племени волков, он никогда бы не уподобился шакалу.

Главное в таланте, что он уходит вовремя. Владимир Семенович Высоцкий был продуктом своей эпохи, талант его породило время. И ушел он из жизни тогда, когда взрастившая его эпоха подошла к своему логическому завершению.

Неизвестно, о чем бы писал Владимир Семенович, доживи он до нашею горькою времени. При жизни он многого не любил. Вероятно, он никогда не принял — нищих детей на вокзалах и роскошные телевизионные посиделки новых сильных мира сего. Он ненавидел прежних властителей нашей жизни, прикрывавшихся партбилетами. С той же силой он ненавидел бы властителей нынешних, прикрывающихся демократическими идеями.

Ожирение вредно для организма. Владимир Семенович Высоцкий всегда выступал против ожирения.

И — будучи сам продуктом эпохи — Владимир Семенович всегда был против плохих копий человеческих душ. Имитация человеческих чувств сродни мастурбации — она ведет к творческому бесплодию. Владимир Семенович Высоцкий жил на разрыв души, пел на разрыв души, потому и неизлечимая болезнь, которая его настигла, была продуктом взрастившей его эпохи, а потому неизбежным следствием его жизни.

Смешно? Не правда ли — смешно? Слушать его смешно и грустно, как на представлениях мима Марселя Марсо, как смешно и до светлого грустно было на выступлениях Леонида Енгибарова, как всегда бывает, когда талант легким крылом коснется твоей души.

Тоска есть осознание невозможности. Мы вброшены в невероятную реальность существования. Одни просто проживают свою жизнь, другие живут, обжигая своим духом других. Высоцкий обжигал и продолжает обжигать и сейчас.

В отличие от многих и многих других ему есть чем отчитаться перед Всевышним.

Думается, каких-либо оправданий ему уже не понадобится.

Юность рождает ощущение бессмертия. Это время, когда ты не задумываешься о том, что ждет тебя в конце пути. Потом возникает понимание того, что тебе вручен билет в один конец.

Мальчики-девочки, это только кажется, что жизнь бесконечна.

Если посмотреть из гавани, которую покидаешь, обязательно увидишь гавань, в которой тебя ждет бог.

Шар Времени слеплен из мгновений, которых мы никогда не помним. Искорки воспоминаний. Мы помним о некоторых и не всегда самых лучших и значительных. Остальные проходят бесследно, как проходит сама жизнь.

Если подумать, то перед смертью каждый из нас, вероятнее всего, сможет вспомнить только малую часть того, что мы называли своей жизнью.

Жизнь — как свеча на ветру, колеблясь на сквозняке и иногда даже погасая, она сгорает бесследно.

Дзержинский уже выходил из камеры, и вопрос Савинкова остановил его в сером проеме двери.

— Гражданин Дзержинский, — устало и безнадежно спросил Савинков. — А вы умеете играть на флейте?

Нарком молча постоял в дверях, ожидая продолжения, но Савинков молчал.

Дзержинский нахлобучил на голову фуражку.

— К сожалению, — сказал он, — на флейте играть я не умею. И на скрипке играть я тоже не научился. Свердлов, говорят, неплохо играл. А я... Жизнь к этому как-то не располагала, централы не способствовали. Будем надеяться, что наши дети будут талантливей и искуснее нас.

Савинков вскинул голову, не вставая с нар, долго смотрел на темнеющую в проеме двери фигуру. Язвительная острая усмешка заиграла на его тонких тубах, но Савинков сдержался.

— Да, — скатал он, медленно пригасив взгляд, — Будем надеяться, что ваши дети будут искуснее вас.

Странное дело, оба они были революционерами.

Савинков даже был более революционером, чем Феликс Дзержинский.

Он был бомбистом и участвовал в покушениях на губернаторов и царя.

Он был другом Каляева и одним из тех, кого предал Азеф.

Пути их расходились все больше и больше.

Дзержинский понимал, что время разрушать прошлое и в самом деле — нельзя разрушать и ничего не строить взамен. Савинков продолжал разрушать. Он был революционером, но революция эта должна была что-то дать ему. Не зря же он был в терроре столько лет. Дзержинский испытал в жизни куда меньше его, но, поди ж ты, судьба оделила его званием наркома и вознесла на вершину пролетарского государства. Борис Викторович тоже хотел ухватить удачу за хвост. Пока он оставался за рубежом, можно было играть авантюриста. Западным деятелям нравятся авантюристы. Особенно если они берутся за непосильную для Запада задачу — сломить и обрушить ленинское правительство. Но во внутренней тюрьме ВЧК было глупо прикидываться все тем же авантюристом, но еще глупее было бы показывать обиду на судьбу.

Судьба улыбалась ему самодовольным Керенским. Ах, Александр Федорович, просрали вы буржуазную революцию, профукали вы ее, пока вели себя присяжным заседателем там, где надо было быть вершителем судеб! Надо было быть диктатором, а не марионеткой.

Савинков вернулся в глубину камеры, сел на койку и некоторое время, болезненно морщась, смотрел на желтую лампочку, горящую под жестяным отражателем. «Молодцы, — подумал он. — Как там говорил Ульянов? Советская власть есть коммунизм  плюс электрификация всей страны.

Если бы меня простили...»

Простить для Савинкова значило не просто помиловать и не вывести на вечерний двор под дула трехлинеек вологодского конвоя. Простить для него — значило принять его в свой круг, дать возможность строить то, что он так старательно разрушал более десяти лет.

Но в глубине души маленьким червячком шевелилось разочарование, медленно подбираясь к сердцу. Ясно было, что его не простят. Десять лет... Десять лет! Савинков зажмурил глаза и повалился на синее байковое одеяло с белыми полосами по краям.

Феликс Эдмундович Дзержинский вышел из тюрьмы.

Водитель черного, похожего на раскоряченного жука «паккарда» лихо подрулил к члену ЦК и председателю ОГПУ СССР.

— В Кремль, Феликс Эдмундович? — с грубоватой фамильярностью, присущей личным водителям и секретарям, спросил он.

— Домой, — хмуро сказал Дзержинский и сел рядом с водителем, близоруко щурясь.

Савинков ударил ниже пояса.

Дзержинский не верил, что Борис Викторович Савинков, который не раз планировал теракты против членов советского правительства, не знал, что сын наркома Яцек был душевнобольным. Плата за многолетнюю революционную деятельность.

Слова Савинкова вызвали в нем раздражение, как это обычно бывает с человеком, которому внезапно напомнили о больном.

«Гамлет, — с неожиданным раздражением подумал Дзержинский. — Он еще будет смеяться надо мной! Значит, не будем торопиться. Пусть посидит в тюрьме годика три-четыре, а потом мы посмотрим, на что годится этот господин, который называл себя Я... В конце концов, это не я, это он попытался сыграть на струнах моей души.

Интересно, а сам Савинков может играть на флейте?»

Савинков играть на флейте не умел и никогда не научился этому.

Через несколько дней после разговора с Дзержинским он неожиданно для сопровождающих бросился в лестничный пролет, словно хотел научиться летать.

Он даже не закричал.

Прежде чем вертухаи добежали до него, саркастическая улыбка уступила место боли. Стены тюрьмы раздвинулись, и он стал свободен. Привыкший проливать чужую кровь, Савинков расстался с жизнью так же легко, как когда-то отнимал ее у других.

Страшно, до кровавого прикуса страшно, не имея сострадания, пытаться играть на чужой душе.

Это все равно как, не имея слуха, попытаться научиться играть на флейте.

Лучше разбить ее сразу, чем держать в шкафу, надеясь, что когда-нибудь она тебе пригодится.

Но возможно, что это всего лишь точка зрения ставшей ненужной флейты.

— Мы победили, — упрямо сказал Железняк. — Мы не могли не победить!

— Вы проиграли, — печально отозвался Бог. — Вы думали, что следуете за Глашатаем, тогда как на самом деле покорно следовали за Крысоловом. Тебе повезло — ты умер на бронепоезде и ты не увидел того, что было потом.

— Но цель была благородной! — вскричал Железняк.

— Благородство — понятие внеклассовое, — мягко сказал Бог. — В кровавой драке не бывает правых — все виноваты одинаково. Но судят победителя, о бесчинствах побежденного обычно забывают, ведь побежденный всегда вызывает жалость.

— В чем же была ошибка?

— Ошибки не было, — сказал Бог. — Все было неизбежным, матрос. Победи другая сторона, ужасов было бы не меньше, ведь победителем движет ненависть к врагу, а в этом случае не до игры в благородство.

— Значит, все надо начинать сначала? — поднял голову Железняк. — Но ведь дворцы разрушены, хижинам подарен мир. Мы сорвали головы красноречивым кесарям прошлого. Почему же мы проиграли?

— Потому что вы все спутали, — грустно улыбнулся Бог. — Вы заменили Братство кумовством, Дружбу — полезными знакомствами, Равенство — звонками по телефону, Общность — лагерной философией одиночек. Вы все испохабили, и мир стал непригоден к дальнейшему использованию его человеком.

В нем невозможно выжить бескорыстному герою. Вы поклонялись, сами того не зная, Христу, а исповедовали ненависть.

— Мы проиграли, — опустив голову, сказал Железняк. — Мы проиграли!

— Именно так, — согласился Бог и посмотрел на сполохи зарниц между сонным небом и неистовой землей. В воздухе пахло будущей грозой, и спокойствие мира никого не могло обмануть. Была передышка. Всего лишь передышка, чтобы подвести итоги.

— И нет никаких оправданий? — спросил Железняк.

— Победители не нуждаются в оправданиях, — терпеливо объяснил Бог. — Побежденным же оправдываться не в чем — ведь они проиграли.

А итоги... Их обычно подводят не для того, чтобы найти оправдания. Их подводят для того, чтобы знать, каким будет следующий шаг.

— Ты меня отпустишь? — с надеждой поднял голову матрос.

— Не сейчас, — сказал Бог. — Не пришло время. Все придется начинать сначала, а ты не готов.

— Я должен вернуться! — упрямо сказал Железняк.

— Ты вернешься, когда поймешь, что возрождение начинается с восстановления сути когда-то искаженных истин.

— Разве это делается маузерами?

— Хорошо, что ты это понял, — улыбнулся Бог. — Это означает, что не все потеряно. Ты понял главное.

— Я хочу понять остальное, — нетерпеливо сказал Железняк.

— Прекрасно, — сказал Бог. — Тогда откроем азбуку нравственности.

Она начинается с Любви.

Итак, они ушли.

Расстрелянные, сгоревшие в паровозных топках, повешенные на виселицах городских площадей, в умных пенсне и с грубоватыми обветренными крестьянскими лицами — светлые мученики идеи.

Поля, где каркало воронье, дерясь над рассеченными шашками черепами, снова поднялись хлебами, закат перестал сочиться кровью, звезды прекратили свое падение вниз, и голубые небеса обещали мир и спокойствие, которое оказалось обманчивым.

Потом были лагеря. Потом были мерзлые пайки хлеба, падали топоры из отмороженных рук, на них лаяли овчарки, их ловили в прицел длинных черных винтовок озлобленные случившейся службой часовые, письма, которые им писали, не доходили до них, ведь десять лет без права переписки — это и была смерть.

Потом были оборванные границы, потом был крик расстрелянных людей в Бабьем Яре, кровь на зеленой траве и кровь на песке, безногие аккордеонисты в электричках, ночной вой молодых вдов, чьи измученные сильные тела требовали любви.

Господи! Ну скажи, для чего было все это?

День... Тень...

Утром обнаружилось, что над деревней, застя легкой облачной тенью солнце, высится какое-то сооружение, похожее на гигантский котел. Ни изумления, ни расспросов это не вызвало. Только бабы судорожно и обреченно вздохнули: вот оно!

Мужики с утра ходили сосредоточенные, собирались на скамеечках, о чем-то толковали не спеша, раскуривая кисетный табачок. Вверх никто не смотрел, словно все было решено и пустые споры казались ненужными и нелепыми.

После завтрака все разошлись по работам, и кузнец в своей кособокой закопченной кузнице на околице звенел привычно чем-то железным.

К обеду над деревней пролился дождь и яркая летняя радуга повисла над избами, мелкими алыми бликами отражаясь на прозрачных стенках котла.

Детвора не бегала, как обычно, взапуски, не лазала по садам, хотя сторожа и хозяева в этот день не особо приглядывали за сочными яблоками, розово усеявшими разлапистые корявые деревья.

В обед мужики начали собираться. Собирались обстоятельно, без спешки. Мылись малыми группами в черной баньке, надевали загодя приготовленное чистое белье. Прощались с тихо плачущими женами и с детьми, уходили на полянку, где сидели около тонких березок, закусывая первач хрустящими малосольными огурцами из узелков с домашней снедью, и беседовали друг с другом о житейских текущих делах.

Ближе к вечеру громыхнул гром и сверху упала лестница

Мужики по одному поднимались наверх, раздеваясь и складывая одежду и белье у берез аккуратными кучками.

Котел потемнел, окрасившись в слившийся с закалом цвет, и в мешанине человеческих тел замелькали окровавленные обрубки.

В избах было темно. И не лаяли собаки по деревне. Деревня словно вымерла, и детвора, забившись по полатям и углам, не играла в обычные детские игры.

Поздно вечером, когда с небесного черного бархата щедро сыпались яркие летние звезды, в двери изб стучали и в каждой, откуда ушел кормилец, появлялся маленький розовый листок, бились в безутешной истерике вдовы и еще ничего не понимающие дети изумленными глазами смотрели на жизнь.

В полночь котел лопнул, и человеческой горячей кровью залило всю деревню.

Понять — значит упростить. То, что является обычным делом в математике, абсолютно неприменимо к гуманитарным наукам, составляющим основу общественного мировоззрения в конце XXI столетия. Доктор Оберлендер не прав. Упростить мир невозможно, можно лишь примитизировать свои представления о нем. Отсюда ошибки в целом незаурядного и весьма квалифицированного автора, которые делают книгу неприемлемой для подготовленною читателя.

Ошибочность примененной Оберлендером методологии приводит к тому, что в описании автора имевшие мест события обретают мифологический оттенок и более похожи на легенды, нежели на реальные события, изменившие общественные социологические построения и культурологические концепции, принятые научным сообществом в конце XXI века.

Наверно, спор о роли личности в истории вечен. И все-таки по меньшей мере некорректно объяснять утрату гегемонии Соединенными Штатами Америки во второй половине XXI века личностью и энергией лидера Европейского Союза Шарля Мак-Костака. Несомненно, что причины угасания США и утраты лидирующих позиций в мире в первую очередь объясняются экономическими факторами. Свою решающую роль сыграло укрепление европейского экю и вхождение в Европейский Союз оправившейся после экономического кризиса России. Мак-Костак, несомненно, является ярким лидером столетия, но было бы наивно сбрасывать со счетов финансовую мощь Западной Европы, опирающуюся на природные ресурсы Евроазиатского союза, который в середине столетия объединил Индию, Россию, Казахстан, Узбекистан, Армению, Киргизстан, Таджикистан и Белоруссию. Я не сомневаюсь, что уважаемый доктор Оберлендер немедленно вступил бы со мной в полемику, доказывая, что объединение упомянутых выше стран явилось следствием энергичных действий Константина Николаева и его правительства. Не отрицая талантов Николаева, замечу, однако, что действительной причиной создания Евроазиатского союза явилось объединение ряда мусульманских и арабских государств в Аллахостан, руководство которым начали осуществлять экстремистски настроенные лидеры ваххабитского движения. Война с международным терроризмом не прошла даром, арабские лидеры поняли необходимость единения. А это не могло не вызвать тревоги. Свою роль сыграли и экспансионистские устремления коммунистического Китая, чье население к середине столетия превысило 3 миллиарда человек. Развязанные Китаем территориальные конфликты с сопредельными Казахстаном и Индией, оккупация им в первой половине столетия Тайваня наглядно показали всему миру беспомощность и провинциальную отсталость ООН и явились причиной радикальной перестройки этого инструмента международной политики.

Именно силовой попыткой развалить новое мусульманское государственное объединение явился конфликт с арабскими государствами 2025 года, закончившийся применением ядерною оружия малой мощности в Персидском заливе и Западной Европе. Усматривать фрейдистские мотивы в действиях руководства ЕвроНАТО по меньшей мере просто некорректно, как и видеть в действиях руководства Союза Африканских государств, образованного после 2050 года, что-то иное, нежели попытку противодействовать окончательному разграблению природных богатств материка и создание афроиммигрантами из культурно развитых стран самостоятельного мошною государства, способного успешно противодействовать наступательной политике остального мира.

Говоря о кризисе обтесана потребления, доктор Оберлендер взял за иллюстративную модель переживающие глубокий кризис Соединенные Штаты Америки. Автор не совсем прав, и это доказывается тем, что аналогичные модели до настоящего времени успешно существуют в Дании, странах Бенилюкса и Швеции, не обнаруживая видимых негативных тенденций в своем развитии. Было бы некорректно объяснять векторные различия указанных выше общественных систем психофизическими характеристиками их жителей. Скорее надо признать, что экономические предпосылки обусловили отток интеллектуальных сил из проявившего излишние имперские амбиции политического гегемона прошлого столетия, что и предопределило кризис не только общественной, но прежде всего экономической системы, излишне часто и резко декларировавшей индивидуализм и вытекающий из него прагматизм.

Построив книгу на неверных методологических предпосылках, доктор Оберлендер, к сожалению, допустил и ряд факторологических ошибок. Не стоит, однако, полагать, что причиной подобных ляпсусов со стороны уважаемого в научном мире историка и публициста явилось незнание почти общеизвестных истин. Скорее и вернее следовало бы считать эти просчеты желанием доктора Оберлендера притянуть те или иные события к создаваемой им концепции нашей истории.

Так, начало применения нанотехнологий следует отнести к 2025 году, когда эксперимент на Хоккайдо, начатый доктором Сумикадзе, окончился катастрофой, названной позже технологической Нагасаки. Успешные опыты К. Риттнера в Колорадо-Спрингс были все-таки вторым шагом, тем более что Риттнер являлся учеником доктора Сумикадзе. Пусть мечты пионеров энтелогии полностью пока еще не сбылись, ныне человечество владеет способом холодного расщепления воды и получило, наконец, новый и практически безграничный источник энергии.

Печально известные события в Шотландии Оберлендер отосит к 2034 году, хотя полицейские архивы Глазго позволяют датировать появление Ночною Монстра 2032 годом, что обусловлено регистрацией свидетельств о его первых жертвах. Рассказывая о жертвах генетическою урода, доктор Оберлендер более останавливается на красочных описаниях кошмарных преступлений и, разумеется, выпускает при этом главное. Главное же — вывод о возможности генетических изменений для борьбы со старостью и повышения приспособляемости живых организмов к климатическим изменениям планеты. Кроме того, не следует забывать, что именно тогда биологами было сделано сенсационное открытие единого информационного поля Земли, постоянным воздействием которого обуславливалось убыстренное старение полученных клонов животных и людей до биологического возраста клонируемого объекта.

Вопросы генетической евгеники и перестройки генома человека, позволившие человечеству навсегда избавиться от ряда опаснейших заболеваний, в «Истории нашего столетия» описаны достаточно подробно, особенно эксперименты лауреатов Нобелевской премии Киза и Маркрафта. Тем большее недоумение вызывают ядовитые параллели с нацистскими экспериментами середины XX столетия. Из текста «Истории» следует, что доктор Н. Оберлендер придерживается традиционного вероисповедания, и эксперименты над человеческой природой он воспринимает как покушение на божественную сущность человека.

Снобизм, по-прежнему неоправданно присущий американским исследователям, которые продолжают числить США среди передовых держав мира, приводит к тому, что доктор Н. Оберлендер в главах своей книги, посвященных культуре, науке и технике, уделяет значительное внимание своим соотечественникам, в запале игнорируя опыт и достижения мирового содружества. Так, он подает величайшими достижениями XXI века международные орбитальные станции «Альфа» и «Аврора», построенные на средства американскою капитала. Много страниц книги посвящено Первой марсианской экспедиции 2037 года, в которой значительную роль играли американские специалисты. Об организованных Евроазиатским союзом в 2064 и 2089 годах экспедициях к Юпитеру и Венере, строительстве двадцатикилометрового спутника «Дом Махатм», осуществленною с помощью вывода на орбиту цельнометаллических астродирижаблей российскою Ярославскою производственного объединения "Спецпроект", д-р И. Оберлендер пишет как-то мимоходом и с видимой неохотой. Зато Службу Космической Безопасности Земли он целиком считает заслугой американскою правительства, несмотря на то, что в первом экипаже разгонщиков, изменивших орбиту печально знаменитого астероида Икар, были российские, китайские и французские астронавты.

Однако было бы преувеличением говорить, что книга «История нашего столетия» состоит лишь из недостатков. Читателю будет интересно познакомиться с интерпретацией д-ром Оберлендером событий времен Большого информационного кризиса 2028 года, когда в результате массового выхода из строя компьютеров мир неожиданно был поставлен на грань финансово-экономической гибели. Можно обвинять в случившемся престарелого компьютерного императора Билла Гейтса. Можно искать причины случившегося в бесконтрольности информационного пространства Мировых Сетей, созданных к 2015 году. При желании можно даже обвинить в случившемся гонконгскую корпорацию хакеров. Именно это и делает д-р Оберлендер. Надо сказать, что версии свои д-р Оберлендер выдвигает не на пустом месте и довольно интересно обосновывает. Данный раздел книги можно читать, как хороший детектив, от текста трудно оторваться, не завершив чтения.

Гораздо труднее согласиться с утверждением автора «Истории», что развитие компьютерной техники привело к разделению человечества на обычных граждан и все увеличивающуюся прослойку диспейсеров, живущих как в обычном, так и виртуальном мире. Слава Богу, дети все еще появляются на свет естественным путем — из утроб матерей или роддомных колб! Вживление чипов в мозг для увеличения ею возможностей, практикуемое с середины века в разведке, а последние годы и в полицейских аппаратах стран мира, лишь опровергает концепцию автора, но никак не служит ее подтверждению. Вместе с тем утверждения Н. Оберлендера о том, что виртуальных существ, создаваемых время от времени Сетью, следует считать новой формой жизни, не лишены определенного основания, но доводы в подтверждение этой теории далеко увели бы нас от предмета обсуждения.

С не меньшим интересом читается и глава о Едином Боге, посвященная созданию Сахаровым и Фогельсоном универсальной религии. Можно верить или не верить в Единого Бога, это дело совести каждого, однако нельзя не учитывать, что в последние годы, по данным Земного Информатора, данной религии придерживается около полутора миллиардов человек, поэтому гонения на Сахарова и Фогельсона во второй половине XXI века нельзя не рассматривать как преступление против интересов человечества. После чтения книги остается убежденность, что предпринятые в конце столетия странами Европы гонения на религиозные секты были оправданными.

В целом, несмотря на досадные просчеты д-ра Оберлендера и некоторую предвзятость в изложении исторических событий, книгу «История нашего столетия» следует воспринимать не как летопись, хронологически и во взаимосвязи излагающую основные и веховые события XXI века, а как попытку заглянуть в будущее, оценив уже пройденный человечеством путь.

Удивительно, но, взяв за основу неверные предпосылки, доктор Оберлендер делает правильный вывод. XXI век показал нам, что выдвинутые социологические модели исчерпали себя и будущее принадлежит новым социальным построениям, главной ценностью и основным мерилом которых являются знания. Особенностью прошедшего столетия стала, прежде всего, все усиливающаяся кооперация региональных государственных сообществ на основе единого планирования. Завершилось время колониального разделения и грабежа. Пришло время осознания каждой государственной единицей своего места в мире, стремящемся, наконец, к объединению.

Телевизионным ведущим генерал с жаром рассказывал о сражении Великой Отечественной войны, участником которою он был.

Помнится, речь шла о жестоком бое в районе Сухой Мечетки на окраинах Царицына в самый разгар легендарной битвы.

Генерал помнил все. Прошло более пятидесяти лег, а он сыпал цифрами, вспоминал, откуда в тыл немцам вышла разведывательная рота и сколько пулеметов у роты было.

Он подробно рисовал ход сражения, рассказывал, как шли немцы и сколько у них было танков в сопровождении, даже помнил тот факт, что первый танк зажгли на правом фланге, где было две пушки-«сорокапятки».

Сановный ветеран даже проанализировал, какое значение схватка у безымянной высоты имела для общего наступления дивизии в тот день.

Телевизионный ведущий спросил, помнит ли он фамилию командира разведывательной роты, которая решила исход сражения, выйдя к немцам в тыл.

Генерал, когда-то бывший полковником, долго сопел, ерзая в мягком кресле, морщил лоб, вытирал красную лысину белоснежным платком, но фамилии командира разведчиков, убитого в том страшном скоротечном бою, так и не вспомнил.

Что говорить, в том бою у каждого из них были свои задачи.

Один должен был выйти в тыл немцам, завершая их окружение, получить две пули в голову и хрипеть, лежа на белоснежном снегу, окрашенном его кровью.

Задача второго была — собрать силы, определить слабые места немцев и спланировать операцию по их разгрому.

Для первого из них люди были товарищами, с которыми он жил и с которыми любил и ненавидел; друзьями, которых он хоронил, оставляя на могилах деревянные пирамидки со звездочками, вырезанными из банок с американскими консервами. Имена и фамилии тех, кто не дожил до победы, неумело и коряво выводились на досках от снарядных ящиков.

Для полковника люди воплощались в красные стрелки, которые безжалостными клешами готовы были сомкнуться на горле измученною и обмороженною врага.

Фамилии участников боя совсем ни при чем. Думается, что полковник не знал убитою командира разведывательной роты, который своей смертью обеспечил выполнение задачи, поставленной перед его ротой. Разведчик, скорее всего, тоже не знал фамилии полковника, ради победы над врагом планировавшею возможную смерть своего подчиненною, у которого еще не было семьи.

В многотомной «Истории Великой Отечественной войны» я не нашел даже упоминания о случившемся бое.

У каждого своя память о битвах и сражениях.

Книга, произведшая на меня огромное впечатление в детстве. Это была повесть «Бой после победы», и написал ее, кажется, Вадим Охотников. Впрочем, в авторстве я не уверен. Возможно, повесть написал Виктор Сапарин.

Повесть была фантастической, выпущена московским издательством, кажется, «Воениздатом», в сорок девятом году. Помню, меня удивило предисловие — оно было написано Молотовым или Ворошиловым, казалось невероятным, что такие большие люди обратили внимание на маленькую фантастическую повесть.

Книга начинается с освобождения советскими войсками немецкого концлагеря. Узники его были похожи на костлявые тени с огромными впавшими глазами. Офицеры СМЕРШа обнаружили на территории лагеря развалины секретной лаборатории. По свидетельству заключенных, в этой лаборатории проводились исследования человеческого мозга. Подопытных немцы уничтожили, в живых осталось несколько человек и среди них герой повести. Не помню, как его звали. Для удобства повествования назовем его Алексеем Донцовым.

Донцов возвращается домой. Он — инвалид, его мучают головные боли, иногда он не может вспомнить, как прожил день.

Постепенно он обнаруживает, что к нему с холодным отчуждением относятся родственники и соседи, которые даже перестают с ним здороваться при встречах.

Донцовым вновь начинают интересоваться органы госбезопасности. Ведутся непонятные инвалиду допросы, его прошлое тщательно проверяется.

Выясняется, что в лагере Алексей Донцов вел себя мужественно. Оказавшись в плену после тяжелого ранения, он принял участие в лагерной подпольной организации, занимавшейся диверсиями и саботажем в заводских цехах, созданных при лагере.

Алексей вызывает на откровенный разговор отца, от которого узнает, что во сне он говорит по-немецки, в жизни иногда допускает необъяснимые жестокости в отношении детей, ненавидит евреев и сожалеет, что в войне не победили немцы.

Донцов потрясен. Он пытается контролировать себя, не допускать все чаще случающихся провалов в памяти. Это не удается ему до того случая, когда Алексея около пивной неизвестно за что избивают бывшие фронтовики.

Алексею начинает казаться, что в его голове живет чуждое ему существо. Интересно описано, как чуждое сознание языками черного пламени проникает в сознание Донцова. Медленно он начинает осознавать суть эксперимента, поставленного над ним в концлагере: в его мозг подсажено сознание гитлеровского офицера, эсэсовца, убежденного национал-социалиста. Теперь его оживающее сознание пытается подавить волю и сознание Донцова, чтобы доминировать в его теле. Самые захватывающие страницы посвящены борьбе двух сознаний с исключающими друг друга мировоззрениями. Гитлеровский офицер владеет русским языком, что облегчает ему адаптацию в чужом мире. Донцов яростно борется с чужим сознанием, понимая, что медленно проигрывает. Интересны мысленные диалоги, которые ведут сознания, воображением автора оказавшиеся в одном теле.

Алексея Донцова арестовывают. На допросах Алексей рассказывает следователю о том, что с ним происходит. Следователь не верит ему, считая историю Донцова ложью, которую гитлеровский пособник выдумал, чтобы уйти от ответственности. Однако назначенная психиатрическая экспертиза подтверждает историю Донцова, более того — психиатрам удается идентифицировать личность фашиста — им оказывается военный преступник фон Остерманн, разыскиваемый за организацию массовых расстрелов населения в Белоруссии.

Интересен диалог высокопоставленных чинов МГБ, состоявшийся при обсуждении ситуации. Один предлагает судить и расстрелять фон Остерманна, считая Алексея Донцова еще одной жертвой фашизма.

Второй, более мудрый, категорически возражает, говоря о том, что Донцову нужно дать шанс. «Он ведь русский человек! Он обязательно найдет выход и победит этого фашистского пса. Он не может ему проиграть. Он же наш, советский!»

И Донцов находит достойный выход — он кончает жизнь самоубийством. Уже проиграв немцу, отдав тому контроль над своим телом, в одну из ремиссий сознания Донцов достает трофейный «вальтер» и стреляет себе — себе? — нет, он стреляет в висок торжествующего немца — чтобы одержать победу уже после почти проигранного сражения.

Страшны и захватывающи переживания умирающих сознаний, которые и перед тем, как угаснуть, обжигают друг друга испепеляющей ненавистью. Немец уходит из жизни со страхом и истерикой.

Донцов уходит достойно. Немец укоряет его, кричит, что они могли бы сосуществовать, разделив контроль над телом. Донцов возражает ему: «Нет, в русском теле никогда не будет жить нацистский червь, его место в земле». «Но мы могли бы жить!» — кричит умирающий немец. Донцов отвечает: «Я знаю, за что умираю. Нельзя, чтобы по земле ходили звери, пытавшиеся сделать рабами свободных людей. А ты? Ради чего ты цепляешься за свою вонючую и никому ненужную жизнь?» И в ответ ощущает лишь страх и ужас гаснущего сознания уходящего в небытие немца.

Неудивительно, что эта фантастическая повесть была удостоена Сталинской премии 2-й степени. К литературе И. В. Сталин всегда имел политический подход. Фантастическая повесть была верной политически. Советский человек не мог не победить фашиста, даже если тот являлся его сожителем по телу. Пусть ценой собственной жизни — другого выхода И. В. Сталин не признавал. Метафизические и психологические детали повествования вождя советского народа не интересовали.

Я же, читая обнаруженную в школьной библиотеке повесть, впервые задумался о том, что такое человеческая душа, и понял — умирающему человеку идеология чужда. Читая последние страницы повести, я почувствовал весь ужас физического смерти и понял, что ощущает человек, переступая порог, за которым вечная тьма и падение в уже несуществующую пустоту.

Возможно, что главные российские идеологи, прочитав повесть, ощутили то же самое, потому что, однажды напечатанная и награжденная, она уже больше никогда не переиздавалась.

Ночной Берлин военного времени.

Серо-коричневые черепа зданий скалятся из тьмы на случайных прохожих. Звездное небо в перехлестах прожекторных лучей. В лучах тушами фантастических китов высвечиваются аэростаты. Где-то над ними среди разрывов зенитных снарядов пляшут огненные валькирии. Цветут липы Унтер ден Линден. По чистому асфальту грохочут сапогами ночные патрули.

В небольшом особняке на Кенепингштрассе догорает в камине огонь. По подернутым сизым пеплом черно-багровым поленьям бродят голубоватые огоньки. Горят три свечи, и светомаскировочные шторы приподняты. С небесной высоты три горящие свечи не разглядеть и валькириям.

Двое ведут неторопливую беседу.

— И все-таки фюрер напрасно затеял эту экспансию на восток. Еще Бисмарк предостерегал немцев от войны с ними. Он говорил, что неразумно дразнить русского медведя в его берлоге.

— Война была неизбежна, Рейнике, — отозвался хозяин кабинета, разбивая угли каминными щипцами. Вокруг разгоревшихся поленьев закружились веселые мухи искр. — Арийцы должны возвратиться к истокам и достичь Тибета и Гоби. А сделать это, не опрокинув армии Сталина, просто невозможно.

— Фюрер уповает на мудрецов Шамбалы, — сказал Рейнике. — Он слишком много внимания уделяет оккультизму и магии.

— Фюрер уповает лишь па себя, — возразил собеседник. — А оккультизм и магия — это суть национал-социализма. АНЕНЭРБЕ — не институт, это философия рейха.

Кстати, Генрих, что за военные расположились в бывших ремовских казармах? Внешне они напоминают выходцев из Индии, но ходят в немецкой форме без знаков различия.

— Это тибетцы, — хозяин кабинета неторопливо поднялся, прошел к смутно виднеющейся в полутьме горке и щелкнул замком. — Хотите выпить, Рейнике? Есть неплохое рейнское. Или вы предпочитаете коньяк? Французский? Испанский?

— Лучше испанский. — Гость подержал в руке маленькую золоченую рюмку, в янтарной глубине которой жил огнедышащий дракон. — Вы говорите — оккультизм?

— Говорить об этом вслух не рекомендуется, — сказал хозяин, наливая себе. — Дело не в Германии и не в человеке в зеленых перчатках, дело в фюрере. Он верит, что именно ему дано приблизить человечество к шарниру времен. Он истово верит в это. Национал-социализм есть магия плюс танковые бригады.

— Танковые бригады нетрудно сжечь.

— Тогда остается магия.

— Магия не более действенна, чем танковые бригады.

— Магия — это страшная реальность, чаще всего приходящая во тьме, — сказал хозяин особняка. — Тибетские вдохновители останутся в своей Шамбале, уверовавшие сложат кости на развалинах рейха. Вдумайтесь, Рейнике, сожгли тысячи евреев и цыган и — что? Рейх стал богаче? Выиграли маги, которые правят нами из мрака.

— И фюрер не более как марионетка, дергающаяся в чьей-то умелой руке?

— Нет, — сказал Генрих. — Он мнит себя имперским магом. Он сказал Раушингу, что национал-социалистическая революция — это окончательный этап, который ведет к прекращению хода истории. «Никто не представляет себе моих намерений, — сказал он Раушингу. — Будет заложено грандиозное здание, и фундамент его будет выложен еще до моей смерти. Мы у шарнира времени. На планете произойдет переворот, которого вы, непосвященные, не в силах понять. Это больше, чем рождение новой религии». Как вы думаете, Рейнике, что он имел в виду?

— Пожалуй, я послушаю вас.

— Сумасшедшая мысль, Рейнике. Представьте себе, что кто-то научился изменять ход времени. Сделать из Будущего Средневековье, а Средневековье поместить в каменный век, или наоборот — поместить Будущее там, где его никогда не было, — в нашем Прошлом. Вы считаете это безумием?

— Я не могу признать магии, — сказал Рейнике. — Слишком долго мне вдалбливали в голову естественные науки. Тот же Раушинг говорил, что Гитлер кажется ему одержимым.

Хозяин подошел к окну, посмотрел в успокоившееся небо.

— Но он же говорил и обратное. Иногда фюрер ему казался просто временной одеждой демонических сил. Вы недооцениваете влияние магии. Фюрер окружил себя магами и астрологами. Вам не кажется, что массовые расстрелы цыган, евреев и славян более походят на соблюдение некоего магического ритуала? Фюрер серьезно считает, что мы живем внутри пустоты, заключенной в каменную бесконечность. Как в «Сумерках Богов». И он заставляет уверовать в это миллионы. Легенда становится реальностью, если в нее уверовало большинство. Его информационный гений это хорошо понял. Теперь магические заклинания имеют силу. Не будьте хитрее Лиса, Рейнике!

— Не морочьте мне голову, — раздраженно сказал Рейнике. — Лучше налейте коньяка. Поверить в то, что стоит сжечь сотни тысяч людей и бредовые формулы восторжествуют, может только марсианин.

— Вы правы. — Хозяин вернулся к камину с полными рюмками. — Тут вы абсолютно правы. Мы люди, и в силу этого мы видим в происходящем ужас. Но они — марсиане. Их нельзя судить по земным законам, ибо они исповедуют миф. Бойтесь магии, Рейнике, бойтесь магии фюрера!

— Я не боюсь его магии, — поморщился Рейнике, — я боюсь только его лагерей. Я не могу заставить себя поверить в национал-социализм. У одного народа не может быть превосходства над другими, с такого превосходства всегда начинается рабство, а не освобождение.

— Верно, — Генрих Хозеранд снова отравился к горке за бутылкой коньяка. — Но они пошли дальше и глубже. Приняв магические построения, они превратились в чуждых нам марсиан. Эти негры, цыгане, евреи, славяне в понимании наци не люди и не животные, они существа, чуждые естественному порядку природы. А в ваших жилах, Ганс, нет примесей жидовской или славянской крови?

— Я не негр и не еврей, — сказал Рейнике, принимая рюмку, но не торопясь сделать обжигающий душу глоток. — Я старый немец, отвыкший от ужасов человеческого воображения. Мне всегда был чужд Гофман. Ужасы воображения более приличествуют славянам с их плачущей и чувствительной душой. Как всякий немец, я не верю, что мир разделен сущностями идиотов, вообразивших себя волшебниками. Зигфриды, поражающие воображаемого дракона... Ха! К сожалению, дракон не воображаем, он ворвется в Берлин с русскими автоматчиками, а Зигфриды будут умирать на баррикадах у рейхстага.

— Будьте осторожны со словами, — предостерег Хозеранд. — Не забывайте о магии. В этом сумасшедшем мире она вокруг нас. Вы хорошо помните свое детство?

— А разве у современных немцев оно было? — с горькой иронией спросил Ганс Рейнике. — Иногда мне кажется, что я появился на свет сорокалетним.

— И все-таки вспомните детского дракона своих ночных снов, — посоветовал Хозеранд. — Вы идете ночной улицей и ощущаете у себя за спиной дыхание дракона, который невидимо следует за вами и готовится вас схватить, едва вы обернетесь. Помните? Вы пробуете обернуться, Рейнике. Вы не боитесь, что этот дракон схватит вас?

Рейнике молчал.

— Вот так, Ганс, — грустно закончил Хозеранд, не отводя взгляда от черно-красных поленьев в камине. — Рейнике?

Рейнике молчал.

Хозеранд, не оборачиваясь, допил коньяк. Поставив рюмку на ковер рядом с креслом, он встал, неторопливо с хрустом потянулся и так же неторопливо оглянулся. Комната была пуста, но Генрих Хозеранд мог поклясться, что несколько секунд он видел тень длинной зубастой пасти, уползающей из комнаты через окно во тьму ночной улицы, по которой гулко и раздражающе стучали солдатские сапоги.

— Магия. — пробормотал Хозеранд. — Рейнике, дурачок, ты тоже поверил. Ты поверил, Рейнике! Ты просто не понял, что если превратить в пепел сотни тысяч человеческих душ и оправдать это верой в сверхъестественное... Разве ты не понял, дружище, что мы все живем на дне Океана?

Фантастическая история времен Второй мировой войны.

В Литве на берегу Трокайского озера жили литовские караимы. Местный гебитскомиссар, узнав, что они празднуют субботу и почитают святыней шестиугольную звезду, решил зачислить их в евреи и загнать в гетто. Караимы обратились с жалобой на действия гебитскомиссара в комиссию Розенберга по национальностям. Они объявили себя потомками хазар. Гитлер заигрывал с турками, и караимы были признаны почетными арийцами.

Хазары в свое время были ведущей силой в Восточном Прикавказье, признавая верховную власть Тюркского каганата. Гумилев, говоря о начале государственности хазар, говорит о своеобразии Хазарского каганата, глава которого не находился на содержании у своего народа и довольствовался собственным кочевым хозяйством. Хан и военная знать не занимались поборами и торговлей, организуя защиту хазар от арабов, наступающих из Азербайджана через Дербент на Терек и Волгу. Тюрки, этот народ воинов, защищали хазар от врагов и совместно с ними образовали в Прикаспии небольшое государство. В пятом веке при шахе Каваде его визирь Маздак совершил революцию, в которой деятельное участие приняли евреи. После подавления этой революции евреям пришлось бежать из страны. Изгнанники поселились в Хазарии, где уже проживали их соплеменники, бежавшие в свое время из Персии в Азербайджан. В начале IX века еврейское население Хазарии к своему экономическому и интеллектуальному могуществу добавило могущество политическое. Править Хазарией стал мудрый каган Обадия, который выгнал из страны тюрков с помощью наемников из числа печенегов и гузов. Тюрки долго воевали, но были частью разбиты, а частью ушли в Венгрию.

Евреи остались в Хазарин. Однако ассимиляции не произошло. Но ведь «никто не может обнаружить след птицы в воздухе, змеи на камне и мужчины в женщине». Поэтому евреями считались все дети евреек, независимо от отца. У хазар же родство определялось по отцу. Известно, что обучение в Хазарин зависело от религиозной ветви власти. Раввины не принимали в обучение детей, если они не были еврейскими.

Если так, то чтившие субботу и шестиугольную звезду караимы были выходцами из еврейской Хазарии, то есть признанными носителями еврейской крови. Тогда решение комиссии Розенберга нелогично — почетными арийцами одних признавали именно за то, за что других сжигали в печах крематориев.

И это еще раз доказывает, что даже людоеды не свободны от колебаний мировой политики, при необходимости они признают некоторых равными себе.

На этом фоне гораздо интереснее история, произошедшая почти в то же самое время в Дании. Оккупировавшие государство немцы приказали всем местным евреям нашить на одежды желтую шестиугольную звезду. Правивший в то время Данией король Кристиансен сказал: «Я не делю свой народ» и нашил такую звезду на свои одежды. Следом за королем звезды на свои одежды нашили все подданные короля. В годы Второй мировой войны, когда евреев преследовали и беспощадно уничтожали, Дания стала единственной страной, жители которой поголовно объявили себя евреями и тем самым спасли живших среди них иудеев от тотального уничтожения.

Жизнь порой рождает такие истории, за которыми не угнаться легендам.

В зависимости от обстоятельств бывают одни и те же времена, когда евреи становятся чистокровными арийцами и чистокровные арийцы обращаются в иудеев. Все зависит от человеческого взгляда на окружающий ею мир. Стоит ли говорить, что для любого здравомыслящею человека вторая точка зрения предпочтительнее первой

Никто не может судить о мире по справедливости, но всегда, когда речь заходит о судьбе мира, встает вопрос о правильном взгляде на него. Иногда полезно вспомнить, что все живущие на Земле имеют единое имя, которое можно написать прописью, а можно начать с заглавной буквы. Сущность имени не изменится. Изменился лишь понятие о конкретном человеке, взвалившем на себя непосильную ношу или отказавшемся от каких-либо обязательств перед взрастившим его миром. Люди отличаются друг от друга всего лишь на величину собственной души.

Историки нашли упоминания о том, что германский фюрер Адольф Гитлер искал контакты с мудрецами из Шамбалы. Несколько раз он направлял экспедиции в Тибет, последняя из них датирована тысяча девятьсот сорок третьим годом.

Сталину доложили об экспедиции и ее целях. Российский диктатор не мог позволить сопернику какую-либо фору. По указанию Сталина в Тибет была заброшена советская разведывательная группа из специалистов тайных лабораторий НКВД и горных стрелков, зарекомендовавших себя в Закавказье. Сталин маскировал суть своих операций: все включенные в экспедицию люди значатся погибшими при боевых действиях на кавказских перевалах и ледниках, остальные осуждены к ВМН Особым Совещанием при НКВД СССР. Перед советской группой была поставлена задача уничтожить немецких исследователей и не допустить их контакта с неведомыми Ариями.

Каких-либо отчетов о результатах обеих экспедиций в архивах пока не обнаружено.

Можно лишь представить себе, как в снегах высочайших вершин мира под ослепительным синим солнцем во славу своих хозяев в смертельной схватке сцепились верные псы вождей, выполняя отданный им приказ и не подозревая, что в горных глубинах скрывается тайна, которая стоит всех прошедших на земле войн.

В воспоминаниях Рериха есть упоминание о металлическом шаре, который охраняет долину, где находится вход в таинственную Шамбалу.

Небольшим усилием воображения можно представить себе удивительную и трагическую картину. Бой закончен. Голубоватые снега в пятнах алой крови. Чернеют трупы и выпавшее из рук убитых оружие. Золотистыми россыпями высверкивают гильзы, выпустившие в мир смерть. В чернеющем, тронутом закатом небе над местом схватки проплывает темный металлический шар, передавая картину с поверхности в пещеру золотых Махатм, где сидят дежурные Наблюдатели.

На невидимых весах взвешены сталинский социализм для всех и гитлеровский национал-социализм для избранного народа.

Шар улетает.

Решение принято, и ворота в Шамбалу закрываются. Может быть — навсегда.

В молодогвардейском сборнике «Фантастика» за 1986 год был опубликован удивительный рассказ С. Сухинова «Дворник». Молодой ученый в результате автомобильной катастрофы потерял семью и стал невероятным калекой — он потерял память. Видимо, это произошло не сразу, некоторое время он осознавал, что с ним происходит и как мог готовился к тому, что с ним случится.

Каждый день он, просыпаясь, идет мести двор. Что еще делать человеку, которого жизнь зашила в дворники? Потом выпивает со знакомыми. Вернувшись домой, он обнаруживает на видном месте тетрадь с голой красоткой на обложке и начинает ее читать. Тексты, вначале скабрезные, медленно усложняются, он напрягает свой мозг, и постепенно происходит чудо — память возвращается, и во второй половине дня он уже прежний гениальный ученый, для которого думать — наслаждение. И обязанность. Он решает сложнейшие задачи, едет на симпозиумы и научные конференции, чтобы, вернувшись, погрузиться в сон и вновь проснуться тупым дворником, для которого высшее наслаждение — стакан теплого терпкого портвейна.

Ближе к обеду он вновь начинает свое восхождение, которое оборвет только смерть.

Рассказ показался мне интересным, но — не более.

И лишь через много лет, когда я оставил прежнюю работу, которая составляла смысл моего существования, и стал пенсионером. Не секрет, что для многих из них смысл жизни заключается в ежедневном стакане терпкого теплого портвейна и ковырянии в земле на даче. Став наконец свободным, я осознал, какой это каторжный труд — каждый день начинать очередное восхождение для того, чтобы ощущать себя Человеком. Ползти по травинке вверх — туда, где каждого из нас ожидает тьма и пустота.

И страшнее всего опасение, что в один из дней природная лень, присущая каждому человеку, возьмет верх и очередная книга, дающая топливо двигающемуся вверх уму, останется непрочитанной.

Его принесли нам совсем маленьким котенком.

Через несколько месяцев котенок подрос и превратился в красивого кота, который мягко ступал по квартире, презрительно разглядывая окружающих через прицел узких вертикальных зрачков. Больше всего он любил сидеть на балконе, разглядывая летающих рядом голубей и представляя себе то, как он их ловит. Тем не менее он хорошо понимал, что живет на восьмом этаже, и вел себя осторожнее, разумно отделяя маниловские мечты от реальной жизни.

Однажды жена застала его за кражей — кот попытался похитить курицу, которая размораживалась в чашке на столе. Не стоило и пытаться столкнуть чашку на пол, шум ее падения был бы немедленно услышан хозяевами, а наказание за этим последовало бы немедленное и неотвратимое. В этом кот, которого назвали Дымком, уже не раз убеждался, а потому он решил не рисковать. Аккуратно достав курицу из чашки, Дымок бережно прижал ее к своей пушистой груди и скатился вместе с курицей на стул. Жена вошла в тот момент, когда кот со своим трофеем скатывался со стула на пол. Увидев хозяйку, кот сделал удивленные глаза и, словно впервые обнаружив, что лапы его охватили какой-то предмет, с негодованием отбросил курицу от себя. Вскочив, он словно ни в чем не бывало подбежал к хозяйке и, задрав хвост, ласково потерся о ее ногу. На курицу он не смотрел, словно в кухне ее больше не существовало.

Семья дружно отметила умственные способности кота.

Но этим дело не ограничилось.

Через некоторое время Дымок четко определил себе, кто есть кто в нашей семье, и в соответствии с этим выработал правила поведения. Хозяина он на всякий случай просто обходил стороной, хозяйку смело будил по утрам за пятнадцать минут до звонка будильника и требовал отварной кильки, до которой был великий охотник. При этом кильку он предпочитал попостнее — каспийскую, а от балтийской рыбки категорически отказывался по причине повышенной жирности. С моим сыном Сергеем он вел себя на равных и позволял себе вскинуть на него лапу, если сын допускал что-то лишнее по отношению к нему. Зато к дочери Татьяне он относился как к кошечке, ежедневно устраивал на нее веселые охоты, ревновал ее ко всем заходящим в дом ребятам, а вечерами, когда Татьяна выходила поговорить с кем-нибудь на лестничную площадку, кот устраивал у закрытой двери настоящие концерты, в которых стоны ревности смешивались с жалобными призывами немедленно вернуться в дом.

В первый раз свои лечебные способности Дымок проявил, когда сын вернулся домой с сильнейшим ушибом колена. Сын охал на диване и не находил себе места, когда кот подошел к дивану и устроился рядом с больным коленом, потом придвинулся ближе и, нежно урча, принялся обогревать дыханием место ушиба. Ушиб перестал болеть через два дня, а огромная гематома сошла в течение недели.

Потом заболела дочь. Тут уж кот потерял голову и раскрылся окончательно. Он укладывался на грудь дочери, часами лежал неподвижно, покрывая мелкими кошачьими поцелуями ее подбородок, и как результат — жесточайшая простуда у дочери сошла на нет за два дня.

После этого целительное воздействие Дымка испытала на себе жена, у которой случился приступ радикулита. Кот ложился на больное место и царапал его когтями, причем явно понимал, что нежная кожа жены никак несопоставима с обоями на стенах, поэтому следов его кошачьей терапии на коже жены не оставалось, а приступ радикулита прошел за два дня.

Когда кот выровнял мое скачущее давление, я начал хвастаться его лечебными способностями. Я хвастался ими на каждом углу, результат не замедлил сказаться: уже через пол месяца ко мне, смущенно покашливая, подошел сосед и попросил одолжить кота, так как у его дочери был грипп, вовсю тогда гулявший по городу.

К моему удивлению, кот легко согласился на визит в чужую квартиру. Сидя у постели соседской дочери, он с профессорским видом долго присматривался к ней, потом решительно запрыгнул на кровать и устроился на подушке рядом с розовой детской щечкой. Стоит ли говорить, что высокая температура уже к вечеру упала, а на следующий день у соседской дочери исчезла слабость и появился аппетит?

Между делом кот приглушил приступ геморроя у соседа. Болезнь эта паршивая и неприятная. Если у вас болел когда-то зуб, то вам достаточно представить задницу, усеянную больными зубами, чтобы понять, что такое геморрой. Сосед плакал умильными слезами и притащил Дымку килограмм цыплячьей печени и пакет с редкой фиджийской килькой, постнее которой бывает только кальмар.

Разумеется, что весть о новых подвигах нашего кота на лечебном поприще тут же разошлась по дому. С этого дня Дымок перешел на самоокупаемость. Он ходил по подъезду, неведомым чутьем определяя двери, за которыми лежали больные. Его мяуканьем открывались все двери, Дымок входил в квартиру, усаживался перед постелью больного, ставил диагноз и с мурлыканьем приступал к лечению.

Результаты были такими, что приезжавшие врачи только разводили руками и с уважением и завистью оглядывали кота. «Профессор, — сказал один молодой врач со «скорой помощи», когда Дымок снял сердечный приступ у старушки с пятого этажа. — Куда до него нашим эскулапам... Интересно, он клятву Гиппократа давал?»

Прошло самое непродолжительное время, и Дымок изменился. Шерсть на нем лоснилась, зад раздался, походка стала ленивой, а взгляд — небрежным и рассеянным. Внешним видом своим он стал напоминать профессора из клиники микрохирургии глаза, которые, как известно, получают больше рядовых врачей, а потому живут лучше. Да это и понятно, подношения ему от жильцов дома становились уже такими, что принесенных соседями продуктов хватало не только коту, но и всей семье. Теперь эпизод с украденной курицей казался недоразумением, сейчас жена бы просто прошла мимо, не обращая внимания на терзающего курицу кота. Он имел на то право.

Подлинную популярность Дымка я понял однажды утром, когда в дверь квартиры позвонили и я увидел на лестничной площадке двух мужиков. Они дохнули на меня перегаром, который не оставлял никаких сомнений в том, чем они вечером, а может, и ночью занимались.

— Нам бы котика, — жалобно сказал один из посетителей, протягивая мне пакет молока и баночку домашних сливок. — Гена с бодуна! Мучается очень...

Сейчас, когда я дописываю эти строки, наш кот Дымок, поев голландской ветчины и откушав домашних сливок, нежится в кресле, задумчиво щуря свои огромные зеленые глаза. Он готовится к визиту в одиннадцатую квартиру, там живет старушка, которой он успешно лечит застарелый остеохондроз. Сливки и ветчина — это только задаток, старушка в нашем любимце просто не чает души.

Поп был деловит и крестил всех оптом.

Я стоял перед ним в семейных трусах и чувствовал себя неловко — живот, к которому я уже привык, казался мне непомерно большим, каким он в действительности и являлся.

Моя будущая крестная дочь — семимесячная Катька — напротив, чувствовала себя превосходно и болтала ножками. Голой попкой она запросто уместилась на ладони своей крестной матери и поглядывала по сторонам — ведь вокруг было столько интересного!

Первым заревел бутуз, на которого стали брызгать водой из купели. Естественно, что ему это не понравилось, и он негодующе заревел. Подумав немного, Катька стала ему подтягивать. Я взял ее на руки, и она замолчала. Между тем пришло время идти к купели мне. Поп заставил меня забраться в купель, схватил за волосы и макнул мордой в воду.

— Осторожней! — сказал я ему.

Поп злобно ухмыльнулся.

— Смири гордыню! — прошипел он и окунул меня в воду еще два раза.

Так оно обычно и бывает — или смири гордыню или тебя утопят прямо в купели.

Никогда не верил в Бога, а тут мне пришлось отрекаться от Сатаны и признавать Бога. От Сатаны я отрекся с легким сердцем, у меня с ним никогда никаких отношений не было, он даже ни разу не проявил своего существования — не соблазнял, как это бывает, не склонял к похоти и гордыне. А вот с Богом было сложнее — мне все так же не верилось в него. Катьке в этих вопросах было легче — за нее все сказал поп. Он выжидательно глянул на меня, я посмотрел на Катьку. Она весело улыбалась беззубым ротиком и пускала слюну.

Очень хотелось быть крестным отцом этой очаровашки.

И я отрекся от Сатаны и признал Бога.

Если они есть, пусть знают, что я сделал это ради семимесячного голыша, сидящего мягкой попкой на моих ладонях. Если Бога и Сатаны нет, то пусть видит поп, на что готовы влюбленные атеисты!

Из церкви мы вышли крещеные и причащенные

Катька сразу же полезла к груди мамы Ирины. Ей хотелось есть, и это желание можно было легко исполнить. Я с женой, крестным отцом Сергеем и его женой отправились к лотку с мороженым.

— Папа, — сказал я. — Не надо водки, купи мороженое.

Сергей Эктов, ставший моим крестным отцом, купил мне вкусное мороженое, и я наконец познал прелесть крещения.

За мутным немытым окном тамбура пассажирского вагона мелькали знакомые рощи. Остался позади переезд, мелькнул пруд, в котором я с друзьями купался сорок лет назад, потом промелькнуло поле, где в пору моего детства была бахча и где меткий старичок поймал на прицел мои худенькие ягодицы, обтянутые синими семейными трусами, и метко нашпиговал их зарядом соли.

Потом замелькали дома и проплыл вокзал станции.

Станция за двадцать лет не изменилась, не изменился грейдер, идущий по ту сторону железнодорожного полотна, по которому можно было добраться до когда-то бывшего нашим дома, стоящего напротив керосиновой лавки.

Я увидел маленький домик книжного магазина, в котором я часами рылся в старых книгах, оставшихся нераспроданными с годами.

И вот проплыл с правой стороны элеватор, на котором я работал с шестого класса каждое лето, когда приезжал к бабке с дедом.

Промелькнул переезд и дорога, ведущая на хутор Макаровский, куда я ездил на велосипеде к своему другу Сане Галкину. Боже мой, как давно это все было! Как это было давно!

Я вернулся в купе, где все уже спали, плеснул себе водки из полупустой бутылки и лег на жесткую железнодорожную подушку, упираясь взглядом в синий дерматин верхней полки.

Печаль пятидесятилетнего мужика, который увидел мир своего детства, ожила во мне и потянула цепочку, звенья которой состояли из воспоминаний.

А поезд уносил меня все дальше от моего прошлого, поезд стучал на стыках, словно убеждал меня в том, что прошлое не стоит вспоминать, ведь это вечная грусть и тоска — вспоминать время, когда ты был счастлив и беззаботен, когда на летней площадке крутили «Три мушкетера» с Жаном Марэ и «Подвиги Геракла» с каким-то югославским культуристом в главной роли.

Далекий гудок тепловоза проводил черту, разделяющую мое прошлое с моим настоящим, поезд увозил меня в будущее, над которым густым покрывалом висел туман, а где-то оставались детские драки и влюбленности, наивные мечты, неумелые поцелуи и первые робкие прикосновения к любимой девочке, лицо которой я уже не могу вспомнить и, наверное, потому реконструирую его из черт тех, кого еще помню.

Я лежал и смотрел в синий дерматин верхней полки, но видел степь, усеянную россыпями красных и желтых тюльпанов, и еще я видел стройную девочку, собирающую эти тюльпаны, прозрачный родник, из которого мы пили ледяную воду, вспоминал сделанное пацанами футбольное поле и красное закатное солнце, повисшее над горизонтом.

Путь, который нами пройден, — печален и светел, ведь он стал всего лишь воспоминанием, легкой тенью, фантастически живущей в нашей памяти, фантомом, в существование которого веришь уже с трудом.

Есть только ты сегодняшний — толстый и неуклюжий мужик, растерявший свою детскую легкость непробиваемого вратаря футбольной команды, утративший и разочаровавшийся, плывущий в ночном поезде в ночной туман, из которого уже не будет возврата. Есть только ты — до сих пор не потерявший веру в сказку, а потому — пишущий эти сказки для других.

Есть только ты.

И поезд. Ночной поезд, который уносит тебя никуда.

И стихи, написанные в шестнадцать лет, которые не забудутся тобой до последнего и потому самого печального дня.

Запад прав — мы действительно нация рабов.

Иначе ничем не объяснить ту покорность, с которой мы целуем им пятки, выпрашиваем подачки, не бросаем им в рожи гуманитарную помощь из старой одежды и дерьма, которое они уже больше не едят.

Мы — нация рабов.

Иначе, живя впроголодь, мы не продавали бы им за бесценок все лучшее, что у нас было, наши руководители никогда бы не стали торговать родиной и складывать деньги на счетах в их банках.

Да, да, мы и в самом деле нация рабов.

Иначе бы мы не дрожали от грозного окрика власть предержащих, не гнули бы спины перед новыми русскими и не позволили бы бандитам командовать нами.

Мы бы просто жили, как живет среднестатистический француз или немец, или наш двоюродный браг западный славянин.

Но мы живем так, как живем.

Просто Россия отстала от остальною мира. У нас рабовладельческий строй начинается вслед за феодальным.

Мы так любили быть рабами, нам так нравилось это, что мы разменяли свободу революции на сталинские казармы. Потом мы посчитали, что хлебнули свободы. Со смерти вождя и учителя до середины шестидесятых голов. Но все это было вранье, мы так и оставались рабами. Разве господа, единожды начавшие нами управлять, откажутся от искуса, называемого властью? Власть никогда не менялась, менялись лишь люди, что были у власти. Случившийся после того застой времен Леонида Ильича так повлиял на нас, что мы возмечтали о рабстве — быть может, оно даст нам достойную и привычную жизнь, когда с одной руки нас лупят кнутом, а с другой — вновь и вновь манят недостижимым пряником светлого будущего. Мы яростно боролись за это рабство, называя его свободой. А те, кто все понимал, просто смеялся над быдлом, которое с большим азартом примеряло новое ярмо.

Свобода... На что она коню, который свободным жил лишь жеребенком, да и то, вытягивая длинную шею из ярма, он с печальным равнодушием считает, что это была рассказанная кем-то сказка?

Добровольно заковывая себя, мы понимаем, что свобода есть осознанная необходимость, но если это так, то жить рабами — это наша внутренняя свобода, ради которой мы пролили столько крови.

Вот уже тысячелетие, как Россией правит Великий Раджа, в монастырях страны изучаются принципы Дао и Дзэн, а паломники отправляются в буддийские монастыри Тибета, чтобы коснуться мудрости лам и приобщиться к снежной вечности горных пиков.

Мир справедлив, а кремлевские Махатмы прозорливы; управляя страной, они ведут ее от Воплощения к Воплощению, и близок тот час, когда каждый житель нашей страны подобно Будде в распускающемся Лотосе достигнет истинного совершенства.

С украшенных свастикой кремлевских башен виден голубоватый Тибет.

Священная Волга ежедневно принимает в свои воды умерших, и горящие плоты с украшениями из живых и

искусственных цветов уносят умерших к далекому Морю и мертвые ожидают там очередного перевоплощения, достойного их кармы.

Доставленные из Метрополии обезьяны с интересом рассматривают москвичей и жителей столицы, а священные коровы пасутся на аэродромах и в бескрайних полях России.

На Красной плошали Москвы рядом с кирпичными стенами Кремля гордо возвышается храм русскою Гаутамы из маленькою волжскою городка. V входа в храм стоят на карауле Великие Арии, и немало людей со всею света приезжают сюда, чтобы полюбоваться торжественной и неповторимой сменой караулов. К храму приходят влюбленные, отсюда отправляются на орбиту космонавты, здесь клянутся в верности Родине послушники монастырей; отшельники же, познавшие или пытающиеся познать истину, лежат в своих ветхих рубищах на брусчатке плошали рядом с храмом. В дни празднований у храма собираются верующие, славящие Будду и ею воплощения.

Иногда в Москву приезжает Великий Делийский Раджа. К его приезду всегда приберегают несколько христианских проповедников, тайно проникающих в страну из Европы. В день приезда Раджи их публично лишают жизни. Великий Раджа стоит на террасе храма в окружении кремлевских Махатм. Такова карма жертвы. Такова карма великого Раджи. Такова карма кремлевских Махатм.

Так решил Брахма. Умершие христиане в своем новом воплощении станут верными учениками Гаутамы.

И это сильно поддерживает в вере кремлевских Махатм.

Прямо с церемонии казни они отправляются к своим юным наложницам изучать «Камасутру».

Сегодня у Леонида Аркадьевича Басова был неудачный лень. Как, впрочем, и все остальные дни. Откуда взяться удаче у сломанною жизнью лица без определенною мест жительства и занятий?

Все началось уже с утра, когда на люк теплотрассы, где ночевал Басов, наехал тяжелый колхозный «Кировец», с которого, судя по бубнящим наверху голосам, торговали картошкой. Картошкой торговали до обеда, и выбрался Басов из теплотрассы злым и голодным.

Путешествие на базар тоже оказалось неудачным. Хозяева лотков смотрели за товаром как никогда внимательно, и Басову, несмотря на его неутомимые лавирования, так и не удалось стащить что-нибудь съестное или полезное в хозяйстве.

Уже к вечеру ему удалось разжиться у сердобольной продавщицы банкой китайской быстро варимой лапши в красочной обертке с иероглифами, но, вернувшись домой, Басов с досадой обнаружил, что кто-то побывал в его логове и утащил все кухонные банки. Остался только сломанный на прошлой неделе кухонный нож, второй том «Истории религий» И. А. Крывелева, изданный московским издательством «Мысль» в благословенные восьмидесятые годы, и полбутылки дешевого вина, которое Басов предусмотрительно спрятал в стороне от логова, справедливо полагаясь на поговорку — подальше положишь, поближе возьмешь.

С грехом пополам Басов нашел старую проржавелую по швам банку, разжился в бойлерной железобетонного завода кипятком, прямо в пластиковой упаковке заварил лапшу, а в оставшемся кипятке заварил последний пакетик «Липтона». Вместе с вином получилось совсем недурно, спать после еды не хотелось, и Басов, ввернув в пустой патрон унесенную из бойлерной лампочку, включил дома свет и принялся читать книгу, на которую не позарились воры.

По книге выходило, что у каждого человека есть своя карма. И согласно этой карме со смертью человека ожидало перевоплощение, которое по-научному называлось реинкарнацией. Тот, кто достойно перенес лишения прошлой жизни, в новой мог надеяться на лучшее, а тот, кто жил неправедно, в новой жизни получал скотское существование.

И представилось Басову, что выходит он из черного шикарного «Мерседеса» на кремлевской чистенькой улочке близ Дворца Съездов, а разные важные шишки шестерят перед ним, поддерживая под локоток и расшаркиваясь: — Леонид Аркадьевич, состоится ли завтра ваш брифинг? — Подпишите, пожалуйста, Леонид Аркадьевич! и прочая другая суета продолжается вокруг Басова, как вокруг горящей в ночное время на столбе лампочки, а он идет, не спеша и не обращая внимания на шестерок, как и подобает Президенту страны, чей рабочий день закончился и которому надо крепко подумать о государственных проблемах в своем кремлевском кабинете.

И он остается наедине со своим рассудительным помощником, удивительно похожим на грузчика Николая из овощного магазина, и, ведя с ним важные государственные разговоры, режет острой как бритва финкой прямо на столе салями и сырокопченую колбасу, нежный сыр «Эдем», вскрывает шпроты и разливает по стаканам дорогой французский коньяк, бутылки из-под которого Басов в прежней своей жизни видел только на свалке, потому что эти бутылки не принимались тогда ни одним приемным пунктом посуды. И, жалея бомжей, Басов в один момент набрасывает важный и необходимый государственный указ, чтобы отныне такие бутылки везде принимались по самой высшей цене, понимая прозорливым государственным умом своим, что росчерком пера облегчает жизнь тысячам бедолаг, которые ютятся по теплотрассам и вокзалам и не имеют угла, куда бы могли приткнуться с наступлением сумерек или холодов.

Они с государственным Николаем допивают коньяк и прямо на столе — для уборщицы — бросают дорогие колбасы и нарезанный сыр, и Басов отправляется спать, потому что сон для решающего судьбы людей человека — первейшее дело.

Утром, садясь в машину через услужливо открытую «шестерками» дверь, он замечает тоскливое измятое лицо человека, выбирающегося из теплотрассы рядом с его домом, и, уже отъезжая, вспоминает, что в прошлой жизни не раз видел это лицо по телевизору и в используемых для естественных нужд газетах, и с удовлетворением осознает, что Бог все-таки есть и карма настигла бывшего Президента, от которого он, Басов, и другие бомжи ничего хорошего так и не увидели. Даже на рельсы не лег, как обещал, хотя Басов видел в нем мужчину и даже запланировал, откуда он угонит мотодрезину, чтобы Президент не лежал долго и не простудился из-за верности своему слову.

А вот теперь тому, кто в прошлой жизни был Президентом, в этой предстоит ее провести в теплотрассе с мигающей лампочкой над пустой уже бутылкой из-под дешевого вина и недоеденной китайской лапшой в красной с иероглифами упаковке.

Басов успокоенно и удовлетворенно вздыхает, широко откидывается на заднем сидении и засыпает, не понимая еще, что ворочается в грязных вонючих тряпках своего логова.

А теперь, пока Басов спит, задумайтесь и представьте себе Президента, проведшего свою прошлую жизнь в теплотрассе, и бомжа, который когда-то был Президентом.

Представили? Теперь, если вы продолжаете верить в реинкарнацию человеческих душ, задумайтесь, кем в будущей новой своей жизни будете вы сами.

Конец двадцатого столетия обогатил мифологию образами демонов, ранее не известных не только неискушенным любителям, но и профессиональным демонологам, посвятившим десятилетия своей жизни классификации и изучению этих порождений инферно.

Медленное нисхождение России во второй половине двадцатого века во тьму привело к вторжению в общественную жизнь демонов новых видов, почти неизученных и в то же время представляющих определенную опасность для людей. Ушли в небытие лагерные демоны, изобильно населявшие ледяные пространства Якутии и Колымы, сошли с арены борьбы добра со злом почти бессмертные или казавшиеся таковыми кащеноиды Центрального Кагала, метеором мелькнул мелкий бес Родимчик, притворявшийся потомком Сатаны, но на поверку оказавшийся кладбищенским проходимцем, способным лишь вскрывать гробы и поливать нечистотами покойных да затеивать безумные интриги в пользу Зелененького Божества по имени Уоллспид; только три легкокрылые бабочки остались от демона легкой поживы по имени Пирамид Морвроди. Пополнив паноптикум нечисти, они заняли свои места, встав где-то между кхмерским демоном Полуглотом и африканским бокассу Ешь-Их-Всех.

Конец XX века в России ознаменовался усилением мистических тенденций, ростом интереса общества к астрологии, магии, ведовству и колдовству различного рода. Словно грибы начали прорастать из невидимых мицелиев зла Черные и Белые Колдуны, вылезли на свет со своими бубнами шаманы всех мастей, оживились ересиологи и прорицатели, дружно предсказывающие россиянам трудную жизнь и события от гражданской войны до нового Апокалипсиса.

Естественно, что в это время с новой силой расцвело мифотворчество русских и в веренице рожденных воображением среднего россиянина демонов и бесов появились фигуры, достойные внимания мировой демонологии, несмотря на несколько отличающийся от других менталитет русского человека.

Прежде всего следует упомянуть демона нищеты по имени Дайдар. Внешность, приписываемая ему, не вызывает симпатии: круглая толстомясая морда с маленькими сытыми глазками и небольшим рыльцем. Согласно преданиям, этот демон может оборачиваться свиньей и в таком виде любит подрывать корни человеческого благосостояния. О приближении демона легко догадаться по сосущим причмокиваниям, которые демон издает, выходя на охоту. Встреча с демоном грозит большой бедой, если ты не запасся сберегательной книжкой с вкладом, сделанным до 1992 года. Брошенная в демона, она заставляет чудовище обратиться в паническое бегство, не успев причинить вреда человеку. В ином случае встреча с демоном грозит нищетой, а зачастую и голодной смертью. Отпугивает демона и постукивание половником по пустой кастрюле, но надо честно признать, что эта мера помогает временно. Спасительным для человека может оказаться ношение значка с изображением святого Ильича, которого демон ненавидит и смертельно боится. Овладевшие же магическими заклинаниями Краткого курса истории ВКП(б) справятся с данным демоном без особого труда.

Демон лишения имущества нахален и бесцеремонен. У него рыжая шкура и стеклянный бесстыжий взгляд. Редко кто решается назвать демона его полным именем. Чубеis, так зовется этот демон, имя его указывает на украино-германские корни, на русский язык имя демона можно перевести, как Ледяной Чуб. Впрочем, так его называют редко, опасаясь навлечь на себя несчастья. В обиходе демона называют вторым более безопасным именем — Prihwatisator. Демон редко нападает на людей, но обожает крупные предприятия, комбинаты и заводы, на которых он сдирает шкуры с работников, называя кровавую экзекуцию загадочным и таинственным словом — налогообложение. Согласно преданиям Чубеis питается алюминием и другими металлами. Отвести от себя беду можно, только метнув в демона самолетик, сделанный из старинного ваучера. Это нехитрое оружие пробивает демона насквозь. Одной из легенд конца XX века является повествование о том, как славный витязь Зюган пытался уничтожить чудовище, заманив его свободными акциями на остров Стальпром, где витязь сумел сбросить демона в ковш для розлива стали. Демон не только выжил, но и сумел скрыться, прихватив с собой большое количество проката, заготовленного островитянами для бартера. Из этого проката он в Заморье построил Железный замок, откуда и налетает на Русь верхом на драконах, именуемых «боингами».

Нельзя не упомянуть о демоне страданий, именуемом в легендах не иначе, как Чикитело. Имя имеет несомненное малоросское происхождение и вместе с тем указывает на страшные порочные наклонности демона. Согласно российским повериям конца XX века сей демон обитал близ старинного русского города Ростова. Обязательными атрибутами этого демона являются нож и веревки в черном портфеле, похожем на гроб. Действовал демон по однажды и навсегда установленному ритуалу, избирая своими жертвами женщин и детей. Отпугнуть демона можно было только заклинаниями с упоминанием Честного Мента, который, как гласят легенды, одолел демона в поединке, длившемся более 10 лет. С тех пор дух демона блуждает по России, вселяясь в тела слабых духом людей. Для защиты от демона люди используют карманное издание заклинаний от демонов зла, которое еще называется Уголовным кодексом за привычку многих держать данный требник в изголовье под подушкой.

Многие исследователи не раз высказывали сомнение в существовании Честного Мента, основываясь на существовавших в то время реалиях общественно-политической жизни. Однако этим исследователям необходимо помнить об исключениях из правил и признать правомерность существования Честного Мета в России так же, как и существование иных божеств справедливости в других мифологиях мира.

Демон смерти Павломерс появляется из инферно в неизменном камуфляже. Сей российский демон имеет обыкновение обращаться черным грачом, этим непременным участником печальных тризн на поле брани. Демон печально прославился битвой с горными духами по имени Джохар, Радуй и Басай, к ногам которых он вынужден был сложить несколько десятков тысяч голов российских юношей, проигранных по его самонадеянности. С тех пор демон не знает покоя и постоянно затевает на территории России мелкие, но кровопролитные стычки, питаясь болью и страданием людей. Против этого демона действенны пули, отлитые из генеральских и маршальских звездочек военных начальников середины XX века. Отпугивает демона заклинание, в котором упоминается Рязанское военно-воздушное десантное училище, при одном воспоминании об этом училище демон, как ни странно, краснеет и уходит восвояси. Некоторые пытаются отогнать демона заклинанием с упоминанием Хриплого Лебедя, наивно полагая, что два пернатых в одной берлоге не уживутся. Но это заклинание действенно только если маг достаточно искусен, иначе оно может стать смертельно опасным, грач — птица непредсказуемая и никогда не поет лебединых песен.

Некоторые относят к злым демонам Яростного Думца, который в конце XX столетия принялся выращивать соколов и пускать их по Руси. Несомненно, что фигура эта странная и непонятная, требующая внимательного изучения, так как происхождение его по отцу до настоящего времени остается темным, само понятие «юрист» слишком общо, чтобы безоговорочно отнести Думца к демоническим существам. В работах российских демонологов конца XX века содержится много указаний на то, что этот псевдодемон отличался живостью характера, нередко попадал в смешные и даже комические ситуации, что не характерно для демонов зла. Скорее, он ближе к скандинавскому божеству лукавства и лжи Локи. Не сомневаюсь, что у меня найдется множество оппонентов, но, как говорится, в споре рождается истина. И все-таки трудно безоговорочно отнести Яростного Думца к демонологическим существам с негативными тенденциями, хотя более всего ему удаются функции разрушения.

Темным пятном в русской мифологии конца XX века остается демон, чаще зашифровываемый каббалистическими аббревиатурами из трех букв. Сведения об этом демоне, почерпнутые из дошедших до нас легенд, крайне противоречивы. В одних он выступает Богоборцем, вступившим в кровавую схватку с всесильным божеством по имени Совет и одержавшим в смертельном поединке победу. В других же он сам выступает космогонистическим существом, выкроившим Россию из могучего государства, некогда занимавшего одну шестую часть земной суши, и заселившим страну новыми русскими, что оставили яркий след в метких анекдотах и притчах народа. По некоторым легендам, именно этот демон создал из тьмы всех остальных упомянутых выше существ. Однако содержатся в мифологии русского народа и странные намеки на то, что сам он есть порождение далекого заокеанского божества по имени Coldwer.

Думается, что демонологи нынешнего поколения обогатят науку внимательным изучением русских мифов и легенд конца XX века и завершат наконец создание демонологических и демонографических построений Внутреннего Мира, простирающегося сейчас от Северного Ледовитого океана до обмелевшего Каспия с севера на юг и от Стены ЕвроНАТО до Уральского хребта с запада на восток.

По тибетским верованиям тульпа — это магические твари, иллюзорные призраки, являющиеся следствием материализации мысленных представлений одного или нескольких людей. Явление тульпа отличается от материализации духов во время спиритического сеанса; тульпа создается без предварительных приготовлений и темнота — совсем необязательное условие для его материализации: солнечный свет и открытая местность абсолютно не мешают тульпареализации.

Создание призрака преследует две цели. Первая возвышенна и заключается в преподавании ученику истины, что кроме созданий его собственной фантазии никаких богов не существует. Вторая цель корыстна — обеспечить себе могущественною покровителя. Маги видят в создании тульпа средство обеспечить себе послушное орудие исполнения желаний. По словам тибетских оккультистов, призрак, получая при материализации достаточно устойчивую форму, стремится освободиться из-под опеки мага и вследствие этого превращается в непокорное детище, ведущее яростную борьбу со своим создателем.

Ярким примером тульпа такого рода является лама, созданный воображением французской исследовательницы Тибета А. Дэвид-Ниль. Тульпа приземистого дородного ламы бесхитростного и веселого нрава был создан ею в течение нескольких месяцев постоянных мысленных упражнений. В основном иллюзия была зрительной, но позднее А. Дэвид-Ниль начала испытывать тяжесть случайных прикосновений воображаемого ламы, ощущать ткань его платья. Постепенно лама стал являться, когда всем было не до него. Толстощекое лицо ламы похудело, приняло хитроватое и злое выражение. Лама становился все назойливее и наглее, стал ускользать из-под власти А. Дэвид-Ниль. Однажды его увидел пастух, принесший масло, и принял призрак за настоящего ламу. Потребовалось полгода отчаянных усилий, чтобы рассеять призрак.

Любопытна история создания тульпа ламы Кионгбуримпотше. Этот тульпа был создан ламой для того, чтобы освятить храм Трашилхумпа после смерти самого ламы, который был неизлечимо болен и не доживал до конца строительства. После смерти ламы тульпа существовал несколько месяцев, освятил храм и закончил свое существование, растворившись в камне у входа в храм.

Материализация тульпа имеет непосредственное отношение к истории России конца XX века. Первый и последний Президент России Б. Н. Ельцин умер сразу же после своего повторного избрания на пост во время операции по шунтированию сердца.

Административная команда президента, потратившая много сил и средств для его переизбрания, оказалась перед дилеммой: отдать власть или сохранить смерть лидера в тайне. Естественно, что лишившиеся могущественного покровителя и опасавшиеся за свою судьбу политики выбрали второй вариант. Все возможности информационных структур были направлены не только на сохранение образа Президента, но и на его всевозможное усиление. Чубайс, Юшенков, Черномырдин и многие другие, принявшие активное участие в материализации тульпа Б. Ельцина, понимали, что долгое отсутствие Президента на политической арене страны невозможно, ибо оппозиция сделает все, чтобы признать Президента недееспособным и назначить перевыборы.

Заговорщики торопились. Когда в Государственной думе начали раздаваться нетерпеливые и азартные возгласы об отставке Президента и его медицинском освидетельствовании, усилия команды увенчались успехом. Миру был явлен тульпа Б. Ельцина, отличающийся от оригинала разве что несколько замедленной речью и движениями, бледностью лица и меньшей тягой к спиртному.

Создавая информационного двойника Президента, Чубайс и компания надеялись, что он станет послушным проводником их идей.

Однако тульпа оправдал их ожидания только на первом этапе. Далее он вырвался из-под опеки своего аппарата, совершая поступки и принимая решения, противоположные тем, которых от него ждали. Позиция Ельцина в отношении возможной бомбежки Ирака в 1998 году пока еще никого не насторожила, так как многие русские руководители имели в этой стране финансовые интересы, которым угрожала Америка. Однако позже Б. Ельциным выдвинут проект о Европакте, исключавшем участие Штатов в жизни Старого Света, выдвинута идея Паназиатского Союза и ряд иных предложений, резко менявших сложившуюся геополитическую расстановку сил.

Изменения произошли и в жизни страны. Б. Ельцин заключил союз с коммунистами, деприватизировал металлургию и нефтегазодобывающую промышленность, ограничил деятельность иностранных компаний на территории России. Неожиданным оказался и возврат к золотому обеспечению рубля, укрепивший его позицию на мировом финансовом рынке.

Серьезный конфликт с Соединенными Штатами Америки в 1999 году, возвращение «железного занавеса» в 2000-м, внесение идеи российского «чучхэ» в том же году, судебный процесс над Чубайсом как американским шпионом и вредителем наглядно указывали на то, что тульпа вырвался из-под власти своих создателей.

О призрачной раздвоенности Президента того периода говорит его наблюдение одновременно в нескольких местах. Примером тому случай 1998 юла, когда Б. Ельцин одновременно принимал Госсекретаря США Маллен Олбрайт и в то же время выступал перед демократическим активом Норильской области. Версия двойников не выдерживает никакой критики. Изучение видеохроники доказывает, что в обоих случаях имел место контакт с самим Президентом, а точнее — с его тульпа.

Многое о создании тульпа Б. Ельцина могли бы рассказать его лечащий врач Миронов, бывший начальник службы безопасности Коржалов, сам Чубайс, а также Талай-лама, проживавший в начале 1997 года в гостинице «Россия» под именем индийского бизнесмена Чидрогутти.

Однако Чубайс был расстрелян по процессу 2000 года, и все его записи бесследно исчезли в бездонных архивах Президентского Фонда. Коржалов, после его освобождения от должности, сам ринулся в политику и был взорван в личном «Мерседесе» на Можайском шоссе в декабре 1999 года. Лечащий врач Президента Миронов, давший скандальное интервью журналу «Штерн», в марте 2001 года был признан невменяемым и закончил свою жизнь в Казанской психиатрической больнице закрытого типа, несмотря на многочисленные выступления интеллигенции в его защиту. Следы Талай-ламы теряются среди снежных вершин голубого Тибета.

О странностях Президента в последние годы жизни могли бы рассказать и его родственники, ныне проживающие в Швейцарии.

Однако и они не знают, что гроб, в котором был похоронен глава их семьи и нашего государства, пуст.

Тульпа — информационная копия Б. Ельцина — выполнил свою сверхзадачу, справившись с этим лучше, чем сделал бы это сам Президент. Государственная дума России, забурлившая было после интервью доктора Миронова, отказалась от каких-либо расследований по этому поводу.

И это не случайно.

Легче считать все высказывания доктора Миронова горячечным бредом больного человека, нежели признать, что в последние четыре года XX столетия страной руководил кадавр, созданный усилиями информационною аппарата страны и воображением безвестною тибетского мудреца, если только сама страна не явилась следствием пытливой мысли этого мудреца и окружающею ею мира.

Закрытое заседание Верховного Суда России. За полированными столами под распятым российским торговым флагом, обретшим статус государственности, сидят важные и значительные люди в черных мантиях и таких же шапочках.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СУДА (значительным тоном): А это, господа, наш эксперт — Какулия Джута Мерхабовна. Ей поручено сегодня вызвать дух Якова Михайловича Свердлова для его допроса по существу дела. Вы готовы, Джута Мерхабовна?

Стройная женщина с красивыми ногами, одетая в генеральский мундир и мини-юбку, кивает. Звенят ордена на кителе. У спиритического столика, за которым она сидит, слышится возня и неразборчивый шепот.

ГОЛОС (раздраженно и неохотно): Ну какого потца вам надо?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Вы — Свердлов Яков Михайлович?

ГОЛОС: Вообще-то я Исаак Моисеевич, но одно время меня называли и Яковом.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Вы вызваны для допроса об обстоятельствах убийства царской семьи в городе Екатеринбурге в ночь на 16 июля 1918 года.

ГОЛОС (изумленно): Что-о-о?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Согласно Третьей поправке к Конституции вы обязаны дать показания.

ГОЛОС (с пролетарской прямотой): Да иди ты!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: За оскорбительное отношение к Высокому Суду вы можете быть привлечены к ответственности.

ГОЛОС (ехидно и оскорбительно): Ой-ей-ей! Испугал! К вышке меня приговорите или в Бутырку посадите?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (с явным смущением): Вы готовы дать показания? Кто приказал расстрелять царскую семью?

ГОЛОС (не сразу и задумчиво): А бес его знает! Сколько лет прошло! Коба, по-моему, был, Троцкий, Феликс, конечно... Мишка Калинин — он больше других орал, что революция в опасности.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: А Ленин?

ГОЛОС: Ильича не замай! Лапы коротки. А зачем вам это нужно?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ:  Мы расследуем уголовное дело по факту убийства.

ГОЛОС: Ты не крути. Молод еще мозги мне пудрить. Если есть убитые, то и убийца должен быть. Кого в убийцы записали?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: К Председателю Суда надо обращаться на «вы» и употреблять обращение гражданин.

ГОЛОС: Какие мы важные! Может быть, у вас уже товарищей нет, одни господа остались?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: В последнее время мы в общении больше используем обращение «господин».

ГОЛОС (грубо): Буржуи недорезанные! Мало мы вас в гражданскую постреляли!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Оставьте ваши угрозы. Отвечайте на поставленные вопросы.

ГОЛОС (возмущенно): Не буду я вам отвечать! Правильно мы сделали, что Николашку кокнули. Придет время, мы и с вами разберемся! Клим вам подбросит уголечка!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (недоуменно): Какого уголечка?

ГОЛОС (весело): Попадешь к нам — увидишь!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Куда это — к вам?

ГОЛОС: В Ад, мой родной, в Ад! Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Не имею чести.

ГОЛОС (весело и воодушевленно): Это точно, чести ты не имеешь. Мы тебе тут все взятки припомним!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (с наигранным возмущением и плохо скрываемым страхом): Клевета!

ГОЛОС: Это ты своему прокурору говори. А у нас все подсчитано, до последней копеечки. Даже когда ты натурой брал!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Да как вы смеете!

ГОЛОС: Я-то смею! А вот ты почему сидишь перед Председателем Совнаркома Ада?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (потрясенно и вскакивая): Неужели?

ГОЛОС (с глумливым смехом): Вот-вот, дошло, наконец. Это надо было додуматься — всю компанию в Ад отправить: и Маркса, и Энгельса с Лафаргом, и Плеханова, и Ленина и всю компанию образца 1917 года! Столетия не прошло, как мы взяли власть в свои руки!

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (дрожащим голосом): Значит, в Аду — Советы?

ГОЛОС: И Советы, и ЧК, и трибуналы! Ждем вас, господа-товарищи! Гореть вам, как говорится, синим пламенем. Клим, как бывший шахтер, и антрацита уже нарубил.

Ну прощайте, меня Владыка Ада вызывает!

Голос медленно гаснет, медиум открывает еще затуманенные глазки, приличия ради одергивает мини-юбку над стройными ножками и говорит сразу всем присутствующим: Он ушел...

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ (задумчиво и невесело): Интересно, кого они назначили Владыкой Ада?

Похоже, наши фантасты исчерпали темы для своих фантастических произведений. Все чаще и чаще они обращаются к мистике, бредовым теориям прошлого, моделируя будущее Земли по гнилым рецептам, которые отдают плесенью, порою скатываясь до самых низменных высот. На такую мысль невольно наталкивает фантастический роман Николая Бурякова «Покорители ледяной пустыни», вышедший в этом году в издательстве «Круг чтения». Чем дальше я читал эту написанную живым языком книгу, тем большее недоумение испытывал. Становилось стыдно за автора и страну, стыдно оттого, что книга эта родилась в России, принявшей жесточайший удар фашизма и ценою своей гибели спустя несколько десятков лет после победы спасшей прогрессивное человечество от всех сомнительных духовных ценностей национал-социализма. Несколько раз я порывался бросить чтение и, только сделав над собой некоторое усилие, дочитал ее до того момента, когда мне стал ясен замысел автора. Только тогда я понял, что книга не так уж плоха, более того, она написана талантливым человеком, которому было что сказать, и который сказал ей именно то, что он хотел.

Итак, 2042 год. Прошло столетие со дня победы гитлеровской Германии над Советским Союзом и Англией, со дня покорения Австралии, обеих Америк и Азиатского континента. Последней войной Германии стала скоротечная схватка с бывшим союзником — Японией, которая по обыкновению длилась всего три недели. Три атомные бомбы, сброшенные нацистами на японские города, сделали Германию единственной победительницей и властителем мира.

Нельзя отказать автору в образности и красочности повествования — фермерские хозяйства на бывшей Украине и в южных районах России описаны именно в полном соответствии с мечтами национал-социалистов. Достигнуто всеобщее изобилие, в новом мире совсем неплохо живется даже рабам. Они пользуются определенными свободами, им запрещено лишь овладевать знаниями. Зато баварское пиво и знаменитые немецкие окорока доступны и им. В своих поселениях они пользуются полной свободой, в протекторатных областях вводится самоуправление.

Окончательно решен еврейский вопрос. На очереди ликвидация проблемы лишнего населения Индии и Китая, которая решается все теми же оправдавшими себя методами — разве что газовые камеры заменили более прогрессивные растворительные котлы, установленные в предгорьях Гималаев. Обо всем этом говорится мельком, вскользь, как о житейских бытовых мелочах, не заслуживающих особого внимания.

Дети воспитываются в специальных домах — бюргерах, где получают не только образование, но и наряду с физической закалкой духовную. Родственные связи мало что значат, главным является любовь к государству и стремление что-то сделать во благо национал-социализма. Культивируются здоровое тело и здоровый дух.

Браки регистрируются только после заключения специальных медицинских комиссий, которые внимательно изучают данные обоих кандидатов на семейную жизнь и генеалогическое дерево на несколько поколений назад. Вступившим в брак в торжественной обстановке вручаются сертификаты, разрешающие семейным парам иметь детей. Ребенок, родившийся без такого сертификата, является незаконнорожденным со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями — он не относится к расе господ и будет вынужден прозябать в резервации на Британских островах, а возможно, даже вообще перейдет в разряд обслуживающего персонала, иначе говоря, рабов, которых стыдливо называют арбайтерами.

Добившиеся своей цели покорители мира сосредоточены отныне на своем духовном и научном развитии. Центром нацистской Вселенной является, разумеется, Германия. Вся Австрия представляет собой сплошной мемориал великому вождю Адольфу Гитлеру. Любопытно читать главу, в которой герой романа посещает музей города Линца, где находятся полотна, собранные со всех музеев мира. С немецкой педантичностью на табличке под каждой картиной указаны музеи, в которых хранились эти картины ранее, и эти таблички с беспощадной правдивостью показывают картину великого мародерства, создававшего экспозицию музея Гитлера. Помимо воли герой романа Рихард фон Верлиц приходит к этой мысли и тут же испуганно оглядывается по сторонам — не понял ли кто-нибудь, о чем он думает? Гестапо всесильно, а возможности его в силу научно-технической революции стали воистину безграничными.

Еще более любопытна и важна для понимания романа сцена торжеств в Нюрнберге по случаю Великой Победы — юные барабанщики, вечернее шествие сотен тысяч факельщиков, парад войск СС — все это наполняет душу юного Рихарда фон Берлица смятением и желанием совершить для рейха что-то невероятно героическое. Хорошо показано, как фон Берлиц вглядывается в портреты Великого Адольфа и его соратника — ему кажется, что они спрашивают его: «А что ты сделал во славу рейха?», и Верлиц с горечью признается себе, что не сделал ничего. В эти минуты он готов умереть за рейх, он искренен в этом, не понимая, что его желания есть всего лишь воздействие психотронных усилителей, установленных на гигантском стадионе, над которым возвышается стопятидесятиметровая фигура Великого Адольфа.

Постепенно становится ясным, что технический прогресс совершил резкий скачок. Немыслимых высот достигла компьютерная техника, которая в этом мире именуется киберратикой. Генная инженерия позволяет не только выращивать в короткие сроки скот и зерно, получая несколько урожаев или потомств в год, но и служит для евгеники человечества. Вывшие доктора СС из «Анненэрбе», ставившие страшные эксперимент в гитлеровских лагерях, в этом мире не осуждаются, более того, они считаются благодетелями человечества, обновленною национал-социализмом.

Но это идет общим фоном, важным является только то, что Германия, достигнув немыслимых научных высот, устремилась к звездам.

В последние годы покорена антигравитания. «Летающие тарелки» со свастикой на борту покорили Луну, достигли Марса. Над Землей вращается гигантская орбитальная станция «Германия Геринг», а лазерные мини-комплексы, разбросанные вокруг Земли, помогают контролировать ситуацию и гасить редкие бунты и восстания в самом зародыше.

Герой романа Рихард фон Берлиц оканчивает кадетское училище и направляется для прохождения службы в Военно-Космические войска СС. Буряков рисует портрет неглупого и предприимчивого юноши, прошедшего детское воспитание в «Гитлерюгенд», готового по зову партийных бонз без излишних размышлений отдать жизнь за рейх. Вместе с тем фон Берлиц хитер и расчетлив, ему хочется быть живым, а не мертвым героем рейха. Он рассудителен и склонен к самоанализу, страницы романа, посвященные этому, довольно скучны и нудноваты, но здесь хочется отметить, что именно эти страницы важны для правильного понимания романа и не дают нам зачислить его в бездумную космическую оперу с национал-социалистическим и откровенно антигуманистическим подтекстом. Именно эти страницы дают объяснение нравственному перерождению фон Берлица на поверхности ледяной Сферы.

Первые страницы, посвященные появлению фон Берлица на космической станции, написаны впечатляюще — техника, дружный коллектив наблюдателей станции, у которых в порядке вещей прийти на выручку товарищу и даже пожертвовать ради него своей жизнью, картины пребывания экипажа станции в невесомости, — все это сделано мастерски, как и описание самой станции, оставляющей на поверхности Земли свою стремительную тень.

И вот герой романа на космической станции. Более того, он оказывается участником новой экспедиции, которая призвана доказать, что доктор Гербигер прав и Солнце — это просто искорка, что горит в пустоте раковины, образованной во льду, что все остальные звезды есть просто вкрапления в мировой лед. Доктор Гербигер — это гений мира победившего национал-социализма.

И вот здесь следует авторский ход, заслуживающий внимания, — Вселенная именно такова, какой ее представляют люди. В данном случае Вселенная по Гербигеру является Солнечной системой, окруженной за орбитой Нептуна сферой льда. Отражение солнечного света в этой сфере люди долгое время принимали за звезды и называли Млечным Путем, в то время как все остальные звезды и даже галактики есть всего лишь блики на неровной ледяной поверхности. Солнечные пятна оказываются всего лишь следствием падения на Солнце ледяных гигантских глыб, которые время от времени отрываются от поверхности сферы.

Что находится за ледяной Сферой, неясно, но, скорее всего, там, как и предсказывал Гербигер, каменная оболочка, а звездная система всего лишь вкрапление в полость, случайно образованную в этом камне.

Четырехкилометровый диск астролета «Кайзер Вильгельм» движется к цели со сверхсветовой скоростью. Удивителен комфорт космического корабля — в нем предусмотрены все возможные удобства, включая небольшой публичный дом, привычное каждому немцу казино и спортзал для поддержания тренированности у всех без исключения членов экипажа. Обслуживает все это великолепие горстка арбайтеров, которым в силу несложной лоботомической операции оставлены лишь простейшие функции уборки, поддержания порядка на корабле и пользование простейшими механизмами для этих целей.

«Кайзер Вильгельм» мчится к таинственной Сфере — здесь-то и кроется поистине гениальная идея романа. Но как бы не так. К сожалению, ради увлекательности сюжета Буряков вводит в роман любовную мелодраматическую линию — фон Берлиц любит астронавигатора Лизу Монкевиц, та отвечает ему взаимностью, но врачи на космическом корабле препятствуют браку, видя его какие-то неведомые негативные последствия. Очень хороши, можно сказать, поэтически выполнены сцены любовных свиданий Рихарда и Лизы. Так и видишь красивые стройные обнаженные тела, сплетающиеся в невесомости. Но это лишь неоправданно отвлекает читателя от основной идеи романа. Так же излишними кажутся (хотя, скорее всего, будут жадно проглочены любителями приключенческого чтива) сцены исследования поверхности Сферы, стычки с обитателями, населяющими эту Сферу, — они абсолютно не похожи на представителен флоры и фауны Земли. У автора богатая фантазия — поразительно смотрятся на страницах романа Голубые нити или Псевдоогонек, походя уничтожающий разведбот с отборным отрядом вооруженных до зубов эсэсовцев. Не менее интересны полуразумные Ледяные кочки, передвигающиеся по поверхности Сферы. Это полуживые существа изо льда служат каким-то целям, которые не дано понять исследователям. — уж слишком люди далеки от них по своей физиологии, а тем более им чужда человеческая психология.

Однако наличие этих существ есть всего лишь отправная точка для начала эсэсовцами военных действий. Ведь они прилетели на край Вселенной не изучать и понимать, а покорять, в противном случае расе Господ здесь просто нечего делать.

Пока земляне стреляют, у них не остается времени на размышления. Прозрение наступает потом, когда экипаж «Кайзера Вильгельма» осознает, что весь их мир является всего лишь единственной соринкой в каменно-ледяной пустоте. В нем каждая человеческая жизнь бесценна, а само существование человечества бессмысленно.

Потрясение, которое испытывают арийские исследователи, сродни потрясению, испытанному борхесовскому герою, обнаружившему Бессмертных, влачащих жалкое существование у безымянного ручья с мутной водой. Потрясение и тоска естественны для них. Можно ли представить себе Робинзона, который, измучившись от одиночества, не особо утруждаясь размышлениями, застрелит Пятницу, ступившего на берег? А в этом случае все куда более серьезно. Меняется весь смысл человеческого существования. Все, что создано арийцами, вся философия национал-социализма не стоит и выеденного яйца.

Близкий друг Рихарда фон Берлина, представляющий на корабле имперскую безопасность — легендарное гестапо, делится с товарищем своими наблюдениями. Гестапо следит за всеми и всегда, фиксируется каждая мелочь. Разговоры, которые ведутся на корабле, свидетельствуют о растерянности многих астронавтов. Даже капитан Шарнгорст в разговоре со вторым помощником уподобил земное общество паукам в банке, усердно поедающим более слабых сородичей. Гестаповец Фрост в растерянности. Он очень уважает капитана Шарнгорста, прославившего себя исследованиями Венеры и Меркурия, воодрузивщего арийский штандарт на Марсе, ему очень не хочется докладывать о разговорах, которые ведет прославленный астронавт. Но он сам боится, что среди членов экипажа могут находиться агенты, которые ему неизвестны. Не доложив о крамольных беседах, Фрост рискует подставиться под удар и самому быть обвиненным в нелояльности.

«Я не знаю, что мне делать, Рихард,» — жалуется Фрост. Удивительное дело, фон Берлиц уже сомневается в искренности слов старого приятеля, подозревая, что все эти откровения преследуют одну цель — заставить раскрыть душу самого фон Берлица. Сам Рихард постепенно прозревает и нравственно взрослеет. Образованный человек, столкнувшись с явлениями, ломающими философию привычного бытия, он начинает отрицать ценности, основанные на насилии и нравственных извращениях. Это неизбежно, только вот прозрение и возрождение фон Берлица движется извилистым путем, незаметно для самого героя повторяя все перипетии развития национал-социализма, исподволь извратившего гуманистические основы общественного развития на их полную противоположность.

Рихард фон Берлиц переживает мучительные сомнения. Он делится этими сомнениями с Лизой, с удивлением обнаруживая, что мысли его не вызывают у девушки отклика. Более того, Лиза Монкевиц обнаруживает сходство с белокурой легендарной воительницей Валькирией, не знающей страха и сомнений. Она не испытывает сомнений, она готова умереть за идеалы рейха.

Хороша сцена, в которой фон Берлиц, попрощавшись с возлюбленной, остается один и садится у иллюминатора, разглядывая вогнутую и слабо освещенную ледяную поверхность. Где-то у горизонта переплетаются в фантастический узор смертельно опасные Голубые нити, сам астролет окружен многочисленными Ледяными кочками — чуждый мир, в котором царит смерть. Но куда им всем предстоит возвратиться? Им предстоит возвращение в приятный и уютный мир. которым, однако, также правит смерть.

Устав от сомнений, фон Берлин отправляется к капитану. Шарнгорст выслушивает его и кивает — еще один усомнившийся в правоте ариев, в их непреложном праве распоряжаться жизнью и смертью всех живых существ, населяющих Землю. «Это система, мальчик, — говорит седобородый капитан Шарнгорст. — А системы редко бывают справедливыми. Но если система несправедлива, то ее необходимо сломать». Страшные веши говорит капитан.

«Что же нам делать?» — растерянно спрашивает фон Берлиц.

«Возвращаться на Землю, мой мальчик, — говорит ветеран. — Обязательно возвращаться».

«Что мы можем сделать в одиночестве, — растерянно спрашивает фон Берлиц. — Что мы можем изменить?»

«Даже одиночка может многое, — отвечает Шарнгорст. — А ты не один. И я не один. Две единицы, объединенные общей целью, уже представляют гарнизон. А таких единиц — тысячи. Главное — объединить их, чтобы они стали силой».

Последующие главы значительно слабее. Возвращение на Землю. Предательство Лизы Монкевиц, оказавшейся тайным агентом всемогущего гестапо. Трусость Фроста. Заключение в концлагерь и побег. Подземный лагерь Шамбала в Гималаях. Бои. Поражения и победы. Набор, присущий социально-приключенческому роману. Разумеется, нет сомнения в окончательной победе добра, хотя перспективы ее не обозначены четко.

Мне кажется, что главное в романе совсем не это.

Буряков ухватил главное. Ограниченность Вселенной, ее конечность делают бессмысленными все социальные построения, основанные на насилии и угнетении. Миром правят дружелюбие и гармония. Золотой Век изолированных островных цивилизаций прошлого убеждает нас в этом. И самое главное — образованный и умный человек, будь даже он частью любого самого несправедливого общества и его конечным продуктом, рано или поздно осознает это и вступает на путь борьбы. Даже если у этой борьбы нет видимых перспектив и надежд на успех. Исторических примеров тому более чем достаточно.

А те, кто нравственно не созрел и кто ставит приключения тела выше приключений духа, могут читать эту книгу как роман приключений бравых арийцев, если им по духу утопические построения национал-социализма, умело использованные автором, и если господство одной расы над другими не вызывает у них внутреннего протеста.

Текст — даже самый талантливый — есть всего лишь графическое изображение умственных построений автора. Каждый в нем увидит лишь то, до чего он духовно дозрел.

Любая картина — маленький кораблик, плывущий по океану жизни из нашего прошлого в наше будущее. Художник останавливает мгновение, давая ему вечность.

Шит Лукас был неудачником.

Его картины считали пачкотней и почти не покупали, случайный меценат мог взять у Лукаса его картину за сытный обед или несколько десятков франков, которые художник в тот же вечер тратил в ближайшем кабаке. Была лишь одна картина, с которой художник не расставался. Картина оставалась без названия. Впрочем, название оказалось ненужным.

На картине падала вниз цирковая гимнастка.

Она падала на красное сукно арены, оттенявшее ее белое трико.

Изогнутое в смертельном падении тело гимнастки прописано нечетко, тело словно смазано ожиданием удара о землю. Четко и резко выписан лишь взвихренный падением нимб золотых волос девушки.

Фон выписан детально.

Видна каждая морщинка на сукне арены, рассыпанные опилки, готовые жадно впитать кровь. Замер униформист, оцепенев от ужаса.

Вокруг арены темнеют ряды, и в этих рядах выделяются отдельные тщательно выписанные лица.

Полное лицо толстухи, прикрытое не менее полной рукой. На сардельках пальцев выделяются перстни. Круглые ногти наманикюрены, и алые коготки оттеняют лицо, полное нетерпеливою и злого ожидания.

Неподалеку застыл худой жилистый старик. Рот его полуоткрыт, морщинистое лицо полно ужаса и бессильного сострадания к падающей на гибельную арену гимнастке.

Чуть ниже сидит равнодушный господин в тройке. Кажется, он что-то жует. Лицо его безмятежно и полно интереса к происходящему. Человек в тройке занят только собой, похоже, нет в мире сил, способных его разбудить.

Маленький мальчик, кусающий в волнении мороженое. Он еще далек от мыслей о смерти и ему происходящее кажется головоломным трюком, заставляющим замереть сердце. Похоже, мальчишка даже не подозревает, что наблюдает полет к смерти.

А вокруг сотни неясно прописанных лиц — массовка, сливающаяся в один вращающийся фон, который превращает падение гимнастки в подлинную человеческую драму.

Гимнастка была подругой Шита Лукаса и погибла у него на глазах. Несомненно, ее смерть повлияла на психику художника, не зря же после его смерти в мастерской были обнаружены сотни набросков к картине, из которых Лукасом был выбран единственно возможный.

Вглядываться в картину было невозможно.

Сразу же ощущалась слабость в ногах, головокружение, и посетитель мастерской спешил отойти прочь к более спокойным полотнам. Критик Леборн, ставший приятелем художника и обещавший ему большое будущее, преодолевая чувство страха, смотрел на картину, пока не почувствовал, что его затягивает в концентрически сужающуюся у арены трубу мрака, тело его ощутило сосущую пустоту, и только возглас товарища заставил критика очнуться.

Однажды Шит Лукас был обнаружен рядом с картиной мертвым.

Смерть художника послужила толчком к славе. Вечно голодный при жизни художник после смерти стал в один ряд с великими художниками прошлого, картины его расходились между ценителями и богатеями за большие суммы, отныне нужда не касалась картин, им был обеспечен покой, которого так недоставало Шит Лукасу.

«Падение цирковой гимнастки» — под таким названием картина без имени вошла в каталоги — была выставлена в государственной художественной галерее Франции. Страна, когда-то давшая ему приют, теперь гордилась художником, словно своим полноправным гражданином.

Картина вызывала споры. Вместе с тем выставке картины в зале сопутствовала череда смертей посетителей, и в определенных кругах заговорили о том, что Шит Лукас продал душу дьяволу, не зря же на его картинах лежит незримое проклятие.

Наконец, нашелся фанатик, который облил картину кислотой, но, к счастью, неудачно. Небольшая реставрация позволила сохранить картину, но директор галереи приказал поместить ее под стеклянный колпак, объясняя это тем, что бездне человеческого духа просто необходима хоть какая-то защита. Прошло некоторое время, слухи угасли, и Шит Лукас занял свое место среди мастеров современности.

Леборн собрался писать работу о Лукасе, поэтому он собирал о жизни художника все, чего еще не знал. В поисках информации он оказался в полицейском управлении, познакомился с протоколами, составленными по поводу смерти Шит Лукаса, и с чиновником, проводившим по этому факту проверку.

— Похоже, вашего приятеля убили, — хмуро сказал чиновник. — Но, разумеется, это строго конфиденциально, раз уж причиной его смерти объявлен несчастный случай. Его нашли в мастерской рядом с картиной. По повреждениям медицинский врач установил, что вашего приятеля сбросили с большой высоты.

— С большой высоты? — с волнением переспросил критик.

— Именно так, — кивнул чиновник. — Вы что-то знаете?

Леборн покачал головой.

— Лично я верю, что ваш приятель заключил договор с дьяволом, — сказал полицейский. — Помните смерти в картинной галерее, о которых писали газеты? Все они были словно сброшены с большой высоты. Мы не стали раздувать это дело, в полицейской работе хватает забот и без чертовщины. Но между нами говоря, мне очень хотелось знать, что именно произошло с этими людьми

Леборн промолчал, но порадовался предусмотрительности директора картиной галереи, который догадался взять картину под стеклянный колпак.

Объяснять полицейскому инспектору, что причиной смерти художника и посетителей картиной галереи явилось падение из-под купола на арену нарисованного цирка, он не стал.

Серьезные преступления требуют серьезных объяснении.

Догадка, в которой отсутствует логика, нормальными людьми принимается за бред.

Респектабельному критику Леборну не хотелось прослыть сумасшедшим.

Село располагалось в глухом лесу и утопало в снегах, поэтому добраться до него было весьма трудно. Неудивительно, что его облюбовали партизаны, было бы гораздо удивительнее, если бы они не воспользовались его отдаленностью.

Сюда и до войны заготовители с районным начальством ездили с большой неохотой, и слухи о жителях деревни ходили самые противоречивые, но не слишком хорошие.

Факельщики были опытными людьми, поэтому вначале выставили посты из полицаев, затем с неторопливой ленцой согнали жителей деревушки в кривобокую деревянную церковь, забили двери и подожгли здание, и только потом уже начали жечь дома, начиная с околицы.

Бензин был хорошим, а дерево просохшим — почти весь январь стояла солнечная погода, поэтому дома занимались быстро и весело, а русская церковь с голубым куполом и позолоченным крестом занялась еще быстрее.

Поначалу из церкви доносился страшный рев сгорающих заживо людей, потом жар и угарный газ сделали свое дело — крики угасли, а потом, когда рухнули вниз обуглившиеся церковные стропила, и стонать уже стало некому. И дело сразу пошло веселее. Что там говорить, эти страшные крики раздражали людей и отвлекали их от работы.

Деревушка была небольшой, и трех десятков домов в ней не насчитывалось, поэтому к трем часам дня все уже было кончено, и ушло на бревенчатые хаты не более трех ведер качественного немецкого бензина.

Не обошлось и без забавных потерь.

Ефрейтор Дитц стоял спиной к занимающемуся пожарищу, а ватные штаны его были пропитаны бензином и маслом, поэтому легко воспламенились от неосторожного языка пламени. Прежде чем пламя сбили, ефрейтор Дитц получил серьезные ожоги задницы, но это было не последней потерей, ожоги получили и иные, куда более важные части тела. Поэтому, когда постанывающего ефрейтора грузили в машину, солдаты грубовато подшучивали над ним, спрашивая, что Дитц предъявит жене, когда война закончится или же его отпустят по ранению в отпуск. Дитц сердито огрызался.

Замерзшие полицаи, постепенно стягивающиеся в деревню с окраин, грелись у догорающих домов, выпитая водка перестала греть уже к одиннадцати, а вопли из церкви не способствовали хорошему настроению. Короткий зимний день стремительно катился к концу.

— Зря немцы это делают, — сказал Ефим Дзецкий, который сидя на корточках грел мозолистые корявые руки над огнем. — Плохо будет. Мужиков-то в деревне не было. Вернутся, увидят пепелища, тут-то и начнется. Ни одной ночи спокойной не станет. Немцам — что? Они в фатерлянд свой подадутся. А нам здесь жить придется. Только вот долго ли? Найдутся доброхоты, подскажут, кто деревню палил!

— Наслушался сказок! — презрительно фыркнул старший полицай Девконский. Он в сказки не верил, он до войны три раза сидел за кражи и грабежи, а перед самым приходом немцев был арестован за изнасилование с убийством, поэтому приход оккупационной армии был для него праздником, избавлением от ответственности и, быть может, даже от расстрела. — Этих твоих мужиков теперь раньше постреляют. Деревни нет, харчиться им негде, зима вон какая суровая... А за немцем — сила!

— Постреляешь их, как же! — обиженно пробормотал Ефим, но спорить с Девконским не стал, у того и среди полицаев прозвище было — «Зверь», а уж население района бывшего зэка боялось пуще немцев — если не разорит, так постреляет. До стрельбы Девконский был великим охотником, а крови он не боялся.

— А я — верю, — неожиданно сказал молоденький худой блондин в черной шинели, на которой выделялась белая повязка с надписью «Гражданская вспомогательная сила», сделанная на немецком языке. — Мне дед рассказывал, а он, между прочим, в двадцатые годы в Балбушево десять лет прожил, избачом был. С чего бы балбушинцы такими удачливыми охотниками были? Ясное дело, они ж леса как свои пять пальцев знали... Вы как знаете, а я сразу как вернемся, в Ивчеево переведусь.

— Хорош языком чесать! — прикрикнул Девконский. — Ты можешь даже на фронт податься, если немцы тебя возьмут, а вот языком лишнее не мели, Колюня. Я ведь болтливый язык и отрезать могу, чтобы он панику не сеял! Не бывает такого, понял!

Мимо прошел обер-лейтенант Хефлер, командовавший операцией. От обер-лейтенанта, как и от всех участников акции, густо несло бензином.

— По машинам! — приказал он, даже не посмотрев на полицаев. Прусская кость, что ему жмущиеся к огню полицаи.

Правда, приказу последовали с видимым облегчением. В первую машину деловито и споро погрузились немецкие факельщики.

Полицаи в машину грузились долго, с трудом карабкаясь на высокие борта. А все почему? Факельщики друг другу помогали, подсаживали товарищей, а у полицаев каждый был сам за себя. Они и сидели под брезентовым тентом порознь, поэтому и бросало их в кузове больше, нежели немцев, сразу же затянувших песенку про Лили Марлен.

Впереди и позади грузовиков рычали двигателями два бронетранспортера.

Машины еще выбирались на Топлинский тракт, когда среди окружающих деревню сосен и елей замелькали стремительные тени. Тени выскочили к пепелищу и оказались стаей волков, которых вел огромный зверь с рыжими подпалинами и белой звездочкой во лбу. Звери остановились, глядя на дымящиеся останки домов, еще курящиеся искрами, пробежали по бывшей улике и полукольцом окружили место, где стояла церковь.

Некоторое время волки сидели неподвижно, потом подняли морды вверх.

В небе, постепенно набирающем синюю густоту, бледным молочным серпом светился месяц, рядом высветилась нетвердая звезда, к которой уплывали с земли жирные облака дыма.

Волки завыли.

Именно в это время головной бронетранспортер команды поджигателей, завывая двигателями, вылез с бездорожья на Топлинский тракт.

— Слышите? — бледнея, сказал Ефим Дзецкий. — Воют...

— Сам ты воешь, — буркнул Девконский, нервно затягиваясь самокруткой из самосада. — Все-таки суки эти немцы, обещали, что будут сигареты выдавать!

— А я тебе говорю, — настаивал Ефим. — Пришли они из леса. Не надо было детишек с мамками жечь. Худо будет!

Девконский поправил лежащий на коленях карабин, натянул на голову распущенную ушанку и закрыл глаза, всем своим видом показывая, что обсуждать поднятую товарищем тему не намерен. До районного центра оставалось еще более четырех часов ходу, и провести это время за глупыми разговорами о лесных мстителях Девконскому не хотелось.

Бледные строгие тени стягивались от пепелищ к околице бывшей деревни Балбушево. Если бы кто-то сумел заглянуть в безжизненные и остановившиеся глаза людей, которые потеряли в этот день все, то, наверное, замерз бы от скопившейся в них вьюги.

Вновь обернуться волком было привычно для каждого из них.

А дальше — если напрямик бежать через Катино болото — до райцентра было всего около часа. Поспешив, можно было перехватить машины поджигателей, медленно движущиеся по заснеженному тракту, который широкой подковой огибал болото.

Тут и сомневаться не стоило, что волки успеют.

Определить поджигателей было не так уж и сложно — бензин въедается в поры кожи и ткань шинелей, да и злоба, которая жила в этих людях, до сих пор доносилась до деревни и заставляла бегущих через болото волков нервно дрожать.

Садись к столу, капитан.

Не смотри на мусор, я его сейчас сдвину в сторону. Ребята устают так, что еле до постели добираются. Да и какая это постель, сам видишь. Садись, капитан. О чем ты со мной хотел поговорить? Журналист, говоришь? Про Чечню решил написать, про ее героев? Пиши, капитан, хорошее дело. Из какой ты газеты? Ясное дело, что «Красная звезда», это я так, прикололся вроде. Не из «Военно-исторического» же журнала! Так что тебе рассказать, капитан?

Вон, видишь, пацан слева лежит. Ага, с повязкой на руке. Это Леша Сафонов, его здесь Кирьяк зовут. Да не знаю я, что это означает. Въедливый ты, капитан. Я тебе про Лешку хотел сказать. У пацана руки золотые. За прошлую неделю восемь фугасов разминировал. А ведь их специалисты ставили. У Хаттаба других не бывает. Он им такие деньги платит, а наши пацаны во имя идеи воюют. Не понял? Поясню. Денег им не платят, жрать не дают, а результат спрашивают. Ты, капитан, словно с Луны свалился. Нет, мы так с тобой не договоримся. Давай выпьем немного? Ты на мои погоны не смотри, я контрактник. У нас все не званиями, а опытом меряется. Ты когда-нибудь «духу» глотку финкой резал? Салага ты, хоть и капитан. А мне приходилось, и не единожды. Давай, капитан, по маленькой. Ну, поехали! Во-от. Ты сальцем закуси, это сало Коле Шовкоплясу мама прислала. Только и успел посылку получить. На следующий день его снайпер подстрелил. Такие дела. Был Коля Шовкопляс и нет Коли Шовкопляса. Давай немного помянем пацана. Хороший был парень. Безотказный. На такого всегда положиться можно было. Так что ты меня хотел спросить, капитан? Что тебе рассказать, чтобы твоего читателя до самых печенок проняло? Про отрезанные головы и яйца уже столько писали, что никто и не содрогнется. Плечами только пожмут. Скажут, открыл журналист Америку... И про заложников уже писали, и не раз. А тебе, вижу, чего-то особенного хочется... Так? Ты не отводи взгляда, я ж понимаю, мужик, тебя ведь не просто так прислали, редактор изюминки хочет, а потом уже о патриотическом воспитании солдата думает. Хотя, если вдуматься, какое тут воспитание, пацаны поначалу за бабками едут. Каждый третий с законом хоть однажды не в ладах был. Такие, капитан, на героев не тянут. Ведь так?

Выпьешь? Как хочешь. А я выпью. За всех, как говорится, кого помню и люблю.

Хочешь, капитан, я тебе такую историю расскажу, что шары выкатятся? Только ведь ты не напечатаешь, не напечатаешь... Ваша газета мистики не любит, хотя какая там к черту мистика, сам все своими глазами видел.

Да не смотри ты на меня такими глазами. Не пьян я, разве немного устал. Шали знаешь? Красивое место. В мирное время там бы санатории ставить, только ведь там и раньше сплошные полигоны и стрельбища были. Может, он именно поэтому там и появился. Ты понимаешь, о ком я? Ничего ты не понимаешь. Там, в Шалях, столько загубленных душ, должен ведь кто-то о них позаботиться!

Ангел, капитан. Настоящий Ангел. Он появляется в ночь, после двенадцати. Ты не морщься, капитан, была бы у меня белая горячка, я бы чертиков видел. А тут Ангел. Настоящий. Огромный и белый. Встанет над горами, полнеба закрывает. Белый Ангел на фоне звезд. Стоит, лицо такое юное, скорбное, и крылья за спиной белым горбом топорщатся. Ты слушай, слушай. Его многие видели, только рассказывать об этом боятся. Ходит поверье, если кто-нибудь про Ангела постороннему расскажет, быть этому разговорчивому убитым. Причем заметь, в самое ближайшее время. Что говоришь? А я не боюсь. Надоело бояться. Потом, какая разница? Сегодня, завтра... Все в землю ляжем, капитан, все прахом будем. Нет на свете ничего, что бы меня держало. Особенно последнее время. Тебе налить? Как знаешь, капитан, как знаешь.

Я ведь сам из Грозного. Учился здесь, отсюда в армию призвали. Вчера Султана Бероева убили. Он со мной в одном классе учился, а при Дудаеве в боевики подался. А ведь хороший был пацан, добрый такой. А потом я его на пленке увидел, он голову мальчишке из спецназа отрезал. Тот за нож схватился, а Султан ему так лениво говорит: — Э, руку-то убери!

Ты мне скажи, капитан, как он из людей в отморозки попал? Как люди вообще из людей в бандиты попадают?

Ты меня не торопи, не запутывай, я и сам запутаюсь. Так вот, каждую ночь появляется Ангел. Белый, скорбный. Стоит над землей, словно плачет. А потом вдруг ка-ак раскинет свои крылья! И с земли к этим крыльям белые струи тянутся. Ага, белые струи! Это я так сначала думал! Души это людские, капитан, можешь мне поверить, я их вблизи видел. Лица молодые, чистые, словно земля и огонь их не коснулись. Летят вверх и теряются среди оперенья.

Эх, капитан, твоими устами... Нет, вы все такие недоверчивые, нет в вас романтики, всему вы пытаетесь простое объяснение найти. Какой к черту туман, капитан! Говорю тебе, Ангел! Его Бог за душами убитых ребят посылает... Я их сам видел, смотрел, как они летели — и Равиль Нурагметов, и Славка Золотарев, все, кто накануне в бою убит был.

Погоди немного, я налью. Давай помянем ребят. Горька ты, сладкая зараза!

И знаешь, капитан, самое страшное, что этому Ангелу разницы нет — наш это убитый или «дух». Он всех принимает. Они ведь все вверх уносились, понял? Я сначала даже обиделся, как же, думаю, так — всех под одну гребенку гребет. А потом понял. Понял я, капитан! Ему все равно, главное, что все это люди, понимаешь? Неправильно это, когда людей убивают, поэтому ему без разницы, чеченскую душу он на небо берет или русского пацана. Нельзя, чтобы людей убивали. Неправильно это. Тут у нас один верующий был, книга у него такая черная была, евангелие называется. Он мне показывал, я сам смотрел, там написано: не убий! Понял, капитан, не убий! А мы вместо этого глотки друг другу режем, шмаляем друг друга почем зря. Вот потому все убитые на этой войне люди ему и достаются. Рогатому здесь делать нечего, капитан, ему у Кремля и Белого дома самое место, только там как раз все живые, все, блин, здоровенькие. Это только мы здесь мясо, во славу Родины, во славу президента. Мы ведь люди простые, у нас иммунитета от смерти нет.

Такие дела, капитан. Ты мне не веришь. Понятное дело, я сам бы подобным рассказам никогда не поверил, подумал бы, что мне лапшу на уши вешают. Но ты можешь сам убедиться. Поговори с мужиками, пусть тебя в Шали до бывшего стрельбища возьмут. Там сейчас довольно безопасно уже, бэтээр каждый день гоняет. Выходи в полночь и смотри на восток, туда, где днем перевал видно. Сам увидишь, тогда и поймешь, что Серафим Николаев никогда не врет, Серафим Николаев только правду всегда говорит. Вот тогда, капитан, мы с тобой и поговорим.

А пока я посплю, капитан. Прошлую ночь в поиске были, да и днем поспать не удалось, надо покемарить минуток двести. Пить еще будешь? И правильно, я тоже не буду. Мы с тобой для разговора выпили? Выпили. Ребят помянули? Помянули. А просто так пить, только водку переводить. Тебя проводить, капитан? Сейчас в Грозном тихо, да и время еще детское, но сам знаешь, чем черт не шутит. Ну, смотри...

На смуглом лице старшины Серафима Николаева явственно проступала усталость, делая лицо осунувшимся и словно бы пыльным. Он наклонился, застегивая карман на колене камуфлированных штанов, встал, крепко пожал мою руку и прошел в глубину подвала, где были сооружены импровизированные нары, на которых спали бойцы. Найдя свободное место, он лег на спину и вскоре уже спал, даже не дождавшись моего ухода.

Дневальный на входе лениво смотрел на меня.

Я подошел и еще раз внимательно посмотрел в усталое лицо старшины. Попрощавшись с дневальным, я вышел на улицу. Развалины домов в быстро сгущающихся сумерках выглядели неуютно. Небеса были затянуты тучами, и на город падал мелкий дождь. Что-то не хватало в городе, я не сразу догадался даже, чего в нем не хватает. В городе не хватало жизни. Ни музыки, ни голосов, даже лая собак не слышно. Только треснет где-то вдалеке сухой выстрел или автоматная очередь резанет тишину.

Серафим Николаев был прав. Богу все равно, кто и каким образом погибнет в этой проклятой и никому не нужной войне. Поэтому он и посылает меня каждую ночь, чтобы забрать души убитых. А сюда я отправился днем, чтобы еще раз увидеть живым этого бесстрашного старшину. Помню, я очень удивился, когда увидел его там, в Шалях. Как мне показалось, он не слишком поразился моему появлению, даже не испугался, хотя другим было очень не по себе. Некоторое время я наблюдал за этим человеком. Он мне поправился, более того — я его даже возлюбил и держал против своею сердца. Трудно было и представить, чтобы один человек мог спасти столько других людей. Там, наверху, о нем уже легенды слагать стали. Кое-кто даже поговаривал, что... Сами знаете, что в этих случаях говорят. И именно потому я сегодня спустился в Грозный. Не то чтобы слишком уж поверил сплетням, но захотелось в последний раз на него посмотреть. Он ведь и здесь был прав, сегодня его имя уже занесли в черные списки Рока. Кто знает, что там будет дальше — привратник Петр уже стар и устал от своей вечной работы.

Может поэтому, а скорее всего, просто так — зря говорят, что у Ангелов нет чувств, — мне вдруг захотелось увидеть это усталое и спокойное лицо еще раз, пока в карих глазах старшины усмешливо дрожит мысль, а душа его еще не свивается в тонкий белый жгут, устремляясь в высоту к моим распростертым крыльям.

Звонок застал Сергея Николаевича Кизимова врасплох.

Нога плохо слушалась, поэтому прошло некоторое время, прежде чем он добрался до прихожей и открыл дверь. Квартира сразу же наполнилась голосами — от петушиного задиристого тенора Вики Лемасова до севшего баска Антона Невзгоды.

— Ну, старшина, совсем ты форму потерял! — шутливо отметил сержант Карамышев. — Животик обозначаться стал! Совсем физическую подготовку забросил!

Кизимов был бывшим старшиной, теперь он числился инвалидом второй группы, кем еще может быть бывший разведчик, которого с ранениями головы вытащили в бессознательном состоянии из Гудермеса через Моздок в Россию и который полтора месяца провалялся в госпитале имени Бурденко, даже не заметив, что ему сделали две сложнейшие нейрохирургические операции.

Но поправлять Карамышева не стал, а с удовольствием оглядел толпящихся в коридоре ребят. Всех их бывший старшина разведвзвода Сергей Кизимов помнил и теперь сразу отметил, что ребята пришли не с пустыми руками — в полиэтиленовых пакетах позвякивали бутылки, из кульков торчали поджаристые батоны, палки колбасы и изломанные стрелы зеленого лука.

— Куда выгружать, хозяин? — весело сказал Карамышев. — Стаканы-то у тебя есть?

— Стаканы мы купили, — тихо сказал темноволосый крепыш Сайдаков.

— Давай на кухню, — решил Кизимов и, прихрамывая, пошел в зал. — Маликов, Нехотин — за мной, надо стол поставить!

И все получилось как нельзя лучше.

Кизимов давно заметил, если к празднику не готовиться заранее и гости приходят незвано, все получается куда лучше и веселее. Как тогда, в подвале разрушенного дома по улице Звонкова, звучала гитара Сереги Борисова, только вот песни его стали мудрее и играл он лучше, чем тогда, зимой девяносто пятого. И Маликов анекдоты наконец научился рассказывать, не давился смехом, глотая последние фразы, а ждал реакции слушателей.

Разумеется, что вечер был полон воспоминаний.

— Я ему — Серега! — заливаясь, рассказывал Нехотин. — Ты где этих кур взял? А он мне говорит— ну, точь-в-точь Владимир Ильич, — в санбат, пусть раненые бульончик хлебают. А петуха все-таки пожалел, так и расхаживал он у нас по подвалу, даже людей бояться перестал. Серега ему по ночам за зерном бегал, а элеватор у духов был, так что запросто можно было нарваться. А при обстрелах наш Петя кукарекать начинал, видно, в войну ему тоже несладко пришлось. Старшина, куда петух потом делся?

— Куда, куда, — ворчливо сказал Кизимов. — мы его потом на российскую птицефабрику отдали, чтобы он там привычным делом занимался — курочек топтал!

— Вот так, — хмуро сказал Лемасов. — Чеченский петух наших российских курочек топчет.

— Пусть топчет, — не согласился Кизимов. — Лишь бы яйца правильные получались и цыплята в зеленку не уходили!

Выпили еще и, как водится, пришло время покурить на балконе. Балкон у Кизимова был хороший, лоджия целая, ему ведь квартиру, как армейскому инвалиду, дали в доме, который турки строили. Это у нас дома строят для жильцов, а турки дома для людей строят, чтобы настроение у ответственною квартиросъемщика было всегда хорошее и душа дому радовалась.

Постояли, покурили.

Кизимов оказался рядом с сержантом Карамышевым, просто стоять было неловко, а обычные житейские разговоры бывший старшина вести не мог.

— Извини, Витя, — трудно выдохнул он дым, — Не успел я тогда!

— Я понимаю, — сказал Карамышев и полуобнял Сергея Николаевича за плечи. — Ты хорошо тогда работал. Прямо как биатлонист Тихонов. Я понимаю, что не успел. Ладно, замнем, старшина. Не для того собрались!

— Нет, это долбанутыми надо было быть, чтобы в Грозный танки ввести! — послышалось сбоку, и по голосу Кизимов угадал, что рассуждает Маликов. — Они что, думали, что духи сразу разбегутся? Там ведь полно было бывших десантников. Дудаев из них, говорят, специальные подразделения сформировал — гранатометчик, огнеметчик и два автоматчика. А с майкопской бригадой вообще верх командирской глупости был, подставили пацанов!

— Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны, — продекламировал старшина. — Тебе бы, Маликов, в Генштаб, ты бы генералов быстро построил!

Маликов длинно сплюнул с балкона.

В ночной тишине раздался шлепок.

— Тех генералов, что тогда в январе ребят на улицах Грозною ложили, их можно было бы и очко бритвочкой послать чистить, — сказал Маликов. — Один мужик был, наш Рохлин. Нет, пацаны, что ни говори, а с генералом нам повезло!

— Убили Льва, — сказал Кизимов. — Говорят, что ею Тамара застрелила, а я не верю. Двадцать лет не стреляла, а только он против Бори попер, так сразу и пистолет нашла.

— Ладно, мужики, пошли в квартиру Разорались мы, а Николаичу здесь еще жить и жить, — призвал толпящихся на балконе Карамышев. — Темная история, но не нам в ней разбираться.

Водка незаметно подошла к концу.

Это тебе не в подвалах Грозного пить. Там водку привозили без учета боевых потерь, выходили дни, когда оставшимся в живых в ней купаться можно было, не только пить. Если только жуликоватые хозяйственники не загоняли ее налево.

В магнитофоне крутилась кассета с безыскусными песнями о Чечне. Имел к ним пристрастие бывший старшина разведроты Сергей Николаевич Кизимов, трогали эти песни его душу.

— Жена-то как? — спросил сержант Карамышев.

— Сам видишь, — горько и честно признался Кизимов. — На хрена ей сдался инвалид? Бегала, сучка, на сторону, пока я по госпиталям валялся. А у Бурденко меня хирург классный оперировал. Так и сказал, вытянуть я тебя, парень, вытяну, но с палочкой ходить будешь. И два осколка удалять не стал, боялся, что мозжечок повредит. А зачем я ей с осколками, пустым рукавом да пенсией?

— Ничего, старшина, — ободрил Карамышев. — Перемелется, мука будет!

— Ты и там это все время говорил, — мотнул головой Кизимов. — Не перемелется, Витя, теперь уже лучше не станет. Кому я нужен? Я и врачам-то нужен, пока бабки есть, а денег не будет — на хрена я им сдался?

— Пенсию-то большую назначили? — сменил тему Карамышев.

— Две двести, — признался Кизимов.

Карамышев зло всхохотнул.

— Не густо они нашу кровь оценили! Ладно, старшина, прорвешься, только назад не смотри.

— А куда смотреть-то? — пожал плечами Кизимов. — Впереди я просветов не вижу, светлое все позади. Тоска, брат!

За окном медленно обретал очертания мир. Словно проявлялась огромная объемная фотопластинка. Выступили из мрака угловатые очертания соседних домов, стали различимы деревья и детский городок, который заботливые турки поставили из остатков стройматериалов, которые выбросить было жалко, а в Турцию везти ни к чему.

— Засиделись мы у тебя, — спохватившись, сказал Карамышев.

Заглядывая с балкона в комнату, он скомандовал:

— Подъем, мужики! И со стола уберите, не станет же Николаич за нас корячиться. Ему трудно одной рукой посуду мыть!

Собирались недолго и шумно.

В прихожей перецеловались.

— Забываешь ты нас! — упрекнул Кизимова Карамышев. — Заглядывай, Николаич, мы ведь скучаем! Мы понимаем, трудно сейчас. Можешь без водки и без цветов.

Выйдя на балкон, Сергей Кизимов смотрел, как они уходят. Бывшие разведчики, они и сейчас шли след в след, медленно и неотвратимо растворяясь в непрочных утренних сумерках.

Они ушли, и снова Сергей Кизимов остался один.

Сев на диван, он налил себе водки и залпом выпил, чувствуя медленно захватывающий тело болезненный озноб поднимающегося давления. Он снова в который раз уже вспомнил тот самый бой, еще раз попытался все оценить беспристрастно и с горечью понял, что он все равно не успел бы со своей снайперской винтовкой, будь даже он неоднократный чемпион мира по биатлону. Ему ведь не по мишеням приходилось стрелять — по людям.

А ребята правильно сказали, он их стал забывать.

Они приходят, а их старшина у них появляется все реже и реже. Надо к ним ходить, пусть даже и без цветов.

Он лег на диване, уставившись невидящим взглядом в потолок, и стал вспоминать, кто из них и где лежит на Центральном кладбище.

Компьютерные герои живут, дерутся, порой погибают, реже одерживают победу. Все как у людей — совершая ошибку, играющая фигурка получает штрафные очки или попадает в темные подземелья Зоны, где властвуют волчьи законы и каждая серьезная ошибка грозит выходом в DOS, откуда все надо начинать сначала. Снова бежать, прыгать, увертываться от врагов, стрелять, искать друзей и союзников, выбирать в лабиринте GAME путь, который ведет к свету.

У компьютерных героев есть одно преимущество — достаточно нажать код, и ты будешь жить вечно, бесчисленно гибнуть и возрождаться, и снова бежать, снова добиваться запланированной кем-то победы, пока игра не надоест сидящему за клавиатурой, и тогда он нажмет клавишу с надписью ESC. Тогда гаснет и умирает мир, чтобы снова возродиться по желанию игрока, которое, возможно, однажды возникнет.

Если евангелисты правы, если истинен Апокалипсис, то все мы, живущие на Земле, подобны героям компьютерных игр и выполняем функции, необходимые для игры; исполнив эту функцию, мы выходим в DOS.

Страшно представить себе, что наша жизнь, наше существование и наша игрушечная душа — всего лишь цепочка кода, проходящая между двумя нагревшимися от долгой работы микросхемами, и кто-то разочарованно смотрит на экран дисплея и размышляет — не пора ли закончить неудачно сложившуюся и уже надоевшую Игру?

Вот ты уходишь по коридору.

Ты уходишь, уходишь, я тебя не вижу, только слышу твои удаляющиеся шаги.

Но это и не обязательно — видеть тебя, потому что я помню все, что нужно помнить.

Гаснущая тень в аквариуме коридора. Яркая рыбка, которая уплывает в ночь. Вот уже не слышно шагов, только живут еще твои отражения в коридорных зеркалах, или это моя фантазия пытается удержать тебя, уходящая.

Гаснет аура, тает твой след, уходящая, блекнет мир, и он уже никогда не будет прежним, как не будем прежними мы с тобой. Звездная река разделила нас. Есть такая японская гравюра — он и она, разделенные россыпью звезд. Печальный тоненький голосок, изливающий в песне свою нескончаемую тоску. Моя память почему-то бережно хранит эту боль чужих душ.

Ты уходишь, уходишь, и я не могу тебя удержать. По одной-единственной причине — меня уже нет, меня давно нет, есть лишь моя электронная тень, которая мечется в тесной тюрьме процессора. Есть только моя электронная тень, которой никогда не стать человеком. Пять миллионов гигабайт немногим шире тюремной камеры.

Я слышу тихие, медленно гаснущие шаги.

Ты уходишь, и мне страшно окликнуть тебя этим жутковатым механическим голосом, в котором нет полутеней.

В душе моей ночь, а вокруг меня давящая пустота, которая никогда не прозреет рассветом.

Представьте себе забытый всеми Урюпинск.

Даже не Урюпинск, а маленький казачий хуторок Забурдяевский, состоящий из двух десятков домишек, большая часть которых и по сегодняшний день крыта чаканом, а сквозь побелку их проступают саманные кирпичи. В одном из таких домиков с незапамятных времен живут три сестры, три древние старухи, которые постоянно что-то вяжут. Урюпинск, как Оренбург, знаменит своими пуховыми и шерстяными платками. Но дело совсем не в этом. Главное для нас — само вязание, которым старушки заняты. Одна прядет нить из грубой овечьей шерсти, хотя иногда ей попадается дивный и удобный в работе козий пух, но чаще на мотовило прялки наматывается жесткая и колючая разноцветная шерстяная нить. Нить эта поступает к другой сестре, которая вяжет что-то разноцветное и бесконечное; нити переплетаются, образуя непонятный, все время меняющийся узор. Когда клубок заканчивается, старушка зовет третью сестру и просит совета: удлинить ей эту нить или закончить хитроумным узелком.

Сестра оценивающе разглядывает рисунок и дает сестре малопонятный совет:

— Это ж Пашка Одинцов из Масловки. Совсем мужик спился, жену с детьми каждый день бьет... — и щелкает большими черными ножницами, отстригая остаток нити

Впрочем, иногда она говорит и обратное:

— Куда резать-то, это же Лукьяныч с Горловки, у него семеро по лавкам... и эту не надо, Лидочка из Масловки, красивая девочка растет...

А бывает, слова не скажет, хмыкнет только, щелкнет ножницами и гадай, чья это нить так коротко вплелась в общий рисунок.

Однажды старушки обнаружили, что вяжется не тот узор. После долгих споров они принялись распускать связанное. Сматываются нитки, развязываются узелки, тает на глазах узор. Переименовываются в прежние наименования города, распадается в клочья когда-то великая страна, вчерашние нити, образовывавшие единый рисунок, съеживаются, стараясь не касаться друг друга, и под исчезающим рисунком обнаруживаются черные и белые нити добра и зла, похожие на рояльные струны.

— Ну вот, — бормочет одна из сестер, ловко сматывая нить в клубок. — Так мы никогда не закончим. Гляди, гражданская война начинается и подрезать бесполезно... Ты распускай, распускай.

Вы чувствуете слабость? У вас неприятности дома или на работе? Вас разлюбила девушка или от вас ушел непутевый муж?

Подойдите к зеркалу. Посмотритесь в него. Взявшись за затылок, осторожно попробуйте — на месте ли еле заметный узелок.

Быть может, нить вашей судьбы уже готовятся смотать в общий клубок, и пришло вре...

Три человека утверждают, что им известен истинный Бог. Но Бог един и не зависит от места жительства пророка или его национальности. Если один знает истину, то двое других или откровенно лгут, или добросовестно заблуждаются в истинности своего знания.

В любом случае они вводят в заблуждение тех, кто им верит. Двое из троих являются обманщиками. Представим теперь, что каждому из них верит ровно треть живущих на Земле и существует три основные религии: христианство, ислам и буддизм.

При одном истинном Боге две трети человечества поклоняется ложным идолам, добросовестно заблуждаясь в их божественности.

Если Христос был сошедшим на Землю Богом, то поклонники Аллаха и Брахмы ослеплены ложью, и далее смена истинного ориентира меняет Бога, но не положение вещей: в любом случае две трети живущих обмануты и их вера ложна. Две трети верят не в Бога, а в искусственно созданный эрзац.

Поскольку религий значительно больше, а Бог все-таки один, возникает вопрос об истинности Веры.

В истинного Бога верит всего одна группа верующих. Если Вера в Бога не предусматривает различия религий, то все споры об истинности Веры излишни, и мы все веруем в одного Бога, называя его по-разному. Но если вера в Бога предполагает одну истинную религию, то существование всех остальных теряет всякий смысл. Наличие многих религий отражает географические, этнические, социальные уклады живущих, и это противоречит божественному монополизму, так как носит чисто человеческий характер: всякий воображает себе Бога исходя из собственных нужд.

Но в таком случае у человечества три пути. Один из них ложный и сводится к тому, чтобы силой оружия утвердить одну Веру, которая может оказаться ошибочной. Второй путь сомнителен — прийти к единению и создать универсальную религию поклонения просто Богу, исключив национальные и гностические признаки и отказавшись таким образом от католицизма, православия, лютеранства, законов шариата, принципов Дао и Дзен, но кто из народов признает ошибочность именно своей Веры? Третий путь трагичен для верующего и поэтому невероятен — человеческая психика нежна и не терпит изъятия нравственного стержня.

Всякий иной путь невозможен, ибо ведет к умножению ошибочных сущностей Бога. Единого и Единственного менее всего интересуют причины человеческих ошибок — найдя их недопустимыми, он срывает Печати и приказывает Ангелам вострубить в трубы.

Исходя из сказанного, сделаем окончательный вывод: либо Господу не до своих созданий, и тогда нам не грозит Страшный Суд, понятия Добра и Зла становятся относительными и не являются следствием первородного греха, либо верна религия, которую в настоящее время исповедует большинство (но это шаткий и сомнительный путь), либо...

...страшно поставить вопрос о воображаемой сущности Бога.

Все мы — те, кто жил до нас, мы сами и живущие рядом с нами, и все те, кто будет когда-то жить, — все мы похожи на метеоры, врывающиеся в земную синеву из черных звездных пространств небытия. Сгорая, мы оставляем за собой быстро гаснущий след, который называется жизнью.

Как сказал когда-то Екклесиаст: «Человек одинок и другого нет».

Кто мы на этой земле?

Мы — фантастические рыбы, и во тьме близ Млечного Пути мерцают исполинские тени Богов, расставляющих сети для уловления наших душ.

Хорошо на берегу реки!

И денек выдался удачный — поверхность воды казалась спокойной, только на быстрине кружились медленные водоворотики, увлекая на дно плывущие по воде веточки.

Мао неторопливо раздевался. Тело у него было упитанным, круглое лицо казалось невозмутимым, только в узеньких черных глазках плясали нетерпеливые бесенята.

Сталин, вытянув ноги в мягких сапожках, смотрел, как Мао расстегивает полувоенный френч и снимает английские ботинки с тупыми тяжелыми носами. Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин вяло ковырялся вилкой в китайском салате из пресноводных креветок.

— Не переплывет, — сказал Сталин. — Да и если по совести, что ему делать на том берегу?

В этом месте Янцзы была особенно широка. Правда, эта широта снижала скорость течения, и все равно, глядя на далекий противоположный берег, казалось страшновато за решившегося на плавание человека, пусть даже он делает это на спор.

— А может, и переплывет, — осторожно сказал всесоюзный староста. — Китайцы упрямые, уж если им что-то втемяшится в башку, так и будут работать, пока задуманное не выполнят. Ты, Коба, ихнюю Великую стену видел?

— От врага отгораживаться не надо, — по-грузински напирая на гласные, сказал Сталин. — На врага надо нападать и бить, пока он не попросит пощады. А потом, — подумав, добавил он, — надо раздавить его окончательно и выпить бокал вина.

Кстати, Лаврентий, у нас еще «Хванчкара» осталась?

— Айн момент, — неизвестно откуда появившийся за спиной вождя Берия сделал загадочный жест рукой и исчез в кузове армейского ЗИСа, откуда появился, ловко держа в каждой руке по две бутылки. — Как ты любишь, Коба, — урожая сорок пятого года!

Мао остался в белых хлопчатобумажных трусах, подошел к воде, присел на корточки и поплескал себе на пухлую безволосую грудь.

— Нервничает, — сказал Берия. — Значит, в силах своих не уверен. А настоящий вождь должен обладать уверенностью в себе. Как ты, Коба!

Китайцы за соседним столиком о чем-то горячо заспорили. Голоса у них были хриплыми, но не злыми. Больше всех горячился Го Мо-Жо, он даже пытался встать из-за стола, но ему не дали.

— Жалко китайца, — неожиданно сказал до того молчавший Чапаев, встал и принялся раздеваться. Портупею и шашку он положил на стол, туда же последовал маузер в облезшей лакированной деревянной кобуре, одновременно служившей прикладом. Чапаев снял и аккуратно повесил на стул свою неразлучную бурку, галифе и гимнастерку и остался в белой нательной рубахе и таких же кальсонах. На груди у него болтался на черной тесемке серебряный крестик. Сталин неодобрительно посмотрел на Чапаева, осуждающе поцокал языком, но вслух ничего не сказал.

— Пропадет ведь китаеза, — объяснил свои действия Чапаев. — А я всеж-таки Урал в свое время переплывал. С рукой израненной. Пособлю, как тонуть станет!

Движения у него были не совсем уверенными, понятное дело, перебрал накануне с китайскими полководцами, когда оперативное совещание проводил, а вином разве опохмелишься? Чапаев подошел к воде, тоскливо посмотрел на противоположный берег и размашисто перекрестился.

— Вот, — сказал Калинин, ловко разливая по высоким бокалам густую, как мед, «Хванчкару», — вот пример истинного интернационализма. Дна не знает, течения не знает, а бесстрашно бросится в воду и поплывет вслед за китайским товарищем. Вася, иди, пригубь, все-таки широко здесь, когда еще назад возвратитесь!

— То-то и оно, что вслед, — мрачно сказал Сталин. — А надо, чтобы впереди, на лихом коне!

— С лошадью и любой монгол переплывет, — сказал Мао, мочась в воду. — А вот только опираясь на свои силы... Это не каждый сумеет!

— Ты кому это показываешь, а? — вдруг заинтересовался Берия. — Совсем совесть потерял, да?

— Товарищу Троцкому, — сказал Мао. — Он сидит на том берегу и в бинокль на нас смотрит.

— Троцкому можно, — милостиво разрешил Берия.

— Неправильно мыслишь, Лаврентий, — наслаждаясь вином, сказал Сталин. — Троцкому нужно показывать! Всегда и во всем, и при любых обстоятельствах.

— Я и сказал — должно, — вывернулся Берия. — Ты просто не расслышал, Коба!

— А к вопросу опоры на свои силы, — Сталин поднял бокал и сквозь темно-алое пламя вина посмотрел на соседний столик. — Мы, русские, никогда не боялись опереться на собственные силы. Даже во время интервенции мы верили, что справимся и с Антантой, и с американскими империалистами. Мао, выпей вина, согреешься немного. Вода-то, наверное, холодная?

Мао Цзедун вернулся к столу, поднял бокал:

— Ну, за то, чтобы расцветали все цветы! — сказал он.

— Э, нет, — возразил Сталин. — Нельзя. Надо внимательно смотреть, что сажают другие. А вдруг они сажают сорняки? Что надо делать с сорняками, Лаврентий?

— Беспощадно выпалывать! — мрачно сказал Берия. — Иначе они загубят все поле.

— Мы поплывем сегодня? — Чапаев поправил усы. — Думаете, приятно в кальсонах у стола прогуливаться?

— Погоди, товарищ Чапаев, — мягко сказал Сталин. — Не видишь, у нас тут партийная дискуссия наметилась. Так вы не изменили своего тоста, товарищ Мао? Вы по-прежнему не согласны с нами?

И по желтым тигриным глазам было видно, что не одобряет он поведения товарища Мао и его тосты, как не одобрял клику Тито-Ранковича и поведения еврейских эмигрантов в Израиле. Потому и на «вы» с ним заговорил.

— Мы будем сажать мак, — твердо сказки Мао. — Предлагаю выпить за красные маки, товарищ Сталин!

— Мак это хорошо, — неторопливо сказал Сталин. — Мак — это очень перспективно.

— Мне нравится, что они его будут сажать, — торопливо сказал Берия.

— Да, мак — это замечательно, — мечтательно сказал всесоюзный староста. — Помню, при царе, когда еще на заводе работал — получишь деньги, зайдешь в булочную Филиппова, там такие крендельки с маком продавали, просто объедение. А наш Микоян о маке забыл, у него даже ситный хлеб сразу черствым испекается. Надо ему указать на недостатки.

— Думай, что болтаешь, — вполголоса посоветовал Сталин и поднял бокал: — За красные маки!

Все выпили.

— А я помню, китайский балет приезжал, — закусывая красным мясом семги, невнятно сказал Калинин. — Так и назывался — -Красные маки». Ох, и балеринки в нем были, ох, и балеринки! — всесоюзный староста плотоядно прищурился и погладил острую бородку. — Да, умеют китайцы подбирать красивых девиц для искрометных танцев!

— Думай, что говоришь! — уже грубо сказал Сталин. — А лучше вообще не говори, просто думай!

Китайцы за соседним столиком снова горячо заспорили.

— Не нравятся мне их споры, — сказал Сталин. — Надо тебе, товарищ Мао, к ним повнимательнее приглядеться, понять, нет ли среди них скрытых врагов. А еще лучше — заведи себе хорошего Лаврентия, он за ними сам доглядит, а тебе доложит. Помнится, у нас тоже одно время крикунов хватало. А потом ничего — стихло все.

— Я для них книжку напишу, — пообещал Мао. — Как спорить, о чем спорить, к чему стремиться.

— Это уже оппортунизмом попахивает, — с жесткостью в голосе сказал Сталин. — Зачем же новые книжки писать, пусть хоть старые прочитают. Ты, товарищ Мао, «Капитал» Маркса читал?

— Толстая она больно, — признался Мао. — В Особом районе для чтения только ночи и были. А как «Капитал» ночью читать? Бывало, откроешь ее на пятьсот седьмой странице, а к пятьсот восьмой, глядишь, уже утро наступило.

— Я тоже, — сказал Сталин. — Но если бессонницей страдаешь, «Капитал» — самое то. За неделю от бессонницы избавляешься. Помню, Молотов мучился, я ему Маркса из своей библиотеки дал, так через неделю спал, как сурок, однажды даже встречу с Риббентропом проспал. Но ведь есть и хорошие книги, товарищ Мао. Ты мою работу «Вопросы языкознания» читал?

— Два раза, — сказал Мао. — Очень хорошая книга.

— Почитай еще раз, — посоветовал Сталин, — если, конечно, с того берега вернешься. Ну, как у нас, русских, говорят, долгие проводы — лишние слезы?

— Вот это правильно, — обрадованно крикнул Чапаев, торопливо наполняя бокал до краев. — Ну, за то, чтобы плылось хорошо и волна не мешала!

Кадык на его горле задергался. На усах осталась красная пена, словно Василий Иванович только что врагу горло перекусил.

Берия напялил на нос пенсне, долго и внимательно разглядывал Чапаева, потом бросил пенсне на стол и что-то пробормотал по-грузински.

— Конечно, это не Куру переплыть, — сказал Сталин. — Но ты, Лаврентий, говори по-русски. Товарищи тебя не понимают. Тебе бы понравилось, если бы мы с товарищем Мао говорили по-китайски?

То, что Сталин может говорить по-китайски, немного смутило верного подвижника, и он нервно забарабанил пальцами по столу. Хотя ничего удивительного в том не было. Тот, кто разбирается в вопросах языкознания, вполне мог говорить по-китайски. Сам Берия в языкознании был небольшим специалистом, он даже говяжий язык от свиного отличал с трудом.

Чапаев поставил бокал на стол, потер руки и потянулся за маузером.

— Пистолет-то тебе зачем? — удивился Калинин. — Ты ж, Вася, вроде в заплыв собирался?

— А как китайскому товарищу станет нехорошо? — Чапаев сунул маузер за пазуху. — Река-то вон какая широкая! Не дай бог, судорога случится, как у меня на Урале, тут я ему и подмогну.

— Как же ты ему подмогнешь? — еще больше удивился Калинин, и даже бородка его клинышком встала.

— А тем и подмогну, — весело подмигнул Чапаев, — что мучиться человеку зазря не дам. Горький что писал? Сострадание к человеку должно быть. Сострадание!

Он весело хлопнул председателя Мао по спине:

— А как у вас, товарищ, крокодилы в реке не водятся?

— Не водятся, — недовольный фамильярностью красного командира Мао освободил плечо от его тяжелой руки. — С ними давно уже справился великий китайский народ. Он такой великий, что крокодилов на всех не хватило.

— Это хорошо, — с расстановкой сказал Чапаев. — Это просто замечательно, а то я ненавижу, когда за мной какая живность гоняется. Ну, с Богом? Ты, Михал Иваныч, пока мы с китайским товарищем брассом заниматься будем, орденки мои и сабельку посторожи. Приглядывай, а то вон у того стола, — красный командир показал на веселого от китайской водки маотай Линь Бяо, — чисто бандитские морды сидят. За товарища Сталина я ручаюсь, а этот запросто спереть может.

— Лаврентий посторожит, — сказал Сталин, неторопливо доставая трубку из нагрудного кармана. — За него не беспокойся, у него самого орденов куча. А сторож он хороший — если что, руку оттяпает по самое не хочу. Плывите уж, а то товарищ Мао уже гусиной кожей покрылся, замерзает человек.

Мао подошел к самой воде и принялся выполнять упражнение цапли, готовящейся к утренней охоте.

Некоторое время Чапаев изумленно смотрел на него, почесывая грудь через расстегнутый ворот нательной рубахи, потом сказал:

— Ну, народ! Простой лезгинки сплясать не может! Вот у меня в дивизии был грузин — Авто Кантарадзе! Вот тот плясал! Ох, и плясал! Один раз его на расстрел беляки повели, так он лезгинку заплясал, а пока они на него глазели, Авто боком, боком, — и ушел от пули. А этот... Нет в нем душевной бодрости, вялость одна! Прям лебедь умирающий!

— Этот... Кантарадзе... он из Гори был? — спросил Сталин.

— А черт его знает, — простодушно признался Чапаев. — Я как-то не спрашивал, а потом и не у кого стало — зарубили нашего Авто в отчаянной сабельной рубке.

— Лаврентий, — сказал Сталин. — Надо выяснить судьбу семьи героя гражданской войны Авто Кантарадзе. Вдруг у него остались дети?

Берия заглянул в засаленную записную книжку, долго листал ее, потом хмыкнул и сказал:

— Этот самый Кантарадзе, товарищ Стадии, родственник эмигранта Жвании, а тот активно выступал против установлении Советской власти в Грузии.

— Вот-вот, — кивнул Сталин. — Я и говорю, надо посмотреть, может, дети остались или другие родственники.

Чапаев зашел в воду по колено и бодро крикнул:

— Холодная, ч-черт!

— Это хорошо, — сказал Калинин. — Значит, раки есть!

— А вот Мао выловим, как потонет, гады и посмотрим, сколько их здеся, — пошутил Чапаев и плеснул себе в лицо водой из реки. — Освежительно!

Плеснул еще раз, повернулся к Мао и требовательно спросил:

— Так мы поплывем, али ты танцевать наладился?

Мао опустил ногу и вошел в воду. Некоторое время он шел по мелководью, пока не оказался в воде по пояс. Он опустил руки в воду. Со стороны не очень было понятно, что именно он делает, но Чапаев одобрительно сказал:

— Соображает! Главное, чтобы низы к водичке привыкли, тогда она теплее кажется.

Мао присел, опускаясь в воду, и поплыл, разводя и сводя под водой руки. Над водой виднелась только темноволосая, с обозначившимися залысинами голова. Чапаев, прищурясь, смотрел ему вслед.

— Экономно плывет, — одобрительно отметил он. — Одно слово — китаец. Но ошибок много.

— Ты собрался плыть, так плыви, — сухо сказал Берия. — Как от беляков драпать, так Урал ему по колено был, а тут нате вам — тренер по плаванию, недостатки других подмечает.

— Зарубил бы я тебя своей твердой крестьянской рукой, — с сердечностью сказал Чапаев. — Да вот товарищ Сталин говорит, подожди чуток, Василий Иванович, время к тому не пришло!

Берия пристально посмотрел на Сталина и обиженно замолчал.

Чапаев еще раз перекрестился, ухнул и бросился в воду, разбрасывая фонтаны брызг.

Мао уже отплыл довольно далеко, когда за его спиной послышались всплески и жадное отфыркивание, словно дельфину не хватало воздуха или кит после погружения на глубину отдыхал.

Вскоре Чапаев его догнал.

— Слышь, китаеза, — сдавленно и удушливо сказал он, — Не гони, не на скачках. Река вон какая широкая, нам еще плыть и плыть!

Догнав председателя, Чапаев тоже перешел на брасс и доверительно сказал:

— Маузер утопил! Как же я теперь без маузера? Именной ведь был, мне его всей дивизией дарили!

Мао сосредоточенно загребал руками.

— Ты что молчишь? — спросил Чапаев. — Силы бережешь?

— Думаю, — сделав паузу, отозвался Мао.

— И о чем же ты думаешь? — удивился Чапаев. — Интересуюсь я. о чем на воде думать можно? Я вот думаю только про то, сколько нам осталось до другого берега. Доплывем мы али пора назад вертать? А ты про что думаешь?

— А я думаю о будущем китайского народа, — сплюнул воду Мао.

— Нате вам, — плевок красному командиру не понравился, и он благоразумно чуточку отстал. — А чего о нем думать? Детишки рождаются? Урожай собираете? Главное, чтобы было что жевать и чем жевать. И чтобы детишки рождались. Тогда будущее у любого народа будет.

— Я про светлое будущее думаю, — Мао перевернулся на спину и стал отдыхать. Янцзы медленно несла его по течению.

Чапаев плавать на спине не умел, поэтому он принялся кругами плавать вокруг Мао, уважительно косясь на выступающий из воды пупок.

— Стало быть, про коммунизм? — уточнил он. — А ты, Мао, за какой Интернационал? За первый или за второй?

— Я за особый путь развития, — признался Мао, глядя в безоблачное синее небо. — У европейцев свой путь, у Азии — свой.

— О как! — Чапаев замер на месте. — А мы каким путем идем?

— А вы евроазиатским, — сказал Мао. — На вашей стране два материка задницами столкнулись, потому у вас все так и получается — что ни сделаете, все удивительно выходит.

— Это точно, — согласился Чапаев. — Мы что ни сделаем, все через задницу получается. Знаешь, Мао, я вот думал, почему у нас так все получается. А ты в корень смотришь. Спасибо, разъяснил. Теперь и жить легче будет, всегда легче, когда знаешь, почему все так, а не иначе. А ты, значит, для своих все придумал уже. Так чего же мрачный такой?

— Потому и мрачный, — Мао перевернулся на живот и вновь поплыл. — Достижение светлого будущего возможно только кровавым путем. Иным способом равенства, братства и всеобщей любви не добиться.

— Это я понимаю, — согласился Чапаев, устремляясь за председателем. — Сам посуди, какая любовь может быть промеж мной и, скажем, белым офицером? Пока его сабелькой не достанешь, он в тебя так и норовит из «трехлинеечки» али «нагана» попасть. Тот светлое будущее и станет строить, кто живым останется. Иначе и быть не может.

— То-то и оно, — печально вздохнул Мао. — Только у вас сто пятьдесят миллионов надвое делить надо, а у нас чуть ли не миллиард.

— Долго сабельками махать придется, — вздохнул Чапаев.

— Ну, почему — сабельками? — удивился Мао. — Можно мотыгами.

Некоторое время он сосредоточенно плыл вперед. Противоположный берег потихонечку приближался. Чапаев отстал. Наверное, задумался о перспективах китайского народа.

На берегу, оставленном пловцами, Лаврентий Берия надел пенсне и принялся внимательно разглядывать оставленные Чапаевым ордена.

— Слушай, Коба, — сказал он, — а ты знаешь, что первый орден Красного Знамени ему вручал Троцкий?

— Интересно, — лениво сказал Сталин, попыхивая трубкой. — Табак паршивый. Лаврентий, ты бы принес папиросы «Герцеговина Флор».

— Сейчас принесу, — Берия положил орден на место. — Но мне кажется, что ты, Коба, проявляешь политическое благодушие. Где наш пловец?

— Вон он, — Сталин трубкой показал на торчащие из воды руки. — Ныряет.

— Дно меряет, — догадался Калинин, — у нас в Твери мы мальчишками завсегда дно мерили, но там речка неширокая и глубина в ней небольшая была. А здесь! — он выразительно поежился.

— Так ты говоришь, раки здесь есть? — повернулся к нему Сталин.

— Должны быть, если китайцы всех не сожрали, — прикинул всесоюзный староста. — Уж если они с крокодилами справились, раков и подавно подчистую могли подмести.

От грузовика вернулся Берия, держа в руках черно-зеленую коробку папирос.

— Я к тому, что тень бросать не надо, — продолжил он свою мысль, — а разобраться в их взаимоотношениях просто необходимо. Все, кто ордена от Троцкого получал, врагами народа оказались — Блюхер, Тухачевский, Примаков...

— Нырнул, — сказал Сталин. — Товарищ Калинин, смотри, где он вынырнет?

В напряженном молчании прошло несколько секунд. Слышно было, как за соседним столиком спорят китайцы — то ли они пари заключали на своего вождя, то ли гадали, вынырнет Чапаев или останется в загадочных водах великой реки Янцзы.

— Нет нигде, — с некоторой растерянностью доложил всесоюзный староста. — Боюсь, потеряли мы героя.

— Жаль, — Сталин склонил голову и принялся раскуривать погасшую трубку. — Нелепая смерть. Человек должен гибнуть с пользой для общества — либо на поле боя, либо на лесоповале. Будем считать, что Василий Иванович погиб на поле сражения с белыми, — он подумал и рубанул рукой, в которой держал трубку. — Так будет политически правильно, товарищи. Лаврентий, эту мысль надо донести до трудящихся масс — мягко, доступно, но так, чтобы никто в этом не сомневался.

— Сделаем, — сказал Берия, задумчиво вынимая из ножен осиротевшую саблю, и взмахом ее разрезал воздух.

Тонко запела сталь, гомон за соседним столиком разом оборвался. От китайского столика отделился Го Мо-Жо и подошел к Сталину с чашкой горящего маотая.

— За здоровье вождя мирового пролетариата! — горячо сказал он и лихо опрокинул горящую водку в рот. Китайцы за столиком принялись радостно рукоплескать.

— Молодец! — сказал Сталин. — Садись с нами, товарищ, выпей «Хванчкары»! Лаврентий, у нас еще осталась «Хванчкара»?

— Айн момент, — сказал Берия и поспешил к грузовику, держа чапаевскую саблю под мышкой. Обратно он вернулся с четырьмя бутылками «Хванчкары», но без сабли.

Сталин вопросительно посмотрел на него.

— Я у себя в особняке музей делаю, — сказал Берия. — Гражданской войне он посвящен. Эта сабля будет одним из основных экспонатов. Шутка ли — сабля легендарного Василия Ивановича Чапаева, погибшего в боях с бело-чехами на реке Урал!

— Бурку тоже в музей возьми, — сказал Сталин. — И ордена.

— Ордена возьму, — охотно сказал Берия. — А бурки не надо, очень от нее козлом воняет. Нина Теймуразовна ругаться будет.

Сталин смерил его прищуром желтых тигриных глаз и что-то пробормотал по-грузински.

— Зачем говоришь, что для двух козлов одного особняка мало будет? — обиделся Берия.

— Это я для тебя сказал, — вздохнул Сталин. — А ты мои слова для чего-то на русский перевел!

Он встал и неторопливо прошелся по берегу, придерживая больную сохнущую руку здоровой. Берег шевелился — для замаскировавшихся грузин из охраны Сталина вождь был все-таки слишком тяжел.

— А где товарищ Мао? — спросил вождь.

— Плывет, — щурясь на речную даль, сказал всесоюзный староста. — Вон его голова чернеет!

— Упрямый какой, — пробормотал Сталин. — Есть в нем какой-то мятежный дух. Кинул товарищей в краю родном и поплыл. Что ищет он на том берегу?

— Связей с международным троцкизмом, — подсказал из-за спины Берия.

— Русский народ и китайский народ — братья навек! — возразил от столика Го Мо-Жо, счастливо уткнувший нос в бокал с «Хванчкарой». Видно было, что вино ему пришлось по душе.

— Правильно, — Сталин повернулся к нему и трубкой описал полукруг. — Но всегда надо ставить вопрос: а что по этому поводу думает грузинский народ?

— Василия Ивановича жалко, — неожиданно огорчился всесоюзный староста. — Какой был человек! Какой человек! Джигит!

— Кстати, — Сталин повернулся к верному помощнику. — Надо, Лаврентий, посмотреть, не было ли в родословной Чапаева грузинских корней? Надо внимательно посмотреть, Лаврентий!

— Да что там смотреть, Коба! — кивнул Берия. — Мать у него была полугрузинка. А прапрадед — чистый грузин. Родом из Гори. Я знаю, мне не раз докладывали. Цховребошвили была их фамилия.

Мао плыл к берегу.

До него уже оставалось совсем немного.

Мао перевернулся на спину и снова принялся отдыхать, глядя в спокойные синие небеса. Ради политического и экономического союза с Россией можно было попить «Хванчкары». Пока приходится считаться с русскими, пусть их, как писал московский поэт Маяковский, сто пятьдесят миллионов, а китайцев в семь раз больше. Ведь еще саблями и мотыгами работать придется, внутреннего врага искоренять. Хорошо, что дети в Китае часто родятся и семьи, где их много, в провинциях не в редкость. Можно быстро наверстать упущенное, надо только постараться. Лиха беда — начало! А потом на планете каждый третий будет китайцем. А потом — каждый второй. Так и будет, пока не останутся одни китайцы. Как учил великий Конфуций, надо смотреть в суть и не отвлекаться на частности. А Китай, великий Китай, будет прирастать Сибирью. И еще он будет прирастать Индокитаем. И Южной Америкой. Да и Северной Америкой тоже. А там, глядишь, прирастем и Европой. Главное — смотреть в суть и не отвлекаться на частности.

Он устало перевернулся на живот и поплыл к берегу. Пресноводные креветки щекочуще кусали председателя за ноги, бессовестно, как русские девушки, лезли в трусы. До берега оставалось совсем ничего.

— Ты смотри — доплыл! — с некоторым удивлением сказал Сталин. — Вот настырный! Лаврентий, надо посмотреть, не было ли у него в роду грузин? Внимательно надо посмотреть!

— Да что там смотреть, Коба! — горячо сказал Берия. — Мать у него была полугрузинка. А прапрадед — чистый грузин. Родом из Гори. Я знаю, мне не раз докладывали. Цховребошвили была их фамилия.

— Говорят, у Чапаева в роду тоже Цховребошвили были, — задумчиво сказал Сталин. — Как эго могло получиться, Лаврентий?

— Запросто, — не размышляя ни секунды, отозвался верный сподвижник. — Братья они. Близнецы. Как Ленин и партия.

— Неправильно говоришь, — наставительно заметил вождь. — Надо говорить — партия и Ленин. Торопиться не надо, жизнь сама покажет, кто из них матери-истории более ценен. Торопиться не надо, вопрос уж очень щекотливый!

Го Мо-Жо, сидящий рядом с Калининым, вдруг затянул старинную грузинскую песню «Сулико». Калинин подтянул ему вторым голосом. Сидящие за соседним столиком их поддержали. Вскоре не выдержала и грузинская охрана — выбравшись из песка на берегу, охранники начали вторить поющим.

— На здоровие! — сказал Берия, протягивая вождю инкрустированный рог с «Хванчкарой».

Мао устало выбрался на песок.

С противоположного берега ветер приносил обрывки грузинской песни, исполнявшейся дивными сильными голосами. Мао обернулся. Чапаева на воде видно не было — видимо, раков ловил.

Из бамбуковой рощи вышел невысокий худощавый человек с седой бородкой и в темном пенсне, подошел к Мао, присел рядом с председателем и участливо спросил:

— Устали? Ну, и как вам на нашем берегу?

— Идите к черту, Лев Давидович! — грубо сказал Мао. — Какой еще ваш берег? Тут, — он обнял песок руками, — вся земля — китайская!

Он устало закрыл глаза, и неожиданно на него снизошло вещее видение. Со стартовой площадки в Нанкине устремилась к звездам огненная ракета с гордым названием «Великий поход». Устремилась, чтобы принести великому Китаю звезды и то, что вращается вокруг них.

— Поехали! — весело закричал первый тайский астронавт.