Вот уже которую неделю грозная Гермиона Флит, старейшина черного квартала Вашингтона, не знала ни сна ни покоя. Она поворачивалась с боку на бок и никак не могла устроиться, очень уж болели все кости. Да и этот странный влажный июнь вконец ее замучил. А ведь до тех пор Гермиона стойко держалась, не поддаваясь старческой немощи. Конечно, она уменьшилась в росте и усохла, но была по-прежнему неутомима и продолжала заниматься устройством свадеб, пикников и благотворительных балов в своем приходе. Не зря же священник прозвал ее Железной Мадонной.

Но и это осталось в прошлом.

Поблекшими из-за катаракты голубыми глазами она поискала среди цветочков на обоях портрет покойного мужа. Большую фотографию во весь рост в овальной раме, рядом с дипломом, выданным доктору Джеймсу Флиту, в рамке под стеклом. Но она ничего не видела и, лежа на боку, могла только представлять себе фигуру, так давно смотревшую на нее со стены. Всей душой она молила мужа вмешаться, взывала к нему о помощи.

Сегодня ночью Гермионе не удавалось даже сформулировать проблему отчетливо: стоило только подумать об этом, и со страхом уже не совладать. А ведь ей было не привыкать к тревоге из-за того, что вытворяли ее дети!

Доктор, несомненно, знал у себя на небесах, что задумала их дочь Женевьева. Слухи не могли не дойти до него.

Говорили, что Женевьева в Нью-Йорке снимала квартиру у хозяев, которые не были черными.

Больше того – поселилась в квартале, где и ее соседки – продавщицы, швеи, прачки – тоже не были черными.

И настолько ладила с новыми подругами, что только с ними теперь и зналась.

С белыми.

Еще говорили, что Женевьева никому не рассказывала, откуда она родом, на каких улицах, в каком квартале Вашингтона выросла. Но как ее соседкам этого не знать? Женевьева была замужем за одним из самых известных в стране черных активистов. Да, он ее бросил. Да, ей теперь незачем упоминать о нем и даже о самом его существовании.

Но чтобы переметнуться на другую сторону и предать свою расу!

Вот в чем все дело. Старуха добралась до сути того, что не давало ей покоя.

Да, Женевьева выглядела как белая. И что с того? Внешность обманчива, только сами белые и попадутся на эту удочку. Они не знают черной общины, не понимают ее, не различают нюансов. Никто из цветных, взглянув на Женевьеву, не ошибся бы насчет ее происхождения.

По правде сказать, смешение рас продолжалось в стольких поколениях семьи Флит, что у многих ее членов были светлая кожа и «европеоидные» черты лица. Если один из четырех сыновей Гермионы и вышел черным, то обе дочери – миниатюрные, с золотистыми волосами, зелеными глазами, тонким носом – в точности отвечали распространенным у белых канонам красоты. Как и их мать.

Старая Гермиона в девичестве звалась Гермионой Питерс и принадлежала к большой семье музыкантов-мулатов, обосновавшейся в Вашингтоне в XVIII веке. Ее дед, раб, отпущенный на волю в 1797 году, выкупил у бывшего хозяина своих жену и пятерых детей.

Доктор Флит, тоже мулат, получил медицинское образование благодаря Американскому колонизационному обществу – организации, основанной белыми с целью вернуть в Африку всех черных, поскольку считалось, что они никогда не смогут прижиться в цивилизованном обществе. Темнокожих врачей готовили к работе в американской колонии Либерия в Западной Африке. Общество оплатило обучение троим врачам… и все трое отказались покидать США. Муж Гермионы был одним из них.

Доктор Флит лечил черных почти тридцать лет. Он тоже был музыкантом – не только врачом. Дирижировал гимнами во время церковной службы, а на благотворительных балах аккомпанировал жене на скрипке. Сама Гермиона играла на фортепиано. Страсть к классической музыке объединяла их, даже своим трем сыновьям они дали имена Моцарт, Беллини и Мендельсон.

Теперь Моцарт был владельцем типографии, Беллини – учителем. Мендельсон умер в юности, не успев найти свое место в жизни. Их сестры, Женевьева и Медора, пошли по стопам матери, стали преподавать музыку в начальных классах. Женевьева не только была чудесной музыкантшей, но и страстно любила литературу.

Словом, в своей общине Флиты принадлежали к самой образованной части буржуазии. В глазах друзей они даже воплощали собой «черную элиту Вашингтона». И вот парадокс: с виду их можно было принять за белых.

Теперь, на закате долгой жизни, в течение которой благодаря Гермионе все ее многочисленное семейство – шесть братьев с женами, шестеро детей с супругами, тридцать племянников и двадцать внуков – оставалось сплоченным, объединенным общими привычками, традициями и верованиями, она вынуждена была наблюдать, как перед ее любимыми людьми разверзается пропасть.

Одной из причин катастрофы, которую она предчувствовала, было отступничество этого эгоистичного и безответственного чудовища – ее зятя. Знаменитого профессора Ричарда Теодора Гринера, мужа Женевьевы. Сущее наказание с первого дня.

Рик Гринер мог сколько угодно считаться самым умным из черных адвокатов своего поколения, самым блестящим черным оратором, самым энергичным и, вероятно, самым успешным из черных активистов, но в конечном счете это он погубил счастье всех близких. Бич Божий.

Конечно, Гермиона понимала дочь, которая так верно и пылко любила мужа и так долго его поддерживала, невзирая ни на что. Все, что Гринер говорил в защиту своего народа, все, что Гринер делал для просвещения собратьев и для того, чтобы привести их к свободе, не могло не восхищать. Ее и саму пленили красноречие и энергия Рика. Он обладал таким даром убеждения! И обаянием, позволявшим ему входить в любые двери и взбираться на самые недоступные вершины.

Чем он прославился? Неслыханными вещами! Он был первым черным выпускником Гарварда. Первым черным штатным преподавателем на кафедре философии в Южном университете. Первым и до сих пор единственным черным, добившимся того, чтобы Верховный суд штата Южная Каролина подтвердил его диплом адвоката и право на практику.

А ведь он, видит Бог, прошел огромный путь! Внук пары беглецов – раба, родившегося в Африке, и мулатки, – которым удалось перебраться на север и поселиться в Балтиморе. У него не было ничего, чтобы возвыситься в этом мире. С одиннадцати лет ему пришлось работать, чтобы прокормить мать. Ничего, кроме гордости уличного мальчишки и кулаков. Ничего за душой, кроме невероятной жажды знаний, любопытства к миру, работоспособности, упорства, красноречия и притягательности. Разве не нашел он себе белых покровителей, которые оплатили его учебу в колледже? А потом – других белых меценатов, которые везде поддерживали его кандидатуру.

Старая Гермиона и не отрицала его заслуг. Одной лишь силой воли Рик Гринер попрал все законы судьбы и получил невероятную должность, в которую вскоре вступит: станет первым консулом афроамериканского происхождения. Он только что получил назначение в Россию. Да-да, Гермиона не отрицала выдающегося ума своего зятя.

И все же она отказывалась признать несправедливым свое отношение к нему на протяжении многих лет. А тем более – вопиюще несправедливым. Не в обиду клану Флитов будь сказано: Ричард Теодор Гринер принадлежал к числу выдающихся людей, которые сражаются за честь человечества. Его вера в будущее цветных собратьев, пыл, с которым он защищал их и делился с ними знаниями, в моральном отношении ставили его намного выше большинства простых смертных. Он все принес в жертву своей битве за равенство и справедливость.

И тем не менее, кипятилась Гермиона, в личном плане он – ничтожество. Доказательством она считала то, что он бросил ее дочь и пятерых детей после двадцати пяти лет брака. На самом деле супружеские проблемы Женевьевы начались не вчера, и брошена она была давно. По правде говоря, все началось, едва они поженились. Гермиона помнила дату: 24 сентября 1874 года. Через год после того, как она сама овдовела.

Покойный Джеймс Флит познакомился с Риком, когда тот ухаживал за их дочерью, и понял, с фанатиком какого рода имеет дело. Пусть этот молодой человек с гарвардским дипломом, казалось, полностью гарантировал лучезарное будущее, доктору он не нравился. Кто его родители? Из какого он прихода, из какой общины? Озадаченный доктор отказал ему в руке Женевьевы.

Старый Флит был слишком консервативен. После его кончины Гермиона уступила настойчивости влюбленных. Это было ошибкой. Но кто тогда мог оценить, насколько крупной?

Женевьева, при всей ее мягкости и сговорчивости – на редкость легкий характер, – была упорной. И знала, чего хочет. Под внешней покорностью скрывалась сильная женщина. Больше года она ждала своего часа, убеждая мать дать согласие, и добилась своего.

Гермиона узнавала в дочери собственное упрямство и ту веселость и любовь к жизни, которые позволяли при любых обстоятельствах не сбиться с курса. Она знала, что дочь выстоит в худших невзгодах. О да, она могла похвастаться тем, что хорошо воспитала свою девочку! Привила ей вежливость, манеры, умение прекрасно выглядеть. И способность держать удар.

И потом, Женевьева была так влюблена…

Надо признать, что в то время он всем был хорош. Высокий, стройный, элегантный, с приобретенной в Гарварде аристократической учтивостью, обладавший чертами, с которыми он тоже мог сойти за белого, – Рик выделялся в любой толпе.

Не говоря уж о том, что таким образованием, как у него, могли похвастаться в Соединенных Штатах очень немногие цветные мужчины!

Все это казалось таким далеким!

Далеким, как те двенадцать лет после войны Севера и Юга, когда белые решили провести опыт интеграции, уравняли цветных мужчин с остальными гражданами и дали им право голоса. Двенадцать лет с начала полного надежд времени, периода Реконструкции, – до отвратительных «законов Джима Кроу» 1877 года со всеми сопровождавшими их мерзостями. Черным было запрещено ездить теми же поездами, что и белым, пить из тех же источников, пользоваться теми же уборными, посещать те же общественные места, рестораны, театры и, разумеется, те же университеты.

На Юге вновь утвердившаяся власть консерваторов утвердила это возвращение в ад. А Север бездействовал, ссылаясь на то, что такой ценой достигнуты единство страны и национальное примирение. Поправка к Конституции Соединенных Штатов, которая в 1870 году гарантировала право голоса всем гражданам мужского пола, без расовых различий, была через некоторое время просто-напросто отменена Верховным судом. Тогда же в Вашингтоне Конгресс отказался проголосовать за законы против линчевания. И не без основания! Выборы 1877 года, проходившие в условиях насилия и коррупции, привели к власти южан-реакционеров.

Так что завоевания Рика Гринера, его победы над невежеством и нищетой резко прервались. И даже обернулись кошмаром – так быстро, что ему пришлось одну за другой покинуть свои университетские должности. Ему переставали платить. У него забирали учеников. Его унижали. Ему угрожали. И пытали черных студентов, которые остались ему верны. Неудивительно, что он так яростно ринулся в политическую борьбу за то, чтобы удержать немногие преимущества, обретенные в час торжества либералов! Даже для Гермионы Флит, которая мирно жила в лоне своего прихода и не испытывала ни малейшей потребности покидать черную общину Вашингтона, законы, за которые голосовали здесь политики, были позорными… Как не восстать вместе с зятем против сегрегации, дискриминации и расовых притеснений, когда северные штаты, якобы одобрявшие эмансипацию черных, не моргнув глазом все это приняли? «Разделены, но равны!» – говорили они. Какое лицемерие!

Однако совсем другое дело – носиться по всей стране с одного митинга на другой и говорить о просвещении черных, бросая жену и пятерых детей без защиты, без пропитания и без средств! Да уж, Рик умел бесноваться на трибунах в Дейтоне, Балтиморе, Бостоне, днем и ночью строчить статьи о гражданских правах и горячо отстаивать равенство. Но что касается образования его собственного сына или приличного вида его дочерей – для этого, по мнению Гермионы, он не делал ровным счетом ничего. Сколько недель подряд он провел с семьей? Три? Его никогда не было дома. Наверное, иногда приезжал на Рождество. Может быть, на День благодарения… И как бы они, спрашивается, выжили, если бы за спиной Женевьевы не стоял весь клан Флитов, если бы у нее не было возможности долгое время жить в квартале 1400 на Т-стрит, в соседнем с матерью доме, если бы она не работала до седьмого пота, чтобы прокормить пятерых детей, – то шитье, то уроки музыки? И как будут выживать в Нью-Йорке теперь, когда глава семьи – новоиспеченный назначенный консул с хорошим окладом, готовый устремиться без них во Владивосток, к новым приключениям, – говорит, что не намерен содержать своих отпрысков после их восемнадцатилетия? Мог бы и обойтись без таких заявлений. На самом деле четверо из его детей уже достигли этого возраста, так что на попечении Рика только младшая дочь. Но, как бы там ни было, он не собирался никому посылать ни гроша. Зачем изменять хорошим привычкам? Он уже около четверти века постоянно тратил свои доходы на любовниц. Или делился с товарищами по борьбе.

Ни малейшего сомнения: теща его ненавидела. Ее он тоже разочаровал.

И теперь, когда муж вскоре должен был отправиться на край света, Женевьева сообщает, что завтра будет здесь. При других обстоятельствах старуха обрадовалась бы приезду дочери, но только не сегодня вечером. Нельзя было не догадаться, зачем Женевьева едет к матери.

Гермиона готовилась к встрече с ней, как к битве. Но в девяносто лет, когда смерть хватает за руки и за ноги, где взять силы сломить волю дочери и помешать ей совершить предательство?

Все вышло именно так, как представляла себе Гермиона. Женевьева приехала поездом, без детей… Точно не из-за денег – Моцарт заплатил бы за племянников: у них, в клане Флитов, самый богатый брал на себя расходы самых бедных. Они никогда не жили поодиночке, а если путешествовали, то всей толпой. Разве что дело было срочным и слишком серьезным для того, чтобы кого бы то ни было в это вмешивать.

Женевьева сразу поднялась к ней поздороваться. Гермионе, уже не очень ясно различавшей черты собеседников, она показалась не такой красивой, какой была в воспоминаниях. О чем старуха тут же сказала. Это был рефлекс. Она могла держаться нежно с внуками, но дочерей неизменно критиковала. «Женевьева, детка, втяни живот и выпрямись, не то станешь такой же уродиной, как кошмарная тетя Лили!» В семье этот вечный мотив давно превратили в шутку.

На самом деле, если бы Гермиона была справедлива к гостье, она заметила бы, насколько молодо выглядит Женевьева. Безупречный овал лица, гладкие золотистые волосы, собранные в низкий узел, темный костюм, в котором она казалась еще стройнее. Искусная портниха – что не раз ее выручало, – она могла позволить себе носить корсет, жакет с баской, длинную прямую юбку и шляпку, изготовленную собственноручно. Несмотря на несколько беременностей и множество невзгод, она была неизменно элегантной. Моцарта, встречавшего ее на вокзале, поразила внешность сестры. Пятидесятилетней Женевьеве – Джини для близких – можно было дать лет на пятнадцать меньше.

Не изменяя хорошей привычке, Женевьева не стала с порога делиться терзаниями и сомнениями, которые ее сюда привели. Обеим женщинам потребовалось несколько дней, чтобы решиться заговорить. Гермиона начала первой. Пора было покончить с колебаниями. Каждая из них знала, чего хочет добиться от другой. Женевьева старалась вырвать у матери согласие, в котором морально нуждалась, чтобы выполнить свое намерение: выдать себя за белую. Гермиона не собиралась давать ей свое благословение, а, напротив, рассчитывала, что заставит дочь отказаться от опасной игры, которую та затеяла.

От того, кто победит, мать или дочь, должно было зависеть все будущее их потомков.

– Берегись, девочка моя, берегись, не совершай непоправимого! – сурово проговорила старуха, когда Женевьева наклонилась, чтобы поднять ее с кресла и отвести в постель.

– Непоправимого, матушка?

– Если ты это сделаешь, тебе всю жизнь придется лгать и скрываться…

Гермиона высвободилась из рук дочери и ухватилась за подлокотники кресла.

– …перебраться в другой город, изменить привычки, манеру говорить, образ мыслей.

Ее металлический голос делался пронзительным. Она захлебывалась, слова звучали отрывисто. Гермиона на мгновение умолкла, чтобы отдышаться.

– А мне, встретившись с тобой на улице, придется делать вид, будто я тебя не узнала – ни взглянуть, ни заговорить. Я уж молчу о том, чтобы прикоснуться к тебе или близко подойти к одному из моих внуков.

Женевьева, не удержавшись, ее перебила:

– Почему?

Мать продолжила медленнее, с нарочитым спокойствием:

– Потому что нельзя, чтобы кто-то раскрыл твой секрет. Ни белые. Ни мы. Вообще никто и никогда… Если ты это сделаешь, тебе придется порвать с твоим прошлым. Порвать с людьми, которых ты любишь, с братьями, с дядьями, со своим кварталом… Если ты это сделаешь, никто из нас не сможет нигде тебя навестить. Если ты это сделаешь, мы больше не увидимся.

– Но почему? – снова воскликнула Женевьева.

– Потому что если один из нас выдаст твое происхождение мелкой оплошностью, свойственным нам словцом, шуткой или песней нашего народа, а то и цветом своей кожи…

Старуха с трудом дышала. Она сделала паузу, подбирая слова: старалась говорить бесстрастно.

– Твоя сестра вышла за черного мужчину. У Моцарта и Беллини черные жены. Их дети, твои племянники, – темнокожие мулаты с курчавыми волосами. Если они придут к тебе в гости, в белый квартал, в дом, где живут белые, тебя немедленно разоблачат, арестуют и осудят. Двадцать лет заключения… И это в лучшем случае! Готовься, Женевьева: тебе придется ломать комедию до конца.

– А как без этого выживать? – голос Женевьевы упал до шепота. – Рик нас…

– Пошел он к черту! – оборвала ее Гермиона.

– Он не вернется. Видела бы ты, как он ухватился за эту должность на краю света!

– Да ну его, твоего мужа, вы можете вернуться в Джорджтаун.

– В Джорджтауне моим детям не на что рассчитывать. Здесь больше нет работы, магазинов, школ – ничего не осталось. Черных ждет нищета. Здесь. В других местах. Везде. Посмотри на нашу улицу, когда-то такую мирную и красивую, с новыми двухэтажными домами. И на что эти дома похожи теперь! Ты и сама живешь не так, как раньше. Сама знаешь, что квартал приходит в запустение. Взять хотя бы эту комнату: в каком она состоянии…

Несмотря на слепоту, Гермиона почувствовала, как дочь оглядывается кругом. Она и сама знала, что обои висят лохмотьями, масляные лампы растрескались, ковры протерлись до основы. Но что поделаешь? Как ни старались ее невестки, бедность побеждала.

– И что с того? – закричала она. – Женевьева, девочка моя, у нас никогда не было легкой жизни. Наши предки были рабами и боролись за свободу. Твое дело – сохранить то, чего они добились мужеством и страданиями.

– Мы с Риком двадцать пять лет только этим и занимались: сражались за право нашего народа иметь собственное достоинство. Рик сражался. Этого у него не отнять – боевого духа. И я его поддерживала. Но каждый год был шагом к отступлению. И вот до чего дошло.

– Этот дом, этот квартал – наша история! Твоя история! Вот что по-настоящему важно! Наследие, завещанное нам предками.

– Будущее наших детей – вот что важно… Чтобы мои дети двигались вперед, добивались успеха, чтобы они жили без страха.

Старуха взорвалась.

– «Будьте белыми – и получите все»? Так, что ли?

– Но, матушка, из-за дискриминации нам не найти работу! Мы можем быть только горничными или шоферами. Прислугой… И нет никакой надежды на то, что это изменится. Даже Рик уже не верит в возможность лучшего будущего. Хочешь, чтобы мой сын до конца своих дней чистил ботинки, а дочери мыли уборные? Мне удалось дать им то образование, какое они получили, только нелегально записав их в школы для белых. Луиза хочет стать учительницей, Рассел – инженером, Белль – библиотекарем. Профессии, о которых они мечтают, можно получить, только выдавая себя за белых.

– Настоящая борьба, девочка моя, состоит в том, чтобы достичь высот, оставаясь черными!

– Матушка, ты сейчас повторяешь то, что раньше говорил Рик! И мы видим, куда это нас привело.

Час был поздний, обеих окутала темнота. Одна сгорбилась в своем кресле, другая стояла. Обе немного помолчали, потом старуха с горечью заключила:

– Значит, ты готова ради лучших условий жизни отрезать себя от семьи? Порвать с ней из честолюбия? Но это, Женевьева, на всех языках называется предательством.

– Битва проиграна, матушка, надеяться не на что… И потом, для нас, полукровок, есть еще одно: нас ни для кого не существует. Самих слов «метис», «мулат», «квартерон» – называй как хочешь! – не существует в записях гражданского состояния. В глазах закона мы только черные или только белые. Но мы ни то ни другое: мы ни к чему не принадлежим! Даже для темнокожих мы – не часть черной общины. Ты видела направленные против Рика статьи его друзей? Теперь его обвиняют в том, что он выглядит слишком белым для того, чтобы защищать их интересы.

– Тебя это уже не касается.

Внезапно решившись, Женевьева одним духом выпалила:

– На этой стадии единственный путь к спасению – перешагнуть черту, отделяющую нас от белых!

– Мерзкий грех – плавать под фальшивыми флагами и перекрашивать свою душу… Для цветного мерзкий грех – выдавать себя за белого.

– А выдавать себя за черного, когда ты белый? – насмешливо спросила Женевьева.

– О чем ты, дочка?

– О том, что я не чувствую и никогда не чувствовала себя черной!

– Как это – никогда не чувствовала себя черной?

– Поскольку я – цветная женщина, я обязана считать себя чернокожей и смириться с тем, что со мной обращаются не по-человечески… Но внешне я белая. И я не вижу ни одной причины жить и умереть как собака.

– Покидая свой народ, ты теряешь себя!

– Я, и только я, способна определить свое место в этом мире. Я требую, чтобы на этом основании меня и принимали. И не желаю, чтобы кто-то указывал мне, кто я или кем должна быть.

– Девочка моя, речь идет не только о цвете кожи. Быть черной – значит разделять общий опыт, иметь общие воспоминания, шутки, общие истории, песни. Я повидала молодых, которые захотели, как ты говоришь, перешагнуть черту. Потом у них было только одно желание: отыграть все назад, вернуться к своим. Вот только назад ходу уже нет. Как и они, ты узнаешь тоску, узнаешь одиночество, узнаешь сожаления.

– Пожалею о том, что меня перестали постоянно унижать? Затоскую по отверженности? По притеснениям? Мне станет жаль, что меня не сожгут заживо или не линчуют? Ты не представляешь себе, что происходит за пределами нашего квартала! Если бы Рассел поступил в инженерную школу как черный, его товарищи обошлись бы с ним так же, как с тем студентом Рика, помнишь? Блестящий парень, которому Рик помог поступить в Вест-Пойнт[3]. Однокурсники привязали его к кровати, располосовали ему лицо и отрезали уши. И что сказали преподаватели? Его же и обвинили: будто он сам себя искалечил, чтобы не сдавать экзамены, – боялся провалиться. И что они сделали? Отправили его под трибунал, разжаловали и исключили. Вот что ждет моих детей.

Гермиона взмахом руки отмела этот аргумент.

– Наши корни сильнее любых притеснений. И сильнее всех мнимых успехов тех, кто пытается перейти на сторону палачей.

– Какие корни? Мы настолько же происходим от белых, насколько от черных! Почему одна-единственная капля черной крови должна перевесить все остальное?

– Таков закон.

– Когда закон несправедлив, его нарушают!

– Ты не поняла меня! – дрожащим голосом возразила Гермиона. – Верность памяти твоих предков, уважение к твоей истории – вот что перевешивает все остальное. Лишь гордость за прошлое гарантирует честь будущего… И если бы ты решала только за себя! Но ты втягиваешь в это детей!

– Мои дети хотят стать белыми.

– Эти горячие головы, Рассел и Белль, – возможно, но остальные…

– Остальные тоже. Луиза, Этель, Тедди стремятся к этому всей душой.

– Женевьева, если ты толкаешь их на такой путь, если позволяешь им совершить преступление, ты обрекаешь их на вечное изгнание. Всех пятерых. Потому что от своего происхождения – от него им не уйти.

Это предсказание потрясло обеих. Женевьева упала на колени.

– Не говори так! – прошептала она и разрыдалась.

Старуха, выбившись из сил, опустила руку на голову дочери. Она больше не уклонялась от ее объятий.

Обе плакали.

В полумраке их неподвижные фигуры сливались, образуя темный островок в ночи, трагическое и мощное единение, неразделимое, как мраморная Пьета.

Но когда Женевьева подняла к матери залитое слезами лицо и взмолилась: «Не проклинай нас, матушка, скажи, что прощаешь моих детей!» – Гермиона не смогла на это решиться.

Она только наклонилась к Женевьеве, взяла ее за подбородок и, глядя помертвевшими глазами ей в лицо, настойчиво повторила:

– Пусть никто не раскроет ваш секрет… Раз вы сами от себя отрекаетесь, пусть никто не раскроет ваш секрет!

Женевьева собрала своих детей вокруг стола в крохотной квартирке семьи Гринер на 99-й Западной улице, к северу от Центрального парка. Слова матери потрясли ее, из поездки в Джорджтаун она вернулась полная сомнений и теперь была в нерешительности.

Гермиона Флит по-прежнему глава семьи. Невозможно пренебречь ее волей. Должны ли они передумать и сдаться? Время не упущено. Решение не принято. Зло не свершилось. Женевьева еще могла убедить своих детей отступиться.

От этого вечернего разговора зависело будущее каждого из них, и потому мать настояла на том, чтобы и младшая, Теодора – двенадцатилетняя Тедди – тоже присутствовала.

– Прежде всего, – неспешно начала Женевьева, – я должна вам сообщить, что поговорила с вашей бабушкой о нашем… об этом… – она подбирала верное слово.

Огоньки в лампе под потолком дрожали у них над головами, бросая на шесть лиц неверный свет. После ухода из дома pater familias[4] газ приходилось экономить. И в этом свете кожа ее сына Рассела и дочери Белль казалась опасно смуглой. Средиземноморский тип внешности делал их особенными, и это отличие ее тревожило. Однако здесь не было ничего нового. Белль всегда приходилось приглаживать волосы щеткой сильнее, чем Луизе и Этель, чтобы укротить темную копну, которую она, следуя моде, закручивала в высокий узел. Рассел же свои непокорные кудри, напомадив, зачесывал назад. Все это выглядело бы обычным, живи они в Италии или Испании. Но они жили в Америке и были черными, пытавшимися перешагнуть черту. Их чрезмерно экзотическая красота привлекала внимание и подвергала их опасности.

Из всех пятерых эти двое больше всего рисковали попасться.

Здесь, в Нью-Йорке, сегрегация, хотя и не была закреплена официально, применялась повсюду. И если бы кому-нибудь пришло в голову в кафе попросить Рассела и Белль показать документы, где стоял штамп colored – цветной, – их не стали бы обслуживать. Или делали бы это с такой неприязнью, что им пришлось бы уйти.

До сих пор ни Женевьева, ни один из ее пятерых детей открыто не объявляли себя белыми. С тех пор как – десять лет назад – приехали в Нью-Йорк, они просто молчали. Keep your damned mouth shut[5], как выражалась Белль. Не говори ничего. Лги недомолвками.

Но все за столом знали: чтобы и дальше не вязнуть в грязи сточной канавы, пока белые шествуют по тротуару, чтобы примерять ботинки в магазине, а не в подсобке, чтобы избегать тычков локтями и плевков на задней площадке трамвая, одного умолчания о предках ненадолго хватит для убедительного обмана. И все мечтали перешагнуть черту, подделав свидетельства о рождении и придумав для себя фальшивую личность.

– Ваша бабушка очень недовольна, – объяснила Женевьева. – И предсказывает худшее, если мы продолжим двигаться по этому пути.

– А ты на что надеялась? – воскликнула Белль. – Что она это одобрит?

В полутьме Женевьева видела только ее руки, ровно лежавшие на папке с бумагами. Черты Белль были неразличимы, но ее легко было узнать по хриплому голосу. Женевьева знала, что она точно решилась на этот шаг. Даже подозревала, что именно Белль подталкивает к этому остальных.

– А отцу ты тоже рассказала? – спросила Луиза, старшая дочь.

– До его мнения нам дела нет, – оборвала ее Белль. – Нет больше никакого отца.

А раньше Белль так его любила. Ребенком ждала его возвращения с куда большим нетерпением, чем ее сестры. По вечерам засыпала, представляя себе этого храброго отца, который, рискуя жизнью, восстает против полиции и судей. Она приберегала для него поцелуи, которыми его осыплет, и все вопросы, которые ему задаст. Когда он на праздники приезжал в Джорджтаун, Белль часами караулила его на улице и потом не отходила ни на шаг. Расспрашивала его о поездках, о людях, с которыми он встречался, о дискуссиях, в которых участвовал. Он гордился любопытством дочери и объяснял ей необходимость своей борьбы. Но на ее вопросы он отвечал лишь до тех пор, пока они ему не наскучат. По правде сказать, он предпочитал куда менее блестящее общество Рассела, единственного мальчика. Женевьева замечала: Белль может сколько угодно восхищаться отцом, вырезать из газет его статьи, пылать той же страстью к книгам и идеям, но она его раздражает. На самом деле дочь была слишком на него похожа, и сами их характеры и свойственная обоим притягательность не давали им сблизиться. Белль страдала от его безразличия.

И все же ее страсть к нему нисколько не слабела до того дня, когда она, в свои двенадцать, осознала, насколько ее мать одинока и в каком трудном положении отец их оставлял. Она первой заметила, что за каждым возвращением Рика следовало рождение нового младенца. Женевьева постоянно ходила беременной. Семь беременностей за десять лет. Двух маленьких мальчиков она потеряла, и теперь дети были всей ее жизнью. Они видели, как упорно мать трудится, чтобы обеспечить им образование: без знаний не может быть спасения. Она внушила им этот принцип. О необходимости учиться она с мужем не спорила. И это было единственным, на чем они сходились.

Хотя Женевьева никогда не жаловалась, старшие дети видели, что между родителями нет согласия. Теперь они знали, что были на последнем месте среди многочисленных забот отца.

Когда прекратились его постоянные разъезды, когда Рик привез их в Нью-Йорк, они подумали, что все наладится. Но не могли не заметить, что отец, живя с ними под одной крышей, по-прежнему отсутствует и еще сильнее раздражается. Со временем все уважение к родителям они перенесли только на мать.

А ведь этот нью-йоркский период начинался как нельзя лучше: Рика Гринера наняла ассоциация, созданная для возведения мемориала генералу Гранту. Желая воздать почести недавно скончавшемуся великому человеку – победителю в гражданской войне, президенту Соединенных Штатов в период Реконструкции, – мэр Нью-Йорка, либерал, решил построить в своем городе достойный этой личности мавзолей. В качестве членов – основателей ассоциации он выбрал самых богатых и могущественных людей Манхэттена: среди них были магнаты Джон Пирпонт Морган, Корнелиус Вандербильт и Джон Джейкоб Астор, принадлежавшие, как и он сам, к аболиционистской партии Гранта. Генерала по-прежнему почитали цветные, которых он освободил, и совет директоров счел удачным ходом взять секретарем представителя черной общины. А кто представит бывших рабов лучше профессора Гринера, первого черного выпускника Гарварда? Сам генерал Грант поздравил этого Гринера, посетив университет в 1875 году, и даже принимал его в Вашингтоне, когда тот был в составе делегации правозащитников. Кроме того, он выглядел почти белым, что делало его приемлемым в глазах мистера Астора и мистера Моргана.

Так что Рику поручили найти финансирование для гигантского мавзолея, достойного выдающегося генерала. А также обратиться с предложением к американским архитекторам, отобрать проекты и представить результат комитету.

Ричард Гринер со всем этим справился, поставив на службу миссии свою невероятную энергию.

За титанический труд в течение семи лет и превосходный результат его никто не поблагодарил. Во время торжественной церемонии открытия его имя даже не было упомянуто среди сотен других. И не без оснований! Его покровитель – мэр Нью-Йорка – только что проиграл выборы сопернику от консерваторов. Опороченный преемником, он вынужденно покинул ассоциацию. Рик, оставшийся без поддержки, в политической изоляции, отданный на растерзание самым ярым расистам из комитета, вскоре стал мишенью для нападок. Его перестали уважать. Ему перестали платить. Его вынудили уйти в отставку.

Эта неудача не улучшила ни его финансового положения, ни отношений в семье.

По правде сказать, теперь он обвинял во всех своих неудачах жену: считал, что она в ответе за все, в частности за слухи, что он ради личных амбиций оставил политическую борьбу и бросил своих цветных братьев. Послушать его, так это она, поселившая их в квартале для белых, записавшая детей в школы для белых и принимавшая у себя только белых, виновата в том, что черные радикалы теперь называли его предателем и упрекали в пренебрежении митингами. Это она подтолкнула его к согласию работать на богатых. Где найти время готовить речи, писать статьи и организовывать дискуссии, когда ему и так уже недоставало часов, минут и секунд на выполнение его задач в комитете Гранта? Он работал как каторжный, чтобы прокормить семью! Да, это Женевьева виновата, что президент Американской негритянской академии, один из его прежних коллег, отказал ему в членстве. Виновата, что в тех самых черных газетах, с которыми он всегда сотрудничал, тот же президент посмел назвать причину своего вето: «Мистер Гринер служит и нашим, и вашим, в Нью-Йорке он был белым человеком и отвернулся от всех своих цветных товарищей. Теперь, когда его прогнали белые друзья, он снова прикидывается своим. Лично меня нисколько не смущает, что мистер Гринер выдает себя за белого. Но я против его возвращения в наши ряды и не хочу, чтобы он использовал свою принадлежность к черной расе, добиваясь политического поста, если когда-нибудь нас подпустят к выборам».

Отвергнутый, Рик так и не оправился от этого.

Его ссоры с Женевьевой из-за несправедливости, жертвой которой он стал, и предъявленных ему обвинений стали настолько яростными, что он в конце концов покинул домашний очаг и поселился у одной из своих любовниц. Его жену окончательно вывело из себя то, что Рик открыто ей изменяет и тратит свои скудные заработки на собственные удовольствия. Узнав, что он хочет занять должность на краю света, Женевьева, в свой черед, взорвалась и осыпала его градом упреков. Горечь захлестнула ее.

Отношения накалились настолько, что дядя Моцарт примчался из Джорджтауна, чтобы стать посредником между мужем и женой. Он не добился никакого финансового соглашения, связанного с возможным расставанием. Рик заявил, что не станет оплачивать ни обучение, ни бытовые расходы кого бы то ни было, за исключением младшей дочери, Тедди, и что он бесповоротно решил уехать во Владивосток.

– Будем надеяться, что там он и останется! – заключила Белль.

Брошенное в темноту замечание заставило встрепенуться ее брата и сестер.

– Скатертью дорога, – продолжала она. – Незачем притворяться, мы и в самом деле больше его не увидим. С активистом Гринером покончено. И раз уж на то пошло, почему бы этим не воспользоваться? Черт возьми, если уж мы так влипли, похороним его и сменим фамилию.

Она всегда высказывалась без обиняков. И ее прямота часто граничила с грубостью. Одному Богу известно, откуда Белль брала такие выражения, когда говорила об отце. В свои девятнадцать она стала к нему беспощадной.

На этот раз Женевьева не сочла уместным ее одергивать. Она сама в последние несколько лет выступала в роли адвоката дьявола, пытаясь направить отторжение дочерью всего, что было связано с Риком и его обязательствами, в нужное русло. Слишком много обманутых надежд. Слишком много несправедливости. Слишком много жестокости и поражений. А главное – слишком много позора. И в конце концов – оскорбления от цветных. Слишком белый для черных. Слишком черный для белых. Безнадежная судьба, окончательно убедившая ее в бесполезности борьбы, ради которой Рик пожертвовал всем.

В глазах Белль отец был воплощением отверженности, которой она больше не желала.

Последние оставшиеся у него в комитете друзья добились для него консульской должности на границе с Азией? Ну и на здоровье!

Он не снизошел до того, чтобы хоть что-нибудь сказать семье об этой замечательной поездке, и ни на мгновение не предположил, что семья последует за ним. Считая, что Женевьева против его отъезда и дети встали на сторону матери, он перестал с ними видеться. К черту их! Луизу, Рассела, Белль – всю шайку! Он достаточно натерпелся, чтобы ему не надо было перед ними оправдываться. Флиты из Джорджтауна тридцать лет критиковали его по любому поводу. Омерзительная теща не переставая на него клеветала. А если собственные дети доросли до того, чтобы его не одобрять, они доросли и до того, чтобы без него обходиться.

Даже в час расставания он ни слова не сказал жене, никому не помахал рукой. Не бросил им даже милостыню сожалений. Даже иллюзорную надежду на возвращение. Уехал не простившись. Вчера.

Для Белль этим все было сказано. Он пренебрег главными своими обязанностями. Настало время поменять жизнь.

– Поменяв фамилию? – фыркнула Этель.

– Если бы достаточно было поменять фамилию, дорогуша, кто угодно мог бы с легкостью стать белым.

– Но нас везде знают как семью Гринер!

– Можно подобрать что-то похожее. Что-то такое, чтобы мы оставались собой, но отличались от него, – предложила Луиза. – Например, убрать одну или две буквы… Гин? Луиза Гин?

– Ужас, – отрезала Белль. – Грин?

– Банально, – возразила Этель.

– Вот именно. В Нью-Йорке, скорее всего, только одна семья Гринер, но по всем Соединенным Штатам тысячи Гринов. Станем милыми, славными Гринами, растворимся в толпе и исчезнем.

– И все же банально. И слишком близко к Гринер, чтобы скрыть нашу связь с папой.

– Нет, если добавить несколько завитушек. Мисс Белль Грин де Виндзор. Разве не красиво?

Женевьева нахмурилась.

– Белль, довольно паясничать! Если будешь продолжать в таком тоне и таких выражениях, выйдешь из-за стола!

На девушку это не произвело впечатления. Хотя Белль и считалась самой легкомысленной и самой сумасбродной из всей пятерки, она возглавляла почти все семейные советы. И никто не стал бы отрицать, что она обладает основательным здравым смыслом, которого лишены старшие сестра и брат, Луиза и Рассел. Женевьеве была слишком хорошо знакома преобладающая черта характера Белль: принимать с видимой беспечностью все, что случается в жизни. Особенно удары судьбы. Отъезд отца она пережила как предательство и отречение. Но не стала зацикливаться на этой травме – смеялась над ней. Намеренно систематически отказывалась признавать у себя – и у других – хоть какую-то сентиментальность. Никогда не поддавалась, во всяком случае в глазах окружающих, ни малейшим эмоциям. За исключением интеллектуальных потрясений. О да, когда доходило до разговоров о книгах, Белль волновалась, у нее даже голос дрожал. Но в остальном – шутки, язвительность, насмешки. Бесконечные подколки. Иногда это забавляло, иногда раздражало.

– Белль, это не игра, – продолжала мать.

– Мама, я прекрасно понимаю, что это не игра. Больше того, положение довольно трагическое. Так что надо бить без промаха и действовать с размахом. Шутки в сторону…

Белль открыла папку, в которой было родословное древо трех поколений. Подробности не разглядишь, но достаточно слушать.

– Мы с Расселом провели небольшое расследование, и вот что вам предлагаем: maman – теперь будем говорить на французский манер, это звучит шикарно – родилась в Виргинии в семье плантаторов-южан, которых гражданская война совершенно разорила. У maman нет ни капли черной крови, только голубая. Чем черт не шутит…

– Белль, еще одно грубое слово – и ты отсюда выйдешь!

– Так вот, maman становится аристократкой из Александрии и по одной линии происходит из голландского рода ван Флитов, который вы видите здесь. Можно вместо van Fleet писать van Vliet, если хотите на более европейский лад… С другой стороны – португальская ветвь: предки, наличие которых объясняет нашу с Расселом смуглую кожу. Португалия, по-моему, подходит больше, чем слишком хорошо известная и многими посещаемая Италия. С этой стороны – ветвь да Коста. В Лиссабоне сотни людей с такой фамилией, так что, вероятно, затеряться среди них будет несложно. Наш покойный отец, капитан Джон Грин, был англичанином – и Джонов Гринов должно быть немало в британской империи. Офицер Британской индийской армии, младший сын в семье, умер в Бомбее, оставив благородную вдову в нужде. И потому она покинула Виргинию и поселилась в Нью-Йорке, где зарабатывала на жизнь уроками игры на фортепиано. У ее мужа в Индии украли чемодан, в котором было свидетельство о браке, но она готова поклясться на Библии, что их союз освящен. Maman выглядит так, что с этим проблем не возникнет. В остальном – наши свидетельства о рождении, выписанные в Вашингтоне, не были отправлены за нами в Нью-Йорк. Так что и здесь достаточно будет клятвы maman в том, что мы родились в Виргинии. Ах да, хорошая новость: чтобы замести следы, она становится моложе лет на десять. Сейчас ей за сорок.

– А мне тогда три года? – вмешалась Тедди.

– Да, это и в самом деле слабое место, и здесь начинаются осложнения. Мне могло бы быть пятнадцать! – Белль рассмеялась.

Женевьева не выдержала:

– Хватит, Белль! Слушая тебя, я осознаю, до какой степени вы незрелые! Дети!.. Разговор окончен. И мой ответ – нет, никто из нас не опозорит себя лжесвидетельством.

– Я еще не перешла к самому главному. К тому, что будет иметь значение позже… Вот именно – к детям. Поскольку мы белые, то и в брак станем вступать с белыми, и у нас будут белые дети. Но…

– Но, – перебила ее мать, – ваши дети могут быть и черными, о чем ты прекрасно знаешь. Это может проявиться как в следующем поколении, так и в нынешнем – среди братьев и сестер. Посмотрите на вашего дядю Моцарта и вашего дядю Беллини. Один выглядит белым. Другой черным. Что будет, если у кого-то из вас родится черный ребенок?

– Он выдаст всех остальных.

– Вот потому мы поклялись не иметь детей, – сказала Этель.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь! – воскликнула ошеломленная Женевьева.

– Мы дали обет, – отрубила Белль. – Этель, Луиза, Рассел. Мы обязались друг перед другом остаться бесплодными, чтобы никто не раскрыл наш секрет.

Последняя фраза привела Женевьеву в еще большее смятение. Именно это, слово в слово, сказала ее мать.

– Даже я, – добавила Тедди. – Я поклялась на Библии.

Женевьева, никогда не выходившая из себя, на этот раз утратила хладнокровие:

– Не знаю, кто из вас додумался до такого чудовищного обета, но приказываю вам немедленно о нем забыть. Никто из вас не должен брать на себя такое мерзкое обязательство! Ваша бабушка совершенно права. Я передумала, и вы меня послушаетесь. Перешагнуть расовый барьер – безумная мысль, которая ведет к беде. Это невозможно!

– Да, пока жива бабушка – невозможно, – согласилась Белль. – А потом?

Гроб Гермионы Флит казался маленьким, будто детский. Несмотря на ледяной дождь, у ее могилы собралась вся черная община Джорджтауна.

Наверное, и одного клана Флитов было бы достаточно, чтобы заполнить кладбище, но в толпе, собравшейся воздать почести усопшей, многие прибыли издалека. Явились даже прежние товарищи по борьбе ее зятя, знаменитого профессора Ричарда Гринера, даже его студенты – те, кого он когда-то поддерживал, растил, а иногда и защищал в суде. Все поколения, все круги, все классы, все сословия и все оттенки. Торговцы, рабочие, слуги, безработные. Некоторые выглядели как белые: этих пастор Филипс видел издалека среди надгробных камней, торчавших по всей лужайке. Замечал он и самых несчастных черных, которых он называл отчаянными, потому что они мечтали убивать белых. Затем, ближе к могиле, его обычная паства – прирученные, чуждые мятежу и служившие белым. И, наконец, образованные: они жили в цивилизованном обществе обособленно, никак не связанные с белыми. К этой последней категории принадлежала и семья Гермионы, Железной Мадонны Джорджтауна, которую пастор хорошо знал и очень любил.

Ее потомки стояли у могилы тесной кучкой, почти такой же разношерстной, как и столпившаяся позади процессия. Среди ее внуков выделялись отпрыски старшей дочери. Все здесь знали Женевьеву Флит-Гринер. Хотя она уже десять лет как не жила в этом квартале, ее связь с приходом не оборвалась, сохранилась и привязанность к подругам юности. В глазах общины Гринеры, по существу, принадлежали к церкви пастора Филипса.

И все те, кого лечил доктор Флит, муж усопшей, и те, кто когда-то разучивал гаммы с Гермионой, занимался музыкой с ее дочерями, и те, кто когда-то играл в доме на Т-стрит с детьми Женевьевы – Луизой, Расселом, Белль и Этель, – пришли поддержать их и показать, что верны дружбе. Старших окружала большая группа молодых людей. Здесь были прежние однокашники почти взрослого Рассела. Что касается трех девушек, двадцати одного года, девятнадцати и восемнадцати лет, они притягивали все взгляды. Каноны женской красоты в Джорджтауне были те же, что и у белых: чем светлее кожа, тем привлекательнее женщина. И в этом отношении сестры Гринер воплощали собой идеал. Луиза и Этель, с их прозрачной кожей и рыжеватыми волосами, были совершенно великолепны. Высматривали издали и среднюю, Белль, хорошенькую сероглазую брюнетку. Она запомнилась как самая легкомысленная в классе. Белль верховодила в компании, и ее дерзкие выходки смешили подруг до восьмого класса. Еще девочкой она окружала себя поклонниками. Не один мальчик изливал свою страсть в посланиях, подписывая их кровью. Стоявшая сейчас рядом с Белль младшая, совсем еще юная Тедди, безудержно рыдала.

Ни одна из них не обращала внимания на заинтересованные взгляды. Сестры, в глубоком трауре, не поднимали глаз под шляпами, с которых струилась вода. Все они обожали бабушку, и, когда ее гроб стал медленно опускаться, на них нахлынуло горе.

Погребальная церемония погрузила Женевьеву в бездонную печаль, а многолюдное собрание после похорон окончательно лишило равновесия. Все, кого она любила, были здесь. Одни собрались у пианино, другие окружили пастора. Несмотря на печальный повод, малыши носились по всему дому. Они старались не шуметь и не топать, но развлекались вовсю. Это тепло в лоне семьи, эта доброта, связь с каждым из них, общие воспоминания… И это веселье даже при таких обстоятельствах, невероятная жизнерадостность общины – как от всего этого отказаться? Она поискала глазами детей. Луиза и Этель болтали в уголке с кузинами. Рассел – в тесном кружке близких друзей. Они полностью принадлежали кварталу 1400 Т-стрит, все пятеро. Глупо и стыдно было даже думать о том, чтобы их от него оторвать! Это принесло бы им страдания, предсказанные Гермионой, сожаления, тоску, одиночество.

Здесь была жизнь, настоящая жизнь.

Женевьева больше не виделась с матерью после того разговора и вспоминала о нем с чувством вины, после ухода Гермионы ставшим нестерпимым. Ее терзало раскаяние из-за того, что она растревожила мать своими дерзкими планами, когда та была на пороге смерти.

Она внимательнее присмотрелась к Белль. Девушка не ответила на ее взгляд. Обычно активная и шумная, она всегда старалась держаться на виду и привлекать к себе внимание, но сейчас неподвижно стояла в сторонке. Женевьева чувствовала, что и Белль сильно взволнована, хотя никак этого не проявляет. Она застыла в углу гостиной, прислонившись к стене, – голова поднята, руки заложены за спину. Казалось, она запрокинула лицо из-за тяжести темных волос. Фигура, еще более тонкая в трауре, совершенно терялась в полумраке. Женевьева догадалась, что чувствует Белль, что ее занимает.

Она слушала. Она наблюдала. Она хотела сохранить в памяти голоса, лица тех, кого любила. Запахи, краски и звуки этой комнаты. Закрепить все эти впечатления в самой глубине души. Воздух, которым она дышала, предметы, которые видела, все подробности. Белые фарфоровые колпаки на масляных лампах, пестрые квадратики лоскутной накидки на пианино. Запечатлеть в себе эти мгновения, которые она проживала в последний раз.

И тогда Женевьева поняла, что Белль сделала выбор, что она давно приняла решение и что брат и сестры последуют за ней. Теперь все кончено. И, чтобы не потерять детей, ей тоже придется не только пойти с ними, но и, возможно, вести их по пути лжи и притворства. Шесть судеб неразделимы. Оступись один – это повлечет за собой падение всех остальных.

Аристократическая семья ван Флит да Коста Грин начала свое существование.

Утром понедельника поезд вез ее из Нью-Йорка обратно в Принстон. Белль ликовала. Сложенная вчетверо бумажка в ридикюле наконец-то давала ей права, к которым она стремилась с тех пор, как уехал отец. Она знала этот документ наизусть и все же, не удержавшись, вытащила его из сумки и в сотый раз перечитала.

Установление личности заявителя для запроса на получение паспорта

…Для запроса на получение паспорта. Конечно, пока у нее нет средств на поездки, тем более чтобы отправиться из Америки в Европу, но этот документ – магическое средство, открывающее ей путь к свободе и защищающее от любых попыток копаться в прошлом ее семьи.

Именно на тот случай, если…

Ей вдруг показалось, что преодолеть расовый барьер очень просто. Кто угодно может это сделать! Конечно, мать следовала ее указаниям – и отлично справилась. И все же Белль никогда бы не подумала, что они совершат грандиозный прыжок с такой легкостью. Почему же цветные, достаточно белые для того, чтобы попытать счастья, не слишком часто на это решаются? Хотя, собственно говоря, одному Богу известно, сколько их – может, намного больше, чем предполагают. Дело известное. Все сводится к одному слову, не требующему пояснений: The Passing. Этот проступок, этот переход мог привести на виселицу, и угроза многих останавливала. Белль слышала о жестоких линчеваниях: одну черную женщину, обвиненную в том, что она выдала себя за белую и вышла замуж за белого, сожгли заживо, облив бензином. А уж что ожидало бы ее брата Рассела, если бы его разоблачили после того, как он переспал с белой женщиной…

Она оглядела окружавшую ее нарядную толпу пассажиров, с рассвета направляющихся в Нью-Джерси, и хихикнула про себя. Как знать, может, они все черные? Эта старуха в шляпке с эгреткой? Молодой человек в утепленном рединготе? Принстон считался самым расистским из маленьких городков между Нью-Йорком и Филадельфией, не говоря уж о его университете, где было много студентов из южных штатов. Ее приводила в восторг мысль о том, что в это процветающее и консервативное сообщество могли «проникнуть».

Довольно шуток.

Больше никогда не думать о себе как о цветной. Никогда.

Белль хорошо помнила, насколько насыщенными событиями выдались эти четыре года. Доставшаяся семье доля бабушкиного наследства позволила новоиспеченным «ван Флит да Коста Грин» покинуть 99-ю улицу и расстаться с фамилией Гринер. Все они перебрались выше, на 112-ю, приблизившись таким образом к Колумбийскому университету, куда Рассел поступил учиться на инженера и получил стипендию.

Луиза и Этель смогли продолжить учебу, обе стали учительницами и нашли работу в двух школах к северу от Центрального парка. Что касается Женевьевы, она вошла в роль достойной вдовы и давала уроки игры на фортепиано детям своих новых соседок, живущих между Бродвеем и Амстердам-авеню. Все приносили деньги в дом, продолжая тем самым, даже если сами этого не признавали, традицию Флитов из Джорджтауна: каждый член клана складывал заработанное в общий котел. И все же Белль понимала, что нисколько не пополняет доходы семьи.

Неважно. Она точно знала, чем хочет заниматься. Работать с книгами.

С двенадцати лет она твердила, что любит на них смотреть, прикасаться к ним, вдыхать их запах. Что она чувствует душу книг… Что улавливает исходящие от них мечты, волнения и красоту.

Ей незачем идти на курсы шитья или секретарского дела, как девушкам, мечтавшим выйти замуж. В отличие от подруг, она не стремилась во что бы то ни стало вступить в брак. Книги стоили всех мужей на свете.

Она избегала мысли о том, что унаследовала эту страсть от отца. Никто так сильно, как он, не жаждал посвятить себя искусству и литературе. До того как получить диплом юриста и заняться политикой, профессор Гринер мечтал стать писателем. Недостаток средств и необходимость борьбы помешали ему это сделать, и он испытывал жгучее сожаление.

Он настолько преклонялся перед книгами, что, получив свою первую преподавательскую должность в Южной Каролине, в одиночку взялся за реорганизацию университетской библиотеки. Еще один титанический труд: гражданская война оставила ее в плачевном состоянии. Книги были повреждены или утрачены, выданы – и так и не возвращены, заказаны – и так и не получены. Гринер, как всегда энергично, взялся наводить порядок. Этот опыт оставил у него самые лучшие воспоминания за всю его карьеру. Под его руководством библиотека превратилась в украшение университета. И была такой до сих пор.

В июле 1900 года Белль записалась на летний курс Амхерст-колледжа в Массачусетсе: учиться составлению каталогов. К счастью, никакие справки о семье не понадобились. Были нужны лишь согласие матери, подтверждение завершенного среднего образования и плата в пятнадцать долларов. Пять недель, проведенных в университетском кампусе, только укрепили девушку в ее пристрастиях. К концу лета она стала библиографом.

Получив свидетельство, Белль тут же устроилась на стажировку в одну из двух публичных библиотек Нью-Йорка – библиотеку Ленокса на пересечении Пятой авеню с 70-й улицей. Для входа требовались билеты, и зал посещали лишь немногочисленные ученые и ценители книг. Именно там, на стеллажах в полутемном хранилище, Белль впервые взяла в руки иллюминированный манускрипт[7]. Она не знала его истории и даже название прочитать не могла, но, разглядывая великолепные средневековые миниатюры, любуясь богатством красок и утонченностью каллиграфии, испытала волнение того рода, что меняет течение жизни. Она расспросила одного из пожилых библиофилов о происхождении рукописи, и ее пылкий интерес растрогал его. Он никогда бы не подумал, что тайны труда монахов из Клюни могут до такой степени увлечь скромную библиотекаршу. Восторга Белль оказалось достаточно для того, чтобы рекомендовать ее как сотрудницу библиотеки Принстонскому университету в Нью-Джерси.

С тех пор она словно попала в рай.

Ей посчастливилось снять комнату у грозной мисс Шарлотты Мартинс, более двадцати лет руководившей отделом комплектования, для Принстона личности исторической. Эта старая дева лет пятидесяти жила в двухэтажном викторианском доме, неподалеку от кампуса, с отцом-инвалидом, вдовой сестрой и двумя племянницами и, чтобы свести концы с концами, сдавала комнаты юным библиотекаршам, стремившимся у нее поучиться. Мисс Мартинс, которую называли «тетушка Шарлотта» или «тетушка Лотти», поступила в библиотеку, как вступают в монастырский орден. Она умела распознавать тех, кто ревностно – как, по ее мнению, и подобало – поклонялся книгам. К дилетантам была сурова и даже безжалостна. Но если кто-то из ее паствы проявлял должное благоговение, тетушка Лотти брала девушку под крыло и воспитывала. С прошлого года избранницей ее сердца была мисс да Коста Грин, которую она считала если не посланной самим Провидением, то во всяком случае многообещающей. Конечно, мисс Грин не получила необходимого образования, и выданное ей свидетельство подтверждало лишь ее способность составить опись или каталог. Но она быстро постигала тонкости профессии. Белль сознавала, насколько снисходительна к ней мисс Мартинс, и не только отвечала ей привязанностью, но глубоко почитала и едва ли не обожествляла ее… Приятное чувство, как нельзя больше побуждающее к душевной щедрости.

Как обычно, она не желала признавать, что и это унаследовала от отца – жизненную силу, обаяние и преданность делу, благодаря которым он добивался благосклонности могущественных покровителей.

Белль и в самом деле проживала каждое мгновение в Принстоне как чудо, с постоянным ощущением, что назавтра чудо может закончиться. Но угроза потерять то, что было ей дорого, не приводила ее в уныние, а, напротив, заставляла неутомимо использовать представляющиеся возможности. В результате она все реже покидала кампус. Приходила первой, с утра пораньше – библиотека открывалась в восемь, – и без передышки сновала между стеллажами в поисках томов, которые велел принести директор, печатала на машинке карточки с шифрами для отдела каталогов, носилась с этажа на этаж, по вечерам закрывала хранилище. Всю неделю в бешеном темпе, иногда до поздней ночи. А в выходные студенческие балы, футбольные, бейсбольные и хоккейные матчи следовали один за другим – череда светских событий, куда приглашали ее поклонники, читатели библиотеки. Ей и в голову не приходило хоть что-то пропустить. Столько возможностей учиться. Столько возможностей развлекаться.

И все же перед Рождеством она считала нелишним возвращаться в семью, чтобы готовиться к праздникам. Эти дни оставались тяжелыми: они пробуждали у всех тоску по кузенам, дядюшкам и тетушкам из Джорджтауна. Тоску, с которой следовало бороться.

Если мать ни разу не высказала ни сомнений, ни сожалений и даже не упоминала о прежней жизни, младшая Тедди, которой уже исполнилось восемнадцать, часто вспоминала теплые встречи клана Флитов. И хотя она родилась в начале крупных ссор между родителями и ей было всего два года, когда они перебрались в Нью-Йорк, в праздничные дни на нее нападала странная хандра, и она нарушала договоренность молчать о прошлом. Пока она делилась своим душевным состоянием только со старшими братом и сестрами, но ее признания могли стать опасными в день, когда выйдут за порог квартиры. И потому Белль старалась теснее сплотить и развеселить всю пятерку, поручив каждому пригласить на елку кого-то из одиноких коллег, чьи родные жили далеко от Нью-Йорка. В библиотеке было много девушек из других штатов, работавших, как и сама Белль, день и ночь. Их было пятнадцать в шести отделах: в справочном, в отделе выдачи книг на дом, в переплетном, в отделах комплектования, учета и каталогизации. Получали они не больше пяти долларов в неделю, в то время как любому рабочему платили десять: таков был принцип мистера Ричардсона, главного хранителя, считавшего, что на должности помощниц надо брать только ничего не умеющих девушек из хорошей семьи, которым не надо зарабатывать на жизнь. Недобросовестные действия ради экономии на служащих. В остальном мистер Ричардсон был всецело поглощен своей миссией: обеспечить Принстонскую библиотеку самыми богатыми фондами и обустроить ее лучше, чем в остальных университетах.

На самом деле под его руководством в Принстоне были две библиотеки. Старая, Ченселлор Грин[8], открылась в 1875 году и представляла собой восьмиугольное здание с высокими витражными окнами и ротондой из цветного стекла, пропускавшего свет. Такая система освещения позволяла избежать пожара, к которому могли привести свечи и масляные лампы. Во времена первого хранителя мисс Мартинс восседала рядом с ним в центре читального зала, указывая с высоты своего помоста читателям, где что искать. Никто лучше нее не знал шифры книг в каталогах.

И все же не прошло и двадцати лет, как полки круглого зала в библиотеке Ченселлор Грин перестали вмещать сорок тысяч заказанных и приобретенных мисс Мартинс томов. Восточный колледж и Старую часовню вынужденно снесли, чтобы построить второе, прямоугольное в плане, библиотечное здание. С первым оно сообщалось переходом, который мисс Мартинс торжественно именовала «дефисом». Белль понимала, какого уровня достигла и какие привилегии получила, служа в этом храме. Кто-кто, а она прекрасно знала, что библиотеки, которые ей полагалось бы посещать, – библиотеки для черных – не насчитывали и полусотни книг. Да и те просто лежали стопками в школьном подвале или в углу жалкой классной комнаты для цветных детей.

Как белая женщина она могла работать и учиться среди коллекций, которые, поколение за поколением, передавали библиотеке бывшие студенты, ставшие археологами или исследователями. И от века к веку, начиная с 1746 года, дары множились: манускрипты, редкие книги и периодические издания, в которых великолепно были представлены европейская и американская история, а также литература на всех языках.

Как белая женщина она могла слушать увлекательные лекции на такие обширные темы, как древняя философия, археология и палеография.

Как белая женщина она принадлежала к элите и участвовала во всей общественной жизни кампуса.

Вот он, этот документ.

Равнодушное и объективное описание, подтверждавшее ее законное, отвечающее всем правилам существование. И в довершение всего эта бумага делала ее на шесть лет моложе.

Первый поезд, в половине шестого утра, был хорошо знаком студентам, прожигавшим жизнь в ночных клубах Манхэттена. Белль же благодаря ему успевала в библиотеку до рассвета. Она выходила на станции Принстон-Джанкшен, а оттуда трамвай за двадцать минут доставлял ее в самый центр города. В декабре 1903 года, во вторую ее зиму у мисс Мартинс, дорога была для нее уже привычной.

Белль особенно любила призрачные в темноте очертания башен Блэр-холла, возвышавшихся над маленьким вокзалом, будто феодальный замок. Ей оставалось всего лишь пересечь улицу, подняться по лестнице и войти в ворота кампуса. Можно не терять времени и не заходить к мисс Мартинс, чтобы переодеться: все вещи в ее скудном гардеробе были парными. Две темные шляпы, полученные от Женевьевы. Две длинные прямые юбки. Две белые блузки с застежкой до подбородка. Два шелковых галстука-лавальер, которые она носила то завязав бантом, то выпустив длинные концы. Два приталенных жакета. Остальную одежду она придумывала и мастерила сама. Неизменным было лишь толстое шерстяное пальто, отделанное кроличьим мехом, – с ним она не расставалась на пути между Нью-Йорком и университетом.

Белль нырнула в арку, скользя по обледеневшей мостовой и пошатываясь под гулявшим по дворам ветром. Но она не обращала внимания на жгучий холод, ведь оранжевые с черным флаги, реявшие в лунном свете над Нассау-холлом, так сочетались с красками ее души: оранжевый – с радостью быть частью Принстона, а черный – с угрозой все утратить.

Кампус был еще безлюдным. Как не радоваться благословенным минутам, когда ей казалось, будто весь этот мир серых камней и невесомых снежных хлопьев принадлежит ей одной? Она смотрела, как снег лепится к дикому винограду и расчерчивает готические фасады; снег обводил каймой оконные переплеты и зубцы башен, горками лежал на статуях и гаргульях, бескрайней белой пеленой укрывал лужайки. Белль испытывала физическое удовольствие, почти чувственное наслаждение при виде этого замершего во времени и пространстве мира. Средневековая Англия и Америка нового времени разом.

Здесь ее охватывал такой же пьянящий восторг, как в обшитых деревянными панелями залах библиотеки, когда она несла, прижимая к себе, первые издания текстов Вергилия, инкунабулы из невероятной коллекции Джуниуса Спенсера Моргана. Она знала ее во всех подробностях. Год издания книги, положившей начало этой коллекции, – 1469-й. Место: Рим. Имена двух немцев, напечатавших самые первые книги в Италии: Свейнхейм и Паннарц.

Как передать волнение, с которым берешь в руки editio princeps – первое издание – каждого из сочинений Вергилия? И гордость работать с благотворителем, который нашел, добыл и привез из Европы эти сокровища?

Мистер Джуниус Морган. Великий эрудит, выпускник Принстона. Семь лет назад во время торжественной церемонии он преподнес университету корпус своих Virgiliana. Цельность и стройность этой коллекции мгновенно превратили мисс Мартинс и ее весталок в хранительниц бесценного клада. С тех пор мистер Джуниус Морган занимал кабинет, соседний с директорским: должность могла выглядеть почетной, но она требовала всего его времени. И он не жалел трудов. Когда мистер Джуниус не разъезжал по книжным и гравюрным аукционам, он дни и ночи проводил за изучением миниатюр в своих манускриптах, сравнивал каллиграфию, пигменты и различные слои раскрашивания. Таким образом ему иногда удавалось определить автора и происхождение рукописи. Он по-прежнему считался финансистом с Уолл-стрит, но сам не чувствовал призвания к банковскому делу и старался как можно меньше времени отдавать «Кайлер, Морган и К^o», одной из ветвей семейной империи. Тем не менее он давал советы дяде, магнату Джону Пирпонту Моргану, обладавшему эклектичным вкусом во всех видах искусства, и в качестве агента приобретал для него самые прекрасные вещи.

Словом, Джуниус Морган был воплощением знания и воображения одновременно. Друзья говорили о нем: это глаз, мозг и в придачу к ним – невероятной силы фантазия. Все это не считая эстетического чутья и чувства юмора, не знавших себе равных. Тридцать шесть лет. Среднего роста. Искрящийся взгляд за стеклами пенсне. Чувственный рот, сложенный почти капризно: ко всему прочему Джуниуса Моргана можно было назвать красавцем.

Джуниус: человек, в которого Белль была влюблена до безумия и к которому спешила в Ченселлор Грин.

«Это любовь всей моей жизни», – думала она, ворочаясь без сна в доме мисс Мартинс. Несчастная любовь. Потому что Джуниус был женат, и пока что у него не было ни малейшего намерения изменять жене. Но кто знает?

Она была достаточно проницательной для того, чтобы почувствовать: если и нельзя сказать, что она ему нравится, то он ее по крайней мере заметил. Белль сделала для этого все, что надо.

Но надеяться, будто между ними может быть что-то еще… Она прекрасно понимала, что ее мечты дальше фантазий не пойдут. Тем более можно дать им полную волю! Она не отказывала себе в том, чтобы грезить об объятьях мистера Джуниуса и представлять себе вкус его поцелуя.

Четыре руководителя отделов, склонившиеся над большими листами, даже головы не подняли, когда Белль положила на стол папки, которые попросил принести Джуниус Морган. Речь шла о планах обеих принстонских библиотек. Джуниус хотел сравнить их с теми, что заказал архитектурному бюро его дядя, Джон Пирпонт Морган: тот хотел построить в Нью-Йорке, рядом со своим особняком на углу Мэдисон и 36-й улицы, здание для собранных им книг. Проект требовал решения тех же проблем, с которыми пытался разобраться главный хранитель, мистер Ричардсон, когда восемь лет назад задумал строительство новой библиотеки – Пайн[9]. Как контролировать естественный свет и устранить опасность пожара? Как обустроить систему хранилищ, стеллажей и каталогов, чтобы они были одновременно защищенными, удобными и современными? Над всеми этими вопросами мистер Ричардсон долго размышлял и теперь отстаивал найденные им решения. Ему было около сорока, но выглядел он лет на десять старше. И даже без примет возраста – залысин и седых усов – вид у него был бы внушительный. Выдающийся преподаватель, он выпускал лучших учеников, получавших классическое образование, и поощрял их поездки в Европу. Сам же проводил там шесть месяцев в году, изучая последние новинки Национальной библиотеки во Франции, Британского музея в Лондоне, Королевской библиотеки в Берлине. Повсюду. Перед тем, кто мог назвать себя учеником профессора Ричардсона, открывались все карьерные возможности в американских организациях. Зато критика его начинаний обходилась дорого. Он был очень властным, и все знали, что он не терпит никаких возражений. Его сотрудники с большой осторожностью указывали ему в присутствии Джуниуса Моргана на некоторые недостатки разработанной им системы.

Они делали это крайне тактично.

– Стеклянные полы, так удачно предложенные профессором Ричардсоном для того, чтобы свет проходил с этажа на этаж, – идея и в самом деле гениальная, – начал мистер Бишоп, заведовавший отделом каталогизации. – В библиотеке Пайн проблема с ними в том…

Замявшись, он встретился взглядом с Белль. Она неподвижно стояла в нескольких шагах от него, жадно прислушиваясь к разговору. Мистер Уильям Бишоп, самый молодой из заведующих, кажется, единственный заметил ее присутствие. Он начал работать в библиотеке в прошлом году, одновременно с ней: они вместе делали первые шаги в Принстоне. И хотя на социальном и профессиональном уровне Бишоп стоял намного выше – и к тому же был помолвлен с девушкой из Кентукки, – он не остался равнодушным к чарам Белль и давал ей это почувствовать. Белль его не отваживала и даже расспрашивала с большим интересом, когда он излагал ей свои соображения насчет будущего публичной библиотеки.

– …проблема в том, – повторил он, – что прелестные ботиночки мисс Грин, звонко цокающие по стеклу над головами читателей, отвлекут от чтения и самого серьезного из них.

По лицу Джуниуса пробежала улыбка. При всей невозмутимости Моргана и умении сохранять серьезность при любых обстоятельствах его глаза часто выдавали тщательно скрываемое веселье. Он не стал уточнять, что, обратив взор к прозрачному потолку, читатели библиотеки будут отвлекаться не только на звук.

Бишоп счел уместным подчеркнуть, что любой шаг по стеклу при перемещении между стеллажами будет отдаваться невероятно громко. Что же касается света, то разноцветные лучи, падающие сквозь витражи Ченселлор Грин, конечно, очень красивы, но пляшущие по страницам красные отсветы крайне затрудняют чтение.

– …что, согласитесь, создает проблему в библиотеке.

Дым английских сигарет льнул к дубовым панелям, которыми была обшита эта угловая комната – кабинет номер четыре. Масляные лампы под зелеными фарфоровыми абажурами висели низко над длинным столом, заваленным чертежами. А кожаные кресла, расставленные по углам, создавали атмосферу скорее лондонского клуба, чем помещения для работы.

Белль никак не могла уйти. Но все же надо было на это решиться, и она попятилась к двери.

– Можете остаться, мисс Грин, – пробормотал Джуниус. – Вы проводите здесь целые дни – что думаете об организации пространства?

Кого угодно, окажись он на месте Белль, смутило бы это прилюдное обращение. Тем более что любое слово, произнесенное Джуниусом, ее волновало. А любое слово, какое произнесет она, может стоить ей места.

Ничем не выдавая волнения, Белль приблизилась к столу и осторожно начала:

– Очень удобно, что здесь нет стеллажей выше двух метров тридцати сантиметров – так решил господин профессор Ричардсон. Никому из нас не требуется лестница или скамеечка, чтобы достать книгу. Но…

Она замолчала. Джуниус, сняв пенсне, смотрел на нее, по своему обыкновению, серьезно и вместе с тем насмешливо.

– Но, мисс Грин?

– Мне иногда случается бояться за книги, – откровенно призналась она. – Особенно если это ин-фолио[10]. Когда слишком крепко их сжимаешь, спускаясь по винтовой лестнице на пять этажей, повреждается переплет. Может быть, ступеньки получились несколько выше и у́же, чем следовало бы? Что же до остального, то стойка выдачи книг и выставочные витрины безупречны, как и освещение от подвала до чердака. Профессор Ричардсон подумал обо всем! А его система каталогизации по номерам – по одной строчке в карточке для автора, названия и описания произведения – не знает себе равных. Удобнее и быть не может, как для читателей, так и для нас.

Джуниус указал ей на чертежи архитектурного бюро, в которые он уже внес поправки.

– А что вы скажете об этом проекте?

Она подошла, склонилась над планами, внимательно их изучила и спросила своим хрипловатым голосом:

– А где кабинет хранителя? Если это он, полагаю, необходимо разместить его намного ближе к хранилищу. И по возможности сделать смежным с ним… – Белль подняла голову и, глядя на собеседников, с жаром принялась объяснять: – Книги страдают от перемещений. Мне кажется важным, чтобы это сознавали те, кто с ними работает. И очень желательно, чтобы манускрипты и инкунабулы никогда не путешествовали по лабиринту коридоров и лестниц.

– Мне стоило посоветоваться с вами насчет устройства моей личной библиотеки, – усмехнулся Джуниус, но продолжать разговор не стал. – Благодарю вас, мисс Грин. У нас еще будет случай это обсудить. Попросите, пожалуйста, мисс Мартинс к нам зайти.

Белль вышла. Четверо мужчин переглянулись.

– Умная девчушка, – кивнул Ричардсон.

Тетушка Лотти вышла из кабинета номер четыре с невероятной новостью. Мистер Джуниус Морган приглашает их обеих в воскресенье на чаепитие с его супругой в Конститьюшн-хилл, в дом, который он построил в верхней части Принстона.

Если мисс Мартинс и догадывалась о чувствах Белль к Джуниусу, она никак этого не показывала. Тетушка Лотти делала вид, будто верит, что пылкие излияния девушки вызваны только восторгом от приглашения в особняк, и позволяла благодарить, обнимать и обхаживать ее так, как если бы долго и упорно добивалась этого благодеяния. На самом деле ее и саму ошеломило приглашение. Работать рядом с мистером Джуниусом Спенсером Морганом – это одно, быть принятой в его доме – совсем другое. Она робела при мысли о том, что проникнет в его мир и встретится с его супругой.

Мисс Мартинс, как и все, знала миссис Джуниус Морган в лицо. Еще бы! Миссис Морган руководила всеми благотворительными продажами, больничными комитетами и даже футбольными матчами, когда на них присутствовал ректор университета, мистер Вудро Вильсон… Великосветская дама, которая гордилась тем, что она – основательница самых шикарных женских клубов, таких клубов, к которым и близко не могла подойти мисс Мартинс. Миссис Джуниус Морган всегда носила громадные шляпы, украшенные перьями, цветами и фруктами, и сопровождала мужа в путешествиях по Европе, но приобретенными им бенедиктинскими псалтырями и гравюрами Дюрера интересовалась только в том случае, если прежде они принадлежали знатному английскому аристократу или коронованной особе. И все же никто не считал ее легкомысленной. Только неискренней и холодной. Она, с ее богатством, была представительницей кругов, очень далеких от круга общения библиотекарши, даже такой почтенной, как мисс Мартинс.

Последняя, несомненно, потратила не меньше времени, чем Белль, готовясь к визиту. И любой, увидев, как они вместе садятся в фиакр, который должен был отвезти их в загородный дом Морганов, принял бы их за мать и дочь, направляющихся в гости к вдовствующей прусской принцессе.

Тетушка Лотти никогда не увлекалась финтифлюшками, разве что для дома: она явно питала пристрастие к салфеточкам, абажурам с подвесками и французским безделушкам. Сама же одевалась со сдержанной элегантностью. Однако сегодня она расстаралась. Увешанная всеми украшениями, какие нашлись у нее и у ее сестры – гагатовые серьги, коралловое ожерелье, кольца, браслеты и старинная камея, – она стала непохожа на себя. Результат не был ужасным. Просто на мисс Мартинс все это выглядело неуместным.

Маленькая, пухленькая, с острым носиком и голубыми глазами, она обычно не претендовала ни на что, кроме того, чтобы превзойти саму себя, проявляя справедливость, честность и безупречную преданность делу, которому служила. И от своей паствы требовала внешне и нравственно быть такими же: приличная одежда, хорошая репутация. Суровая этика не мешала ей быть сговорчивой и даже веселой, когда обстановка к этому располагала. Но визит в Конститьюшн-хилл не относился к ситуациям такого рода.

Она знала, на что идет, отваживаясь вступить в эти высокие сферы.

Прежде всего, само название – Конститьюшн-хилл, с его торжественным грузом истории: именно там в 1776 году была обдумана, записана и подписана первая конституция Нью-Джерси. Затем – место: больше сорока гектаров земли с лесами, прудом и парком, где водились лани, лебеди и павлины. Дом: первое готическое здание в этих местах, копия величавых английских замков Сассекса. И, наконец, общество: помимо мистера и миссис Джуниус Морган там, вне всякого сомнения, соберется весь высший свет Принстона. И если в своей библиотеке тетушка Лотти царила, то мысль о том, чтобы предстать перед таким бомондом, заставляла ее каменеть от ужаса.

Белль не коснулась ни одна из тревог, терзавших тетушку Лотти. Она знала, что семья Морган находится на вершине социальной лестницы: о богатстве дядюшки Джуниуса – Дж. П. Моргана – постоянно писали в газетах, как и о состоянии Рокфеллеров и Асторов. Но она никогда не вращалась в этих кругах и плохо представляла себе, с какими трудностями ей предстоит столкнуться.

Понимая, что не сможет соперничать с другими ни нарядом, ни образованностью, она полагалась лишь на свои чары.

Хотя не совсем так.

Она все же решилась ночью съездить в Нью-Йорк, чтобы позаимствовать у сестер лучшие туалеты. У Луизы – жемчужно-серое платье с зауженными книзу рукавами-буфами, которое мама сшила ей для выпускного бала. А у Этель – короткую накидку с воланами, шляпку с низкой тульей и перчатки. Ничего особенного, но все же в этом Белль выглядела более элегантной, чем обычно. И она очень старательно расчесала и уложила свои непокорные волосы. Она знала, что хороша собой. Но эта относительная уверенность в себе нисколько не уменьшала ее беспокойства. Ей представлялось, что Джуниус живет в неприступном замке. Ее будоражила мысль, что она окажется в его доме, увидит, где он живет. Она знала, что у него двое детей, их имена были ей известны: Сара и Александр. Встретится ли она с ними?

Фиакр с трудом взбирался по склону, и чем выше он поднимался, тем сильнее волновались обе. Белль, всю дорогу сыпавшая вопросами – где мистер Джуниус познакомился со своей женой? когда он женился? сколько лет Саре и Александру? – замолчала. Глядя перед собой, она все глубже вонзала в узел шпильку, которая и так хорошо держалась. А тетушка Лотти опустила на лицо вуалетку.

Оказавшись на аллее, фиакр проехал мимо елей, обрамлявших бескрайнюю белизну засыпанной снегом лужайки, и остановился у крыльца. Перед ними возвышался дом из красного кирпича, мрачный и величественный, с эркерами и высокими трубами в стиле Тюдоров.

Слуга, принявший у них пальто, с явным сомнением открыл перед ними двери гостиной. Сначала Белль увидела только группу женщин, стоявших с чайными чашками в руках и помешивающих в них ложечками. Все дамы были в огромных шляпах, что заставляло их держаться на расстоянии одна от другой, иначе перья запутались бы. Это не мешало им сливаться в плотную и однородную массу. Все в дневных платьях, придававших фигуре изгиб буквы S, юбки каскадом ниспадают на ковер. Отличались только цвета тканей и поясов, стягивавших талии. У девушек – нежно-розовый, светло-зеленый или небесно-голубой; у дам – сине-лиловый или бежево-серый; вдовы были в черном. Шеи пожилых дам украшены широкими бархатными лентами; у замужних – жемчуг в несколько рядов; у невест запястья схвачены браслетами с застежками на цепочках.

Белль и тетя Лотти попятились от них, затянутых в корсеты, шуршащих тафтой и позвякивающих украшениями с драгоценными камнями.

Обе стояли в нерешительности, жались друг к дружке в дверном проеме, не зная, идти ли дальше или ждать, пока к ним подойдут. Собравшиеся повернулись к ним, но ни одна из дам не отделилась от группы и не вышла им навстречу.

– Это служащие Джуниуса, библиотекарши, – прошептала какая-то гостья.

– Вечно он приглашает странных особ.

– Это и придает ему такое очарование: каждый раз он готовит нам сюрпризы!

Именно эту минуту Джуниус выбрал для того, чтобы выйти из библиотеки в гостиную через дверь в глубине. С ним была жена, супругов сопровождала целая толпа мужчин, которым он только что показывал свое собрание. Он тотчас заметил замерших у входа в гостиную Белль и тетушку Лотти и направился к ним, подхватив жену под руку и покинув друзей.

– Джози, дорогая, позвольте представить вам мисс Мартинс, замечательную сотрудницу нашей библиотеки, и ее юную ученицу, мисс Белль Грин.

Прекрасные манеры высокой, могучей, будто кариатида, надменной Джозефины Перри Морган внушали трепет, а ее округлые щеки и большие печальные глаза почти не смягчали впечатления. На ней не было ни шляпы, ни жемчугов, ни бриллиантов – лишь крупная камелия, приколотая к поясу. При ее богатстве она не могла и не должна была выставлять напоказ свои драгоценности, приглашая на чай в это время дня. К тому же положение хозяйки дома подразумевало простоту.

Это была еще красивая зрелая женщина, отяжелевшая после рождения детей. Муж, двумя годами старше нее, выглядел рядом подростком. Белль мгновенно отметила, насколько юношеский облик Джуниуса отличает его от Дорогой Джози и всех прочих.

– Мой муж всегда говорит о вас с огромным восхищением, – спокойно сказала Джозефина, обращаясь только к мисс Мартинс. – Он уверяет, что библиотека и профессор Ричардсон всем обязаны вашей компетентности. Вы ведь выпьете чашку чаю? Вижу, вам его еще не подали.

Тетушка Лотти пробормотала что-то невнятное – да? нет? ничего страшного?

– С удовольствием, миссис Морган, благодарю вас, – откликнулась Белль.

Она сознавала свою незначительность и понимала, что, если быстро не заявит о себе, хозяйка дома ее так и не заметит.

– Мисс Грин, вы имеете какое-то отношение к нашим дорогим друзьям Гринам из Принстона? Я имею в виду Джона Клива Грина, благодетеля первой университетской библиотеки.

Белль замялась.

– Моя семья принадлежит к английской ветви… очень отдаленной. Мой отец был офицером Британской индийской армии. Наша фамилия пишется Greene, с e на конце.

Джуниус, атакованный каким-то толстяком с викторианскими бакенбардами, снова исчез, предоставив Дорогой Джози вести обеих к красовавшемуся на консольном столике громадному серебряному чайнику. По традиции первую чашку наливала миссис Морган. А затем толпа лакеев подносила на тарелках с фамильным гербом молочники, чтобы забелить чай, ломтики лимона, щипчики для сахара, мармелад, сконы и маленькие сэндвичи с огурцом. Все здесь делалось на британский лад. Джуниус провел детство в Лондоне, где его отец управлял семейным банком, и выбрал Сассекс для свадебного путешествия. Морганы так и остались большими англофилами. Да и многие их гости говорили с оксфордским акцентом.

Убедившись, что посетителям подали вдоволь выпечки, Дорогая Джози подвела тетушку Лотти к супруге профессора Ричардсона, с которой она была немного знакома, и оставила их вести вялую беседу.

Белль отошла в сторону.

Поднесла к губам тонкую фарфоровую чашку, стараясь выглядеть невозмутимой. Смотреть. Смотреть. Смотреть. На вещи. На картины. Она не решалась подойти к ним слишком близко. Шла мелкими шажками, боясь выплеснуть чай на блюдце или уронить ложечку. И все же не упускала ни крупицы… Пылавшие в камине дрова – целые стволы, как в Средневековье. Кессонные потолки. Ковры, в которых утопает нога. И, конечно, люди. Вид роскошного сборища потеснил ее любовные переживания, уступив место чистейшему любопытству. Речь шла уже не только о том, чтобы узнать, в какой обстановке живет Джуниус. Но и о том, чтобы рассмотреть… А может, и ее заметят в кружке этих ослепительно красивых женщин. Как одеваются девушки ее возраста? Как держатся? Как разговаривают между собой? Белль с легким беспокойством отметила, что почти все они блондинки и кожа у них такая светлая, что сама она рядом с ними должна казаться черной. «Будто тутовая ягода, упавшая в чашку с молоком», – подумала она. И этот образ ее до того расстроил, что глаза уже ни на что не глядели. Оставив чашку на круглом одноногом столике, она перешла в соседнюю комнату.

В библиотеку.

Она была еще больше гостиной, и вдоль стен, от пола до потолка, – сплошь корешки книг. И не каких-нибудь. Белль с первого взгляда поняла, что на этих полках стоят рядами самые редкие, самые изысканные творения. Ее это ошеломило. Монастырские переплеты с обложками, изготовленными из дерева. Переплеты «а-ля фанфар»[11] – тисненные золотом, в затейливых растительно-геометрических орнаментах. Переплеты в кафедральном стиле[12], с готическими архитектурными мотивами. Переплеты из слоновой кости, из шелка и дорогих тканей. Пергаментные, веленевые, сафьяновые, шагреневые. Переплеты с бронзовыми уголками и серебряными застежками. Ювелирные, со вставками из драгоценных камней и жемчуга.

Она и вообразить не могла, что можно увидеть все это собранным вместе. Даже книгохранилище Ченселлор Грин, даже сокровищница Пайн не потрясали ее настолько.

Белль переходила от стены к стене, шагала вдоль полок, вставала на цыпочки, чтобы прочитать названия.

Не выдержав, она в конце концов взобралась на несколько ступенек лесенки и потянулась к корешкам.

– Знаете, они настоящие… Я про книги. Вы можете их потрогать. И даже взять в руки, если хотите убедиться, что они существуют.

Вздрогнув от неожиданности, она обернулась. На краю стола сидел, сунув руку в карман, какой-то юноша. Костюм на нем был светлее, чем у большинства приглашенных мужчин. Несмотря на безупречную элегантность – булавка, воткнутая в галстук, выпущенная из жилетного кармана часовая цепочка, – что-то в его облике казалось неправильным. Все дело в длинной шее и тонких запястьях – манжеты и крахмальный воротничок с отогнутыми уголками были словно ему велики. Но он нисколько не выглядел тщедушным. Лицо своими правильными чертами напоминало Гермеса Бельведерского. Бледность и мощь – тоже от мраморной статуи. И еще в нем было нечто романтичное, в духе Берлиоза или Шопена, жар, сквозивший в пристальном взгляде. Белль, замечавшая мужскую красоту не менее цепко, чем мужчины – ее собственную, сочла, что он поразительно красив. Самый красивый мужчина из всех, кого она до сих пор встречала в Принстоне.

– Вы еще ничего толком не видели, – продолжал он. – Откройте шкафы.

– Кто вы? – настороженно спросила она.

– Я мог бы спросить вас о том же… Вы гувернантка?

– Я? Только не это. Терпеть не могу детей.

Он утратил дар речи, услышав этот не подобающий юной девушке ответ. Белль и не думала спускаться со своей лесенки.

– Так кто же вы? – снова спросила она.

– Артур Апсон, из Миннесотского университета.

Они обменялись легким поклоном.

– Белль Грин, из Ченселлор Грин.

– Ах, вот вы где! – в библиотеку вошел Джуниус, а с ним – тетушка Лотти. – Я должен был догадаться, что мы найдем здесь обоих… Мисс Мартинс, вы помните мистера Апсона?

Тетушка Лотти, обладавшая феноменальной памятью, казалось, не нашлась с ответом. «Она здесь совсем растерялась», – подумала Белль, спускаясь по ступенькам.

Апсон поспешил на помощь.

– Мисс Мартинс, мы с вами никогда не встречались, но годами переписывались. Я работал над составлением каталога коллекций Эдмунда Брукса.

– Это торговец старинными книгами из Миннеаполиса? – переспросила мисс Мартинс.

– Он самый.

– Господи, никогда бы не подумала, что вы так молоды! Я восхищаюсь вами, мальчик мой. Ваши посылки всегда приходили вовремя и в превосходном состоянии. И только ваши! Если бы все могли работать, как вы…

Заговорив о деле, тетушка Лотти вновь стала собой.

– Мистер Апсон не только прекрасно работает с книгами! – вмешался Джуниус. – Вы, несомненно, читали его стихи?

– Я и не знала, что помощник мистера Брукса – поэт, – призналась тетушка Лотти.

– А я знала, – заявила Белль. Она почувствовала, что ее оттесняют на задний план, и решила напомнить о себе. – Я их читала.

– В самом деле? – спросил Джуниус, уверенный, что она хочет пустить пыль в глаза.

– В самом деле, мистер Морган.

– И что же? – насмешливо поинтересовался он.

– В прошлом году все нью-йоркские газеты превозносили талант мистера Апсона. И должна признаться, что я согласна с критиками, которые сравнивают его с Китсом. Но позволю себе заметить, мистер Апсон, что ваш сборник «Октавы в Оксфордском саду» – творение не колориста, что бы там ни говорили. И даже не автора экзотических стихов. Ваше чувство ритма, ваше чувство гармонии делают вас скорее мелодистом, и мелодичность ваших стихов куда более смелая, чем все технические достижения ваших соперников.

Джуниус переглянулся с мисс Мартинс. Их протеже решительно оказалась на высоте. Тетушка Лотти ликовала. Что же касается мистера Апсона, тот, похоже, был глубоко тронут… наконец-то он встретил девушку, понимающую смысл того, что он делает!

– К сожалению, я пропустил эти статьи, – сознался Джуниус.

– Вы тогда были в Европе, – подтвердила Белль.

– Талант мистера Апсона поразил нас еще тогда, когда мы с супругой слушали его сочинения в Оксфорде и познакомились с ним! И только через три года он принял наше предложение приехать сюда, чтобы составить каталог библиотеки. Да и то он уделит нам лишь несколько месяцев, поскольку намерен вернуться в Миннесоту.

– Так, значит, мистер Апсон будет работать вместе с нами в Ченселлор Грин? – уточнила тетушка Лотти, отчасти обрадованная, отчасти встревоженная тем, что ей придется обучать новичка, который не останется с ней.

– Нет, мисс Мартинс, речь идет о моей собственной библиотеке. Между нами говоря, моим коллекциям очень пригодились бы ваши познания, – непонятно к кому обращаясь, произнес он. – Сколько вы получаете, мисс Грин?

Вопрос был настолько неожиданным и прозвучал так грубо и прямолинейно в этой обстановке и в присутствии чужого человека, что Белль смутилась.

– Не знаю, – пробормотала она.

– Да нет же, прекрасно знаете.

– Пять долларов в неделю, как все наши девушки, – ответила за нее тетушка Лотти.

– Пять долларов? Господи, да это вообще не деньги! Билет на поезд до Нью-Йорка стоит вдвое дороже.

– Вторым классом дешевле, мистер Морган, – усмехнулась Белль.

– А в «вагонах Джима Кроу» для негров, конечно, еще дешевле… Пять долларов! Наш друг Ричардсон смеется над людьми!

Удар прямо в сердце. Это намек? Потрясенная Белль даже побледнела, услышав это. Почему мистер Морган упомянул о «вагонах Джима Кроу»? Он что, знал?.. «…Для негров еще дешевле!» Болван. Негры платили двойную цену! Конечно, он знал! Сейчас он унизит ее и выгонит. От страха у Белль настолько помутилось в голове, что она перестала соображать. Паника смела всю рассудительность. Остался только инстинкт – бежать, спасая свою жизнь.

– Мисс Мартинс, вы не очень на меня обидитесь, если я на несколько недель позаимствую вашу ученицу? – продолжал Джуниус. – Мистер Апсон не справится с каталогизацией за три месяца. Один во всяком случае. А я очень хочу, чтобы он закончил эту работу до того, как нас покинет. Одолжите мне мисс Грин до весны. Я верну ее вам в превосходном состоянии!

Желание мистера Джуниуса Моргана было равносильно приказу. Старой деве оставалось только подчиниться. И все же она поторговалась:

– До Пасхи, мистер Морган, потом она мне понадобится. В апреле прибудет коллекция Гарретта, и у нас будет много работы с восточными рукописями.

Она повернулась к Белль.

– Вас не спросили, но вы, разумеется, согласны.

– Нет.

Разорвавшаяся бомба произвела бы меньший эффект, чем этот громогласный отказ.

– Благодарю вас, – договорила она в наступившей тишине.

– Я полагала, что ваша матушка хорошо вас воспитывала, Белль да Коста Грин, – сурово выговаривала ей мисс Мартинс в фиакре, везущем их обратно. – Я ошибалась. Кормить вас кормили, но явно ничему не научили!

Лошадиные копыта скользили по гололеду, фиакр катился под горку слишком быстро. Они съезжали с сиденья вперед и, чтобы не свалиться, обеими руками упирались в окошко, отделявшее их от кучера.

– Не в моих привычках позволять решать мою судьбу без меня, – резко ответила Белль.

– Вам придется к этому привыкнуть.

– Он берет нас взаймы, и дает взаймы, и возвращает. Обращается с нами как со своими служанками, чтобы не сказать – рабынями.

– Напротив, мистер Морган старался быть любезным.

– А я старалась высказаться ясно. Я никому не принадлежу.

– Вы и самой себе не принадлежите – здесь я с вами согласна! Вы неспособны себя контролировать.

Белль сникла. Она знала, что только что упустила свой шанс, и очевидность этого приводила ее в отчаяние. Можно было только мечтать о работе в библиотеке Джуниуса.

– Я думала, вы умнее, – безжалостно продолжала тетушка Лотти. – Вы считали, что добились всего. И в последний момент наступили себе на горло. Зачем?

– Не знаю.

Хотя она и не желала этого признавать, но чувствовала, что не справляется с собой и совсем запуталась.

– Какая муха вас укусила? – не унималась тетушка Лотти.

– Не знаю, – снова прошептала Белль.

– По сути, вы всего лишь пустая скорлупка, – с горечью продолжала старая дева, – мыльный пузырь, но без его легкости!

Пауза.

– Да что на вас нашло?

Белль только головой покачала. Тетушка Лотти отвернулась от нее и, уставившись в окно, отрезала:

– Вам придется научиться жить, детка. И побыстрее!

Порой случается не только любовь, но и дружба с первого взгляда, и не менее страстная. После той встречи в Конститьюшн-хилл мисс Грин и мистер Апсон уже не расставались. Они так явно сблизились – и близость эта могла показаться неприличной, – что мисс Мартинс предпочитала говорить, будто они помолвлены. Хотя они познакомились всего две недели назад.

Назавтра после чаепития у Морганов тетушка Лотти отправила одну из своих племянниц, мисс Гертруду Хайд, помогать в работе мистеру Апсону. Белль же трудилась в библиотеке Пайн не покладая рук. Она пыталась загладить ужасное впечатление, которое могло остаться у Джуниуса.

По правде говоря, казалось, что он напрочь забыл о сцене рядом с книжными полками в его библиотеке – как и о том, что неплохо бы повысить жалованье помощницам профессора Ричардсона.

Отказ мисс Грин для него никакого значения не имел, ему вполне достаточно было способностей мисс Хайд, и он предоставлял полную свободу мистеру Апсону в организации каталога.

Перед началом рождественских каникул Джуниус с женой и детьми уехал в Нью-Йорк, не забыв распорядиться, чтобы управляющий создал благоприятные условия для нового библиотекаря: доступ в бильярдную, на поле для гольфа и в конюшни поместья; пользование одним из автомобилей для поездок в город; билеты на все спектакли в кампусе.

После работы мистер Апсон отвозил домой мисс Хайд и неизменно осведомлялся, в добром ли здоровье ее тетушка. А потому его часто приглашали ужинать с семьей Мартинс-Хайд.

Белль и Гертруда жили у тетушки Лотти в одной комнате, почти два года вместе работали в библиотеке и отлично ладили между собой, хотя по характеру совершенно различались: Гертруда была скромной и неприметной, и Белль восхищалась ее душевными качествами и познаниями, Гертруда же подпала под ее обаяние. Появление в их повседневной жизни Артура Апсона открывало перед девушками возможности, каких они себе и представить не могли.

Если бы тетушка Лотти не призвала их к порядку и не запретила выходить вечерами в свет с молодым человеком – без дуэньи ни за что! – девушки проводили бы с ним в театрах ночи напролет. Не говоря уж об уроках верховой езды в манеже Морганов по выходным, о теннисных матчах на обледенелом корте и прогулках в машине по всему Нью-Джерси.

– Быстрее, мистер Апсон! – требовала Белль.

– Замолчи! – кричала Гертруда. – Помедленнее, мистер Апсон, не слушайте ее!

Артур Апсон был одержим такой же жаждой жизни, как и Белль. Они наслаждались каждым днем, будто он был последним. А ведь, видит Бог, жизнелюбие их проистекало из совершенно разных источников.

Апсон к своим двадцати семи годам уже раз десять вступал в схватку со смертью. Он был болезненным ребенком, месяцами оставался прикованным к постели. Из-за слабого здоровья ему даже пришлось прервать учебу. Но он был настолько любознательным, настолько просвещенным и настолько блестяще проявлял себя во всех науках, что ему была присвоена степень бакалавра искусств без экзаменов. И хотя физически он был очень слаб, это не мешало юноше заниматься спортом. Словно то, что он ездил верхом или играл в теннис, укрепляло его уверенность в том, что он все еще жив.

В Миннеаполисе, где жила его семья, о храбрости Артура Апсона ходили легенды. Он не только как ни в чем не бывало побеждал недуг – заболевание плевры, не менее тяжелое, чем туберкулез, – но и философски встречал и преодолевал другие удары судьбы. Его отец разорился на рискованных спекуляциях, и Артуру пришлось работать, чтобы оплатить свое обучение в университете. Он даже целый год разъезжал по Соединенным Штатам как торговый представитель, специализирующийся на редких книгах, – пока не нашел работу в большом книжном магазине Эдмунда Брукса. Артур Апсон, с его обширными познаниями в литературе и утонченным вкусом библиофила, стал для того незаменимым помощником. В его лице Брукс приобрел гениального составителя каталогов и эксперта, способного оценивать первые издания.

– Может быть, это по сути и есть любовь, – смеясь, бросила Белль. – Общность душ. Разве нам нужно что-то еще?

Они ехали шагом по лесам вокруг Конститьюшн-хилл.

Белль каталась на пони мисс Морган, кротчайшем животном, купленном Джуниусом для дочери. Амазонки у нее не было, она надела брюки, которые дал ей Апсон. Кроме конюхов, никто не должен был видеть подобного нарушения приличий.

В аллеях парка пахло влажной землей. Под ветром туман разошелся, и в вышине поскрипывали ветви больших деревьев. Тишина порождала у обоих чувство принадлежности к торжественному и священному лесу.

Поселившись в Принстоне, Белль открыла для себя природу и теперь испытывала благоговение перед ней. Пение снега, таявшего вокруг лошадей и капля за каплей стекавшего со стеблей вереска. Черные стаи ворон в зимнем небе. Красота пейзажа. Еще одно откровение под воздействием лирики Апсона.

Она вздохнула от удовольствия. Он пощекотал ее кончиком стека.

– Общность душ? Зная вас, дражайшая, скажу, что душой вы никогда не удовольствуетесь!

– Что-что? – развеселилась она. – Я вполне способна на духовную любовь.

– Да неужели? От вас исходит столько света, вы так сияете, что все ваше существо воплощает собой божественное приключение, которое называют жизнью. И жизнь ваша создана из плоти и крови.

– Я бы на вашем месте не полагалась на внешность. Кто вам сказал, что я на самом деле так же весела, как с виду? Так чиста, так молода? – Она играла с огнем и знала это. – Кто вам сказал, что особа, едущая рядом с вами, именно та, кого вы, как вам кажется, знаете?

– Милая моя, вы так непосредственно, так великолепно естественны, что в вас можно читать, как в открытой книге!

– Не всяк монах, на ком клобук.

– Философ из вас по-прежнему никудышный, а вот в седле вы держитесь решительно лучше.

– Спасибо за комплимент. Я-то думала, что блеснула и в других областях.

– Вам и в самом деле есть за что меня поблагодарить. Я тружусь, стараясь сделать из вас особу, способную справиться с чем угодно. Теннис, гольф, бильярд. И верховая езда. Словом, превратить вас в барышню совершенную, о какой Морганы могут только мечтать. Хотя превратить вас… неудачно сказано. Только Белль может решать, кем станет мисс да Коста Грин, – усмехнулся он. – Книжным червем, как мисс Мартинс? Очаровательной женушкой, как Дорогая Джози? Славной матерью семейства?

– Матерью семейства? Никогда!

– Значит, старой девой?

– Независимой.

– Может, вас снедает тайная страсть, мисс Грин? Несчастная любовь?

– Как бы там ни было – не к вам… А вот вам пора бы подумать о женитьбе. Вы вошли в подходящий для этого возраст… На Гертруде, например?

Апсон нахмурился.

Белль догадалась, что Гертруда немного влюблена в него, и забрала себе в голову, что надо их поженить. Тогда она не потеряет никого из них.

– Гертруда совершенно очаровательна, – серьезно ответил он, – тут вы правы. К несчастью, я не в том положении, чтобы предложить женщине будущее.

Белль промолчала. Она знала, на что он намекает… На свою болезнь, на недостаток средств. Он не дал паузе затянуться и продолжил беспечным тоном:

– Держу пари, вы в конце концов выйдете за кого-нибудь из Принстона. За одного из бедолаг, которые в Ченселлор Грин уже все глаза проглядели в надежде вас высмотреть. Я прекрасно видел, что вы проделали с несчастным Недом Филдом. Крутитесь вокруг него волчком и этим сводите его с ума. Я уверен, что он уже который месяц ничего не читает и провалится из-за вас на экзаменах!

– Мне нет дела до Неда Филда. И я ни за кого замуж не выйду. Разве что из-за денег. Больших, очень больших, огромных денег.

Апсон присвистнул.

– Вы что же, готовы себя продать?

– Подарить, мистер Апсон, подарить… Человеку достаточно богатому для того, чтобы его богатство сделало меня свободной.

– Вы и так уже свободны, как вот эта птица.

Он показал ей на маленького ястреба, кружившего над поляной и готового кинуться на добычу.

На мгновение, на долю секунды ею овладело искушение сказать ему правду. Апсон мог выслушать все. У него тоже были свои темные места. За его оживлением скрывалась боль, целый мир терзаний, о которых он не говорил.

Она чуть было не объяснила ему, чуть не призналась, что не может выйти замуж, не может стать матерью, потому что рискует родить черного ребенка.

– Свободной от чего? – в растерянности переспросил он.

Пустив своего пони крупной рысью, она крикнула:

– Свободной убраться подальше!

Перед Пасхой ее любимый Апсон – My soulmate, родная душа, так Белль всегда будет называть его в письмах, – уехал, и тоску, которую она испытывала, лишившись его, не заглушить было никаким флиртом. Она писала ему каждую неделю, но это не могло заполнить пустоту.

И потом, с его отъездом прекратились все занятия спортом. Конюшни и теннисные корты Конститьюшн-хилл теперь были закрыты для Белль. Ее невероятная энергия больше не находила выхода.

По правде сказать, весна ударила ей в голову, пробудив жажду скорости: ей хотелось нестись в автомобиле, скакать по полям. Она мечтала о сильных переживаниях, не осмеливаясь признаться себе, что ее потребность в движении была лишь проявлением чувственности. И все же она открыла перепуганной Гертруде, что Венера и Купидон имеют к этому некоторое отношение и что ей хочется каждый вечер плясать наподобие античной вакханки.

Она обманывала эту жажду действия, кружа головы напропалую. Апсон нисколько не преувеличивал, упоминая о множестве студентов, добивавшихся ее благосклонности. Так чудесно чувствовать себя желанной! И так весело покорять сердца! Она не была жестокой, нет, она не хотела никого мучить – всего лишь немного поразвлечься. Как радостно воображать, будто все возможно, думать, что будущее принадлежит ей! Столько всего можно узнать в Принстоне, столько удовольствия получить!

Разве не говорил Артур Апсон: мудрец берет от жизни все лучшее, что она может предложить? И что, выбирая лучшее, невозможно повредить душе? Лучшим на сегодняшний день были встречи с самыми блестящими людьми. С такими наставниками, как Джуниус Морган и мистер Ричардсон. С ними можно было думать и работать, и учиться у них. Что же касается любовных похождений… Здесь выбор лучшего означал отдавать предпочтение прекрасно сложенным и привлекательным юношам из числа поклонников.

Белль искренне убеждала себя, что ее манит изысканность одного из читателей, ум одного из преподавателей, одеколон одного из докторантов. Но она быстро замечала, что настраивает себя на это, и восторг угасал. Так она переходила от одного мимолетного увлечения к другому, не питая никаких иллюзий ни насчет себя, ни насчет них: эти юноши найдут утешение у кого-нибудь еще. Гордая – и романтичная, хотя по ней не скажешь, – она метила выше, чем просто приключение, и, флиртуя, остерегалась заходить слишком далеко.

Что же до Джуниуса Моргана, тот из Нью-Йорка отправился в Лондон и все не возвращался.

– Идем! Мы перелезем через ограду. Нед прислал за нами папин автомобиль.

– А если тетушка Лотти зайдет в нашу комнату? – возразила Гертруда.

– Тетушка Лотти не имеет обыкновения заходить к нам среди ночи, – заметила Белль. – Но на всякий случай положи валик вдоль кровати и накрой одеялом. Давний фокус, мой брат всегда так делал, когда мы гостили у бабушки в… – она осеклась, едва не сказав «в Джорджтауне», – …у бабушки в Виргинии, она ужасно важная дама и все уши нам прожужжала со своей голубой кровью. Идем!

Гертруда не решалась. Это была тоненькая девушка с усыпанным веснушками милым лицом и пышными темно-рыжими волосами, которые она закручивала в узел на макушке. Она постоянно выглядела обеспокоенной, потому что ей и смелости недоставало, и робость хотелось преодолеть.

Белль не унималась:

– То, что Апсон нас бросил, не означает, что мы должны изнывать от скуки дома… Нед играет в ревю, которое парни из «Треугольника»[13] показывали на Рождество. Они все были в женской одежде – помнишь? – тогда только об этом и говорили! Представление называется «Человек откуда»[14]. Во время бостонских гастролей успех был бешеный. Сегодня вечером будет повторный показ для студентов, которые пропустили спектакль.

– Пойти на ревю без нашей дуэньи? Ты совсем с ума сошла: тетушка Лотти знает преподавателей… Да она знает там каждого. Ей тут же все передадут!

– Кто тебе сказал, что мы останемся в Принстоне? Мы идем в кафешантан в Трентоне.

– Но это же далеко.

– Только не для «пирс-эрроу»! Ехать не больше часа. Нед оставил для нас лучшие места, в первом ряду, это будет потрясающе!

Белль уже мчалась вниз по лестнице. Гертруда неохотно последовала за ней. Белль схватила ее за руку и потащила за собой.

Машина стояла в нескольких шагах от дома. Добежав, девушки тут же в нее нырнули. Шофер повернул ручку, снова занял свое место впереди, и машина, загрохотав на всю улицу, сорвалась с места. Девушки увидели, что водитель разглядывает их через плечо. Его взгляд задерживался на лице, на шее, на груди. Белль, вздрогнув, отодвинулась в тень. Гертруда покраснела и безотчетным движением стянула и так застегнутый доверху воротник… Какая барышня отправится в кафешантан, если ее не сопровождает замужняя женщина! Он принимал их за потаскушек. Нечто среднее между слишком легкомысленной модисткой, слишком сговорчивой служащей и распутной дурочкой, с которой студенты могли поразвлечься один вечер.

«Господи, он, должно быть, думает, что мы… – испугалась Гертруда, не в состоянии даже сформулировать, чего именно опасается. – Он заблуждается на наш счет!»

По правде сказать, Белль и в голову не пришло, что ее могут принять за девицу легкого поведения. Не от этой мысли ее бросило в пот. Все дело было в цвете кожи шофера. Он был черным. А ведь она знала, что цветные друг друга узнают, ей достаточно часто повторяли это в Джорджтауне. Белого легко обмануть, но черного? Глупые белые могли ни о чем не догадаться, а у черных глаз был наметанный, они безошибочно вычисляли сородичей. Их проницательность на этот счет была настолько известной, что владельцы театральных залов брали билетерами, капельдинерами и вышибалами только черных, чтобы отсеивать фальшивых белых, которые попытались бы занять места в партере, выкинуть их оттуда и отправить на балкон, в так называемый негритянский раек.

Шофер все оборачивался и разглядывал ее, даже не скрываясь. Она уже ничего не видела, кроме этих устремленных на нее пугающих глаз. Донесет на нее своему хозяину? Белль пыталась себя успокоить… В Джорджтауне она слышала и другое: черные редко выдавали своих, считая их отступниками. Предателями. Презирали их. Гнушались ими. Но не выдавали. Во всяком случае не выдавали белым.

Да, но у черного вышибалы в трентонском кафешантане работа такая. Если уж шофер Неда признал в ней негритянку, что же будет, когда это сделает человек, который только тем и занят, что отлавливает самозванцев? Он разоблачит ее перед студентами!

И как в тот раз в библиотеке Морганов, когда Джуниус упомянул о «вагонах Джима Кроу», ее охватила непреодолимая паника.

Белль поспешно сказала:

– Моей подруге стало нехорошо. Пожалуйста, поверните обратно.

Гертруда взглянула на нее с признательностью и сжала ей руку.

Шофер будто и не слышал. Белль повторила в рожок, позволявший общаться, несмотря на шум мотора:

– Отвезите нас обратно, прошу вас.

Свое «прошу вас» она произнесла, казалось бы, вежливо, но тоном, не допускавшим ни малейших возражений.

– Мистер Филд велел мне совсем не это. Мистер Филд велел мне привезти вас в Трентон.

– Мистер Филд не предполагал, что моей подруге станет плохо. При таких обстоятельствах он приказал бы вам немедленно отвезти нас обратно в Принстон.

Шофер сбавил скорость, но не выполнил распоряжения. Гертруда больно стиснула пальцы Белль.

– Я прошу вас остановиться!

Он затормозил так грубо, что девушек бросило вперед. Переключил передачу, резко сдал назад, развернулся и поехал в обратном направлении.

За всю дорогу девушки не обменялись ни словом и не поднимали глаз, чтобы не встретиться взглядом с шофером.

Гертруда, наконец успокоившись, забылась в объятиях Морфея, а Белль уснуть не могла. Хотя она теперь и чувствовала себя в безопасности, но ее по-прежнему трясло. В конце концов она встала, подошла к окну, облокотилась на подоконник.

Она не смотрела ни на небо, ни на луну, ни на деревья, шелестевшие под весенним ветерком, – просто уставилась в темноту, прямо перед собой.

«…Ничтожество, – бичевала она себя, – полнейшее ничтожество! Что такого произошло сегодня вечером? По сути, ничего! Не больше того, что было у Джуниуса Моргана в библиотеке. Но стоит кому-то внимательно на меня взглянуть, стоит кому-то произнести слово “негр”, как я схожу с ума. Это же нелепо. Как я до такого себя довела? Как можно быть такой трусливой?»

Она была не в состоянии обуздать гнев, злясь на собственное поведение.

«Опасны не белые с их дурацкими предрассудками. И не черные с их предполагаемым молчаливым осуждением. Опасен мой страх. Омерзительный страх, лишающий меня способности здраво судить и делающий меня малодушной!»

Упущенный вечер в Трентоне стал причиной кризиса, какого с ней еще не случалось. Четыре года назад она без всяких переживаний шагнула через расовый барьер. Но ее глубоко потрясла эта неспособность принять собственный выбор.

«Человек ничего не стоит, пока не решился на все», – это изречение Роберта Льюиса Стивенсона не шло у нее из головы. И она немедленно поклялась, что сегодня ночью в последний раз упустила случай и лишила себя удовольствия. В последний раз страх вынудил ее отказаться.

Отныне она всегда будет рисковать, не заботясь о последствиях.

– Ты ведь счастлива в Принстоне, правда, дорогая моя? – ласково спросила Женевьева.

– Совершенно счастлива, мама! – воскликнула Белль.

– Твои сестры и брат, кажется, тоже в восторге от того, чем занимаются.

– А как поживает Тедди?

– Тедди меня больше всего беспокоит, она очень легкомысленная. Ей двадцать лет, но она так часто повторяла, что ей пятнадцать, что сама в это поверила и ведет себя как вечный подросток.

Воскресным майским днем 1904 года мать и дочь прогуливались, взявшись под руку, неподалеку от семейного жилья. Обе по-девичьи стройные, талии одинаково перехвачены широким поясом, одинаковые длинные светлые юбки, одинаковые белые блузки и даже соломенные шляпки, украшенные цветочками, тоже одинаковые. Белль с Женевьевой не спеша шли по Риверсайд-парку, тянущемуся вдоль Гудзона. Не отдавая себе в этом отчета, они направлялись к громадному мавзолею из гранита и мрамора, возведенному в память генерала Гранта. Ричард Гринер выбрал для мемориала проект, созданный по образцу галикарнасского мавзолея в Малой Азии. Одного из семи чудес света. Взглянув на его фронтон и колоннады, они пошли дальше своей дорогой.

– Есть кое-что, – снова заговорила Женевьева, – о чем я тебе не сказала, когда ты поселилась у мисс Мартинс. Я не хотела, чтобы ты встревожилась… Но, может быть, тебе надо об этом знать.

Она помолчала.

– Мне неизвестно, есть ли у тебя какие-то связи с черной общиной города…

– Да нет же, мама, никаких! – перебила ее Белль.

– Но ты же видишь там цветных?

– Нет. В кампусе мы с ними не встречаемся. Или очень редко. Из цветных там только прислуга студентов или те, кто работает по хозяйству.

– И все же будь начеку, дорогая моя, потому что в черном квартале Принстона живет кузина твоего отца. Она тебя знает – видела несколько раз у нас дома. Это Мария Робсон.

Белль не ответила, не проявила ни малейшего любопытства. Даже не показала, что помнит ее.

– Мария, как и мы, с виду белая, но она замужем за цветным, и они вместе открыто присоединись к группе активистов, с которой имел дело твой отец.

Белль поморщилась. Женевьева, словно и не заметив этого, продолжила нарочито безразличным тоном:

– В газетах только и пишут, что о войне между Россией и Японией. Особенно их беспокоит то, что происходит на восточной границе. Во Владивостоке… Пишут об участи американской общины там и о роли консула в защите наших коммерческих интересов. Имя твоего отца мелькает то и дело. Боюсь, как бы его появление в газетах не напомнило о нем – а заодно и о нашем существовании – Марии и тем, кто нас знал.

– Мама, надо перестать думать и вести себя так, будто мы в чем-то виноваты! Мы – белые, и нам нечего скрывать. Что касается поведения нашего консула на русской границе – мы читаем газеты, как любой американский гражданин, охочий до новостей. И точка.

Он вернулся, Джуниус. И принес с собой воздух Лондона и Парижа, атмосферу приключений. Вернулся со своей европейской охоты с добычей для библиотеки – тремя изданиями Вергилия, напечатанными в Венеции в XV веке и пополнившими собрание его трофеев. Привез он с собой и тысячу новых предложений для веселого празднования тысяча девятьсот семьдесят пятой годовщины со дня рождения римского поэта 15 октября следующего года. И еще он, против всех ожиданий, не забыл разговор с мисс Мартинс о вознаграждении труда ее помощниц. Ему удалось добиться от директора Ричардсона жалованья, вдвое превышающего то, что им выплачивали до тех пор. Все они сразу же после приезда Джуниуса стали получать по сорок долларов в месяц.

– Вскоре вы сможете путешествовать первым классом, мисс Грин, – пошутил он, когда Белль постучалась в его кабинет, чтобы поблагодарить за участие.

Силуэт Джуниуса растворялся в полумраке. Свет оставался главным врагом рукописей, которые он изучал.

– Несомненно, – весело ответила Белль ему в тон, – Пенсильванская железнодорожная компания ни в чем не сможет отказать великому благодетелю из Принстона. Но пока я не села благодаря вам в головной вагон, позвольте мне от своего имени и от имени моих подруг выразить вам признательность за вашу щедрость.

Джуниус поморщился и отмахнулся от комплимента.

– Я тут ни при чем. Я всего лишь передал эстафету.

Белль замялась. Главное – не настаивать. «Лесть – под запретом» – таков был девиз ее собеседника. Надо было высказываться крайне осмотрительно.

За те полгода, что Джуниус отсутствовал, она не теряла времени даром и успела собрать о нем сведения. И точно знала две вещи. Первое: он был, наверное, лучшим в мире знатоком Вергилия, но нисколько этим не кичился. Когда речь заходила о его заслугах, он был сдержанным и даже скромным. Да, он гордился тем, чем был обязан самому себе, и все же похвалы его раздражали. Вот это и было вторым. Берегись, подхалим. Рассказывали, что Джуниус, в противоположность своему дяде Дж. П. Моргану, воображавшему себя Лоренцо Великолепным[15] и обожавшему, когда ему курили фимиам, ненавидел все виды лести. Едва какой-нибудь почитатель начинал его превозносить, он менял тему. Если тот не понимал и продолжал восторгаться его ученостью или щедростью, Джуниус мог пуститься в замысловатые разглагольствования, доходящие до язвительности. И тогда его ирония приводила в полную растерянность льстеца, не понимавшего ни слова. Некоторые из них долго помнили насмешки Джуниуса Моргана – весьма озадачивающие, поскольку контрастировали с его обычной любезностью.

Близкие люди знали, что эта причудливая игра, это вызывающее обхождение с назойливыми людьми – хорошо отрепетированный номер, защищавший его от бестактности окружающих. Знали они и то, что Джуниус не только ученый, каким выглядел, – порой в его методичный ум закрадывалась склонность к шалостям и чудачествам, пробирался сквознячок сумасбродства.

Общительный по натуре и верный в дружбе, он сохранил со своей принстонской молодости компанию весельчаков, которые и в зрелом возрасте ценили школярские шутки и попойки-мальчишники. Пива и карт он терпеть не мог, зато любил рыбалку и море. И даже считался отличным яхтсменом, выигрывая все регаты. Строгость его мышления не исключала никаких проявлений эпикурейства.

Если же говорить о древних авторах, которых он постоянно читал, здесь Джуниус оказывал явное предпочтение запрещенным текстам – тем, каких не найти было в Ченселлор Грин: античным эротическим произведениям.

И еще на него нагоняли тоску светские условности.

– Вам следует благодарить за доброту господина директора, мисс Грин, – отрезал он.

– Мы не преминем это сделать. Но вам, мистер Морган, спасибо от всего сердца за… – и Белль искренне закончила: – Спасибо за вашу доброжелательность.

– Белль, скорее мне следовало бы высказать вам благодарность, – сказал Джуниус, одновременно словно бы и взвешивая свои слова, и посмеиваясь над ней.

Он поднялся и раздвинул тяжелые зеленые бархатные шторы на окнах. В комнату хлынул яркий свет. Накрыв тканью разложенные на письменном столе тома, Джуниус снова сел и продолжил тем же тоном:

– Я слышал, что вы согласились забыть о своей чудовищной антипатии к моим личным коллекциям и блестяще и самоотверженно участвовали в составлении каталога.

– Я всего лишь печатала карточки, которые диктовал мне мистер Апсон. Он – единственный составитель вашего личного каталога. Тем не менее… – Белль показала ему папку. – Я работала с книгами, которые вы подарили Принстонской библиотеке. Я имею в виду ваш первый дар Ченселлор Грин в девяносто шестом году и то, что вы к нему раз за разом добавляете в течение восьми лет. Вы найдете здесь сводный список изданий Вергилия из «Принстонской коллекции Джуниуса Спенсера Моргана», где приведены название, год выхода, имя печатника, качество бумаги, вид переплета и провенанс[16]. А также краткое содержание и сюжет иллюстраций.

Надев пенсне, Джуниус перелистывал страницы большой тетради, которую она ему подала. Он читал внимательно, с бесстрастным лицом. Белль осталась стоять перед ним, мысленно перебирая в уме, что она могла сделать лучше. Может быть, надо было организовать каталог по-другому? Начать список с самых старых трудов вместо того, чтобы располагать их по дате приобретения?

Не удержавшись, он присвистнул.

– Белль, самое меньшее, что можно сказать, – это что вы поработали.

– Поработала? Не знаю… Однако, мистер Морган, я определенно не скучала. Я и раньше знала, что такое манускрипт, инкунабула, печатное издание. Но сокровища вашей коллекции меня ошеломили. Не знаю, поверите ли вы мне, но я пережила своего рода экстаз! Развязывать шнурки, удерживающие крышки переплетов, расстегивать застежки, вдыхать запах этой великолепной бумаги, касаться гравюр, расшифровывать экслибрисы с гербами владельцев, веками сменявших друг друга… Это невероятно! Возможность вот так охватить все в целом дала мне представление о вашем видении. Все эти книги, с их красотой, редкостью и провенансом, явно перекликаются между собой!

Джуниус улыбнулся столь бурному восторгу, глядя на девушку снисходительно и вместе с тем насмешливо. Этот искрящийся взгляд за кружочками пенсне, теряющийся за бликами на стеклах, и делал его таким привлекательным для Белль.

– Могу ли я задать вам один вопрос, мистер Морган? – продолжала она с колотящимся от возбуждения сердцем. – Почему вы расстаетесь с этими сокровищами? Я имею в виду, почему вы не храните их вместе с другими в Конститьюшн-хилл? Почему каждый раз дарите их университету?

– А вы как думаете?

– Не знаю. Мне кажется, я бы на вашем месте не смогла расстаться с предметами, ради которых объездила всю Европу… А почему вы позволяете другим коллекционерам, например вашему дяде, покупать найденные вами редчайшие рукописи, когда у вас самого есть средства на то, чтобы их приобрести?

– А вы как думаете? – повторил он.

– Потому что они не вписываются в намеченные вами для себя рамки исследований?

– Совершенно верно. А еще?

– Потому что вами движет не желание обладать, а желание собирать? – неуверенно предположила она.

– Да, собирать книги – или предметы – и сохранять их с тем, чтобы создать связное целое, где каждый элемент соответствует другому, где все детали дополняют друг друга. Мой проект в этом – как вы сами сказали – и состоит.

– Вот именно. Почему в таком случае вы их рассеиваете? – пылко продолжала она. – Почему не сохраняете их в ваших собраниях?

– Не волнуйтесь, мисс Грин, я не все дарю Принстону. Кому как не вам это знать, поскольку вы бывали в Конститьюшн-хилл в мое отсутствие. Я отдаю только то, что, как мне кажется, поспособствует обучению студентов, станет вкладом в культуру Америки и в знания человечества.

– Если я правильно понимаю, по вашему мнению, мистер Морган, обладать книгами пятнадцатого века – это замечательно, но предлагать их исследователям, которые смогут ими воспользоваться, еще лучше?

– Хорошо изложено… А вот ваша тетрадь составлена очень плохо!

Она невольно вздрогнула от неожиданности. Сознавая резкость своей критики, он попытался смягчить удар.

– Вы проделали огромную работу, но могу ли я предложить вам внести несколько изменений? К примеру, попытайтесь распределить сочинения по языкам: сначала латинские издания, затем французские, итальянские, немецкие или английские переводы. В остальном ваши критерии, в частности даты и места издания, история владения и так далее, применены методично, и формулировки мне нравятся. Я жду вас с новым планом в конце недели… Разумеется, если вы согласны. Я хорошо запомнил, что вы не делаете ничего, что не было бы вашим собственным решением!

Целый год учиться у самого Джуниуса Моргана – cбывшаяся мечта! Они сделались неразлучны. И обучение происходило не только среди полок обеих библиотек. Ему нравилось, подобно философам школы Аристотеля, которые прогуливались со своими учениками, давать ей уроки на ходу, на свежем воздухе. Летний зной не замедлял ни их рассуждений, ни их шагов среди полей. Разговоры с Джуниусом не подчинялись никаким правилам, и в них не было и намека на догматизм. От наблюдений за птицами он переходил к правилам охоты на аукционе.

– Наметьте себе добычу. Держите в голове причину вашего выбора и цену, которую для себя определили… Умейте точно отличать хорошенькую штучку от сокровища, миленькое от прекрасного и всегда отдавайте предпочтение сути, а не форме. Текст, Белль, текст! Великолепный переплет, под которым скрыт ничтожный текст, никакой ценности не имеет.

Белль умела слушать. Она впитывала знания Джуниуса, его образ мыслей, его манеру говорить.

– С вами я превращаюсь в губку с лапками, – шутила она.

– Вы хотите сказать – в сифон на колесиках! Вы выкачиваете сведения с ненасытностью вампира.

– Прелестно… Спасибо, мистер Морган.

Оказалось, что его равно интересуют «Энеида» и современная литература, средневековые псалтыри и счет футбольных матчей между «Принстонскими тиграми» и «Йельскими бульдогами».

То, что было между ними, немного напоминало сообщничество между ней и Артуром Апсоном. Но Джуниус, в отличие от Апсона, никогда не бывал ни полностью серьезным, ни полностью вовлеченным. Как-то раз в Ченселлор Грин мисс Мартинс сравнила его с эльфом. Любопытный образ… и точный. В Джуниусе было что-то воздушное, почти неуловимое. И эта его проворность. Как ни старалась Белль поймать и обольстить его, он всегда ускользал.

Она толком не осознавала своей неудовлетворенности, но после таких прогулок возвращалась всегда сильно возбужденной, а часто и сильно взволнованной собственной потребностью удержать его, желанием прикоснуться к нему, обнять. Но он не делал никаких поползновений в этом направлении.

Провожая ее до порога мисс Мартинс, Джуниус лишь снимал шляпу и касался руки Белль. Отказывался от приглашения на чашку чая и удалялся легким шагом. Она как ни в чем не бывало закрывала дверь, и все же ей приходилось, прижав руку к сердцу и унимая его биение, несколько секунд пережидать, пока утихнет душевный порыв.

Ночью она задавалась вопросами о том, какие чувства испытывал к ней Джуниус. Почему он постоянно твердил ей, что она молода, что у нее вся жизнь впереди, что для нее все возможно? Разницу в возрасте он выставлял между ними как преграду: You are such a whippersnapper – «Вы еще совсем соплячка!» Как дать ему понять, что она – не наивная девочка?

А может быть, его скорее удерживало на расстоянии то, что они принадлежали к разным кругам?

Но ведь она чувствовала: он скучал в мире банкиров, где жены тратили на Пятой авеню то, что мужья зарабатывали на Уолл-стрит. Он с трудом терпел болтовню, чаепития в пять часов, благотворительные балы и те бесконечные ужины, на которых все женщины похожи одна на другую.

И все же он не делился с ней никакими признаниями на этот счет и не упоминал ни о жене, ни о детях. Ни слова о своей семейной жизни.

Но все равно невозможно было сомневаться в том, что он искал ее общества и поддавался ее чарам. Так что же? Почему он уворачивался?

Решится ли он когда-нибудь заключить ее в объятия?

«Она такая пылкая, – с нежностью думал он. – Динамит! Ртуть! Ее любознательность и ее дерзость – настоящий эликсир молодости. Это так чудесно взбадривает!»

Он знал, что ему достаточно сделать всего один шаг – и она отдалась бы ему телом и душой, как было ей свойственно. Но сделать этот шаг отказывался.

Вступить в любовную связь с этой молоденькой незамужней библиотекаршей означало бы ее скомпрометировать. В Принстоне все становилось известным. И так уже ходили слухи… Сделать девушку своей любовницей означало бы ее погубить, обречь на то, что пуританское общество Нью-Джерси навсегда причислит ее к полусвету.

На этот счет ни малейших сомнений не было: если он затащит мисс Грин в постель, для нее это будет конец. Конец любым возможностям, не считая любовных приключений, подняться по социальной лестнице. На ее карьере и мечтах будет поставлен крест.

Белль заслуживала большего.

Кроме того, вступить с ней в связь означало бы предать жену. А Джуниус был не таким человеком, чтобы лгать. Уйти от Дорогой Джози – вероятно. Изменить ей – нет. И тем более невозможно изменить ей с Белль. Слишком предсказуемая интрижка. Слишком банальный поворот.

Другое дело – побыть Пигмалионом и сделать из нее знатока-библиофила, подарить мисс Мартинс достойную преемницу, а Принстонскому университету – лучшего библиотекаря на свете.

15 октября 1905 года в доме Вудро Вильсона, ректора университета, не прекращались возлияния во славу Вергилия. На роскошном приеме по случаю годовщины рождения поэта чествовали мистера Джуниуса Моргана. Из Нью-Йорка пригласили знаменитую трагическую актрису миссис Берту, чтобы за десертом она декламировала на латыни лучшие отрывки из «Энеиды». Именно то, чего Джуниус терпеть не мог. Развлечение, претендующее на изысканность, обернулось пыткой. Разве может эта сильно декольтированная толстуха в розовом передать скорбь Дидоны?

Сославшись на срочное дело, мистер Морган покинул светские мероприятия, оставив жене машину с шофером, и прошел через кампус в Ченселлор Грин.

Несмотря на поздний час, там занимались несколько студентов. Он обогнул читальный зал, вошел в свой кабинет, вытащил из жилетного кармашка ключ, достал из ящика стола и положил в карман маленький пистолет. В коридоре он увидел Белль – та закрывала хранилища.

– Вы не у ректора? – удивилась она.

– Я сбежал.

– Черт побери! Сбежали, мистер Морган? Вам не понравилась миссис Берта с ее At regina dolos – quis fallere possit amantem? – praesensit…[17]

– Надо же, вы знаете «Энеиду»…

– Наизусть, – перебила она его.

– В таком случае, Белль, снимаю перед вами шляпу. Я представлял вас во многих ролях, но не в роли Сары Бернар.

– Вы еще ничего не видели, мистер Морган.

– Вы тоже, мисс Грин.

– Вы сегодня очень загадочный… Куда вы собрались?

– В такое место, о котором вы не имеете представления и которое могло бы вам понравиться.

– Куда?

– Вы очень скоро это узнаете. Хотите пойти со мной?

Ей даже не пришлось отвечать – выражение ее лица и поспешность, с которой она запирала решетки, говорили сами за себя.

Издали слышался собачий лай.

Они пересекли череду пустырей, тянувшихся у городских окраин. Своего рода no man’s land, ничейная земля, куда никто не решался сунуться. Это тоже был Принстон, его темная сторона, о которой словно бы и не знали.

За деревьями виднелись большие костры, озарявшие ночь. Никаких других источников света не было, даже луны. Небо и земля тонули в октябрьском тумане, но Джуниус шагал быстро и уверенно. Рядом с ним, кутаясь в шаль, торопливо шла Белль. Они направлялись прямиком к чему-то, напоминавшему лагерь.

– Мы идем к краснокожим? – с веселым любопытством спросила она.

– Мисс Грин, в Нью-Джерси не осталось индейцев. Но если приключение окажется неудачным, предоставьте действовать мне. Это старые друзья, я знаю их со студенческих лет… Однако не всех. У некоторых из них кровь горячая, и они только и мечтают с кем-нибудь подраться. Дело всегда может обернуться не лучшим образом.

Они дошли до поля, на котором паслись лошади. Теперь слышались рокот барабана, звон гитары и пение, надтреснутый старческий голос. Они пробрались между шатрами к стоявшим по краю поляны повозкам. Здесь толклись дети и куры, а женщины безмятежно смотрели на них, помахивая дощечками, чтобы разгорелись угли в жаровнях.

Едва увидев Джуниуса, они поднялись и окружили его. Все женщины были в длинных юбках, повязаны платками, скрывавшими лоб до бровей. И у всех в ушах, на шее и на запястьях висели тяжелые золотые украшения. Женщины говорили на незнакомом языке, и Джуниус, похоже, их понимал. Самые старшие что-то радостно кричали и трепали его по щеке. Самые младшие хихикали.

– Мы вместе росли, – насмешливым тоном пояснил он Белль.

Закончив приветствовать Джуниуса, женщины стали разглядывать его спутницу. Белль чувствовала их взгляды, подробно изучавшие и оценивавшие ее фигуру, и отвечала им тем же.

– Твоя жена? – спросила одна из них по-английски.

– Лалия, ты забыла, сколько мне лет? Я слишком стар для этой барышни. А где Занко?

Женщины показали на самую дальнюю повозку. Дети всей оравой помчались впереди, чтобы сообщить цыганскому старейшине о приходе гостей.

Большой цыганский табор бежал из Венгрии, спасаясь от притеснений, и в 1880 году сошел с корабля на острове Эллис[18]. Патриарх рода, дед Занко, говорил на пяти языках, самый древний из которых происходил от хинди. И именно это – тайны языков – привело когда-то студента Джуниуса в табор… А потом его заворожили сами люди и их традиции. Джуниус приходил к ним всегда в одиночку, год за годом завязывая отношения с самыми открытыми из цыган. Он каждый раз приходил попрощаться, когда они уезжали, и поздороваться, когда они возвращались. К этому времени знакомству было уже около двадцати лет. Занко не упускал случая напомнить молодым цыганам, которые охотно доставили бы себе удовольствие ограбить Джуниуса, что этот гаджо[19] – единственный американец, который относится к ним как к братьям. И что, если бы он не замолвил за них словечко перед мэром, никому бы из них не зимовать в Принстоне.

– Добро пожаловать домой, брат! – громко воскликнул Занко и крепко его обнял.

Это был настоящий великан. Лицо изборождено морщинами, настолько глубокими, что их можно принять за шрамы. Одет в свободную рубаху, на груди крупные медальоны.

– Добро пожаловать, Занко! Поздно вы в этом году появились. Полагаю, останетесь до лета?

– Если Богу будет угодно!

Занко сел на корточки у низкого стола рядом с повозкой. Жена и дочери цыгана поспешно расставляли посуду. Он пригласил Джуниуса сесть, знаком подозвал других мужчин, предложил им выпить чаю, который его жена наливала из большого самовара. Они вполголоса беседовали, не обращая внимания ни на Белль, ни на других женщин, которые остались стоять.

Некоторые из них с тамбуринами в руках подошли к огню. Гитара, смолкшая с появлением гостей, вновь заиграла свою неотвязную серенаду. Старуха затянула что-то протяжное, монотонное. Ее хриплый голос, напоминавший рыдания, дал сигнал к началу танца. Сначала темп был размеренным, управляемым тарелочками тамбуринов, которыми женщины ударяли себя по бокам. Потом юбки заколыхались, плечи затряслись, спины прогнулись.

– Иди, девочка, – приказала жена Занко, выталкивая Белль вперед.

Та не заставила себя уговаривать. Упираясь кулаками в бедра, запрокинув голову, она старалась повторять сладострастные движения цыганок.

– Ты тоже, – настойчиво потребовала мать семейства, обращаясь к Джуниусу.

– Ромика, не в мои годы.

– Ты тоже, – повторила она.

Джуниус обменялся взглядами с Занко. Послание было ясным: приказы Ромики выполняются беспрекословно. Он встал и присоединился к кружку женщин.

Невообразимо: Джуниус Морган во власти музыки, все его тело движется в ритме жалобного пения. Воплощение грации и чувственности.

Изумленная Белль мгновенно под него подстроилась. Опоясав его своей шалью и удерживая рядом с собой, она начала импровизированный танец живота, вызвавший общий восторг. Занко и другие мужчины тоже поднялись и стояли, хлопая в ладоши и сопровождая танец гаджо выкриками.

Когда песня смолкла, выбившиеся из сил Белль и Джуниус торжествующе переглянулись и засмеялись, взявшись за руки.

Но не успели они подойти к Занко, как женщины бросились к Белль и увлекли ее за собой.

– Ты не такая, как он. Из какого ты народа? Откуда ты? Дай руку.

Белль напряглась. Она не хотела показывать ладонь, но не успела ее отдернуть.

Неохотно она позволила цыганке погадать ей по руке. Бог знает, что можно там увидеть. Белль испугалась. Цыганка медленно водила пальцами по линиям руки, ощупывала фаланги и казалась растерянной. Остальные молчали.

– Ты что-нибудь видишь? – спросила наконец Белль.

Цыганка молча кивнула.

Давний страх, страх разоблачения, завладел Белль. Цыганка продолжала молчать.

– Ну так что же?

Цыганка подняла голову и, глядя ей прямо в глаза, сказала:

– Вижу, что тебя ждет большое будущее. С ним… Но не совсем.

Если Белль и надеялась, что после сцены у цыган они с Джуниусом сблизятся, этого не случилось. Ни одного разговора за две недели. И даже ни одного взгляда. Она все время искала случая с ним встретиться, но он ее избегал. А когда он уехал в Нью-Йорк, разрыв стал окончательным.

Говорили, что Джуниус остановился у дяди – ждет открытия библиотеки, планы которой чертил. Он не возвращался до рождественских каникул. В последний день занятий мисс Мартинс перехватила Белль у входа и сухо сказала:

– Мистер Морган просит вас зайти к нему в кабинет.

В тот вечер, 15 октября, тетушка Лотти волновалась, когда Белль не вернулась домой после закрытия библиотеки. Дежуря допоздна, ее подопечные не ужинали вместе с ней, но она оставляла им на огне чем перекусить. Однако Белль не выключила ни газовую плиту, ни лампу в кухне. Старая дева обнаружила это в два часа ночи и, уже собравшись вызвать полицию, услышала, как девушка крадется по лестнице. Мисс Мартинс пришла в ярость и не стала откладывать нагоняй до завтра: на Белль обрушился поток упреков и обвинений. Девушка вытерпела его, ничего не объясняя.

Месяц они были в ссоре, затем отчужденность постепенно отступила, сменившись миром. Но суровый тон и трагическое выражение лица, с каким мисс Мартинс передала ей распоряжение явиться к Джуниусу, ясно говорили о том, как она недовольна отношениями, которые Белль могла с ним поддерживать.

– И немедленно, он требует, чтобы вы пришли немедленно! – закричала она.

Белль побежала к нему.

Джуниус, как обычно, сидел в темноте. Он без предисловий заявил:

– Специалист, который, как я думал, будет управлять библиотекой моего дяди Джона Пирпонта Моргана в Нью-Йорке, только что согласился занять должность хранителя Метрополитен-музея, а потому отклонил мое предложение. Не заинтересует ли оно вас?

– Меня? Боже мой, но я…

– Ничего еще не решено, – поспешил прибавить он. – Решать будет мой дядя. Мне думается, вы достаточно подготовлены. Я рассказывал ему о вас. Отправляйтесь к нему, он ждет вас послезавтра в одиннадцать по адресу Восточная Тридцать шестая, дом тридцать три… А главное, Белль, главное – не ходите к парикмахеру! Делайте ставку на естественность.

Белль вышла от него ошарашенная.

Единственный вопрос, какой пришел ей в голову, был: «Что может означать делайте ставку на естественность при встрече с самым могущественным человеком Америки?»

– Белль, неужели ты это сделала? – воскликнул ее брат Рассел, когда она вернулась после своей встречи в высших сферах.

– Не лезь куда не просят. Если бы я не рискнула, у меня не было бы никаких шансов.

– Да, никаких шансов вырыть себе яму!

За два дня, оставшихся до назначенной даты, Белль тщательно подготовилась к встрече. Изучила квартал Мюррей-хилл, где находилась библиотека, и собрала сведения о человеке, с которым ей предстояло встретиться.

Джон Пирпонт Морган.

От Джуниуса Белль знала, что его дядя возглавляет совет директоров Метрополитен-музея и что он учредитель и меценат многих других нью-йоркских учреждений.

Еще ей было известно, что дядя Джон Пирпонт – или Джей Пи, как иногда называл его Джуниус, – питал к предметам искусства страсть, доходящую до помешательства. Интересовался всем: мебелью, драгоценностями, эмалями, китайским фарфором, римскими, греческими и египетскими археологическими находками. И, само собой, картинами и книгами. Коллекционер, снедаемый ненасытным любопытством, он увлекался решительно всеми видами искусства. Искушенный библиофил, он разыскивал инкунабулы, первые издания и средневековые переплеты. Словом, дядюшка Пирпонт жаждал завладеть всем прекрасным в мире. Скупал так алчно, что не успевал изучить накопившееся.

И этим он отличался от Джуниуса.

Джей Пи Морган был неудержимым и жадным любителем, не знавшим никаких границ. Тем не менее – если оставить в стороне его непомерные и беспорядочные приобретения – он обладал непогрешимым эстетическим чутьем. Его намерения были ясны: собрать лучшее, что есть в европейском культурном наследии, для строительства американского будущего.

Другие сведения Белль нашла в периодических изданиях, хранившихся в Ченселлор Грин. Найти их было нетрудно, газеты только о нем и писали.

Джон Пирпонт, родившийся в семье банкиров – его отец был основателем Банка Моргана, – многократно приумножил отцовское состояние, спекулируя на торговле оружием во время войны Севера и Юга. Затем он сделал ставку на передовые технологии, вкладывал деньги в железные дороги, электричество, нефть и сталь. Теперь этот человек, владелец крупных трестов, поддерживал всю экономику Соединенных Штатов. Газеты дружно изображали его страшным деспотом, угрюмым и неприступным, а порой и вспыльчивым, чья энергичность, работоспособность, яростные вспышки гнева из-за любого промаха крайне утомляли его служащих. Рассказывали, что за время строительства своей библиотеки он довел архитектора до помешательства. У бедняги и в самом деле случился нервный срыв.

Накануне встречи Белль отправилась на разведку. Она обошла вокруг квартала на пересечении 36-й улицы и Мэдисон.

Библиотека Моргана.

Беломраморный одноэтажный прямоугольный дворец красовался между особняками магната и его дочери – оба из красного кирпича, со множеством дверей и окон. Контраст между этими основательными домами и новым зданием ошеломлял. Белль понравилось гармоничное строение, напоминавшее и античный храм, и виллу эпохи итальянского Возрождения – виллу, где изысканность мельчайших деталей свидетельствовала о благородстве владельца. В глазах Джея Пи Моргана его библиотека, несомненно, знаменовала принадлежность Америки к величайшим человеческим цивилизациям.

Сложности начались в день икс, когда тревожность Белль возобладала над ее организованностью. Накануне она перемерила перед сестрами десяток платьев и окончательно выбрала наряд, но с утра трижды переоделась и в конце концов вернулась к первоначальному варианту. Ей пришлось бежать за трамваем, а потом оставшуюся часть пути пройти быстрым шагом.

И все же она успела вовремя и, внешне спокойная, поднялась по пяти ступенькам, ведущим с улицы к низкой кованой ограде. Затем по лестнице, которую стерегли две львицы. Прошла через перистиль к двойным бронзовым дверям, напоминающим вход в святилище. А там – о ужас! – ничего похожего на колокольчик или дверной молоток. Белль поискала среди колонн, рядом со статуями, в нишах кнопку звонка или цепочку, которые позволили бы ей сообщить о своем появлении. Ничего не нашла. Так в конце концов можно и опоздать! При мысли об этом она перепугалась, но тут, на ее счастье, лакей в ливрее приоткрыл дверь, выпуская человека с портфелем в руке. Тот проследовал мимо не оборачиваясь.

Она вошла в громадный вестибюль в виде ротонды. Его великолепие сокрушало. Такой роскоши Белль не ожидала. Изобилие линий, красок, материалов. Пол выложен разноцветным мрамором, стены и потолок покрыты фресками. Перед глазами развернулась вся Италия, которой она никогда не видела, Италия Рафаэля и Микеланджело – та, которую она знала по книгам и о которой мечтала.

Пока лакей забирал у Белль пальто, шляпу и шарф, она так и стояла в центре порфировой розетки, запрокинув голову к потолку. Над колоннами из лазурита в люнетах виднелись аллегорические фигуры. Она чувствовала, что эти росписи не что иное, как длинный ряд символов, значения которых она не понимала. Знакомы ей были только четыре женщины, олицетворявшие науки и искусства. Смысл остального от нее ускользал.

Теперь над всеми прочими чувствами возобладали любопытство и восторг, и она позабыла о страхе и волнении.

В ротонду выходили три двери. Лакей скрылся с ее вещами за той, что в глубине, самой низкой и богато украшенной. Вернувшись, постучал в левую дверь, монументальную, с карнизом над ней. Толкнул створку и отошел в сторону, шепнув: «Студиоло[20] мистера Моргана…»

Белль вошла. В первый момент она увидела только окна с витражами и массивный черный письменный стол, выделявшийся на фоне драпировок из узорчатой пурпурной ткани с гербом кардиналов из рода Киджи. Красные стены, красные ковры, красные кресла и диваны. И везде пустые витрины; на полу картины, повернутые лицом к стенам, ряды бюстов и церковных подсвечников.

– Как видите, я переезжаю… Простите за беспорядок!

Он появился из угла комнаты. Высокий, мощный, в сером костюме английского покроя, с сигарой во рту. Знаком предложил ей сесть и сам устроился за письменным столом.

Он был в точности таким, каким описывали его в газетах. Около семидесяти лет, безупречно элегантный: крахмальный воротничок с отогнутыми уголками, галстук-лавальер в горошек, заколотый булавкой, запонки, карманные часы и камелия в петлице. Никто не назвал бы его стариком, и он был бы красив, если бы не чудовищно изуродованный болезнью синий бугристый нос. Но Белль недолго его разглядывала. И на то была причина! Ее вниманием полностью завладела другая особенность внешности Джея Пи Моргана. Его глаза, пристально смотревшие на нее из-под кустистых бровей. Взгляд не злой, но настолько упорный и сосредоточенный, что это делало его пугающим.

– Мой племянник много говорил мне о вас, – в конце концов процедил он сквозь пышные усы.

Затушил сигару.

Она улыбнулась как можно очаровательнее.

– Хорошего, я надеюсь?

– Он уверяет, что вы – редкое сокровище, которое я не должен упустить.

– Мистер Джуниус Морган всегда проявлял ко мне величайшую снисходительность. По доброте своей он на два года взял меня под крыло. Осмелюсь сказать, что у него я научилась всему. Он посвятил меня в технику создания миниатюр, объяснил, как отличать подлинники от подделок и…

Джей Пи Морган ее перебил.

– Посмотрим, что вы об этом скажете, – он указал на большую папку для рисунков, лежавшую у него под рукой. – Я только что купил их благодаря племяннику.

Морган встал, осторожно открыл папку и позвал:

– Идите-ка сюда… Здесь сто двенадцать офортов Рембрандта.

Белль встала, обошла письменный стол и вместе с ним склонилась над гравюрами. Волнение обоих росло по мере того, как Морган осторожно перекладывал листы. Не удержавшись, она воскликнула:

– Никогда мне не доводилось любоваться такими прекрасными оттисками! До чего отчетливы мельчайшие детали!

– И это вы еще не видели всего, – ответил он. – Посмотрите, какая сила в этом лице.

– А вот это мать Рембрандта… – Белль благоговейно указала на портрет.

Дальше они созерцали гравюры в молчании, ни тому, ни другой уже не требовалось высказываться. Радость, которую они испытывали, любуясь этими прекрасными творениями, и равный восторг сблизили их. Наконец Морган заключил:

– Рисунок… Тонкость выражений лиц… Они великолепны! Это Джуниус их нашел. Как и мои гравюры Дюрера! Как и мою первую Библию Гутенберга, мои Евангелия IX века и четыре оригинальные страницы Шекспира, которые он только что мне принес. Мой племянник – гений! И если он действительно обучил вас так, как рассказывал мне и как утверждаете вы… Давайте продолжим наш разговор.

Белль села на прежнее место, и Морган снова принялся молча ее разглядывать.

– Джуниус говорит, вам двадцать два года… Но вы ведь намного моложе, да? Едва достигли совершеннолетия?

Белль впервые покраснела.

Она была одета как совсем юная девушка. «…Главное – не ходите к парикмахеру!» Ее длинные волосы спадали на спину, перехваченные лентой с большим бантом. А из одежды она выбрала самый очаровательный, но вместе с тем и самый простой наряд. Темно-синее платье в полоску, какие носят школьницы. «Делайте ставку на естественность!»

Она явно перестаралась.

Белль говорила, что ей двадцать два года. На самом деле ей было двадцать шесть. Морган дал ей восемнадцать.

Он заметил ее смущение.

– Деточка, молодость – не порок, но я ищу кого-то более опытного. Речь идет о том, чтобы принять здесь все ящики с книгами, складированные в моем доме. Я говорю не только об изданиях из моей личной библиотеки – есть еще ящики, которые громоздятся у меня на чердаке, в подвале и в хранилищах Библиотеки Ленокса.

– Я их видела, я работала в Библиотеке Ленокса.

– Да, но вы их не открывали! И я тоже. Надо будет составить опись, каталогизировать их и разместить в витринах. – Он обвел рукой полки на стенах кабинета. – И если бы дело ограничивалось этой комнатой. Есть еще и читальный зал с галереями в несколько этажей. Для выполнения этой работы мне требуется не только знаток, но и базарный грузчик. На самом деле мистер Кент, библиотекарь Клуба Гролье, примерно так и сложен… Вы знаете, что такое Клуб Гролье?

– Клуб самых ученых библиофилов Нью-Йорка, – выпалила Белль, радуясь возможности произвести впечатление на Моргана. – Назван в честь Жана Гролье де Серьвьера, великого французского библиофила XVI века.

Он кивнул и продолжил:

– Понятно, что больший интерес у меня вызывает его, а не ваша кандидатура. Мистер Кент еще не ответил согласием на предложение Метрополитен-музея, и я надеюсь, что он примет мое. Мне жаль вас разочаровывать, но я предпочитаю мистера Кента.

Эти слова нанесли Белль такой удар, что она не вытерпела:

– Только что, мистер Морган, вы говорили о молодости, – дрожащим голосом начала она. – У меня есть свойственные ей задор и энергия. Ваш племянник расскажет вам, как быстро я обучаюсь. Испытайте меня, сэр. Дайте мне полгода испытательного срока… Без оплаты!

Он пронзил ее пристальным взглядом. Впервые в жизни к нему нанимались, предлагая работать на него бесплатно. Обычно – с учетом его несметного богатства – от него и жалованья требовали непомерного, совершенно несообразно с должностью.

Ему было известно, что большинство приходящих к нему людей ищут выгоды для себя. Собеседники видели в нем лишь социальный трамплин или возможность получить деньги. На всех ступенях лестницы он оставался средством обогащения. Богатство было в центре всех его отношений с людьми. Оно искажало и уродовало любые человеческие связи.

Он сменил тему.

– Племянник сказал мне, что вы жили рядом с Колумбийским университетом.

– Да, с матерью, братом и сестрами.

– А ваш отец?

Белль сжалась. А вдруг это ловушка? Он что-то знает?

Джуниус описывал ей дядю как человека тонкого и хитрого, наделенного крепкой памятью. А ведь Джей Пи Морган встречался с Ричардом Т. Гринером, когда тот был секретарем ассоциации по созданию мемориала генералу Гранту. И очень хорошо знал ее отца в те времена, когда они вместе заседали в административном совете комитета.

– Мой отец скончался.

– Соболезную.

– Я тогда была маленькой, так что почти не знаю его.

– Вы росли в Нью-Йорке?

– И да и нет. Мое детство прошло в семье моей матери, в Виргинии. У ее родителей была там плантация, но они почти всё потеряли во время гражданской войны. Португальские аристократы родом из Лиссабона. Мои сестры и брат сейчас занимают высокие должности, они мне помогут. Я могу работать на вас без всякого вознаграждения сколько понадобится!

– Всякий труд заслуживает оплаты, дружок… Посмотрим. Я дам вам ответ после Рождества. А пока скажите моему дворецкому, чтобы показал вам Восточную комнату.

Разговор был закончен. Они встали. Джей Пи Морган учтиво проводил ее до двери своего кабинета. Они обменялись рукопожатием. Белль заметила во взгляде магната проблеск симпатии. Она знала, что он неравнодушен к женским чарам и красивой внешности. И, хотя она ни в чем не могла соперничать с женщинами его круга, она чувствовала, что нравится ему.

Но войдя в Восточную комнату и оценив размеры этого читального зала с зарешеченными шкафами на трех уровнях, с галереями и балконами, Белль расстроилась. И в самом деле можно подумать, что ее знаний и умений недостаточно для того, чтобы править этим миром. Что создавать его ей не по силам.

– Предлагать ему, что будешь работать на него задаром? Ему, самому богатому человеку на свете? Он, должно быть, принял тебя за помешанную, милая моя, – недоумевал Рассел, выслушав ее рассказ о встрече. – Блаженную!

– Или наследницу! – пошутила Белль.

Она постаралась описать этот поход к Великим с обычной своей беспечностью.

На самом деле Белль притворялась.

Потому что, видит Бог, сердце у нее билось сильнее при одной только мысли о том, чтобы работать среди Дюреров и Рембрандтов мистера Моргана. Больше того, это стало главной ее мечтой. Библиотека Моргана. Она вошла в этот рай, ощущая тревогу, знакомую всякой девушке, которая нанимается на работу. А покинула его, испытывая ужас при мысли о том, что не справилась со своей ролью. Плохо ее сыграла.

Ответ из Принстона она получила дома, в Нью-Йорке. Телеграмма пришла 31 декабря 1905 года. Три строки:

«Работа ваша точка Семьдесят пять долларов в месяц точка Библиотека мистера Моргана точка Завтра в восемь часов точка

С Новым годом!

Ваш покорный слуга Джуниус Морган».

Дикарские вопли и ритуальная пляска, последовавшие за этой невероятной новостью, вызвали живейшие протесты соседей семьи Грин.

Белль – личный библиотекарь Джея Пи Моргана!

Семьдесят пять долларов в месяц, почти вдвое больше того, что она получала в Ченселлор Грин! И втрое больше жалованья Луизы и Этель!

Полная эйфория сменилась у виновницы торжества столь же неумеренным огорчением. Завтра? Приступить к работе завтра утром? Даже не простившись с тетушкой Лотти, с Гертрудой и со всеми коллегами? Не успев их предупредить, поблагодарить, обнять. И даже уволиться.

Но как вскочить в поезд в эту новогоднюю ночь, как с ними увидеться и объясниться, если все они празднуют с близкими?

В ту ночь, с волнением встав под знамена Джея Пи Моргана, Белль впервые испытала противоречивые чувства, которые будут владеть ею много лет: упоение от того, что она чувствует себя свободной, и раздражение от того, что ей приходится покоряться тирании хозяина.

Улей. Муравейник. В этом беломраморном дворце, святилище, храме с гармоничными очертаниями жизнь кипела так, что неделей раньше никто, даже его хозяин, не представил бы себе ничего подобного.

Шаги грузчиков, которые ходят туда-сюда, таская ящики, крики рабочих, отдирающих крышки, торжество подручных, когда крышки поддаются. И поверх всего этого шума – повелительный голос миниатюрной Белль да Коста Грин, запрещающей кому бы то ни было прикасаться к книгам. Только она будет их распаковывать, смахивать пыль и составлять опись. Только она будет расставлять их в шкафах в Восточной комнате или в хранилище, если сочтет слишком редкими или слишком ценными.

Отовсюду появлялись громадные деревянные ящики: их приносили не только из соседнего здания, резиденции магната, и Библиотеки Ленокса, как он говорил, но и из других нью-йоркских учреждений. Не говоря уже о складах, где они хранились, и его лондонском доме.

За десять дней аврала Джей Пи Морган оценил масштаб работы. Протеже Джуниуса одной не справиться, какой бы энергичной и изобретательной она ни была. Ему нравились живость, сноровка и смелость мисс Грин. Он и сам не из тех, кто отступает перед трудностями. Все решил окончательный отказ мистера Кента от этой должности.

Но время поджимало: в начале февраля Джей Пи уедет в Европу и, по обыкновению своему, проведет там полгода. Все следовало организовать до его отъезда, и он поспешил найти помощницу для своей библиотекарши.

Этим он нанес Белль предательский удар. И даже всадил нож в спину. Потому что его новая сотрудница – барышня по имени Ада Тёрстон – умела в сто раз больше и была на двадцать лет старше.

И в самом деле, мисс Тёрстон училась в прославленном женском Колледже Вассара, заведении для девушек из хороших семей, ничем не уступавшем Принстонскому или Йельскому университетам. Она даже осталась там еще на три года, получив диплом в 1880 году: работала преподавателем гимнастики, развивала спортивные секции, в частности бейсбольную команду. Затем прошла курс каталогизации в Институте Пратта и окончила его с отличием. Выдающаяся личность. Так что иерархические отношения между начальницей и подчиненной обещали быть напряженными.

К счастью, мисс Тёрстон обладала заурядной внешностью. Низенькая, коренастая, хотя и мускулистая, она была болезненно робкой. Ужасно боялась мистера Моргана и совершенно терялась в его присутствии. До того боялась, что не могла находиться с ним в одном помещении. Услышав, как он поднимается по лестнице из подземного хода, соединявшего его дом с библиотекой, мисс Тёрстон пряталась в какой-нибудь каморке.

Белль, с ее природной непринужденностью, встречала его со всей любезностью. Про себя она называла Моргана Большим Боссом – и нисколько не боялась его общества. Напротив. Больше всего она любила делиться с ним своими соображениями насчет обустройства галерей и обсуждать свои методы составления описи.

Одна блистала, другая скрывалась. В результате Морган первую находил очаровательной, вторую – безликой. Насчет последнего он ошибался. Потому что эти две женщины, такие разные, дополняли друг друга и служили общему делу: Библиотеке Моргана. Две природные стихии, две неутомимые труженицы, работали в полном согласии.

За месяц они окончательно сделались сообщницами. Мисс Тёрстон стала для Белль Тёрсти, мисс Грин для Ады – Булль[21], быком, рвущимся на арену.

Для полного счастья недоставало только отъезда Джея Пи Моргана. Вскоре он должен был уехать в Англию, потом во Францию, а оттуда – в Египет, оставив их хозяйничать в библиотеке.

Но до тех пор им придется за тридцать дней доказать ему, что он может отбыть, вверив им ключи от дворца.

Джуниус Пирпонт Морган в цилиндре, с сигарой в одной руке и с тростью в другой, стоял на пороге, между бронзовых дверных створок. В длинном, до пят, дорожном пальто он выглядел огромным и внушительным как никогда. И напряжен был тоже как никогда.

– Мисс Грин, если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к моему секретарю, Чарлзу Кингу, он все знает и поможет вам, – напутствовал Джей Пи.

На другой стороне улицы собирались зеваки, в толпу которых затесались несколько журналистов. Нельзя же упустить такое зрелище, как отъезд Моргана.

У тротуара ждала машина, которая должна была отвезти его в порт, за ней выстроились еще шесть автомобилей для свиты. Друзья, провожавшие его до трапа или отправлявшиеся вместе с ним в Европу, теряли терпение. Так они в конце концов опоздают к отплытию! Служащие – мисс Тёрстон в том числе – вышли его проводить.

Он никак не мог от них оторваться.

Управляющие из его банка и приближенные сотрудники Джея Пи, которые, как было у них заведено, пришли с ним попрощаться, мерзли на ступеньках. Они отметили, что, покидая Америку, Морган уезжает не из своей конторы на Уолл-стрит и не из дома, но прямо из библиотеки. И что распоряжения напоследок он отдает не жене или дочерям, а молодой особе и говорит таким тоном, каким обращался бы к няне, доверяя ей свое дитя. А она, совсем крошка рядом с ним, кивала, успокаивая его.

– Не волнуйтесь, мистер Морган, я про вас не забуду, буду вам писать и обо всем рассказывать.

– У вас ведь есть все мои адреса?

– Я могу идти по вашему следу.

– Главное, мисс Грин, главное – пишите мне каждый день!

…До июля их оставили в покое.

И на свободе!

– Тёрсти, куда подевались расписки в получении всех этих книг? – вопила Белль, размахивая листами со списком.

Она обустроила себе кабинет в третьей, задней комнате, которую называли Северной. Белль пулей вылетала из двери под рельефом Мадонны с Младенцем, и ее быстрые шаги стучали по плиткам ротонды.

– Похоже, – продолжала она, – что мистер Морган оплатил их, но так и не получил.

– Возможно, продавцы ему их не прислали, – отвечала Тёрсти, стоя на стремянке.

– Значит, надо составить новый список, чтобы определить, каких книг нам недостает. Найдите мне имена книготорговцев по всей Европе! Мы должны написать им, чтобы получить купленные тома. Я хочу, чтобы к возвращению Большого Босса все они были здесь!

Задача почти выполнена. В мае 1906 года самые драгоценные рукописи и такие жемчужины коллекции, как две Библии Гутенберга и первое издание «Илиады» и «Одиссеи» на греческом, напечатанное во Флоренции в 1489 году, лежали в сейфе. А главное – Евангелия из Линдау – по названию немецкого аббатства, их сохранившего. Приобретение Джуниуса, чью зашифрованную телеграмму дяде она добавила в архив. «Tambales solmites (я могу добыть для вас), – писал он, – знаменитое Евангелие IX или X века в золотом переплете, инкрустированном драгоценными камнями. Сокровище, не имеющее себе равных. Описание прилагается». На самом деле все послания Джуниуса были зашифрованными. Парижские, лондонские и нью-йоркские торговцы следили за его реакцией, когда он рассматривал какое-либо произведение искусства. Никто не должен был знать, что он отметил, чтобы не вызвать вожделения у других и не допустить скачка цен.

…Великолепные Евангелия из Линдау: первый из шестисот тридцати иллюминированных средневековых и ренессансных манускриптов, которые пронумеровала Белль. MS M.1. Она держала его в хранилище отдельно, на пюпитре, и любила оставаться с ним наедине. Тогда она погружалась в созерцание украшавших книгу драгоценных камней и золотых горельефов, прикасалась к распятому Христу, четырем ангелам, омраченному солнцу, к надписи Hic est Rex Iudeorum – «Сей есть Царь Иудейский».

Прежде чем закрыть бронированную дверь, Белль, убедившись, что Тёрсти не застанет ее врасплох, благоговейно целовала рукопись, как священник – Писание. В окружении бессмертных текстов она испытывала прежнее волнение.

Хранилище располагалось на одном уровне со святая святых, в точности так, как Белль когда-то предложила в Принстоне, обсуждая с Джуниусом планы библиотеки. Туда попадали через кабинет мистера Моргана – роскошную Западную комнату, обитую красным шелком, где он принимал ее в первый раз.

Личные покои сеньора.

Над массивным камином, привезенным из Флоренции, Белль велела повесить «Портрет мистера Дж. П. Моргана» кисти Фрэнка Холла. Она знала: Морган до того любил этот портрет, что заказывал фотографии с него для своих друзей. Художник изобразил его одетым в черное, величественным, как благородный банкир эпохи Возрождения, убрав уродовавшую его нос ринофиму.

По обеим сторонам от очага она разместила на цоколях две роскошные подставки для дров – пару бронзовых сфинксов, созданных венецианским мастером в первой половине XVI века.

Кроме того, в углах она поставила пьедесталы для последних приобретений мистера Моргана, которые тот через своих агентов прислал в библиотеку, в том числе – для статуи Младенца Христа работы Антонио Росселино и большой терракотовой Пресвятой Девы, приписываемой Донателло.

И, словно недостаточно было заниматься убранством кабинета, Белль пополнила в ванной хозяина запас особенно нежного мыла, которое ему очень нравилось, и одеколона, выписанного ею из Парижа. Заказала несколько ящиков фирменных кубинских сигар «Регалия де Морган». И его именной чай, смесь «Эрл Грея» и лапсанг сушонга – «Морган Ти»: будет пить его, когда вернется.

И книги. Она выбрала книги в самых красивых переплетах, чтобы расставить их на полках маленьких шкафов, витрин, которые шли вокруг всей комнаты, закрывая до половины кардинальский пурпур стен.

– Ну как? – воскликнула она, обращаясь к Джуниусу, из любопытства заглянувшему посмотреть на ее работу. – Что скажете, Господин Инспектор?

– Вы незаменимы, Булль! Ведь так называет вас несчастная мисс Тёрстон, на которой вы отыгрываетесь?

Она залилась счастливым смехом.

– Уже незаменима?

– В Принстоне во всяком случае.

– Вы себе не представляете, как мне всех вас недостает! Я поспешила обнять тетушку Лотти как только смогла!

– И совершенно ее покорили. Она целыми днями только о вас и говорит.

Белль схватила его за руку.

– А вы, Джуниус? – вкрадчиво спросила она. – Вы без меня немножко скучаете?

– Я гоню от себя воспоминания о вас и молюсь, чтобы дядюшка не запутался в ваших сетях окончательно.

Он отметил превращение юной помощницы в хозяйку. Со школьными круглыми отложными воротничками было покончено. Теперь блузку украшало тонкое кружево из Брюгге, шею – маленькая аметистовая брошка, жакет – букетик фиалок. Изысканное сочетание сиреневого и серого оставалось скромным, но продуманно элегантным. Шляпка, ботинки и перчатки были явно из лучших магазинов.

А она заметила, каким взглядом – одновременно восхищенным и удивленным – он ее окинул, и весело воскликнула:

– То, что вы сделали меня библиотекаршей, еще не означает, что я должна одеваться как библиотекарша!

Было бы преувеличением сказать, что возвращение Джея Пи Моргана прошло гладко.

Ураган, смерч, штормовой прилив, сметающий все на своем пути. Тёрсти снова спряталась в свою каморку. А на Белль обрушился шквал.

Большой Босс, столь же неумеренный в похвалах, как в критике, не пощадил ее нервов. Ей и в голову бы не пришло, что он поражен тем, какую огромную работу она проделала, и признателен за ее старания. Но на самом деле так оно и было. И все же Морган не удержался от нескольких неприятных замечаний.

– Этим сфинксам, стоящим на цоколях перед камином, нечего там делать. Они выглядят нелепо! Это подставки для дров, и место им – внутри очага!

– Но не отправите же вы в огонь предметы шестнадцатого века!

– Почему же?

– Потому, мистер Морган, что это их погубит!

– Не вам решать, что мне делать у себя дома! Суньте их под поленья!

Она попыталась ему объяснить:

– Эти сфинксы только недавно стали подставками для дров в камине. Изначально они украшали стойку для каминных щипцов, размещаемой вне очага. Они были соединены между собой перекладинами, которые очередной владелец убрал. По-моему, жаль отдавать такие вещи огню.

От взрыва, последовавшего за этим объяснением, задрожали даже драпировки. Град оскорблений привел в ужас весь дом. Морган знать не желает мисс Грин, мисс Тёрстон и даже Джуниуса, который привел в его храм этих мегер.

Белль выдержала нападение не дрогнув.

Джей Пи Морган привык к тому, что близкие склоняются перед его гневом, а служащие рассыпаются в извинениях и обращаются в бегство, но Белль не шелохнулась. Она просто ждала, а потом холодно заключила:

– Я повинуюсь вам и поставлю в камин эти два шедевра. Но по-прежнему считаю, что вы, мистер Морган, совершаете ошибку.

Выполнив его распоряжение, она вышла из комнаты.

Вся дрожа, Белль вернулась в свой кабинет. Ее сотрясала ярость не менее сильная, чем та, что на нее обрушилась. Как можно быть до такой степени спесивым и грубым? До чего же он глуп – хоть плачь!

Лишь через несколько минут она осознала, к чему может привести ее поведение. Мистеру Джею Пи не перечат. Упрямство дорого ей обойдется. С блаженством в Библиотеке Моргана покончено. Если ее не уволят немедленно, это случится в конце месяца. Как бы там ни было, последние полгода были лучшими в ее жизни. А худшее еще впереди.

Услышав стук и голос магната за дверью, она вздрогнула в ужасе. А когда Морган вошел, побледнела и встала.

– Сядьте, мисс Грин, – сказал он.

Сел напротив нее и объяснил:

– Меня очень утомил этот морской переход после поездки в Египет. А дома я застал семейные проблемы, час от часу не легче… Прошу простить меня за недавнюю сцену.

– Это я прошу вас извинить меня, – пролепетала Белль. – Я очень сожалею о том, что произошло.

– За время моего отсутствия вы сделали для этой библиотеки все, о чем я мог только мечтать. Спасибо вам.

Взволнованная, она робко и благодарно улыбнулась в ответ.

– Теперь надо добавить в наши каталоги то, что я приобрел в Лондоне этой зимой, – продолжал он.

Белль подхватила на лету:

– Кстати, мистер Морган, я заметила, что с годами набралось много такого, что вы купили в Европе, а продавцы не прислали ваши приобретения. Я написала им и потребовала это сделать. Некоторые мне ответили, некоторые нет. Если позволите, я покрепче возьмусь за упрямцев.

Мистер Морган вопросительно поднял бровь:

– Что вы под этим понимаете, мисс Грин? Отправите в Париж сицилийских убийц?

Она хмыкнула.

– Я нашла бы другие способы взять торговцев за горло. Но почему бы и не устроить им взбучку?

Примирение состоялось. Начиналась новая эра.

Белль даже не представляла себе, насколько новая.

В апреле вернулся из Владивостока ее отец, Ричард Т. Гринер.

Его отстранили от должности и отозвали. В Соединенных Штатах ему предстояло защищаться от обвинений, из-за которых он лишился своего поста. Правительство упрекало Гринера в том, что он плохо отстаивал коммерческие интересы своих соотечественников в России. Но в первую очередь упреков заслуживало его собственное поведение, шокировавшее выходцев из Америки.

Его слабость к кричащим нарядам – он обожал розовые сорочки. Его пристрастие к водке и увлечение покером. Посещение борделей. И открытое сожительство с японкой по имени Мишио Кавашима, которая за шесть лет родила ему дочь и двух сыновей… Все эти выходки были недопустимы для представителя пуританской Америки. И тем более – для дипломата афроамериканского происхождения.

Теперь в газетах писали о его возвращении.

Рик возмущался несправедливостями, жертвой которых стал, и шумно добивался восстановления репутации. Доказывал, что нарекания его гонителей опираются лишь на расистские суждения. Клялся, что безупречно выполнял свою задачу. Уверял, что во время двух конфликтов, случившихся за время его пребывания там, – Боксерского восстания[22] и Русско-японской войны, – проявил себя так, что за честь и отвагу китайские власти наградили его орденом Двойного Дракона.

Рик сошел на берег в Сан-Франциско утром в среду 18 апреля 1906 года, в день землетрясения, которое лишило его всего – в том числе чемоданов с документами, книгами и личными вещами.

В июле Гринер приехал на Восточное побережье и поселился в Вашингтоне, где раньше жил с семьей. Он рассчитывал встретиться там с президентом Теодором Рузвельтом.

Появление Ричарда Гринера на американском континенте, да еще и так близко к Нью-Йорку, стало страшной угрозой для его жены и их пятерых детей. Все они опасались, что он явится к ним, в дом 507 по 112-й Западной улице. И Белль – сильнее всех.

Важная должность при знаменитом банкире делала ее, как и Гринера, предметом журналистского любопытства. Больше того, ею начинали всерьез интересоваться в высоких сферах. Поговаривали, что своим впечатляющим возвышением мисс да Коста Грин, вставшая во главе Библиотеки Моргана, обязана не иначе как семейным узам.

Кем еще могла быть эта таинственная особа, если не побочной дочерью магната?

Однако детей у Джея Пи Моргана и без того было в достатке. Три дочери и сын, чьей жизнью он управлял, расписывая как по нотам все перемещения своих отпрысков.

Сыну, Джеку Моргану, – женатому, отцу семейства – к этому времени исполнилось тридцать девять лет. Он жил в Лондоне, руководил английским филиалом банка. В отличие от отца, обрел семейное благополучие и по природе своей был скорее рассудителен. Коллекционированием не увлекался. Инстинктивно Джек больше тянулся к матери.

Зато дочери безмерно обожали отца. Особенно старшая, Луиза, его любимица. Она уже шесть лет как вышла за банкира – к счастью, он нравился Джею Пи. Для молодой четы и был выстроен особняк рядом с библиотекой.

Никаких проблем не было и со средней сестрой, Джулиет, тоже вышедшей замуж за банкира.

Но Энн, самая младшая и незамужняя, доставляла отцу немало хлопот: она и была той «семейной проблемой», о которой Морган упоминал в разговоре с Белль.

Не один год она сопровождала отца в его постоянных странствиях с Аделаидой Дуглас, его официальной любовницей, как и с ее предшественницей, Эдит Рэндольф, а теперь категорически отказалась и дальше играть роль компаньонки. И даже в Париже, а затем в Лондоне жила отдельно от него, с двумя подругами – конечно, богатыми и из хороших семей, но поговаривали, что обе держат курс на Лесбос.

Дочь Моргана в открытую поддерживает такого рода пристрастия? Позора не оберешься!

Да, у него самого любовница, и что с того? Это всегда были любовные связи, и почти никогда – больше одной за раз. И всегда с женщинами из высшего света. Никаких актрис. Никаких куртизанок. Ни даже молоденьких девушек. Зрелая женщина, вдова или замужняя, с таким же, как у него, воспитанием, такая же любознательная, разделявшая его эстетические пристрастия. Вот самая подходящая для него спутница.

В остальном он очень заботился о том, чтобы его супруги не коснулись огласка, шум и публичные унижения.

Да, он почти десять лет брал Аделаиду Дуглас с собой в Париж и везде за границей путешествовал с ней. Но официально она не жила с ним в одном номере. И даже в одном отеле. Морган останавливался в «Бристоле», а для спутницы снимал целый этаж в «Вандоме». Приличия были соблюдены.

И все же ему хотелось отделаться от плаксивой миссис Морган. Он ни в чем не упрекал супругу, кроме ее нервов, но их темпераменты совершенно не сочетались друг с другом, а сама она была нестерпимо скучной. Десять месяцев в году мистер Джей Пи жил отдельно, а жену отправлял, не считаясь с ее желаниями, лечить хандру на всех курортах Европы. Он навязывал ей эти поездки, сохраняя лишь видимость уважения.

Но он никогда не опозорил бы ее разводом и не заставил бы пережить последующее исключение из общества. В высшем свете Нью-Йорка разведенную, даже если она ничем не провинилась, больше нигде не принимали. Он не подвергнет супругу этой пытке: как была «миссис Морган» – так ею и останется. В этом отношении у него были твердые моральные принципы, из которых он не делал тайны. Даже уволил из своего банка пойманного с поличным молодого сотрудника, виновного в адюльтере. А когда тот, защищаясь, сказал, что за закрытыми дверями все так поступают, Морган ответил, что двери именно для этого и созданы.

Он мог показаться черствым, но на самом деле был очень чувствительным человеком, его трогало чужое несчастье, особенно когда речь шла о самых слабых. Его пожертвования благотворительным организациям исчислялись миллионами. Он сочувствовал страданиям женщин, интересовался научными исследованиями, посвященными женским болезням, и методами контрацепции. Более того, основал больницу для помощи незамужним матерям, где они могли рожать безопасно. И сохраняя достоинство. Его политические враги, консерваторы-южане, обличавшие крупные тресты Моргана, над этим зубоскалили. Конечно, ему требовалась больница, чтобы десятки шлюх, которых он обрюхатил, производили там на свет его ублюдков.

Только близкие знали его сентиментальную натуру. Сам он считал, что его личная жизнь никого не касается, и просил друзей соблюдать кодекс молчания. Настоящих друзей, тех, чьи верность и тактичность четверть века оставались неизменными. Таких, как врач Джеймс Марко, акушер-гинеколог, – именно он привлек внимание Моргана к ужасным условиям, в которых рожали женщины, оказавшиеся в трудной ситуации. Его старый товарищ Чарльз Д. Ланьер, один из самых крупных банкиров Нью-Йорка. И Уильям Лаффан, владелец газеты The New York Evening Sun, член совета директоров Метрополитен-музея и большой знаток восточного искусства. Это он уговорил Моргана поехать в Египет и убедил создать в крупнейшем музее Нью-Йорка отдел египетского искусства.

Много лет Джей Пи Морган встречался со своей маленькой компанией у доктора Марко, приходя туда по вечерам из своей конторы на Уолл-стрит. После неформальной врачебной консультации в кабинете на первом этаже Морган и Марко поднимались наверх, где их ждали остальные. За ужином магнат развлекал собравшихся, рассказывая множество анекдотов про самодовольных пуританских знакомых из высших финансовых кругов, высмеивал их. Когда дело доходило до сигар и ликеров, хозяйка дома, Аннет Марко, принималась отчаянно состязаться с ним в знании стихов Библии. Он постоянно ее читал. Аннет тоже. Заключались пари. Эти веселые вечера продолжались и в путешествиях. Они все вместе разъезжали по Европе.

Теперь Джею Пи Моргану незачем было бороздить мир и даже Нью-Йорк, чтобы встречаться с близкими друзьями. Он принимал их в своей библиотеке. Там собирались все. Он приглашал туда всех. Просвещенные люди приходили любоваться его коллекциями, светские – пить чай. Обязанностью Белль было их принимать и показывать дом. Люди шли непрерывным потоком, и это давало ей возможность соприкасаться с различными кругами, к которым принадлежал Морган. Так она завязывала отношения с его могущественными знакомыми: промышленниками вроде Джона Д. Рокфеллера и Генри Клэя Фрика, главными редакторами газет, хранителями музеев.

Сам Морган появлялся там в любое время дня и ночи, иногда один, иногда с гостями, и ждал от своей библиотекарши, что она всегда будет наготове. Рядом с ним. Он уже не мог без нее обходиться. Он не знал меры. Но неумеренность была той чертой, которую она могла понять.

Библиотекарша, да. Но еще и хозяйка дома, секретарша, доверенное лицо, чтица, советница и наперсница.

В течение шести месяцев пребывания в Нью-Йорке – Морган традиционно проводил там лето и осень, а остальную часть года путешествовал по Европе – он требовал, чтобы мисс Грин постоянно была в его распоряжении. И речи не могло быть о том, чтобы она бралась за какие-то другие дела: ей следовало заниматься только им. Однако работы в библиотеке хватало. Ящики с книгами продолжали прибывать из его лондонской резиденции, сотни книг, которые Белль должна была быстро описать, каталогизировать и расставить по местам, что предполагало полное переустройство стеллажей в Восточной комнате. Но Морган сразу после приезда закрывался с ней в своем кабинете, чтобы Белль читала ему газеты. Слушая про биржевой курс, он сидел над пасьянсом. Его любимое развлечение. Игра, позволявшая ему сосредоточиться и подумать. Поглощенный созерцанием карт, он мог часами раскладывать их на письменном столе, считать и перемещать их и при этом не переставал размышлять о финансовой верхушке, о своих коллекциях, о библиотеке, семье, друзьях, любовнице и о других, обо всех этих «блондинках», как презрительно называла их Белль, которые его преследовали и домогались… Потому что, несмотря на возраст и чудовищный нос, Джей Пи Морган нравился женщинам. И радовался этому.

Он прекрасно понимал, что власть, политическое и финансовое всемогущество имеют некоторое отношение к его притягательности. Но разве могущество не было самой сутью его личности?

Не устояла перед его обаянием и Белль.

Ее пленяли ум Моргана, его аура и безграничное доверие, с которым он к ней относился. Он не давал ей покоя, он совершенно ее измучил, но она с ним не скучала. Ей нравилось проводить с ним время, и она умела слушать его, как никто.

Он делился с ней сожалениями и признавался ей в своих слабостях. Он без прикрас говорил с ней о своих отношениях с Аделаидой Дуглас. Белль должна была посылать Аделаиде билеты на спектакли, которые доставили бы той удовольствие, заказывать для нее букеты цветов, особенно ее любимых белых фиалок, оплачивать драгоценности, заказанные Морганом у Картье. Белль поручалось заниматься доставкой самых ценных подарков, таких как красная сафьяновая шкатулка, прежде принадлежавшая Марии Антуанетте.

Неизменная сентиментальная игра Моргана – покупать все, чем могли владеть известные в истории Аделаиды. Например, молитвенник 1739 года, в котором молитвы были записаны рукой Мадам Аделаиды, любимой дочери Людовика XV, а также один из ее часословов в великолепном переплете. Не говоря о двух дюжинах писем, написанных в 1870 году Марией Аделаидой, герцогиней Текской, дальней родственницей королевы Виктории.

Именно мисс Белль Грин торговцы присылали счета, и ее обязанностью было их оплачивать. У нее была полная свобода снимать баснословные суммы с особого счета, который Джей Пи Морган для этого и открыл.

Он делился с Белль самыми интимными секретами, чего не делал больше ни с кем.

– Я не понимаю ее поведения по отношению ко мне, – жаловался он, говоря о младшей дочери. – Энн всегда делала что хотела. Когда она отказалась выйти замуж за графа Бони ди Кастеллана, который, на мой взгляд, был для нее превосходной партией, я согласился с ее решением… Между нами говоря, я никогда и никому своей воли не навязывал!

Белль улыбнулась, однако от комментариев воздержалась.

– Вы ведь это знаете не хуже меня, не правда ли, мисс Грин? Я предоставляю людям полную свободу. Свободу мнений, свободу выбора, свободу пристрастий… И в особенности – женщинам, к которым отношусь с глубочайшим уважением. Так почему же моя дочь так грубо со мной обходится?

Морган притворялся, будто ничего не понимает. Никогда ни одного намека на предпочтения Энн, истинную причину их ссоры, как и на разрыв, решение о котором было принято им. Несомненным было только то, что Морган от этого страдал. И его страдания трогали Белль. В нем было что-то простодушное – почти детская искренность, которую она любила. Белль чувствовала в нем, помимо жизненной силы, беспредельное одиночество. Царственный и уязвимый. Всемогущий и исстрадавшийся.

Морган признался ей, что его сломала смерть первой жены. Она скончалась от последствий туберкулеза через четыре месяца после свадьбы. Он не смог, не сумел, как ни старался, спасти любовь всей своей жизни. И от этого поражения так никогда и не оправился.

Белль же, со своей стороны, остерегалась делать хоть какие-то признания. Она рассказала Моргану о выдуманной подростковой влюбленности в преподавателя латыни, но ни одного настоящего секрета не открыла. Иногда упоминала о матери, любящей вдове, которую сама она обожала. О братьях и сестрах. Все они – высокие блондины, унаследовавшие черты ван Флитов, голландской части семьи. Она рассказывала о прабабушке, грозной маркизе да Коста, от которой Белль достались цвет лица и темные волосы – все эти ненавистные ей португальские черты. Об остальном умалчивала.

В феврале 1907 года, незадолго до очередной поездки в Европу, Джей Пи Морган впал в депрессию, уже для него привычную. На него напала тоска, от которой лишь доктору Марко обычно удавалось его исцелить. Но сегодня он рассчитывал на поддержку библиотекарши – не без того, чтобы засыпать ее распоряжениями.

– Мисс Грин, не забудьте послать миссис Аннет Марко на Пасху огромный букет розовых пионов от Торли, она их обожает. И непременно добавьте к этому четыре букета белых орхидей к дню ее рождения. И помните про ящик шато-лафита Ротшильда 1899 года для Уильяма Лаффана.

– Разумеется, мистер Морган, вы мне это уже сто раз повторили. Можете быть совершенно спокойны.

– Я рассчитываю на вас, вы представляете меня здесь! Отныне вы – мой мозг.

– Ваша душа… из плоти и крови. Можете на нее положиться!

Evviva la libertà![23]

Наконец можно перевести дух.

Шесть месяцев напряженной работы вместе с Тёрсти, это днем. Шесть месяцев развлечений вечерами в обществе новых поклонников: Уильяма Лаффана, весьма просвещенного главного редактора The New York Evening Sun, специалиста по китайскому фарфору, и Чарльза Ланьера, банкира и компаньона Моргана. Оба были уже в годах – одному шестьдесят, другому семьдесят, оба женаты и оба говорили, что безумно влюблены в ее двадцать весен.

Поддразнивания, остроумные шутки, увертки, взрывы смеха. Театры, рестораны – каждый вечер Белль куда-то с ними ходила. Она позволяла за собой ухаживать, улыбалась старомодным комплиментам и галантности былых времен. От Ланьера и Лаффана она не ждала ничего. По крайней мере ничего определенного. Никакой материальной выгоды. Только радость от того, что открывала для себя роскошь и беспокойную жизнь Нью-Йорка.

Белль упивалась тем, что нравится им, они – тем, что она их пленяла. У каждого от этого повышалась самооценка, каждый находил свои преимущества.

Она сознавала, что учится у этих джентльменов светским манерам. Белль могла сколько угодно блефовать и держаться с уверенностью знатной дамы, но еще плохо освоилась с правилами жизни в обществе. Она ничего не понимала в винах, охоте или гольфе. Так что ее приобщали к новым удовольствиям, да еще каким: лучшие рестораны Манхэттена и лучшие напитки, премьеры в Метрополитен-опере. 11 февраля 1907 года ее пригласили в ложу Чарльза Ланьера на премьеру «Мадам Баттерфляй», где присутствовал Пуччини. После спектакля Белль ужинала с Энрико Карузо и Джеральдиной Фаррар, двумя звездами мировой музыки. В жизни своей она так не развлекалась.

И все же она держалась трех правил. Первое: никогда не оставаться наедине с одним из своих поклонников, всегда бывать в компании. И лучше всего вместе с их женами, чтобы успокоить этих дам. Второе: никогда и ни от кого не принимать никаких подарков. Ни платьев, ни драгоценностей. Разве что время от времени букет цветов. Да и то… И она не позволяла никаких вольностей в обхождении с ней – третье правило. Им нельзя было коснуться и кончиков ее пальцев, даже в перчатках. «С каких это пор, мистер Ланьер, целуют руку молодой незамужней женщине?» Белль умела заставить относиться к себе почтительно. Они это чувствовали. К тому же она «принадлежала» Моргану. Принадлежала безраздельно. Ее верность проявлялась в малейших деталях поведения. Как и в высказываниях воздыхателей Белль.

Мисс Грин была серьезной, но в выражениях не стеснялась, ее вольные речи и острые словечки и шокировали, и приводили в восторг. А ее добродетель не мешала ей заговорщически поглядывать на поклонников из-за веера и кокетливо восхищаться их познаниями. Она оставалась королевой флирта, и ее обаяние было неотразимым. Она без конца расспрашивала Лаффана о китайском искусстве и египетской археологии, Ланьера – о тайнах финансовой верхушки. И ответы, которые он ей давал, живо ее интересовали.

– Именно Джей Пи спас американскую казну от банкротства, – уверял Ланьер. – Вы этого не знали?

– Боже! Когда? Готова спорить, я тогда еще не родилась!

– На самом деле, мисс Грин, это было двенадцать лет назад, – со смехом отвечал он. – Морган исхитрился найти слабое место, пробел в праве, позволивший президенту Кливленду выпустить боны казначейства без согласия Конгресса.

– И все снова закрутилось?

– Да, благодаря Моргану. Федеральное государство смогло восстановить свой золотой запас. Ваш покровитель – великий человек… Готовый на все, чтобы спасти Америку, – даже рискнуть своим состоянием.

Никогда раньше эти бывалые любезники не чувствовали себя такими интересными, удалыми и остроумными. Никогда они не встречали столь живой юной особы. Она и мертвого могла воскресить.

Вернувшийся в августе Джей Пи Морган застал свой кружок друзей совершенно покоренным. В лице Белль да Коста Грин они приобрели настоящее сокровище. Чудо ума и очарования.

Мнения их жен и дочерей были менее однозначными.

Откуда взялось такое чудо, как называли Белль эти господа? Из какой она среды? Из какого мира?

– Этель, они потрясающие! – воскликнула Белль, рухнув на кровать, которую делила с сестрой.

Этель, на год младше, боролась со сном. Она хотела услышать о ее приключениях, не упустив ни слова. Узнать все раньше других. Но Белль никогда ничего не рассказывала, пока не напишет традиционное письмо своему лучшему другу, родственной душе – Артуру Апсону. Он первым должен узнать о том, какие безумные ночи она проводила и с кем встречалась. Белль без конца писала ему про Джея Пи Моргана и безраздельно ему преданных мистера Лаффана и мистера Ланьера.

– Ты влюблена в мистера Ланьера? – удивилась Этель, сидевшая, опираясь на подушку.

– Ланьер – старик! Ему семьдесят лет. Можно восхищаться людьми, не влюбляясь в них.

– Моргану тоже семьдесят. И, насколько я могу судить, ты просто помешана на этом старике с тех пор, как он вернулся!

– Ну, это совсем другая история. Про него такого не скажу.

– С этим его носом?

– Мне неважно, какой у него нос!

– И если бы он попытался…

– Будем надеяться, что он этого не сделает, – засмеялась Белль. – Потому что в его случае я ничего не гарантирую.

Брат по-прежнему считал, что Белль плохо устроилась, добившись от магната лишь скромного жалованья, но мать и сестры ее решительно поддерживали. И даже сжились с бешеным темпом ее работы и успешной жизни в обществе.

Своей элегантностью, которая так нравилась Моргану и его друзьям, Белль была обязана изобретательности Женевьевы и ее таланту швеи. Джей Пи, сам желавший нравиться, ценил все проявления прирожденного изящества подопечной. Как подчеркивал Рассел, жалованье библиотекарши и в самом деле никогда не позволило бы Белль заказывать те наряды, какие ей требовались для вечеров в театре с Лаффаном и Ланьером или в дорогом и модном ресторане Дельмонико. Так что Луиза, Этель и Тедди ночи напролет листали журналы и копировали для нее выкройки из Vogue и McCall’s.

Успех Белль подтверждал, что они были правы, сделав выбор, отрезав себя от своего прошлого, разорвав порочный круг сегрегации, ломавший крылья черной общине. Он унимал боль от разрыва с дорогими людьми из Джорджтауна и тревогу, вызванную возвращением Ричарда Гринера в Вашингтон. Жертва была не напрасной, игра стоила свеч. Одному Богу было известно, как высоко могла взлететь Белль. Даже Рассел, ворчавший, что слишком уж она увлечена Морганом, радовался ее победам. Да, одному Богу было известно, как высоко могла взлететь Белль! Мысль об этом уже не покидала их.

На самом деле ее восхождение превращалось теперь в семейное предприятие. Женевьева и ее дети трудились ради преуспевания фирмы «Грин и К^о». И ради торжества ее вдохновительницы.

Эхо праздников, драм и интриг, волновавших дворец на 36-й улице, не затихало в гостиной маленькой квартирки на 112-й. Но сейчас, в октябре 1907 года, происходившее в храме Белль занимало уже не только семью Грин. Слухи вокруг Джея Пи Моргана разрастались, вызывая немалый шум за пределами особняка. Весь город устремился к ограде библиотеки. Там, за этими массивными бронзовыми дверями, решалось будущее государства.

Уолл-стрит уже несколько дней была охвачена паникой, банкротства и самоубийства следовали одно за другим. Рушились банки и крупные финансовые тресты. Биржевой крах угрожал всей стране, с востока до запада. Банкиры, брокеры, крупные промышленники и представители правительства один за другим шли в Библиотеку Моргана. Они приходили с мольбой к человеку, уберегшему их от банкротства в 1895-м, чтобы тот нашел способ спасти Америку во второй раз. Встревоженная толпа напирала на журналистов, теснившихся перед зданием. Вся улица была забита машинами и экипажами президентов компаний. Люди в черных костюмах и в котелках сновали непрерывно, бегая по ступенькам вверх-вниз. Если Джей Пи Морган не сумеет как можно быстрее отыскать выход, позволяющий избежать разорения, крах доведет до нищеты миллионы мелких вкладчиков.

В том числе и семью Грин.

– Я неспособна объяснить вам, что происходит, – мне ничего не известно, – призналась измученная Белль, вернувшись домой, чтобы поспать с двух часов ночи до пяти утра, помыться и переодеться. – Я могу сказать вам только то, что мы стремительно движемся к катастрофе. Вся финансовая верхушка идет ко дну. Сегодня вечером мистер Морган создал комиссию, чтобы проверить крупнейшие финансовые тресты. Насколько я поняла, он хочет выяснить, какие из них прогнили, а какие здоровы. Предоставить тонуть тем, кому нельзя помочь, и спасти других, влив деньги. Проблема в том, что суммы для поддержки тех трестов, что все еще представляются надежными, исчисляются сотнями миллионов. И в том, что у нас в Америке нет ни одного государственного банка, который мог бы сделать это вместо него.

– Белль, ты должна поесть! – вмешалась мать, прождавшая ее всю ночь. – Ты ужасно выглядишь.

– Некогда.

– Разумеется, – поддразнила ее Тедди. – Ведь мистер Джуниус тоже проводит ночи в библиотеке!

Белль пропустила шутку мимо ушей.

– Автомобиль мистера Моргана стоит у дома, шофер меня ждет, – объяснила она. – Нам надо улаживать насущные дела, принимать президентов, направлять посетителей. Теперь я их знаю: мистера Рокфеллера, мистера Фрика, мистера Астора, мистера Кинга. Все они между собой соперничают и друг друга ненавидят. И они напуганы… Я не могу собрать их всех в одной комнате. Я необходима мистеру Моргану. Мне надо ехать туда.

Женевьева рассердилась.

– Думаю, мистер Морган все же находит время поужинать!

– Он уже который день ничего не ест. Курит одну сигару за другой и не спит. Как он еще держится – загадка! В его-то возрасте… Невероятно!

– Это не значит, что ты должна обходиться без сна и без еды.

Белль не слушала.

– Сам Нью-Йорк обанкротился, – продолжала она в сильном волнении. – Мэр выпустил облигации на тридцать миллионов долларов. Но кто сможет их купить?

– Твой драгоценный Большой Босс, – насмешливо отозвался Рассел. – Кто же еще!

На эту фразу Белль отреагировала. Испепелив брата взглядом, она на мгновение перестала суетиться.

– Откуда ты знаешь? Никто не в курсе! Да, он это сделал. Он спас Нью-Йорк от банкротства. Не болтая об этом. И три раза выручал Биржу собственными средствами. Но его щедрость может лишь на несколько часов заткнуть бреши на рынке. Этому не будет конца.

Она выбегала в ледяной туман раннего утра, садилась в машину и появлялась дома лишь к середине следующей ночи. Бледная, осунувшаяся, пыталась в нескольких фразах изложить последние новости, о которых пресса сообщала пока с предельной осторожностью.

Правительство распорядилось, чтобы пасторы и прочие священники по всей стране успокаивали своих прихожан. Президент Рузвельт для отвода глаз и ради того, чтобы умерить волнение вкладчиков, даже позволил себе роскошь поохотиться в Луизиане. Журналисту, который расспрашивал его о банковской панике на Уолл-стрит, он в ответ перечислил свои трофеи: «Мы убили трех медведей, шесть оленей, одного индюка, двенадцать белок, одну утку, одного опоссума и одного дикого кота. И всех их съели. Кроме дикого кота».

– Так, значит, ситуация не настолько трагическая, как ты ее описываешь, – заключила Тедди.

– Да ты что, это полный крах, – ответила Белль, взяв из рук Луизы нижнюю юбку.

За десять минут она одевалась и причесывалась, жевала сэндвич, запивая его стаканом воды, грызла яблоко – и все это не умолкая. Она была охвачена таким возбуждением, что больше ни о чем говорить не могла.

– Одна из тех групп, что Большой Босс считал самыми надежными, – консорциум Tennessee Coal, Iron and Railroad Company[24] – прогорел сегодня утром. Его акции упали до пятой части их стоимости. На Уолл-стрит снова беспорядки. Акционеры взяли штурмом Биржу. А в банках частные лица пытаются выколотить кулаками свои вклады. Ни у кого не осталось наличных денег. Единственный способ утихомирить людей и остановить катастрофу – чтобы мистер Морган через собственную компанию, Unated States Steel Corporation[25], купил акции Tennessee Coal.

– Это невозможно! – закричал Рассел. – Сделав это, он нарушит антимонопольный закон. Получит абсолютную монополию на сталь, уголь и железные дороги. Вся американская экономика окажется в его руках. Рузвельт который год бьется против картелей и никогда не допустит подобного! Я знаю, твой хозяин считает, будто ему все позволено, но…

– Но это возможность избежать общей паники! У меня нет времени на твои глупости, Рассел. До вечера.

На этот раз ее увлекал прочь из дома не вихрь удовольствий, а напор Истории.

Две недели в темпе, который невозможно выдержать. Каждая выигранная битва приводила к новой бреши в экономике, к новым потерям, к новой панике.

Мраморные статуи и фрески Библиотеки Моргана, превращенной в штаб, служили фоном для самых напряженных обсуждений хаоса, в который погружалась Америка. Эта ночь – последняя возможность найти решение. Хватит метаться туда-сюда! Хватит высказывать мнения и возражения! В воскресенье 3 ноября 1907 года высшие финансовые круги должны были договориться. К черту соперничество между главами трестов – выживание страны требовало забыть о личной выгоде. Каждой компании надлежало отодвинуть в сторону собственную политику ради государственных интересов.

Джей Пи Морган созвал пятьдесят самых могущественных деловых людей Соединенных Штатов на последнее собрание в своей библиотеке. И силой разделил их на две группы. С одной стороны – банки. Двадцать пять банковских президентов разместили в читальном зале, среди десяти тысяч томов, покрывавших стены и галереи Восточной комнаты. С другой – тресты. Двадцать пять человек в Западной комнате – кабинете Моргана.

Всем пятидесяти магнатам он отдал одно и то же распоряжение: «Постарайтесь спасти экономику страны, господа. Найдите способ на равных правах собрать двадцать пять миллионов. Сам я займусь тем, что буду вытаскивать Tennessee Coal. Пока что консорциум не согласен на цену, которую я предлагаю, а моих советников не устраивает цена, которую он запрашивает. Здесь нам тоже надо найти решение. За час, за два или за десять – но этой ночью. Если удастся сегодня договориться о покупке, которая предотвратит гибель консорциума, нужно будет еще убедить правительство в том, что эта мера совершенно необходима… Я с помощниками работаю над проектом в Северной комнате, в кабинете моей библиотекарши, это дверь в глубине вестибюля. Если я вам понадоблюсь, обращайтесь к мисс Грин. На сегодня она – моя представительница. Будет передавать мне ваши сообщения и решения. Сейчас половина десятого вечера. Вы, джентльмены, – все мы – должны сделать так, чтобы завтра настал совсем другой день».

Морган поочередно закрыл двери зала и кабинета. С сигарой во рту спокойно пересек ротонду, направляясь туда, где Джуниус, Ланьер, руководство его собственного треста и его адвокат тщательно изучали счета Tennessee Coal. Белль, ждавшая его у входа в Северную комнату, видела, как он остановился и, помедлив, повернул обратно. Тяжело прошагал к входной двери. Порылся в кармане. Извлек оттуда связку ключей. И запер каждый из трех замков на два оборота.

Он заточил в своей библиотеке всех финансовых властителей, королей железных дорог, стали, нефти и угля.

– И долго вы намереваетесь держать их взаперти? – воскликнула не ожидавшая этого Белль.

В ответ он проворчал:

– Ни один из них не выйдет отсюда до тех пор, пока проблема не будет решена. Ни один… Пока они все между собой не договорятся. Распорядитесь, чтобы им принесли кофе. Ночь будет долгая.

– Консорциум Tennessee Coal только что принял мои условия покупки, – сообщил торжествующий Морган, когда Белль в очередной раз вернулась к нему из Западной комнаты. – А как дела в моем кабинете?

– Никак… И в читальном зале тоже. Они все так раздражены, что не могут ни сидеть, ни стоять, и говорят все одновременно.

Северная комната, кабинет Белль, где Джей Пи собрал своих людей, по сравнению с этим казалась стоячим болотом. Джуниус и Ланьер молча изучали стопку досье за одноногим круглым столиком, адвокат Моргана что-то писал. Единственное проявление напряженности – два компаньона U. S. Steel, его собственной компании, сразу после телефонного разговора с Белым домом торопливо надевали пальто.

– Мистер Фрик и мистер Гэри спешат на вокзал, чтобы успеть на полуночный поезд до Вашингтона, – продолжал Морган, тасуя колоду для пасьянса.

Каминные часы пробили одиннадцать. Отодвинув бумаги Белль, он стал раскладывать карты.

– Их задача – разбудив президента, убедить его в необходимости приобретения мной Tennessee Coal. Рузвельт должен дать согласие немедленно. До того, как завтра утром откроется Биржа. Иначе все пропало! Министр финансов на нашей стороне. Но Рузвельт? Поступиться принципами, на которых он строил свою президентскую кампанию, нарушить клятву…

– А если он откажется? – спросила Белль, помнившая, что говорил Рассел про антимонопольное законодательство.

Морган пожал плечами – здесь он бессилен – и положил трефовую десятку на валета червей.

– Если президент Рузвельт откажется, он погубит Америку… Выпустите поскорее мистера Фрика и мистера Гэри. Вот ключи. И незаметно, мисс Грин. Чтобы никто не увидел, как они уходят.

– А что мне делать с остальными? Обнаружив, что вы их здесь удерживаете, мистер Кинг и его коллеги пытались выломать двери. Они в ярости. Я успокоила их с помощью сигар и ликеров, но лишь на время.

– Пусть приходят ко мне, когда найдут решение насчет двадцати пяти миллионов. А пока пусть из «Уолдорфа» доставят побольше птифуров.

– Я уже заказала.

– Хорошо. Нам остается только надеяться, что к завтраку они решатся. Сходите к ним через двадцать минут, посмотрите, как там дела.

И Морган углубился в пасьянс.

Глядя, как он переворачивает карты, Белль недоумевала, как ему удается в такой момент сосредоточиться на игре. Он не поднимал головы, даже когда его библиотекарша входила или выходила. Отрывался от карт только для того, чтобы задумчиво полистать тома переписки Линкольна – его последнее приобретение, лежавшее на столе рядом, среди бумаг Белль.

Однако она не преувеличивала, когда рассказывала родным, что Морган взвалил себе на плечи всю тяжесть кризиса. Ни минуты передышки. Прилег всего на несколько часов. В результате наутро проснулся измученный и совершенно без голоса. Пришлось срочно вызывать доктора Марко, который с тех пор пичкал его медом и сиропами.

«А теперь он карты раскладывает!» – думала Белль в изнеможении и изумлении.

И не вытерпела:

– Но почему же вы, в конце концов, не скажете им, что надо делать?

– Потому что я этого не знаю.

– Дайте им решение сами… Без вас они никогда его не найдут!

– У меня нет решения, мисс Грин. Когда мне его предложат, я смогу судить, получится из этого что-то или нет.

Белль еще не раз ходила к тем и другим. Там все кричали, курили, спорили. И чем дальше, тем меньше она верила в то, что они договорятся.

Был уже пятый час утра.

В десятый раз вернувшись ни с чем в свой кабинет, она застала Моргана стоящим в облаке дыма, с неизменной сигарой во рту, и диктующим текст своему адвокату.

– Поскольку они неспособны принять решение, мы заставим их это сделать. Идемте со мной.

Он резко распахнул дверь Западной комнаты. При виде его все замолчали. Те немногие, что до тех пор сидели, поднялись.

Повернувшись к адвокату, Морган знаком велел ему прочитать только что составленное соглашение. Несколько строк, в которых прямо говорилось, что каждый из присутствующих здесь владельцев трестов обязуется поддержать общую ссуду в двадцать пять миллионов долларов, с тем чтобы защитить самые слабые компании.

Морган положил контракт на стол и, указывая на него пальцем, произнес:

– Подписывайте, господа.

Ни один не шелохнулся. Морган выждал, оглядывая одного за другим. Никакой реакции. Ничего. Рассекая группу, он прошел шагом, от которого задрожала люстра, в глубину комнаты. Прямиком к камину, где стоял старейшина этого сборища: Эдвард Кинг. Это был внушительного вида человек, того же роста, что Морган, такой же мощный. Белоснежные бакенбарды придавали ему сходство с английским аристократом. Должность президента Нью-Йоркской фондовой биржи и избрание главой Union Trust Company of New York ставили его над схваткой.

Схватив Кинга за рукав, Морган бесцеремонно подтащил его к столу и указал на документ.

– Вот здесь, Кинг. Держите, – прибавил он, протянув ему свою перьевую ручку «Уотерман».

Кинг, помедлив, взял ручку и поставил подпись. После этого магнаты, один за другим подходя к столу, сделали то же самое.

Утром понедельника 4 ноября 1907 года, без четверти пять, бронзовые двери Библиотеки Моргана вновь открылись, выпуская на волю заложников Джея Пи.

Двумя часами позже его компаньоны Генри Клей Фрик и Элберт Генри Гэри завтракали в Белом доме с президентом Рузвельтом. К девяти они, несмотря на сопротивление некоторых из его советников, добились разрешения выкупить Tennessee Coal.

В десять Биржа, получив сообщение о согласии президента, объявила, что курс идет на повышение. А перед закрытием, в три часа дня, подтвердила возобновление работы. Назавтра все продолжилось. Биржевой курс не переставал расти всю неделю.

В следующее воскресенье, в одиннадцать утра, восторженная толпа орала под окнами библиотеки: «Да здравствует мистер Морган! Ура старику!»

Экономика была спасена.

Лорд Ротшильд прислал из Лондона открытое письмо в газеты, восхваляя спасительное и бескорыстное деяние мистера Моргана: «До сих пор каждый знал его как крупного финансиста и человека несравненного ума. Его поведение в последние несколько дней заставило каждого преисполниться уважением и восхищением».

Триумф будет недолгим.

Через несколько лет Джей Пи Морган окажется под следствием. Его обвинят в том, что он обманул президента Рузвельта и воспользовался кризисом, чтобы осуществить слияние U. S. Steel и Tennessee Coal. И даже заподозрят, что он от начала до конца организовал банковскую панику 1907 года ради личного обогащения. Ему придется предстать перед судом и доказывать обратное.

Подробность, которой его клеветники и не думали делиться, подробность, о которой Белль – одна из немногих – знала и хотела бы объявить во всеуслышание: американские компании Моргана потеряли на этом двадцать один миллион долларов.

А пока что она, откинув голову на кожаные подушки автомобиля, везущего ее домой, смотрела на нью-йоркское небо. Над ней проплывали призрачные очертания зданий. Линии, кубы, шпили. Одно за другим загорались маленькие окошки. А над всем этим улетали ввысь и исчезали в рассветных лучах клубы белого дыма. У магазинов уже стояли первые тележки доставщиков. Ржание лошадей вперемешку со звонками, треск моторов, лязг трамваев. Белль закрыла глаза и уснула.

– Мисс Грин, может быть, вы приедете на несколько дней к нам в Конститьюшн-хилл? – предложил Джуниус в начале лета.

Напряженность финансового кризиса, все эти ночи, проведенные вместе в библиотеке, до того сблизили их, что социальный разрыв между ними исчез… И все же к связи, о которой мечталось, это не привело. Белль уже не тешила себя иллюзиями. Сердце Джуниуса не принадлежало ей. А кому? Тайна… Так что Белль превратила свое увлечение в дружбу, и на эту территорию он весело последовал за ней.

– Наш друг Артур Апсон порадует нас своим посещением в конце августа. Присоединитесь к нам?

Полное счастье: Джуниус, Апсон и Принстон. Трио ее мечты!

С поездками туда и обратно на поезде покончено. В феврале Джей Пи, отбывая в Европу, предоставил в ее распоряжение один из своих «Пирс-Арроу». И свою ложу в Метрополитен-опере на то время, когда его жены и дочерей нет в городе.

Белль редко встречалась с родными Моргана. Ей очень нравилось, когда за ней ухаживали друзья Большого Босса, а вот женщин из его семьи она находила смертельно скучными. Те, со своей стороны, держали на расстоянии эту маленькую библиотекаршу, ставшую очень уж необходимой.

Джей Пи дал ей доступ и к чековой книжке – для представительских расходов. Здесь она проявляла умеренность и старалась не увлекаться. Тем более что Морган вознаградил ее премией к Рождеству и осыпал подарками, среди которых был инкрустированный бриллиантами портсигар.

Ее жалованье, теперь очень приличное, даже позволило семье Грин весной 1908 года переехать и поселиться в доме 402 на 115-й Западной улице.

Из окон квартиры открывался вид на красивый парк Морнингсайд. В ней был телефон – номер 4893 Морнингсайд, но главным ее достоинством было то, что она делилась на две части с двумя отдельными входами: с одной стороны – пять комнат для Женевьевы и других детей, с другой – крохотная студия, которую Белль оставила за собой. Таким образом она по-прежнему выглядела девушкой из хорошей семьи, живущей с матерью.

«Дорогой Апсон, родная душа», – писала она ему в начале августа, как делала каждую неделю вот уже четыре года.

Несмотря на расстояние, связь между ними стала глубже, они говорили обо всем на свете. Переписка позволяла им высказываться куда более свободно, чем в их прежних шутливых разговорах. В письмах они обменивались дерзкими мыслями, смешившими обоих, саркастичными остротами, которых никогда не смогли бы произнести вслух. Со временем они даже стали поверять друг другу душевные переживания.

«Поболтаю с вами из постели, пока мне не принесли завтрак в очаровательную комнату, куда поселила меня миссис Джуниус. Дорогая Джози в конечном счете куда приятнее, чем все прочие “морганетки”. Скучноватая, как все они, но милая… Апсон, какая радость снова встретиться с моей юностью и моим обожаемым Принстоном! Сегодня мы все едем в машине на пикник с Макальпинами. Они мне совершенно не интересны, но Джуниус и его жена с ними очень дружат.

В прошлую субботу мистер Вудро Вильсон, ректор университета, устраивал у себя большой прием, и Джуниус сделал так, чтобы меня туда пригласили. Я несколько раз встречалась с ректором Вильсоном в Ченселлор Грин, а в последнее время – в Библиотеке Моргана. После ужина мы с ним поговорили наедине. Я попыталась выпытать название его следующей книги, которая всех здесь занимает. Он сказал, что откроет мне этот секрет при условии, что я окажу ему любезность. Я, разумеется, со смехом согласилась. Он желает получить факсимиле нескольких рукописей, хранящихся в Библиотеке Моргана, в частности – “Потерянного рая” Мильтона и “Фауста” Гете. Должна сказать, просьба была для меня неожиданной, но я пообещала ему этим заняться и подарить их ему. Он был в восторге, решив, что прибрал меня к рукам!

Апсон, вы себе не представляете, с каким нетерпением я вас жду! Кто бы мог подумать четыре года назад, когда вы так усердно трудились над тем, чтобы я ничего не боялась – играть в теннис, в гольф и на бильярде и ездить верхом; когда вы хотели, как вы тогда говорили, сделать из меня безупречную барышню, такую, о какой Морганы могли только мечтать, кто бы мог подумать, что этим летом мы встретимся здесь? Я так без вас скучала! Наша разлука казалась мне нескончаемой. Спасибо вам за три июньских письма, которые я получила одновременно, вместе с вашими новыми стихами. Вы можете сколько угодно говорить, что они недостаточно хороши, а мне ваш сборник «Возвышенные воды»[26] кажется не менее прекрасным, чем лучшие стихотворения Китса. Скорее, скорее приезжайте, и мы поговорим об этом! Отчего вы застряли в Миннесоте? Вы говорили мне, что хотите отдохнуть там до того, как ехать сюда. Какая глупость! Приезжайте прямо сейчас!»

В дверь постучали. Вошла горничная с подносом, нагруженным фарфором, столовым серебром и букетом чайных роз в хрустальной вазе. Белль закрыла глаза и с удовольствием потянулась. «Роскошь – это чудесно!» Между чайником и чашкой она нашла записку: ее просили спуститься, как только оденется. Впереди еще один великолепный день!

Войдя в библиотеку, она сразу почувствовала: что-то не так. Джуниус был там один, он хмуро с ней поздоровался и даже не предложил сесть. Сказал только:

– Мистер Апсон не приедет. Он утонул в озере.

Белль не откликнулась. Не сознавая, как на нее действуют его слова, Джуниус прибавил:

– Такой одаренный был юноша… Страшная трагедия!

Она оперлась на спинку кресла. Губы у нее побелели, но она не зарыдала, с них не сорвалось ни единого звука. В конце концов Джуниус заметил, что Белль вот-вот лишится чувств, бросился к ней, усадил и рассыпался в извинениях.

– Я должен был сообщить вам об этом не так резко. Простите меня! Я знаю, что вы помогали ему составлять каталог моих книг, но…

– Что случилось? – прошептала она.

– Я получил записку от книготорговца, у которого он работал. Мистер Апсон только что закончил писать пьесу. Вечером отправился покататься на лодке по озеру Бемиджи, это к северу от Миннеаполиса. Лодка перевернулась. Его тело нашли на третий день.

– Он покончил с собой.

– Да нет же, с чего вы взяли?

– Мистер Апсон – отличный спортсмен. Он прекрасно управлялся с веслами.

– Белль, это несчастный случай!

– Он скрывал свои горести. На самом деле его терзала болезнь.

Из ее груди вырвался стон. Брызнули слезы. Белль не могла ни скрыть, ни сдержать горя.

– Все его стихи говорили об отчаянии, – всхлипывала она. – Я ничего не понимала! Ни о чем не догадывалась!

Согнувшись от боли, она уткнулась головой в колени и молча, безудержно, бесконечно плакала.

Удивленный Джуниус не знал, как ее утешить, только неловко протянул ей платок, но Белль этого не заметила.

Он был потрясен тем, что Белль это так подкосило. Ему и в голову не пришло бы, что ее могут затопить подобные чувства. Во всяком случае с такой силой. Она всегда настолько беспечна… Всегда настроена на шутки, самоуверенная, блестящая.

Он никогда не думал, что у Белль может быть какая-то жизнь помимо книг. Она говорила только об одной страсти – к книгам. Должно быть, эта девушка еще многое держит при себе. Джуниус начал понимать, что, по сути, не знал ее. Не знал ничего о ней. Понятия не имел о том, что связывало ее с этим молодым человеком, Апсоном.

Джуниус горестно смотрел, как она рыдает. И не смел ее обнять.

Много лет спустя Белль признается, что Артур Апсон унес с собой немалую часть ее веры в жизнь и уверенности в себе.

Она напишет: «После его смерти настоящая привязанность почти физически пугала меня. Все глубокие отношения, какие я могла завязать, заканчивались так – разлукой, уходом, утратой. Как будто неумолимая сила, с которой я ничего не могла поделать, не могла с ней бороться, внезапно отнимала у меня тех, кого я любила».

Разлука? Ее отец. Жители Джорджтауна. Артур Апсон. Так много дорогих людей исчезли не простившись.

Конечно, ее окружали любовью. Но как со своей семьей, так и с Джеем Пи Морганом она постоянно была в напряжении. Все ждали от нее, чтобы она шла вперед, указывала путь и вела за собой. Рядом с ними Белль не могла позволить себе ни малейшей слабости. Даже недолгая передышка поставила бы их всех – ее саму, мать, брата и сестер – под угрозу. От ударов судьбы их защищал только ее боевой дух. Один неверный шаг – и карточный домик рухнет.

Что может быть слабым местом, если не ее чувства? Неумение владеть собой? Чрезмерная искренность в общении с другими?

После смерти Апсона Белль поклялась себе больше не сходиться ни с кем слишком близко. Никому, ни одному человеку она не позволит стать настолько необходимым для ее существования.

Больше никогда.

Она почти три года возглавляет Библиотеку Моргана. Его коллекция каталогизирована, расставлена по местам и, главное, – упорядочена.

А что дальше?

Белль начинала лелеять мечту о том, чтобы поднять библиотеку, их библиотеку на такую высоту и придать ей такой масштаб, что соперничать с ней смогут лишь Британский музей в Лондоне и Национальная библиотека в Париже.

Как знать, может, когда-нибудь…

Когда Большой Босс был за границей и не поглощал все ее время, она ненасытно читала все аукционные и выставочные каталоги и книги по искусству, выходившие по всему миру. Кроме того, брала уроки итальянского, французского и немецкого, чтобы иметь возможность переписываться с иностранными хранителями, учеными, экспертами, коллекционерами и книготорговцами.

В остальном Белль занималась тем, что приводила в порядок покупки Моргана и обуздывала жадность его агентов. Заставляла Джея Пи отказываться от книг, которые у него уже были, которые его не интересовали или стоили слишком дорого. А продавцов принуждала считаться с рыночными ценами.

Теперь невозможно было предложить магнату что бы то ни было, минуя главного хранителя его библиотеки. Все решал он – Б. да Коста Грин. Без его согласия не обойтись, его вето – не обойти. Повсюду торговцы, которые и представить себе не могли, что имеют дело с женщиной, возмущались диктатом этого господина Грина, ужасного брюзги.

Джуниуса завораживали властность и интеллектуальная мощь Белль. Она не пропускала ни одной премьеры в опере и каждый вечер где-то бывала, а на рассвете уже приходила в библиотеку. Она была неутомима. «Да вы просто вечный двигатель!» – с ужасом и восхищением восклицал он.

Сам Джуниус подумывал отойти от дел, как своих, так и дядюшкиных. Ему претила роль банкира во время кризиса, он мечтал переменить жизнь. Удерживала только привязанность к детям. В остальном его супруга, Дорогая Джози, наскучила ему почти так же, как и коллеги с Уолл-стрит. Его брак был предельно неудачным. Джуниус только к тому и стремился, чтобы сбежать от жены и одному поселиться в Париже.

Но перед тем, как совершить этот решительный шаг, он должен был подготовить свой отъезд. И Белль могла помочь, сменив его.

В Лондоне как раз намечались крупные торги. На аукцион выставлена библиотека лорда Амхерста – невероятная библиотека, в которой были первые книги, напечатанные на английском языке. Семнадцать редчайших инкунабул, изданных Уильямом Кекстоном в XV веке, разумеется, должны были привлечь не только английских библиофилов, но и французских, и немецких, и всех американских конкурентов Моргана. Продажа с торгов у Сотби, Уилкинсона и Ходжа была назначена на первые числа декабря 1908 года. Почему бы не послать туда мисс Грин?

Для нее настало время, размышлял Джуниус, увидеться с теми, с кем она поддерживала переписку; встретиться лицом к лицу с торговцами и иностранными коллекционерами. И, воздействуя на них своими чарами, заполучить те издания, какие она только пожелает.

Предложение, которое он нашептал дяде, было серьезным. Мисс Грин будет заниматься покупками вместо Джея Пи Моргана? Вместо Джуниуса? Это означало предоставить ей полную власть над самым сердцем Библиотеки Моргана: свободу распоряжаться приобретениями.

Трудность состояла не в том, чтобы убедить дядюшку Пирпонта, что мисс Грин способна представлять его в Англии: Джей Пи нисколько не сомневался ни в ее осведомленности, ни в ее честности, он видел, как она действовала во время кризиса. Нет, проблема в том, чтобы уговорить его смириться с ее двухмесячным отсутствием, пока сам он в Нью-Йорке.

И потом, как отправить молодую одинокую девушку за океан?

На этот последний вопрос Белль ответила мгновенно:

– Здесь нет никаких препятствий. Я возьму с собой маму! Лучшей компаньонки не найти!

Ноябрьским утром 1908 года миссис Женевьева ван Флит да Коста Грин и ее прелестная дочь прибыли в порт. Их багаж был надежно закреплен на автомобиле мистера Моргана.

Сдвинутые набок шляпки, перчатки, в руках зонтик и ридикюль – они тщательно продумали свои наряды. Приданое, достойное двух новобрачных. Искусство Женевьевы, дополненное аксессуарами от лучших мастеров, творило чудеса. Сама она предстала в как нельзя более выгодном свете. Очаровательная вдовушка со вздернутым носиком и пышной прической. Среди золотистых волос лишь кое-где виднелись несколько седых. Ее наряд в широкую черно-белую полоску, по тогдашней моде, подчеркивал стройную, как у юной девушки, фигуру.

«Юной» миссис ван Флит да Коста Грин было шестьдесят два года, но она говорила, что ей пятьдесят. Белль было двадцать девять, а по ее словам – двадцать пять. Обратный отсчет и для матери, и для дочери только начинался: возраст Женевьевы в новом десятилетии остановится на полувеке, а Белль будет понемногу молодеть до тех пор, пока не сбросит пятнадцать лет.

По приглашению мистера Моргана они поднялись на борт «Океаника», лучшего трансатлантического лайнера компании White Star Line, главным акционером которой он был.

«Океаник» с двумя тысячами электрических ламп, с библиотекой под стеклянным куполом и столовой с панорамными окнами, за которыми открывалось море, в глазах даже самых требовательных пассажиров был квинтэссенцией комфорта и утонченности. Мать и дочь Грин путешествовали первым классом, в самой роскошной каюте, предназначенной для магната.

Переход до Саутгемптона продолжался шесть дней. Идиллическое путешествие, во время которого обе дамы нежились в мраморных ваннах, обедали за столом капитана и вальсировали с элегантнейшими танцорами.

Но все это не шло ни в какое сравнение с отелем, в котором они поселились. «Кларидж» называли «филиалом Букингемского дворца», потому что там останавливались все коронованные особы.

Когда их ботинки погрузились в ворс узорного ковра в холле, Белль и Женевьева переглянулись заговорщически и торжествующе.

Ни одна черная женщина в мире не входила в этот ослепительно сияющий подъезд.

Ни одна черная женщина в мире не расхаживала по этим салонам, благоухающим лилиями и розами.

И под изумленными взглядами посыльных, носильщиков, грумов, всех служащих отеля, которые угодливо их встречали, они безудержно расхохотались. Смеялись и смеялись, никак не могли остановиться, успокоиться… Знали бы они, все эти люди!

Женевьева, думавшая, что в Лондоне ее ждут такие же удовольствия, как на «Океанике», быстро разочаровалась.

Изнурительными – такими были три первых дня в Англии. Изнурительными! Плотно заполненными. Воистину, сетовала Женевьева, воистину Белль рассчитывала за несколько дней справиться с задачей, которая требовала нескольких месяцев. Так методично она организовала поездку, что, по обыкновению, не предусмотрела в своем расписании ни минуты передышки. За ней не угнаться, такого темпа не выдержать. В первый же вечер, сразу как приехала, Белль уже назначила встречи с множеством незнакомых людей, которых решила поочередно принимать в роскошном ресторане «Клариджа». Между двумя встречами она вскакивала в фиакр, чтобы подхватить где счет, где пакет для Библиотеки Моргана, затерявшиеся при пересылке или на таможне. У Женевьевы от этой гонки осталось лишь впечатление черного, закопченного города, забитого повозками и экипажами. Автомобилей меньше, чем в Нью-Йорке. Меньше электрического света, меньше рекламы в витринах и на омнибусах. Но в том вихре, в который втянула ее дочь, она в конце концов перестала что-либо видеть и ощущать.

К этому времени London bookmen[27], как называла Белль своих посетителей в «Кларидже», уже знали, что агент самого могущественного банкира Америки – женского пола. Бесконечной вереницей книготорговцы, эксперты и хранители – все очень солидные и все в годах – шли засвидетельствовать ей свое почтение.

При каждой встрече повторялся один и тот же ритуал. После очередной поездки запыхавшиеся дамы Грин вместе входили в зал и, чуть помедлив под люстрами, решительным шагом направлялись к столику в углу, за которым, среди золоченой лепнины и растений в кадках, сидел их гость. К своему столику, номер которого соответствовал номеру их апартаментов. Миниатюрные, стройные, выглядевшие немного экстравагантно в шляпках-ток с эгретками, они быстро шли к гостю для неофициального разговора за завтраком, обедом, чаем или даже ужином.

Поднимаясь им навстречу и представляясь, джентльмен неизменно обращался к более почтенной из них. Разумеется, к матушке. Заведовать учреждением, принадлежащим мистеру Моргану, могла лишь супруга или вдова некоего мистера Б. Грина… И все же странно представить себе даму, управляющую библиотекой! Даму, с которой они встречались в отеле! Конечно, речь шла о «Кларидже» и его лучшем в городе ресторане, посещать который любому из этих господ чаще всего было не по карману: они оказывались здесь только на подобных встречах, сопровождая своих клиентов-миллионеров. Но представить себе, что посланница мистера Моргана – не эта дама, а другая, молоденькая, свежая, розовощекая девушка, надушенная девчушка, которая настаивала на том, что она их приглашает, и платила по счету, и расписывалась… Обычно им требовалось некоторое время на то, чтобы привыкнуть к этой мысли. Решительно, Америка – это не Англия! И нравы американских женщин никогда не перестанут изумлять британцев.

Женевьева, взявшая на себя роль компаньонки, считала, что обязана присутствовать на всех переговорах, и после десятой встречи должна была признать, что ей становится скучно. Одно дело – любить литературу, обожать Диккенса, Китса и Теккерея. И совсем другое – слушать бесконечные рассуждения о кодексах и инкунабулах. Беседовали только о редких книгах. И о лорде Амхерсте, чью библиотеку в середине недели выставят на торги, распродадут по частям. Белль постоянно к этому возвращалась и у каждого из собеседников выспрашивала разные подробности.

Ее давний метод: вытягивать сведения.

История этого лорда оставалась бы интересной, думала Женевьева, если бы она не выслушала ее двадцать раз. Лорд Амхерст был выдающимся египтологом и одним из величайших библиофилов всех времен. Его коллекция насчитывала около тысячи томов, чьи история и красота восхищали и пробуждали вожделение… К несчастью, этот страстный любитель книг стал жертвой мошенничества, и это вынуждало его расстаться с плодами труда всей его жизни. Поверенный лорда – человек, который вел его дела в течение почти полувека, его доверенное лицо, управляющий его замками и землями, – воспользовался его именем и его деньгами, предаваясь порокам игрока. Рулетка, покер, затем скачки. И, наконец, Биржа, в надежде поправить дела. Поверенный все проиграл и покончил с собой. Это произошло два года назад, в 1906-м. Он оставил после себя долгов почти на триста тысяч фунтов стерлингов, о чем его наниматель ничего не знал.

Но, поскольку эти долги были сделаны от имени лорда Амхерста, честь и закон обязывали последнего их выплатить. Помимо сокровищ библиотеки, он вынужден будет расстаться со своими гобеленами и большей частью произведений искусства, которые намечено выставить на другие торги, в январе и марте следующего года. Если за все проданное выручат недостаточно, лорду Амхерсту придется пожертвовать и чудесным замком Дидлингтон.

Чтобы дамы Грин в полной мере оценили размер долга, их собеседники не ленились перевести огромные суммы в американскую валюту: почти миллион пятьсот тысяч долларов!

Что касалось инкунабул, интересующих мисс Грин, – лорд Амхерст сначала попытался продать свою библиотеку целиком государственному учреждению. Обратился к крупнейшему в Лондоне торговцу редкими изданиями, мистеру Бернарду Куоричу, с просьбой найти покупателя. Но цена тысячи томов была такой, что за два года никакое государственное учреждение, ни один музей не смогли предложить свою кандидатуру. Пришлось смириться с тем, что книги уйдут по отдельности.

Кредиторы лорда Амхерста делались все настойчивее. До торгов оставалось три дня, они начнутся в назначенный час в четверг третьего декабря и продлятся до понедельника седьмого.

Бесценное собрание будет рассеяно меньше чем за неделю.

– Мы должны их получить, мы должны их получить, мы должны их получить! – твердила Белль, в тысячный раз листая роскошный каталог, изданный аукционным домом «Сотбис».

Две спальни, которые мать и дочь занимали в апартаментах, выходили в салон – обитые розовым шелком кресла-бержер в стиле Людовика XV, инкрустированные столики, рояль.

Каминные часы пробили полночь. Белль не раздевалась, она сидела по-турецки на кровати, держа на коленях открытый каталог.

– Ты уже разговариваешь сама с собой? – спросила Женевьева из будуара, где она, уже в ночной сорочке, вынимала шпильки из прически перед зеркалом на туалетном столике.

Она чувствовала себя утомленной, очень устала за день от суеты. Белль задала совершенно, совершенно непосильный темп! Ну, держись, Женевьева. А сейчас надо пятьдесят раз провести по волосам щеткой, чтобы оставались крепкими, потом заплести косу на ночь. Господи Боже, ну и денек! Кроме встреч с обычными bookmen еще и этот невероятный визит в особняк мистера Моргана на Принсес-Гейт. Поднимаешься по ступенькам, будто входишь в обычный дом. Но за порогом открывается дворец. Столовая – размером с зал Конгресса, стены от пола до потолка в шедеврах английской живописи. Рейнольдс, Ромни, Гейнсборо. Великолепный портрет Джорджианы, герцогини Девонширской, и все эти изображения предков кисти Ван Дейка. Мебель из версальского дворца. Некоторые комоды и секретеры из Малого Трианона принадлежали лично Марии Антуанетте. Шпалеры мануфактуры Бове. Севрский и саксонский фарфор. Венецианские люстры. Китайские вазы. Богемские зеркала. И сотни безделушек в витринах… И еще коллекции миниатюр, бонбоньерок и табакерок, теснившихся на круглых одноногих столиках.

Не сводя глаз с зеркала, в котором отражалось ее лицо, Женевьева пыталась вспомнить предметы, которые особенно ее поразили. Их было так много! Слишком много. Вселенская страсть мистера Моргана ко всем видам искусства восхищала и ошеломляла. Ей понравились картины Веласкеса и Рембрандта на втором этаже. И большой холст Ван Дейка с изображением стоящей женщины в красном, с ребенком. И маленькая гостиная, полностью отданная «Стадиям любви», циклу из четырех панно Фрагонара, заказанных Людовиком XV для мадам Дюбарри.

Даже в Метрополитен-музее, который Женевьева несколько раз посещала еще с Риком и куда потом приводила ее дочь, не было столь прекрасных работ. Белль говорила, что мистер Морган намеревался перевезти все это в Нью-Йорк и открыть доступ для публики, чтобы его соотечественники могли ими любоваться, но пока что это невозможно из-за таможенных пошлин. Америка облагала каждый предмет сбором в двадцать процентов от цены, по которой он был куплен. Так что, пока мистер Морган не добьется изменения законов, его сокровища останутся в Лондоне.

Белль распалило посещение этого дома. Она знала, что ее хозяин ненасытен и не знает меры. Теперь ей открылся настоящий ценитель. Конечно, она догадывалась, что в этом скоплении есть подлинное и фальшивое, есть хорошее и есть что похуже. Но она отметила и верный глаз, и вкус Моргана. Он не только ненасытен и любознателен, но и настоящий эстет. Белль не могла опомниться, и ее радость, ее восторг перед тем, что делал Большой Босс, только возросли. Она не только не чувствовала ни малейшей усталости – она не могла угомониться.

Женевьева ошибалась, если думала, что ей дадут передышку.

Прямо с Принсес-Гейт они отправились в Музей Виктории и Альберта. Четыре часа на ногах перед фаянсом и фарфором, под бесконечные объяснения большого друга мистера Моргана – некоего мистера Фицгенри, – показывавшего им свои коллекции делфтских тарелок. История этой керамики так увлекла Белль, что та еще с час засыпала его вопросами.

Затем – посещение нового книжного магазина Бернарда Куорича в доме 11 на Графтон-стрит.

Из всех книготорговцев мистер Куорич понравился Женевьеве больше всего. Уравновешенный и неторопливый человек, знавший цену вещам. Хотя и самый молодой из bookmen: около сорока. Слишком высокий, слишком толстый, с глазами навыкате и черными усами, которые он носил заостренными, на манер Наполеона III. Впрочем, его, царствующего в мире библиофилов, и называли Наполеоном книготорговцев. Его отец, Куорич-старший, руководил всеми продажами книг во второй половине XIX века, до самой своей смерти в 1899 году. Он давал советы Джуниусу Моргану, нашел Вергилиев для его коллекции. Джуниус оставался учителем Белль – и Джуниус ценил обоих Куоричей. С сыном он даже подружился. По его словам, тот еще больше, чем отец, был вхож к европейским аристократам, хотевшим купить или продать. За его любезностью скрывался лютый хищник. Искусный и несравненный боец в залах «Сотбис», «Кристис» или «Друо».

Женевьева сочла, что мистер Куорич восхитительно галантен. Ее покорил энтузиазм, с которым он показывал им свой удивительный книжный магазин: он только что в него перебрался, разместив там двести пятьдесят тонн книг. Кроме того, он с удивительным терпением объяснял «обворожительной матушке мисс Грин» премудрости, связанные с некоторыми из его самородков. Золотой прииск на трех этажах.

Куорич любил женщин – ни малейшего сомнения. Белль его покорила. И это было взаимно. Он предложил ей свои услуги: у него была возможность провести ее в выставочные залы «Сотбис» до того, как туда ринутся толпой другие коллекционеры. До торгов оставалось два дня, и аукционный дом готовился распахнуть двери перед публикой.

Женевьева и на этот раз последовала за дочерью. Она достаточно хорошо ее знала, чтобы понимать: беспечно фланируя среди стеллажей под руку с Куоричем, Белль на самом деле анализировала, сравнивала, оценивала инкунабулы лорда Амхерста и с глубочайшей сосредоточенностью изучала качество переплетов или бумаги. Не подавая виду, почтительно листала тома, не останавливаясь при этом на одном дольше, чем на другом. В Лондоне только и говорили, что о неограниченных средствах американского коллекционера, которого она представляла, и никто, даже сам Куорич, не должен был знать, на какие произведения зарится Морган, чтобы цены на торгах не взлетели до небес.

Медленная прогулка среди принадлежавших лорду реликвий была самым волнующим моментом этого дня. И, несомненно, самым напряженным. Хотя на взгляд Женевьевы – наименее интересным. Она прекрасно знала, что эти старые непонятные книги – «единственные в мире», как нашептывал Куорич на ушко Белль, и от этих слов – «единственные в мире» – у обоих загорались глаза и дрожали руки, но у самой Женевьевы все эти латинские названия не вызывали никаких чувств.

А теперь, в полночь, «обворожительная матушка мисс Грин» сдалась. Несмотря на ее цветущий вид, годы давали о себе знать, и она запросила пощады.

Однако Белль и не думала ложиться.

– Я отсюда тебя слышу, дорогая моя! – сказала Женевьева, встав и направившись в спальню дочери. – Что ты там бормочешь?

– Я говорю, что должна их заполучить.

– Это я прекрасно поняла. Ты даже во сне это твердишь, и твоя одержимость начинает всерьез меня тревожить. Что именно заполучить?

– Семнадцать инкунабул Кекстона.

Женевьева упала в глубокое кресло рядом с постелью.

– Белль, для меня это китайская грамота.

– Первые книги на английском языке, напечатанные британским негоциантом Уильямом Кекстоном. Может быть, ты этого не помнишь, но когда я приводила тебя в Библиотеку Моргана, я показывала тебе его портрет в одном из люнетов потолка. Мистер Морган считает, что Уильям Кекстон почти так же значителен, как Гутенберг.

…Держись, Женевьева, держись.

Надо покориться своей участи и попытаться понять, отчего близость «семнадцати инкунабул Кекстона» пробуждает у Белль такое страстное желание.

Интересоваться. Задавать вопросы.

– Я полагала, что Гутенберг был великим изобретателем книгопечатания? – елейным тоном спросила Женевьева. – Во всяком случае так ты мне всегда говорила. Что до него книги писали, переписывали и иллюстрировали от руки.

– Да, монахам требовалось много лет, чтобы создать один иллюстрированный текст. Псалтыри, литургические календари или молитвы святым. Но в 1450 году в Майнце Гутенберг изобрел печатный станок с подвижными буквами и впоследствии за несколько месяцев напечатал десятки экземпляров Библии. Большой Босс – обладатель двух из них. Ты и представить себе не можешь, как они прекрасны. Невероятные Библии Гутенберга. Сокровища! Но эти сокровища были напечатаны только на латыни. И через двадцать лет англичанину Уильяму Кекстону пришла в голову мысль модернизировать метод Гутенберга и издавать светские тексты на живом языке. Напечатанные Кекстоном книги – памятники литературы. Они утвердили английский язык, который до тех пор был лишь собранием диалектов. Уильям Кекстон изменил все. В истории книг он занимает такое же важное место, как Леонардо да Винчи в истории искусств.

Белль сделала паузу, дав матери время задуматься о величии этого персонажа.

– Знаешь, – снова заговорила она, – этот франко-британский каталогизатор, с которым мы вчера завтракали, составил опись библиотеки лорда Амхерста…

– Тот, со сложной фамилией?

– Сеймур де Риччи. Он постарался зарегистрировать все издания Кекстона в Германии, во Франции и здесь, в Англии. Крайне редкие экземпляры неслыханной ценности. В коллекциях графа Пемброка и герцога Девонширского есть несколько таких томов, украшающих их библиотеки в замках Уилтон и Чатсуорт. В Британском музее хранятся два, в Национальной библиотеке Франции – один. А у лорда Амхерста – семнадцать, и превосходных.

– А у вас в Библиотеке Моргана их нет?

– Есть. Но недостаточно. И не в таком хорошем состоянии. Для того чтобы «Кекстоны» мистера Моргана действительно составляли единое целое, нам надо купить все.

– Это возможно?

– Не на аукционе. Там я получу два, возможно, три… И борьба предстоит жестокая. Конкуренты мистера Моргана тоже будут в четверг на торгах: хранители Британского музея, ученые, книготорговцы и, разумеется, наши приятели, американские коллекционеры. Каждый хочет получить хоть одного «Кекстона». Особенно чудо из чудес, «Собрание повествований о Трое», первый экземпляр первой книги, напечатанной на английском языке. Цена будет безумной. Если допустить, что книга останется за мной, я выйду за рамки бюджета, предназначенного для остального.

– Если это самая ценная книга, может быть, стоит пожертвовать остальным? – примирительным тоном предложила Женевьева.

– Никогда не стоит способствовать распылению коллекции.

– Там видно будет… А теперь, душенька, пора раздеваться и спать.

Белль не сдвинулась с места. Немного подумав, она отчеканила:

– Мне нужны не только «Повествования о Трое». Я хочу получить все семнадцать «Кекстонов». Разом.

– Ты бредишь. Ставишь планку еще выше, чем мистер Морган.

– Мы стараемся собрать произведения, достойные Британского музея, с тем чтобы сделать библиотеку монументом, о котором он мечтает.

Женевьева нахмурилась и заговорила другим тоном.

– Монументом, о котором ты мечтаешь, – сурово поправила она. – Насколько мне известно, мистер Морган ни разу не просил тебя приобрести для него все семнадцать книг!

– Неважно, все равно они мне нужны.

– Судя по твоим словам, нечего и надеяться, что ты их получишь… Так что забудь про свою навязчивую идею и ложись спать!

Женевьева приподнялась из кресла.

– Мне надо увидеться с лордом Амхерстом наедине, – продолжала Белль, – поговорить с ним с глазу на глаз… Проблема в том, что сейчас его нет в Лондоне. По словам Куорича, он вернется только в среду. Через два дня. В последний момент. Вечером, накануне торгов.

– Почему так поздно?

– Ты сама слышала, как он настрадался. Разорение и необходимость расстаться с библиотекой его подкосили. Семья опасается за здоровье лорда Амхерста и старается оберегать его от волнений. Жена и шесть дочерей стоят на страже, отказываясь принимать кого бы то ни было. Сейчас они все в Дидлингтоне, их норфолкском замке в семидесяти километрах к северу от Кембриджа.

– Далеко, – зевнув, отозвалась Женевьева. – А теперь – в постель!

– Три часа поездом до станции Брэндон. А оттуда с десяток километров в машине до замка.

– Ты же не собираешься туда ехать? – воскликнула ошеломленная Женевьева.

Она так и взвилась. Белль с вызовом посмотрела на нее.

– Почему бы и нет?

– Потому что не полагается врываться к людям без приглашения! – рассердилась мать.

– Мне нет дела до того, что полагается и не полагается.

– Мы с тобой в Англии, не у дикарей. Но даже у зулусов тебе пришлось бы проявить хотя бы минимальное умение себя вести и вежливость.

– Надо знать, чего хочешь. Я это знаю точно. Я хочу «Кекстонов».

– Не для того я тебя воспитывала, чтобы ты вела себя как солдафон, который вламывается в дом к людям, оказавшимся в отчаянном положении… И уж тем более – к такому знатному аристократу, как достопочтенный барон Уильям Тиссен-Амхерст!

– Но ведь я же эмиссар самого богатого коллекционера во всей Америке.

Женевьева, встав, молча смерила ее взглядом.

– Белль, ты сошла с ума!

– Лорд Амхерст встречался с Джуниусом, и они прекрасно поладили.

– Когда это было? Два года назад! Ты сама мне сказала, что сейчас он никого не принимает.

– Я звонила в за́мок, их шофер завтра во второй половине дня приедет за мной в Брэндон.

– Ну нет, ты этого не сделаешь.

– Никому ни слова, мама.

Женевьева попыталась успокоиться и рассуждать здраво.

– Хочу тебе напомнить, что мистер Куорич и хранители Британского музея дают в твою честь парадный обед в отеле «Савой» послезавтра в половине седьмого.

– Я вернусь раньше, не волнуйся. Если Куорич или кто-нибудь еще будет обо мне спрашивать, говори, что я простужена и сижу дома, чтобы к вечеру среды выздороветь. А ты оставайся здесь и отдохни.

Женевьева сдалась.

– Я поеду с тобой, дорогая моя. Конечно, я поеду с тобой! Я не позволю тебе совершить такую поездку без спутницы. Что подумает лорд Амхерст?

– Я отправлюсь туда одна.

Промерзший вагон катил через английские равнины. Белль не смотрела на пейзажи, ни одного взгляда на них не бросила. Закрыв глаза, опустив голову, пряча подбородок в меховой воротник, она подробно вспоминала историю семнадцати «Кекстонов». Лорд Амхерст согласится уступить их ей до торгов – потому что таков план Белль: выкупить все издания до аукциона, – только если сочтет ее достойной их приобрести. Она знала, что для коллекционера такого склада жизненно важно передать свои сокровища человеку влюбленному, способному их оценить. А значит, надо произвести на лорда впечатление своими обширными познаниями. Упомянуть в разговоре дату издания книги, размер, сорт бумаги, имя переплетчика и, разумеется, ее провенанс. Взять, к примеру, «Собрание повествований о Трое». Список прежних владельцев. Она знала его наизусть, но твердила про себя: «Книга оставалась в семье Фэйрфакс до середины XVIII века. Затем она была продана в Лондоне – лот 2026 – Фрэнсису Чайлду в 1756 году. Ее унаследовал седьмой граф Джерси, который, в свой черед, продал ее на аукционе «Сотбис» 6 мая 1885 года… И человеком, купившим на этом аукционе лот 967, был не кто иной, как ваш собственный агент, милорд, отец вашего нынешнего книготорговца: ее приобрел для вас Бернард Куорич-старший».

Хорошо. Если говорить о книгах, то она всезнайка. Но одной эрудиции недостаточно, чтобы выиграть сражение.

Надо подумать, какую цену она может предложить. Настолько высокую, чтобы лорд Амхерст поддался искушению.

Куорич говорил, что Амхерста разоряет необходимость выплатить деньги тресту, принадлежащему родственникам его жены, но этот долг, сделанный поверенным от имени лорда, еще может подождать. Есть другая, еще более крупная сумма, взятая тем же мошенником: двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. И ее надо выплатить срочно: кредиторы загнали Амхерста в тупик, требуя рассчитаться с ними до конца года и угрожая тюрьмой. Если Белль предложит лорду десять процентов, то есть двадцать пять тысяч фунтов… Она вытащила из ридикюля записную книжку, уже заполненную вычислениями – сложение, умножение, пропорции для перевода английских фунтов в доллары. Подсчитала: «Кекстоны» обойдутся ей в сто двадцать пять тысяч долларов. И все же это меньше бюджета, выделенного ей Морганом. Предложив Амхерсту двадцать пять тысяч фунтов, она еще сможет купить в четверг на аукционе много других маленьких сокровищ… И тем не менее сто двадцать пять тысяч долларов! Число было настолько громадным, что не вмещалось в сознание.

Не удержавшись, Белль хихикнула: она готовится потратить за полдня сто двадцать пять тысяч долларов, а в Принстоне на первых порах зарабатывала пять долларов в неделю.

Она убрала записную книжку и достала чековую. Пристроив ее на коленке, нацарапала цифры и сунула чек в фирменный конверт «Клариджа».

Теперь надо повторить сведения, которые ей удалось собрать о семье… Характеры лорда и его близких.

Он окружен множеством женщин, и каждая из них – яркая личность. О его дочерях говорили даже, что они избрали для себя необычные занятия. Старшая ездила с отцом на раскопки в Египет и нашла в Куббет-эль-Хава рядом с Асуаном тридцать две гробницы. Одна из младших привезла с Востока и разводила салю́ки, великолепных персидских борзых – кочевые племена охотятся с ними на антилоп. Пятая по старшинству издавала научные книги об английских садах. Одному Богу известно, чем занимались остальные!

Изначально сестер было не шесть, а семь. Самая младшая умерла во Франции от брюшного тифа. Она скончалась в тот самый час, когда в Дидлингтон прибыли саркофаги, приобретенные лордом Амхерстом на различных аукционах, и мумии, которые его дочь-археолог извлекла из раскопок в Куббет-эль-Хава. Тот и другая разместили свои трофеи в парке замка, даже построили там большое здание, которое называли музеем.

Пересказывая ей эти подробности, один из хранителей Британского музея позволил себе слегка улыбнуться: теперь норфолкские крестьяне болтали, что это египетские трупы барона навлекли на лорда беду. Что с тех пор, как их привезли, в стоящей на его землях часовне Святого Михаила обитают призраки: в полночь, хотя никто не трогает колоколов, раздается похоронный звон, и пастор уже не решается служить там литургию.

Конечно, текст одного из драгоценных папирусов Амхерста угрожал смертью осквернителям гробниц. Но все же вообразить, будто мошенничество его управляющего и разорение семьи приключились из-за проклятия мумий…

Как бы там ни было, дочери оберегали отца. Некоторые из них доказывали, что он не обязан выплачивать долги, которых не делал, а одна даже яростно сопротивлялась продаже его коллекций. И в особенности – продаже его библиотеки.

Что касается самого лорда Амхерста, Белль не смогла получить его отчетливого психологического портрета, но все же поняла, что он – воплощение достоинств английской аристократии. Со всеми ее принципами и предрассудками.

Куорич очень осторожно объяснил ей, что милорд относится к американцам с крайней подозрительностью и полнейшим презрением. В его глазах они – хамы и невежды, эталон которых представляет собой Джей Пи Морган: грубые, жадные, считающие, будто им все позволено, потому что они богаты, и грабящие Англию к выгоде своей дикарской страны.

Короче говоря, лорд Амхерст глубоко ненавидел завоевателей-янки.

Шофера, который должен был отвезти ее в замок, на месте не оказалось. У Брэндонского вокзала – ни одного фиакра и ни одной машины. Людей тоже не видно. Битых полчаса Белль выясняла, как добраться до Дидлингтона. Ей сказали, что она могла бы нанять крестьянский шарабан. Но сейчас, в самом начале декабря, дороги так развезло, что через лес напрямик не проехать, и путь в десять километров, отделяющих городок от поместья, займет весь день. Белль уже начинала злиться, но с грохотом подкатившая наемная машина решила проблему. Оказалось, что автомобиль лорда Амхерста отправили в другое место, и хозяин Дидлингтона прислал из Суоффема кеб, владелец которого не принадлежал к числу его слуг.

Машина с открытым верхом медленно двигалась по лесной дороге. Белль дрожала от холода даже под тяжелым одеялом, которое делила с водителем. Несмотря на автомобильные очки, перчатки и шапку, которые он дал ей для защиты от ветра, воздух обжигал горло, а падавшие с деревьев льдинки таяли за шиворотом.

Если считать все эти неудобства предсказаниями дальнейшего, день был многообещающим.

Машина въехала в ворота. Белль разглядела в тумане зубчатые очертания, напомнившие ей башни в Принстоне.

А дом, открывшийся во всем своем великолепии, вызвал в памяти Конститьюшн-хилл с его эркерами и кирпичными стенами, французскими садами и лужайкой, полого спускавшейся к озеру… Перед ней был оригинал здания, скопированного Джуниусом, дома, который он видел и о котором мечтал. Еще более сказочного в этом английском пейзаже, больше похожего на сновидение. В замке баронов Амхерст было около восьмидесяти комнат, в том числе «королевская спальня», бальный зал и роскошная библиотека с потолком, расписанным фресками.

Но настоящее потрясение Белль испытала при виде черных гранитных исполинов, украшавших фасад. Статуи египетской богини Баст, с кошачьей головой, свысока смотрели на посетителей.

Дворецкий забрал пальто у растрепанной, взъерошенной Белль и, не дав ей времени привести себя в порядок, властным тоном, таким же холодным, как лабиринт коридоров, которыми он ее вел, предложил следовать за ним в зимнюю гостиную – там ее ожидала семья милорда.

Белль внезапно остановилась. Она заметила за приоткрытой дверью остов громадной библиотеки: все стены от пола до потолка – в черных, пустых полках. Несколько секунд она не могла отвести глаз от этого трагического видения. Зрелище запустения и смерти: библиотека, лишившаяся книг.

Наконец они пришли в зимнюю гостиную, уставленную столиками-бюро и диванами, обитыми вышитой тканью. У камина, в котором потрескивали горящие дрова, сидели дамы. Старшая из них встала навстречу Белль, остальные только разглядывали ее из глубины своих кресел, ограничившись легким кивком в знак приветствия.

Белль не сомневалась, что идущая к ней особа – леди Амхерст. Представительная дама лет пятидесяти, старомодно, как ей показалось, одетая. На шее бархатка, на плечах – шаль с узорами, сколотая на груди крупной камеей.

– Матушка скоро спустится, – сказала она.

Вот как. Значит, это старшая, археолог с тридцатью двумя гробницами: леди Уильям Сесил, которую королевский указ только что сделал наследницей титула. После смерти отца она станет второй баронессой Амхерст из Хакни. Исключение из английских правил преемственности, по которым титул наследуется по мужской линии. Но у лорда Амхерста нет родственников мужского пола, и пэрство перейдет к старшей дочери, а та должна будет завещать его своим сыновьям.

– Отец немного нездоров и просит вас его извинить, – прибавила леди Уильям Сесил.

Говоря это, она подняла глаза на большой портрет мужчины с ярко-синими глазами и аккуратно подстриженной седой бородой, удобно сидевшего в кожаном кресле. На коленях он держал раскрытую книгу. Белль мгновенно узнала ин-фолио с золоченым обрезом: «Собрание повествований о Трое». Лорд Амхерст позировал для потомства с самым драгоценным из своих «Кекстонов».

Это сообщение застало Белль врасплох, она не знала, как реагировать на отсутствие коллекционера. Ей и в голову не приходило, что сделку будут обсуждать без него, бессознательно она даже рассчитывала на симпатию, которую вызывала у стариков. Тем более – у библиофила, чью страсть разделяла.

Но вести переговоры с женщинами?

Хозяйки дома смотрели на нее с некоторым любопытством, смешанным с неодобрением. Удивляет ли их ее молодость, как лондонских bookmen? А может быть, им не нравится ее слишком современный наряд? Или духи?

Готовясь к этой встрече, Белль позаботилась обо всем, кроме одного: как одеться. Отступив от своих привычек, она даже на секунду об этом не задумалась. А ее облик рядом со строгими прическами и твидовыми юбками этих английских аристократок должен был казаться очень экстравагантным. Она и рта не решалась раскрыть – так боялась, что ее американский акцент будет странно здесь звучать.

В довершение ко всему вошла старая леди Амхерст. Она выглядела в точности как ее дочери, только на двадцать лет старше.

Подали чай. О деле не заговаривали – только об ужасной декабрьской погоде и о том, что поезда ходят медленнее из-за мороза.

В конце концов Белль пришлось начать.

– Миледи, когда мы вчера беседовали по телефону, – она толком не знала, к кому должна обращаться, к матери или к дочери, – я сказала, что у мистера Пирпонта Моргана есть для вас предложение. Я буду говорить прямо: он предлагает вам двадцать пять тысяч фунтов – и сразу – за всех «Кекстонов».

Одна из дочерей, самая младшая, та, что сидела у огня, возмутилась:

– За все семнадцать? Но мы послезавтра получим за них намного больше!

– Возможно, – непринужденным тоном откликнулась Белль. – А может быть, и нет.

Именно эту минуту выбрал для своего появления достопочтенный барон Уильям Тиссен-Амхерст. Дверь внезапно распахнулась, пропуская его кресло на колесах, которое дворецкий провез по лабиринту коридоров.

От вельможи с красовавшегося на стене портрета остался лишь маленький старичок с закутанными в клетчатый плед ногами. И на коленях он держал уже не книгу, а старую собаку, которую машинально поглаживал, – белого пуделя, почти такого же облезлого, как борода его хозяина.

И все же взгляд у лорда был живой, а речь внятная. Он приказал, чтобы ему помогли встать, дойти до любимого глубокого кресла у огня и в нем устроиться, и женщины тотчас захлопотали вокруг.

Когда его ноги снова завернули в плед и пудель вернулся к нему на колени, старшая дочь напомнила о существовании гостьи и пересказала суть разговора. Лорд молча выслушал леди Уильям Сесил, тоже ограничившись кивком в сторону Белль вместо приветствия. Однако он подчеркнуто не вмешивался в беседу, предоставив остальным продолжать без него.

Его молчание недвусмысленно указывало на недоверие и враждебность. А по замкнутому выражению лица было ясно, что́ он думает о присутствии «посланницы американца» в своей гостиной.

– Отец, нам предлагают двадцать пять тысяч фунтов за семнадцать ваших «Кекстонов», – проговорила дочь, сидевшая ближе всего к огню. – И нам кажется, что это намного меньше той суммы, в которую вы их оценили.

– Мистер Морган предлагает вам эту сумму наличными, – объяснила Белль. – Здесь и сейчас. Вы хотели продать вашу библиотеку целиком. Он готов откликнуться на ваше желание, приобрести и сохранить собрание ваших «Кекстонов», чтобы они не разлетелись по всему свету. Он платит наличными, – повторила она, – чтобы жемчужины вашей коллекции не ушли с торгов по отдельности.

Никакой реакции. Лорд Амхерст, глядя в одну точку, молча поглаживал собаку, как будто разговор его не касался. Наверное, для него это было настолько тягостно, что он предпочел отстраниться. Белль решила, что должна растолковывать подробнее.

– На самом деле, милорд, если вы не примете предложения мистера Моргана, он не появится на аукционе «Сотбис». И его отсутствие произведет неблагоприятное впечатление. Это понизит ценность ваших коллекций. Могут подумать, что они его не интересуют. Кроме того, вам известно, что аукционный дом берет двадцать процентов и предоставляет приобретателям отсрочку. В распоряжении таких книготорговцев, как мистер Куорич, есть полгода, а хранителям музея дают год. Если вы примете весьма щедрое предложение мистера Моргана, – продолжала она, вытащив из сумки конверт, – деньги будут у вас прямо сейчас. Я оставляю вам чек. Если не хотите его брать – порвите. А если согласитесь, получите по нему всю сумму завтра же.

Белль положила конверт на стол.

Леди Уильям Сесил, ее мать и сестры оторопели от этой речи и финального жеста. Первым опомнился лорд Амхерст.

– Ваш наниматель поймет, что я не могу принять этот клочок бумаги.

Он вновь сделался надменным аристократом, и голос его словно исходил не от того сломленного человека, которого вкатили сюда в кресле на колесах.

– Приберегите свой чек для других покупок, – презрительно сказал он.

Лорд перестал гладить собаку, теперь его рука неподвижно застыла на голове животного. Леди Уильям Сесил сделала за него то, до чего лорд даже не снизошел бы. Она встала, выпрямившись во весь рост, взяла со стола конверт и протянула его Белль, взглянув на нее так холодно, что та смутилась. Убрав конверт в ридикюль, Белль тоже поднялась.

– Могу ли я хотя бы попросить, чтобы вы уведомили меня о вашем решении? – слишком торопливо проговорила она.

– Ваш наниматель поймет и то, что я не могу принимать решения такого рода, не обсудив их с леди Амхерст и моими дочерями. И сам я должен всерьез это обдумать. А также посоветоваться с моим книготорговцем, мистером Куоричем.

Белль не стала уточнять, что мистер Куорич работал и с мистером Морганом.

– Разумеется, – согласилась она. – Неожиданное предложение, сделанное в последнюю минуту, надо обдумать… Но если бы вы его приняли, у нас осталось бы очень мало времени для того, чтобы действовать. Я имею в виду, чтобы снять с торгов семнадцать «Кекстонов». То есть официально убрать из каталога. До часу дня в четверг… Так что это довольно срочно, – настаивала она.

– Вы получите мой письменный ответ.

– Письменный? Но срок наступит уже послезавтра!

– Я не люблю говорить по телефону.

– Могу ли я в таком случае надеяться, что вы сообщите мне о вашем решении телеграммой в отель «Кларидж»?

– Мое молчание скажет вам больше, чем любая телеграмма.

– Для того чтобы избежать каких бы то ни было недоразумений, лучше всего, как вы сами сказали, милорд, письменный ответ. Достаточно будет каблограммы[28], одного вашего слова – «нет» или «да». Не стану больше вас утомлять.

Белль попрощалась. Никто и не думал ее удерживать. Все же леди Уильям Сесил была настолько любезна, что проводила гостью до порога, не забыв подчеркнуть, что кеб из Суоффема ждет ее, чтобы отвезти обратно на станцию.

Катастрофа. В вагоне, на обратном пути в Лондон, Белль осознала, насколько грубой была ее выходка. Недопустимо грубой. Она торговалась, как на восточном базаре. Низкий шантаж, которого мистер Морган устыдился бы. «Если не примете наше предложение – мы не появимся на торгах, и наше отсутствие произведет плохое впечатление».

Хуже, чем грубо: бездарно.

Она слишком желала «Кекстонов». И даже не сомневалась, что получит их, оттого и забыла про границы, которые должен установить для себя всякий покупатель.

«Все погубило отсутствие лорда Амхерста в начале разговора, – горевала она. – Если бы я смогла поговорить с ним наедине… У меня не было никаких шансов с этими семью окружавшими его тетками, этими чопорными и надменными англичанками. Замороженные рыбины… Все пропало».

А Куорич? И с ним, с ним она тоже наделала ошибок. Ей надо было все ему рассказать, попросить ее представить. И поехать в Дидлингтон вместе с ним.

Она решила действовать в одиночку на незнакомой территории и потому пренебрегла даже самыми очевидными фактами. Это ему, Куоричу, лорд Амхерст в свое время поручил продать всю свою библиотеку целиком. И первым, кому книготорговец ее предложил, был мистер Морган, не принявший предложения. Теперь Куорич поддерживал продажу на аукционе «Сотбис», которую сам и устраивал.

По обыкновению, некоторые его клиенты-коллекционеры – те, кто не мог присутствовать на торгах или хотел сохранить анонимность, – уже отдали ему распоряжение покупать вместо них. Вероятно, у Куорича уже есть для каждого тома покупатель и максимальная цена, которую тот может заплатить. Книготорговец выплатит эту сумму из собственных средств, а потом получит комиссионные. За свои услуги он выставит счет: случайным клиентам – десять процентов от окончательной цены лотов, которые остаются за ними; самым верным, например мистеру Моргану, – пять. Белль три года расплачивалась по счетам хозяина – кому, как не ей, это знать. Куорич работал одновременно на покупателя и на продавца.

Попытавшись его обойти, она сама сплела веревку, на которой только и осталось повеситься.

«Все пропало».

Как Белль ни старалась себя убедить, признать и принять свое поражение, весь следующий день она ждала ответа. Напрасно.

«Мое молчание скажет вам больше, чем телеграмма».

Она попыталась встретиться с Куоричем, объясниться с ним. Его помощник, некий мистер Дринг, очень любезно ответил, что того в магазине нет. Он в аукционном доме. Белль перезвонила. Ее заверили, что мистер Куорич вернется к концу дня и непременно заедет за ней в отель в шесть часов.

Когда настало время готовиться к вечеру в «Савое», к этому ужину, который устраивали для нее bookmen, у Белль не было сил даже умыться и переодеться. Тревога парализовала ее.

Женевьеве пришлось ее одеть, причесать и привести в холл.

Белль согласилась покинуть «Кларидж» лишь после того, как упросила посыльного, если придет каблограмма, отправить ее в другой отель. К счастью, оба заведения принадлежали одному владельцу, передадут без промедления.

Когда дамы выходили, известий по-прежнему не было. «Несомненно, все пропало».

В автомобиле Белль попыталась что-нибудь выведать у Куорича, который с обычной своей галантностью рассказывал «мисс Грин и ее обворожительной матушке» о людях, что будут их принимать, – о поклонниках, с которыми они увидятся снова, и о тех, с кем сегодня познакомятся. Белль старалась подольститься к нему, рассказала о своей поездке в Норфолк и призналась, что у семьи Амхерст потерпела неудачу. Куорича это не только не задело, но даже не удивило. Он согласился, что поступок был довольно смелым, да, конечно. Но ничего плохого в этом нет. Кто не рискует, тот не выигрывает, правда? Он успокоил Белль, сказав, что предложенная ею цена вполне приличная и лорд Амхерст непременно если и не согласится на нее, то по крайней мере примет во внимание. Куорич напомнил ей, что лорд – завсегдатай аукционов. И даже изобразил его опасным противником на переговорах. Послушать Куорича, так пошатнувшееся здоровье барона не затронуло его умственных способностей и не изменило его характера: он знал свое дело и знал, чего хочет… или не хочет.

В остальном Куорич притворялся, будто ему ничего не известно. Да, днем он действительно очень ненадолго встречался с лордом Амхерстом, когда семья вернулась в Лондон, но никаких разговоров не слышал. Единственное, что точно известно, – ни малейших изменений в списке лотов нет.

«Но, дорогая моя мисс Грин, я, как вы сами убедились, не посвящен в тайны будущего, – легкомысленно и насмешливо заметил он. – А значит, могу лишь, чтобы доставить вам удовольствие, скрестить пальцы и постучать по дереву».

«Кларидж» произвел сильное впечатление на мать и на дочь, но в «Савое» они оценили, на что способны англичане, желая продемонстрировать роскошь и этикет.

Ресторан «Ривер» с его красными лаковыми колоннами и золоченой лепниной, десятками люстр, расписанными фресками потолками, а главное – высокими окнами, выходившими на Темзу, великолепием превосходил бальные залы самых прекрасных дворцов. Отель, только что отремонтированный и задуманный как театр, подходил для проведения любых приемов. Его парадный двор можно было превратить даже в лагуну с плавающими в ней гондолами, а гриль-бар и ресторан – в базилику Святого Марка или Дворец дожей. С открытия обновленного отеля аристократы устраивали там костюмированные праздники, декорации к которым оставались незабываемыми.

Что же касается меню, то Suprême de volaille Jeannette, fraises Sarah Bernhardt, pêche Nellie Melba, Bombe Néro[29] – фирменные блюда, созданные шеф-поваром Эскофье, – по-прежнему составляли гордость заведения. И каждый вечер лучшие оркестры Лондона играли там под сурдинку модные мелодии.

В жизни своей Женевьева не видела столько украшений и перьев. В публичных местах Нью-Йорка не выставляли напоказ бриллиантовые ожерелья в шесть часов вечера. И там носили шляпы. Здесь выходили в свет с эгретками и глубокими декольте. Она благословила небеса за то, что выбрала для себя роскошный наряд цвета сливы, а для Белль – платье из зеленой с серебром парчи, то самое, которое Луиза с таким трудом скопировала с модели Ворта. И что заставила дочь прибавить к этому белую соболью накидку и жемчужное ожерелье, рождественский подарок мистера Моргана.

Гвоздем программы был стол в центре зала – длинный, овальный, уставленный цветами. К нему и вели их Куорич и метрдотель. Около стола дам ждали тринадцать мужчин во фраках. Белый галстук-бабочка, белый пластрон, белая камелия в петлице. Все стояли, положив руку на спинку стула.

Глядя на двух американок, приближавшихся к этим господам, посетители «Савоя», не удержавшись, начали перешептываться. Они, конечно, много где побывали к концу этого 1908 года – в Санкт-Петербурге, Берлине, Венеции – и много чего повидали… Но такого – никогда! Две дамы во главе стола ужинают с четырнадцатью мужчинами, которые не доводятся им ни отцами, ни мужьями, ни сыновьями, ни братьями. Немыслимо. Даже в Нью-Йорке! Авантюристки? Слово переходило из уст в уста. Куртизанки? Недопустимо. Здесь, в «Савое», не встречались с дамами полусвета, как в отдельных кабинетах парижских «Золотого дома» или «Лаперуза»!

Однако спутники этих американок пользовались такой солидной репутацией, были настолько респектабельными, выглядели настолько приличными и серьезными, что никто не посмел подумать дурного. Оставалось лишь теряться в догадках насчет социального положения незнакомок.

Едва Белль почувствовала себя в центре всеобщего внимания, к ней вернулась уверенность. Мгновенная реакция, давняя привычка. Почти инстинкт: в ту же секунду, как оказалась на свету, вскинуть голову, тщательно спрятав от глаз окружающих свои переживания и секреты.

Она непринужденно поздоровалась с каждым из сотрапезников и сосредоточила внимание на соседе справа, самом старшем из всех – лет пятидесяти – и самом значительном. И смотреть на него было особенно приятно. Высокий представительный джентльмен с пышными усами – воплощение английской красоты, – он подчеркнуто наклонялся, чтобы лучше слышать собеседницу.

Чарльз Геркулес Рид знал, что как внешность, так и остроумие делают его неотразимым. Он обладал чувством юмора и в самом деле умел смешить. Кроме того, он был председателем Лондонского общества антиквариев, а главное – заведовал средневековым отделом Британского музея. Именно он рассказал Белль о проклятии мумий Амхерста. Рид поддерживал друга и коллегу Альфреда Полларда, который хотел купить «Кекстонов» для отдела печатных книг.

Обычно ни тот ни другой сами ничего не приобретали на аукционах «Сотбис». Они отдавали распоряжения Куоричу, официальному агенту английских государственных учреждений, в частности – Британского музея и Общества антиквариев. Но в случае с продажей коллекции Амхерста, где Куорич был судьей и участником, они считали более благоразумным торговаться самим. И оба ухаживали за Белль, своей самой опасной соперницей, чьи средства – во всяком случае средства мистера Моргана – намного превосходили суммы, выделенные их начальством.

Никто не упоминал о завтрашнем аукционе, но все о нем думали. И Белль знала, какую опасность представляла собой эта коалиция охотников, нацелившихся на ту же дичь, что и она. Можно держать пари, что они уже сговорились взаимно не перебивать цену, чтобы купить каждого из семнадцати «Кекстонов» за ничтожную сумму. Совершенно незаконная практика, к которой лондонские bookmen прибегают без зазрения совести. Затем они организуют тайную продажу и поделят между собой трофеи.

– Вы знаете, что во Франции никто уже не читает? – нашептывал ей на ухо сосед слева, огромный Бенджамин Маггс, прямой соперник Куорича. – Я недавно был в Париже, и у Плона мне сказали, что автомобиль погубил торговлю книгами. Прежде всего – из-за цены этих ужасных машин. А затем – из-за того, что их содержание требует времени и сил. Эта новая мода не оставляет людям и часа для того, чтобы хоть что-то прочесть.

– Как вы правы, – усмехнулась Белль, – да здравствует поезд!

Куорич, сидевший с другой стороны стола справа от Женевьевы, следил за их разговором. Ему совершенно не хотелось, чтобы этот пройдоха Маггс увел у него такого прибыльного клиента, как мистер Морган, и потому он делал все возможное, чтобы самому управлять беседой.

– Надо признать, что в иных нынешних книгах лучшее – только корешок и обложка, как писал когда-то наш национальный автор.

– Это слова Диккенса, если не ошибаюсь, мистер Куорич? – предположила Женевьева.

Рид наклонился к уху Белль.

– Дорогая мисс Грин, пообещайте мне не торговаться против Британского музея за «Собрание повествований о Трое» и «Кентерберийские рассказы».

Белль, насторожившись, следила взглядом за грумом, который шел через зал с какой-то бумажкой на серебряном подносе. Сердце у нее едва не выпрыгнуло из груди.

Грум направлялся к ней. «Каблограмма для мисс Грин». Мужчины умолкли. Она заставила себя улыбаться направо и налево и даже сказать: «Это, несомненно, ответ от моих родных». И даже прибавила, что было уже излишним: «Я сообщала им, что благополучно прибыла в Европу».

Взяв каблограмму, Белль распечатала ее так хладнокровно, как только могла, но, открывая, нечаянно надорвала.

Прочитать три слова было недолго:

Предложение принято.

У нее перехватило дыхание, и ни от кого не укрылось, как она взволнована.

– Надеюсь, ничего страшного? – спросил Рид.

Белль постаралась аккуратно сложить бумагу дрожащими руками и сунула ее в вечернюю сумочку.

– Благодарю вас, ничего страшного. Напротив, очень хорошая новость.

Она улыбнулась самой своей обворожительной улыбкой, и Рид повторил прежним тоном, тоже используя все свое обаяние:

– Можете обещать мне, что не будете завтра набавлять цену на эти две книги?

– Да.

– Правда?

– Правда, мистер Рид, я могу вам это обещать.

И снова лукаво улыбнулась ему, отчего он совершенно растаял.

– Торжественно обещаю вам, что не буду завтра набавлять цену против вас.

Куоричу пришлось чуть ли не драться с остальными тринадцатью, добиваясь чести проводить дам.

Обе знали, что он сгорает от любопытства. Что было в телеграмме? Женевьева удержалась от вопроса.

В машине Белль длила пытку. После долгого молчания он, с заблестевшими глазами, решился спросить:

– Итак?

Она рассмеялась.

– Вы лучше меня знаете, мистер Куорич, что мы выиграли. И я – как и Библиотека Моргана – крайне вам обязана.

– Не будем преувеличивать.

– Да как же! Вы сделали все необходимое, поговорили с лордом Амхерстом и спасли положение.

– Я не знал, чем все закончится.

– Если бы не вы, если бы не ваше вмешательство…

– Возвращаю вам комплимент, мисс Грин. Если бы не ваша смелость…

– Ничего бы не вышло… Само собой разумеется, мистер Куорич, вы получите свои комиссионные.

– Не будем об этом говорить.

– Напротив, будем. Я не знаю, как вас благодарить. Вы совершили чудо!

– Верность такого знатока, как мистер Морган, для меня драгоценна. Для меня очень важно исполнить его желание. Я так много лет ему служу… А его посланницы так прелестны!

Машина остановилась у подъезда «Клариджа».

В холле Белль позволила Куоричу поцеловать ей руку и, встав на цыпочки, шепнула ему на ухо:

– Завтра никто не должен знать, кто покупатель.

– Договорились, – прошептал он. – Мы сохраним это в тайне.

Так они скрепили договор, который будет действовать до конца жизни книготорговца, и тогда же началась их дружба.

Дом № 13 по Веллингтон-стрит, близ Стренда, аукционный дом господ Сотби, Уилкинсона и Ходжа, никогда прежде не знал такого наплыва посетителей. Библиофилы и агенты, которых привела в Лондон продажа «Кекстонов», толпились у подиума. Здесь были мистер Баэр из Франкфурта и мистер Хирсман из Лейпцига, мистер Гилхофер из Вены и мистер Розенбах из Филадельфии. И, конечно, здесь собрались представители парижской Национальной библиотеки и всех международных учреждений, в виде исключения приехавшие на торги. Англия же блюла собственные интересы, заботилась о своем наследии. От нее было немало претендентов: хранители Британского музея; мистер Гинзбург, ученый, крупный специалист по изучению Библии; британский адвокат и коллекционер мистер Джастис Ридли; книготорговцы мистер Маггс и мистер Куорич.

Все они были знакомы между собой, друг друга ненавидели и горячо друг друга приветствовали. Казалось, в библиотеке устроили светский коктейль: вдоль стен были расставлены книги, а зал напоминал банкетный. Два длинных стола тянулись параллельно один другому от возвышения до двери, на всю глубину зала. За ними сядут в ряд участники аукциона. Зрителям предоставят тесниться позади. А служащие будут снимать книги с полок и показывать их в свободном пространстве между столами.

На подиуме, рядом с конторкой аукциониста, возвышалось большое красное бархатное кресло, предназначенное для лорда Амхерста. Хотя владельцы аукционного дома были против присутствия в зале продавцов, переживания которых пробуждали у покупателей чувство вины, и это мешало торгам, – для барона сделали исключение.

Его появление под руку с мистером Куоричем вызвало смятение, которого и опасались устроители. Несравненно элегантный – вся грудь в наградах, – лорд Амхерст смотрел с надменностью, достойной его ранга. Но, видя, с каким трудом он поднимается по ступенькам, те, кто знал его прежде, могли судить о глубине поразившего его несчастья.

У Белль сердце сжалось при мысли, каково будет старому джентльмену присутствовать при разрушении того, что составляло смысл его существования. Ему придется поочередно терять то, что поддерживало в нем жизнь.

Пока же она, что было ей совершенно несвойственно, держалась скромно и старалась затеряться в толпе.

Но остаться незамеченной ей бы не удалось. Дамы Грин и на этот раз были единственными женщинами среди собравшихся. И все здесь знали, что Белль – агент сказочно богатого мистера Моргана. Так что вчерашние сотрапезники бросились уступать им место. Сколько ни добавляли стульев, их все равно недоставало – некоторым покупателям придется торговаться стоя.

Белль отметила особенную услужливость Чарльза Геркулеса Рида, его нежный и заговорщический взгляд. Он властно усадил ее за стол участников аукциона рядом с собой и тем самым вызвал повышенный к ней интерес. Именно этого она и старалась избежать, но смирилась и приняла его знаки внимания.

До начала аукциона Белль позавтракала с Куоричем в уединенном месте, и они обсудили последние детали снятия с торгов и оплаты «Кекстонов». Условились, что Куорич собьет всех со следа, скрыв личность приобретателя, оттеснит ее на второй план.

Сам он покупал от имени многих коллекционеров, и те, кому предназначались его трофеи, оставались анонимными. Так что она поручила ему покупать. Он добудет для нее последний лот, на который она положила глаз: Кембриджскую Библию, принадлежавшую Карлу I, королю Англии. Уникальная книга с объемной вышивкой серебром на переплете: лев и единорог, герб Стюартов. Подумать только, вероятно, эту самую Библию король Карл поцеловал на эшафоте перед тем, как Кромвель его обезглавил… Она мечтала заполучить ее для Библиотеки Моргана. Ни слова об этом! Она притворится, будто упорно охотится на другую, более мелкую, дичь – «безделки», по ее собственному выражению, по сравнению с Кембриджской Библией.

Ровно в час пополудни оценщик, мистер Ходж – один из владельцев аукционного дома, – занял место на возвышении и объявил открытой продажу «великолепной библиотеки достопочтенного лорда Амхерста из Хакни».

Он торжественно зачитал устав:

– Для того чтобы избежать всякой ошибки в приобретениях, ни один лот не может быть снят с торгов до их окончания. – И прибавил: – Но господа Сотби, Уилкинсон и Ходж по особой просьбе лорда Амхерста сняли с аукциона лоты сто двадцать четыре, сто семьдесят девять, сто восемьдесят…

Это объявление взволновало публику. Каждый лихорадочно листал свой экземпляр каталога: «Кекстоны»!

У подиума раздались первые недовольные возгласы. Мистер Ходж, не обращая на них внимания, монотонно продолжал:

– Сто восемьдесят один, двести пять, двести двадцать девять, триста сорок пять, триста девяносто пять, четыреста сорок девять, пятьсот сорок два…

Его голос потонул во взрыве негодования:

– Позор!

– Недопустимо!

– Мы пересекли Ла-Манш ради «Кекстонов», и в самый день торгов нам сообщают, что они уже проданы!

Все вскочили с мест, возмущаясь и требуя назвать имя покупателя. Белль переглянулась с Куоричем.

Ходж на манер судьи во время заседания постучал молоточком:

– Тише! Или я отложу торги.

И снова:

– Шестьсот семь, девятьсот девяносто два, девятьсот девяносто четыре, девятьсот девяносто шесть…

Дойдя до конца списка, аукционист заключил:

– Библиотека лорда Амхерста, которую мы сейчас начнем продавать, представляет собой историю книгопечатания от самых его истоков. Нам остается лишь надеяться, что редкие книги и прекрасные манускрипты – некоторые из них принадлежали королю Генриху Восьмому, королеве Екатерине Арагонской, королю Карлу Первому – останутся в Англии.

Белль уже не слушала. Она глаз не сводила с лорда Амхерста, скорбно возвышавшегося над схваткой.

– Это вы? – спросил Чарльз Геркулес Рид, нагнав ее на улице. – «Кекстонов» купили вы!

Уже темнело. Торги продолжались три часа и должны были возобновиться назавтра. Последние несколько дней выдались такими напряженными, что Белль не только торжествовала, но и чувствовала себя опустошенной. Ей хотелось скорее вернуться домой.

Стоя лицом к лицу, они некоторое время мерили друг друга взглядом. Начал моросить мелкий ледяной декабрьский дождь. Белль не обращала на него внимания. Женевьева ждала ее, стоя под зонтом поодаль.

Вскинув голову, Белль смотрела Риду в глаза, и ее прямой взгляд обезоружил его.

– Это ведь вы, правда? – повторил он.

Она не стала отрицать.

– Но вы же мне обещали…

– Не набавлять сегодня цену против вашей. И я сдержала слово.

Пауза. Рид, сам не собиравшийся покупать «Кекстонов», вздохнул:

– Бедный мой друг Поллард, которого я обнадежил… Он так страстно желал купить «Собрание повествований» и «Кентерберийские рассказы» для своего отдела печатных изданий!

– Я закажу превосходные факсимиле, – серьезно сказала она. – И ваши исследователи смогут в любой момент изучать и «Собрание», и «Рассказы». И потом, мистер Рид, – любезным тоном прибавила Белль, – на рынке появятся другие «Кекстоны». Теперь у Библиотеки Моргана их достаточно для того, чтобы я больше не вмешивалась в торги, интересующие мистера Полларда.

Он улыбнулся.

– Я вам не доверяю.

От самого Рида всегда можно было ждать подвоха, и он знал, что успех на торгах зависит от трех достоинств: упорства, хитрости и самообладания. Он признавал их наличие у этой юной особы. Браво!

Кроме того, Джон Пирпонт Морган всегда проявлял великодушие по отношению к Британскому музею и даже не раз отступался, позволяя хранителям получить желаемое.

Сам Рид поддерживал хорошие отношения с американским магнатом, не теряя надежды когда-нибудь напроситься на его корабль в роскошное плавание по Нилу.

И как знать, может быть, работодатель мисс Грин когда-нибудь подарит или завещает Англии своих «Кекстонов»?

Хорошо понятая выгода лучше любой тяжбы. Рид предпочел зарыть топор войны. Инцидент был исчерпан.

Они рука об руку направились к «Клариджу» в приятном обществе матери Белль.

Чарльз Геркулес Рид – вскоре посвященный в рыцари и сделавшийся сэром Геркулесом Ридом – и Белль да Коста Грин будут постоянно переписываться в течение двадцати лет: обмениваться профессиональными сведениями, поддерживать друг друга, давать друг другу советы и флиртовать.

На следующий день все газеты только и писали что о торгах.

Ночь выдалась нелегкой. Женевьева спала беспробудным сном, но Белль не сомкнула глаз. Успех пьянил ее, давал упоительное ощущение могущества и прогонял все страхи. Задача была выполнена. Она ликовала при мысли о том, что оправдала доверие мистера Моргана. Но успокоиться не могла. Нервы были натянуты, лихорадочное возбуждение не спадало. Она раз за разом прокручивала в памяти сцены сражений. Встреча с лордом Амхерстом в Дидлингтоне, обед в «Савое»…

«От специального корреспондента The New York Times в Лондоне, – вслух читала она за завтраком. – Поговаривают, что цена, уплаченная за “Кекстонов”, составляет пятьсот тысяч долларов…»

Она опустила газету.

– Эти репортеры болтают невесть что! Пятьсот тысяч?! Совсем спятили! Сто двадцать пять тысяч долларов – уже огромные деньги… Бедный лорд Амхерст! Если он это прочтет, его удар хватит.

И продолжила:

– «…цена, которая не была бы чрезмерной для такого сокровища, по словам торговцев, присутствовавших вчера на аукционе. Ни один из них не сомневается в том, что покупатель – мистер Джей Пи Морган.

Всю вторую половину дня самые ценные лоты доставались мистеру Куоричу. В частности, он получил книгу, за которую шла особенно упорная борьба, – Кембриджскую Библию короля Карла I – за тысячу фунтов стерлингов[30], его австрийский соперник сдался на сумме в девятьсот восемьдесят.

Мистер Ходж закрыл торги, выразив свое изумление и удовлетворение. Общая выручка за этот первый день составила более десяти тысяч фунтов стерлингов, не считая стоимости “Кекстонов”. Большая часть книг ушла по ценам, в три или четыре раза превышающим суммы, которые заплатил за них раньше лорд Амхерст. Его светлость, должно быть, доволен».

– Остается пожелать ему, чтобы так и продолжалось всю неделю, – вздохнула Женевьева.

– А нам тем временем здесь больше делать нечего. Мы получили что хотели. Сматываем удочки! – Белль спрыгнула с кровати.

– То, что мы здесь одни, не означает, что ты должна выражаться как извозчик. Говори пристойно!

– Мы едем во Францию.

– Во Францию? Дорогая моя, это невозможно. «Океаник» выйдет в море отсюда, из Саутгемптона.

– Туда и обратно. На три дня, до конца торгов. Вернемся в понедельник… Обязательно. Седьмого декабря я встречаюсь в Кембридже с хранителем музея. Но до тех пор, maman, Париж принадлежит нам с тобой!

Поездка на трое суток в Город света. Немыслимое приключение для американок на заре ХХ века. В полдень поездом Южной железной дороги с вокзала Виктория в Дувр. Морем до Кале на пароме, который назывался The South («Юг» на английском), когда шел из Англии во Францию, и Le Nord («Север» на французском) – на обратном пути. Переправа в том и другом направлении занимала всю ночь. Из Кале – экспресс до бульвара Маджента. И обратно в Лондон.

Порой Белль казалась невыносимой, но Женевьева не могла не признать, что восхищается дочерью. Та была воплощением жизненной энергии, Женевьеву покоряли ее энтузиазм и любопытство ко всему на свете. Она помнила эту яростную жажду жизни по тем временам, когда была с Риком, пока все не обернулось плохо. И ей нравился этот темп.

А теперь? После «Клариджа» и после «Савоя» – «Ритц»!

Но Женевьева снова ошибалась, если надеялась безмятежно наслаждаться покоем и роскошью на Вандомской площади. Теперь – в предместье Сент-Оноре, к Леону Грюэлю, старому парижскому переплетчику мистера Моргана. Белль рассчитывала поручить ему реставрацию некоторых «Кекстонов» и хотела лично забрать часослов мадам Аделаиды, дочери Людовика XV, который Морган собирался подарить своей любовнице Аделаиде Дуглас. И, наконец, надо было заказать к следующему Рождеству подарок, который сама Белль мечтала преподнести Большому Боссу: шкатулку для сигар в виде книги, точную копию ин-фолио Жана Гролье, самого утонченного библиофила Ренессанса, чьи переплеты превосходили красотой все когда-либо созданное. Дорогой подарок, выражающий всю ее признательность и восхищение благодетелем.

Оттуда – к торговцу предметами искусства Андре Селигману, в его галерею на улице Лилль. Там нужно забрать подвеску – женские часы, украшенные эмалями XVII века, и две бронзовых статуэтки школы Фонтенбло. Она провезет их, спрятав среди нижнего белья, чтобы не платить пошлину в двадцать процентов, которую таможенники требовали за произведения искусства. Эта контрабанда могла привести к бесповоротной конфискации предметов, принадлежащих мистеру Моргану, предупредил ее пятнадцатилетний Селигман-младший.

Отца на месте не было, а подростка очень беспокоили незаконные намерения мисс Грин. Нью-йоркские таможенники такими вещами не шутят. Когда мисс Грин прибудет в Америку, в ее чемоданах будут рыться, как и в багаже прочих путешественников. И обыщут всерьез. У них там глаз наметанный. Они знают, какого рода имущество везут из Европы пассажиры первого класса.

Юный Жермен Селигман твердил, что она немедленно попадется и ей придется заплатить не только пошлину, но и штраф, размер которого зависит от стоимости предметов, а значит, будет огромным. Статуэтки слишком велики для того, чтобы остаться незамеченными, а украшение слишком впечатляющее! Он очень советовал ей передать их через официальных агентов заведения, с таможенной декларацией и подтверждением счетами.

Чтобы отвлечь мальчика, она купила у него несколько «сувениров», велела пометить их как хрупкие и тщательно упаковать: три фарфоровых попугая и несколько китайских безделушек украсят новую квартиру семьи на 115-й улице. Прелестные декоративные вещицы, дорогие, но не ценные. Джуниус назвал бы их побрякушками в сравнении с бронзой. Белль все забрала с собой.

День закончился долгим посещением дома моделей месье Пуаре. Какого черта, надо добавить немного легкомыслия!

На этаже, зарезервированном на улице Паскье – стоило произнести «Ритц», как их тут же сочли богатыми американками, заказывающими себе платья дюжинами, – мать и дочь дали себе волю. Они велели показать им каждую модель и неутомимо листали альбом «Наряды Поля Пуаре в рисунках Поля Ириба», который модельер рассылал самым красивым женщинам мира. Мадам Вьонне, его компаньонка и первая мастерица, не преминула об этом напомнить: месье Пуаре одевал Габриэль Режан, Айседору Дункан и русских княгинь.

Белль выбирала дневные платья для торгов и вечернее для ложи мистера Моргана в оперном театре. Мать и дочь развлекались как девчонки, просили показать аксессуары и дать им примерить образцы.

Женевьева, которой прежде швейное мастерство помогало прокормить себя и детей, подробно изучала все: крой, ткани, линии… Белль наслаждалась: творения модельера идеально облекали ее тело. Такая миниатюрная – никакой надобности в корсете. Отмена корсета – великая дерзость Поля Пуаре, вызывавшая полемику и возмущение всех матерей. Только не Женевьевы. И уж тем более не возражала Белль. Прямые платья с завышенной талией, как в эпоху Директории; шелковые набивные муслины в японском стиле; отороченные мехом пальто-кимоно: ей удивительно шел стиль Пуаре.

Больше никаких жакетов с басками, блузок с кружевцем и крохотных гранатовых брошей. Покончено с сиреневым и серым… Она нашла свой стиль, решительно современный. Яркие цвета и причудливые украшения. Вместо бриллиантов от Картье, которых у нее все равно нет, – эмали от Лалика: павлиньи перья, стрекозы, змеи, летучие мыши. Все материалы и формы подсказаны природой: животными и цветами.

Она перестанет пудриться, укрощать волосы и прятать экзотичность своей красоты.

Напротив, она будет ее использовать. Выставлять напоказ.

Никому не придет в голову, что женщина, которая по закону считается черной, рискнет явиться великосветскому нью-йоркскому обществу в нарядах, напоминающих африканские или азиатские. Только белая женщина позволит себе восточные аксессуары.

Пуаре же нашел ту, что идеально представит его модели в Новом Свете.

Ни тот ни другая времени терять не могли: Белль назавтра покидала «Ритц», и потому они быстро все уладили. Нарушая все обычаи подгонки по фигуре, он согласился продать ей свои образцы без дальнейших примерок. Ни Ворт, ни любой другой известный модельер не согласились бы на это. Досрочное появление готовой одежды.

«То, что я библиотекарша, еще не значит, что я должна одеваться как библиотекарша», – слова, в шутку сказанные Джуниусу несколько лет назад, обретали новый смысл.

Белль вернется из Европы музой роскоши, иконой последней парижской моды.

Последние дни в Лондоне прошли так, как и обещала первая неделя. Дружеские отношения, завязавшиеся до торгов, только упрочились: Белль сплела сеть библиофилов на будущее.

«Сегодня у меня в Кембридже побывала хранительница книг мистера Моргана, – записал в своем дневнике 7 декабря 1908 года выдающийся ученый Сидней Кокерелл. – Прежде всего я показал ей наш музей Фицуильяма, затем наше собрание манускриптов. После этого я повел ее в хранилища библиотек колледжей Святого Иоанна, Тринити, Клэр, Королевского […] Мисс Грин совершенно прелестная и очень умная женщина, весьма и весьма увлеченная рукописными книгами».

Высшая похвала, вышедшая из-под пера всемирно известного специалиста по иллюминированным кодексам.

Что касается возвращения в личной каюте мистера Моргана на «Океанике»… Женевьеву и Белль вновь ждали мраморные ванны, концерты, бридж и ужины за столом капитана. Мечта. Их европейские приключения не продлились и месяца, но перевернули их представление о мире. Это путешествие пробудило в них ностальгию, утолить которую сможет лишь новая поездка.

По-настоящему увидеть Париж. Посетить Флоренцию и Венецию.

Прибытие в Нью-Йорк: возвращение к реальности.

– Дамы и господа, путешествующие первым классом, пожалуйста, вернитесь в свои каюты, приготовьте документы и откройте чемоданы.

Белль, как примерная ученица, с готовностью выполнила распоряжение. Она понимала, как сильно рискует, не задекларировав привезенные ею ценные предметы. Женевьеву била дрожь.

Как знать, не начнется ли расследование из-за контрабанды Белль? А вдруг выяснят, что они живут под чужими именами, выведают их настоящий возраст и настоящую личность? А там доберутся и до их семейной связи с Ричардом Гринером, и до рождения в черном квартале Джорджтауна?

Мать и дочь говорили об этом. Белль, обычно такая предусмотрительная, отказалась обсуждать возможную опасность. «Мы с тобой больше не запуганные женщины и не цветные. Ты должна думать как белая. Иначе ты в конце концов не сможешь жить… И в любом случае страх – плохой советчик».

Она осознала свою неосторожность, лишь увидев, как побледнела и перепугалась Женевьева, когда таможенники пошли по проходам. И посоветовала матери подождать снаружи, в коридоре или на палубе. Она займется багажом обеих. Женевьеву не надо было уговаривать.

Белль приготовилась к испытанию, но сердце у нее отчаянно колотилось. Ей передался страх матери: как бы этот обыск не привел к катастрофе.

Она выложила на стол драгоценный молитвенник Мадам Аделаиды, Кембриджскую Библию и несколько «Кекстонов», не отданных переплетчику Грюэлю. За эти книги можно быть спокойной, не боясь таможенного досмотра. Американский закон не считал их ценными предметами и не облагал налогом. Так что они останутся в своих уютных, выстланных шелком оловянных коробках, защищающих от сырости лучше, чем дерево.

С этими сокровищами никаких проблем не будет.

Что же касается остального, коллекционных часов и бронзовых статуэток, привезенных из Парижа… Белль вытащила драгоценную подвеску из футляра и сунула ее к другим своим украшениям, к горсти побрякушек, в беспорядке сваленных в ее шкатулке. Две ренессансные статуэтки бросила как попало среди ботинок, лежавших в отделении для обуви ее пароходного чемодана. На виду и без упаковки.

Зато попугаев и китайские безделушки она тщательно запрятала среди самых интимных деталей туалета. И даже старательно закопала каждую вещицу в самую глубину нижних юбок, в вороха кружев.

Когда оба таможенника наткнулись на свертки – а юный Селигман упаковал все это как произведения искусства, – Белль изобразила сильнейшее смятение. Давно привыкшие к такого рода волнению таможенники не усомнились, что нашли нечто ценное. Тем более что Белль, глядя, как они крутят свертки в руках, не удержалась и вскрикнула.

– Осторожно, это хрупкие вещи!

Высвободив попугаев из шелковой бумаги, таможенники попросили показать счет.

– Это памятные семейные вещицы, я получила их от бабушки.

Они переглянулись: «Расскажите это кому-нибудь еще!»

– Она завещала их мне много лет назад. Смотрите, они все побитые, – твердила Белль, притворяясь, будто путается в обвинениях и лжи.

– Мадам, это нисколько не уменьшает их ценности. Напротив… Кроме того, мне кажется, эти фарфоровые статуэтки в превосходном состоянии. Помните ли вы, сколько за них заплатили?

– Я вам уже сказала, что не покупала их.

Пауза. Один из таможенников ненадолго вышел из каюты и вернулся с начальником. Этот последний, вежливо поздоровавшись с Белль, нанес удар:

– Полагаю, мадам, что нам, к сожалению, придется оставить ваш фарфор у себя до тех пор, пока его не оценят наши эксперты.

– Оставить у себя? Вы шутите!

Белль притворилась, что у нее перехватило дыхание и она совершенно растерялась. Затем взяла себя в руки, успокоилась.

– Если надо, я готова заплатить небольшой штраф, – жеманно проговорила она.

– Вы уплатите его позже.

Белль притворно огорчилась:

– Вы отнимете у меня бабушкины подарки?

– Нам очень жаль, мадам, но так положено. Если вы не можете представить счет, мы должны конфисковать эти предметы. Мы сообщим вам, когда и при каких условиях вы получите их обратно.

Когда таможенники собрались изучить бронзовые статуэтки, Белль истерически завизжала:

– Заберите их! Но только не моих попугаев!

Желая избежать скандала и нервного припадка в каюте мистера Моргана, таможенники благоразумно удалились, прихватив с собой все китайские безделушки.

– Неплохо получилось! – воскликнула она.

Белль только что рассказала Моргану, какую комедию разыграла для таможенников, и торжественно выложила перед ним на большой стол, который именно для того и велела здесь поставить, великолепных «Кекстонов» и Кембриджскую Библию.

Оба стояли в Западной комнате, склонившись над ее трофеями. Теперь пришел черед купленного для Аделаиды Дуглас часослова, принадлежавшего дочери Людовика XV, бронзовых статуэток и часов в старинном футляре.

Джей Пи, с трудом обуздывая радость, вспомнил о том, чем Белль пожертвовала ради того, чтобы привезти ему эти сокровища.

– Но вы-то потеряли ваш фарфор и все сувениры для родных.

– Попугаев? Вот уж чего не жаль! Ничего особенного в них нет. К тому же у меня есть счет с описанием. И, поверьте мне, в сравнении с вашими статуэтками цена невысока. В любом случае она намного ниже той, что навоображали себе те кретины. Таможне придется вернуть мне мое имущество с нижайшими извинениями.

– Вот это по-нашему! – со смехом воскликнул он. – В жизни не встречал такой хитрюги!

Он ликовал при мысли о том, как она провела таможню, которая годами его мучила, вынуждая оставить свои сокровища в Лондоне. Подумать только, американское государство предпочитало лишить свой народ дивных предметов, лишь бы не упустить двадцать процентов пошлины на ввоз. Победа над дураками! Морган издал воинственный клич, яростно забарабанил по письменному столу, а потом понесся в зажигательной пляске по всей комнате. Белль, в полном восторге, присоединилась к нему и мчалась следом, распевая во все горло.

Мисс Тёрстон даже из своей клетушки слышала их вопли и топот.

В январе 1909 года эта дикая тарантелла, столь необычная для чопорного мистера Моргана, навсегда скрепила их тайный союз.

Тесная, неразрывная связь.

Поверх преград – возраста, среды, богатства и темпераментов, поверх всего, что их разделяло, – «единение душ», идеальная любовь, о которой каждый мечтал на свой лад.

Белль разбирала почту, сидя перед грудой писем, дожидавшихся ее на столе.

– Вы видели? – спросила Тёрсти, протягивая ей The Times. – Лорд Амхерст умер.

Белль окаменела. Побледневшая, с остановившимся взглядом, она даже не протянула руку за газетой. Тёрсти, не ожидавшая, что эта новость станет для нее таким ударом, развернула перед ней страницу со статьей, и Белль наконец прочла:

«Из Лондона, 18 января 1909 года.

Нам сообщают о смерти лорда Амхерста из Хакни. Ему было семьдесят три года. Общеизвестно, что мошенничество его доверенного лица и последовавшая за этим продажа библиотеки разрушили его здоровье и приблизили кончину.

В декабре прошлого года лорд Амхерст присутствовал при распродаже великолепных и редких книг, которые собирал всю жизнь. И все же он вернулся отпраздновать Рождество в свой замок Дидлингтон.

В прошлую пятницу лорд Амхерст снова приехал в Лондон, где продолжился аукцион. Коллекция была выставлена на торги у господ Сотби, Уилкинсона и Ходжа. Похоже, путешествие утомило лорда больше, чем всегда, и вскоре он ушел.

Утром он выглядел отдохнувшим, но за завтраком ему стало плохо. Врач ничего не мог сделать. Сердце не выдержало.

Уильям Амхерст Тиссен-Амхерст, барон Амхерст из Хакни, скончался у себя дома, № 23 на Куинс-Гейт-Гарден, вечером в субботу 16 января. Он родился 25 апреля 1835 года. Титул по особому разрешению унаследует старшая дочь».

Белль так и не отозвалась. Не произнесла ни слова – взволнованная и в той же мере растерянная.

– Печальная участь, – заключила Тёрсти. – Будем надеяться, что с нами не случится того же самого, – неловко прибавила она. – Я имею в виду, с мистером Морганом…

Чувствуя, что наговорила лишнего, она сменила тему.

– После того как в газетах написали про ваши подвиги в Англии, все светские знакомые мистера Моргана просили показать им библиотеку. Они шли сплошным потоком. Мы принимали по десятку ценителей каждый день. Не говоря уж о любопытных… Сами увидите, если заглянете в книгу почетных гостей.

Белль заставила себя отвлечься, слушая рассказ о событиях, происходивших в ее отсутствие. Она листала Amicorum, толстый альбом с золотым обрезом, в котором расписывались почетные посетители. Здесь были росчерки дочерей и зятьев хозяина. Подписи поклонниц, бывших любовниц или тех, кого он еще завоюет, – его блондинок, как называла их Белль. Герцога де Монпансье, графини де Галифе, европейских аристократов, прибывших в Нью-Йорк. Вдруг ее взгляд остановился на одном из имен.

– Надо же, Тёрсти, я вижу здесь подпись Бернарда Беренсона!

– Ой, только не говорите мне о нем. Он приехал из Европы в начале декабря и дважды приходил в библиотеку с супругой. И оба раза был невыносимым.

– Возможно, Тёрсти, возможно. Но его сочинения – настоящие шедевры. Не читала ничего лучше об итальянских картинах Возрождения.

Белль оживленно продолжила, захлебываясь от восторга:

– Мне было пятнадцать лет, когда я открыла для себя его первый труд о Венеции. Он так меня очаровал, что по выходным и на каникулах я не вылезала из Метрополитен-музея. Так что у этого неприятного типа невероятный глаз.

– А главное, он считает, будто вышел из бедра Юпитера! Такой самодовольный, так высоко о себе мнит… Слышали бы вы его… Раскритиковал каждый предмет в студиоло мистера Моргана. Между нами говоря, он охаял наши итальянские произведения. Разве что до инкунабул и манускриптов снизошел. Да и то…

– Он звезда, Тёрсти, и гений! Величайший в мире историк искусства.

– Я не меньше вашего ценю его работу. И все равно нахожу его ужасно противным.

Белль, не обращая на эти слова внимания, продолжала:

– Полагаю, он оставил вам адрес своего отеля?

– А вы как думаете? Десять раз повторил. Он остановился в «Вебстере», пробудет там до середины февраля – повторял на все лады на случай, если я не сразу запомню… Этот господин, хоть он и все критикует, хочет только одного: стать личным советником мистера Моргана, его придворным экспертом. Только ради этого и покинул Флоренцию и вообще Италию. Хочет подцепить клиентов среди американских миллионеров, чтобы потом на них наживаться… Но что касается нас – тут у Беренсона нет ни единого шанса. Мистер Морган терпеть его не может. Показал ему коллекции из вежливости, но не доверяет и видеть больше не хочет.

– Позвоните, пожалуйста, в отель «Вебстер». И скажите, что мисс Белль да Коста Грин из Библиотеки Моргана просит господина Беренсона оказать ей честь и поговорить с ней.

– Встречаться с этим отвратительным типом? Нам? Но зачем?

– А, Беренсон! – воскликнул один из сотрапезников. – Он до того одаренный, что мог бы стать кем пожелает. Хотя бы и Богом. Но выбрал дьявола.

С тех пор как чета Беренсон прибыла в Соединенные Штаты, на светских обедах только и разговоров было, что об их беспокойном существовании. Супруги встречались со всеми коллекционерами Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии. Успевали на пять приемов в день, где под прикрытием обмена любезностями работали над расширением сети потенциальных клиентов. Ланч у мистера и миссис Астор, чай у Лаффанов, ужин у Генри Клэя Фрика.

Те же дома, та же среда, тот же бешеный темп светской жизни.

Рассказывали, что жена великого человека в мгновение ока покинула своего первого мужа и двух дочерей и последовала за ним. И что с тех пор она служит ему секретаршей, помощницей, сиделкой, агентом и боксерской грушей. Еще рассказывали, что она только на первый взгляд терпит грубое обращение, а на самом деле умеет защищаться и что их союз – open marriage, открытый брак, где каждый предоставляет другому свободу заводить связи на стороне.

Миссис Мэри Беренсон, убежденная феминистка, читала столько же лекций о праве голоса для женщин, сколько об истории итальянского искусства. Энн Морган, младшая дочь магната, взялась организовать для нее целый ряд встреч в своем клубе для дам из высшего общества. Белль тоже состояла там. Встречи прошли успешно. И как раз Энн в отсутствие отца показывала Библиотеку Моргана чете Беренсон.

Хотя они и были американцами, но не желали признавать себя янки по происхождению и подчеркивали свою англоманию. В частных разговорах называли себя туристами в этой стране невежд. Но если супруги в равной степени были снобами, на этом их сходство заканчивалось. Внешне они совершенно друг другу не подходили.

Она – крупная, массивная, одновременно уверенная в силе своего интеллекта и стесняющаяся отсутствия элегантности, еще более заметного оттого, что она начала полнеть. Эта кариатида не лишена была красоты, но от предков-квакеров ей передалось презрение к моде и финтифлюшкам. Она употребляла архаичные слова, например староанглийское местоимение thee[31] вместо you, и время от времени водружала на голову белый чепец, какой носили протестантки в XVII веке.

Он – среднего роста, очень стройный, очень ухоженный, элегантный во всем до самых мелочей. Говорили, что по утрам он одевается не меньше часа. Выбрать пальто и дневной костюм из двадцати или тридцати от его портного с Сэвил-Роу; из нескольких рядов перчаток выбрать подходящую пару; тщательно подобрать шейный платок и шляпу. В петлице всегда свежий цветок, который мистер Беренсон трижды заменит, пока вечером не облачится в смокинг… У него проблемы с желудком. Склонность к ипохондрии и депрессии. Но на самом деле у него железное здоровье, выносливость, как у жокея, и боевой дух. Вдобавок – талант вести беседу, искрящуюся иронией и парадоксами: фейерверк, призванный расшевелить ум собеседников, от которых ждут таких же ответов. Однако последнее слово должно было оставаться за Беренсоном, хотя он и любил, чтобы ему возражали.

С женщинами он непрестанно флиртовал – потребность и привычка нравиться. И не на пустом месте! Она появилась еще в детстве: мать и сестры до того его обожали, что приучили очаровывать даже стулья. А если стул не поддавался, он улаживал дело, вышвыривая его в окно.

Сейчас, в сорок четыре года, он носил короткие волосы и безупречно подстриженную бороду. В остальном его правильные черты, стройность и изысканность практически не менялись – синеглазый брюнет с прямым носом и сочными губами. Ум в сочетании с внешностью наделял его обаянием, перед которым немногие могли устоять. Он не знал себе равных, и его красота заставляла биться все сердца.

Ах, эта красота! Вся его жизнь строилась вокруг нее. Он умел наслаждаться гармонией пейзажа и поэтичностью картины. Природа и искусство равно его волновали, никакой разницы между ними он не видел и с одинаковым пылом отдавался их созерцанию. Он признавал, что, прогуливаясь по тосканским холмам или посещая музей, впадает в своеобразный экстаз, смесь благоговейного почитания и страха.

Он годами культивировал свою страсть к живописи, вырабатывая собственный метод, учась видеть по-настоящему. Начал тренировать насмотренность в Венеции, перед полотнами Джорджоне. Вбирал в себя каждую деталь до тех пор, пока в его восприятии не выстраивалась вся композиция.

Теперь зрительная память Бернарда Беренсона развилась настолько, что он мог мысленно воссоздавать запечатленные в ней произведения и сравнивать их с другими. Он запоминал не только саму картину, но и в каком зале и под каким углом висела, как была освещена… Этот дар в сочетании с безграничной энергией, гнавшей его в самые отдаленные деревни, чтобы увидеть церковные ретабло на месте, сделали его знатоком итальянских примитивов. Экспертом, способным судить о складках ткани, узнавать карандашную линию и мазок и решать, принадлежат ли они тому или другому художнику. Ему удалось благодаря своим познаниям подняться так высоко, что теперь, в 1909 году, суждение Бернарда Беренсона – «Б. Б.» для своих – о картине и об имени ее автора перевешивало подпись внизу холста. В случаях, когда атрибуция и подпись расходились, приверженцы Беренсона изрекали истину: подпись фальшивая, потому что его глаз ошибаться не может. Его вердикты непогрешимы.

Эстет, эрудит и джентльмен, он с величайшим презрением относился к коммерции и торговцам. И если мирился с мыслью, что его роскошная жизнь оплачена успехом написанных им книг по истории искусства, если не скрывал, что флорентийскую виллу купил на свои гонорары, то признавать, что богатством обязан проведенным экспертизам, отказывался. И на любого, кто позволил бы себе хоть малейший намек на это, обрушились бы его саркастичные замечания и неприязнь.

На самом деле успех Беренсона опирался на его талант не меньше, чем на умение вести дела, потому что он получал комиссионные со стоимости каждого предмета, продаже которого способствовал. Более того, комиссионные поступали с двух сторон: двадцать пять процентов от владельца галереи, пять – от покупателя.

Однако контракты Беренсона с клиентами оставались секретом, о котором его враги догадывались, но ни один не смог раскрыть. Такая же тайна, как его происхождение.

Ни слова о том, что он родился в еврейской общине литовского местечка. Ни слова об иммиграции его семьи в Америку, ни слова об отце, торговавшем вразнос в самом убогом квартале Бостона. О том, как он из нищего ребенка стал – несколькими годами позже Ричарда Гринера – блестящим стипендиатом Гарварда, а потом и денди, путешествующим за счет своих друзей. Ни слова о его последовательных обращениях в другую веру: сначала он стал протестантом в англосаксонском мире, затем – католиком в Италии.

А главное, ни слова о том, что настоящая его фамилия – Вальвроженский.

Кроме матери и сестер, никто бы не понял, насколько мучительной была его история… Даже его жена, которая не родилась ни бедной, ни еврейкой. Бернард Беренсон глубоко спрятал тени своего прошлого и наглухо запечатал их.

Скрытность, ложь и чужая личность: тактика некой Белль да Коста Грин. Оба они выступали под маской под светом софитов, придумали себе сценических персонажей.

И, как будто недостаточно было отказа от своего происхождения, у этих двоих была и еще одна общая грань судьбы: вся их карьера строилась при покровительстве богатого и могущественного персонажа. Они равно служили двум великим коллекционерам. У нее это был Джей Пи Морган, у него – Изабелла Стюарт Гарднер, чей музей в Бостоне он создал.

Первая встреча мисс Грин с четой Беренсон прошла самым заурядным образом. Она явилась с визитом вежливости в холл их отеля и предоставила себя в полное распоряжение супругов с тем, чтобы сделать их пребывание в городе как можно более приятным. Ее, в отличие от Тёрсти, не шокировала самовлюбленность, она привыкла к вспышкам гнева Моргана, и чья бы то ни было спесь на нее впечатления не производила.

Личность Бернарда Беренсона оказалась достойной его книг. Белль мгновенно ощутила его превосходство. Со времени учебы в Принстоне она не встречала настолько интеллектуально притягательного человека, так что постаралась ему понравиться и организовала для него частное посещение Метрополитен-музея.

Хотя обычно Белль женами пренебрегала, но постаралась очаровать и ее. Сочтя эту даму совершенно замечательной, принялась усердно ее покорять. Мэри Беренсон угодила в ловушку и написала дочери, мечтавшей увидеть Нью-Йорк: «Секретарша господина Пирпонта Моргана – Белль Грин, экстравагантная и совершенно невероятная молодая особа – приглашает тебя и твою подругу Эли в свою ложу в оперном театре в четверг, 4 марта».

Ложа, разумеется, была лучшей в зале – ведь она принадлежала Моргану, разрешившему занимать ее в его отсутствие. Белль не упустила случая сделать этот вечер незабываемым, и девушки, вернувшись из поездки, заявили, что они «в восторге» от мисс Грин. Мэри решила ответить любезностью, предложив Белль приехать в Бостон и провести несколько дней с ней и ее дочерями.

Белль сначала согласилась, потом прислала записку с отказом: «К сожалению, слишком много работы».

На самом деле Б. Б., оставшийся в Нью-Йорке по долгу профессии, завязал с ней переписку совершенно другого рода. Он несколько раз встречался с ней в публичных местах, которые посещал, затем пригласил в ресторан пообедать вдвоем. Непредвиденное обстоятельство заставило его отменить приглашение. На телеграмму, в которой он объяснял, как расстроен и как глубоко сожалеет, Белль ответила: «Я так рада тому, что вы станете мне настоящим другом (редкость в этом мире). Я так этому рада, что почти, почти готова простить вам то, что вы не пообедали со мной! Должна вам признаться, что страшно разочарована тем, что не удастся спокойно с вами поговорить, я так на это надеялась. Мне приятно думать, что до вашего возвращения в Европу мы в самом деле ступим на путь дружбы. Я пишу очень откровенно, но думаю, что вы меня поймете. Почему бы вам на днях не зайти ко мне на чашку чая?»

Яснее высказаться невозможно. И невозможно сильнее нарушить приличия. Разве смеет молодая невинная девушка, заботящаяся о своей репутации, пригласить домой женатого человека и остаться с ним наедине? Конечно, ее мать и сестры послужили бы ширмой, придав этому предложению видимость пристойности, но кого бы это обмануло?

Уж точно не Бернарда Беренсона.

– Белль влюбилась! Белль влюбилась! – повторяла на все лады ее младшая сестра Тедди, подпрыгивая на кровати.

– Замолчи, дурища. Ты сама не понимаешь, что говоришь.

– Ты бы видела свое лицо, когда он не явился на свидание.

– Что ты болтаешь? Мне все равно. Но ты видела цветы от него? Тебе в жизни такого снопа не получить.

Ваза торжественно возвышалась на столе. Композиция от Торли, лучшего во всем городе флориста, к чьим услугам прибегал мистер Морган, ухаживая за «блондинками». Однако здесь не было ничего традиционного. Ни белых лилий или розовых роз, которые принято дарить девушкам, ни тем более фиалок или красных роз, обычно предназначаемых замужним женщинам, но сказочный букет, достойный голландской картины XVII века. Белль мгновенно разгадала символы. Анемона, ветреница, родившаяся из крови Адониса, влюбленного в Венеру: аллегория хрупкой красоты. Связанная с воспоминаниями незабудка, само имя которой призывает к верности. Лютик, пришедший из Азии, – эмблема роскоши и соблазна. Нарцисс – метафора любви к себе. Тюльпан – символ могущества и богатства. А огненного цвета настурция, языком пламени обвивающая вазу, стала образом страсти с тех пор, как Людовик XIV подарил охапку этих цветов своей фаворитке мадам де Ментенон.

Шифрованное послание, более красноречивое, чем любые признания.

С этим человеком каждое посещение музея, галереи, коллекции становилось приключением, стоившим любых путешествий. Когда он, показывая картину, объяснял, почему она, несмотря на принятую атрибуцию, не может принадлежать кисти Рафаэля, это пробуждало головокружительную жажду знаний. Он увлекал слушателя в самую глубину произведения.

Только с Джуниусом Белль постигала такого рода опыт, но и он был лишь слабым предвкушением того, что она испытывала сегодня. От этого она поглупела и стала, как всякая наивная дурочка, искать стишки, отвечавшие ее чувствам. Например, вырезала из журнала творение некой поэтессы. Называлось оно «Поворот дороги» и завершалось такими словами:

И, поскольку Белль осмелилась на все, она послала эти пять строк избраннику своего сердца. Ему не требовалось оценивать литературные достоинства этого сочинения, он радовался поступку.

Ему льстило, как умно и непринужденно Белль заботилась о нем в Нью-Йорке, как любезно устраивала для него встречи с коллекционерами, с которыми он хотел познакомиться, как восторгалась им.

Для того чтобы ему понравиться, женщине следовало быть образованной, элегантной и способной быстро и метко отвечать. Мисс Грин подходила под все его критерии. Кроме того, от женщины требовалось, чтобы она была богатой, потому что его не прельщал рай в шалаше. Как правило, его привлекали знатные аристократки, итальянские принцессы или английские герцогини, только о них он и мечтал. Больше всего ему нравились страстные объятия под расписанными фресками потолками их дворцов. И он инстинктивно предпочитал флирт – страсти, игры обольщения – победе.

Что касается игр – юная библиотекарша мистера Моргана была в них искушена.

И все же он чувствовал, что хотя на первый взгляд она и предлагает ему все, но на деле показывает лишь поверхность своей личности. И что за ее дерзостью и великолепным чувством юмора скрывается немало тайн. На самом деле блеск мисс Грин интриговал его не меньше ее секретов. Откуда она взялась? Сколько ей лет на самом деле? Где она училась, где приобрела такие обширные познания в том, что касается книг? Эти вопросы, которых он не задавал прямо, питали его любопытство. Мало того: сексуальная привлекательность мисс Грин возбуждала его чувства. Ни одна из прежних любовниц не приводила его в такое смятение. Ему нравилась посадка ее головы, то, как прямо она держится, задрав подбородок, словно бросает вызов. Пряный запах ее волос, ее кожа, плясавший в ее серых глазах огонек. И тембр ее голоса – хрипловатый, с сигаретным дымком, напоминавший мужской. Нравились ему и ее вычурные украшения, золотой змей, обвивавшийся вокруг шеи, ее ошеломляюще современные наряды, которые манили его в путешествие.

Холодный и манерный Бернард Беренсон попросту попался в сети этой американской сирены, self-made woman, которая не только зарабатывала себе на хлеб, но и делала карьеру… Нетипичная женщина, не принадлежащая ни к одному известному классу общества. Пользующаяся преимуществами богатства, хотя у самой ни гроша. «Экстравагантная», по словам его жены… Все, что он должен был ненавидеть. Все, что он обожал.

Желание разгоралось оттого, что ему надо было обладать ею сейчас, – откладывать нельзя, их время сочтено. В середине марта Беренсон уезжал из Соединенных Штатов. У него не оставалось и десяти дней, чтобы ее добиться.

В этот день, 15 марта 1909 года, те, кто подавал еду в номера отеля «Вебстер», сбились с ног. Постоялец, который всегда был привередлив в еде и то и дело отсылал блюда назад: «Слишком соленое, слишком кислое, слишком сладкое», – заказал ужин в номер, расписав меню до мельчайших подробностей. Ужин на двоих. Да еще и попросил не беспокоить.

На кухне нисколько не сомневались насчет пола и тем более нравов его приглашенной.

И все же как Б. Б., так и Белль должны были соблюсти хотя бы минимум предосторожностей. Он не мог открыто принимать любовницу в апартаментах, которые занимал с женой. Конечно, Мэри, находившаяся в это время в Бостоне, ничего неподобающего в этом бы не увидела. Она считала новое увлечение мужа безопасным для брака: расстояние вскоре оборвет эту связь. Больше того, библиотекарша мистера Моргана казалась ей идеально подходящей для приключения на один вечер.

Что же касается Белль, ей надо было беречь свою репутацию. И так уже везде говорили, что ее положение у Джея Пи Моргана подозрительно слишком привилегированное. Он слишком много ей платит и дает слишком много воли. А значит, мисс Грин не иначе как его незаконная дочь или любовница. Они вместе над этим смеялись, но все же очень старались не давать повода для пересудов. Единственное, что было двусмысленным в их отношениях, – ревность Моргана: Большой Босс воспринимал мисс Грин как свою исключительную собственность.

До сих пор отсутствие у Белль личной жизни его успокаивало. Он оставался опорой ее существования. Своего рода deus ex machina[32], сохранявший безраздельную власть над ее судьбой. Но если вскроется ее связь с женатым человеком, которого сам Морган терпеть не может, одному Богу известно, до какой крайности доведет его гнев… Он ее уволит? Да, непременно уволит! И она пропадет.

Белль понимала, что, принимая приглашение на ужин в апартаментах Бернарда Беренсона, соглашается заняться с ним любовью. Она не вчера родилась. Она говорила, что ей двадцать четыре года, но в ноябре ей стукнет тридцать. И сколько бы Белль ни заявляла во всеуслышание о своей молодости, ни твердила, что ценит собственную свободу и не надо ей никакого мужа, она не собиралась засохнуть на корню и у нее не было ни малейшего намерения до конца своих дней оставаться девственницей. Многие мужчины заставляли ее сердце биться чаще. Но никто, если не считать Джуниуса, не волновал ее так сильно. Она принимала свое желание. Хотела завладеть Беренсоном, его телом и душой. Здесь их стремления сходились: она хотела ему принадлежать.

Поначалу они сближались урывками. Долгие рукопожатия, заговорщические взгляды, мимолетные прикосновения, когда, задевая рукав, оба чувствовали, как воспламеняется плоть под тканью. Каждый из них угадывал, как кружит голову другому и какой вихрь оставляет за собой. Это были не только пылкие чувства, но и обещание вечности.

Всей вечности – одна ночь.

Белль считала минуты, оставшиеся до этого мига, и страстное нетерпение оборачивалось пыткой.

Она знала, что у них всего несколько часов, чтобы любить друг друга. А потом? Больше ничего. Отсутствие. Пустота. Но она по крайней мере проживет эти несколько часов. Такого случая больше не будет. Теперь или никогда. До отъезда Б. Б. два дня, «Мавритания» уходит во вторник.

Белль тщательно готовилась к свиданию. Надела самое изысканное белье, надушилась самыми пьянящими духами. И все же из осторожности создала себе роскошное алиби. Она выходила из оперного театра, где весь Нью-Йорк видел ее в обществе двух старых верных рыцарей, Уильяма Лаффана и Чарльза Ланьера. Беренсон возвращался с раута у Асторов. Он сразу поднялся к себе в номер, она присоединилась к нему через несколько минут. И теперь он осторожно приподнимал длинную вуаль, скрывавшую ее лоб и волосы.

Он был настолько взволнован, что не смог ни усадить ее за стол, ни сам сесть напротив. Так и стоял, будто зачарованный. В конце концов Белль устроилась на диване. Взяла в руки валявшуюся там книгу: Бодлер.

– Прочитайте мне то, что вас трогает, – попросила она, стараясь говорить легкомысленным тоном.

– Вы правда этого хотите?

– Да. «Драгоценности».

Ее просьба помогла Беренсону опомниться. Он знал, что перед его чувственным голосом устоять невозможно. Читать стихи Бодлера – его главная тактика, заставлявшая женщин сдаться.

Чары подействовали, но поэзия лишь усилила волнение обоих. Раньше они успевали мимоходом сказать друг другу все, при каждой встрече добирались до главного, теперь же лишь обменивались банальностями и произносили что-то бессвязное.

За ужином паузы тоже затягивались. Беренсон, который, как правило, пил мало, налегал на бургундское, стремясь захмелеть. Напрасно старался – близость Белль лишала его блеска и живости. Что до нее, она, стараясь опьянеть, добросовестно глотала шампанское. Но на этот раз вино не делало ее ни веселой, ни словоохотливой. Даже сигареты, хотя они курили одну за другой, не помогали им расслабиться.

Оставшись наедине, двое смельчаков снова превратились в перепуганных подростков. Это выходило далеко за пределы обычного любезничанья, они равно горели желанием, но ни на что не осмеливались.

При этом Беренсон ни разу не усомнился в том, что она давным-давно пустилась во все тяжкие. Судя по тому, как Белль его соблазняла, она не могла быть невинной. Он не считал ее «доступной девушкой» – лишь беспечной и легкомысленной, как завоеванные им аристократки. И все же те были замужними или в прошлом состояли в браке. Они умели взять инициативу на себя. Ему и в голову не пришло, что Белль, которая так самоуверенно флиртовала, сексуально была слишком неопытна, чтобы его направлять.

Он вдруг почувствовал в этой юной женщине такую стыдливость, такую уязвимость, нечто настолько чистое и наивное, что перестал понимать, кто перед ним.

«Я так ясно помню каждую секунду этого вечера! – напишет она три года спустя. – Помню даже, как была одета, и свою прическу – ты говорил, что она тебе нравится. Помню, как ты обогнул мой стул, встал у меня за спиной и поцеловал мои волосы. Я не шелохнулась. Сделала вид, будто не заметила твоего поцелуя».

Она не прибавит к этому, что неутоленное желание в конце концов доведет их до безумия. Что неудовлетворенность будет распалять их и вскоре превратится в наваждение. Что в разлуке их страсть разгорится. И что сама она будет жгуче сожалеть об этой упущенной возможности.

Ужин закончился, а Беренсон так ничего и не предпринял после этого украденного поцелуя.

Сбитая с толку, не менее растерянная, чем он, Белль за десертом пролепетала, что ей пора идти. Он покорно проводил ее до дома.

Перед дверью, когда пришло время расстаться, на обоих навалилась тоска. Завтра возвращается Мэри. Прощание с друзьями, сборы… Послезавтра все будет кончено. Они больше не увидятся. Отчаянный порыв. Они поцеловались так пылко, как мечтали.

Теперь он прижимал ее к себе и не мог от нее оторваться.

– Поклянитесь, что будете мне писать, – торопливо шептал он. – Рассказывать обо всем, что делаете. Час за часом. В мельчайших подробностях. Каждый день. Я хочу знать о вас все. Обещайте, Белль, обещайте.

– Я вам это обещаю.

– Вы будете писать мне каждый день, – повторил он. – И я тоже.

– Да. Вы тоже будете рассказывать мне обо всех сокровищах, которые найдете… Обо всем, что нравится вам на этой земле. До тех пор, пока мы снова не увидимся.

– Вы ничего не будете от меня скрывать, – потребовал он. – Я хочу, чтобы вы были моей, вся целиком. Я должен знать, что вы думаете, что чувствуете. Должен понять ваше сердце.

– Мое сердце? Оно уже принадлежит вам.

– Докажите это. Пишите мне так, как я прошу, рассказывайте мне, с кем встречаетесь. Пишите о людях, которые вам нравятся. О тех, кто вам интересен. Я жажду вас, вашей души, всех ваших секретов!

17 марта 1909 года. Роковой день отъезда. Белль запомнит его на всю жизнь. «Мне казалось, что солнечный свет и тепло навсегда остались в прошлом».

Не в силах преодолеть отчаяние, не в силах проводить Беренсона до причала, она закрылась у себя в комнате и стала ему писать, как обещала, исписывала страницу за страницей крупным неровным почерком.

Первое из этих шестисот одиннадцати писем будет датировано «ночью того дня, когда ты меня покинул».

«Желанный мой, я пытаюсь осознать, что меня ждет: часы, месяцы, годы без тебя. Примириться с твоим отсутствием – значит, примириться с тем, что я навсегда останусь безутешной. Примириться с этим быстро – или сойти с ума. Потому что на самом деле я все время представляю себе, что могло бы быть!»

Она приходила в библиотеку, оплачивала счета, принимала посетителей, но душу утратила. Вкус к жизни возвращался к ней лишь на время близости с ним, перед листками шелковой бумаги с напечатанным на них единственным словом, ее именем – Белль. Эту бумагу она заказала и использовала только для писем ему.

«Я даю себе клятву больше не мечтать о тебе, – писала она за закрытой дверью. – О нас. О том, что мы могли бы делать, о чем могли бы говорить, кем могли бы быть. Я знаю, что плоды моего воображения меня погубят. Но я целую твои глаза, твой рот, и я нарушаю данные себе обещания забыть твое лицо. Как бы мне хотелось, чтобы ты схватил меня и унес на другой край мира, туда, где мы могли бы учиться познавать жизнь и узнавать друг друга! Но я остаюсь здесь, в постели, и бодрствую ночи напролет, бессильная перед своим унынием».

Беренсон испытывал те же страдания.

Закрывшись в кабинете на своей тосканской вилле, он исписывал по шесть-восемь страниц в день. Искусный и необузданный сочинитель писем, он забрасывал Белль живыми и нежными посланиями, рассказывая о малейших своих действиях и чувствах. Он был так хорош, что не мог не заинтересовать и не тронуть ее! Описания виденных им картин, рассказы о прочитанных книгах, сплетни о людях из мира искусства, забавные истории об итальянских княгинях, с которыми он встречался на флорентийских виллах. Признания в любви и в терзаниях.

К его страсти примешивались сожаления, к страху – упреки.

Упрекал он самого себя – как, почему он не сумел овладеть Белль Грин, не взял ее во время их свидания в «Вебстере»? Обвинял ее – как, почему Белль не отдалась ему, как отдавалась другим?

Возвращение в Италию Беренсон воспринимал как неудачу, хотя достиг всех целей своей американской поездки. Завязавшиеся отношения с коллекционерами-миллионерами позволяли ему безмятежно смотреть в будущее. И хотя он еще не подписал контракт с братьями Дювин – крупными торговцами, обосновавшимися в Нью-Йорке, Лондоне и Париже, – которые будут платить ему фантастические проценты с каждой картины, проданной благодаря его атрибуции, нынешние комиссионные все равно позволяли ему жить безбедно. Он мог позволить себе спокойно реставрировать I Tatti – свою роскошную ренессансную виллу на холмах Фьезоле.

Стук молотка, отключение воды, пыль, краска – весна 1909 года стала для него кошмаром. Мэри наблюдала за работами, иначе говоря – превращала его жизнь в сущий ад. В доме невозможно было находиться. И в довершение всего она влюбилась в их архитектора. Этот роман полностью ее поглотил, что не давало покоя Беренсону. Если это настигшая его расплата, то она невыносима.

Одно дело – то, что жена поощряет его любовные приключения. Она первая ему изменила, и ему пришлось мириться с ее неверностью. И совсем другое – что она пренебрегает его благополучием, комфортом, здоровьем, что она забросила его из-за мимолетного увлечения молодым красавчиком.

Их супружеские отношения, давным-давно превратившиеся в партнерство, портились.

Он враждебно относился к жене, и это действовало на него угнетающе. Вернувшись из Соединенных Штатов, он начал воспринимать ее как препятствие своему счастью. Для него стала невыносимой ее манера разговаривать, есть, двигаться. Мэри его раздражала. Ее рост, вес, голос…

Он мечтал о Белль.

Он сумел отвлечься от нее, лишь отправив ей великолепный подарок: издание сказок «Тысячи и одной ночи» XVIII века в переводе Галлана, дополненном эротическими текстами, переведенными Жаком Казотом, в мозаичном переплете работы Паделу Младшего.

«Ты не представляешь, как я обрадовалась этим шестнадцати книгам от тебя, – восторженно писала она. – Я получила их, когда была одна в Библиотеке Моргана, в моей библиотеке. Я уселась на ковер по-турецки со всеми томами, какие могла удержать в руках, еще несколько пристроила между колен, а остальное разложила веером вокруг себя. И наугад открыла первую книгу: “Ожидание”».

«Странный подарок – “Тысяча и одна ночь”», – улыбаясь, думала Белль.

Для того, чтобы скоротать время? Или это намек на ту ночь, которую они когда-нибудь где-нибудь непременно проведут вместе.

Но когда?

В «ее» библиотеке обстановка была не менее напряженной, чем на вилле Татти. Эмоциональное равновесие Джея Пи Моргана всегда было неустойчивым, но весной 1909 года и он переживал кризис, с которым не мог справиться. Его дочь Энн поселилась вместе с женщиной.

Эта дама была лет на двадцать старше Энн, звали ее Бесси Марбери. Чудо природы. Мисс Марбери была в то время крупнейшим литературным агентом в мире, а также импресарио и организатором театральных постановок. Она представляла интересы Сары Бернар, Эдмона Ростана, Викторьена Сарду и Оскара Уайльда, с которым тесно дружила. Она тогда уже жила с другой женщиной, Элси де Вольф, блестящим декоратором интерьеров. Элси оформила салоны «Колони клаб», соосновательницей которого была Энн Морган, и декорировала личные апартаменты крупного коллекционера Генри Клэя Фрика. Кроме того, Бесси и Элси только что купили во Франции виллу «Трианон», особнячок в нескольких шагах от маленького замка Марии Антуанетты. Энн финансировала обновление этого храма, куда стекался весь Париж. Теперь мисс Морган стала одной из колонн в основании того, что художники и писатели называли «Версальским триумвиратом». Одной из трех сапфических граций, чьи придворные собирались в бывших садах королевы.

И, как будто этого заграничного скандала было недостаточно, Энн поддерживала здесь, в Нью-Йорке, забастовку работниц текстильной промышленности. Она использовала могущество своей фамилии, чтобы заставить хозяев сдаться, а богатство – чтобы поддерживать профсоюзную борьбу.

Может быть, если бы отец и дочь могли поговорить между собой, они бы друг друга поняли. Они равно сострадали чужим бедам, равно были наделены энергией, смелостью, гордостью и упорством в отстаивании своих убеждений. До такой степени, что ни один из двоих никогда не согласился бы уступить другому. Результат: война и разрыв.

На долю Белль выпала задача облегчать страдания Джея Пи Моргана и восполнять отсутствие Энн, предоставив себя в полное его распоряжение. Закрывшись с ним, как у них было заведено, в Западной комнате, она старалась его развлечь. Они говорили обо всем подряд. О книгах, о людях, о политике, об избрании нового президента, Уильяма Тафта. Белль очень нравилась роль фаворитки, но эти отношения хозяина и наперсницы начинали ее тяготить. Связь была односторонней: со своей помощницей Морган делился всем, но она не могла доверить ему ничего личного. Ни словом не обмолвилась о своей любви к Бернарду Беренсону. Большому Боссу уже требовались ее дни, вечера, все ее воскресенья. И тиски постоянно сжимались.

Окончательно лишили ее свободы три письма, три бомбы, которые Джуниус прислал из Мюнхена в конце лета 1909 года. Первое предназначалось Дорогой Джози, она получила его в середине августа в Конститьюшн-хилл; второе – дяде, на его яхту в Ньюпорте; третье – библиотекарше Моргана.

Джуниус сообщал, что больше не вернется в Соединенные Штаты. Что он покидает жену, детей и свою работу в Банке Моргана. Что он окончательно порвал со своим прошлым. Что он поселился в Париже. И прибавлял, что по-прежнему их любит, но больше видеть не хочет. Во всяком случае пока. Вплоть до новых распоряжений.

Эти три неожиданных письма разрушительно подействовали на их адресатов. Почему он с ними порвал? Ни у кого из них не было об этом ни малейшего представления. А Джуниус ничего не объяснял. Он писал холодно. Обдуманно. И категорично.

Джози держала свое огромное горе при себе. Но Джей Пи Морган дал выход боли, впав в неистовую ярость. В его семье так не поступают! Не бросают жену у всех на глазах. Если Джуниус увлекся другой, то вполне мог бы потихоньку ее содержать. Нельзя запретить человеку влюбиться и стремиться к счастью. Но это, это! Открытый разрыв, позор, скандал!

Он всегда был более близок с Джуниусом, чем с родным сыном. Даже пылко любил племянника. И думал, что тот его обожает. У них были общие интересы, одинаковые вкусы. Все книги библиотеки Моргана прошли через руки Джуниуса. Ни одна коллекция рисунков и гравюр не миновала его взгляда. Рембрандт, Дюрер. Двадцать лет общности, а теперь Джуниус его бросает.

Джей Пи засыпал Белль вопросами. Ей пришлось признать, что и она ничего не знает. Или очень мало.

Джуниусу было скучно с Дорогой Джози все восемнадцать лет их брака: в этом сомнений не было. А насчет всего остального… Она все время видела, что он очень близок с обоими детьми. Что же он такое пережил, чтобы до этого дошло? Какие секреты скрывал? Она вспоминала его ночные вылазки, когда он шел через поля вокруг Принстона с пистолетом в кармане к тем, кого ласково называл «своими родными бродягами».

Но какое это имеет отношение к его теперешнему поступку?

Она, по сути, не знала его. Вероятно, никогда не понимала. Она думала, будто у них особенные отношения. А теперь оказывалось, что их сообщничество – поверхностное. Кем на самом деле был Джуниус? Тайна.

Однако в последние годы он не переставал ей писать. И даже передавал приветы от Куорича из Лондона и Грюэля из Парижа, когда бывал у них. А теперь, после этого необъяснимого послания, больше не отвечает, хранит молчание.

Джуниус, ее наставник, ее первая любовь, тот, кого она считала близким другом, ее бросил. Разлука с ним, прибавившись к расставанию с Беренсоном, ее добивала. Она, как и Морган, чувствовала себя преданной.

Джей Пи твердил, что племянник для него умер. Что у него осталась только мисс Грин. При мысли о том, что она может к кому-то привязаться и отдалиться от него, он начинал свирепо ревновать.

– Если бы я был моложе, – спросил он в конце августа, – мог бы я вам понравиться?

Он никогда на эту тему не заговаривал. В их взаимной привязанности и намека ни на что такое не было. Почувствовал ли он, что у него появился соперник? Что кто-то вторгся в его заповедные земли? Что кто-то или что-то угрожает его всемогуществу?

Она предпочла отшутиться.

– Вы? Моложе? Дайте подумать… Мне кажется, я бы и на сто метров к вам не подошла.

– Но, – продолжал настаивать он, – будь мне на тридцать лет меньше, вы бы больше меня любили?

Она расхохоталась.

– Вот уж точно нет! Я бы немедленно сбежала из библиотеки. Вы были бы слишком опасны!

Это ему польстило, он был доволен, но вцепился в нее еще крепче.

Осторожность. Хитрость. Упорство. Она вела против Моргана окопную войну, добиваясь, чтобы он снова отправил ее в Европу. Разумеется, она не говорила ему ни о Флоренции, ни об Италии – доказывала, что ей снова надо поехать в Лондон, на новый аукцион «Сотбис». Она боролась за это без передышки.

– В Лондон? Опять? Да вы только что оттуда!

– Вы, как всегда, преувеличиваете, мистер Морган, я вернулась оттуда больше полугода назад. А эти торги должны быть намного интереснее, чем аукцион лорда Амхерста.

Он вгляделся в названия, которые она пометила.

– Вы правы! Список невероятный. Дайте мистеру Куоричу распоряжения насчет интересующих нас вещей. Он очень умен и способен без труда представлять наши интересы.

Она не сдавалась.

– В своем последнем письме мистер Куорич предлагает нам самим изучить состояние инкунабул. До осени.

– Хорошо, я посмотрю. Как раз буду на Принсес-Гейт в это время.

– Хотите ли вы, мистер Морган, чтобы я поехала с вами?

– Я бы очень хотел, мисс Грин, очень! Но нельзя же нам обоим одновременно покинуть библиотеку.

– Вы правы. Не обоим. Конечно. Возможно, я поехала бы в августе или даже теперь, прямо сейчас, поскольку вы…

Он нахмурился и заговорил другим тоном.

– Я на полгода предоставляю вам полную независимость, – рявкнул он. – В мое отсутствие вы вольны делать все, что пожелаете. А пока я в Нью-Йорке, вы, может быть, постараетесь не создавать у меня впечатления, что вам хотелось бы оказаться в другом месте!

Он готов был взорваться. Она отступила.

«О, мои желания, мои тщетные желания!» – сетовала она, взявшись за ежедневное письмо.

«Я измеряю отделяющие меня от тебя тысячи километров с зоркостью, какой у меня никогда не было. Ты кажешься мне таким далеким. Недостижимым. Я даже не могу послать тебе через сферы мой дух, чтобы пожелать тебе доброй ночи, настолько я чувствую себя в тюрьме. И такой одинокой».

Женевьева видела, что она пропадает, но не задавала вопросов и не высказывалась. И все же не могла закрыть глаза на то, что встреча с этим господином глубоко потрясла ее дочь. Как не тревожиться, если Белль потеряла сон, нервничала, ее терзала безысходная страсть.

Но что мать могла бы ей сказать, чтобы облегчить ее горе? Что Беренсон женат? И что, даже будь он свободен, Белль не могла бы выйти за него замуж?

Женевьева знала, что у ее детей всегда будут две отдельные жизни. Внешняя, с которой они блестяще справлялись: каждый преуспевал в выбранной области. Рассел стал инженером, Белль работала в Библиотеке Моргана, другие дочери преподавали… И внутренняя жизнь, которую они вели в замкнутом пространстве дома, друг с другом. Со своей тайной.

Хвала небесам, ни Луизе, ни Этель еще не пришлось отказываться от дорогих им людей. Но что будет, если и они тоже влюбятся? И осознают невозможность с кем-нибудь связать свою жизнь. Брак для них недостижим, кого бы они ни полюбили, белого или черного.

Удачно вышло, что воздыхатель Белль живет за тысячи километров от нее. Женевьева не сомневалась, что на расстоянии эта страсть в конце концов угаснет. Но другие ее дочери? А Рассел?

Едва вернувшись из Европы, она узнала тревожную новость. Некий нотариус поместил в The New York Times объявление: он желал найти наследников черного активиста по имени Исайя Уэрс, скончавшегося в 1905 году. Речь шла о цирюльнике из Филадельфии. Половина его состояния должна была отойти его кузену, мистеру Ричарду Гринеру, половина – двоюродному племяннику, мистеру Расселу Гринеру. Первый, вернувшись из Владивостока, явился за своей долей. Но он не получит наследство до тех пор, пока мистер Рассел Гринер не скажет, принимает ли он полагающуюся ему часть или официально от нее отказывается. Рассела настоятельно просили связаться с душеприказчиками мистера Уэрса в Филадельфии. Или с его отцом, проживающим у сестер Платт, по адресу: Чикаго, Эллис-авеню, 5237.

– Папе всегда нужны были деньги, он захочет возобновить отношения с Расселом! – испугалась Луиза.

Семья ждала возвращения Белль и матери, чтобы обдумать этот вопрос. И теперь они то и дело совещались под лампой в гостиной.

– В объявлении нотариуса не сказано, сколько составляет моя доля, – говорил Рассел.

Он постоянно возвращался к этой теме. И со временем споры стали ожесточенными.

– Хватит мечтать, – вспылила Белль.

– Кто бы говорил! С тех пор, как уехал твой Б. Б., ты грезишь наяву, милая моя.

– Ничего подобного. И если ты думаешь, что кузен Уэрс был миллионером, то ты ошибаешься.

– Тем не менее, когда маме нужны были деньги, она занимала их у него. Кто знает, сколько мне достанется?

– Да какая разница! – взорвалась Белль. – Ты будешь сидеть тихо, Рассел, даже если это золотое дно. Просто забудь.

Брата начинали всерьез раздражать тон Белль и ее манера строить из себя главу семьи. Она решила, что ее новый социальный статус и жалованье дают ей право приказывать другим. Конечно, сестра оплачивала все расходы. Вопрос об этом даже не вставал: она была самой богатой – она платила за всех. Но это не означало, что она должна воображать себя Большим Боссом и всех тиранить.

Женевьева старалась сгладить шероховатости, и ей это удавалось: родственные узы брата и сестры оставались прочными. Но жить вместе в квартире на 115-й улице становилось трудно. Согласится ли Рассел отказаться от предназначенного только ему подарка судьбы? Устоит ли перед зовом сирен или попадется в ловушку, потребовав своей доли?

Опасность была так велика, что Белль, слишком измученная страданиями, отказывалась об этом думать. Она сама вела слишком суровые битвы с собственными желаниями, чтобы размышлять об искушениях, которым мог поддаться Рассел. Сейчас ее трогали только письма, десятками приходившие из Италии.

«Я бы так желала – но что значит желать? Нельзя желать, чтобы горы рассыпались, – сокрушалась она. – Я бы так хотела, чтобы ни у какой другой женщины не было прав на тебя.

Вот видишь, Огонь мой, Fiamma mia, на самом деле я всего лишь несчастная, очень ревнивая девушка. Совершенно не уверенная в том, что значит для тебя так много, как ты ей говоришь».

И все же бессонными ночами она пыталась взять себя в руки и рассуждать. «Ну подумай. Сколько дней ты знала этого человека? Меньше месяца. И сколько раз вы виделись наедине – по-настоящему наедине? Три, считая ту ночь, когда ты хотела ему отдаться».

На память ей приходила клятва никогда не иметь детей, клятва, которую они с братом и сестрами когда-то дали друг другу. Вопрос, который они больше никогда не обсуждали, но наедине с собой продолжали об этом думать. Пойти на риск и забеременеть от Бернарда Беренсона? Родить черного ребенка от такого человека, как он? Ее в дрожь бросало при одной мысли об этом. Ужас.

«Вот видишь, девочка моя, это история без будущего. И ты счастливо всего этого избежала в “Вебстере”. Ты должна благодарить небеса вместо того, чтобы ныть.

От своей любви к нему возьми то, что жизнь может тебе дать. Выбирай лучшее, как говорил Апсон… Не меньше и не больше. Ни драмы. Ни сцен. О таком наставнике можно только мечтать. Он может всему тебя научить. Принимай то, что он тебе дает, воспользуйся этим по максимуму… Чуть полегче, черт возьми!»

Напрасный труд. Осенью 1909 года стендалевская «кристаллизация»[34] заставляла страдать влюбленных по обе стороны Атлантического океана.

Девять месяцев.

Теперь Беренсон постоянно твердил, что ненавидит виллу Татти, ненавидит Флоренцию, ненавидит Италию, что он уедет на край света и больше знать всего этого не хочет. Мэри говорила, что его околдовали. Он ничего не видел, ничего не чувствовал, он был одержим навязчивой идеей.

Его терзала ревность. Он не верил, что Белль не может к нему приехать. И даже слышать не хотел, что Морган ее не отпускает. Сколько она ни объясняла ему, что она – working girl[35]; сколько ни повторяла, что не может каждое лето отправляться в Европу, как все его богатые подруги; что она, poverina[36], вынуждена играть роль королевского шута, чтобы не потерять работу, потому что другой такой ей не найти никогда, – он упорно не понимал. Причины, по которым Белль не приезжает к нему, он считал отговорками: на самом деле у нее нет ни малейшего намерения сделать их связь реальной.

«Ты просишь с обратной почтой прислать тебе мой дневник. Это разрозненные заметки, лишенные всякого интереса, – упиралась она. – Я пишу в своем дневнике то, что не решаюсь произнести вслух, – неподобающие, ужасные, возмутительные вещи, которые меня забавляют. Потому что во всем, что я делаю, во всем, что я думаю, всегда таится ухмылка».

Что, если эти «неподобающие» мысли, забавлявшие ее, касались его недовольства и досады? Он этого опасался.

Беренсон отправил к ней свою младшую сестру Сенду, приехавшую в Нью-Йорк.

Взволнованная встречей с Б. Б. через такую близкую родственницу Белль расстаралась, чтобы угодить и понравиться ей. И молодые женщины так чудесно поладили, что Сенда описала мисс Грин как одну из королев города. По ее словам, Белль каждый вечер где-то бывала и знала всех на свете.

«Я только что вернулась из Нью-Йорка, – писала она брату 28 января 1910 года, – где очень много развлекалась. И таким замечательным сделала мое пребывание там твоя подруга Белль Грин. Она пригласила меня в свою ложу в оперном театре. Перед спектаклем мы с ней пообедали, а после она устроила для меня ужин со своими друзьями. И организовала завтрак в мою честь в “Колони Клаб”. Она много раз приглашала меня провести вечер в других местах, куда я, к сожалению, не могла пойти. Меня очень тронуло то, как мило она все это делала. Она кажется мне настоящей американкой, как ты ее описываешь. А главное, я никогда не встречала настолько живых, веселых и энергичных людей. Она пригласила меня посетить Библиотеку Моргана и показала “Эндимион” и рукопись “Сонетов” Китса. Я прочла последние слова, написанные рукой поэта и адресованные его возлюбленной, этой глупой девице. А когда я увидела портрет работы Гирландайо, со всеми этими его бородавками на носу, то невольно подумала, что мистер Морган поразительно на него похож».

Это письмо, которое должно было его порадовать – Сенда благодарила Б. Б. за то, что он познакомил ее с интересным человеком, – вызвало взрыв негодования. Ах, значит, Белль весела? Белль развлекается? Она решительно насмехается над ним. Он всегда это подозревал. Как смеет настолько свободная девушка уверять, что кто бы то ни было стесняет ее в действиях? Что бы она там ни говорила, она может путешествовать в свое удовольствие. Разве не приезжала она в Бостон, чтобы увидеть созданную им самим коллекцию Изабеллы Стюарт Гарднер?

Белль объяснила поездку в Массачусетс своим желанием, потребностью увидеть картины, которые он полюбил, все выбранные и купленные им творения. Способ быть с ним – хотя бы духовно. И она не сдерживала восторга перед трофеями Б. Б., говоря о красоте его Веласкеса, его Рафаэля и его терракотовой Мадонны. Ее письмо воспевало все шедевры, которые он заполучил для миссис Гарднер.

Изабелла же в письме, датированном концом 1909 года, рассказывала ему о визите библиотекарши мистера Моргана совсем по-другому. Если мисс Грин действительно ахала от восторга, глядя на ее коллекцию, то, едва вернувшись в Нью-Йорк, все раскритиковала. И мисс Грин мало было обругать произведения искусства: во время светского ужина она позволила себе высмеять их владелицу. Один из сотрапезников передал Изабелле ее слова. Эта девчонка изобразила ее безвкусной женщиной, до того скучной и до того глупой, что она, Белль, отклонила приглашение осмотреть остальную часть дома. Выдумки! – возмущалась дама из Бостона. Их встреча прошла не так, совершенно не так! Служащая Моргана плетет небылицы.

Миссис Гарднер закончила свое послание к Б. Б. двумя вопросами: «Что вы думаете об этой особе? Вы ее знаете?»

Если саркастичные замечания Белль насчет шедевров из коллекции Гарднер были правдой, понятно, что это не порадовало Беренсона. Как она посмела прилюдно критиковать его меценатку, заказчицу, его витрину и знаменосца, ту, на чье могущество в основном и опиралась его карьера? Джей Пи Морган был в Америке главным соперником миссис Гарднер во всем, связанном с искусством. Эти коллекционеры друг друга ненавидели. Как Белль посмела вот так предать Б. Б.?

Он благоразумно поостерегся рассказывать своей корреспондентке, насколько хорошо знал «эту особу». Тем более что миссис Гарднер закончила свое письмо такими словами: «Все дело в том, что эта девица – метиска и, как все метиски, не может удержаться от того, чтобы соврать».

Откуда миссис Гарднер это взяла? Загадка. Но что верно, то верно, когда враги Белль хотели ее сразить, они цеплялись к цвету ее кожи. Мисс да Коста – полукровка? Бездоказательные нападки. Наугад. Но, если кому-нибудь вздумается копнуть глубже, с ее секретом будет покончено.

Как ни странно, Беренсона задели не слухи о происхождении Белль, страшные слухи, которые тогда начали ходить. То, что она может оказаться полукровкой, вообще не произвело на него никакого впечатления. До него Бодлер любил Жанну Дюваль. И достаточно хорошо себя знал для того, чтобы понимать: его чарует в Белль большей частью ее экзотичность. Нет, Б. Б. потрясло то, что его подозрения подтвердились: Белль оказалась обманщицей. А он, болван, почти год позволял себя дурачить. Она притворялась пылко влюбленной, а на самом деле не любила его. Манипулировала им. Нет, она его не любила.

Сомнение не только не унимало его страсти, но еще больше распаляло его. И ответы Белль на его обвинения делали его терзания нестерпимыми.

За его письмами с оскорблениями следовали послания с извинениями, он обдавал Белль то холодом, то жаром, и она силилась избегать страданий.

«Я пытаюсь победить уныние, говоря себе, что ты, несмотря ни на что, интересуешься моей жизнью, как еще два или три достойных человека. Я ищу опору в достоинствах и добродетелях моих друзей, чтобы не забывать о собственных».

Способ напомнить ему, что она должна жить дальше.

У него-то есть жена, вилла, дела, его книги, его путешествия. А у нее? Ее библиотека. И ее рисовка. На оскорбления Беренсона она отвечала вызовом.

Да, она старается каждый вечер где-то бывать. Да, она стремится заводить новых друзей. И даже познакомилась с женщиной, которая ее очаровала, такой, какие нравились ему: финансово самостоятельной, не зависящей от богатства мужа. Женщина, называвшая себя безнравственной, но имевшая собственные ценности, которым не изменяла. Бессовестная, но игравшая в открытую. Обладавшая редким цинизмом и несравненным юмором. Женщина, которая неслась по жизни во весь опор. Развелась. Снова вышла замуж. Писала книги и пьесы, имевшие успех. Принимала в своем доме на Лонг-Айленде всю нью-йоркскую богему, актеров, журналистов, издателей.

Куда более интересное общество, чем кружок престарелых поклонников Белль. Тем более что в ноябре прошлого года от кровоизлияния в мозг умер Уильям Лаффан – погрузив Джея Пи в горе новой утраты, – и она не могла встречаться наедине с Чарльзом Ланьером.

В письмах к Беренсону она называла свою новую подругу Этель Белая, чтобы отличать ее от Этель Черной, близкой подруги Б. Б., которую Белль не любила. И от Этель Элис, обожаемой сестры, которую тоже обычно именовали просто Этель.

Этель Белую на самом деле звали Этель Уоттс Мамфорд, в свете – Этель Грант.

Они вместе ходили в галереи современного искусства. Этель приобщала ее к новой живописи, которой Белль не знала. Они побывали на первой выставке Матисса в Нью-Йорке и восхищались им. Его галерист, Альфред Стиглиц, даже предложил, чтобы художник в следующий свой приезд в Нью-Йорк изобразил их обнаженными. Белль согласилась. Но со спины. Что Б. Б. об этом думает?

Весной 1910 года она явно начала оживать. Беренсон потребовал, чтобы она рассказывала ему о себе во всех подробностях, и она повиновалась. Однако выполнение обещания не произвело ожидаемого действия. Катастрофа.

«Сегодня я получила твою телеграмму и два письма, где ты обвиняешь меня, называя ужасной шельмой, – писала Белль со смесью боли, сарказма и искренности. – Ты называешь меня манипуляторшей. Ты прав. Потому что нет женщины, которая настолько была бы скована. Я кажусь дерзкой, непосредственной и свободной, но это только видимость. Хочешь, чтобы я сказала тебе, как на самом деле? Я постоянно себя контролирую, чтобы не потерять все. Ты даже не представляешь, насколько я держу себя в узде!

Ты говоришь, я только и думаю об удовольствиях, только и делаю, что развлекаюсь. Не стоит так яростно и так злобно меня в этом упрекать. Потому что мои поступки – то, что я вроде бы делаю и вроде бы говорю, – не имеют никакого значения.

Для меня имеет значение лишь то, чего не видно; для меня имеет значение лишь то, чего не слышно. Свою настоящую жизнь, свою подлинную жизнь я веду в темноте. Внутри себя и для себя.

За занавесом моей души».

Важная исповедь.

Но если она и старалась успокоить его признанием, что она не та, кем кажется, то своей цели не достигла. Белль растревожила его своими признаниями. Теперь он уже не сомневался, что у нее есть от него секреты, что она от него ускользает.

Бернард Беренсон, снедаемый бессилием и ревностью, впадал в неврастению.

Год и три месяца.

Библиотека Моргана. Все остальное значения не имело.

«Мой босс – самый изматывающий человек, какого я знаю. Он уверяет, будто любит во мне личность. Но отнимает меня у меня самой. Как будто я – перчатка, которую нужно снимать в его присутствии… Снимать и протягивать ему, потому что эта перчатка ему нравится».

Она старалась ему угодить. Льстила. Уступала его желаниям. Повиновалась прихотям. Жертвовала ради него собственными удовольствиями, уик-эндами в Ньюпорте у Вандербильтов, балами у Асторов. Всем. В обмен на месяц – одной, без свидетелей, без дуэньи – по ту сторону моря.

Морган не уступал.

Конечно, он продолжал приобретать сокровища, которые вызывали безумный восторг его библиотекарши, в частности манускрипт Х века – басни Эзопа – и Библию того же времени, иллюстрированную тремя сотнями миниатюр необычайной красоты. Но доставало ли этого, чтобы навсегда привязать к нему Белль? Они все еще были едины в своей страсти к редким книгам, но Джей Пи чувствовал, что если и не потеряет ее в конце концов из-за своих требований, то она, по меньшей мере, перестанет радоваться его близости. Он дорожил ее привязанностью, ища способ доказать ей свою любовь поступком.

Потому Морган и пригласил ее в Хартфорд, где открывали памятник его отцу на городском кладбище. Этот в высшей степени символический жест возводил ее в ранг члена семьи. Теперь мисс Грин была не только его оплачиваемым доверенным лицом, но и близкой подругой.

После церемонии у гробницы Морганов, где Джею Пи самому предстояло когда-нибудь упокоиться, он был печален и задумчив.

Возвращаясь в Нью-Йорк в личном вагоне, он попросил Белль сесть вместе с ним в дальнем углу. Все его родные пили чай в центре салона. Стулья, обтянутые красной кожей, корабельные часы, буфет орехового дерева, на окнах зеленые занавески, украшенные монограммой «Дж. П. М.». Самые младшие смотрели с задней площадки на убегавшие вдаль сельские пейзажи.

Морган о чем-то размышлял. Белль не нарушала молчания.

– Мой отец покинул нас в возрасте семидесяти семи лет, – в конце концов пробормотал он, – а мне скоро исполнится семьдесят три. Мы должны подготовиться к моей смерти, мисс Грин, да, мы должны об этом подумать…

Он вытащил из кармана пиджака несколько сложенных листков, развернул их на круглом столике, у которого они сидели.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне составить завещание. Я уже написал его, но желал бы прочитать вам, чтобы мы вместе его исправили.

– Я очень тронута вашим доверием, мистер Морган, – смущенно ответила Белль, бросив взгляд на его жену и детей, сидевших в нескольких шагах от них. – Но уверены ли вы, что меня это касается?

– Совершенно уверен. Я хотел бы знать, устраивает ли вас то, что относится к вам. «Статья XVII: я завещаю мисс Белль да Коста Грин, моей верной и преданной библиотекарше, сумму в пятьдесят тысяч долларов…»

Белль вздрогнула: пятьдесят тысяч долларов! Безумные деньги. Морган заметил ее изумление, и глаза у него заискрились:

– Подождите, это еще не все. «Хотя я не смогу контролировать действия моих наследников, я прошу их оставить мисс Белль да Коста Грин в должности управляющей моей библиотекой пожизненно. И платить ей жалованье, которое никогда не будет меньше того, что она получает на момент моей кончины…» Вам это подходит?

– Подходит ли это мне?

У Белль перехватило дыхание. Будь ее воля, она бросилась бы Моргану на шею и расцеловала его. Он покровительствовал ей сейчас и хотел защитить в будущем. Ее переполняла признательность, она сидела как на иголках. Морган продумал все до мелочей, чтобы ее обезопасить.

Как его за это отблагодарить?

Благодарность, привязанность, выгода – вот чем он ее держал. И эта щедрость, эта явно патерналистская доброжелательность давали ему право на любую тиранию.

– Мне очень хотелось бы познакомиться с вашей семьей, мисс Грин.

Лето 1910 года, второе лето разлуки. Зной наваливался на редких пешеходов, бредущих по Пятой авеню. Нью-Йорк опустел. «Блондинки» Джея Пи Моргана устремились на модные курорты, в Ньюпорт или Такседо. Этель Грант только что отправилась вместе с мужем в Европу, где они собирались пробыть до осени. Даже Тёрсти уехала к родным.

Оставшись в одиночестве в библиотеке, в сердце своей жизни, Белль воспользовалась затишьем, чтобы привести в порядок бумаги. Она рассчитывала, что Джей Пи Морган на своей яхте, но вот он – ввалился к ней в кабинет.

– Я знаю, как вы привязаны к вашей матушке, – заговорил он, – и был бы очень рад с ней познакомиться.

– Знакомство с вами стало бы для мамы огромной честью, мистер Морган. Она знает, чем я вам обязана и как вас люблю.

– Почему бы ей не прийти сюда и не выпить с нами чаю?

– Ее нет в городе. Я отправила родных отдыхать в Такахо.

– Значит, едем туда!

Ее как холодной водой окатили. Мистер Морган – в домике, который она сняла для брата и сестер? Он настаивал:

– Такахо в двух шагах отсюда. Меньше двадцати километров. Поедем на машине, а по пути захватим Ланьера и вместе пообедаем.

Паника.

– Мне кажется, это будет несколько сложно, мистер Морган.

– Да нет же, мисс Грин, нет-нет, для вас нет ничего сложного, вы умеете решать все проблемы.

В Такахо телеграмма от Белль посеяла смятение. Принимать Джея Пи Моргана? Сегодня вечером? В бунгало посреди деревни, ничем не напоминающей курорт? Принимать самого Моргана даже не у себя дома, а здесь, где они ходят полуодетые и босые!

Суета.

– Здесь очаровательно, – одобрил Морган, оглядев качалки на деревянной веранде и длинный стол, который Женевьева накрыла в огороженном саду.

Бумажные фонарики, полевые цветы и клетчатая скатерть. Она выполнила указания дочери. «Делать ставку на естественность». Давний совет Джуниуса. Поскольку ни обстановка, ни блюда не могли соперничать с тем, к чему привык Морган, ему предлагали пикник на лужайке.

– Белль, вы никогда мне не говорили, что у вас такие обворожительные сестры и мама, – подхватил Ланьер.

Как на самом деле выглядела ее семья в глазах этих магнатов? Какое впечатление производила?

Ее терзала одна мысль.

Не означает ли эта странная прихоть Джея Пи Моргана – безотлагательно, сегодня же вечером познакомиться с ее родными, – что он хочет увидеть, какого цвета у них кожа? Он никогда, даже отдаленными намеками не затрагивал эту тему. Конечно, он очень мало общался с черными. И, вероятно, знал лишь одного черного своего уровня – выпускника Гарварда. Если допустить, что Морган его помнил, за эти последние пять лет у него не было никакого повода связать Ричарда Гринера со своей библиотекаршей. Ему что-то нашептали, и он забеспокоился?

Этот вопрос не давал ей покоя всю дорогу от Мэдисон-авеню до главной улицы Такахо.

Она пыталась представить себя и своих близких со стороны. Посмотреть на свой клан чужими глазами.

С Луизой проблем никаких. Она выглядит настолько прилично, что не могла не понравиться Дж. П. Моргану. Кроме того, она блондинка и очень хорошо сложена. И то и другое наверняка поможет ей завоевать его расположение. Тем более что она интересуется литературой и умеет поддержать разговор. Этель? С ее длинными, струящимися по спине льняными волосами она тоже имеет некоторые шансы приглянуться Моргану. Этель – ее второе я. Из всех сестер она ближе всего к Белль. Не внешне – здесь между ними нет ничего общего. Белль считала, что младшая сестра в тысячу раз красивее. Но они обе одинаково живые и энергичные, одинаково склонны к игре. Тедди? Вот Тедди – другое дело. Невоспитанная девчонка, по мнению Белль. Во всяком случае самая необразованная в семье.

Что касается Женевьевы, она так хорошо усвоила лондонские обычаи, что превосходно справлялась с ролью аристократки из респектабельной виргинской семьи.

Каким-то чудом Рассела дома не оказалось. Он всегда очень враждебно относился к Моргану. Одному Богу известно, как брат отреагировал бы на то, что Большой Босс так бесцеремонно напросился к ним в гости. И Рассел был самым «португальским» из всех, таким же смуглым, как и сама Белль.

В своих костюмах яхтсменов Морган и Ланьер выглядели здесь неуместными. Хотя они были в одежде для спорта, но их ослепительно белые куртки слишком резко выделялись на темном фоне ограды, а ботинки слишком ярко блестели в некошеной траве.

Женевьева поспешно предложила им сесть. Они раскурили сигары. Любезные и любопытствующие, позволили себя обслуживать.

Белль впервые смотрела на них как на двух чужих стариков, которые не были частью ее жизни.

В деревне Такахо не дул морской бриз, стоял июльский зной, и оба вспотели. Вытащили носовые платки и, не переставая курить, утирали лицо и промокали усы. Нос мистера Моргана казался особенно раздутым.

И все же она могла расслабиться: дамы Грин производили хорошее впечатление, и беседа текла почти без пауз.

Ничего особенно впечатляющего, поверхностные разговоры.

На самом деле Моргану было скучно. Едва проглотив последний кусок, он встал и начал торопить старого друга. Ланьера упрашивать не пришлось, и он, не стремясь продлить удовольствие от общества дам, нырнул в «Роллс». Оба поспешно укатили в Нью-Йорк, оставив растерянную Белль в кругу семьи.

Пусть этот вечер не стал триумфальным или хотя бы просто успешным, последствия оказались замечательными. Увидев мисс Грин и ее родных в столь идиллической обстановке, Большой Босс успокоился.

Все эти женщины – особы порядочные. Белль в том числе. Очень славные люди.

Возможная поездка в Англию уже не казалась ему нездоровой идеей, с которой следовало бороться.

У мисс Грин и правда было много дел в Лондоне. И торги, намечавшиеся у Сотби, стоили того, чтобы туда отправиться. Может быть, не зря она твердила, что должна лично там присутствовать. Она мастерски увела «Кекстонов» у всех из-под носа, и это доказывало, что там ее место. Кто знает, не принесет ли ее европейская охота и на этот раз такую же драгоценную добычу?

Одиннадцатого июля 1910 года, через неделю после визита в Такахо, Джей Пи Морган наконец разрешил Белль ехать.

Она поплывет в Англию на «Океанике» в середине августа. Без матушки. Сопровождать ее будет только горничная.

«Победа, победа! – ликовала Белль. – Чудо свершилось. Через месяц я буду с тобой! – в радостном угаре писала она Б. Б. – Как ты думаешь, не покажется ли каждому из нас, что другой сильно изменился? Надеюсь, что нет».

Их разлука длилась полтора года.

«Я хотела бы, чтобы мы были в точности такими, как при расставании. И чтобы наша жизнь продолжилась с того места, на котором остановилась. Хотя не удивлюсь, если нам придется все начинать сначала.

Как бы ни сложилось, будь со мной терпелив.

Если ты предвидишь, что этим летом “Кларидж” будет битком набит американцами или людьми, которых мы можем знать, ни в коем случае не бронируй там номера. Выбери более укромное место. Если нет – не сомневайся, служащие там милейшие. На самом деле мне все равно, где мы остановимся, лишь бы там у меня были ванна, гостиная и отдельная комната для моей горничной.

И спальня, одна спальня на двоих… Как захватывающе!»

Все, абсолютно все пошло для Бернарда Беренсона не так, как предполагалось. Нет, «Океаник» не вошел в порт Саутгемптона с опозданием и поезд Белль не прибыл не на тот путь вокзала Ватерлоо.

Едва увидев ее среди других пассажиров, он испытал удивление и разочарование. Она не походила на образ, сохранившийся в его памяти. Меньше ростом, более миниатюрная, более темная. Менее изысканная, чем богини с загадочным взглядом, с которыми он встречался в салонах европейской аристократии.

Ему пришлось признать, что он в конце концов забыл даже ее улыбку. Даже ее голос с американскими модуляциями – сам он так долго работал над тем, чтобы от них избавиться. И все же он достаточно хорошо знал себя, чтобы понять, что взволнован.

Белль не дала ему времени привыкнуть к ее экспансивности. К хрипловатому голосу, от неумеренного курения совсем осипшему, – в Нью-Йорке ее тембр казался ему таким чувственным. Он не успел узнать ее запах, смесь мускуса и амбры, который полюбил в «Вебстере». Подвижная, словоохотливая, она схватила Беренсона за руку и шумно радовалась тому, что заново открывает для себя Лондон рядом с ним. Несмолкающим потоком слов она выражала свое возбуждение от того, что наконец вернулась в Европу. Ее восторженность казалась бы милой, если бы не вольная речь, в которой было что-то и от детской непосредственности, и от грубости танцовщицы кабаре – и это его смущало. Ее присутствие было для него избыточным. Он не ожидал такого напора жизненной силы.

Ту же растерянность он испытывал и в кебе, везущем их в «Кларидж». Казалось, городской пейзаж занимает Белль больше, чем их встреча. Прильнув к окну, она смотрела, как проплывают за окном Букингемский дворец и Мраморная арка, комментировала вывески, ее забавляло, что омнибусы оклеены рекламой чая «Липтон» и молока «Нестле».

Беренсон понимал, что в присутствии горничной она воздерживается от всякого слишком интимного жеста. Он сам, как никто, стремился вести себя как принято и соблюдать приличия. И без труда подчинялся этой необходимости.

Но… тем не менее! Она должна была выказать ему больше любви. Во всяком случае больше с ним считаться.

Ему и в голову не пришло, что Белль стесняется, чувствует себя неловко и напряженно. Даже не подумал, что его собственная отстраненность и манерность ее пугают. Сорокапятилетний денди, стареющий франт – этот образ тоже не совпадал с сохранившимся у нее воспоминанием.

Беренсон проявил тактичность, забронировав не одни апартаменты в отеле, но двое. Тем более что к нему должна присоединиться жена, им вместе предстоит заниматься делами в Англии. Мэри появится только завтра. Она дала ему возможность провести первую ночь наедине с Белль. И оказалось, что он слишком долго мечтал об этой ночи, чтобы прожить ее безмятежно. Стоит ли снова тянуть время?

Он инстинктивно согласился с Белль. Невозможно прямо сейчас закрыться вдвоем в спальне. Невозможно наброситься друг на друга.

Сначала каждому надо заново другого приручить.

Но невозможно делать это на публике. Невозможно заново завоевывать друг друга за ужином в ресторане.

Без спутницы, которая послужила бы ширмой, нужна была особая осторожность. Конечно, Беренсону не приходилось опасаться жены, которая все знала и на все соглашалась. Зато Белль многим рисковала. Если бы Джей Пи Морган узнал, что его библиотекарша, едва выйдя из поезда в Лондоне, встретилась с человеком, которого он сам исключил из круга своих агентов, и ужинала с ним в тот же вечер, он решил бы, что его провели. Как в личном, так и в профессиональном плане. Что его предали.

Это стало бы катастрофой. Только его покровительство давало ей возможность удержать те позиции, которые она занимала. Лиши он ее своей поддержки, и она исчезла бы с нью-йоркских подмостков, ее не существовало бы больше нигде.

В отличие от подруг из хороших семей у Белль не было ни собственного состояния, ни защиты мужа, который позволял бы ей свободно заводить любовников. Она выживала в этом мужском мире только потому, что считалась «порядочной женщиной». Малейшей сплетни было бы достаточно, чтобы низвести ее до уровня кокотки. И так уже злословили о ее отношениях с Морганом. Еще один слух – и с ее карьерой покончено.

И потому Белль и Б. Б. выбрали high tea[37] в салоне «Клариджа».

Эти минуты, проведенные за сэндвичами с огурцом и сконами, привели его в еще большую растерянность.

Несдержанность Белль и ее грубоватая речь лишили его равновесия уже на вокзале; теперь же она удивила его исключительно интеллектуальной беседой. Курс лекций о средневековой миниатюре и ученические вопросы об итальянском искусстве Ренессанса. Она свела разговор к их общим увлечениям, в особенности к коллекциям, которые хотела бы увидеть в Лондоне. Увидеть, увидеть, увидеть.

Расставаясь с ней в холле, Беренсон вынужден был на прощание довольствоваться тем, что наскоро поцеловал ее руку в перчатке.

Вернувшись в свой номер, он удрученно написал Мэри: «В ней гораздо больше умственного, чем чувственного. В конечном счете она почти лишена эротичности».

Следующий день начался в таком же стремительном темпе, как деловые перемещения в Нью-Йорке.

У Белль – встречи с ее корреспондентами из Британского музея, в частности с Чарльзом Геркулесом Ридом, с которым она тесно сблизилась за время переписки. Свойственное обоим чувство юмора сделало их друзьями на расстоянии. Теперь они радостно встретились, и с Ридом ей было куда проще, чем с Беренсоном.

Б. Б. казался ей чужим. Ей не удавалось преодолеть расстояние, отделявшее человека, о котором она мечтала, от того, кто ждал ее на вокзале. Он казался ей невыносимо жеманным в сравнении с живым и язвительным эрудитом, каким представал в письмах. Возможно, в конечном счете права Тёрсти, говорившая о самодовольстве Беренсона?

К тому же он немолод, у них большая разница в возрасте. Ей на двадцать лет меньше. Ну хорошо, на самом деле – на четырнадцать. Число не имеет значения. Но ей вдруг показалась пропастью разница между ее собственной молодостью и поведением этого придирчивого господина, постоянно возмущавшегося вульгарностью других и жаловавшегося на их дурные манеры.

Что ей взбрело в голову, с чего она так безумно в него влюбилась и поддерживала эту связь девятнадцать месяцев?

Белль испытывала жгучее и мучительное разочарование. Старалась сдержать слезы и отогнать грусть из-за рухнувшей иллюзии.

Преодолеть все это.

С удовольствием позавтракать с восхитительно легкомысленным Ридом. Осмотреть отдел рукописей под руководством Альфреда Полларда, того самого хранителя, у которого Белль увела из-под носа «Кекстонов». Разумеется, увидеться с Куоричем, который занимался по ее просьбе реставрацией Кембриджской Библии и некоторых инкунабул Амхерста. И, наконец, встретиться с супругами Блюменталь, американскими коллекционерами и друзьями Джея Пи Моргана, остановившимися в «Савое».

В расписании Б. Б. был обход меценатов и крупных лондонских торговцев вместе с Мэри, присоединившейся к нему во второй половине дня. Чай, обед и ужин в их честь.

Лондонский мир искусства делился на два лагеря: один был за Бернарда Беренсона, другой – против.

Его бурные отношения с английскими ценителями искусства начались осенью 1894 года, когда «Новая галерея» устроила огромную выставку венецианской живописи эпохи Ренессанса. Три сотни картин, большей частью из коллекций британских аристократов. Атрибуции, повторявшиеся в родовых замках из поколения в поколение, всегда казались Беренсону нелепо оптимистичными.

И потому он не упустил случая раздать на вернисаже брошюру со своими комментариями. Неслыханная дерзость. Из тридцати трех выставленных картин, приписываемых Тициану, он признал подлинной лишь одну. Остальное – пять псевдо-Тицианов, которые были копиями известных полотен, две – копии утраченных произведений, и двадцать пять – грубые подделки. Что касается Веронезе, ни одна из восьми работ, выставленных под его именем, не принадлежала кисти этого художника. Наконец, из восемнадцати картин Джорджоне – а по мнению Беренсона, в мире существовало лишь тринадцать работ его авторства – все, кроме одной, были фальшивками… Особенно «Портрет болонской женщины-профессора», собственность леди Ашбертон: там не было «ни Джорджоне, ни женщины, ни профессора».

Незачем уточнять, что английские аристократы возмутились и даже всполошились из-за обесценивания их имущества. Крушение. В каждой семье цеплялись за имена великих мастеров, чьими картинами, казалось, они обладали веками.

Зато истинные знатоки признали, что у Беренсона изумительно верный глаз.

Скандал вокруг брошюры Беренсона сделал его самым прославленным экспертом Европы, и это в возрасте двадцати девяти лет. Мастерский ход поставил его вровень с небожителями. Б. Б. стал спорной фигурой, за чьими статьями охотились все газеты.

С тех пор, стояло ему появиться, торговцы искусством по всей Европе приходили в смятение. И не без оснований: в 1910 году его суждение об их картинах могло озолотить. Или разорить.

Миссис Беренсон ждала ее в ресторане «Клариджа». Б. Б. еще не вернулся.

Белль быстрыми шагами прошла через зал следом за метрдотелем, встретившим ее как постоянную и желанную гостью. Она всегда умела расположить к себе слуг в домах, которые посещала. Мэри в этом ей не уступала: тоже умела нравиться и обольщать.

Обе дамы облачились в самые классические свои наряды. Хотя ни та ни другая не признавали условностей, они, будто сговорившись, надели скромные шляпки, придававшие обеим буржуазный англиканский вид. Тем не менее они были очень разными, и обеих можно было узнать издалека. Миссис Беренсон – высокая блондинка, мощная, как статуя Юноны, на голову выше всех окружающих ее женщин. Мисс Грин, по-кошачьи гибкая, скользнула в кресло напротив нее.

Мэри протянула ей обе руки, поздоровалась шумно и радостно. Белль ответила тем же. Они еще в Нью-Йорке друг дружке понравились… Хотя виделись не больше трех раз. И с тех пор Мэри приходилось терпеть отвратительное настроение Б. Б. из-за неудавшегося приключения с этой особой. Она была твердо намерена вновь обрести покой. И вволю предаться страсти к молодому архитектору.

И то, что они с мисс Грин сидели за одним столом, и ее подчеркнутая любезность должны были узаконить встречи будущих любовников, защитить репутацию Белль, усмирить возможные сплетни о ее связи с Б. Б. Мисс Грин официально становилась близкой подругой семьи.

Ни один из этих нюансов от Белль не ускользнул.

– По словам Б. Б., вы очень умны, дорогая моя, – начала Мэри. – И вы знаете, насколько веско подобное суждение в его устах.

– Это о вас, дорогая миссис Беренсон, везде говорят как о великом знатоке итальянского искусства!

Мэри, страдавшая от того, что везде оставалась на вторых ролях, оценила комплимент. Она не просто помогала Б. Б. в работе. Он, конечно, подписал свою первую публикацию только своим именем, но кому, как не Мэри, знать, что авторство принадлежит и ей.

– Знаток – это он, мисс Грин, он всему меня научил. Вы позволите мне называть вас Белль? Мне кажется, что я так хорошо вас знаю!.. Представляете, когда я с ним познакомилась, я даже не умела видеть живопись. Как и все, я много раз бывала в музеях, но упускала главное. «Надо смотреть, – сказал он мне, – смотреть и смотреть до тех пор, пока вам не покажется, что вы отождествили себя с картиной. Пока вы сами не станете картиной. Когда вы до этого дойдете, вы ее почувствуете. Потому что тогда все ваши пессимистические взгляды на жизнь и на мир, всю горечь и все сомнения смоет поток счастья. Вы ощутите, что полностью примирились со вселенной». Вот такой он, Б. Б. С виду холодный, но очень чувствительный, и сердце у него бьется слишком сильно. Он настолько живой и настолько скрытный, что ему не всегда удается высказать свои чувства. Я имею в виду нежность.

Белль слушала. Тогда, в Нью-Йорке, она сама почувствовала рядом с Беренсоном то, что описывала Мэри.

– Знаете, в юные годы он жил ужасно! – убежденно продолжала его супруга. – Во всяком случае у него не было того детства, какого он заслуживал. На самом деле он так от этого и не оправился. Он – выходец из обнищавшей семьи литовских баронов. Думаю, это вам известно? Именно балтийскому происхождению Б. Б. обязан своей утонченностью и своей изысканностью. При этом он достиг вершин сам, ценой труда и железной дисциплины. Благодаря ему его мать и сестры сейчас снова ведут подобающий им образ жизни. Они очень к нему привязаны. Он их обожает… И полностью обеспечивает. Большая душа, израненная жизнью. Он щедро делится своими знаниями. Но главное, главное – он умеет любить.

К тому времени как Беренсон занял свое место за столом, Мэри успела набросать портрет мужа, возвысив его до богов и героев. И продолжала в том же духе, пока они завтракали. Ему оставалось лишь воспользоваться ее поддержкой, чтобы снова стать тем, кого любила Белль. Таким остроумным, таким обаятельным мужчиной, что ни одна женщина не устояла бы перед ним.

Теперь Мэри могла покинуть Лондон и отправиться в Оксфорд, чтобы пройти курс похудения в одной из местных оздоровительных клиник.

«Я совершенно очарована мисс Грин, – написала она мужу два дня спустя. – И надеюсь, что у вас с ней сложатся столь прочные отношения, такие, о каких грезят наши стареющие буржуазные души. Я знаю, что большинство мужчин предпочитает интрижки, но вы не из них. Постарайтесь, чтобы ваша связь была долгой и приятной. Я буду всеми силами вам в этом помогать. Я сделаю это для вас, для себя и для нее, потому что мне нравятся ее молодость и пыл. Кроме того, я нахожу ее на редкость привлекательной.

Только одно, друг мой, я должна шепнуть вам на ушко. Не хвастайтесь при ней. Она сама разглядит ваши умственные и душевные достоинства. Я сыграла роль змея, побудив вас говорить о ваших добродетелях. Не возвращайтесь к ним слишком часто. Вы сумели уравновесить их приступами смирения. Но мне кажется ошибкой как чрезмерное тщеславие, так и чрезмерная скромность. Люди не любят подобного рода избыточности. И я отметила, что и мимо нее это не прошло. К примеру, незачем говорить ей, что мы довели искусство ведения беседы до высшего уровня (впрочем, я в этом и не уверена). Дайте ей самой в этом убедиться, когда она навестит нас на вилле.

Простите мне этот супружеский совет, друг мой. Но я знаю, как молодые насмехаются над самодовольством старших, а мне хочется, чтобы вы предстали в лучшем свете».

Мэри беспокоилась совершенно напрасно. Ставки были сделаны.

Ночью 19 августа Б. Б. испытал едва ли не самое сильное потрясение за всю свою жизнь. Открытие преисполнило его радости, которой он не мог предугадать. О, какая неожиданность, какое чудо: возлюбленная, которая только что ему отдалась, оказалась девственницей. И этим объяснялось все. Поведение Белль в Нью-Йорке, смесь флирта и сдержанности; ее письма, в которых она сама себе противоречила. И то, как она вела себя в Лондоне.

Он внезапно осознал, как она должна была бояться. И он догадывался, что за маской свободной женщины, которая пьет, курит и каждый вечер где-то бывает, есть другая, еще более пленительная Белль. Существо, чьей глубины он раньше не постигал. Он чувствовал, что она честная, искренняя, верная их любви. И он, так терзавшийся ревностью, теперь упрекал себя за то, что обвинял Белль.

Как он мог такое заподозрить? Представить себе, что он – первый мужчина Белль? До него никто ею не обладал – эта мысль пьянила. Он был и потрясен, и польщен тем, какой дар она ему преподнесла, и от этого страсть к ней разгорелась сильнее. Он не знал, как выказать свою нежность, в какие слова облечь признательность.

Белль отдавалась ласкам Б. Б., лежа на большой кровати в его апартаментах. Эта ночь стала для нее откровением. Исполнением желания, не разочаровавшим ее. Она была полна радости. Той радости, которую предчувствовала в «Вебстере» и которую теперь считала ве́щей. Однако ничто не подготовило ее к головокружительному ощущению кожи Б. Б. рядом с ее собственной, к нежности его шеи и затылка и к тому, как покалывают ладонь его волоски.

Интуиция ее не подвела: Беренсон и в самом деле был мужчиной ее жизни.

И в другом отношении между ними, как оказалось, была полная гармония. Оба они ощущали, что эта сторона их личности еще более важна, чем плотские наслаждения. Своего рода духовная общность, доказательство которой Беренсон получил назавтра же после первой их ночи любви.

– Стой здесь, – велел он, задержав ее у входа в зал Национальной галереи, которую они вместе осматривали. – Не входи. Сначала я расскажу тебе одну историю, чтобы ты понимала, чего я от тебя жду. Ты знаешь басню о боге, луке и стреле?

– Нет.

– Некий бог учил своего маленького сына, как не промахнуться, стреляя по мишени… Он повел его в лес и спросил у ребенка, что тот видит. «Я вижу дерево», – ответил мальчик. «Продолжай смотреть», – сказал ему бог. «Я вижу птицу». – «Продолжай смотреть». – «Я вижу голову птицы». – «Продолжай». – «Я вижу глаз птицы». – «Продолжай». – «Я вижу зрачок птицы». – «Теперь стреляй!» То же самое делаешь перед произведением искусства. Если ты, глядя на картину, полностью сосредоточишься, то будешь мгновенно узнавать руку художника… Я покажу тебе известное полотно, его легко атрибутировать. Но я хочу, чтобы эта работа предстала перед тобой с лучшей из возможных точек. Сейчас я завяжу тебе глаза. А когда сниму платок, ты должна будешь описать мне, что видишь.

От этой игры Белль пришла в восторг. Беренсон взял ее за руку и поставил перед картиной немного боком. В точности как в 1523 году смотрел бы на картину заказчик – Альфонсо д’Эсте, герцог Феррары, – войдя в свой маленький алебастровый кабинет.

Она открыла глаза: перед ней было большое полотно, мгновенно узнаваемое. Великолепная вещь. Белль не удержалась от радостного восклицания.

– Что это? – спросил Беренсон.

– Тициан. «Вакх и Ариадна».

– А точнее?

– То место в тексте Овидия, где мы видим Ариадну, брошенную Тезеем, на острове Наксос. Отвернувшись от удаляющегося корабля, она видит Вакха, который спрыгивает со своей колесницы, чтобы подойти к ней. Он только что в нее влюбился. Любовь с первого взгляда.

– Почему ты решила, что это Тициан?

Белль ответила без запинки:

– Игра красок, ощущение материи, прозрачность лессировок… И потом, композиция в виде фриза. Может быть, и влияние Рафаэля в прыжке Вакха. И Микеланджело – в анатомии сатиров.

Беренсон был поражен.

– И много Тицианов ты видела?

– В первый свой приезд в Лондон я провела довольно много времени в музеях. Как и в Метрополитене.

– В Нью-Йорке, когда мы были там вместе, ты ничего мне не говорила.

– Я слушала тебя. И потом, ты не задавал мне вопросов.

– Продолжай, расскажи мне подробно об этой картине.

– Мне кажется, что пейзаж, с этим синим горизонтом, предвещает более поздние фоны Тициана. Свет тот же. И цветы на первом плане – ирис, аквилегия… Забавно, они напоминают растения Дюрера.

Он нахмурился.

– Дюрера? О чем ты? Тициан никогда не встречался с Дюрером!

– Нет, но Дюрер дважды побывал в Венеции. И оставил там след. Лет, может быть, за двадцать до этой картины, но Тициан видел рисунки Дюрера. И вспомнил о них, когда писал эти цветы.

Беренсон кивнул.

– И ты, конечно, тоже.

– Я люблю Дюрера. У нас в Библиотеке Моргана есть коллекция его гравюр. Я подолгу их рассматривала.

– Не знаю, от кого ты унаследовала такой глаз, но…

Беренсон не закончил фразу, не решаясь договорить. Продолжение осмотра подтвердило его предчувствия, и он вышел из музея растерянным.

Она снова его удивила.

Что же касается Белль, ее радость не знала границ. Беренсон был именно тем наставником, о каком она мечтала. Он мог научить ее всему. Лучший проводник, или, вернее, самый замечательный учитель, с которым она будет открывать для себя Италию.

Ей не терпелось покончить с делами в Англии, затем в Париже, где ее ждали два аукциона рукописей у Друо, а оттуда… Венеция, Флоренция, Рим.

В тот же вечер Беренсон в ежедневном письме к жене делился с ней своими восторгами. Влюбившись в Белль, он обрел Грааль.

Его ошеломило зрительное восприятие этой молодой американки. У нее невероятное чутье на красоту. Кому, как не ему, знать, насколько необходимо упражнять глаз. Сам он должен был увидеть всех Тицианов, всех Беллини, всех Джорджоне, всех Лотто, чтобы иметь возможность сравнивать, рассуждать и делать выводы. Кто наставлял Белль Грин? Беренсон признавал ее мнение непогрешимым в том, что касалось редких книг и миниатюр. Высочайший профессиональный уровень: она способна отличить – по бумаге, чернилам, каллиграфии – подлинный манускрипт от апокрифа. Но старая живопись – не ее область.

Кроме того, она нигде не бывала. Не знала ни Франции, ни Испании, ни Италии. Не встречалась ни с одним из главных шедевров в истории. Видела только вещи, привезенные Морганом, – по мнению Б. Б. и Мэри, большей частью подделки. Приписанная Рафаэлю Мадонна, за которую банкир заплатил целое состояние? Бедняжка Рафаэль, несчастный Рафаэль не имел к ней никакого отношения, зубоскалил Б. Б., он не только не прикасался к этому полотну – он его в глаза не видел. И если Белль знакома только с картинами подобного рода…[38] Откуда у нее такие познания? Допустим, она изучала коллекции Метрополитен-музея. И видела собрания нью-йоркских и бостонских миллионеров. Да, она много, очень много читала, и у нее, несомненно, прекрасная память… Но ничем этим нельзя объяснить ее реакцию в те часы, которые он провел с ней в Национальной галерее. Как она поняла, что прыжок Вакха, устремленного к Ариадне, на картине Тициана подсказан ангелом из Ватикана? Сколько он ее об этом ни расспрашивал, внятного ответа так и не получил. Она говорила, что слушала в Принстоне лекции Эрнеста Ричардсона, директора библиотеки. Но Ричардсон был палеографом. «Чему он мог научить ее в области искусства?» – с обычной презрительностью спрашивал Б. Б. Тогда она упоминала уроки Джуниуса Моргана, ее наставника. Беренсон готов был поверить, что племянник был более образованным, чем дядюшка. Но то, что он коллекционировал Вергилия, французскую мебель и украшения, еще не делало его тонким знатоком.

Очевидно, будущее Белль да Коста Грин предугадать невозможно, писал он Мэри в одном из последних писем, отправленных из Лондона. Но, если интуиция его не подводит, если то, что он разглядел в своей новой любовнице, окажется верным, она вполне может стать – под его руководством – одним из самых выдающихся экспертов ХХ века. Он закончил письмо такими словами: «Или я совершенно покорен этой девушкой, или Белль – самый восприимчивый человек, какого я когда-либо встречал… Кроме вас, само собой».

Вежливый способ вернуть жену в центр разговора.

И все же Мэри тогда – на время – уже не была причастна к тому, что он называл «главным приключением своей жизни». Признак того, что ее отстранили: она не посетит вместе с ним большую выставку в Германии, посвященную исламскому искусству.

Чета Беренсон планировала отправиться туда вместе. Приезд Белль их планы нарушил: значит, Мэри увидит эти сокровища осенью или позже в течение того же месяца. Одна. Или с любовником.

Что касается Белль, придется ей обуздать свое нетерпение. В Париже они сядут не в «Римский», а в «Восточный экспресс». Выйдут на второй станции: Мюнхен.

Италия подождет.

Нечто невиданное. В восьмидесяти залах и трех холлах собраны все регионы, от Индии до Андалузии, все эпохи, все прекрасное, что есть в «магометанском мире», как и обещали комиссары выставки. Около четырех тысяч предметов редких художественных достоинств – ковры, знамена, ткани, а также мебель, керамика и миниатюры – из самых сокровенных частных коллекций. Череда шедевров на фоне голых стен, подчеркивавших современность восточных форм и рисунков.

Главное событие 1910 года.

«Я ненавижу Мюнхен и немцев, – писала Белль своей сестре Этель. – Но как описать тебе все волшебство этих трех холлов? Я провожу там целые дни, прихожу каждое утро, возвращаюсь каждый вечер, и мне не надоедает.

По известным тебе причинам мы с Б. Б. делаем вид, что не очень хорошо друг друга знаем. Просто знакомы. Не более того.

Мы остановились в разных отелях, приходим в галереи по отдельности, и каждый отправляется на разведку сам по себе. Но мы чудом всегда оказываемся в одних и тех же залах, замираем перед одними и теми же предметами. С ума сойти, Этель! Среди десятков ковров мы выбираем именно этот ковер, именно этот мотив. Красоту вот этого узора на вот этой сабле. Среди тысяч произведений нас пленяет одно и то же, одно и то же приводит в восторг. Не спрашивай меня, откуда такие совпадения. Мы вместе чувствуем, что мир, из которого изгнано изображение человека, создает не менее могущественную гармонию, чем западная культура. Идеал, и насколько утонченный! Я внезапно перестала думать, что только греческое искусство, эстетика Средневековья и Возрождения представляют собой какой-то интерес. Видела бы ты эти великолепные Кораны XIV века! Когда вернусь, надо будет убедить Большого Босса впустить в нашу библиотеку исламские рукописи. Джей Пи достаточно любознателен, чтобы понять необходимость этого. Я уверена, что он не останется равнодушным к великолепной каллиграфии фирманов[39]. И я даже не говорю тебе о том волнении, которое охватывает нас перед сказочным миром персидских миниатюр. Их геометрия и изысканность красок полностью участвуют в тайном существовании книг. Были бы у меня средства, я, несомненно, собирала бы именно это! Восточное искусство не только занимает свое место во всемирной истории, оно – источник вдохновения для современности. Так думает Б. Б., который поддерживает Матисса».

Упоение от того, что они одновременно открывают форму прекрасного, которой не знали ни тот ни другая, дарило им чувство, что оба переживают почти мистический опыт. Беренсон, Грин: здесь уже не существовало ни учителя, ни ученика. Только общее предчувствие, головокружительно их соединявшее. Потрясение, которое откроет для Библиотеки Моргана новые горизонты.

Единственное, что омрачало картину, – другие.

Торговцы, галеристы, историки, эксперты, хранители. Вся Европа столпилась в Мюнхене. Весь мир искусства. Приехали даже американские коллекционеры, друзья или соперники Моргана. Блюменталь, Лидиг, Хантингтон… Даже Джордж Перкинс, один из его компаньонов. Толпа миллионеров, которые держались вместе, ходили вместе, ужинали вместе и намеревались так же, сообща, заполонить Италию. Их жены – Рита, Флори, Арабелла – обладали не только зорким глазом, позволявшим оценивать достоинства предметов, но и нюхом, способным за сотню метров улавливать романтические отношения.

Возвращение к реальности. Как их избежать, как от них отделаться?

Все эти дамы были лично знакомы с Бернардом Беренсоном и наперебой его зазывали. Особенно миссис Рита Лидиг с ее пылким темпераментом, достойным истинной испанской аристократки: она ведь была урожденной де Акоста. Какое совпадение! Да Коста… Не в родстве ли они случайно с мисс да Коста?

«Я почувствовала, что снаряд едва не угодил в меня, – рассказывала Белль сестре, – и в ответ стала зудеть ей про манускрипт “Великолепного часослова да Коста”: “Вы ведь знаете, дорогая миссис Лидиг, – вещала я, – что мистер Морган только что приобрел эту роскошь, которая была собственностью Алвару да Коста, оружейного мастера короля Мануэла Португальского?” Я прожужжала ей все уши этим манускриптом, и она решила, будто я заставила несчастного Джея Пи купить книгу, принадлежавшую моей семье. Мамаша Лидиг – кретинка и снобка.

Б. Б. она нравится, и он непременно хочет поужинать с ней… пока я ужинаю с супругами Блюменталь и Перкинс».

Последние, близкие друзья Моргана, яростно нападали на звезду, которую чествовали в том же ресторане, в нескольких шагах от них. Бернарда Беренсона. Ненавидимого владельцами картин, чьи иллюзии насчет подлинности принадлежавших им творений он разрушил. Ненавидимого торговцами, с которыми он вроде бы не знался. Ненавидимого историками, которые писали об итальянском искусстве и чьи атрибуции он оспаривал. Ненавидимого коллекционерами, зарившимися на произведения, которые он увел у них из-под носа. Белль, знавшая, что о ней судачат – ее видели с Беренсоном в нью-йоркских и лондонских музеях, – отчаянно его защищала: он гений, жертва зависти посредственностей!

«Я из кожи вон лезла. На самом деле я говорю лишь то, что думаю. Но кому бы такое пришло в голову? Лучше всего прятаться при ярком свете».

Шумные дифирамбы служили ей дымовой завесой. Будь у нее в самом деле роман с Беренсоном, она бы не говорила о нем в таком тоне. Она бы помалкивала. По меньшей мере, усмирила бы чувства, постаралась скрыть восхищение. Но она говорила о Беренсоне с таким жаром… Будь ее воля, она, по ее словам, целые дни проводила бы с ним, чтобы воспользоваться его знаниями и вытянуть из него все, чему могла у него научиться… Они клевещут на такого великого человека. Это гадко!

После совместных вылазок – любезно раскланиваться, обуздывать свой пыл и чинно напоминать друг другу о себе, вдруг встретившись в ресторане.

Это стесняло, раздражало.

Но и забавляло. Они часто смеялись. Белль обнаружила, что холодный денди Б. Б. сохранил юношеские изворотливость и лукавство. Фавн, эльф? Он обожал обманывать окружающих. И секрет добавлял пикантности их встречам. Секрет? Приправа, тысячами оттенков которой оба они наслаждались под пышным пуховым одеялом в номере Белль.

«Она стала изумительной любовницей, – писал он жене. – Вы никогда не любили меня так, как она! Настоящее чудо».

Эта радость, этот тон, какого она много лет не слышала у Б. Б., говорили Мэри о том, что он готов пуститься в путь по пыльным дорогам, вьющимся среди холмов Сиены. Вместе с этим загадочным созданием, этой Белль Грин, от которой он без ума.

Сначала – поездом из Мюнхена в Верону. А потом – одному Богу ведомо, каким будет их маршрут.

Но Италия, молила его Белль, Италия наконец!

Они без устали мерили шагами города, битком набитые туристами, так что им постоянно приходилось прятаться, избегая общих знакомых. На первой же остановке, в Вероне, они чуть было не попались. Пока Белль ждала Б. Б. в такси с открытым верхом перед его гостиницей – сама она остановилась в другой, – он у стойки портье нос к носу столкнулся с крупным французским торговцем предметами искусства Жаком Селигманом. Они вышли вместе, были совсем рядом с машиной. Белль едва успела нырнуть под сиденье… Видел ли ее Селигман?

Одно несомненно: Белль и Б. Б. много раз угрожала подобная опасность. Например, в мавзолее Галлы Плацидии в Равенне. К счастью, Беренсон в этот момент стоял под мозаиками свода, далеко от Белль, и сумел улизнуть. Но не она. Ей не удалось избежать радостной встречи с нью-йоркскими друзьями, когда они обнаружили ее затаившейся в тени арки. То же самое повторилось в Перудже, где Флори Блюменталь и Рита Лидиг загнали ее в угол в Сан-Лоренцо. Приглашения пообедать и поужинать. Нескончаемая болтовня. Приходилось терпеть их общество, во всем к ним приспосабливаясь, потому что теперь рядом не было горничной. Оберегая свое уединение с Б. Б., Белль дала ей отпуск – та поехала в Швейцарию навестить родных и должна была присоединиться к мисс Грин только в Риме… Промах. И неприличие, потому что ни одна порядочная особа не путешествует по чужой стране в полном одиночестве.

Однако Белль легко мирилась с этими социальными ограничениями: так глубоки были ее радость и покой. Напряженность нисколько не умаляла потрясения, которое она испытала перед аренами в Вероне. И ошеломления под потоками золота, льющимися от процессии дев в равеннской базилике, у стен и башен Перуджи. В глазах Белль не угасал хмельной восторг.

Но и это еще не все.

Здесь не существовало проблемы с цветом кожи! Едва Белль ступила на здешнюю землю, как тиски, годами ее сжимавшие, мгновенно ослабли. Она, с ее смуглой кожей и темными волосами, больше была итальянкой, чем все местные женщины, вместе взятые, она растворялась в толпе и вписывалась в пейзаж. Она постоянно чувствовала, что принадлежит этим улочкам, этой стране.

Ее блаженства не нарушали даже вечера, когда ей приходилось расставаться с Б. Б. Он едва ли не сердился на нее за это. Как может его пылкая, сумасбродная любовница терпеть эти ограничения, когда для него самого они становятся пыткой? Он принял игру в секретность в Лондоне и Мюнхене и даже развлекался ею. Но не здесь! Он хотел свободно обладать Белль и Италией. За всю свою жизнь ничего он не желал так страстно, как того, чтобы эта женщина стояла рядом с ним на Пьяцца-дель-Кампо в Сиене. Никто лучше него не знал, под каким углом и при каком освещении ярче всего сияет красота Сиены – и красота Белль. Италия была его владениями. И Белль принадлежала ему. Была ему предназначена. Условности, вынуждавшие его хотя бы на миг расстаться с ней, казались ему бессмысленным расточительством. Дни и часы были сочтены. Когда, какого числа «Океаник» выйдет из Саутгемптона? Девятнадцатого октября. Через пять недель Белль снова пересечет океан, и возобновится кошмар разлуки.

Хотя Беренсон и казался самым педантичным из людей – борода подстрижена волосок к волоску, шея заключена в жесткий воротничок, всегда одет в белое, шелковый платочек подобран в тон галстуку, мягкая шляпа, чуть сдвинутая набок, или соломенная, наполовину закрывающая лоб, – он не признавал никакой дисциплины кроме той, к которой сам себя обязывал. Правила были суровыми и многочисленными. Но это лишение? Ни за что.

Он изнывал от нетерпения. Как стряхнуть иго дурацких условностей?

Разве что призвать на помощь Мэри?

Пусть она немедленно едет к ним в Перуджу! И проблема разрешится. Ее присутствие набросит покров супружества на их итальянские странствия. Он написал ей об этом. Белль поддержала его призыв, написав миссис Беренсон и пригласив ее к ним присоединиться.

Мэри, которой не так уж хотелось держать свечку, ответила обычными своими излияниями. Она в восторге от того, что Б. Б. счастлив. Она видела, насколько он был удручен, и это его блаженство поможет им лучше понимать друг друга на вилле Татти этой зимой. Что же касается мисс Грин, то ее репутация, по мнению Мэри, ни малейшей опасности не подвергается. Разве что в Тоскане, где Б. Б. известен всем и каждому. Не говоря уже об аристократах, книготорговцах и маршанах[40], питавших страсть к Джею Пи Моргану. Если бы флорентийцы узнали – а они узнают, – что в город приехала библиотекарша Babbo Morgano[41], они поспешили бы сбыть ей свое барахло с не меньшим усердием, чем ее хозяину. Так что Мэри предлагала полностью избегать Флоренции и ее окрестностей до тех пор, пока сама не вернется на виллу, чтобы официально принимать там мисс Грин. А пока ее совет – отказаться от больших отелей. Ограничиться маленькими городками и снимать комнаты у местных жителей, представляясь им мужем и женой. Взять напрокат автомобиль и направиться к затерянным замкам кватроченто, которые Б. Б. знал и любил как никто.

– У Мэри всегда был талант устраивать жизнь других людей, не считаясь с ними, – с досадой заметил Беренсон. – Ей кажется, что она лучше них самих знает, что им подходит.

– И все же она права. К черту города! Меняем маршрут. Будем уходить в сторону, петлять, ускользать… Evviva la libertà, Bibi![42]

На этот раз восхищение было безмерным. Кто не думал найти здесь рай земной? Италия сдерживала все свои обещания.

Вместе завтракать в кафе на рассвете, склоняясь над картой с сегодняшним маршрутом.

Обретать дарованное великолепие, явленную красоту; искать скрытые сокровища, чудесные секреты: заброшенную церковь, полустертую фреску, почерневший алтарный образ.

Играть: распознавать манеру художника под копотью, угадывать краски, различать черты под пылью веков.

Подолгу стоять на верхней ступеньке лестницы, запрокинув лицо к своду, вглядываясь в очертания на штукатурке: «Опиши! Назови, что ты видишь!»

Радоваться, высказав оттуда, сверху, гипотезу, предположив имя.

Подниматься в повозке к молельням, позолоченным сентябрьским солнцем. Скитаться среди полей. Безумно гнать от деревни до деревни… Неспешно прогуливаться по крепостным укреплениям, площадям, улочкам.

Отец, учитель, любовник – он жил в совершенном телесном и духовном единении с Белль. Такое чудо случается с человеком раз в жизни. Ее веселило то, что веселило его. Ей было ненавистно то, что ненавистно ему. Она видела то же, что и он. Смотрела так же, как он.

Он показывал ей великие творения, потрясшие его самого в начале карьеры. И чудо повторялось. Он убеждался, что она чувствует их особость. Каким образом? Почему? Тайна. Она наделена поразительным вкусом. И даже чутьем на подлинное: у нее настоящий дар отличать настоящее от подделки. И еще, это главное, – восприимчивость к природе. Она могла внезапно остановиться, замолчать, надолго впасть в экстаз перед пейзажем. Как и он.

…А эта фраза, всего одна фраза, которую она произнесла тогда в Спелло, перед фресками Пинтуриккьо: «В его “Благовещении” вечность являет себя в точности так же, как в жизни: через дневной свет». Он произнес те же слова в двадцать пять лет перед «Благовещением» Фра Анджелико.

Все перекликалось, отзывалось эхом до мельчайших подробностей. Белль любила светскую жизнь и комфорт, но могла, как и он, жить без роскоши и без суетности. Она прекрасно переносила пробуждение до рассвета, переходы в палящий зной, тряску в повозках, скромность трактиров, скудость еды. Только грязи она не терпела. Как и он.

Свадебное путешествие без свадьбы. Все то, чего им обоим всегда хотелось.

Никогда еще Белль не была настолько в ладу с собой. Она впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему счастливой. Полнота, абсолютное единение.

Союз с камнями, землей, цветом, светом, тенью.

Слияние с Бернардом Беренсоном.

Над Орвьето занимался день.

Они без движения лежали в темной комнате, повернувшись лицом к равнине Умбрии. Дом был построен у крепостной стены; они оставили окна распахнутыми настежь и не задернули занавески. Клочья тумана еще держались на холмах, укрывали виноградники. Большие белые волы с широкими рогами медленно спускались по тропинкам; вереница повозок, нагруженных корзинами, приставными лестницами и бочками, змеилась в долину. За повозками, за серебристыми кудрями олив слышалось пение женщин в длинных красных юбках. Начался сбор винограда.

Холмы словно отдалялись по мере того, как светало, образуя с каждой минутой все более далекий круг на равнине и уже не заслоняя горизонт.

Они неподвижно лежали бок о бок, будто два надгробных изваяния. Легкая усталость смыкала им веки, но они не отводили взгляда. Долго смотрели на одно и то же, не произнося ни слова.

Когда солнце добралось до кровати, он переменил позу, приподнялся на локте, откинул одеяло и посмотрел на нее. Она позволяла собой любоваться. Казалось, ее нагота и ей самой доставляет удовольствие. Он мог бы описать до мельчайших изгибов это чудесное тело, темневшее на белой льняной простыне. Он прошептал ее имя: «Белль». Она закрыла глаза.

Она чувствовала себя как в детстве, когда грезила, слушая, как шепчутся в соседней комнате родители. Но это он шептал ей на ухо: «Такие женщины, как ты… Вы созданы для огненных часов, для часов света».

Она вздрогнула. Такие женщины, как ты… И вспомнила то, что часто слышала в юности в Джорджтауне: «Тело негритянки, какой бы светлой ни была ее кожа, никогда не сможет обмануть». Судьи во время процессов заставляли раздеваться метисок, выдававших себя за белых: «Ляжки таких женщин, как они, сгиб руки у локтя и кружки около сосков выдают самозванок».

Она со стоном обвилась вокруг него. Стены комнаты, теперь ярко освещенные, отливали красным. В оконных стеклах пылало зарево. Она прижалась губами к его губам. Жгучая печать.

Он едва не потерял сознание от вожделения.

– Ты еще не закончила? – спросил Беренсон.

Сидя перед письменным прибором, он заклеивал с полдюжины конвертов, макая губочку в чашку с водой.

Окно все еще было открыто. Но в Витербо два дня не прекращался ливень, дождь размывал картинку. Защищаясь от него, они притворили одну ставню, но так, чтобы в оконном проеме была видна темно-красная, почти черная Часовая башня. Журчание фонтанов расслышать было невозможно, стук капель по черепице заглушал все прочие звуки. И только колокола на колокольнях отбивали часы.

Дождливая погода не мешала им мчаться на виллу Ланте, Тускания или Баньореджо, возвращались они насквозь промокшие, а ночью любили друг друга в своей комнате с высоким потолком и белеными стенами. Они убрали оттуда все украшения, сняли литографии и вышитые картинки. Теперь комната, где остались только кровать, стул и стол, за которым они писали письма, напоминала монастырскую келью.

– Ну так что? – повторил он. – Все еще докладываешь Моргану о своей жизни?

– Мне так много надо ему рассказать.

– Ты уже целую вечность этим занимаешься. Я успел написать по две страницы Мэри… и нескольким друзьям.

Теперь Белль знала, насколько важно было для Б. Б. уделять время переписке: час утром, час вечером. Узнала она, и чего он ждал от нее: чтобы она продолжала делать то же, что и Мэри, – следить за тем, чтобы у него везде, где они остановятся, были его дорожные часы, книги, чернильница, ручки и бумага для писем. Размещать их на столе в каждом гостиничном номере точно так же, как Беренсон разложил бы все это у себя на вилле Татти, на письменном столе. И тогда он даже в самой скромной гостинице чувствовал себя дома. Он показал ей, как должно быть, и она с наслаждением совершала этот ритуал.

Сама же Белль, закутавшись в шаль, прислонилась к изголовью кровати и, подтянув колени к груди, писала Моргану. Вместо стола – большой альбом репродукций «Апокалипсиса» Синьорелли – фресок в Орвьето, которых они не увидели из-за того, что те были на реставрации.

– Ты пишешь друзьям? Ага, как же! Поклонницам – вот это вернее.

Она подняла голову и, улыбаясь, смотрела на Б. Б., сидевшего за столом у окна спиной к ней: ее безмерно трогали его плечи подростка, склонившегося над уроками, и юношеский затылок.

– Не знаю другого интеллектуала, за которым так увивались бы женщины. Графиня Серристори, герцогиня Как-там-бишь-ее, леди Эта-самая. Остров не так окружен морем, как ты твоими блондинками. Я их ненавижу.

Б. Б. недалеко ушел от шаловливого мальчика, каким, наверное, был! И вспыльчивого. Она легко приводила его в чувство, как успокаивала бы ребенка, предложив ему новую игрушку или развлечение.

– Ты себе не представляешь, до чего я обожаю твои письма! Ты в них стремительный и забавный. Злой и живой. Этой зимой в Нью-Йорке они были словно шампанское для моей души. Я вот писать не умею и терпеть не могу.

– Да, спасибо, я и сам заметил! – весело отозвался он. – Но, как я вижу, ты способна трудиться без устали. Кажется, я никогда не получал от тебя таких многостраничных посланий, какие ты пишешь этому господину. О чем же тебе ему рассказывать?

– Обо всем. То есть… почти обо всем.

– И обо мне тоже?

– Конечно нет! Только о том, что вижу. О картинах. О пейзажах. О гравюрах Рембрандта в библиотеке Равенны.

– Что он в этом понимает?

Нахмурившись, она вскинула голову.

– Что он в этом понимает? О чем ты?

Обернувшись, Беренсон посмотрел ей в глаза.

– Ты это знаешь не хуже меня. Я был в особняке Моргана на Принсес-Гейт. Это пещера ростовщика, предназначенная для Креза. Кроме двух или трех вещей, которые продали ему Селигман и Дювин, там не о чем говорить. Как можно назвать эту барахолку коллекцией?

Белль распрямилась.

– Если ты относишься ко мне хоть сколько-нибудь по-дружески, – резко произнесла она, – не говоря уж о капле привязанности или любви, ты больше слова плохого не скажешь про мистера Моргана.

Он снова принялся за конверты. Наклеивая марки, продолжил говорить. Отвечал спокойно, но это спокойствие лишь подчеркивало грубость его слов.

– Я не сказал о нем ничего порочащего. Только то, что глаз мистера Моргана ничего не стоит. Сколько бы у него ни было золота… Лично я всегда считал, что настолько богатые люди должны быть лишены права владеть произведениями искусства. Да, людям вроде него надо запретить приобретение любых картин.

– Значит, и твоей Изабелле Стюарт Гарднер – тоже.

– У миссис Гарднер есть вкус. И ей дают хорошие советы.

– Тут я с тобой согласна, – насмешливо ответила Белль. – Великие мастера, которых ты посоветовал ей купить, спасают положение. Но ты не находишь, что ее особняк, слизанный с венецианского палаццо, выглядит нелепо? Должна признаться, что мне – как, несомненно, и тебе – мучительно думать о том, что такие шедевры служат украшением ее жилища. Да, по правде говоря… – она смахнула на пол альбом Синьорелли. – То, что эта особа может даже считать себя владелицей «Похищения Европы», кажется мне оскорбительным для Тициана. Не говоря уже о твоем несчастном «Автопортрете» Рембрандта!

Он чуть было не сказал, что, при всем уважении, Белль Грин далеко до уровня Бернарда Беренсона и не ей судить о чьем-то художественном чутье, но сдержался и постарался ответить рассудительным тоном:

– Не я один считаю, что у Джея Пи Моргана нет реальных познаний в какой бы то ни было области. И что он покупает без разбора. Я недавно говорил об этом с одним торговцем, и тот изумлялся его невежеству.

– С торговцем! – с пылающим лицом воскликнула она. – С кем?

– Неважно. По его словам, твой хозяин ничего не знает. Niente. Даже о книгах: ровно ничего. Он читает только Вальтера Скотта. Сильно сомневаюсь, что он просмотрел первые страницы хотя бы восьмой части рукописей, которые по твоему совету покупает для своей библиотеки.

Белль спрыгнула с кровати. В ярости метнулась к окну, напоказ сражаясь с ветром, схватилась за створки и захлопнула их. Повернулась к Беренсону.

– Ты ошибаешься, милый мой Б. Б., – выкрикнула она.

Голос у нее дрожал от гнева. Белль уже не шутила. Она наступала на него – волосы прилипли ко лбу, по шее струится вода.

– Ты ошибаешься, – повторила она. – И очень сильно! Если кто-то что-то понимает в книжной науке, то именно он. Но твоя ошибка не имеет большого значения…

Теперь она угрожающе нависала над ним.

– Зато очень большое значение имеет то, что ты позволяешь себе говорить о мистере Моргане с «торговцем»: с этим отродьем, которое презираешь и якобы ненавидишь. И вот это, вот это, глубоко меня потрясает! Ты, все мы – ты, твой торговец, я – слишком низко стоим, я имею в виду – нам далеко до человечности мистера Моргана, его великодушия, и не нам позволять себе судить его поступки или вкусы… Твое презрение не может задеть его. Оно задевает меня. – Белль сделала паузу и прибавила тише: – Именно потому, что ты мне так дорог, твои слова могут сделать мне очень больно. Когда ты вот так на него клевещешь, ты обижаешь лично меня. Он – кумир моей души. И потому я попросила бы тебя больше никогда, никогда не критиковать его при мне!

– Прости меня за такую бестактность, – ледяным тоном произнес он. – Я действительно не знал, что ты любишь этого господина больше, чем меня.

– Мое нежное отношение к нему ничего у тебя не отнимает. – Она забралась на кровать. – Больше к этому не возвращаемся.

Белль снова взялась за письмо, всем своим видом показывая, как увлеченно пишет «кумиру своей души».

Она не оценила усилия, которое Беренсону пришлось сделать над собой, чтобы сдержаться и промолчать. Он ничего не имел против сцен. Даже был до них охоч. При условии, что начинал и заканчивал их сам и последнее слово оставалось за ним. На этот раз он предпочел покориться.

И хорошо сделал, потому что несколько дней спустя в Риме, в «Гранд-отеле» на Виа Венето он внезапно получил известие, лишившее его покоя.

– Телеграмма от Мэри! Мою сестру только что положили в больницу в Париже. Скоротечная чахотка… Она при смерти.

– Твою сестру Сенду? – спросила ошеломленная Белль.

– Бесси. Она одна во Франции.

– Конечно, тебе надо туда поехать. Прямо сейчас!

– Оставив тебя здесь? Ни за что. Перебирайся на виллу и жди меня там.

– Моя горничная уже здесь. И у меня в городе много подруг. Обо мне можешь совершенно не беспокоиться! Поезжай! Только подавай мне весточки. Выезжай сегодня вечером «Римским экспрессом». И, как только сможешь, сообщи телеграммой, что благополучно добрался до Парижа.

Он предоставил ей собирать его личные вещи, как раньше делала Мэри. И как она сама успешно и расторопно этим занималась уже три недели. Белль уложила его дорожные часы, книги, ручки и все необходимое для работы в сумку, убедилась, что у него достаточно галстуков и носовых платков.

Проводив его на ночной поезд, Белль ушла одна с вокзала Термини. Слезы застилали ей глаза, ее душили рыдания. Она оставила Беренсона в вагоне обезумевшим от тревоги за сестру и в отчаянии от того, что вынужден ее покинуть.

Она знала, как Б. Б. хотелось показать ей Рим. Во время их странствий только о нем и говорил, о вечном городе. Когда они ехали по Виа Фламиниа, он даже затормозил перед одним из тайных сокровищ Рима: крохотной церковкой Сант-Андреа, где не служили мессу, и только у него был от нее ключ.

Она знала и то, как он боялся расстояния, как опасался разлуки, которая через несколько недель разведет их по разные стороны океана. А уж тем более – такого внезапного расставания. Ее восхищало, что он смог отказаться от их счастья. Мгновенно отказаться, чтобы броситься на помощь сестре. Это нетерпеливое существо оказалось в конечном счете способным на любые жертвы.

Бернард Беренсон действительно во всем был тем человеком и гением, которого она обожала.

Она брела, машинально переставляя ноги, блуждала по улицам Рима, терялась в них, пытаясь пешком дойти до Виа Венето. Не замечала ни синевы неба, сиявшей ярче мозаик на сводах Равенны, ни стволов длинных черных сосен, изгибавшихся на холме Пинчо. Ее неотступно терзали три вопроса. Увидит ли она Б. Б. до того, как ей придется покинуть Италию? Увидит ли она его до того, как должна будет отплыть из Саутгемптона? Увидит ли она его еще когда-нибудь?

Она не остановилась перед «Фонтаном Моисея» и даже не подумала войти в церковь Санта-Мария-делла-Виттория, где божественная любовь насквозь пронзает сердце «Святой Терезы» Бернини. Добравшись до «Гранд-отеля», она сразу поднялась в свой номер и рухнула на постель. Бессонная ночь. Утром она получила телеграмму, которой ждала. Состояние Бесси было не таким безнадежным, как заставила его думать Мэри. Какое-то время Бернард проведет с сестрой в клинике и вернется, как только поймет, что опасность миновала.

Эта более или менее утешительная новость позволила Белль действовать. Она выскочила из постели.

«Хватит ныть, – говорила она самой себе, разглядывая в зеркале опухшее от слез лицо. – Ему было бы противно слушать, как ты хнычешь. Если он нашел в себе мужество уехать, ты должна собраться с силами и встряхнуться. Он вернется. Это вопрос нескольких дней. Его сестра выкарабкается. Опомнись… Немного воли, какого черта!»

Она внезапно осознала, что после той первой ночи любви в «Кларидже» совершенно потеряла себя, погрузившись в чувство преклонения, заполнившее ее всю целиком. Что ее существование свелось к этому чувству.

«Проснись. Не то все упустишь. В частности, упустишь Рим, куда ты так стремилась. Кто знает, вдруг Большой Босс уже решил тебя уволить».

Белль очень надеялась выйти сухой из воды, но могла ли она и в самом деле уберечься от сплетен? Морган несомненно наслышан о ее вылазках со звездой Беренсоном. Слишком много общих знакомых видели их в одном и том же городе для того, чтобы не пошли слухи.

Первый результат этой встряски: она не послушалась Б. Б. и не отправилась ждать его на виллу Татти.

По крайней мере не отправилась туда сразу же.

Она договорилась о встрече в Ватикане с одним из своих немецких корреспондентов, отцом Францем Эрле, иезуитом, пропрефектом Ватиканской библиотеки. Отец Эрле, специалист по средневековому христианству, составлял опись печатных книг, которые Римская курия хранила в апартаментах Борджиа, и каталог манускриптов, корпус настолько обширный и настолько богатый, что довести работу до завершения, по его словам, можно примерно за столетие.

Во все времена папы и их племянники коллекционировали самые ценные рукописи. Не только кодексы, связанные с католицизмом, но сокровища всех религий. Эрле занимался их реставрацией и хранением. Он был бы очень рад, если бы мисс Грин захотела рассказать ему о самых современных методах, которые сама она использует в Библиотеке Моргана, или о тех, что применял знаменитый профессор Ричардсон, составивший каталог Библиотеки Конгресса.

Они мгновенно и полностью поладили. Она готова была помогать ему чем только может, добиваясь от мистера Моргана финансовой поддержки некоторых исследований. Он взамен предложил открыть ей тайны Archivio segreto[43], провести ее в храм всемирного знания.

Мечта.

В действительности пребывание в Риме оказалось спасительной передышкой. Вооружившись Бедекером, прославленным путеводителем по Италии, откуда черпали сведения обычные туристы, Белль в одиночку осматривала Вечный город. И даже лучше того: вместе с одной из своих американских подруг, замужней дамой старше нее, в чьей порядочности никто не усомнился бы. Идеальная дуэнья: смертельно скучная дама из Бостона. Их видели вместе в соборе Святого Петра, в Колизее и на Форуме – все равно что предъявить свидетельство о хорошем поведении.

Респектабельности хватило ненадолго. На пять дней. Б. Б. сообщил, что 19 сентября возвращается в Тоскану. Она поспешила туда добраться и ждать его там, как он и просил. Но, сколько ни зазывала ее Мэри, она не поселилась у них. Остановилась во флорентийском «Гранд-отеле» со своей горничной под предлогом, что надо вести дела с местными книготорговцами.

– Хотя бы на ужин приходите! – жалобно упрашивала Мэри по телефону. – Бернард никогда мне не простит, что я не принимала вас на вилле. Я заеду за вами в автомобиле около пяти и покажу вам окрестные пейзажи… Увидите прелестную деревушку Сеттиньяно на соседнем холме. Туда Микеланджело, когда он был ребенком, отдали на воспитание. И мы проведем вечер вместе за разговорами о нашем дорогом Бернарде. Потом шофер вас отвезет. Как вам такая программа?

И в самом деле рай. Чудесный ларчик.

Вилла Татти была воплощением мирной гавани, о какой мечтает любой эстет.

Однако Белль ничего не почувствовала. Ни удовольствия, ни восхищения. Даже когда ей показали пейзаж, среди которого нашел приют Боккаччо во время чумы. Или ренессансный сад, который молодой ландшафтный садовник, один из тех, кому покровительствовала Мэри, воссоздал перед домом – с перспективами из кипарисов и самшита, лестницами с двойными пролетами, фонтанами и кувшинками. Она шла по этому королевству, будто одурманенная.

Смутное любопытство у нее пробудила лишь коллекция итальянских примитивов, которую Бернард создавал годами. И его невероятное собрание фотографий: репродукции рассеянных по всему миру произведений, позволявшие ему сравнивать картины и атрибутировать их.

Ничего, никаких эмоций, только чувство неловкости. Ей не по себе было в домашней обстановке Б. Б. в его отсутствие. И потом, Мэри перестаралась. Конечно, после знакомства в Нью-Йорке и новой встречи в Лондоне они друг другу симпатизировали. Белль оценила тепло этой крупной блондинки, сторонницы свободной любви.

Но тогда Белль не была любовницей ее мужа, по-настоящему не была. Она еще не жила с ним, как в последние три недели. И теперь сидеть рядом с его женой в его спальне, держась за руки, на супружеском ложе… Белль это было неприятно, хотя она и считала, что лишена предрассудков.

Однако худшее ждало впереди. Ужин с любовником Мэри.

Джеффри Скотт оказался и в самом деле красавчиком: двадцать шесть лет, высокий, стройный, спадающая на глаз прядь, очки для близоруких на кончике носа. Остроумный. Образованный. И непростой. Типичный молодой англичанин из Оксфорда – в другие времена такой мог бы понравиться Белль.

Ей ненавистно было то, как он представляет скорое возвращение Б. Б.: приезд тирана, чьего появления здесь страшатся все. Ненавистны рассказы Скотта: несчастный шофер, отпустивший усы, пока Б. Б. отсутствовал, сегодня вечером их сбрил из боязни, что такая перемена не понравится хозяину. Ненавистны замечания Мэри насчет того, что из-за беспорядка в доме ей неминуемо устроят сцену; ненавистно, как заговорщически она переглядывалась с другими мужчинами за столом: ландшафтным архитектором, партнером Джеффри Скотта, работавшим вместе с ним над реставрацией виллы, и французским художником Рене Пио, который создал фреску по заказу Андре Жида, а теперь расписывал потолок библиотеки. Вот-вот, о библиотеке. Пио запаздывал с работой, а краски, которые со временем должны были побледнеть, с каждым днем делались все более кричащими, и художнику следовало заранее приготовиться к тому, что заказчик его выругает. Опасались, что тот взорвется и это будет тягостно.

Если Белль осталась равнодушна к очарованию I Tatti, то и гости виллы не подпали под обаяние мисс Грин… Вульгарная речь. Вульгарные манеры.

Так, значит, Бернард влюбился в эту американскую чернушку? Как он мог этим довольствоваться? Он, с его взыскательной утонченностью.

– Мэри, вы нам описывали ее как огненный шар! – удивился Джеффри Скотт, когда Белль распрощалась и отправилась в город. – Блуждающая звезда! Палящее солнце! Я увидел лишь жестокую скуку равнин Среднего Запада.

– Не будьте к ней так суровы, – ответила Мэри. – Девочка, должно быть, чувствовала себя потерянной среди нас, так хорошо друг друга знающих. И потом, вам, милый Джеффри, придется к ней привыкнуть: на следующей неделе мы с ней и Бернардом будем в Венеции. Он попросил меня забронировать четыре номера в отеле «Европа»… Плюс еще один для горничной. Мы станем группой туристов, чтобы уберечь ее от гнева людоеда Моргана.

Облегчение, которое испытала Белль, вернувшись в гостиницу, по силе могло сравниться лишь с радостью встречи с Б. Б. через день. И с упоением следующих дней, когда они были одни в Ареццо перед фресками Пьеро делла Франческа.

Он ни разу не заночевал на вилле.

В Венеции все будет по-другому.

Прибытие на вокзал Санта-Лючия под пеленой дождя.

Дворец дожей, размытый ливнем. Затопленные набережные. И вереницей тянущиеся через площадь Сан-Марко черные пятнышки: зонтики, покачивающиеся над своими отражениями в серой воде. Но с первого этажа отеля «Европа», стоявшего как раз там, где Гранд-канал впадает в бассейн Сан-Марко, за панорамными окнами в номере мистера Беренсона вырисовывался самый прекрасный вид Венеции: за завесой тумана чистым серебром сияли купола Санта-Мария-делла-Салюте.

Маленькую компанию непогода не испугала. Каждый занялся своими делами. Мэри и Б. Б. отправились вести переговоры с маршанами, Джеффри – осматривать церкви. Белль, против всех ожиданий, осталась в постели. Ей нездоровилось: не то простуда, не то печеночные колики – она не уточняла. Сложив руки на животе и закрыв глаза, она перебирала в памяти последние дни.

В конечном счете жизнь вчетвером оказалась менее тягостной, чем она предполагала. Джеффри был любезным, а иногда и забавным. Во всяком случае куда более приятным, чем тогда на вилле. Он явно не был влюблен в Мэри. Она подумала, что, несмотря на их перемещения из комнаты в комнату, – никто из них не спал в своей постели, – Джеффри лишь по слабости уступал желанию миссис Беренсон. Если говорить о чувственности, здесь Мэри не знала никаких тормозов. И то, что любовник не проявлял особого пыла, ее вполне устраивало. Мэри была властной и обволакивающей – Джеффри предоставлял действовать ей. Ей необходима была его нежность – он ее проявлял. Умом и душой он понимал ее. Да, все шло хорошо.

«У меня тоже все хорошо. Ничего страшного, – твердила себе Белль, ворочаясь на постели. – Это неточно. Никакой уверенности. Всего лишь легкая усталость. Хандра. Я принимала все меры предосторожности, я в точности следовала советам врача, у которого побывала перед отъездом… Этого не может быть!»

Под вечер, воспользовавшись тем, что небо ненадолго прояснилось, Мэри велела подать чай на балконе. Белль собиралась к ней присоединиться. Одиночество и покой не для нее. Ей пойдет на пользу немного посплетничать с Джеффри.

Круглый стол, четыре стула и чудесный вид на Гранд-канал в конце дня. Покой. До того момента, когда на балкон ворвался Б. Б.

– Не доверяйте этой женщине. – И он бросил Мэри в лицо какую-то фотографию. – У нее черная душа.

Опьяненный разрушительной яростью, он оскорблял жену при Белль, при Джеффри, при горничной, при дворецком и при всех собравшихся внизу гондольерах. Но, несмотря на гнев, пиджак у него был застегнут и галстук на месте, он нисколько не утратил элегантности.

– Притворщица, лицемерка, лгунья… Тартюф в юбке! Каково: пытаться погубить меня за моей спиной!

Можно было подумать, что он кричит. Но нет. Он не повышал голоса – цедил жестокие слова сквозь зубы. И ярость его была тем более угрожающей, что оставалась приглушенной.

– Почему вы скрыли от меня эту фотографию?

– Вы настолько чувствительны, друг мой, – ответила Мэри, слегка дрожащей рукой поставив на место чайник, – что я не могу и не должна говорить вам всего. Иногда мне приходится скрывать от вас правду для того, чтобы вас же и защитить.

– Защитить от чего? От вашей безответственности?

– Чтобы избавить вас от неприятностей, уберечь от ударов, оградить от чужой низости. Ведь все это вас мучает.

– Не слушайте эту ведьму. Она кажется такой милой и притворяется великодушной и преданной… Но у нее дьявольские намерения! – повернувшись к Белль, он отрезал: – Я только что узнал, что Андреа Боттачини, крупный венецианский торговец предметами искусства, в прошлом месяце прислал мне на виллу фотографию картины и попросил написать на обороте мнение, которое я, по его словам, высказал, любуясь оригиналом. Якобы портрет кисти Тинторетто. Но моя супруга так и не передала мне ни письма, ни фотографии!

– Я знала, что вы не видели этого портрета у Боттачини, потому что мы были у него вместе, – поcпешила ответить Мэри. – К тому же, если судить по фотографии, о Тинторетто здесь нет и речи. И я сочла нужным избавить вас от необходимости ему отвечать.

– По какому праву вы позволяете себе что-то решать за меня? Боттачини на этом не успокоился, он снова мне написал. И моя жена, моя сотрудница, моя правая рука и на этот раз сочла нужным перехватить его письмо. Она скрыла от меня, что этот мошенник, по его словам, слышал, что я, в присутствии его сына и его племянника, атрибутировал портрет как работу Тинторетто. И что он, заручившись моей гарантией, продал картину английскому лорду, который теперь просит у меня собственноручно написанный сертификат.

– У нас уже была похожая история в апреле. С парижским маршаном и картиной Морони. Утверждения этого француза привели вас в такую ярость, что вы от этого заболели. И я подумала, что лучше промолчать. И оградить вас от этой новой неприятности.

– Так вот, вы ошибались! Боттачини только что пристал ко мне с этой фотографией в Риальто и во всеуслышание заявил, будто послал мне сто пятьдесят тысяч лир за то, что я напишу этот сертификат. И будто я должен выдать ему этот сертификат здесь и сейчас, поскольку не оспорил, что любовался его Тинторетто.

– Я даже не притронулась к его чеку! – защищалась Мэри.

– Но вы не протестовали. Вы не порвали его и не отослали обратно клочки.

– Я не отнесла его в банк!

– Молчание – знак согласия… Идиотка, вы все еще не поняли? Речь идет о моей чести! О моей репутации! Если кто-то вообразит, что атрибуции Бернарда Беренсона покупаются… Что достаточно послать ему чек, чтобы он подтвердил оценку картины, которой в глаза не видел, и набивать цену с фальшивыми сертификатами, это конец… Всему конец!

Он ушел с балкона, оставив Белль еще более удрученной, чем Джеффри, и побледневшей сильнее, чем Мэри. Все трое долго молчали.

– Это его изжога мучает, – вздохнула Мэри.

Белль отказалась от поданной ей чашки. Она уже видела Б. Б. в гневе. Но при таких вспышках ей еще присутствовать не доводилось. Внезапно она осознала, насколько характерны для него эти перепады настроения. Ее поразили грубость и жестокость оскорблений Беренсона. Она дрожала от возмущения.

– Нельзя так себя вести.

– Вечером он об этом и не вспомнит, – заключила Мэри, снова усаживаясь за стол.

– А я вспомню.

– Это мелочи.

– Это недопустимо, – возразила Белль.

– Мы к этому привыкли, да, Джеффри?

Белль, не способная сделать ни глотка, вскочила и покинула балкон, не менее разъяренная, чем Б. Б.

Мэри невольно улыбнулась: теперь любовница Б. Б. ее защищает! Это ей по душе. Женская солидарность… Красивая победа.

За этим последовала сцена между Белль и Бернардом. Они поссорились, и обоим было плохо. Белль дулась весь вечер и все утро. Он вышел прогуляться, так и не помирившись с ней.

Но это было не самое худшее.

Случившиеся ссоры помешали Белль поделиться с ним тем, что ее терзало. Сомнение, тревога… То, из-за чего ее с самого приезда в Венецию постоянно тошнило.

Туман окончательно рассеялся. Солнце прогнало мрачное настроение у тех и других. И все же поездка завершалась в том осеннем настроении, какое бывает в конце каникул. Было уже 29 сентября. Мэри и Джеффри собирались вернуться на виллу. Б. Б. готовился ехать в Париж. Белль надо было отправляться в Лондон.

– Не оставляй меня одну. Не уезжай в Париж. Пожалуйста.

Они стояли рядом в базилике на Торчелло, одном из островов в лагуне, где почти не бывало туристов.

– Вернемся в Англию, прошу тебя, – шептала она.

Он продел руку Белль под свою, крепко прижал к себе.

– Мне очень, очень хотелось бы завтра сесть в поезд вместе с тобой! Но в Париже я должен забрать Бесси и отправить ее к маме в Бостон. И мне надо завершить во Франции много важных дел… Поедем вместе туда!

– Не могу. Я обязана закончить то, что начала с хранителями Британского музея. Этой поездки в Европу я добилась, только доказав, что меня здесь ждали важные задачи. И уже месяц ничего не делаю!.. Ты приедешь ко мне?

– Обещаю. Или ты сама приедешь ко мне, да?

Белль не ответила.

Держась за руки, они шли по набережным, у обоих щемило сердце. Они молча забрели в самую глубину острова.

«Мы были настолько едины в тот день! – вспомнит Белль потом. – В безмолвии Торчелло мы были неразделимы».

Она не рассказала Бернарду, почему за несколько ночей до того ударилась в слезы. Почему плакала до рассвета в его объятиях, рыдала, не в силах остановиться, и твердила, что случилось самое страшное, что впереди ничего нет, что мир рушится.

Он предпочел списать ее отчаяние на счет их разлуки и не стал задавать вопросов.

Последние часы они провели, тесно прижавшись друг к другу в широкой кровати Белль и обещая, что встретятся через несколько дней, когда каждый сделает все, что должен.

Почему оба так тосковали? Им оставалось прожить вместе в Европе почти три недели до ее возвращения в Нью-Йорк.

Беренсон отпустил ее в Лондон, не представляя, что отправляет ее на войну и даже на бойню. Как бы он догадался, что она беременна?

Однако сомневаться уже не приходилось. Нарушив торжественную клятву никогда не иметь детей, Белль Грин ждала ребенка.

– Добро пожаловать в «Кларидж», мисс Грин… Мы оставили ваши апартаменты – те, что вы любите, – за вами. Номер четыре, как всегда.

Несмотря на любезность служащих, на этот раз она не испытывала ничего подобного восторгу, который охватывал ее в Лондоне прежде. И все же заставила себя улыбаться самой обольстительной улыбкой, следом за грумом направляясь к лифту. Идя через хорошо знакомый вестибюль, она притворялась веселой, и с каждым шагом зонтик утыкался в ковер. Home, sweet home[44].

В глубине души Белль плакала. Расставаться с Б. Б. при таких обстоятельствах было мучительно. Догадывался ли он, что она сделает в Лондоне? Временами она думала, что да, временами – что нет. Она упустила все случаи затронуть эту тему. Не получилось, не осмелилась. А он не сумел и не захотел ее услышать.

Белль могла казаться сколь угодно легкомысленной, свободной и непосредственной и несдержанной на язык в повседневной жизни, но когда речь шла о том, что глубоко ее волновало, она была на редкость стыдливой. Робость – и гордость – не давали ей заговорить с Б. Б. о настолько интимной заботе, как беременность. Подобные ужасы не обсуждают с такими мужчинами, как Бернард Беренсон, особенно если он сам отказывается улавливать намеки.

Она не могла ничего сказать ему перед отъездом, не могла ничего написать и теперь. О настолько щекотливой и опасной проблеме в письме не упомянешь. Что, если его вскроют на пути из Англии во Францию?

Решено. Она будет молчать.

Белль вошла в лифт.

Лифтер, закрывая за ней решетку, поздоровался не менее тепло, чем другие.

– Добро пожаловать, мисс Грин, рады видеть вас снова!

Та же улыбка.

– Спасибо, Билли. Так хорошо снова оказаться среди вас.

«Знал бы он, – горько усмехнулась она про себя, – что я негритянка, да еще и забеременевшая от любовника, вышвырнул бы меня за дверь!»

Как она ни старалась держаться, ее душили печаль и страх. Ей казалось, что она не может дышать, горло стиснуло до тошноты.

Гостиная «ее» апартаментов. Все те же каминные часы. Обитые розовым шелком кресла в стиле Людовика XV у очага. И огромный рояль посередине, один из пяти «Стейнвеев» отеля, благодаря которым оперные дивы оттачивали свои партии.

В другое время Белль уже кинулась бы к телефону и обзвонила бы всех, чтобы сообщить о своем приезде и получить от bookmen самые соблазнительные приглашения. Но сейчас у нее хватило сил только снять шляпу, и, предоставив горничной разбирать чемоданы, она застыла на месте, продолжая внутренний монолог.

В конце концов Белль рухнула на пуф перед туалетным столиком. Наклонилась к зеркалу, не узнавая своего лица. Взгляд блуждал, словно не был способен нигде остановиться. А ведь она помнила, как смотрелась в это зеркало в каждый из важных вечеров ее жизни в Англии. Помнила свое торжествующее лицо в этом зеркале после обеда в «Савое» с Ридом, Поллардом, всеми теми, у кого она только что увела семнадцать «Кекстонов». И ночь, когда она лихорадочно готовилась отдаться Б. Б. Уже такая далекая ночь.

С Венецией у нее решительно не сложилось. Там она была ничтожной, растерянной и плутающей туристкой… И в самом деле чужой. Ей бы так хотелось почувствовать себя в безопасности рядом с матерью и сестрами, в их квартире на 115-й улице. Впервые за столько лет ее тянуло домой.

…С другой стороны, оказаться вдали от Нью-Йорка для нее, возможно, было благословением. Она не осмеливалась представить себе, какими колкостями осыпал бы ее Рассел, узнав о ее положении. Да, ей повезло. Здесь нет мистера Моргана, который требовал бы, чтобы она дневала и ночевала у него в кабинете. Нет светских знакомых, которые шпионили бы за ней и сплетничали. Она догадывалась, что нисколько не нравится жене и дочерям Моргана. Они ревнуют к ней, завидуют ее близким отношениям с великим человеком. Не говоря уже о его любовницах. Если бы та или другая заподозрили, что Белль беременна, – она погибла.

Здесь легче сохранить все в тайне. Никто ничего не узнает. Но к кому обратиться, у кого спросить про врача, который этим занимается? У Чарльза Геркулеса Рида? У Бернарда Куорича? «Простите, господа, а нет ли в ваших записных книжках адреса хорошего специалиста?»

Здесь, как и в Америке, аборт считается детоубийством, преступлением, которое подлежит расследованию. Женщине и ее сообщникам грозят судебный процесс и долгий тюремный срок.

Сохранить ребенка?

Нечего и задаваться этим вопросом! Б. Б. терпеть не может детей. Даже дочерей Мэри: упрекает их в том, что они полностью подчиняют себе сердце их матери, а его разоряют.

«По-настоящему грубые слова я от него слышала, – думала она, – только когда нам встречались маленькие итальянцы, от нуля до десяти лет. “Еще один сопляк на нашем пути, мерзкий сопляк, который оглушит нас своими воплями”. А если, на беду, мой сопляк родился бы темнокожим, я бы услышала: “Еще один черномазый на моем пути, мерзкий негритенок”».

«Белль, не впадай в паранойю! Ты несправедлива. В твоем присутствии Б. Б. ни разу не провинился хоть в каком-нибудь расистском высказывании. Хотя…»

Она помнила некоторые его слова. Разве не называл он ее в минуты страсти своей смуглой императрицей, своей царицей Савской, своей индийской махарани, своей ужасной крошкой-малайкой? Все это он говорил с нежностью, но понятно было, что цвет ее кожи имеет для него особое значение. У него были подозрения? Уверенность? Она предпочла включиться в игру и, опережая его на шаг, шумно хвасталась своей восточной внешностью, отличавшей ее от модных красавиц. Притворно огорчалась: «Я всегда была в семье гадким утенком. Хотя нет, не всегда. В Виргинии, когда я была маленькая, у меня была такая же светлая кожа и такие же золотистые кудряшки, как у мамы и у сестер. Они скорее напоминают Изольду Белокурую или Мелисанду с льняными волосами. Совсем не такие смуглянки, как я!»

Испытанный метод: выставлять себя напоказ, чтобы вернее спрятаться.

С Б. Б. эта тактика срабатывала не так хорошо, как с другими. И не без оснований! Он и сам лучше всех умел использовать эффект света и тени, чтобы скрываться под софитами. Некоторые его шуточки очень ей не нравились. Например, то, как он насмехался над ее голландскими предками. Разве не утверждал он, что Белль – дочь скорее не аристократки Женевьевы ван Флит, а ее бывшей рабыни, черной нянюшки, служившей у той самой грозной бабушки-южанки? Беренсон шутил, поддразнивал, и Белль быстро научилась отвечать ему в тон, спрашивала, – покатываясь со смеху, – как звали того польского раввина, кому он доводится внуком или правнуком. Опасная территория. Такие намеки его задевали. Пусть ходят неясные слухи – он своего происхождения не признает. Ни он, ни она другому не откроются. Оба отрицали свой секрет, не делились им. Даже с самым дорогим и близким человеком.

«А если он еще и окажется отцом цветного ребенка… – с горечью думала она. – Хватит! Незачем додумывать до конца. Как бы там ни было, он женат. И не разведется. А если бы даже и хотел разрыва, о чем не раз говорил мне, я ни за что не позволю ему бросить Мэри. Я не создана для брака. Ни с ним и ни с кем. Я люблю его. Я его обожаю. Он – мужчина моей жизни. Но замуж за него я бы не вышла.

Так что и речи нет о том, чтобы оставить ребенка».

Белль не желала себе в этом признаваться, но, когда рядом не было Б. Б., она чувствовала себя бессильной. Брошенной. Она боролась с захлестнувшей ее в пути из Венеции в Кале волной паники. Если бы только Б. Б. захотел поехать с ней. Если бы он только мог!

И потом, у него здесь столько знакомых. Он бы знал, к кому обратиться. Как ей выпутаться в одиночку?

– Я здесь, лапочка! – в телефонной трубке громкий, хорошо знакомый голос.

– Этель!

Этель Уоттс Мамфорд Грант, ее близкая подруга, которую весной Белль описывала в своих посланиях к Б. Б. как олицетворение женщины ХХ века: «Она – просто ужас, и я ее обожаю!»

– Ты здесь! Но где?

– В «Кларидже», само собой! Б. Б. сказал нам, что ты здесь остановишься. Мы с ним вчера виделись в Париже… Мне так много надо тебе рассказать! Питер заказал на вечер столик в «Гриле», нас будет человек десять. Театральные люди. Они инсценируют мой первый роман, «Одураченные», в «Палладиуме»… Встречаемся в вестибюле, в восемь?

Этель и Питер Грант – самая разнузданная пара из ее ночной нью-йоркской жизни! Она познакомила их с Б. Б., когда в августе приезжала в Лондон. Их ужин вчетвером сокрушительно провалился. Б. Б. решил, что от этих двоих надо держаться подальше. И муж, и жена донельзя вульгарны, как бы Белль этого от них не подцепила.

Он явно переменил мнение, раз вчера с ними встречался. Без нее.

– Он мне рассказал… Я все знаю, лапочка!

Подруги задушевно болтали. Обе крепко выпили и курили английские сигареты.

Стройная брюнетка Этель, которой уже стукнуло тридцать, принадлежала к той международной богеме, которая с июля по октябрь заполняла собой роскошные отели Старого Света. Сен-Мориц, Лондон, Париж, Ницца, Каир… А зимовала в штате Нью-Йорк, устраивая вечеринки с обилием спиртного, в будни – в особнячке в Гринвич-Виллидж, в выходные – в большом доме Хэмптонов.

Этель, горячо любимая дочь дельца с Уолл-стрит, настолько не знала ограничений в своих художественных устремлениях, что могла уехать в Париж и учиться живописи в единственной мастерской, куда допускали женщин: в академии Жюлиана на Итальянском бульваре. Не довольствуясь этим французским опытом, она отправилась вместе с отцом путешествовать по Дальнему Востоку, после чего вышла замуж за адвоката по имени Джордж Мамфорд и поселилась в Сан-Франциско. Там она родила мальчика и одновременно издала свой первый бестселлер, очень остроумный… Это как раз и был роман «Одураченные», инсценировку которого авангардная труппа ставила теперь на лондонской сцене. Мэтру Мамфорду были не по вкусу ни литературные притязания, ни убийственный юмор Этель, и та, прихватив сына, покинула семейный очаг, свалила вину на супруга и обобрала его до нитки… Бродвейские триумфы ее водевилей – в равной степени смешных и безнравственных – следовали один за другим. «Альманах Циника», ежегодно выходивший с 1902 года, удерживал ее в центре всеобщего внимания. Last but not least[45], она снова вышла замуж, за брокера с Уолл-стрит, очень богатого шотландца Питера Гранта, который, в отличие от ее первого мужа, ценил ее успех и поддерживал во всех шалостях.

Вот такое альтер эго Белль выбрала себе в наперсницы и сообщницы. И в самом деле – ужас.

– То есть как это – он тебе все рассказал? – недоверчиво переспросила Белль.

Она знала, что Этель жаждет участия в чужих романах, и ее не радовало, когда Б. Б. упоминал об их связи при ней или при ком бы то ни было… То, что он подробно обсуждал их отношения с Мэри, уже казалось Белль бестактностью и довольно сильно ее угнетало!

– Все, – с наслаждением подтвердила Этель, – абсолютно все!

Она поправила сигарету в длинном мундштуке, наклонилась к Белль, чтобы прикурить от ее «Салливан Пауэлл», и, окутавшись дымом, восторженно воскликнула:

– Сиена, Орвьето, Венеция… Откровенно говоря, я тебе завидую. С таким наставником это, должно быть, волшебное приключение! Ты же знаешь, за мою скромную жизнь у меня было немало мужчин, большей частью интересных… Но никто из них не сравнится с таким необыкновенным человеком, как Бернард Беренсон. Тебе страшно повезло, что тебя любит такое сокровище. Пользуйся этим, лапочка! Пользуйся! Жизнь коротка.

– Я как раз хотела у тебя спросить… Ты ведь многих знаешь в Лондоне, да? Я сейчас не про людей театра. Я имела в виду – из медицинской среды…

Этель, нахмурившись, пристально посмотрела на нее.

– Ты заболела?

– Не совсем.

Они коротко переглянулись, и Этель мгновенно поняла.

– Вот дерьмо!

– В самую точку, – одобрила Белль, давя окурок в пепельнице.

– Дерьмо! – повторила Этель, с наслаждением произнося недопустимое в женских устах слово. – Дерьмо. Я же тебе объясняла, какими способами этого избежать!

– Я все делала… И делала правильно. Но это явно не помогло.

– Не впадай в панику. Надо только найти нужного человека… Белль, не делай трагическое лицо!

Самым чудесным в Этель была эта манера легко относиться к жизни.

Белль всегда с ужасом думала о возможной беременности. С момента «перехода» она не забывала о том, что ей нельзя иметь детей. Этот запрет постоянно присутствовал в ее сознании. Перед тем, как ехать в Европу к Б. Б., она сходила к врачу, который порекомендовал ей пессарии и спринцевания. Во время путешествия страх перед беременностью ее не покидал. Она была очень осторожна и использовала все известные ей методы контрацепции разом.

Тем более непостижимой казалась приключившаяся с ней беда.

Но от этого никуда не денешься.

Рядом с Этель кошмар внезапно превратился в практическую проблему, решением которой они занимались. И по этой части – решения проблем – обе женщины прекрасно ладили.

«Нужный человек». Акушерка в Челси. Вскоре Этель привезла Белль обратно в «Кларидж».

Горничная думала, что она умрет. Эта женщина преданно и неотлучно за ней ухаживала и держала рот на замке. Этель тоже оставалась рядом. Она расположилась в апартаментах номер четыре и постоянно сообщала Б. Б. о состоянии Белль, уверяя, что у той «проблема с печенью, от которой желтеют белки глаз». Гепатит.

Беренсон притворялся, будто верит в желтуху, спрашивал, как дела, беспокоился, пугался, звонил по пять раз в день.

Но не приехал к ней из Парижа.

Белль была опасно больна всю первую неделю октября. В бреду она звала Бернарда Беренсона. К счастью, некому было ее услышать, кроме двух женщин, и без того знавших о ее романе.

Придя в себя, Белль тут же заговорила о том, что надо его успокоить. Послать ему телеграмму прямо сейчас, немедленно, сообщить, что она вне опасности. Прибавить, что вскоре она будет, как прежде, полна сил. И еще – что белки ее глаз снова стали «такими же светлыми, как ее кожа». Это необдуманное сообщение, чьи отвагу и юмор мог оценить лишь Б. Б., завершалось жалобной мольбой: «Прошу тебя, Б. Б., пожалуйста, приезжай!»

Он не внял настойчивости ее призыва или сделал вид, что не понял.

Ответил, что французская железнодорожная забастовка препятствует всякому сообщению между Парижем и портом, откуда можно отплыть в Англию. А она? Почему бы ей не воспользоваться тем, что Гранты в выходные переправляются на пароме с машиной? Этель написала, что в воскресенье будет в Париже. Если бы Белль захотела, они могли бы встретиться через три дня!

Мгновенный ответ: она уже не свободна. Ее время больше ей не принадлежит. Она по-прежнему working girl, и хозяин ждет выполнения задач, ради которых послал ее в Лондон. Но Белль, со своими каникулами в Италии и желтухой в Англии, пока не сделала ничего. Она обещала приложить все усилия, чтобы приехать к Б. Б., однако сомневалась, что ей это удастся.

Реакция не заставила себя ждать: так, значит, Белль предпочитает служение «кумиру своей души» возможности провести эти последние дни во Франции с тем, кого называла «любовью всей своей жизни»? Ее выбор – угодить своему Большому Боссу, которому она и так скоро будет помогать в Нью-Йорке, вместо того, чтобы откликнуться на зов Б. Б., ухватиться за шанс приехать с Грантами?.. Когда у них осталось так мало времени! Он напоминал, что она отплывает через десять дней.

Письма шли с одного берега на другой – то разминутся, то затеряются. Послания Б. Б. раз от разу делались все более горькими, послания Белль – все более язвительными. Она удерживалась от упреков и скандала, но в ее словах то и дело звучал сарказм. И боль.

Белль начинала злиться.

Она притворно хвалила Беренсона за столь мудрое решение: ни к чему пускаться в слишком утомительное и, вероятно, бесполезное путешествие – путешествие, совершенно невозможное из-за этих проклятых забастовок. К черту напрасные жесты… Как она его понимает! Она полностью согласна с его намерением спокойно сидеть на месте! Тем более что и сама завалена работой. В конце концов, у нее осталась всего неделя, несчастная неделя на то, чтобы исполнить все, ради чего она приехала в Европу. Забрать рукописи у Куорича, вывезти – на этот раз легально – несколько картин из коллекций с Принсес-Гейт, посетить запасники Британского музея – такой милый, такой забавный Чарльз Геркулес Рид непременно хочет показать ей свои недавние приобретения. А главное, главное – завершить покупку гравюр Рембрандта, о которой Белль договорилась в августе. Столько всего надо сделать, со столькими интересными людьми встретиться!

К ней вернулся открыто вызывающий тон, который некогда доводил Б. Б. до безумия.

…В самом деле, неизвестно, нашла бы она среди этого лондонского водоворота часок, чтобы поужинать с ним? Как мучительно было бы знать, что он в городе, – и не иметь возможности уделить ему время! Он правильно поступил, отказавшись от этой поездки.

Оставив было иронию, под конец она все же подпускала шпильку: «И потом, должно быть, не так уж плохи мои письма, раз ты ими довольствуешься и не приезжаешь».

Белль постепенно погружалась в отчаяние.

Сколько бы Беренсон ни прикидывался слепым и наивным, сколько бы ни лукавил, ни в чем себе не признаваясь, он не мог не знать, что за недомогание у нее было перед отъездом из Венеции. Не мог не понять, почему она, перепуганная, всю ночь проплакала в его объятиях, лепеча, что случилось самое страшное.

А если он действительно не догадался, тем хуже для такого умного человека.

В сущности, неважно, знал он или нет. Белль не могла отменить очевидность: он предоставил ей одной справляться с испытанием. А теперь рисковал больше не увидеть ее, лишь бы не нарушать своих парижских планов. Не было ли иллюзией их счастье в эти два месяца? Насколько оно легковесно, если они оба оказались неспособными пожертвовать собой и отступили, как только потребовалось усилие. Если бы Б. Б. испытывал к Белль хоть сколько-то глубокое чувство, он взял бы машину у Грантов или у кого-нибудь еще, чтобы попасть на паром.

Но дорожил ли он ею?

«Возможно, твое решение не приезжать в Англию было разумным, – писала Белль ему, – но оно показывает слабость нашей любви, не делает нам чести и смущает меня».

Беренсон же стоял на своем: все поезда до Кале или Шербура отменены. Ему неоткуда отплыть в Дувр. Но она – она! – могла бы приехать во Францию с Этель. Почему было этого не сделать, если она здорова и, как уверяет, любит его? Он задавал вопрос: нет ли в ее отношении к нему выгоды? Может быть, она воспользовалась им, чтобы узнать Италию, и бросила, когда его услуги ей больше не требовались?

В Париже Б. Б. расспрашивал общих знакомых. И сплетни, которых так опасалась Белль, уже гуляли повсюду. За обедом в «Ритце» Флори Блюменталь и Рита Лидиг сказали ему, что библиотекарша мистера Моргана, несомненно, восхищается его выдающимся умом. Они сами это слышали. В Мюнхене мисс Грин заявляла, что охотно провела бы отпуск с прославленным Бернардом Беренсоном в обмен на несколько крох его учености.

Мэри, которой Б. Б. ежедневно поверял свои опасения насчет равнодушия любовницы, говорила: никогда бы не подумала, что Белль откажется приехать к нему в Париж. Даже в голову бы не пришло, что та уедет не простившись. Жена признавалась, что уже и не знает, с кем столкнулся ее несчастный Б. Б. Кто она, в конечном счете, эта Белль Грин? Американская шлюшка, которой лестно было заполучить в свою свиту крупнейшего специалиста по итальянской живописи? Карьеристка, которая высасывала мозг Бернарда, но не любила его?

Этель Грант прибавляла, что такой уж создана ее подруга: внезапно увлекается человеком, затем теряет к нему всякий интерес и бросает его. Послушать ее, в этом была вся Белль – в манере со страстью вцепляться в людей, а потом, утолив свое любопытство, отворачиваться от них.

Сам же Б. Б. отвечал на собственные вопросы так: «Я думаю, что отношение Белль ко мне было искренним все время, пока длилось наше путешествие. Но оказалось, что она лишена всякой сентиментальности».

Подобные обвинения накануне окончательной разлуки огорчали Белль: «Твое сегодняшнее письмо поразило меня. Только и остается, что расхохотаться… или разрыдаться. Я выберу смех, по крайней мере до тех пор, пока ты ко мне не приедешь».

Напрасная надежда. Б. Б. не приехал. Она так и не увидела его до отплытия.

В тот день, 19 октября 1910 года, она покидала Европу в слезах, но с охапкой цветов в руках.

Если судить по тому, как много поклонников провожали Белль до трапа, по тому, как она посылала им с палубы воздушные поцелуи, как весело улыбалась и радостно махала, никто не подумал бы, что Белль Грин возвращается домой с разбитым сердцем. Она себя не выдала. Ни Рид, ни Поллард, ни Кокрелл, ни Куорич ни на мгновение не усомнились, что последние дни в их обществе стали для нее волшебным завершением европейской поездки. Идиллического путешествия.

Она лишь наполовину обманывала их.

«Что бы ни готовило нам будущее, – писала она Б. Б. накануне отъезда, – два месяца, украденные каждым из нас у своей жизни, были подарком другому, и этого дара у нас никогда не отнимут.

Ничто не извратит истину: я любила тебя так полно и совершенно, как только можно любить. И я этим счастлива. Счастлива, что моя любовь была такой непосредственной, такой искренней, такой глубокой.

Ты знаешь, что я никогда не пыталась флиртовать с тобой. Что я никогда не придерживала этой огромной любви, не отказывала тебе ни в унции моего чувства.

Я уверена, что ты это понимаешь и признаешь».

Слова, полные мудрости. Слова примирения. Но ни в коей мере – слова надежды. Он сразу заметил, что Белль пишет о любви в прошедшем времени.

И тогда Бернард Беренсон вновь затосковал по не прожитым с ней дням и часам. Раскаивался, что не умел ее любить, и сожалел о том, что потерял.

Отказ от поездки в Лондон – его самая большая ошибка в жизни, думал он. Этот промах и проявленная им слабость не дадут затянуться ране, и страсть Бернарда Беренсона к Белль Грин проживет не одно десятилетие.

Белль, со своей стороны, еще не пришла в себя, противоречивые чувства были слишком сильны, чтобы она могла осознать, насколько сказались на ней события в Лондоне.

Конечно, она по-прежнему будет отвечать на письма Б. Б., рассказывать ему о своих повседневных занятиях, как он и требовал. В течение тридцати лет, склонившись над листком бумаги, она станет посвящать письмам сначала по часу каждой ночью, потом по часу каждую неделю и, наконец, по часу в месяц. Она будет всеми возможными способами поддерживать Б. Б., устраивать, когда он приезжает в Нью-Йорк, нужные для его работы встречи с коллекционерами.

В последующие годы Бернард и Мэри Беренсон дважды побывают в Нью-Йорке. Белль позже, намного позже, сможет девять раз пересечь океан. При коротких встречах с Б. Б. в Америке и в Европе ей будет казаться, что пламя еще живо, но со временем она убедится, что их немногие ночи любви быстро отпылали. Он будет упрекать ее в легкомыслии и непостоянстве. Она будет оправдываться и защищаться наполовину огорченным, наполовину вызывающим тоном, к которому прибегала во время их самой первой разлуки. Жеманство, намеки, бахвальство и ложные признания – всякий раз этот тон заново приводил его в ярость и уныние. Белль, яснее, чем он, видевшая суть их истории, ответит на его требования в марте 1914 года: «Ты хотел бы, чтобы я жила только для тебя, только тобой? Я полагаю, ты шутишь!

Принимая во внимание эгоизм каждого из нас, нашу общую потребность в деньгах и наше пристрастие ко всем побрякушкам этого мира, принимая во внимание твою страсть к высшему обществу и мои собственные крохотные амбиции, все, что ты пишешь мне о нашей необыкновенной любви, – вздор.

Мы можем быть по-настоящему и глубоко преданными друг другу. Но опыт доказывает, что мы неспособны постоянно жить вместе. А что касается меня, я не создана для жизни втроем, с Мэри, как ты мне предлагаешь.

Мы можем жить каждый своей жизнью, на свой лад. И встречаться иначе, вне всяких случайностей.

Быть друг для друга незаменимыми. Не будучи абсолютно всем.

Я думала, что мы стремимся к этому, к этой главной связи. Но ты утверждаешь обратное.

Я, со своей стороны, отчаянно стараюсь сохранить тебя в своей повседневной жизни как духовного наставника, своего рода знамя.

Однако мне хватает честности признать, что ради тебя я не откажусь от своей материальной жизни. И поскольку я знаю, что с тобой дело обстоит в точности так же, стоит ли терять время, заговаривая мне зубы?»

Белль была честна: Бернард Беренсон останется красной нитью ее существования. Мужчиной ее жизни.

Она никогда не упрекнет его в том, что он бросил ее одну в Англии. Но после Первой мировой войны Белль признается, что в день, когда она рассталась с Б. Б. в Венеции, ее собственная способность любить – любить телом и душой, ничего не оставляя себе, – умерла. И горестно заключит: «Зачем, ну зачем я отправилась в Лондон?»

А пока, в октябре 1910 года, рана оставалась еще слишком свежей, чтобы осознать, насколько она глубока. Но мусолить одно и то же было не в характере Белль. Она ненавидела страдать.

К черту печаль! Никто не должен знать ни из какого путешествия она возвращается, ни с кем она была. И никто, разумеется, не должен догадаться, как ей грустно… Грустно из-за разлуки с человеком, которого она любила и с которым рассталась, не зная, увидит ли его снова. Но не только из-за этого. Белль грустила оттого, что он оказался незрелым в любви. И оттого, что позади остались этот прекрасный сон, Италия и единство душ в преклонении перед красотой.

Что значили ее горести в сравнении с этим великолепным приключением? Ей слишком хорошо была знакома тяжесть судьбы, чтобы позволить себе замыкаться в трагедии несчастной любви. Белль твердо вознамерилась использовать все возможности, которыми готово одарить ее будущее. А лучшим снадобьем, помогающим забыть о боли, утаить ее от других, да и от себя самой, по-прежнему оставалось действие. Стремительное движение вперед. Круговорот встреч.

Зайдя по пути в Шербур, «Океаник» принял на борт стайку американских миллионеров, застрявших во Франции из-за железнодорожной забастовки: Этель и Питер Грант, супругов Блюменталь и Лидиг, Энн Морган и ее подругу Бесси Марбери – агента Оскара Уайльда. И звезд: актрису Эллен Терри, главную соперницу Сары Бернар; певицу Маргерит Сильва, которой Белль вместе с Ланьером и Лаффаном восхищалась в «Кармен»; диву Олив Фремстад – Саломею, танцевавшую на сцене Метрополитен-оперы с окровавленной головой Иоанна Крестителя в вытянутых руках. Грандиозный скандал 1907 года. Кому как не Белль было об этом знать: другая дочь мистера Моргана, в отличие от Энн – дама-патронесса, убедила его потребовать отмены и запрета спектакля.

Очарованная этими сказочными созданиями, которые коллекционировали любовников и связей своих не скрывали, Белль посвятила себя наблюдению и общению. Коктейли, курение и болтовня в каюте у одних, чтение стихов – у других. Она узнавала себя в этих сиренах, полных жизни, импульсивных, театральных, самовлюбленных. Талантливых, любящих успех, жаждущих власти и имеющих профессию. Как и она. «Да, я восхищаюсь этими женщинами, которые получают удовольствие, как мужчины, которые устают от отношений, как мужчины, и бросают возлюбленных, как мужчины. Финансово независимыми женщинами, которым не надо выходить замуж, чтобы себя обеспечить, потому что у них есть работа. Теми, что наделены более или менее мужским характером, но еще более страстны, чем так называемые нормальные женщины».

Рядом с этими царицами мира мисс Грин возрождалась из пепла.

Даже Этель Грант, которая – хотя ее ни о чем не просили – взялась служить мостиком между Белль и Б. Б., коварно сообщала об этом впечатляющем обновлении.

«Дорогой Б. Б.,

через двадцать четыре часа мы прибудем в Нью-Йорк, после недели, отмеченной очень высокими волнами, очень глубокими ямами и очень сильной качкой. Bilious Belle – Желчная Белль – не переставала бурно возмущаться скачками настроения этого негодяя Посейдона и жаловаться на вас.

Выполняя ваше желание, я передала ей прелестную маленькую итальянскую картину XVI века, которую вы мне для нее дали. Вместе с двумя платьями от Фортуни, заказанными вами для нее в Париже. Кажется, ее это тронуло, но она говорит, что носить эти платья или смотреть на эту картину без вас ей будет не столько приятно, сколько грустно. Как я вас ни защищаю, сколько ни повторяю, что все случилось по моей вине, что это я убедила вас не ехать в Англию, надеясь на приезд Белль к нам в Париж, она продолжает твердить: “Ему было бы так легко это сделать”.

При этом она в отличной форме, совершенно здорова, глаза и лицо снова сияют. Она заставляет плясать под свою дудку четыреста десять пассажиров первого класса, которые аплодируют ее остротам… Бесплатная клака, которая топочет от восторга всякий раз, как она пошутит. Чего еще желать?

Кроме того, сообщаю вам, что в Лондоне Белль воспользовалась вашим отсутствием и не сидела сложа руки. Она возвращается с официально задекларированными картинами на сумму более тридцати тысяч долларов. Не говоря уже о прочих безделушках, которые забрала с Принсес-Гейт и укрыла среди шелка и кружев белья – вещиц, любоваться которыми позволено было вам одному, дорогой мой Б. Б.».

Этель не называет безделушки, которые Желчная Белль заворачивала в шелка. И не делится подробностями того, что на этот раз она придумала для таможенников. Не говорит, что Белль рассчитывала использовать «прелестную маленькую итальянскую картину XVI века» как приманку, чтобы отвлечь их внимание. И даже планировала после долгих упрашиваний, слез и истерик позволить им забрать подарок Б. Б., чтобы уберечь другие свои сокровища, «безделушки», предназначенные для Моргана. Конфискация ничем ей не грозила, поскольку речь шла о подарке, а не о покупке, и она забрала бы картину благодаря аффидевиту, который прислал бы ей Б. Б. Для этого ему пришлось бы сходить к американскому консулу в Париже – том городе, где он купил картину, – чтобы подтвердить дату покупки и стоимость произведения… Необходимость предпринимать такого рода действия могла довести Беренсона до истерики. Белль считала, что за ним должок, так пусть отнимет ради нее немного своего столь драгоценного времени от дел, удержавших его во Франции. К тому же она знала, что американской налоговой службе Беренсон ни за что не отдаст без борьбы полотно XVI века.

Этель Грант закончила письмо наполовину стервозно, наполовину добродушно: «В общем, путешествие нашей Желчной завтра, 26 октября 1910 года, завершится апофеозом!»

Так оно и вышло. Это был триумф.

У Большого Босса и в самом деле был повод вопить и носиться в индейской пляске вокруг письменного стола, приветствуя прибывшие инкогнито и пополнившие его коллекцию бронзы уже не две, а три статуэтки. И не одни часы эпохи Людовика XV, а множество барочных украшений, которые он разместит в витринах Западной комнаты. И, наконец, маленькую картину маслом по меди, которую он хотел повесить в алькове своей спальни.

К этой незаконной добыче прибавились и другие сокровища. В частности, три манускрипта, купленных у Друо. И гравюры Рембрандта, которые Белль привезла из Англии. Они дополнили коллекцию гравюр, некогда приобретенных Джуниусом, и теперь Библиотека Моргана обладала самыми богатыми фондами гравированных произведений Рембрандта в мире.

И за все это не пришлось платить двадцать процентов налога.

Последняя насмешка Белль над правительством. И безрассудный поступок, потому что меньше чем за неделю до того налоговики задержали и отправили в тюрьму Джо, Генри, Бена и Луи Дювинов, крупных лондонских и нью-йоркских маршанов, с которыми работал Беренсон. Дювинов обвинили в том, что они смошенничали с заявленной ценностью имущества, и оштрафовали их на пятьдесят тысяч долларов. К этой колоссальной сумме добавлялся залог, от которого зависело освобождение провинившихся. Наказание не угрожало делам Дювинов, у них хватало средств расплатиться с властями. Но из-за этого скандала с проверкой откладывалась отмена закона о ввозе произведений искусства, которой яростно добивался Морган. Его бесил нелепый налог, мешавший ему привезти домой свои сокровища с Принсес-Гейт. И тем больше он радовался контрабанде мисс Грин. За свои подвиги маленькая хитрюга получит прибавку в две тысячи долларов. И возможность купить для своей семьи и для себя две квартиры рядом в богатых кварталах Манхэттена, в домах под номерами 138 и 142 по 40-й улице, в двух шагах от Библиотеки Моргана. Вскоре Белль вступит в очень закрытый клуб из пяти самых высокооплачиваемых женщин-предпринимательниц Америки.

А теперь, мисс Грин, Нью-Йорк принадлежит вам! Вы в числе счастливиц. По-настоящему. Добро пожаловать в круг владельцев недвижимости, вкладчиц с Уолл-стрит, модных красавиц, звезд и богатых наследниц.

– Мисс Энн Морган, мисс Белль Грин, мисс Маргерит Сильва: дамы, прошу вас улыбнуться…

Репортеры из крупнейших газет и бесчисленных светских изданий толклись на причале, подстерегая звезд, сходящих с «Океаника».

– Три грации вместе у подножия трапа… Спасибо.

Белль уворачивалась от вспышек фотоаппаратов, в кадр попадали лишь перья на ее шляпе.

Она знала, что The New York Times передает по договору свои страницы, посвященные знаменитостям, The Washington Post – главной ежедневной газете города ее детства – и Chicago Tribune, которую наверняка читает отец. Если на первой полосе появится такая фотография, все, кто когда-то ее знал, мгновенно свяжут Белль Грин и Белль Гринер.

Она все время вертелась.

– Еще разочек, мисс, пожалуйста, всего минуточку!

Снова вспышки – для кадров, которые из-за жестикуляции Белль выйдут нечеткими. Непригодными для публикации.

Она различала в толпе позади журналистов знакомые лица друзей, пришедших ее встретить, тех, с кем она флиртовала в прошлом году: Джек Косгров, главный редактор Everybody’s Magazine; Франк Поллок, который уже дважды делал ей предложение; издатель Митчелл Кеннерли, самый ослепительный нью-йоркский плейбой. Ее любимец… Она ни разу за эти два месяца не вспоминала своих поклонников. Недоставало только Джуниуса. Белль пыталась увидеться с ним в Париже в начале сентября, однако он ее избегал. Что касается Моргана, она знала, что тот до понедельника на своей яхте. Зато разглядела коренастую фигуру милой Тёрсти, размахивавшей букетом ромашек. У нее забилось сердце. Она бросилась к Тёрсти. А потом к маме, такой миниатюрной под ее зонтиком, такой прелестной. И к Луизе, и к Этель. К своей семье.

Подхватить нить.

И снова плести паутину, прочнее и шире прежней.

С бóльшим размахом.

If you dream, dream big[46]. Этот девиз, в средней школе украшавший ее тетрадки, снова захватил ее всю.

Вернуться к главной мечте жизни: поставить Библиотеку Моргана в один ряд с Национальной библиотекой Франции и Британским музеем. Немыслимое дело. Потому что даже в Соединенных Штатах отовсюду выскакивали соперники, и все теперь добивались одного: потеснить Моргана, отнять у него звание Человека, Владеющего Самой Дорогой Библией На Свете.

К концу 1910 года американские миллионеры поняли, что для социального статуса составить собственную библиотеку не менее важно, чем загромоздить произведениями искусства мраморные дворцы в Ньюпорте или на Пятой авеню; что обладание манускриптами, инкунабулами и редкими изданиями – более утонченный признак богатства, чем владение полотнами мастеров; что книги могут стать не менее престижным – и не менее выгодным – вложением, чем живопись. Маркизы Буше и комоды в стиле Людовика XV отступили перед новой охотничьей страстью: теперь угольные, стальные, сахарные и железнодорожные магнаты гонялись за редкими изданиями.

Покончено с исключительностью торгов в Париже и Лондоне, где в течение почти трех столетий проходили все книжные аукционы. Покончено со сражениями между суровыми учеными за дубовым столом в прокуренном зале у Друо или Сотби.

Переход от одного театра военных действий к другому, от клуба очень немногочисленных эрудитов к аренам tycoons[47]. От Старого Света к Новому.

Битва за «Кекстонов», когда два года назад с торгов уходили коллекции Амхерста, сегодня казалась возней на школьном дворе в сравнении с другим аукционом, готовящимся в новой столице искусства и культуры. Американская пресса называла это событие уже не «торгами века», как некогда английская, но «торгами тысячелетия».

Аукцион Хоу.

Многочисленные отпрыски американца Роберта Хоу рассчитывали поделить его наследство.

Покойный мистер Хоу, богатый, хотя и не сказочно, руководил семейным предприятием, поставлявшим газетам ротационные печатные машины. Он внес личный вклад в успех рода Хоу, создав машину, способную печатать в цвете комиксы в воскресном приложении The New York Times. Роберт Хоу, первый президент клуба Гролье – доступного лишь избранным нью-йоркским библиофилам, – принадлежал к старой школе коллекционеров. Безвестный, скрытный, сдержанный пуританин постепенно собирал книги, покупая их поначалу на скудные карманные деньги. С ранних лет он усердно копил, складывал свои сокровища повсюду, от подвала до чердака, запирал в шкафах, избегая всякой публичности.

Результат этой острой мании коллекционирования, длившейся на протяжении полувека, превосходил всякое понимание. Четырнадцать тысяч пятьсот восемьдесят восемь томов, в числе которых две Библии Гутенберга и четыре «Кекстона» изумительного качества, не говоря уже о письмах Христофора Колумба и Америго Веспуччи, первом печатном издании на греческом, псалтырях в роскошных переплетах и молитвенниках, принадлежавших всем известным в европейской истории королям…

Битва за торги между аукционными домами была титанической и жестокой. «Сотбис» и «Кристис» в Англии, Американская художественная ассоциация и Аукционная компания Андерсона в США месяцами грызлись, множа удары ниже пояса и соревнуясь в клевете, чтобы опорочить друг друга в глазах наследников. В конце концов верх одержали эксперты Андерсона, откопав давнюю статью английского критика, который охаял их американских соперников.

Победители принялись составлять иллюстрированные каталоги «Шедевры из коллекции Хоу»: восемь альбомов, тысяча шестьсот девяносто одна страница текста. Предполагались семьдесят девять сеансов торгов, по два в день, с понедельника 24 апреля 1911 года по пятницу 22 ноября 1912-го. Рассеяние коллекции должно было длиться более полутора лет.

Разумеется, «торги тысячелетия» пробуждали вожделение у книготорговцев всех национальностей. Куорич, Маггс, их конкуренты уже забронировали себе каюты на пароходах White Star Line и Cunard Line. Они впервые пересекут океан в этом направлении с новой целью: покупать. Обычно они отправлялись в Нью-Йорк, чтобы продавать.

Хранители музеев и европейские коллекционеры тоже собирались прибыть весной, твердо намерившись вернуть домой трофеи, отнятые у их национальных библиотек этим мистером Хоу.

– Надо же, этот ужасный человек складывал свою добычу у нас под носом, – вздохнула мисс Тёрстон, не сводя взгляда с дома на углу 36-й улицы и Мэдисон: заурядного высокого кирпичного здания как раз напротив Библиотеки Моргана. – И я ничего не знала!

– На этот раз вы преувеличиваете, – ответила Белль. – Конечно, знали, и я тоже!

Обе библиотекарши стояли с непокрытыми головами на крыльце своего мраморного дворца и, скрестив руки на груди, наблюдали за грузчиками. Те вереницей выходили из красного дома и составляли ящики с книгами в повозки и тележки, выстроившиеся по обе стороны улицы. Оси прогибались под тяжестью груза, лошади перебирали ногами и били копытами. Сейчас процессия двинется к Андерсону, где через месяц состоятся торги.

Обе женщины, всегда такие деятельные, застыли в неподвижности – до того они были напряжены. Волосы мисс Тёрстон казались более тусклыми и туже затянутыми в узел, чем обычно, фигура выглядела более грузной. Белль куталась в старую принстонскую шаль, не подходившую к ее элегантным нарядам.

– Тёрсти, пусть совесть вас не мучает. Вы не побывали в этом доме, но это не значит, что вы не выполнили своих обязанностей по отношению к Большому Боссу. Хоу ничего не показывал, ничем не делился. Его коллекции оставались недоступными для ученых.

– Хотите сказать, он все берег для себя! – воскликнула Тёрсти, которой до смерти надоела трескотня в прессе: мол, книжное собрание Роберта Хоу на 36-й улице обширностью и качеством превосходит расположенную там же библиотеку Джона Пирпонта Моргана.

Тёрсти была предана хозяину не менее фанатично, чем Белль, и возмущалась тем, как охаивают его создание.

– Да уж, наш сосед был совсем другим человеком, не то что щедрый мистер Морган: он-то впускает посетителей, которые об этом просят! Пусть у этого мистера Хоу было триста пятьдесят инкунабул, но он держал их в шкафах за решеткой – точно коров на своей образцовой ферме в Винчестере.

– По крайней мере наш сосед, как вы его называете, не видел при жизни, как расходится с торгов его библиотека. В отличие от несчастного лорда Амхерста.

– Будем надеяться, что нам подобное не грозит ни до, ни после смерти мистера Моргана, – мрачно проворчала Тёрсти, кивая на исчезавшие под брезентом ящики. – Да, хотелось бы верить, что наследники мистера Моргана избавят нас от подобного зрелища!

– Помолчите, Тёрсти. С такими черными мыслями вы в конце концов накличете беду.

– Надо же нам готовиться к будущему… Заглядывать вперед, предвидеть, что нас ожидает.

– Я только это и делаю! – воскликнула Белль. – Стараюсь предусмотреть и готовлюсь.

Она не сочла нужным распространяться о своих намерениях.

…Определить, что из книг Хоу она, возможно, купила бы и что как будто бы хочет приобрести, что согласна упустить и что как будто бы пожертвует друзьям.

Спланировать стратегию.

Обдумать выбор и заключить союзы. Предлагать обмен. Договориться с англичанами и не набавлять цену против них… Тогда будет возможность настоятельно просить Куорича, Рида или Полларда об ответной услуге, для тех книг, которые она не уступит. Никогда. Ни им и никому другому!

Прошерстить эти восемь чертовых каталогов, выяснить провенанс и состояние всех книг, отметить дубликаты того, что у нее уже есть, и присмотреть книги, которыми ей непременно надо завладеть.

Нацелиться на добычу, на произведения, необходимые Библиотеке Моргана, на сокровища, которые она должна заполучить во что бы то ни стало. Добиться от Моргана неограниченных полномочий, чтобы поднимать цену до тех пор, пока Белль считает это необходимым.

Мисс Тёрстон достаточно хорошо знала свою Булль, чтобы понимать: больше всего на свете мисс Грин любит этот выброс адреналина накануне аукциона, ждет их с колотящимся от возбуждения сердцем, как борец перед поединком. И никто так, как она, не упивается битвами с крупными хищниками, пытающимися отнять у нее четырех «Кекстонов» и прочие вожделенные сокровища Роберта Хоу. Но Тёрсти понимала и то, что на арену не выходят фланируя. Что поединки организуют методично, просчитывая до мельчайших подробностей, как шахматную партию. До начала торгов.

Она безошибочно предвидела, что ждет их в ближайшие недели: пытка сомнением над списками книг, колебания, страх – все это предшествует выбору добычи. Тёрсти не надо было слушать, как Белль скрупулезно описывает предстоящую им огромную работу, – сама договорила:

– Мы будем днями и ночами сидеть над списками, как пять лет назад, когда сюда переезжали.

– Верно, дорогая! Тёрсти, несите сюда ваши тряпки и все ваше барахло, до 24 апреля мы живем в библиотеке. Потому что начиная с этого понедельника мне надо знать, чего мы хотим. Начиная с понедельника, – повторила она, – придерживаться этого распорядка и девятнадцать месяцев от него не отклоняться… Ну, по коням!

Они развернулись и скрылись за створками бронзовых дверей. Их шаги твердо простучали по плиткам до кабинетов.

За их спинами длинная вереница повозок тронулась с места, потянулась по пустой широкой улице, протряслась по перекресткам четырех кварталов – до угла 40-й улицы, где состоятся торги. Там стоял роскошный особняк, «Гайд Мэншн», вестибюль которого компания Андерсона полностью обила заново красным бархатом. Несравненным козырем здания был маленький театр на последнем этаже – тех же пропорций, что и у королевы Марии Антуанетты в Версале.

Прелесть что такое.

Четыреста пятьдесят кресел займут только те, кто получит приглашение, билеты будут зарезервированы и места распределены. Начало дневных сеансов – в половине третьего, вечерних – в четверть седьмого. Лакеи в ливреях, билетеры и официанты в париках в стиле Людовика XV, как на ужинах à la française[48] в предместье Сен-Жермен. Коктейли в салонах особняка до и после сеансов. Для ночного приема по случаю открытия обязательны вечерние платья и фраки. Компания Андерсона все устроила как нельзя лучше. Даже привезла из Лондона, вдобавок к своему всегдашнему ведущему, звездного оценщика Сидни Ходжсона, чтобы цены в долларах объявлялись с оксфордским акцентом, с самым шикарным английским произношением. Элегантность и утонченность! К этим достоинствам прилагались махинации, подвохи и поблажки. Потому что у особняка было и другое преимущество помимо театра: два входа. Главный, с великолепным подъездом на Мэдисон, – для публики, которая придет осматривать произведения в выставочных залах за неделю до начала торгов. И служебный, из переулка позади здания, для вечерних посетителей – крупной рыбы, для любимцев аукционного дома.

Через него по ночам в пустой особняк входил мистер Джордж Смит, альтер эго Бернарда Куорича, «король американских книготорговцев», поселившийся в доме 43 на Уолл-стрит, – заядлый игрок, которого чаще встретишь на бегах, ставящим на лошадей. Он проскальзывал в «Хайд Мэншн» в сопровождении некоего мистера Джонса. Представлял этого джентльмена двоим оценщикам как новичка среди своих отборных клиентов. Высокий, могучий, все еще красивый, несмотря на лысину и седые усы, «мистер Джонс» только один и верил, будто сохраняет инкогнито. Потому что у Андерсона никто не обманывался. Это был Генри Э. Хантингтон, калифорнийский железнодорожный магнат, настолько хорошо известный американцам, что газеты прозвали его Дядюшкой Генри. Этот человек стоил пятьдесят миллионов долларов.

На склоне лет Дядюшка Генри внезапно сделался библиофилом. Два года назад он поручил своему книготорговцу Джорджу Смиту составить самую прекрасную библиотеку для поместья Сан-Марино, что к северо-востоку от Лос-Анджелеса. По всему миру Смит скупал без разбора, целиком, выставляемые на продаже коллекции. Хантингтон в Европу не ездил. Он вообще ни разу не пересек океан. Но доехать до Нью-Йорка было нетрудно.

И все же собрание Роберта Хоу оказалось слишком огромным, чтобы Смит мог полностью купить его из-под полы. Им с Хантингтоном надо было вместе выбрать для себя трофеи. Выбрать? Это звучало слишком скромно. Им хотелось получить все.

Потому каждый вечер в выставочных залах зажигали люстры, чтобы мистер Джонс и мистер Смит вместе с организаторами торгов осмотрели произведения. Смит призывал все свое красноречие, расхваливая редкие лоты. Дядюшка Генри бродил среди стеллажей, переходил от одной инкунабулы к другой, даже не пролистывая их. Левой рукой он не переставая бренчал монетками в кармане, правой указывал на переплеты. «Хорошо, Смит, купите для меня это… И это тоже, да. И еще это. И это. И это. И это». Каждое «это» звучало музыкой в ушах оценщиков, ставивших пометку «Х/С» рядом с номерами в каталогах… Эти две буквы прибавлялись к инициалам, уже записанным на полях: Б. Г.

Белль Грин против Хантингтона-Смита: многообещающий матч.

В этот весенний понедельник роскошные экипажи, запряженные четверкой лошадей, и самые современные автомобили теснили друг друга на перекрестке 40-й улицы и Мэдисон. Нарядные дамы в шляпах с огромными полями выходили из машин и колясок, будто у церкви перед большим венчанием. Подав руку сыну или мужу в цилиндре, они ступали на красную дорожку, которая вела от тротуара к лестнице. Светский репортер отмечал самых почетных посетительниц: супруги Джона Д. Рокфеллера-младшего, Джона Джейкоба Астора, Реджинальда Вандербильта.

На верхнем этаже, у входа в театр, было столпотворение и только что не дрались. Билетерши и посыльные с билетами в руках уже не знали, куда деваться.

Возмущение, жалобы. Каждый считал, что отведенное место не соответствовало его рангу, и хотел, чтобы его пересадили. Иностранцы жаловались, что их разбросали по всему залу, далеко друг от друга, как будто хотели вывести из игры. Мадам Теофиль Белен, вдова крупнейшего парижского эксперта по редким книгам, и доктор Бауэр, знаменитый берлинский книготорговец, остановились в одном отеле и желали сидеть рядом. Миссис Этель Уоттс Мамфорд Грант, хорошо известная своими «Одураченными» и «Альманахом Циника», возмущалась, чтобы ее не разлучали с друзьями из клана Моргана, занимавшими первые ряды с правой стороны. Миссис Уильям К. Вандербильт, державшая под мышкой крохотную болонку в ошейнике с неумолчно бренчащими бубенцами, требовала два места, которые она зарезервировала в первом ряду слева, для себя и для собаки.

В нескольких метрах, у подножия сцены, виднелась грузная фигура Джорджа Смита. Он курил толстую сигару и давал указания мистеру Боудену, книготорговцу и своему компаньону. Дядюшка Генри стоял рядом с ним, в черном фраке, слишком элегантный для дневного сеанса – фрак следовало оставить для вечера, – целовал ручки и рассыпал комплименты сопровождавшим его дамам.

На левом фланге разместилась группа библиофилов из Филадельфии: отец и сын Виденеры, Джозеф и Гарри, богачи, истинные джентльмены и ценители книг. Тут же – крупный книготорговец, профессор словесности из Пенсильванского университета, доктор Розенбах: для Белль и близких – просто Рози.

С другой стороны прохода – Император. Бернард Куорич: веки полуопущены, руки сложены на животе, карманы полны заявок на покупку от всех английских лордов и коллекционеров. Он ждал начала военных действий с видом человека, знающего свое дело, спокойно и не поднимая шума. Рядом с центральным проходом, как раз позади него, пустовало одно кресло. Место Белль да Коста Грин. Сама она расхаживала по проходу и выглядела хозяйкой дома.

Самые наблюдательные из тех, кто не был с ней знаком, удивлялись ее могуществу и ее популярности. Как она добилась такого успеха? Черты лица этой «красавицы со смоляными волосами» – так окрестила ее нью-йоркская пресса – не слишком сочетались между собой; оливковая кожа не гармонировала с очень светлыми серо-зелеными глазами; голову она держала слишком гордо для маленькой и тоненькой девушки… На самом деле ничто в ней не гармонировало. И ничто не соответствовало принятым канонам красоты. Да и была ли она вообще красива? Единодушный ответ мужчин: лучше того!

Если мисс Грин и не была на самом деле красавицей, она заставляла всех поверить в то, что очень хороша. И этого было достаточно.

Затянутая в шелковый жакет, в светло-желтых перчатках с мелкими пуговками, в каракулевом токе с эгреткой, она весело принимала дань уважения знакомых. И старалась не встречаться взглядом с черными капельдинерами, провожавшими зрителей на места.

Все ее друзья подходили к ней, чтобы пожелать удачи. Белль представляла их друг другу, убеждалась, что всех удобно разместили, рассылала воздушные поцелуи, пожимала руки, смеялась и смешила.

Только ее и было видно, только ее и слышно.

Мисс Тёрстон, занимавшая кресло рядом с ней, очень верно оценивала уровень тревоги порхавшей Булль: чудовищное волнение.

Большой Босс никогда не присутствовал на торгах. Обычно он передавал полномочия Куоричу с очень четкими указаниями, какую предельную сумму готов заплатить. Но своим агентом в Америке Морган выбрал Белль.

Сегодня в Англии ему дал аудиенцию Георг V – накануне своей коронации, затем он собирался отправиться в Белфаст на церемонию спуска на воду нового прекрасного судна компании White Star Line, владельцем которого был: «Титаника». Морган так доверял своей библиотекарше и был настолько спокоен за нее, что предоставил ей полную свободу. Книги, цены – решать будет только мисс Грин… Для любого посредника, не получившего лишенного инструкций от покупателя, эта свобода – без рамок, без границ – крайне опасна. Белль могла поддаться желанию. Увлечься состязанием. Игрой. И стремлением выиграть. Она это знала. И боялась. С гарантией банка Моргана все становилось возможным. Она могла покупать что хотела.

Белль со смешанным чувством беспокойства и уверенности в себе наблюдала за соперниками краем глаза. Все акулы сидели в первом ряду, рядом с оценщиком. Место позади них позволяло за ними наблюдать, тогда как им самим пришлось бы оборачиваться, чтобы увидать, как Белль набавляет цену.

В глубине души она не сомневалась, что получит ту сотню книг, на которые нацелилась. И примерно по тем ценам, какие для себя определила.

Тёрсти застыла с ридикюлем на коленях, с ней мучительно пытался завязать разговор красавец Чарльз Геркулес Рид. Он начинал жалеть, что предпринял эту поездку, тем более что не добился от Белль твердого обещания отказаться от «Смерти Артура» сэра Томаса Мэлори… Бесценного сокровища английской литературы, рассказа о подвигах короля Артура и рыцарей Круглого стола. Самая прекрасная, самая редкая и самая полная из всех книг, когда-либо изданных Кекстоном, вышла в 1485 году. Альфред Поллард, коллега Рида по Британскому музею, и весь отдел рукописей годами работали с факсимиле неполных версий. Они настойчиво просили оригинал, и Рид за ним приехал. И все же страсть Белль к «Кекстонам» внушала ему опасения. Она в конце концов согласилась обязаться, ради дружбы, которая связывала с Англией мистера Моргана, не набавлять цену против музейной. Белль вступит в игру, только если Рид перестанет торговаться. Однако он боялся худшего: субсидии, выделенные Британским музеем, были и в самом деле более чем скромными по сравнению со средствами американцев. Сдержит ли она слово, располагая неограниченными возможностями?

Кто знает, чего ожидать от непредсказуемой Белль Грин.

Риду было не по себе в обстановке, так отличавшейся от британской: он невольно удивлялся и даже тревожился, глядя на публику, наполовину состоявшую из жен миллионеров… Все эти великосветские дамы – покупательницы? Да неужели! Что они могут понимать в манускриптах?

В нескольких шагах от Рида основатель комитета по борьбе с безнравственностью, более четверти века цензурировавший все нью-йоркские зрелища, думал о том же: слабому полу здесь делать нечего.

Примерно так же считал и появившийся на эстраде ведущий аукциона.

Заняв свое место, с двумя помощниками за примыкающими к его конторке столами, он потребовал тишины и представил покойного мистера Хоу абсолютным гением американской библиофилии, величайшим коллекционером всех времен. Как же все эти речи и похвалы раздражали Тёрсти… Разложив заметки, надев пенсне и оглядев публику, оценщик пробасил самым снобским и суровым тоном:

– Не окажут ли нам дамы любезность снять шляпы, чтобы перья не заслоняли от коллекционеров сокровища, которые мы сейчас представим? Благодарю вас.

Белль, смеясь, первой выполнила просьбу и послушно пристроила ток на коленях.

Ее примеру, шурша тафтой, последовали все дамы. Кроме трех: старой мадам Белен из Парижа, оставившей свой цветочный горшок; миссис Уильям К. Вандербильт, которая не сняла ни широкополой шляпы с головы, ни ошейника с бубенцами с собачки; и грозной мисс Розы Лоренц, представлявшей Американскую художественную ассоциацию – конкурирующий аукционный дом, стремившийся сорвать торги.

– Хорошо. Как вам известно, мы пойдем по списку авторов в алфавитном порядке, начиная с первого тома каталога. Итак, начинаем с лота номер один: «Письма Абеляра и Элоизы» – издание, пересмотренное, исправленное и дополненное господином де Бошаном в тысяча семьсот двадцать первом году. Великолепный переплет из красного марокена[49] с гербом графа де Морепа. Десять долларов… Двадцать справа? Тридцать? Тридцать два… Тридцать два пятьдесят? Кто больше? Тридцать два пятьдесят… Раз, два…

Стук молотка.

– Продано мистеру Джорджу Смиту из Нью-Йорка!

Белль не шелохнулась. Смит тоже. Но после двадцати следующих лотов, которые он получил за невероятные суммы и пальцем не пошевелив, она заметила код: подмигивание в знак согласия при каждой надбавке.

Смит теперь моргал не переставая.

– До чего он мерзкий со своим перекошенным ртом и закрытым глазом, – хмыкнув, шепнула Белль на ухо Тёрсти. – Вот взмахнет его соседка веером посильнее, и он навсегда останется таким… Кривым на один глаз, слюнявым, сморщенным бульдогом. Смотреть тошно. Почему вы не вмешиваетесь? – прошептала Тёрсти. – Вы говорили, что хотите номер двадцать пять, басни Эзопа, и номер пятьдесят шесть…

– Слишком дорого. Этот тип черт знает что творит. Покупает по безумным ценам!

– Но у нас же есть средства, и вы говорили…

Белль пожала плечами.

– Полторы тысячи долларов за книгу, которую старый Хоу в прошлом году купил за пятьдесят центов? Нелепо! Сидим спокойно.

– Но как же номер семьдесят шесть, Анакреон…

Молоток упал.

– Номер семьдесят шесть продан за тысячу сто пятьдесят долларов мистеру Джорджу Смиту.

Слышно было, как Белль Грин воскликнула sotto voce[50]:

– Господи! Да что же это такое!

В толпе заволновались. Иностранцы, совершившие путешествие ради нескольких трофеев, начинали понимать, что вернутся ни с чем. Смит все время поднимал цены наугад, без всякой связи с ценностью книги.

Выиграть, чтобы выиграть.

Даже Бернард Куорич, единственный, кто получил несколько лотов, добравшись следом за Смитом до ошеломляющих сумм, ругал себя за свои победы. С такой ценой эти победы бесславные.

У него за спиной Белль теперь не переставая ерзала, сморкалась, рылась в сумке, вздыхала, поднимала глаза к небу при каждом ударе молотка.

– Да уж! – фыркала она, сокрушенно качая головой. – В самом деле черт знает что!

Тёрсти еле сидела на месте.

Назвали уже сто сорок номеров, и Белль пропустила все, что они для себя наметили.

Что же, напрасно они столько недель подряд трудились день и ночь, напрасно обдумывали выбор? Все эти тома, интеллектуальную, историческую, эстетическую ценность которых они тщательно взвешивали, эти редкие книги, которые они сочли необходимыми для Библиотеки Моргана…

И ничего – Белль ничего не покупала, даже не пыталась.

Она ни разу не потрудилась поднять палец. Даже не притворялась, будто участвует в торгах. Почему?

Публику это тоже удивляло. И оценщик, доходя до лота, помеченного в его каталоге инициалами «Б. Г.», каждый раз вопросительно смотрел на нее и медлил, давая ей возможность набавить цену. Она не реагировала.

Этель Грант, сидевшая позади Белль, несколько раз наклонялась и шептала ей на ухо: «Ну, давай же! Утри им нос! Чего ты ждешь? Действуй!»

Журналисты глаз с нее не сводили, отмечая каждое движение ее бровей. Она подчеркнуто хмурилась… Не более того.

– Лот сто сорок два: Блаженный Августин, «О граде Божьем». Великолепное издание на веленевой бумаге, с миниатюрами, выполненными венецианским художником в тысяча четыреста семидесятом году…

Мисс Тёрстон напряглась. Эта инкунабула, четвертая книга, напечатанная в Венеции, ей нужна, и Булль тоже. Это один из их приоритетов.

Позволит ли она Смиту и Хантингтону завладеть Блаженным Августином, как другими лотами?

Тёрсти умоляюще посмотрела на нее. Белль не ответила на ее взгляд.

Когда мадам Белен, затем книготорговец Маггс, затем доктор Розенбах, затем Бернард Куорич отказались от дальнейшего участия, команда Хантингтон-Смит решила, что победа за ними.

Две тысячи долларов. Самая крупная сумма за сегодняшний день. Безумные деньги за такую книгу.

– Две тысячи сто! – раздался хриплый голос.

Мисс Грин вышла на арену и приняла вызов. Напряженность усилилась.

Смит в первом ряду подмигнул.

– Две тысячи двести, мистер Смит, справа! – прокричал оценщик.

Неприметный жест согласия Белль.

– Две тысячи триста слева, мисс Грин.

Снова подмигивание.

– Две тысячи четыреста, справа, мистер Смит.

– Две тысячи пятьсот, слева, мисс Грин!

Смит мигнул два раза.

– Две тысячи семьсот, справа, мистер Смит.

Тишина.

– Вы продолжаете, мисс Грин?

Тишина.

Толпа затаила дыхание. Оценщик повторил:

– Две тысячи семьсот, мистер Смит, справа… Вы продолжаете?

Тёрсти увидела, как Белль собралась, будто совершая огромное усилие. Глубоко вздохнула, подняла глаза, качнула головой.

Отрицательно.

– Две тысячи семьсот, раз… Две тысячи семьсот, два… По-прежнему нет, мисс Грин?

И снова отказ.

Стук молотка.

– Блаженный Августин продан мистеру Смиту за две тысячи семьсот долларов!

Аплодисменты.

New York Tribune не преминула отметить, что мисс Грин выглядела раздосадованной.

На самом деле она с трудом удерживалась, чтобы не встать и не выйти из зала. И все же, спускаясь по лестнице, не вытерпела и воскликнула: «Позорные торги!»

Белль, как и Джей Пи Морган, не привыкла проигрывать. И теперь она впервые ничего не добилась и возвращалась с охоты с пустыми руками.

– Но почему, почему же, в конце концов, вы не пошли дальше? – причитала старая библиотекарша, пока они ждали у подъезда автомобиль, который должен был их забрать.

Мисс Тёрстон едва не плакала.

– Отвяжитесь от меня! – рявкнула Белль.

Ей было физически плохо от сегодняшней неудачи, публичного поражения на глазах у всего Нью-Йорка. Ее тошнило от злости и досады… Теперь надо успокоиться. Переодеться. Вернуться сюда через несколько часов, к сеансу в четверть седьмого, в вечернем платье и совершенно очаровательной.

Раздражало, что Тёрсти продолжает ее донимать. Все время приставала на аукционе и теперь не прекращала. Еще одно слово – и Белль влепит ей пощечину. Библиотекарша чувствовала это, но не отступала. Она хотела понять. Настолько, что насильно влезла вместе с Белль в машину, которая везла ее домой.

– Вы могли купить все. Мистер Морган дал вам карт-бланш… Мистер Морган в сто раз богаче Хантингтона!

– Вот именно.

– Почему вы сдались без боя? – вопрос прозвучал как обвинение.

– Я не сдалась! – Белль едва удержалась от крика. – Мистер Морган дал мне, как вы говорите, карт-бланш, потому что знает: я не стану тратить его деньги на глупости.

– На глупости? – повторила ошарашенная мисс Тёрстон. – Это Блаженный Августин!

– Существуют еще семь экземпляров этой книги.

– Они не продаются.

– Но когда-нибудь их выставят на торги. И не за две тысячи семьсот долларов. Вы не хуже меня знаете: это издание «De Civitate Dei» стоит самое большее пятьсот. Мы его оценили даже в меньшую сумму. Это очень красивая книга. Но не уникальная.

Белль сделала паузу и продолжила уже спокойнее:

– Хуже всего то, что эти два мужлана с их безумными ценами не дают государственным учреждениям покупать необходимые им произведения. Британский музей уже может уезжать восвояси. У Рида здесь нет ни малейшего шанса. Как и у всех университетских библиотек… Никто из ученых и студентов никогда не увидит на своем рабочем столе ни одной книги из фондов Хоу. И это большая потеря.

– Тогда мы тем более должны покупать!

– Я, конечно, могла бы швыряться деньгами Моргана только ради удовольствия обойти Хантингтона на финише. Но это означало бы понапрасну тратить патроны. Впереди настоящая роскошь – книги, которым нет равных нигде в мире. Они-то как раз уникальные. И за эти сокровища, Тёрсти, я буду сражаться до конца. На эти сокровища я буду поднимать цену, поднимать и поднимать… докуда понадобится.

– Ты видела газеты? – заорал Рассел, с размаху швырнув целую стопку на кровать сестры. «“Пятьдесят тысяч долларов!” – бросила мисс Грин, заполучив эту книгу. На сегодняшний день это самое дорогое приобретение аукциона!»

Белль, устроившаяся среди подушек, с улыбкой выхватила несколько экземпляров и с наслаждением разложила их на стеганом одеяле вокруг себя.

– Ты это видела? – повторил он, ошеломленный чудовищной цифрой.

Вопрос был задан для проформы. На письменном столе и по всей квартире громоздились кипы газет, не считая охапки в руках у Рассела. И неудивительно… Больше двух месяцев ни одного утра не проходило без того чтобы читателям The New York Times, New York Tribune, World Magazine не рассказали о вчерашних битвах на торгах, о том, за какие книги сражались покупатели и какие невероятные суммы платили за «эту старую тарабарщину». Повсюду – от Вашингтона до Чикаго, в Атланте, Палм-Спрингс и Сан-Марино – провинциальные газеты перепечатывали эти статьи. И вся Америка, с востока до запада, вибрировала в ритме двух ежедневных сеансов торгов.

Рассел, которого до тех пор совершенно не интересовали неудачи или подвиги сестры, внезапно осознал размах этого дела. Он вслух читал газетные шапки:

– «Абсолютный рекорд в истории библиофилии одержала вчера мисс Грин… Зал встретил овацией подвиг юной библиотекарши. Аплодисменты не смолкали так долго, что пришлось прервать сеанс, чтобы все успокоились».

Она с притворной скромностью возвела глаза к небу.

– Ну это уже слишком. Ах, эти репортеры, – вздохнула она, – вечно преувеличивают. «Легчайший трепет перьев на ее шляпе сводит с ума торгующихся…» Ага, как же! Другие, те двое буйнопомешанных, заплатили за Библию Гутенберга больше меня. Чуточку больше. Но все же… Я-то не выкладываю разом пятьдесят тысяч долларов: всего лишь сорок две тысячи восемьсот. Конечно, дороговато за одну-единственную книгу, тут ты прав… Даже за «Кекстона»!

Она сделала вид, будто задумалась.

– Сколько я заплатила за семнадцать других два года назад? Вдвое меньше. И это уже было целое состояние. Но как позволить увезти в Калифорнию «Смерть Артура»?.. Однако ты пропустил самое прелестное. Вот послушай: «“Самая умная девушка, какую я встретил за всю свою жизнь!” – восклицает мистер Морган, говоря о мисс Белль да Коста Грин». Мило с его стороны, правда? А интервью, в котором я разнесла Хантингтона и его ищейку? То, что я там говорю, неглупо! Смотри… Я обвиняю их в том, что они искусственно взвинчивают цены и препятствуют университетам в покупке нужных им книг. Вот что я сказала: «Я говорю не о книжных сокровищах. На самом деле сокровища – это нечто исключительное, у них нет цены. Речь идет о произведениях общественно полезных, важнейших для изучения истории и литературы». Интервью на пять колонок, дружок!

– И везде твои фотографии. Вот, вот и вот… На первой полосе! Так выставлять себя напоказ… Ты совсем помешалась.

– Слава, дорогой мой, слава. Но признаю, что моя фотография на первой полосе – так себе. Заметь, я там вышла страшненькая. Совершенно неузнаваемая.

– Ты все время говоришь, что это мы – я, Тедди, другие сестры – подвергаем семью опасности. Но если отец на это наткнется…

– Хватит называть его отцом! Если Гринер «на это наткнется», он будет знать, где меня найти, это точно. И тебя заодно. Он, конечно, велит тебе потребовать твою долю наследства кузена, чтобы получить свою часть. Или потребует отказаться, чтобы ему досталось все… Как бы там ни было, эти крохи ни к чему! Потому что у меня великая новость: твоя карьера состоялась. Я добыла для тебя самую лучшую работу: должность инженера в Mexican Petrolean Corporation с огромным жалованьем… То, чего ты всегда хотел! Неплохо, когда твоя сестра – знаменитость и на хорошем счету у нефтяных королей, правда?

Слава – и в самом деле слава. Белль могла сколько угодно делать вид, будто ей наплевать, но она обожала находиться в центре внимания. Теперь самые модные портретисты просили ее им позировать. Белль Грин, королева Нью-Йорка.

Миниатюристка Лора Кумбс Хиллз писала ее на слоновой кости – в восточных украшениях, задрапированную в оранжевое сари: она словно придерживала покрывало на нагом теле. Фотографы Эрнест Уолтер Хистед, Теодор К. Марсо, Кларенс Х. Уайт продавали ее изображения своим друзьям из газет. А также многочисленным поклонникам мисс да Коста Грин – по двадцать пять долларов за штуку. Так, авангардный издатель Митчелл Кеннерли, бабник, чьих любовниц никто уже не считал, на самом видном месте выставил в своем кабинете – где бывал весь Манхэттен – фотографию «его музы» мисс Грин в полный рост. Аристократ барон Адольф де Мейер, самый известный светский фотограф, выставил снимок в «Ритце», среди портретов других модных красавиц. Французский художник Поль-Сезар Эллё рассказывал в прессе, что три месяца, проведенные в Соединенных Штатах, делал наброски самых интересных типов, и делился с The New York Times: «Мисс Белль Грин – вот, вот оно, воплощение американки! Женщина-библиотекарь? Ай-ай-ай, где это видано? Подобных созданий во Франции не найти. Такая женщина могла появиться только здесь! Совершенная американка. Видите этот профиль? Эту линию брови? Очертания носа? Живые, правда? А сигарета, видите сигарету? Когда я ее нарисовал, мисс Грин сказала мне: “Вы в самом деле думаете, что стоит изображать меня… курящей? Уберите эту сигарету из моей руки, мсье Эллё!” А я ей ответил: “Примите мои извинения, мадемуазель, но я этого не сделаю. Потому что попросту не могу. Сигарета – часть портрета. Она мне нравится. И она останется у вас в руке!” Так что сигарета осталась».

Это было ошибкой.

Женевьева, в спальне которой висел этот портрет пастелью, считала изображение с сигаретой дурновкусием, а потому попросила старшую дочь, Луизу, ее стереть. Луиза, учившаяся на художественных курсах, справилась с этим парой штрихов карандаша.

Все-таки «женщине-библиотекарю» следовало остаться в веках в более приличном виде.

Белль смеялась и не возражала.

Единственная ее уступка благопристойности.

Друзья-библиофилы, восхищавшиеся хладнокровием Белль во время испытания торгами Хоу, те, кто расхваливал ее цельность и серьезность, больше ее не узнавали. Теперь она встречалась только с плейбоями и прожигательницами жизни. Даже Этель Грант, которая явно не была добродетельной тихоней, не могла за ней угнаться. Белль пила как сапожник, курила, танцевала и что ни ночь предавалась до рассвета бог знает каким прочим излишествам.

С профессиональной точки зрения – никаких перемен. Она по-прежнему вставала в семь утра и приходила в библиотеку в восемь; работала до шести вечера, обедала с коллегами. Затем присоединялась к своей компании. А потом… Женевьева предпочитала не знать, не слышать, а главное – не представлять себе, что происходило за дверью, разделявшей две квартиры. Она вдыхала доходивший до ее комнаты запах сигар… И ей этого было достаточно. Она с тревогой смотрела, как дочь доводит себя до изнеможения, блуждает в вихре успеха и денег и теряется в нем.

Теперь Белль зарабатывала около девятисот долларов в месяц – огромные деньги, которые она делила на три части. Треть – сбережения на черный день: она покупала акции, следуя советам своего хозяина. Треть – на личные расходы. Остальное – на нужды семьи. Белль оплачивала учебу Тедди в Барнардском колледже, женском филиале Колумбийского университета. Снимала для всей семьи на лето дом, куда сама не приезжала, потому что работала без отпуска. И Рассел был пристроен.

В практическом плане не к чему придраться.

А в моральном?

Женевьева никогда не задавала Белль вопросов о ее отношениях с Бернардом Беренсоном во время их путешествия. Вернувшись после двух месяцев, проведенных в Европе, дочь восторгалась красотами Италии, открывшимися ей благодаря великому историку искусства – о его познаниях она говорила не умолкая. Но о чувствах ни слова.

Женевьева знала, что Белль продолжает переписываться с этим человеком. Во всяком случае, письма от этого Б. Б. сыпались каждый день – неприятно. Когда Беренсон был в Нью-Йорке, Женевьева сама приглашала его на чай, и, при всем уважении, он ей не понравился. И по-прежнему не нравился. Что за будущее он мог предложить ее дочери? Женевьева винила Беренсона в том, что ночи Белль превратились в погоню за удовольствиями. И злилась на него за это.

Если бы Белль остепенилась… Выглядевшая всегда юной, она себя такой и считала, но ведь ей уже не двадцать лет – вскоре исполнится тридцать два.

Если бы только она кого-то встретила!

Человека, который будет о ней заботиться? Станет ее мужем?

Нелепо, неуместно. Женевьева не произносила этого вслух, но внутренне восставала против клятвы, которой связали себя ее пятеро детей, клятвы, обрекавшей их на одиночество безбрачия. Довольно, довольно, довольно, надо покончить с этим чудовищным решением никогда ни с кем не сочетаться браком!

Женевьева знала, что Луиза сильно влюблена, но не решается заговорить об этом с сестрами: боится, что Белль рассмеется ей в лицо и запретит выходить замуж. Да, этот человек был белым. Как и подружка Рассела. И бойфренд Тедди. И да, все они рисковали родить чернокожих детей. Но не лучше ли пойти на этот риск, чем умереть одинокими и лишенными радости?

Никто лучше Женевьевы не знал, что такое страх. Постоянная парализующая боязнь разоблачения. Но в свои шестьдесят пять она думала, что каждый из ее детей имеет право жить и позволить жить остальным четверым.

Что же касается Белль…

Белль всем обязана покровительству мистера Моргана: жалованьем, рангом, уважением в обществе. Но мистер Морган не вечен. И, насколько было известно Женевьеве, его супруга, его сын и три его дочери не разделяли его страсти к библиотеке. И тем более – к библиотекарше.

После смерти Большого Босса Белль, вероятно, потеряет все. Пора ей, говорила себе Женевьева, подумать о будущем за пределами Библиотеки Моргана!

С такими мыслями она в это воскресенье с предельной осторожностью постучала в дверь прокуренной спальни дочери. Занавески были задернуты, постель в беспорядке.

Не успела она открыть рот, как Белль ее перебила:

– Мама, я знаю, что ты мне скажешь… И я совершенно согласна с тобой!

В японском халатике на голое тело, с распущенными волосами, с глазами, искрящимися смехом, она завернулась в простыни, подняла левую руку к самому лицу матери.

Она показывала ей свой безымянный палец. Кольцо. С крупным бриллиантом.

– Это случилось! Поздравь меня… Я помолвлена.

– Кто же счастливый избранник? Будет кто-нибудь так любезен мне его представить?

Этель Грант с бутылкой шампанского в одной руке и длинным мундштуком в другой протискивалась сквозь толпу гостей. Пьяная и неистовая, она не скрывала иронии. Только что узнав о матримониальных намерениях Белль, она злилась на подругу, которая ни во что ее не посвятила до этого маленького праздника. Этель чувствовала, что Белль ей не доверяет, держит в стороне. Миссис Грант совершенно не привыкла к неблагосклонному отношению, и эта опала ее ранила… К черту обиды! – вопила она. И да здравствует любовь!

И все же во хмелю она стала злобной.

Как правило, Белль своих друзей домой не приглашала. Она отвечала на все приглашения разом, собирая тех, у кого побывала за год, на раут в салонах «Колони клаб». Единственное исключение из этого правила – завтрак в узком кругу с Женевьевой, чтобы показать усомнившимся в ее нравственности, что она действительно живет у матери. А еще – ужин вдвоем, без Женевьевы, это для тех, кто тоже сомневался в нравственности Белль, но ее безнравственность их устраивала…

И все же посвященных, тех, кто бывал у нее дома, было мало, а еще меньше – тех, кто был знаком с ее братом и сестрами.

Однако сегодня вечером она, по странной сентиментальной прихоти, решила отметить новоселье в двух квартирах, где жила со своей семьей. Новоселье, которого не праздновала целый год и которое теперь, накануне свадьбы и переезда, утратило смысл. Она даже рискнула смешать жанры и миры, где бывала одна в различные часы дня и ночи. Мир библиотек и музеев, театральных людей, танго в клубах, гулянок в Гринвич-Виллидж… И еще более обособленный мир ее семьи.

Так что Тедди впервые увидела ее знаменитых подруг, актрису Эллен Терри и танцовщицу Айседору Дункан, и пришла в полный восторг. А мисс Тёрстон познакомилась с ее шайкой кутил и расстроилась. Недоставало только Моргана – к счастью, он должен был вернуться в Нью-Йорк лишь через несколько дней.

Крепкие напитки и толстые сигары в обеих ванных. Буфет в гостиной Женевьевы. В гостиной Белль маленький оркестр наяривал фокстроты. Этель Грант переходила из комнаты в комнату, цепляя на ходу общих любовников.

– Кеннерли, дорогой, не вы ли «нареченный» нашей Желчной Белль? Нет, конечно же нет. У вас же есть сказочно богатая супруга, которая финансирует ваше издательство. Еще не время, слишком рано для того, чтобы жениться на Белль. А может, вы, Косгров? Нет, и вы ни при чем – пока не развелись. Тоже слишком рано. Тогда кто, господа? Кто из вас?

В стельку пьяная Этель была в бешенстве… А если начистоту – в истерике.

Фотографы, актеры, певицы, ученые, журналисты, издатели шли следом за ней по коридору, а она, изображая экскурсовода, обращала их внимание на современный кабинет хозяйки дома, на серо-зеленый, под цвет ее глаз, ситец, которым были обиты стены библиотеки, и лавандовый оттенок кресел в спальне с белым ковром, от которого комната казалась светлее. По словам миссис Грант, ни к чему жить на первом этаже: в обеих квартирах недоставало света. Она указывала на полки с коллекциями ваз династии Хань и керамики: китайское искусство – новая причуда Белль. А по обе стороны от кровати несколько произведений итальянской школы, среди прочего – «Мадонна с Младенцем» Бернардо Дадди, привезенная из Флоренции, и «Ангел Благовещения», левая створка триптиха, недавно приобретенная на аукционе «Кристис». Два подарка поклонника Белль, рассказывала любопытствующим миссис Грант. Бернард Беренсон, знаете такого? Дорогие подарки – сразу видно, как привязан к ней этот великий человек.

– Но Ренессанс – это давняя история, – разглагольствовала Этель. – Появление жениха все меняет! Найдите мне его, дорогие мои, я хочу с ним познакомиться, сгораю от нетерпения! Боже мой, Боже мой… Неужели этот смуглый юноша – там, в конце коридора?

Она показала пальцем на высокого мужчину в смокинге, которого Белль представляла группе гостей.

– Сколько же ему лет? Пятнадцать? Нет, невозможно! Этот тип, смахивающий на преподавателя гимнастики? Пастушок с темными кудряшками и плечами атлета? Значит, вот кто он: Гарольд Местре?

– Да, именно он, – вмешалась Этель Элис, младшая сестра Белль, ненавидевшая миссис Грант, – маркиз Гарольд да Вилла Уррутиа Местре, сын кубинского финансиста Альфреда Местре, у него контора на Уолл-стрит… Красавец, правда? И к тому же он такой милый, такой любезный! Истинный джентльмен. Безумно влюблен в мою сестру… Вот уж кто не станет кидаться на все, что шевелится. Не то что другие!

Злобная шпилька: про Питера Гранта, мужа Этель – он тоже был банкиром, конкурентом отца Гарольда Местре, – говорили, что он спит с подругами жены. Он даже пытался поцеловать Сенду Беренсон, сестру Бернарда, зажав ее в углу после ужина, который его супруга устроила в честь девушки. Сенда, от которой после ее второй поездки в Нью-Йорк Б. Б. потребовал отчета о том, как себя ведет и с кем встречается мисс Грин, рассказала брату об этом. Неприятная история.

И это Сенде не было известно, что Питер Грант ухлестывал и за Белль. И та не устояла перед ним.

Связь на одну ночь.

А вот миссис Грант об этом знала. И у нее был повод сводить счеты с Белль.

Бросив Этель Элис, она устремилась к обрученным:

– Я так счастлива с вами познакомиться, мистер Местре! – воскликнула она, протягивая ему руку.

Отступила назад, внимательно его оглядела.

– Так, значит, вот он, мужчина, которому удалось заставить передумать нашу знаменитую Белль!

Гарольд Местре вежливо поклонился.

Этель разглядывала его, даже не пытаясь скрыть удивление. Сколько ему лет? Двадцать пять? Столько же, сколько и Белль, по ее словам, но с точки зрения морали она в сравнении с ним была старухой.

…А ее возлюбленный – младенцем!

– Знаете, мистер Местре, Белль всегда твердила, что не создана для брака.

Этель едва держалась на ногах, но пускала в ход все свои чары и мило улыбалась, изучая свою жертву взглядом знатока.

И в самом деле красив. Великолепен. Высокий, спортивный, элегантный, но не трафаретно.

Больше того… Его улыбка и взгляд волновали.

Наверное, он хороший любовник.

И все же очень, очень, очень молод. Этот мальчик не подходит Белль, с первого взгляда видно… Она сошла с ума!

Променять Бернарда Беренсона на это? Какая муха ее укусила?

Белль стояла рядом с ним, сунув руки в карманы, прислонившись к стене. В сногсшибательно современном наряде, «платье султанши» из последней коллекции Поля Пуаре, навеянной сказками «Тысячи и одной ночи». Черное болеро, широкий белый пояс и пышная юбка-брюки, стянутая на щиколотках и напоминающая шаровары.

Она знала, что Этель станет испытывать Гарольда. Насмешливо глядя на подругу, Белль легко читала мысли прежней наперсницы и не мешала ее маневру. Она развлекалась, ей было любопытно, насколько далеко та зайдет в своей игре.

Сумеет ли он защититься? Проявит ли остроумие? Способен ли на меткий ответ? Как он справится с этим чудовищем?

Теперь его ход, пусть выставит Этель на посмешище.

Гарольда словно парализовало.

– Да-да-да, – продолжала миссис Грант, – наша знаменитость Белль уверяла, что никогда не выйдет замуж. Или только за много-много денег: выберет себе мужа настолько богатого, чтобы содержал ее семью до скончания века. Да, так она и говорила. И тут появились вы! И перевернули с ног на голову все ее прекрасные решения… Только и скажу: снимаю шляпу, мистер Местре.

Тот, сбитый с толку иронией этой женщины и чувствуя ее непонятную для него враждебность, ответил: он очень надеется, что Белль, став его женой, сможет на него положиться, перестанет работать и бросит библиотеку.

Выслушав это, Этель окончательно развеселилась.

– Думаю, вы хорошо ее знаете? И давно? Она такая скрытница. Ни словом о вас не обмолвилась!

Гарольд вздрогнул. Слегка поклонился и ледяным тоном произнес:

– Если это может вас успокоить – мне она тоже о вас не рассказывала. А теперь прошу нас извинить…

Взял Белль за руку и увел.

– Как ты можешь водить дружбу с этой ужасной Грант? – воскликнула Луиза, упав на диван рядом с Белль.

Последние гости только что ушли, и Гарольд вместе с ними: он не решился засиживаться до рассвета у мисс Грин и ее матери.

Проводив его до двери, Женевьева заявила, что сил ее больше нет, и легла спать.

Четыре сестры, сидя на диване рядком, как в детстве, делились впечатлениями. Вокруг суетились горничные, вытряхивали пепельницы, взбивали подушки. Официанты собирали посуду.

Девушки, с бокалами в руках, приканчивали оставшиеся бутылки. Рассел, развалившись в кресле напротив них, потягивал коньяк и докуривал сигару.

– В театре водевили мамаши Грант, может, и смешат, – не унималась Луиза, – но…

– Но в Лондоне она повела себя потрясающе, – перебила Белль, залпом допив шампанское.

– А сегодня – омерзительно, – сказала Этель, не расспрашивая о поведении миссис Грант в Англии.

Незачем: она знала все подробности. И даже единственная из всей семьи была в курсе того, что происходило после итальянского путешествия. Но все же сочла нужным прибавить:

– Она стерва.

– Она напилась, – проворчала Белль.

Этель пожала плечами.

– Да эта мегера не просыхает… Ты видела лицо твоего бедного Гарольда?

– Видела.

– Он явно испугался.

– И напрасно. Это была игра.

– Только не говори, что этой змеюке удалось…

– Ничего ей не удалось! – оборвала ее Белль.

– Хорошо, что Гарольд такой смуглый, – встряла Тедди. – Если у вас получатся черные дети, никто не поймет, в тебя они пошли или в него.

Белль нахмурилась.

– Тедди, хватит болтать глупости! С этой стороны ничего не изменилось. Детей у меня не будет.

В глубине души Белль воспринимала свою помолвку как нарушение контракта, обеспечивавшего общую безопасность. Отклонение. Проступок.

Да, она поддалась искушению, согласилась выйти замуж. Но это не означало, что она пересмотрит свои обязательства и решится стать матерью.

– Детей не будет! – отчеканила Белль.

– Вот как? – вмешался Рассел. – И что же ты предпримешь? Твой нареченный в курсе, что у него не будет потомства?

– И правда, – поддержала его Луиза. – Ты говорила с Гарольдом о своих намерениях?

Белль промолчала. Рассел потерял терпение:

– Твой будущий муж знает, что ты решила остаться бесплодной? Понял ли маркиз Гарольд де Вилла Уррутиа Местре, что его род прервется после встречи с Белль Гринер?

Нельзя.

Белль никак не удавалось уснуть.

Нельзя рассказывать Гарольду о своих африканских корнях. О кубинских испанцах говорили, что они расисты еще хуже тех, кто из Южной Америки.

И вообще: невозможно открыть этот секрет даже любовнику, а тем более – мужу. Хорошо бы сестрам об этом помнить! И помалкивать, не пробалтываться своим возлюбленным… Кто знает, чем может обернуться подобное признание? Выживание семьи Грин зависело от молчания.

Тогда как же она сама до этого дошла, спрашивала Белль себя.

Она впервые за несколько месяцев задавалась вопросами о собственных поступках.

Почему она так сильно увлеклась Гарольдом Местре?.. Как так вышло, что ей настолько захотелось жить с этим человеком? До того захотелось, что она увязла в безвыходной ситуации.

Белль пыталась понять себя.

Она познакомилась с ним… Когда же это было?

Во времена ее триумфа. И разочарования. Весной. Сразу после того, как она вырвала «Смерть Артура» у Хантингтона и Смита. Безумное время, когда в газетах только и писали, что о ее подвигах. Она не сомневалась, что Большой Босс, довольный ее серьезным поведением во время торгов, в знак благодарности позволит снова поехать в Европу летом. По мнению Белль, такая поездка была тем более важна, что в Лондоне готовился ответный аукцион, соперничающий с распродажей библиотеки Хоу. Аукцион Хата у Сотби. Она должна позаботиться там об интересах библиотеки.

Морган ей отказал.

Дошли ли до него разговоры о романе с Беренсоном? Джей Пи ревновал ее сильнее прежнего и намеревался окончательно запереть в Нью-Йорке, в то время как их друзья собирались в Италию, а сама Белль мечтала о новой поездке в Тоскану с Б. Б. Она спорила, спорила, спорила с запретом Моргана, пыталась его убедить, выдвигала фальшивые аргументы. Предложение: если мистер Морган так опасается за репутацию своей библиотекарши, ее могла бы сопровождать безупречно нравственная спутница. Например, ее мать. Белль так жалела в прошлом году, что путешествовала не с ней!

Беренсону она тоже навязывала преимущества компании миссис ван Флит да Коста Грин. Присутствие матери даст им возможность ездить вместе, не обращаясь к Мэри. Мать их не стеснит. Закроет глаза на что угодно. Будет слушаться их во всем.

Полный провал. И Морган, и Б. Б. сочли эту идею ужасной.

Так что прощай мечта о новом путешествии по Италии.

Белль совсем потеряла голову. И нечему удивляться. Июнь всегда вызывал у нее лихорадочную потребность двигаться, танцевать, скакать верхом, гнать машину… Любить и быть любимой. Жить! Это не новость: едва показывались первые цветы, Венера и Купидон начинали донимать ее своими стрелами. Еще во времена Джуниуса она с первыми лучами солнца уподобляла себя античной вакханке.

Где Белль встретила Гарольда Местре? Как раз в Принстоне. Во время регаты. Он входил в судейскую коллегию соперников – команды «своего» университета, Колумбийского.

Белль тоже хранила верность университету своей юности. Она постоянно приезжала в Принстон, поддерживала комитет по созданию новой библиотеки, непременно присутствовала на торжественном вручении дипломов. Навещала тетушку Лотти, по-прежнему нежно любимую, и подругу Гертруду, и всех бывших коллег. И даже Дорогую Джози, которая теперь жила в Конститьюшн-хилл одна с двумя детьми.

…Встретила его в Принстоне и влюбилась. Подробности? Белль заметила красоту этого юноши во время парадного обеда в прежнем доме Джуниуса.

Ее всегда трогала мужская красота. Внешность Гарольда Местре была впечатляющей. Изысканность, элегантность испанского идальго. Черные бархатные глаза. Воплощение latin lover[51]. Банальность.

Белль сама с ним заговорила.

Еще одна подробность: он поддался ее чарам, даже не зная, кто она.

Гарольд получил серьезное образование, выучился на инженера. И хотя и согласился работать вместе с отцом, биржевым брокером с Уолл-стрит, финансы ненавидел и мечтал посвятить себя физике. Волнующие грани личности в глазах Белль, не привыкшей к таким устремлениям у банкиров. Еще одна, более волнующая, грань – цельность и чистота. По сути, Гарольду не нужны были ни слава, ни деньги. Он даже рассчитывал со временем, покончив с делами, добиться стипендии, продолжить обучение в университете и работать в исследовательской лаборатории.

Многое в нем – походка, увлеченность спортом, смех и даже мечтательность – напоминало ей Артура Апсона. Милого друга, которого она потеряла.

Пусть Гарольд брюнет, а не блондин, как Артур, пусть он в той же мере картезианец, в какой Апсон – поэт, но у обоих были одинаковые взгляды, они произносили одни и те же слова, одни и те же фразы. И когда насмешничали, и когда любезничали с ней. «Вы воплощаете собой божественное приключение, которое называют жизнью», – именно это говорил ей Апсон в лесу на Конститьюшн-хилл. «Держу пари, вы в конце концов выйдете за кого-нибудь из Принстона, – предсказывал он. – За одного из бедолаг, которые в Ченселлор Грин уже все глаза проглядели в надежде вас там высмотреть».

Гарольд не был принстонцем, но принадлежал к тому же типу юношей.

Он попросил ее руки через месяц после знакомства. Лунным вечером, на балу в Ньюпорте. Вальс «На прекрасном голубом Дунае», круживший с морским ветром, рокот волн, разбивавшихся о скалы внизу, шампанское, которое Белль потягивала всю ночь… «Почему бы и нет», – сказала она. С таким же успехом могла ответить «нет».

Она отдвала себе отчет в своем безрассудстве. Но как устоять перед потребностью узнать, далеко ли это безрассудство ее заведет? Перед любопытством, волнением, риском, заставлявшими биться ее сердце? Как отказаться от радости жить?

Гарольд упал на колени, вытащил футляр и протянул ей кольцо. Ставки были сделаны. Она позволила сходству с Апсоном ее ослепить, его вере в будущее – ее обольстить, его обещаниям счастья – ее опьянить. Да, да, да! Счастье! Разве она не имеет права на счастье?

Почему бы ей, почему бы сестрам не поступать так же, как поступают все женщины с сотворения мира? Любить мужчину, одного-единственного. И обрести безопасность в браке.

Будущее… Разве не надо о нем позаботиться?

Женевьева теперь не переставая говорила о преклонном возрасте мистера Моргана и о том, что он может умереть; о романах Луизы и Этель; о чудовищной клятве, которой они себя связали, и о вечном одиночестве, которое всех их ждет, если они не откажутся от убийственного обета безбрачия.

Кстати о безбрачии. В отличие от других ее воздыхателей, Гарольд обладал огромным преимуществом: он не был женат. И средиземноморское происхождение, которое Белль себе приписывала, у него было подлинным. Старая испанская аристократия против фальшивой португальской. И в самом деле, цвет кожи будущих детей Вилла Уррутиа Местре можно объяснить происхождением обоих родителей, как и заметила Тедди наутро после вечеринки.

Но этот план – иллюзорный. Не может быть детей без того, чтобы не вскрылось самозванство матери.

Значит, свадьбы не будет.

И как теперь объяснить Гарольду, что с мечтой покончено? Что Белль не сможет быть для него родственной душой, во что оба поверили?

Не то чтобы она разлюбила его или любила меньше. Он не стал хуже в ее глазах и все так же ее волновал. Она обожала его чистоту. Уважала его. Ценила. Но она не принадлежала его миру. Ей хотелось бы быть другой. Со временем стать верной женой, достойной матерью семейства. Зажить как все.

Невозможно.

Этот праздник, на котором смешались все люди из ее жизни, показал ей, насколько она неспособна изменить направление, которое сама задала своему существованию.

И потом, эта произнесенная Гарольдом фраза: «Белль бросит библиотеку». Ужасно. Как ему такое в голову пришло? Ничто не могло сравниться с библиотекой.

В этом Этель Грант верно ее понимала: ни один мужчина не даст ей такого счастья, какое воплощала собой Библиотека Моргана. Книги – плоть и кровь Белль. Без них она сразу же умрет.

Другие люди, конечно, тоже что-то значили. Другие? Мать, сестры, Рассел, Б. Б., мистер Морган… Гарольд?

Она с ужасом поняла, что Гарольд даже не входит в этот список. Господи, как она могла до такой степени заблуждаться?

Надо с ним поговорить. Признаться, что ошиблась. Порвать с ним.

Сказать ему правду… Что это она во всем виновата. Что он не должен ее прощать. Что, напротив, должен ее ненавидеть. И даже оскорблять. Обвинять ее в том, в чем ежедневно обвинял ее Б. Б. Она потаскушка и просто завлекала его.

Жестокое возвращение к действительности.

«Дорогой Б. Б., – писала Этель Грант из Нью-Йорка в начале зимы 1911 года. – Белль я не видела. По правде говоря, она избегает встреч наедине. Слишком боится, что я подниму ее на смех. Но на мой вопрос она все-таки ответила: она уже не выходит замуж за Гарольда Местре.

Я признаю, что это еще не окончательный разрыв: она растеряна, в нерешительности… Ах, милый мой Б. Б., такое смятение чувств – просто наказание божье!

Если я верно поняла, она уже не раз расставалась с Местре и вновь с ним сходилась. На самом деле ей нравится пугать себя мыслью о браке. Эта мысль одновременно влечет ее и пугает. Она фантазирует, представляя себе воплощение своей мечты, смешивает грезы с реальностью, замечает, что заплутала, и отступает. По-моему, она никогда не выйдет замуж. А если, на беду, дойдет до дела – союз не продержится и десяти минут.

Я бы так желала вам, чтобы вы могли наслаждаться общением с ней, не ожидая от нее ничего взамен. Лично я так и поступаю. Вы просили меня сказать, различается ли ее отношение к вам и к другим, больше ли вы значите в ее жизни, чем прочие… Отвечу на этот вопрос: полагаю, у нее с вами своего рода духовная близость, и ей этого достаточно. Но боюсь, что она никогда не будет вам так верна, как вы вправе ждать от женщины. Я знаю, это не то, совсем не то, что вы хотели бы услышать. Говоря по правде, дорогой Б. Б., я не думаю, что кто-то будет для нее больше, чем мимолетным увлечением. Она неспособна чувствовать что-либо долго. Имеет значение только то, что происходит сейчас. Ночь, мгновение. И никакого завтрашнего дня. Вы удержали ее внимание, вы можете на него рассчитывать: это уже немало. Большинство людей рано или поздно перестают ее интересовать. В том числе и я.

Что касается Гарольда Местре, о нем не слишком беспокойтесь. Он поделился со мной своим огорчением, как только она рассказала ему о своих сомнениях. Не уверена, что он очень меня ценит, но ищет объяснение. И поверьте мне, я выкладываю ему все, какие он пожелает, подробности греховной жизни нашей Желчной Белль. Если она не может с ним расстаться, он вполне мог бы взять это на себя.

На самом деле у нее совсем нет на него времени. Морган крепко за нее взялся, с тех пор как вернулся в город. Он все время чего-то от нее требует и не оставляет никакой возможности резвиться. Я сильно сомневаюсь, что он позволит ей этим летом снова поехать в Европу. Или вообще когда-нибудь.

Вот так обстоят дела, дорогой мой Б. Б.

Питер передает привет вам и Мэри.

С любовью, ваша нежная и верная Этель».

– Мистер Местре на крыльце и спрашивает вас.

В кабинет Белль пушечным ядром влетела Тёрсти. Такая стремительность движений и речи была ей несвойственна. Белль подняла голову.

– Что на него нашло? Я просила его не приходить в библиотеку, когда Большой Босс здесь.

– Он, кажется, сильно взволнован, и лучше вам к нему выйти.

– Хорошо. Отнесите мистеру Моргану на подпись эти письма.

– Я? Ну нет! Вы сами это сделаете чуть позже… Боюсь, настроение у него убийственное. Это все из-за погоды… Возьмите зонт, там льет как из ведра!

Белль надвинула на глаза шляпу, взяла дождевик и выскользнула через бронзовые двери.

– Гарольд! Что с вами? В чем дело? Я же вас просила…

Он расхаживал взад и вперед по скользкому мрамору. С непокрытой головой, в непромокаемом плаще, с которого лилась вода, и, кажется, тоже в отвратительном настроении.

– У меня к вам несколько вопросов.

– Буду рада на них ответить. Но нельзя ли отложить это до вечера?

– На этот раз вы меня выслушаете!

– Я уже которую неделю только и делаю, что слушаю вас. – Она улыбнулась. – И прислушиваюсь к вашим доводам.

– Вы порвали с этим человеком? Или рассчитываете продолжать связь с ним и после нашей свадьбы?

Белль взглянула на окно Западной комнаты, за которым был Морган. Схватила Местре за локоть, заставила спуститься по ступенькам, вытащила под дождь.

– Какую связь?

– С историком искусства.

– Я знакома с сотнями историков искусства, и у меня с ними множество связей.

Он увидел, что она улыбается в тени шляпы, и обозлился на ее развязность.

– Не прикидывайтесь дурочкой. Ваш флорентийский любовник. Знаменитость…

– А, мистер Беренсон? Ему восемьдесят лет, и он женат! Нет, я преувеличиваю: ему еще нет восьмидесяти… Но почти. А с чего вы взяли, что у меня с ним, как вы говорите, «связь»? Это мой духовный наставник, мой старый учитель. Я постоянно пишу ему, чтобы посоветоваться. В остальном – я виделась с ним три раза в жизни.

– Отвечайте: вы будете и дальше с ним переписываться после того, как мы поженимся?

– После? Откуда мне знать, что будет после того, когда я не знаю, произойдет ли что-либо до того, да и вообще – произойдет ли!

– Что вы делали в прошлом году в Англии?

– Работала, дорогой мой, работала.

Гарольд не сдавался.

– В Лондоне, в октябре, что вы такое сделали, из-за чего вам было очень плохо?

Белль побледнела и остановилась.

– Я догадываюсь, от кого вы ко мне пришли.

Жестко и сурово глядя ему прямо в глаза, она медленно, серьезно проговорила:

– Я не хочу знать, какие гадости рассказывала вам Этель Грант… Молчите: я не желаю этого слышать! Знайте только, что это неправда. Однако вы предпочли ей поверить. И этим все сказано.

Плотнее завернувшись в плащ, она пошла дальше.

– Белль, я готов вас простить, но…

– Простить? – усмехнулась она. – Вам нечего мне прощать!

– Я готов вам поверить, если вы объяснитесь!

Она пожала плечами, молча шагая под дождем.

Он почувствовал, что наговорил лишнего, и тоже замолчал.

Они обошли весь квартал и снова оказались на углу Мэдисон и 36-й улицы. Гарольд схватил Белль за локоть, заставив остановиться, и продолжил уже спокойнее:

– Вы правы, миссис Грант скверная женщина. Она, ее муж, их друзья, их среда кого угодно развратят… Белль, довольно общаться во всеми этими людьми, уезжайте со мной. Мне предлагают должность инженера в Сан-Франциско. Место консультанта в Калифорнийской комиссии по вопросам благосостояния[52]. Не слишком заманчиво. Но позвольте мне оторвать вас от тех, кто вас губит. Поселимся там и начнем все сначала!

Помедлив, она ответила, стараясь, чтобы ее слова прозвучали рассудительно:

– У меня здесь мама, семья. Как их прокормить без жалованья, которое платит мне мистер Морган?

– Я знаю, как вы любите быть среди книг. Я хорошо это понял… В Калифорнии много муниципальных библиотек. Пока у нас нет детей, вы сможете работать в ближайшей к нам. Я не стану вам это запрещать.

– Запрещать, мне? Послушайте, Гарольд, кажется, вы разом ответили на все мои вопросы… Я уже который день пытаюсь вам объяснить, что не гожусь вам в жены. И если на свете и есть что-то мне ненавистное, то это ревность. Давайте расстанемся друзьями. Согласны? Я уже вернула вам кольцо. Я беру обратно свое обещание. Уезжайте на Запад. Следуйте своему призванию. Станьте ученым, как мечтали. А через пять лет встретимся и сравним свои впечатления от жизни! Идет?

Они стояли под дождем, между львицами у входа в Библиотеку Моргана. Белль взбежала по ступенькам. Гарольд не пытался ее удержать. Она скрылась.

– Я слышал, мисс Грин, вы замуж выходите?

Белль застыла, держась за ручку двери в Западной комнате.

«Берегись, опасность», – подумала она.

Мистер Морган за весь день ни разу не зашел к ней в кабинет. Не звал к себе, хотя, вероятно, слышал ее голос за дверью. И даже головы не поднял, когда она постучалась к нему с письмами на подпись.

Широко опершись ладонями о столешницу, он пригвоздил Белль недобрым взглядом.

Надо быстро приготовиться к тому, чтобы выдержать очередной его припадок ярости, после которого выходишь из кабинета в изнеможении. Белль попыталась оттянуть начало шторма, со смехом направившись к столу.

– Замуж? Я? Как замечательно! Кто вам такое сказал?

– Мне сказали, что вы выходите замуж, – угрожающим тоном повторил он.

Она фыркнула.

– А я и не знала! И за кого же?

– Я видел вас на крыльце с мужчиной.

– Мне что же, играть свадьбу с каждым рассыльным, звонящим в дверь?

Он повторил в третий раз:

– Несколько человек сказали мне, что вы выходите замуж.

– Несколько человек ошибаются.

– Предупреждаю вас, мисс Грин…

Морган побагровел. Ну вот. Сейчас начнется.

– Предупреждаю вас: с того дня, как вы выйдете замуж, ноги вашей больше здесь не будет – слышите? – никогда! Если вы выйдете замуж, я больше видеть вас не захочу… Вычеркну вас из завещания! Вы ничего не получите! Ничего! Ни цента из пятидесяти тысяч долларов, которые я намереваюсь вам оставить. Я вас предупредил… Можете идти.

От этого яростного нападения, последовавшего сразу за сценой с Гарольдом, Белль смешалась. Она дрожала всем телом и не сразу смогла ответить.

– Я ни за кого замуж не собираюсь, мистер Морган, – бесцветным голосом проговорила она. – Но если бы собралась, ваши угрозы вычеркнуть меня из завещания не заставили бы меня передумать. Я вольна любить, кого пожелаю. Вольна создать семью, если мне захочется. Вольна распоряжаться собой и своими чувствами. Я провожу с вами вечера, воскресенья, летние месяцы, все государственные праздники, все отпуска – и делаю это также по собственной воле. Я очень вас люблю и дарю вам свое время. Потому что могу отсюда уйти в любую минуту… Что бы вы ни думали, у вас нет никаких прав на меня. Я вам не принадлежу!

Ее переполняли гнев и унижение. Последнюю фразу она выкрикнула, почти задыхаясь.

Справившись с собой, Белль продолжила с той же горячностью:

– Вы с вашим богатством, мистер Морган, можете купить много вещей и много людей, но меня вам не купить, и мою любовь тоже. Когда вы со мной так обращаетесь – как с предметом, как с вещью, которую вы приобрели и оплатили, – вы теряете мою любовь и все мое уважение!

Она сделала шаг назад.

– Лучше мне уйти от вас и потерять работу, чем позволить вам говорить со мной таким тоном, как со служанкой или рабыней!

С этими словами Белль захлопнула дверь и ушла к себе.

Телефон на стене у входа в квартиру звонил не переставая. Белль, забившись в угол дивана, застывшая, с тяжелым взглядом, никому не позволяла к нему притронуться. Этель Элис приняла это к сведению и не выходила из кухни.

– Может, это Гарольд, – робко предположила Женевьева, подойдя к аппарату. – Не возьмешь трубку?

– Гарольд переезжает в Сан-Франциско.

Женевьева едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Белль не дала ей рта раскрыть, прибавив:

– Насовсем.

Женевьева промолчала. Значит, они расстались. Может быть, так и лучше. Она знала, как сомневалась ее дочь в этом союзе. Самой ей Гарольд нравился, но они с Белль такие разные… Женевьеву очень тревожил отказ иметь детей. В браке это невозможно! У нее самой их было семь. У ее матери – шесть. У бабушки – восемь. Скорее всего, Белль с сестрами оказались бы такими же плодовитыми. Они все должны отказаться от этого решения! И Рассел тоже.

Телефон перестал звонить. Женевьева не двигалась с места, ей хотелось расспрашивать, но благоразумие советовало молча ждать.

Белль, что было для нее непривычно, даже не делала вид, будто чем-то занята. Сидела неподвижно, погруженная в собственные мысли, и, судя по ее лицу, размышления эти были невеселыми.

Телефон снова зазвонил. Женевьева, не удержавшись, потянулась к нему и спросила:

– Наверное, твоя подруга Этель хочет с тобой поговорить?

– Миссис Грант – шлюха, которая вместо чернильницы макает перо в сточную канаву, а язык – в отхожее место.

– Я понимаю, что во время вечеринки она тебя разочаровала, но все же…

– Ни видеть, ни слышать ее не хочу.

Телефон не умолкал. Пронзительный звон скреб по нервам и ввинчивался в барабанные перепонки.

– Это Морган звонит, – в конце концов пробормотала Белль.

– Мистер Морган! И ты не берешь трубку?

– Пошел он к черту!

– Белль! Как ты можешь? Ты на него работаешь… он с полсотни раз пытался до тебя дозвониться, с тех пор как ты вернулась домой! У него срочное дело. Ему надо сказать тебе что-то важное, он должен с тобой поговорить немедленно.

– Только не в мое нерабочее время. Я не собачка, которой можно свистнуть в любую минуту днем и ночью. Я ему не мопсик или негритянка!

– Белль, что означает эта дурацкая фраза?

– Что он подождет.

– Нельзя заставлять такого большого человека попусту тебе звонить!

– Почему бы и нет?

– Потому что так не делают!

– Только не начинай опять про то, что делают, и то, чего не делают! И прежде всего – никакой он не большой человек. А грубый тиран.

– Ты мне всегда говорила обратное. Говорила, что восхищаешься им, что любишь мистера Моргана больше всех на свете.

– Я ошибалась… Он скотина.

– А если эта скотина тебя уволит?

– Локти себе будет кусать, потому что я сама уйду.

– Но Библиотека Моргана – это твоя жизнь!

– Не уверена.

Белль вскочила и, схватив плащ, бросила, ни к кому не обращаясь:

– Можете взять трубку, если вам так хочется… И скажите этому старому дураку, что я уехала в свадебное путешествие!

– Ты плачешь?

Этель Элис, слышавшая из кухни разговор между матерью и сестрой, нагнала Белль на улице.

Несмотря на то что одна была брюнеткой, а другая – блондинкой, со спины, в длинных плащах, они казались близнецами. Одного роста, такие крохотные среди этих домов, одинаково тоненькие.

Они быстро шагали по 40-й улице на запад, не обращая внимания на то, что хлещет дождь и кругом вода, их вели за собой ярость и печаль Белль. В пять часов вечера фонари еще не горели. Ни одно окно не светилось. Заштрихованных тенями лиц обеих сестер не было видно под мужскими шляпами, которые они стащили у брата, чтобы не испортить перья на собственных драгоценных головных уборах. Сунув руки в карманы, сдвинув шляпы набекрень, они шли прямо, никуда не сворачивали – только обходили широко разлившиеся лужи.

– Ты плачешь? – повторила Этель.

Она попыталась обогнать сестру, чтобы заглянуть ей в глаза. Белль опустила голову.

– Нет.

– Ты плачешь!

– Это дождь.

– Ты жалеешь о том, что бросила Гарольда?

– Не я его бросила… Но это не из-за него.

– Морган?

– Не понимаю, почему он так пренебрежительно со мной обходится! Я составляю ему компанию. Я остаюсь с ним… Я делаю все, чтобы его успокоить!

– Он ревнует.

– Он больной, да. Помешался на своей власти! Настолько привык, что все перед ним стелются. Я видела его в деле: он не знает удержу. Если я позволю ему неуважительно ко мне относиться, если позволю поступать так, как он поступает с другими, я пропала.

– А если не позволишь, он тебя выгонит. И никто не будет тебе платить столько, сколько он.

Этель не успела договорить. На перекрестке остановился автомобиль, из него вышел водитель в форме. Чарльз, шофер мистера Моргана.

Сняв фуражку, он раскрыл зонтик над головами девушек.

– Мистер Морган послал меня к вам, мисс Грин. Он просит вас немедленно вернуться в библиотеку.

Сестры переглянулись и чуть отступили. Зонтик последовал за ними.

– Мистер Морган велел привести вас в его кабинет. Прямо сейчас.

Белль шепнула Этель:

– Видишь?.. Поняла?

Этель кивнула.

– Поняла… Иди уже, – она осторожно подтолкнула сестру локтем, направляя к машине.

– Мне очень не нравится, что вы говорите со мной таким тоном, мисс Грин.

Он притворялся спокойным и рассудительным.

На самом деле он не знал, чего ждет от этого разговора. Уволить ее? Простить?.. Извиниться?

– Мне тоже не нравится такой тон, мистер Морган. Но вы не оставляете мне выбора.

Он нахмурился и, казалось, задумался. Посылая за Белль шофера, он не сомневался, что она вернется к нему с повинной головой. И если она не подходила к телефону, значит, раскаивалась в своем поведении и боялась увольнения. Морган легко поверил бы, что ей страшно.

Так что он ждал, восседая в кресле с высокой спинкой, будто средневековый сеньор. Или мученик. Судя по выражению лица, он считал себя жертвой.

Для их примирения – или разрыва – Морган не выбрал ни Северную команту, владения Белль, ни Западную, собственное царство, с самыми прекрасными картинами и бронированным запасником, где хранились сокровища его коллекции. Он предпочел нейтральную территорию: громадный читальный зал, где ряды книг опоясывали несколько этажей, подавляя своим великолепием всякого, кто к ним приближался.

Морган указал ей пальцем на маленькое кресло перед камином, напротив своего. С каменным лицом Белль отказалась. Шляпу она держала в руке. Плащ не сняла – так и стояла, словно готова была снова уйти. Мокрые пряди падали на лоб, подчеркивая ее недобрый взгляд.

– Такой тон! – прошептал он, словно придавленный тяжестью оскорбления.

Он знал, что говорить не умеет. Никуда не годились его литературные и научные рассуждения, никуда не годились аргументы, когда он защищался или нападал. Белль знала о его слабости: Морган ей на это жаловался. Сегодня вечером он жалел обо всех признаниях, какие успел ей сделать! Но если дара красноречия он был напрочь лишен, то мизансцены ему удавались. Здравый смысл, душевная искренность и дрожь волнения оставались его главным оружием. Морган руководствовался интуицией, и та редко его подводила. Верный себе, он выбрал чувство.

– Вы подвергаете мое терпение суровому испытанию, милая моя. Вы стали чудовищно обидчивы. Вам уже слова нельзя сказать, чтобы вы не вспылили! Ваш недавний выпад насчет вашего рабства и моей мнимой тирании… Это недостойно, если вспомнить, какую свободу я вам здесь предоставляю. В чем мой деспотизм? Вы делаете со мной что хотите! Пожелали, чтобы я купил эти коптские манускрипты…

– Речь не об этом, – проворчала Белль.

Ее лицо не прояснялось. Морган чувствовал, что на этот раз она готова идти до конца. Даже не попыталась разыграть карту легкомыслия – как имела обыкновение делать во время их стычек. Ее враждебность мешала уладить дело. Белль и в самом деле вынуждает его уволить ее.

Морган терпеть не мог, когда его загоняли в угол.

И потому переместил битву на другое поле.

– Вот как? Может быть, вы не хотели получить эти манускрипты десятого века, которые я приобрел для вас?

– «Манускрипты из Эль-Хамули», найденные в египетском монастыре, одно из самых удивительных открытий за последние десять лет. Но они не имеют никакого отношения к вашему…

Он не дал ей произнести непоправимое, то оскорбление, которое заставило бы его с ней расстаться.

– Как это «не имеют никакого отношения»? – загремел он так, будто только эти несколько слов его и возмутили. – Как это – никакого отношения? Вы захотели их купить, вы захотели привезти их сюда, изучить, сфотографировать… И я на это согласился! Вы решили забрать их у американских лабораторий и отправить в Рим под тем предлогом, что наши эксперты не сумеют отреставрировать настолько древнюю бумагу… И я снова согласился! Теперь вы задумали доверить их вашему другу, немецкому прелату из Ватиканской библиотеки, единственному, на ваш взгляд, способному их восстановить и сохранить? Я и на это согласен! И в чем же мой деспотизм, скажите, пожалуйста? Вы сделались настолько властной, что я в конце концов стал вас бояться. Тогда как я, я…

Морган внезапно сменил тему и интонацию.

– Вы читали газеты? – спросил он трагически. – Конечно нет, вы слишком заняты своими делишками, чтобы интересоваться происходящим в этой стране! Вы не знаете, что президент Тафт, за которого мы все голосовали, обвиняет меня в том, что во время кризиса тысяча девятьсот седьмого года я обманул Рузвельта и заставил его нарушить антимонопольные законы? Не знаете, что комиссия, допрашивавшая Рузвельта, посмела допытываться, не воздействовал ли я на него – и даже не купили ли его мои люди, – чтобы он позволил мне приобрести Tennessee Coal? Не знаете, что мои компаньоны мистер Гэри и мистер Фрик под следствием? И что меня самого подозревают в том, что я разорил – нарочно! – своих конкурентов, акционеров и простых людей? И даже в том, что я спровоцировал банковскую панику ради собственного обогащения! Вот до чего мы дошли. Вот до чего я дошел. Мне угрожает позорный процесс из-за того, что я спас Америку.

У Белль сжалось сердце от несправедливости обвинения. У Моргана куча недостатков… Ревнивый, хитрый самодур. Но вероломным он не был. Никогда! Она могла это засвидетельствовать. Статьи, которые уже несколько недель ежедневно появлялись на первой полосе The New York Times, были, на ее взгляд, позорными, и она не стеснялась заявлять об этом вслух.

– Я читала газеты, мистер Морган. И передать не могу, до какой степени я этим возмущена.

– Возмущены, в самом деле? Но подпеваете им и бросаете меня в таких обстоятельствах.

Белль не вытерпела:

– Я вас не бросаю!

– Нет? А что вы делаете? Отступаетесь при первой же трудности!

Морган не дал ей времени ответить. Уподобляясь мудрецу, способному все выдержать и все понять – даже предательство тех, кто ему обязан, – он сделал вид, будто смягчился:

– Если у вас личные горести, дружок, я хочу лишь вам помочь…Только не обходитесь со мной так безразлично!

Он с трудом поднялся – одинокий, раненый зверь – и медленно пересек зал, направляясь в свой кабинет.

На ходу с деланым бесстрастием продолжил:

– Вы от меня отрекаетесь. А моя родина обвиняет меня в мошенничестве. Но я еще пытаюсь служить стране, привозя сюда свои коллекции. От таможенного начальства Нью-Йоркского порта я добился того, чтобы свободно ввозить все произведения искусства, созданные больше века назад, с пошлиной всего в пять процентов.

Белль не скрыла изумления: пять процентов вместо двадцати? Невероятная победа!

Морган притворился, будто не замечает, что она прислушивается к его словам, следуя на расстоянии, что идет за ним через вестибюль. Он все так же невозмутимо излагал факты.

– Таможенный служащий придет на Принсес-Гейт, чтобы до отправки установить время создания картин, миниатюр, предметов мебели, столового серебра и скульптуры. Он будет руководить упаковкой, чтобы избежать поломок и вскрытия ящиков в порту Нью-Йорка. Однако на месте ему понадобится помощь эксперта. Порекомендуете кого-нибудь? Кажется, вы очень ценили этого флорентийского историка искусства… этого вашего друга… – Морган сделал вид, будто припоминает имя. – Бернарда Беренсона.

Последняя уловка. Настолько наивная, что Белль невольно улыбнулась. Старый плут! Он что же, никогда не успокоится? Все еще настолько ей не доверяет, что расставил ловушку. Но теперь разыгранная Морганом комедия ее забавляла, а не раздражала – как произошло бы еще несколько минут назад. И ее снова трогала сентиментальность Большого Босса.

Что же касается его планов… Они интересовали Белль и даже будоражили. Привезти свои коллекции в Нью-Йорк? Грандиозный проект! Выставить их в Метрополитен-музее для широкой публики? Полный восторг! Одарить Америку таким сокровищем…

– Насколько я знаю, – осторожно начала она, – экспертиза мистера Беренсона ограничивается итальянской живописью шестнадцатого века. Боюсь, мебель и ювелирные изделия – совсем не его область. Вам стоит обратиться к более эклектичному знатоку… Вероятно, к крупному торговцу предметами искусства.

В черных глазах Моргана мелькнула искорка. Она попалась.

– Да, к маршану. Но к кому, мисс Грин, к кому из них?

– Не к Дювину. Слишком много проблем с налогами… И, полагаю, ни к кому из англичан. Только не это! Если Великобритания станет протестовать против вывоза предметов искусства в Америку, нам никогда не выпутаться. А что скажете насчет Жака Селигмана из Парижа? Он несравненный знаток во всех областях.

– Решено… Свяжитесь с Селигманом. Устройте его приезд в Лондон. Займитесь им. Займитесь всем. Нелегкая задача, мисс Грин, нелегкая задача: описи, упаковка, бумаги, перевозка. Все должно быть готово для погрузки на «Титаник», к первому его плаванию – в апреле.

Топор войны зарыт. С обеих сторон.

Пора вернуться к работе.

Тёрсти каменела от страха из-за этих яростных сцен и доходила до отчаяния при мысли о том, что может потерять свою начальницу. Войдя к ней в каморку, Белль поняла, что снаряд просвистел совсем близко. Так близко, что она и сама еще дрожала.

Она испытала такое огромное облегчение, такую хмельную радость, что осознала, как сильно боялась, что Бог изгонит ее из Рая.

Более чем прощение: хорошо понятые интересы. Коптские рукописи, о которых Морган упоминал во время ссоры, соединяли их в интеллектуальном приключении, превосходящем все обиды.

Манускрипты, найденные в развалинах древнего монастыря жителями селения Эль-Хамули, едва уцелели. Разделив между собой находки, крестьяне сбывали добычу каирским торгашам, в лучшем случае продавая рукописи по одной, в худшем – раздирая их на отдельные листки. Египетская полиция, поздно появившаяся в деревне, спасла то, что осталось от грабежа: семнадцать томов, которые были на два века старше всех известных к тому времени коптских рукописей. Они включали в себя Ветхий и Новый Завет. Более полный комплект, чем все хранившиеся в библиотеках всего мира реликвии, и с невиданными миниатюрами, созданными под византийским влиянием. Не говоря уже о необыкновенной красоты переплетах.

Эти манускрипты и купил Морган по настоянию Белль. Теперь она искала человека, священника, который мог бы их изучить, перевести и издать с комментариями. Тем временем в ее кабинет шли посетители со всего света, чтобы полюбоваться приобретением или оспорить его ценность.

К счастью, знатоком в этой области был не кто иной, как ее друг Чарльз Геркулес Рид из Британского музея. И к счастью же, он только что удостоверил подлинность рукописей, официально опровергнув мнение других ученых, считавших находку подделкой.

Для Библиотеки Моргана это был безоговорочный успех.

И снова воцарилась безоблачная идиллия. Белль оставалась в распоряжении Моргана днем и ночью, позволяла ему беспокоить ее в любое время, разделяла его негодование расследованиями, объектом которых он стал, была милой и сговорчивой и заверяла в своей любви.

Все шло гладко до самого отъезда Моргана вскоре после Рождества.

По правде сказать, Белль проводила его с чувством освобождения, далеко превосходившим привычное облегчение. Осенние ссоры не прошли бесследно, и сейчас разлука воспринималась обоими как избавление. Белль – потому что ее обожание перестало быть естественным, ей постоянно приходилось себя к нему принуждать. Джею Пи – потому что он стремился забыть о травившей его комиссии по расследованию… В Лондоне он, конечно же, сбросит напряжение. А потом расслабится во время круиза по Нилу, размеченного посещением археологических объектов, где он финансировал раскопки. После этого он поселится в римском «Гранд-отеле»: Морган купил землю на Яникуле и собирался за свой счет устроить там кампус Американской академии. И, наконец, отдых: курс лечения на водах в Экс-ле-Бен, где он ежегодно поправлял здоровье.

Белль же, едва корабль Джея Пи скрылся за горизонтом, побежала заказывать себе родстер рубинового цвета, тридцать шестую модель. Машину доставят весной… Это чтобы не застрять на все лето в городе, если Морган снова откажет ей в поездке в Европу, о которой они с Б. Б. мечтали.

Красный «Пирс-Арроу» мисс да Коста Грин, рычащий и несущийся с бешеной скоростью по дорогам Лонг-Айленда, вскоре станет одним из ее фирменных знаков. Как и дрожащие перья на шляпе, выдающие ее удовольствие или нетерпение, и нежное благоухание тубероз, которые она прикалывала к своей блузке.

В остальном – business as usual[53]… Еще хуже, чем всегда.

Списки, оценки, ведомости, счета. Переписка с Жаком Селигманом, с перевозчиками и страховщиками, с White Star Line – единственной компанией, которой Морган доверял. Ее пароходы считались непотопляемыми, поскольку принадлежали ему.

Белль запланировала несколько отгрузок. Бронзовые статуэтки эпохи Возрождения должны покинуть Лондон с первым рейсом, в конце февраля. Раньше, чем предполагалось. Картины – легендарные полотна Ван Дейка, Рембрандта и Рафаэля – отправятся, как сказал Морган, 10 апреля, первым рейсом «Титаника». Насчет остального будет видно. И все же было одно категорическое требование: чтобы все ящики с бесценными сокровищами для просвещения американской публики – оцененными более чем в пятьдесят миллионов долларов – к осени оказались в запасниках Метрополитен-музея. Битва еще не была выиграна.

Переезд коллекций Моргана оборачивался дипломатическим инцидентом между Соединенными Штатами и Великобританией на государственном уровне. Лондонские музеи, в распоряжении которых Большой Босс на долгие годы оставил свою бронзу и фарфор, перестали понимать разницу между временным пользованием и даром и яростно протестовали против исчезновения из их витрин самых впечатляющих предметов. Национальная галерея, выставлявшая много принадлежавших Моргану картин, тоже возмущалась тем, что ее залы опустошают. Британское общественное мнение дало волю негодованию: Англия стала жертвой грабежа.

Уполномоченный американской таможни Майкл Натан, которого прислали на Принсес-Гейт, подливал масла в огонь, распространяясь в газетах о том, как восхищен великолепными предметами, которые мистер Морган сейчас отправляет в Нью-Йорк.

Письма шли мешками в обе стороны через Атлантический океан.

Белль просила Чарльза Геркулеса Рида напомнить прессе его страны, что мистер Морган по-царски одарил Британский музей. Что мистер Морган всегда намеревался вывезти свои коллекции домой. И что мистеру Моргану надо уберечь своих потомков от гигантских налогов на наследство, которые подразумевает существование его коллекций в Англии.

Под вечер понедельника 15 апреля 1912 года Белль шла по 40-й улице: от ее дома до Библиотеки Моргана оставалось совсем немного. Она вернулась после долгого уик-энда, проведенного в постели с Митчеллом Кеннерли… Ее способ утешиться после множества огорчений, пережитых в первые две апрельские недели. После череды неприятностей.

Господин Натан, таможенный чиновник, руководивший отправкой коллекций Моргана, внезапно, по личным причинам, уехал в родной город, бросив инспекцию и упаковку предметов… И как теперь вывозить ящики без его согласия? Если обойтись без Натана, Морган нарушит договоренность с начальником Нью-Йоркского порта. Слишком рискованно. Но если ждать этого типа или появления какого-то другого таможенника, придется задержать перевозку на неопределенный срок. И пока что отменить все бронирования на различных пароходах White Star Line. Что делать? Выбора нет. Белль пришлось решиться. Все остановить. Жак Селигман тем временем отправился в Экс-ле-Бен, чтобы обсудить дальнейшее с Морганом.

После такого разочарования – полгода работы пропали зря – Белль решила, что трехдневное пребывание в объятиях Кеннерли – необходимое удовольствие. Кеннерли… самый привлекательный self-made-man на свете. Тридцать четыре года. Красавчик. Помешанный на литературе и старинных книгах. Влюбленный в скорость и увлеченный фотографией. Англичанин очень скромного происхождения, но женатый на богатой наследнице из Кливленда, которая финансировала дерзкие начинания его издательства. Он печатал авангардных писателей и открывал таланты, которые благонамеренная пресса втаптывала в грязь. Если говорить о чувствах, то сообщничество с Белль давало обоим отдых от сцен с другими партнерами. Она обожала их поездки в бунгало, которое он снимал на пляже в Хэмптонсе, и безумные вечеринки, когда в его кабинет набивались писатели и фотографы… Эта связь была полной противоположностью страсти к Б. Б. и мимолетного увлечения Гарольдом Местре.

Подходя к Мэдисон, она издали увидела толпу. На тротуарах мальчишки выкрикивали новости, размахивая охапками газет, оглушая прохожих громкими заголовками. Вся улица вдоль квартала между 36-й и 37-й была забита людьми. Там, где стояли особняки Джея Пи Моргана и его сына Джека Моргана, управлявшего делами отца. Люди толпились и перед домом его дочери Луизы. Еще того хуже: перед его библиотекой. Репортеры и зеваки топтались на ступеньках и толклись в лоджии.

Что происходило в Библиотеке Моргана? Белль испугалась и быстрее зашагала к мраморному дворцу.

«Прошлой ночью самое большое судно из всех, построенных мореходной компанией Джона Пирпонта Моргана, столкнулось с айсбергом: спасательные корабли в пути!»

Голоса мальчишек были слышны за сотню метров.

«“Титаник” Джея Пи Моргана сегодня ночью пошел ко дну!»

Она побежала.

«“Титаник” Джея Пи Моргана не утонул: его буксируют в Галифакс. Ни одной жертвы!»

«“Титаник”! Катастрофа! Огромное число погибших!»

Протолкавшись через полчища журналистов, Белль добралась до бронзовых дверей, охраняемых личным секретарем хозяина, его дворецким и Тёрсти.

Даже в холле звучали выкрики мальчишек, все так же повторявших: «“Титаник”! Катастрофа! Огромное число погибших!»

– Где вы были? – задыхаясь, спросила Тёрсти. – Вас с утра повсюду ищут!

Белль не стала говорить, что была в постели издателя Кеннерли.

– Радиограммы перестали приходить в два часа ночи, – продолжала Тёрсти, не дожидаясь ответа. – С тех пор ничего не известно. Мистеру Моргану об этом сообщили сегодня утром в Эксе. Мистер Джек сразу отправился в контору White Star. Кажется, судно отправилось на помощь, как только… Мы надеемся, что… Мистер Джек говорил, что на борту было около девятисот человек команды и больше тысячи трехсот пассажиров. Многих мы знаем, это люди, которые приходили в библиотеку. Ваши друзья. Сын миссис Астор, Гуггенхаймы, Виденеры.

– Гарри Виденер? – перебила ее Белль.

– Да, библиофил из Филадельфии, с отцом. На борту столько народа… Семьи осаждают компанию, хотят что-нибудь узнать. Там, на Бродвее, перед конторой компании, беспорядки. Мы ничего не знаем, – повторила Тёрсти. – Мистер Джек ждет вас в Западной комнате.

Джек Морган никогда не приходил в библиотеку. Белль постучала в дверь.

Он говорил по телефону, сидя на месте отца. Внешне – вылитый Большой Босс. Она раньше не осознавала, до чего они похожи, и ее поразило это сходство. Точная копия. Только без ужасного носа. И без обаяния. Те, кто видел обоих лишь издали, и в самом деле могли их спутать. Те же высокий рост, телосложение, цвет и форма лица. Те же седые усы. Те же черные глаза. Единственное отличие – выражение этих глаз. Взгляд Джека не был суровым, лишь серьезным и куда менее пристальным. Никакого огня. Ни искорки. Не было впечатления, будто он впивается в вас глазами. Только судит. И определяет – согласно своим нравственным критериям: честный человек или бесчестный. Согласно социальным критериям: из хорошей семьи или плохо воспитан. В свои сорок пять лет это был человек с принципами, с маниакальным пристрастием к приличиям и «истинным ценностям». Трудолюбивый. Порядочный. Рассудительный. Представитель крупной буржуазии со всем, что есть в ней лучшего и худшего. Лучшее? Очень привязан к жене и детям. Нежен с матерью и сестрами. Исполнен уважения к отцу и восхищения перед ним. И худшее: примитивный и яростный антисемитизм. Воплощение банкира, лишенного воображения и даже намека на фантазию.

По мнению Белль, человек смертельно скучный.

Он повесил трубку. Потрясенный только что услышанным, мистер Морган еще несколько минут просидел, погруженный в свои мысли, прежде чем вернуться в этот мир.

– А, мисс Грин…

Джек с трудом поднялся. Взял шляпу и трость.

– Наконец-то вы здесь! Я ждал вас. Хотел поговорить, прежде чем возвращаться в контору White Star.

Он не скрывал волнения.

Подойдя к ней, Джек ненадолго замялся. Он никогда не знал, как обходиться с Белль и даже как поздороваться. Уважение, с которым относился к этой молодой особе их Charcoal, – «Угольком» Джек и его сестры любовно называли отца семейства, намекая на его глаза, – и то, как он ею восхищался, требовали вежливости и почтения. Почему бы и нет? В отличие от своих родственниц, Джек не испытывал к ней никакой особенной враждебности. Энн, его младшая сестра, бунтарка с неожиданными реакциями, любила мисс Грин не больше прочих. Сам он старался быть более сдержанным.

Но было бы преувеличением сказать, что ему нравилось постоянное присутствие Белль рядом с отцом. Джека смущала их близость, и с этим он ничего поделать не мог. Его это даже несколько шокировало. Такие близкие отношения между служащей и ее начальником казались ему неуместными.

Однако сейчас было не до личной неприязни.

– Пожалуйста, сообщайте моему отцу, что происходит, час за часом. Я дам вам знать, что делается в White Star. Держите с ним постоянную связь по телеграфу. Только не пугайте его… Он и так страшно встревожен. И скажете мне, как он распорядится насчет кассы помощи семьям погибших.

– Значит, это правда? – бесцветно произнесла Белль.

Он кивнул.

– Говорят о тысяче жертв. Возможно, их больше… Мы ждем списки спасенных, но с подобравшего людей парохода нам пока ничего не прислали. Уцелевших около семисот. Но остальные…

Джек был так взволнован, что его речь звучала еле слышным шепотом.

– Выйдите к журналистам Times, которые барабанят в дверь. Сообщите им то немногое, что вам известно… То, что я сейчас вам сказал. Правду. Корабль утонул. И эти несчастные погибли… Цифры нам неизвестны. Имена будут опубликованы, как только это станет возможным. Управляющий White Star старается избежать паники, придерживая сведения, но его молчание хуже всего. Хуже всего, – повторил Джек. – Из-за сокрытия новостей распространяются ложные слухи. Низкопробные слухи, те, что враждебно настроенные люди уже распускают о… – помедлив, Джек почтительно проговорил: – О нем, о моем отце… Надо избежать того, чтобы… Уже были…

Он вышел, не окончив. Белль слышала, как вслед ему трещат вспышки и летят вопросы из кричащей толпы. Через пару минут она сообразила, что имел в виду Джек. К апрелю 1912 года Джей Пи Морган уже потерял популярность из-за шумихи вокруг его ответственности за банковскую панику.

Но это!

– Твой хозяин и в самом деле родился под счастливой звездой, – сказал Рассел за традиционным воскресным обедом. – Он забронировал личную каюту на первый рейс своего прекрасного парохода. И отменил бронь за два дня до… Как нарочно.

Белль мгновенно взвилась:

– На что ты намекаешь? Он вообще не собирался плыть на «Титанике»! Это я все отменила. Я! В начале апреля. И речь шла не о Моргане, а о перевозке ящиков.

Действительно, она даже не задумывалась об этом, потрясенная случившимся. Еще два дня – и величайшие шедевры живописи гнили бы на дне океана. В этом смысле – да, Моргану повезло. А заодно и памяти человечества. Белль не скрывала облегчения… Коллекции чудом избежали гибели.

Радость, с которой Белль говорила о спасении вещей, раздражала ее брата и возмущала других членов семьи.

Из-за раздоров атмосфера под люстрой в гостиной была наэлектризована. Гибель «Титаника» служила собравшимся знаменем, под которым они сражались по другим поводам и сводили другие счеты.

– Твоему Моргану и впрямь повезло, – не унимался Рассел. – Отказался за два дня.

Белль разумно возразила:

– Морган никогда не возвращается до лета. На двадцать третье апреля намечено торжественное открытие отреставрированной на его средства колокольни на площади Сан-Марко в Венеции. Он должен там присутствовать. Как бы он обернулся меньше чем за неделю, если бы прибыл в Нью-Йорк с «Титаником»? Глупости! Газеты пишут полную чушь!

– Белль, Бога ради, открой глаза: твой Морган знал, что «Титаник» пойдет ко дну. Может, и не организовал кораблекрушение напрямую, как утверждают некоторые, но точно знал! И вот доказательство: перед самым рейсом он удвоил сумму страховки. Как нарочно… Мало того, что утрата «Титаника» не нанесет ему ущерба, – по страховке он получит сумму, вдвое превышающую стоимость судна… Как нарочно.

– Это ложь, ложь, ложь! Эта история со страховкой… Еще одна выдумка, газетная утка! Им лишь бы тираж распродать!

– И все же, – вмешалась Луиза, – было возмутительно предусмотреть всего двадцать спасательных шлюпок на две тысячи человек. За это чудовищное упущение несет ответственность твой Большой Босс!

– Так же, как за банковскую панику тысяча девятьсот седьмого года, которую сам и создал, – подхватил Рассел. – Он преступник. Его надо судить. И если этот мошенник не окажется в тюрьме…

Белль вскочила.

– Только ничтожества вроде тебя разносят эти нелепые слухи! Хочу напомнить, что ты живешь за его счет – как и все мы. Без покровительства мистера Моргана, без его щедрости я бы не выжила. А вы?.. Не будем даже говорить об этом! Так что, пожалуйста, будьте ему хоть сколько-то признательны. Увидите, что с нами станет без «этого мошенника». Конец красивой жизни, Рассел. Сам знаешь куда пошлет тебя твоя подружка с приданым, та, что из гольф-клуба. Потому что без поручительства мистера Моргана ты никому не нужен!

– Белль, прошу тебя! – вмешалась Женевьева, почувствовав, что вот-вот будет сказано непоправимое.

– Вы сейчас плюете в колодец, позволяете себе роскошь самосуда, как все, кто тупо повторяет всякую чушь, – продолжала Белль. – Но когда Джея Пи не станет, все прекратится. Вы напрасно надеетесь, что Джек Морган выполнит волю отца и оставит меня в библиотеке. Его семья, его дочери, которые только и ждут моего провала, прекрасно всё понимают… Без Моргана-старшего с библиотекой будет покончено. Так что я бы на вашем месте вела бы себя мало-мальски достойно и заткнулась бы.

Она в ярости швырнула салфетку и вышла из-за стола.

Женевьева еле дышала – так сжалось у нее сердце. Даже не было сил потребовать, чтобы Белль вернулась.

Она молча взяла тарелки и убрала со стола.

В Джорджтауне никогда, никогда не случилось бы подобной семейной ссоры!

Дети должны держаться друг за друга. Без этого не выжить. Тем более что семья готовилась к большому событию: к свадьбе Луизы. Ее жених – логопед, она познакомилась с ним в школе, где преподавала. Белый и католик. Чтобы выйти за него замуж, она попросила о крещении в пасхальное воскресенье, седьмого апреля, почти в тридцать пять лет. Двадцать восемь – записано в документе, где отмечен ее переход в другую конфессию.

И Этель только что объявила, что выйдет за католика. Ей в декабре исполнится тридцать два, но она говорила, что ей двадцать пять – на год меньше, чем Белль.

Несмотря на подделки записей гражданского состояния, время шло. Кто бы упрекнул их в том, что они хотят устроить свою жизнь?

Даже Рассел – тридцать четыре года для домашних, двадцать семь для всех остальных – начал поговаривать о возможном будущем с молодой особой из хорошего общества Нью-Джерси. Дочка его начальника. Он познакомился с ней в местном гольф-клубе, очень закрытом, – чтобы вступить туда, пришлось представить сведения о жалованье и доказать, что он не еврей. О том, что он мог быть цветным, даже не упоминалось. Чтобы инженер такого уровня, да еще с дипломом Колумбийского университета, принадлежал к черной общине? Невозможно. В высшей степени консервативные промышленники, с которыми он теперь встречался, ненавидели Джея Пи Моргана. Как за его экономическую гегемонию в Америке, которой правила Уолл-стрит, так и за его политические предпочтения. Морган был либералом и поддерживал республиканскую[54] партию Рузвельта и Тафта, выступая против более правой партии демократов – партии южан, врагов северных трестов и монополий. Гибель «Титаника» давала им в руки оружие.

Белль была против того, чтобы сестры выходили замуж за людей, которых, по ее мнению, явно превосходили интеллектуально. К тому же – за католиков, которые захотят детей, очень много детей. И какой будет реакция, если один из детей окажется черным? Если Фредерик Мартен, жених Луизы, дураком не был – он придумал метод, помогающий детям эмигрантов избавиться от акцента, и собирался основать школу для малышей, у которых есть проблемы с речью, – то оптового торговца Этель она принять не могла.

По своему обыкновению, она во всеуслышание заявляла, что ее дорогая Этель, ее Белокурое второе я выбрала ничтожество.

На самом деле она чувствовала себя виноватой. Это ее собственная помолвка с Местре обрушила заслоны и привела ко всем этим матримониальным поползновениям.

Этель с Луизой негодовали. По какому праву Белль вмешивается в их сердечные дела, когда ее собственная личная жизнь – сплошной ужас? Они знали, что их сестра крутит романы с женатыми мужчинами, и, собираясь выйти замуж, осуждали такие связи. Знали они и то, что официальный любовник Белль, Митчелл Кеннерли, – завзятый бабник, и что Бернард Беренсон – по-прежнему любовь всей ее жизни… И тот и другой состоят в браке.

Так что сестры вместе с братом выступали против безнравственности Белль.

Женевьева, страдавшая от разлада между детьми, переходила из одного лагеря в другой, не в силах склонить их к миру. Давно прошли те времена, когда она радовалась, что все собирались за столом. Клан Гринов, оплот против всего мира? Ага, как же! Сегодня шла беспощадная война.

И было еще одно. Новость, которой Белль не велела делиться, катастрофа, лишившая обеих сна. Женевьева повиновалась приказу молчать. Но дело касалось каждого из них и угрожало всем.

Конверт, адресованный «Мисс Грин, библиотекарю, для мистера Рассела Грина», пришел в Библиотеку Моргана. Белль не надо было его переворачивать, чтобы узнать имя отправителя. Но если бы она и засомневалась, то прочитала бы на оборотной стороне: «Профессор Ричард Т. Гринер, Чикаго, Эллис-авеню, 5237».

Она рассказала обо всем матери и призналась, что при виде этих слов едва не умерла.

Хотя письмо было адресовано не Белль, она его распечатала.

Гринер не тратил чернил на лишние слова. Один абзац. Он требовал от сына немедленно с ним связаться, чтобы уладить историю с наследством. Не то…

Именно «не то» и вывело Белль из себя. Угрозам шантажистов не уступают. «Не то»… Запугиванию не поддаются. На такое даже не отвечают.

Главное – не ввязываться!

Расселу незачем знать о письме. Он такой жадный, что согласится на встречу ради того, чтобы получить свои деньги. И откроет дверь всем бедам. Тем более что многочисленные неудачи, преследовавшие Ричарда Гринера с тех пор, как он ушел из дома, не смягчили его нрава. «Лично я, – писал он в газетах, – предпочел бы стать подданным деспотической России, чем оставаться парией в этой подлой республике». Его ярость не оставляла сомнений: с таким гневом он обрушивался в статьях на прежних белых друзей, политиков, не поддержавших его, когда у него возникли неприятности из-за резидентов во Владивостоке.

Листок и конверт, немедленно разорванные на мелкие клочки, отправились в мусорную корзину в Северной комнате.

А теперь – забыть. Выбросить в помойку и память о Гринере с его подлым «не то».

И все же в доме поселился страх. Случилось то, чего Женевьева и Белль никогда не переставали опасаться с тех пор, как перешагнули расовый барьер. Черный отец и муж их нашел.

– Прекрасный подарок… И кто же купил вам этот автомобиль?

Стоя у окна в своем кабинете, Джей Пи свирепо разглядывал припаркованный у библиотеки «Пирс-Арроу». Поездка в Европу не утихомирила его ревности. Может быть, он опять наслушался во Флоренции или Лондоне сплетен о романе Белль с Беренсоном?

Опустив штору, он повторил свой вопрос:

– Так кто вам его купил?

По выражению лица Белль он понял, что обидел ее. Она развернулась и пошла к двери.

– Прошу вас ответить, мисс Грин! – загремел Морган. – Чей это подарок?

Белль обернулась, глядя оскорбленно и с вызовом.

– Что бы вы там ни думали, я не содержанка. И вы – первый мужчина, кто посмел так меня оскорбить.

Морган чуть помедлил.

– Вы правы, дружок, и я прошу вас меня извинить. Я сам не свой из-за предстоящих допросов в Вашингтоне.

Она удержалась от замечания, что незачем все валить на допросы, которые будут только на следующей неделе.

– Я не обязана перед вами отчитываться. Но если вам непременно хочется знать – эту машину я подарила себе сама.

– Простите меня, – повторил он.

Белль понимала, что он нервничает и растерян, и сложила оружие: таким старым вдруг показался ей Морган.

И все же сейчас его проще было любить издалека. Она уже не могла терпеть подобное отношение.

Не далее как в прошлое воскресенье, во время длинных выходных по случаю Дня труда, когда Морган был на своей яхте в Ньюпорте, Белль, приехав на Лонг-Айленд в своем родстере, получила телеграмму. «Будьте в библиотеке завтра, в понедельник. В девять часов. Обязательно. Это важно». Она встала на рассвете и рванула в Нью-Йорк, опасаясь, не случилось ли что-то серьезное.

Ничего подобного.

Широкая улыбка: «Важно было увидеть вас, мисс Грин, я соскучился!»

Она весь день на него дулась.

Но как сердиться на Моргана за это? Белль чувствовала, что он теряет почву под ногами. Теперь его не оставляла навязчивая мысль: он должен доказать миру, что никогда не совершал ничего бесчестного сознательно.

Конечно, в своей жизни он не раз слышал упреки, особенно когда торговал оружием во время войны Севера и Юга или спекулировал на рынке золота. Но уверенность в том, что он действует на благо общества, и разрыв с теми, кто не разделял его взглядов, сделали его глухим к другим мнениям. Те немногие люди, которым он признавался в своих страхах, говорил о том, что потерпел поражение, и о том, как давно сражается с депрессией, всегда старались его успокоить, и Белль – в первую очередь. Несмотря на их стычки, она только это и делала: успокаивала его. Советовала только плечами пожимать вместо ответа критикам. И все же с возрастом он становился все более уязвимым. Теории заговора, устроенного им, чтобы спровоцировать крушение «Титаника», его потрясли. Он и так уже был глубоко взволнован гибелью всех этих несчастных. Но то, что его могли считать в ответе за это, его добивало. А теперь – в то самое время, когда президентом был избран Вудро Вильсон, южанин и заклятый враг трестов, – унижение необходимостью оправдываться перед враждебно настроенным судом за то, что делал пять лет назад… Морган пропадал.

Отчет о его промышленной и финансовой империи выглядел обвинением. Комиссия по расследованию подчеркивала, что во время кризиса 1907 года компаньоны Моргана заседали в советах директоров ста двенадцати крупных компаний, акции которых котировались на бирже. Подразумевался вывод: кризис – дело рук финансовой верхушки, его цель – с выгодой для банков пошатнуть аудиторские компании, а Джей Пи Морган воспользовался паникой, чтобы осуществить слияние Unated States Steel и Tennessee Coal. Так что комиссия добилась публичного слушания в Конгрессе: на протяжении нескольких дней прокурор-консерватор будет допрашивать Моргана, стремясь его погубить.

Утром вторника 17 декабря 1912 года Белль проводила его на Центральный вокзал. Больше с ними никого не было. Сидя в машине рядом с Морганом, она чувствовала, как он дрожит… От страха. От холода. Он плохо спал. Его измучила ужасная простуда. Он не переставая сморкался. Никогда еще его несчастный нос не выглядел таким синим и больным.

В длинном черном пальто, с зажатой между ног тростью, с цилиндром на коленях, Морган сидел очень прямо и смотрел перед собой застывшим взглядом. Белль, встревоженная не меньше его, молчала. Она уже высказала ему свои любовь и восхищение, чтобы его подбодрить. Единственное, что он сейчас способен был выслушать. Еще слово – и все это прозвучало бы фальшиво.

Морган и на нее нагнал тоску. Она невольно прониклась его мрачными мыслями. Кортеж следовавших за ними автомобилей, в которых ехали его родные, напоминал вереницу катафалков. Он ехал на собственные похороны.

Что бы ни делала Белль, с некоторых пор и ей самой приходилось бороться с отчаянием. Луиза покинула дом, вышла замуж и поселилась в нескольких сотнях километров от Нью-Йорка. Этель лежала в больнице с перитонитом, жизнь ее висела на волоске. Женевьева чахла от тревоги. Где-то их подстерегал Ричард Гринер. А теперь «кумир ее души» отправляется на войну.

Он решил, что Белль будет рядом на пути к вокзалу, но в Вашингтон вместе с ним не поедет. Вокруг него и так уже собралось двадцать человек: сын Джек, любимая дочь Луиза, зять, двое деловых партнеров. И пятнадцать адвокатов.

Когда она увидела, как Морган с трудом, обеими руками вцепившись в поручни, забирается в вагон, ее охватило недоброе предчувствие. «Только бы он выдержал!» Белль суеверно скрестила пальцы за спиной.

Она вернулась в библиотеку. На сердце лежала тяжесть, дурное предчувствие не отпускало. И совесть была нечиста. Белль упрекала себя, что весь этот год раздражалась. Неспособна была испытывать что-то, кроме нетерпения, тогда как он не переставая доказывал свою привязанность к ней. Во всяком случае пытался.

Идиотские сцены, которые устраивал ей Большой Босс, ревность, тирания были всего лишь неуклюжими проявлениями его нежности и страха, что она любит в нем могущество и деньги, а не его самого.

Белль сострадала этому семидесятипятилетнему человеку, служившему своей стране и обвиненному в предательстве, мучилась сознанием своей вины и тревогой. Он виделся ей сраженным исполином.

Она ошибалась.

Его было не сломить.

Проведя три дня в Вашингтоне, Морган вернулся бодрым и полным сил.

Испытывая огромное облегчение от того, что все позади.

Уверенный, что ясно ответил на вопросы, хотя ему всегда было трудно выражать собственные мысли.

Гордый своим выступлением – блестящим, по словам его родных и адвокатов.

Он рассказывал, что сам положил конец допросу, подошел пожать руки членам комиссии и поблагодарил их за любезность, заверив, что с большим удовольствием предоставил им свое свидетельство. И вышел из зала Конгресса под аплодисменты.

Следующую неделю он витал в облаках, рассылая приветы возлюбленным. Большие букеты цветов леди Сэквилл-Уэст, с которой недавно флиртовал в Лондоне, своей подруге Марго Асквит – супруге британского премьер-министра, и всем многочисленным «блондинкам». Он увлеченно занимался передачей в Метрополитен-музей первой части коллекции и готовился к новому путешествию. А пока послал библиотекарше рождественский подарок – инкрустированные бриллиантами часы от Картье, миниатюру со своим портретом и чек на приличную сумму.

Утром 25 декабря Морган ворвался в библиотеку, распевая во все горло гимн, только что услышанный в церкви, весело бросил шляпу и трость в первое, что ему подвернулось – это был древний порфировый саркофаг, – схватил Белль в охапку, расцеловал в обе щеки, пожелал веселого Рождества, отдал последние указания на ближайшие месяцы, пожалел, что она не может поехать с ним в Египет… И отбыл в Каир.

Два месяца спустя он поселился в римском «Гранд-отеле». И тут его настигла депрессия. Он переволновался и перенапрягся. Его мучили кошмары, связанные с «Титаником» и с допросом в Вашингтоне. Он не мог есть, не мог спать. Он говорил, что стал жертвой заговора. Он думал, что Америка идет к гибели, что его потомство пропадет, что вся его жизнь была крушением. Новости из Нью-Йорка вселяли в него тревогу и страх. Но отсутствие новостей пугало еще сильнее.

Чтобы избежать нашествия журналистов в Риме и падения биржи в Нью-Йорке, дочь, врач и близкие Моргана скрывали – или преуменьшали – его нездоровье. В библиотеке никто не знал, в каком он тяжелом состоянии до тех пор, пока 31 марта 1913 года Джек не получил телеграмму от своей сестры Луизы: «Уголек умер сегодня днем, в пять минут первого».

Потрясение было таким, что мисс Грин, которой никогда не делалось дурно и которая ни разу в жизни не падала в обморок, рухнула на пол в Северной комнате.

Придя в себя, она прошептала: «Он был мне отцом. И ребенком».

Welcome home[55]. В четверг 10 апреля 1913 года Белль готовилась к прибытию Большого Босса. Не ломала руки, не кричала. Никакой театральности. Она не плакала. Тёрсти слышала, как стучат ее шаги по мрамору. Как раньше. Слышала, как она хлопочет. Как раньше. Единственное отличие: голоса Белль больше не было слышно. Белль, эта трещотка, говорившая громко и быстро – миллион слов в минуту, – не произносила ни слова.

Скорбь и молчание разом сделали ее сдержанной и строгой. Покончено с перьями на шляпах, вычурными украшениями и модными нарядами. В трауре она в конце концов стала воплощением того персонажа, которым никогда не желала быть. Скромной, невидимой библиотекаршей.

Десять дней и десять ночей – с тех пор, как пришла роковая телеграмма, – она наводила глянец в библиотеке, машинально повторяя то, что делала каждый раз перед возвращением Моргана.

…Сколько было возвращений за восемь лет? Белль пыталась сосчитать их и никак не могла принять, что этот раз – последний.

«Мои сердце и жизнь разбиты», – призналась она Б. Б., сообщая о кончине «кумира ее души». И все же не осознавала всей глубины утраты, которая ее постигла. Если бы она видела Моргана больным, если бы ухаживала за ним, сидела у его изголовья, может быть, у нее не было бы этого неотвязного ощущения зыбкости. «Я словно окутана плотным туманом. Не могу ни представить себе будущее, ни думать о нем. Даже ты, Б. Б., не знаешь, насколько он был для меня всем».

Белль говорила о Моргане в прошедшем времени, но продолжала мысленно обращаться к нему.

Горе обрушилось слишком внезапно. И пустота была слишком далеко. Невозможно смириться с его отсутствием.

Его присутствие все еще ощущалось! Разве не расписал он церемонию похорон до мельчайших подробностей? Выбрал гимны, которые будут петь во время мессы; продумал поездку на кладбище в Хартфорде и погребение рядом с отцом.

Он застанет все в полном порядке.

Белль проверяла, есть ли в ванной его любимое мыло и одеколон, а на письменном столе – фирменные бланки и счета на подпись.

Это для него она раскладывала соболезнования от музеев всего мира, столь многим обязанных его щедрости, и сожаления от целых стран, которым он оказал множество услуг. Письма от короля Англии Георга V, короля Италии Виктора Эммануила III, германского императора кайзера Вильгельма II, президента Раймона Пуанкаре, от глав всех европейских правительств и тысяч других персон, которым семья Моргана должна будет ответить. Это для него Белль размещала венки, кресты, подушки, пальмовые ветви, принесенные ему цветы. Для него договаривалась об организации полицейских кордонов, которые сдержат натиск репортеров, чью бестактность он так ненавидел. Силы порядка избавят его от шума почитателей или противников вроде тех, что толпились у его гроба, когда он покидал римский «Гранд-отель».

Белль знала, что итальянская армия проводила Моргана как монарха под звуки похоронного марша до поезда, увезшего его в Париж. Что французские солдаты воздали ему почести в Гавре. Что «Францию», везущую его останки, в Нью-Йорке встретят приспущенные флаги, а Биржа на Уолл-стрит в утро похорон не откроется. После унизительного допроса – столько почестей, которые он оценил бы… Но Белль не воспринимала все это как реальность.

Еще она знала, что из порта его, в нарушение обычая, повезут не домой. Ни в здание банка на Уолл-стрит, 23, ни в дом дочери – Луизы, ни к преемнику – Джеку. Его, как и при жизни, привезут в библиотеку, прямо к ней.

Друзья простятся с Морганом среди его книг и картин, среди тысяч роз, заказанных Белль у Торли, его любимого флориста. Розы – белые, как все цветы, которые он посылал своим «блондинкам». И красные – как шелк с гербом кардиналов Киджи, которым были обиты стены его кабинета. Здесь, в Западной комнате, рядом со своими «Кекстонами» и Библиями Гутенберга, он доиграет свою сольную партию и будет говорить с ней до последней минуты.

Только когда гроб внесли в двойные бронзовые двери и Белль посторонилась, пропуская членов семьи, она наконец поняла, что не будет больше дикарских песен и огненных плясок, не будет радости после удачной охоты за сокровищами.

«Прекрасная жизнь, в которой мы были рядом, погребена в могиле вместе с ним».

Теперь ее судьба была в руках детей Джея Пи Моргана, а точнее – Джека. Белль понятия не имела, как он намерен с ней поступить. Она ждала худшего от этого человека, которого всегда считала скучным и равнодушным. И ошиблась. Он проявил – при таких обстоятельствах – удивительные такт и любезность. Не только пригласил ее поехать в церковь в машине вместе с его близкими, но и усадил на свою скамью и предложил после мессы отправиться в частном вагоне с ним, его матерью, женой и сестрами в Хартфорд, на родину семьи Морган.

Белль не сразу приняла это последнее приглашение. Ведь в церемонии на кладбище должна принимать участие только семья. Джек ее уговорил.

Когда поезд подошел к перрону в Хартфорде, огромный пожарный колокол отбил семьдесят шесть ударов. У Белль сжалось сердце. Большому Боссу через три дня исполнилось бы семьдесят шесть лет.

Утром в Нью-Йорке около сорока пяти тысяч человек провожали его гроб на паперти церкви Святого Георгия, что на углу Второй авеню и 16-й улицы.

Здесь, в Хартфорде, в трауре был весь город. Школы, магазины, почта и банк закрыты. Толпа теснилась в три ряда вдоль тротуаров. Горожане шли следом за кортежем автомобилей, тронувшимся от вокзала в сторону кладбища Сидар-Хилл, до которого было пять километров.

Белль сидела в третьей машине с Дорогой Джози и ее детьми. Саре уже исполнилось шестнадцать, Александру – тринадцать. Все четверо молчали, но думали об одном и том же. Как не отметить впечатляющего отсутствия Джуниуса?

Вереница машин миновала задрапированный черным дом, где родился Джей Пи.

Когда они прибыли на кладбище, небо тяжело нависало над могилами. Собирался дождь. Семья встала под большим навесом, установленным на вершине холма.

Белль стояла поодаль, чувствуя себя лишней. Ей было неловко. Напрасно она согласилась ехать на похороны.

Жестокая ирония: теснившиеся между стелами силуэты напоминали ей черную общину Джорджтауна во время похорон ее Гермионы на Кладбище вольноотпущенников… Она часто вспоминала ту минуту, когда, стоя перед могилой бабушки, решила порвать со своей историей. Решила, что больше ей там не место.

Но и здесь ей не было места, она не принадлежала к ним.

Белль издали смотрела на памятники рода Морганов: порфировый мавзолей родителей Джона Пирпонта и гробницу напротив, которую он для себя заказал… На западной стороне участка, как его кабинет в библиотеке.

«Мы предаем его тело земле, земля к земле, прах к праху, в твердой надежде на воскрешение».

После этого тяжелого дня Белль недоставало духу вернуться домой.

Сославшись на то, что ей надо навести порядок в кабинете мистера Моргана – но о каком мистере Моргане она говорила? – она попросила отвезти ее в библиотеку.

Вечерний ветер еще сметал со ступеней лепестки красных роз, покрывавших гроб. Белль, опустив голову, пряча лицо под вуалью, поднималась по лестнице, смахивая их носком ботинка. Она отталкивала их злобно и методично, будто смывала пятна крови, замаравшие ее мраморный дворец.

Ее терзали страхи.

Что станет с творением Большого Босса? Что станет с тысячами томов, собранными им в этих стенах? Не превратится ли в пустую оболочку этот храм знания и красоты, который она вместе с ним мечтала превратить в живой источник для исследователей? Не станет ли Библиотека Моргана, которая виделась ей ульем, куда слетаются ученые со всего мира, мертвым местом, куда никому не будет доступа?

Оказавшись в тени лоджии, Белль дала волю своему горю.

Не в силах двинуться, она беззвучно зарыдала и долго простояла так, плача у закрытых дверей. В конце концов взяла себя в руки и скрылась за бронзовыми створками.

«Кажется, что земля уходит из-под ног. И я не могу найти хоть какой-то интерес в жизни. Все, к чему я прикасаюсь, все, что вижу, все, что делаю, говорит мне о нем. Меня неотступно преследует вид его гроба посреди библиотеки. Я постоянно сравниваю эту тишину и неподвижность с шумом и яростью его присутствия, когда он расхаживал по кабинету».

Белль, если верить ее матери, так никогда и не оправится от утраты. И ее благодарность Джею Пи Моргану будет возрастать день ото дня.

Несмотря на их мелкие ссоры в последние годы, он ничего не изменил в завещании, которое прочитал ей в поезде, когда они возвращались после церемонии, посвященной памяти его отца. Белль причиталась самая большая доля наследства после жены, детей, друзей всей жизни Моргана и благотворительных учреждений, которым он щедро жертвовал.

Наследство было таким огромным, что газеты подхватили новость и напечатали завещание. «Пятьдесят тысяч долларов исполнительной и преданной библиотекарше» – заголовок The New York Times. Снова поползли слухи о том, что мисс Белль да Коста Грин – незаконная дочь Джея Пи Моргана.

Эта сплетня не только не злила ее – она была от нее в восторге. Говорила во всеуслышание, что гордилась бы таким отцом. Предположение казалось тем более правдоподобным, что Морган обеспечил будущее Белль, посоветовав своим наследникам оставить за ней место пожизненно, с жалованьем, равным или больше того, что она получала на момент его кончины.

Но хотела ли она, могла ли она остаться в библиотеке без него?

Белль в нерешительности стояла на перепутье.

Что делать?

Воспользоваться своей свободой? Она все еще о ней мечтала.

Помчаться к Б. Б. в Италию? Путешествовать? Учиться? Поселиться в Париже, как Джуниус?

Купить себе автомобиль в сто раз более мощный, чем ее красный родстер? Немедленно заказать «Мерседес» в девяносто лошадиных сил… Почему бы и нет? Она обожала скорость.

Столько возможностей!

На самом деле, имея пятьдесят тысяч долларов, она спокойно прожила бы на ренту до конца своих дней – одна.

Но вшестером?

Невозможно.

Белль не забывала о том, что ей надо кормить семью. И что добавление мужей, женихов или любовников сестер – «всех этих бездельников» – ляжет тяжким финансовым бременем на клан Грин.

И она снова выбрала благоразумие: обеспечить им всем будущее, вложить наследство в акции, советуясь с друзьями Большого Босса. И отказаться от девяноста лошадиных сил.

А ее собственное будущее? Тайна.

Она растерялась.

В письмах с соболезнованиями английские ученые, милые лондонские bookmen заверяли, что очень ценят Белль, и предлагали свои услуги, чтобы найти у себя достойное ее место. Американские коллекционеры в письмах намекали, что гордились бы, если бы она работала на них здесь. Эти свидетельства восхищения трогали.

И все же от них становилось неуютно. Так же, как тогда на кладбище в Хартфорде.

«Теперь Рид, Поллард, Кокрелл и другие словно признают меня саму, – делилась она с Б. Б. – Меня как личность, а не как спутницу Джея Пи.

Как ни странно, я, похоже, стала для них более приемлемой, чем во времена Моргана. Очень приятно читать их похвалы. Но у меня такое чувство, будто я играю роль, будто этого не заслуживаю… Как будто я жульничаю и не имею никакого права на их уважение».

Странное и страшное признание, смысл которого Б. Б. не было дано осознать до конца. Понять эти слова могла бы разве что ее мать.

«Я чувствую себя беглым негром, прячущимся в куче дров, – прибавляла Белль. – Во мне есть нечто подозрительное. Во всяком случае – незаконное».

Женевьеве оставалось лишь констатировать размер ущерба. Утрата Большого Босса привела Белль к пересмотру своего места в жизни, еще более разрушительному, чем ее огромное горе. К настоящему личностному кризису. Она уже не знала ни кто она, ни что ей с собой делать.

«Ничего, – подсказывала Женевьева. – Это главное. Ничего не делать. Если не знаешь, ни за что не берись».

То же самое написал ей Джуниус после похорон… Наконец-то письмо от него! Первый раз за три года он подал признаки жизни.

Он даже не приехал из Парижа на похороны дяди: невероятный для него поступок! И невероятный поступок Большого Босса, не упомянувшего Джуниуса в завещании, хотя никого в нем не забыл! Что между ними произошло? Какая драма их разлучила? Белль терялась в догадках. Может быть, Джей Пи не смирился с отъездом племянника за границу, воспринял это как предательство? Почувствовал себя брошенным по меньшей мере настолько же, насколько и Дорогая Джози? Белль не стеснялась расспрашивать его о причинах ссоры. Он же не захотел ничего ей объяснить.

Белль не сдавалась: несмотря на молчание, Джуниус оставался ее задушевным другом. My mad, bad, beloved Junius[56].

В письме он не рассказывал о себе. Что за жизнь он вел во Франции? С кем виделся? Где обитал? Молчание.

Ни слова и о чувствах. Джуниус довольствовался тем, что играл роль наставника – его обычная манера выказывать ей свою привязанность. А его советы были на вес золота.

Он описывал ей своего двоюродного брата Джека как нелюбимого ребенка священного чудовища, непонятого сына природной стихии. Кому как не Джуниусу это знать – он сам некогда был избранным сыном, любимцем… А в конечном счете – предателем.

Он утверждал, что Джек вполне может казаться заурядным, но он умный. Смелый. Очень способный. И чувствительный.

Джек не только не злился на Уголька за его равнодушие, но и безудержно перед ним преклонялся. Обожал его. Совершил бы невозможное, чтобы до него дотянуться. Он выполнит волю и будет превозносить память Моргана. Но, по словам Джуниуса, Джек оказался в очень сложной ситуации с наследством. Хотя он и унаследовал все: банк, компании, дома, коллекции, – ему предстояло узнать, что Джей Пи оставил долги и что Морганы не так безумно богаты, как все думали. Ему придется немало потрудиться, чтобы обеспечить клану прочное благосостояние.

И Джуниус заклинал Белль быть очень осторожной. Набраться терпения, сдерживать себя, никогда не идти напролом. Если она сумеет приспособиться к Джеку, если будет правильно себя с ним вести, сможет прекрасно устроиться при новом мистере Моргане.

В начале мая в Северную комнату тяжелой поступью вошел мистер Джек. Не ворвался стремительно, не шумел, не устраивал сцен. Полная противоположность тому хозяину, которого знали Белль и Тёрсти.

В день похорон им показалось, что он проявляет к ним особенную доброжелательность. Они ошибались. За три недели мистер Джек ни разу не зашел в библиотеку. Ни слова, ни хотя бы взгляда. Его безразличие становилось тягостным… Еще более тягостным, чем вспышки Большого Босса, – даже Тёрсти с этим соглашалась. Библиотека Моргана под руководством Джека превращалась в выхолощенное место, в пустую оболочку, как и опасалась Белль.

Все знали, что книги его не интересуют. Во всяком случае его нельзя было назвать библиофилом. Он учился в Гарварде и считался превосходным финансистом, но не был ни ученым, ни коллекционером. В отцовской библиотеке ценил только рукописи великих английских писателей XIX века – Вальтера Скотта, Диккенса и Теккерея; Белль и Тёрсти считали эти сокровища наименее интересными. Библиотека Моргана оставалась в глазах Джека прелестным флигелем, пристройкой к особняку, в котором жила его мать.

Он церемонно попросил мисс Грин последовать за ним для беседы. Тёрсти с ужасным предчувствием смотрела, как закрывается за начальницей дверь Западной комнаты. Она опасалась, что Булль выйдет оттуда уволенной. А потом настанет и ее черед.

Белль тоже подозревала, что с ней это произойдет. Значит, час пробил: вот он, конец. Она не испытывала ни страха, ни сожалений. Так или иначе, ее расстраивал и даже раздражал этот человек, который занял место Большого Босса и так походил на него внешне, но не был им.

Невыносимо. Джек занял чужое место.

Она села напротив «мистера Моргана», как делала столько раз прежде. Последние минуты в комнате, где восемь лет назад решилась ее судьба. Тогда Белль склонялась над гравюрами Рембрандта, только что купленными Джуниусом. Сегодня, рядом с этим скучным, совершенно невосприимчивым к красоте наследником, такое и представить невозможно.

Мистер Джек, поставив локти на стол, сплел пальцы – поза банкира. Он медлил. Подбирал слова. Похоже, ему так же нелегко было изъясняться, как отцу.

– Я знаю, мисс Грин, как вы были привязаны к покойному мистеру Моргану, – с трудом начал он. – И не сомневаюсь в вашей верности его памяти. Я не знаю, каковы ваши намерения – я имею в виду ваши личные желания, – но попрошу вас прямо сейчас от них отказаться.

Белль невольно отшатнулась.

– В действительности, – продолжал он, – мы столкнулись с неожиданными финансовыми затруднениями.

«Бедный, бедный Джек Морган, – про себя усмехнулась она, – унаследовал всего-навсего шестьдесят миллионов долларов!»

– Нам необходима жесткая экономия.

«Уволь меня, не пытаясь убедить, что у тебя не осталось средств, чтобы платить мне. И покончим с этим!»

Он продолжал:

– Чтобы подсчитать расходы на наследование, надо будет определить местонахождение и стоимость каждого из предметов искусства, приобретенных моим отцом. Я имею в виду предметы, находящиеся в разных местах, как на Принсес-Гейт, так и в Метрополитен-музее. И коллекции рисунков, гравюр, книг и рукописей, хранящиеся здесь. Многие произведения были куплены до вас. Вероятно, вы о них ничего не знаете. Кому-то придется искать цены этих покупок, имена продавцов и выяснять происхождение предметов коллекции.

– Желаю ему удачи, – с горечью проговорила Белль.

– Мне необходима исчерпывающая опись. Так что надо рыться в ваших архивах и искать счета. Если сведений недостает, человек, составляющий перечень, должен будет написать всем продавцам, экспертам и хранителям, чтобы подтвердить атрибуции и нынешнюю стоимость предметов.

«Весело будет этому человеку мистера Джека! – едко подумала она. – Здесь, в библиотеке, полный порядок. Но что касается всего остального – работы будет хоть отбавляй».

– Так что я прошу вас обещать, что вы не покинете нас в течение двух лет.

Белль не удалось скрыть изумление, но она не произнесла ни слова, ожидая продолжения.

Джек неверно истолковал ее молчание.

– Само собой разумеется, вы получите прибавку к жалованью: премию в две тысячи долларов.

При всех различиях и Джек, и его отец были наделены даром удивлять!

Он продолжал бесстрастным тоном:

– Что же касается приобретенных, но еще не оплаченных моим отцом новинок, в частности книг и рукописей, вы должны будете вернуть их продавцам и добиться отмены наших покупок.

– Отмены наших покупок?

Белль и слышать не хотела о таких ужасных вещах.

Неспособная обдумать только что сделанное ей предложение, она ринулась в бой.

– Отменить, мистер Морган? – повторила она, не веря своим ушам. – Это невозможно… Никогда! Мы так торговались из-за этих последних манускриптов! – горячилась Белль. – И из-за других тоже! И вы хотите их потерять? Может быть, вам неизвестно, как ваш отец дорожил этими шедеврами?

Джек покачал головой.

– У нас нет выбора… Мы должны оздоровить финансы и ограничить расходы. Как только опись будет закончена, я попрошу вас составить список книг, картин и безделушек, с которыми мы могли бы расстаться.

– Продать?! – взвилась она. – Но, в конце концов…

Он не дал ей договорить:

– Да, продать. Мне придется пожертвовать целыми разделами коллекции.

Джек умолк, давая ей время принять только что услышанное.

Белль застыла, у нее не осталось сил возражать.

Он продолжил, все так же бесстрастно:

– Вы знаете, насколько мне дороги пожелания моего отца, касающиеся библиотеки. Именно потому мне необходимы ваши присутствие и поддержка… – он сделал паузу. – Благодарю вас, мисс Грин. И желаю вам приятно провести вечер.

Белль не ожидала такого внезапного окончания разговора. Он встал. Она последовала его примеру. Он обогнул стол, словно намереваясь ее выпроводить. Она помедлила. Дать ли ему ответ насчет ее сотрудничества? Согласиться? Отказаться?

Сама она ничего не решила, однако Джек, похоже, считал, что они обо всем условились.

У двери, уже взявшись за ручку, он задержался. Белль чувствовала, что за его сомнениями – как и за поспешностью, с которой он закончил разговор, – кроется что-то еще. Робость? Тревога? Нежелание конфликтовать?

Она видела в его взгляде мольбу.

На самом деле этому человеку было страшно. Он не решался задать ей вопрос, не решался сказать: «Вы ведь согласны, да? Вы мне поможете?»

В пристальном, неподвижном взгляде его черных глаз было что-то от Большого Босса. Крупный, слегка наклонившийся вперед в ожидании и словно нависающий над ней, могущественный и безоружный одновременно… Джек в эту минуту так походил на него!

– Хорошо, мистер Морган. Я сделаю все, что смогу.

Из Западной комнаты Белль вышла потрясенная. Конечно, она испытывала не те эмоции, что во времена настоящего мистера Моргана. Но это было что угодно, кроме безразличия. Ее раздирали тысячи противоречивых чувств. Она разрывалась между страхом, яростью и упрямством. Раздавленная известием о разделе коллекций, она преисполнилась решимости сохранить главное.

Ставки сделаны. Судьба решила за нее. Сейчас невозможно покинуть библиотеку. Она останется здесь столько, сколько потребуется, и будет сражаться.

К тому же Белль да Коста Грин только что стала самой высокооплачиваемой женщиной Америки.

И все же страсть к Библиотеке Моргана дорого ей обходилась. Прощайте, собственные мечты и желания. Прощай, недолгая гостья – надежда на свободу.

Поездки в Европу для встречи с Б. Б., похоже, отодвинулись еще дальше. Сейчас он был для Белль единственным светом в окошке. Она нуждалась в его любви. Но ему придется подождать. Или приехать к ней в Нью-Йорк.

Вечный их спор.

Что она могла поделать? Ее ждал титанический труд: не дать ошибиться в выборе Джеку, ничего не смыслившему ни в книгах, ни в картинах и лишенному какого-либо эстетического чутья. Помогать ему и руководить им.

И она решительным шагом, как в лучшие времена битвы за создание Библиотеки Моргана, направилась к каморке, где затаилась ее коллега. Хотя у мисс Тёрстон теперь не было причин бояться хозяйского гнева – мистер Джек, в отличие от его отца, ее не пугал, – она так там и осталась. Забилась в норку и собирала вещи, печально дожидаясь, пока Булль придет сообщить ей, что их увольняют.

Белль, не постучавшись, распахнула дверь и, заглянув в каморку, протрубила сбор:

– Ну, Тёрсти, по коням!

Раньше Белль приходилось опасаться обвинений в том, что она использовала покойного мистера Моргана ради своего продвижения, манипулировала им, чтобы получить наследство, да и теперь оплакивала его небескорыстно, стараясь угодить его преемнику. Теперь же она могла быть спокойна. Никто не сомневался в ее искренней привязанности к Джею Пи и в ее преданности. Даже ее бесстыжий, бессовестный и непочтительный любовник, издатель Митчелл Кеннерли удивлялся тому, как сильно она горевала… До того удивлялся, что осмелился задать вопрос, готовый сорваться с языка у всех их друзей: была ли она любовницей Джея Пи Моргана? Его дочерью и любовницей?

Короче, спала ли она с ним?

Загадочная, дразнящая, она не сказала ни да ни нет, увильнула от ответа, бросила, подмигнув: «Мы пробовали!»

А вот о чем она ни слова не сказала, так это о том, что среди «восхитительных» посланий с соболезнованиями, адресованных ей лично, нашлось одно, оставившее у нее горький привкус. Отправитель не скупился на намеки. С сарказмом писал о наследстве в пятьдесят тысяч долларов и о родственной связи между «мисс Белль Марион Грин» и покойным. Повторял требования из первого письма, на которое никто не удосужился ответить: пусть его сын Рассел потребует свою долю наследства кузена Уэрса или официально от него откажется.

Профессору Ричарду Т. Гринеру, чей адрес снова значился на обороте конверта, не было необходимости заканчивать письмо словами «не то…», чтобы оно выглядело угрожающим. То, что он использовал второе имя Белль, Марион, записанное в ее свидетельстве о рождении, без придуманной ею фамилии да Коста, недвусмысленно говорило о его ярости и намерениях. Теперь он знает, что Белль Марион Грин платежеспособна. Ей есть что терять – куда больше, чем брату. И она способна уладить семейную проблему, которая ее не касается. Теперь Гринер от нее не отстанет.

Клочки разорванного письма снова отправились в корзину.

Но не было никакой уверенности в том, что он не пришлет третье письмо.

Бездействовать, не отвечать, как она думала поначалу, становилось опасным. Каким оружием Гринер воспользуется, когда будет в следующий раз ее шантажировать? Он не остановится на полпути. Большой Босс, узнав о ее происхождении, возможно, пожал бы плечами. Возможно… Хотя кто знает, не разгадал ли он ее секрет? Белль не раз задавалась этим вопросом. Связал ли он свою верную библиотекаршу с черным секретарем ассоциации по созданию мемориала генералу Гранту, одним из немногих цветных, с которыми он общался за всю свою жизнь?

Она знала, что Джей Пи больше значения придавал достоинству, чем происхождению. Чувствовала, что его привязанность к ней способна преодолеть все… Кроме ее ухода.

Но Джек? Судя по тому, каким он был яростным антисемитом, она готова была спорить, что такие же предрассудки у него есть во всех областях.

Если он ненавидел евреев, то ненавидел и черных.

– Поехать в Чикаго, чтобы встретиться с отцом? – воскликнула ошеломленная Женевьева. – Что за бред!

– Ты хотела сказать – кошмар, – пробормотала Белль.

Мать и дочь сидели в гостиной своего нового жилья.

После замужества Луизы они перебрались с первого этажа дома 140 по Восточной 40-й в жилище поменьше, но с красивым видом, уютное и веселое, в доме 104 на той же улице. В расположении квартир ничего не изменилось: с одной стороны Белль и ее горничная, с другой – Женевьева, Рассел, Этель и Тедди. Гостиная служила прихожей для обеих квартир, и Женевьева была посредницей между ними.

Ей исполнилось шестьдесят семь, но она оставалась все такой же очаровательной. Маленькая стройная женщина с правильными чертами лица. Конечно, волосы у нее теперь казались скорее пепельными, а у глаз и рта появились морщинки. Но время не тронуло свежести ее кожи. Никто не осмелился бы усомниться, что ей пятьдесят, как она всем говорила.

Она мирно строчила на швейной машинке, когда Белль сообщила ей о новом письме от Гринера. Стрекотание «Зингера» резко смолкло: известие нанесло Женевьеве удар в самое сердце. Ее ужаснула мысль, что муж может вернуться в их жизнь. Каждый день она боялась возвращения этого человека – боялась куда сильнее, чем ее дети.

Что угодно, лишь бы больше никогда его не видеть.

– Поехать в Чикаго! – повторила она. – Ты с ума сошла?

Белль с пепельницей в одной руке и сигаретой в другой рухнула в кресло. На этот раз мать даже не подумала делать ей замечание.

– Ты сама говорила, что на такие запугивания не отвечают, – вскочив с места, с жаром запротестовала Женевьева.

Белль пожала плечами.

– Гринер теперь знает, где нас найти. Если я не отзовусь, он будет и дальше нас преследовать.

– И ты думаешь, что остановишь его, поговорив с ним? – возразила Женевьева. – Ты не знаешь своего отца!

– Не вижу другого способа, – вздохнула Белль. – Надо с ним объясниться, чтобы положение не ухудшилось.

– Он решит тебя шантажировать.

– Он уже это делает.

– Он потребует у тебя денег.

– Мама, у нас нет выбора! – Белль раздраженно давила окурок, тыча им в пепельницу. – Мы пятнадцать лет опасаемся того, что происходит сейчас. Давай уладим вопрос раз и навсегда. Нельзя вечно жить в страхе перед этим типом. Пора покончить с проблемой.

Она встала. С вызовом посмотрела на мать.

– Что ты ему скажешь? Тебе нечего предложить.

– Я попытаюсь убедить его отстать от нас.

– Белль, не надо! Поговори по крайней мере с братом и сестрами. Рассела это касается в первую очередь. Ему достаточно позволить «этому типу», как ты его называешь, забрать все наследство, и дело сделано.

– Ты сама считаешь, что Гринер на этом не остановится. А Расселу против него не выстоять.

– Твое презрение к брату может сравниться только с твоим же легкомыслием, – отрезала Женевьева, смерив ее взглядом. – Белль, ты считаешь себя непобедимой, но поверь мне, с профессором Гринером ты не справишься… Не встречайся с ним, не надо тебе в Чикаго!

Хотя Женевьева и казалась покладистой, никто не смел ее ослушаться. Она редко высказывалась. Но если у нее было определенное мнение, она от него не отступала. И дети с ее мнением считались.

Напрасно Белль писала Беренсону, что ее мать – идеальная дуэнья, которая во всем ее слушается и позволяет вить из себя веревки. Дочь влияла на Женевьеву куда меньше, чем Женевьева – на нее.

Если мать против, поездка в Чикаго невозможна. Тем лучше!

Как бы там ни было, думать о встрече с Гринером было неприятно. Белль решилась на это только ради выживания семьи. Из благоразумия, из осторожности.

Бросить это дело.

Ей хватало других забот, других тревог. И немалых. Только что умер ее милый Куорич. Во время второй части торгов Хоу он заболел гриппом, от которого так и не оправился.

Куорич был единственным книготорговцем, которому Джек доверял. Теперь у Белль не осталось никого, кто мог бы подкрепить своим суждением ее советы.

Осенью 1913 года книги и манускрипты из Библиотеки Моргана были еще в безопасности. Джек не имел права продавать их, пока нет полной определенности с наследством. Но потом? Торговцы кружили около него, словно акулы… И речи не могло быть о том, чтобы позволить им завладеть «Смертью Артура», семнадцатью «Кекстонами» Амхерста и всеми сокровищами, собранными Белль за восемь лет! Пока она составляла опись, им ничто не угрожало – в отличие от произведений искусства… Ей непременно надо было найти эксперта, чтобы их защитить. Белль предложила Жака Селигмана, человека, которого Большой Босс выбрал для перевозки коллекций с Принсес-Гейт. Реакция Джека была ужасной: «Еврей!» Тогда она предложила Бернарда Беренсона. Последовала еще более чудовищная реакция: «Мерзкий жид».

Джек описал ей Б. Б. как продажного историка, работающего на маршанов Дювинов и получающего проценты со всех сделок, которыми он занимался. Такого человека следовало избегать.

Чтобы противостоять его предрассудкам, требовалось столько энергии; чтобы подталкивать его к другим мнениям, требовалось столько усилий, а чтобы помешать ему – не обижая – совершать ошибки, требовалась такая ловкость, что Белль и не вспоминала о существовании Ричарда Т. Гринера.

До тех пор, пока не пришло третье письмо.

Он все больше ее запугивал: сообщение было адресовано Белль Марион Гринер. Даже Тёрсти, которая принесла ей конверт, заметила ошибку. Откуда взялся этот профессор, который заваливает ее начальницу письмами и не может правильно написать фамилию адресата?

К несчастью, послание профессора Гринера оказалось на ее письменном столе, как раз когда Б. Б. сообщил ей невероятную новость. Он едет в Соединенные Штаты. Белль ответила, что очень рада, готова его принять, и пообещала ждать не сходя с места.

Они не виделись три года.

Беренсон ответил, что приедет в Америку в конце декабря 1913-го, однако на Манхэттене не останется: будут дела в Бостоне с его меценаткой миссис Гарднер. Зато он вернется в Нью-Йорк в первую январскую неделю и тогда будет полностью принадлежать Белль.

Ричард Гринер требовал встречи в Чикаго на той же неделе.

Беренсон с супругой поселились в отеле «Бельмонт», где Белль забронировала для них две спальни и гостиную. Оттуда до нее было рукой подать. Каждый из них, войдя в свою комнату, нашел там букет орхидей, к которому была приложена карточка. На той, что предназначалась Мэри, было всего два слова: «Добро пожаловать!» Записка для Б. Б. была немного длиннее:

«Дорогой,

сегодня вечером я уезжаю, мне надо встретиться с человеком, которого я не видела около двадцати лет… Постараюсь вернуться как можно скорее. Не пытайся со мной связаться. Если станет известно, к кому я еду, это обернется катастрофой для нескольких человек».

Прочитав это, Б. Б. почувствовал, что сходит с ума.

Тем временем Белль садилась в скорый поезд, следовавший из Нью-Йорка в Чикаго и принадлежавший одной из компаний Джека Моргана. Красная ковровая дорожка на перроне, три спальных вагона, ресторан – настоящая роскошь. Белль проедет тысячу четыреста шестьдесят семь километров за двадцать часов… Насчет дальнейшего у нее никакого плана не было.

Чтобы не оставлять никаких следов общения с Гринером, на его последнее письмо она ответила телеграммой без подписи: согласна встретиться на следующий день, как только прибудет в город, – известит. Белль не уточнила ни где, ни в котором часу состоится встреча.

Она думала остановиться в «Палмер-хаусе», самом дорогом отеле Чикаго, и назначить свидание в баре. А потом сказала себе, что при сделках такого рода незачем выставлять напоказ свои доходы… И не надо, чтобы ее видели с «этим типом» там, где бывают очень богатые знакомые.

Кто знает, в каком состоянии Гринер сейчас? Изнурен неудачами? Или полон сил, как прежде? Сколько ему может быть лет? Семьдесят? Он, наверное, сильно постарел.

…Пойти к нему, в дом, который он делил с кузинами Платт, на Эллис-авеню? Вести переговоры на его территории тоже не лучший вариант.

В кафе?

Белль всю ночь размышляла, в какой обстановке они увидятся, и не могла себе представить эту сцену.

Чем ближе, тем больше гнев и страх уступали место любопытству. И даже возбуждению. Думать о встрече с ним было не так неприятно, как представлялось. Хотя Белль казалось, что она изгнала отца из памяти, ее осаждали тысячи воспоминаний. И не все они были плохими.

Лежа с широко открытыми глазами, она пристально смотрела на зеленый фарфоровый шар светильника на стене, подрагивавший от тряски. Ей вспоминались зимние вечера в Джорджтауне: на углу Т-стрит после нескольких месяцев отсутствия появляется высокая фигура отца. Белль чувствует, как бьется в ожидании ее детское сердечко. Он видится ей высоким, стройным, божественно элегантным в дорожном рединготе. Сама она нарядилась как в праздничные дни в церковь, с белыми лентами в косах, и стащила у Луизы шапочку… Она бежит к нему по снегу, как невеста на любовное свидание.

Той ночью в поезде Белль обнаружила, что помнит все: звук его голоса, его запах… Короткую, кудрявую, ровно подстриженную бороду, благоухавшую лавандовым бриллиантином. Он так заботился о своей внешности!

И был таким эгоистом.

Не мечтать. Не строить иллюзий.

Она встряхнулась.

Не забывать, как жестоко он обходился с Женевьевой, с ними со всеми. Этот человек только и говорил, что о свободе и знаниях, но тиранил жену и не давал ни цента на обучение детей. Уехал на край света не простившись. И его нисколько не занимало, как будет существовать семья.

Нет, нельзя об этом забывать.

Гринер казался идеалистом, но был равнодушным человеком, ценившим удовольствия. Свои великие принципы равенства он использовал, чтобы царствовать в семье и в черной общине. Он любил власть. Товарищи по борьбе часто его в этом упрекали.

И он любил деньги, которых ему всегда недоставало. Да уж, на собственные развлечения Гринер их тратить умел! После стольких лет, что они не виделись, чего еще ему желать от встречи с Белль, если не этого – денег?

В понедельник пятого января в девять часов двадцать шесть минут она вышла на перрон Юнион-стейшн еще более взволнованная и растерянная, чем уезжала из Нью-Йорка. В лицо ей ударил ледяной ветер с реки. Белль ускорила шаг в поисках фиакра, который отвез бы ее в пансион для дам, названный ей контролером.

Войдя в скромную комнатку, она едва не шагнула обратно. Отвыкла от холода и сырости, которыми здесь дышали стены.

Кувшин, таз, старое покрывало на кровати и эти ужасные обои… Сколько же лет она не ночевала в таких унылых местах?

Роскошная жизнь, которую она вела, заставила ее позабыть о том, как живут обычные люди.

Белль осторожно села в покрытое пятнами кресло.

«Что я здесь делаю? – думала она, оглядывая комнату. – Зачем меня понесло в Чикаго? Надо же, я пожертвовала радостью встречи с Б. Б. ради этого… чтобы увидеться с этим мерзавцем Гринером. Совсем спятила!»

Белль дрожала. Она поставила сумку на колени и прижала к себе, словно пытаясь согреться.

«Не уехать ли сразу?»

Она вытащила из ридикюля книжечку с расписанием поездов. Ближайший уходит сегодня вечером. Можно днем уладить дела и ночью вернуться в Нью-Йорк.

Или даже вообще ничего не улаживать – просто уехать.

«Ну, смелее, раз уж я здесь… По крайней мере надо ему позвонить… Но о чем мне с ним говорить?»

На память пришли слова Женевьевы: «Тебе нечего ему предложить!»

«Сказать ему, что Рассел умер? Что все наследство достанется ему?.. Это я могла бы сообщить телеграммой из Нью-Йорка. Нет, писать ему нельзя ни в коем случае… Главное, не оставлять следов. В любом случае наследства кузена Уэрса ему будет мало».

Она попыталась, как перед аукционом, подсчитать, во что ей это обойдется: сколько стоит молчание профессора Гринера?

«Определить для себя верхнюю границу, как на торгах… Какую сумму я могу предложить ему за то, что он оставит нас в покое? Трудно понять: у меня нет ни малейшего представления о его требованиях. Насколько я могу поднимать цену?»

В конце концов Белль сошла вниз и попросила телефонный справочник.

Сердце отчаянно колотилось. Она долго выжидала и собиралась с силами, перед тем как снять рожок. Ей вдруг стало страшно говорить с отцом.

Она покрутила ручку и назвала номер.

Какая-то женщина ответила ей, что профессора нет дома. Белль приготовилась услышать голос Гринера и теперь испытывала одновременно облегчение и разочарование. Женщина прибавила, что к вечеру он вернется, и спросила, кто звонит. Поколебавшись, Белль прошептала:

– Его дочь.

Пауза.

– Луиза?

– Нет.

– Белль? Этель? Тедди?

Белль молчала. Не могла произнести свое имя. К счастью, собеседница не ждала ответа и словоохотливо продолжала:

– У телефона кузина Мэри! Твой отец будет так рад вас увидеть! Твоя мама тоже приехала? Приходите все к нам на чай. Наш дорогой профессор вернется не раньше пяти.

– Я одна, и у меня мало времени. Сегодня вечером я уезжаю из Чикаго.

– Приходи раньше, если можешь! Мы с тобой поболтаем, дожидаясь его.

– Спасибо. Я постараюсь.

Белль с досадой повесила трубку. Обычный эгоцентризм «дорогого профессора»: назначить ей встречу в далеком городе и в условленный день скрыться до вечера.

В этом весь он!

Заставляет ее прийти к нему домой, разговаривать на его собственной территории – а именно этого она старалась избежать.

С кузиной Мэри, которая вела себя как близкий семье человек и знала имена детей «дорогого профессора», Белль никогда не виделась. Ей, конечно, было известно, что Гринер поселился у четырех вдовых или незамужних сестер, его родственниц со стороны матери. Но в телефонном справочнике значилось лишь одно имя: мэтр Ида Платт. О ней Белль была наслышана.

В те времена, когда Гринер жил с ними, он неустанно приводил в пример свою кузину Иду. Полукровка, как и Женевьева, но на двадцать лет моложе. По его словам, очаровательная. И к тому же прекрасная музыкантша, виртуозная пианистка.

Как и Женевьева. Но лучше.

Ида была принята в коллегию адвокатов Иллинойса. Невероятная победа черной общины! Она стала первой цветной женщиной, открывшей собственную контору. Единственной в Соединенных Штатах, приобретшей солидную клиентуру. Гринер считал ее карьеру образцом успеха для всех афроамериканцев. Чудо, подобное ему. Его второе «я».

Гринер всегда был сторонником женской эмансипации и равенства полов. По крайней мере в теории.

То, что он предпочел на старости лет поселиться вместе с Идой, говорило об их сходстве и близости. Как бы там ни было, он жить не мог без женского восхищения и всегда был окружен восхвалявшими его поклонницами. И перспектива наблюдать, как вокруг него будет суетиться великая кузина Ида, окончательно выводила Белль из себя.

Кроме того, у нее не было ни малейшего желания оказаться в черном квартале, The Black Belt[57], который теперь называли опасным и перенаселенным. Белль совершила поступок, позволивший ей бесповоротно оттуда вырваться. И вот шестнадцать лет спустя отец вынуждает ее вернуться.

Она содрогалась при мысли, что вновь попадет в мир, о котором знать не хотела, при мысли, что ее там заметят. Даже зная, что не встретит никого из знакомых, она опасалась случайности.

Но как уклониться?

Выйдя из кеба перед нарядным домом в стиле королевы Анны на углу Эллис-авеню и 52-й улицы, Белль подумала, что ошиблась адресом. Эти богатые дома, где в эркерах еще виднелись высокие рождественские елки, эти широкие заиндевелые лужайки, низкие белые ограды… Она спросила у шофера, и тот подтвердил, что никакой другой Эллис-авеню в Чикаго нет. Что это действительно Гайд-парк. И что не надо беспокоиться из-за соседства с Black Belt. Обитатели Гайд-парка установили очень строгие законы, защищающие белое сообщество от всякого вторжения. Агент по недвижимости, посмевший продать здесь дом цветному, поплатился бы за это жизнью.

Ее это ошеломило. Значит, Гринер, знаменитый черный активист, жил в самом расистском белом районе города, граничащем с гетто и не допускающем никакого смешения? Это было по меньшей мере неожиданно.

Стемнело. С озера Мичиган дул холодный ветер. Оскальзываясь на обледенелой дорожке, Белль осторожно свернула в аллею, которая вела к дому кузин Платт. Бесчисленные окна, щипцы крыш. В окне угловой башенки за кружевными занавесками мелькнула тень. Белль пришлось ухватиться за перила, чтобы подняться по обледеневшим ступенькам крыльца.

Она не решалась позвонить. Помедлила, приглаживая мех длинного манто, поправляя шапочку. Едва зазвенел колокольчик, ей открыла какая-то дамочка. Ее поджидали. Кузина Мэри? Служанка? Женщина не представилась. Лет шестидесяти. Полная, белокожая.

– Чай накрыт в башенке профессора, – безразлично проговорила она.

Тон заметно изменился по сравнению с утренним звонком. С семейными любезностями покончено. Должно быть, «дорогой профессор» отдал новые распоряжения. Пожалуйста, никакого сердечного «добро пожаловать»! Белль не предложили снять верхнюю одежду.

– Сюда, это его кабинет.

Следом за хозяйкой Белль поднялась по лестнице на два этажа. По пути заметила красовавшееся в гостиной пианино, отметила ощущение комфорта от всей обстановки. Но она была слишком напряжена, чтобы запомнить больше деталей. Дойдя до верхней площадки, хозяйка показала ей на дверь кабинета.

– Он здесь.

Кивнула на прощанье и скрылась.

Белль не понадобилось стучать, отец сразу распорядился:

– Входите.

Она толкнула дверь и остановилась в проеме.

Он писал. По обыкновению своему, не касаясь спиной спинки кресла, сидя очень прямо за рабочим столом, на котором теснились китайские вазы и японские чаши, выстроенные в ряд бронзовые Будды, стопки книг и кипы бумаг.

…Совсем не изменился, только волосы и борода стали совершенно белыми. Ее это потрясло. Не то чтобы он постарел. Наоборот! Красив как никогда. Но он утратил единственное, что могло выдать его афроамериканское происхождение. Его шевелюра, из черной как смоль ставшая белоснежной, придавала ему вид влиятельной особы конца XIX века. С короткой седой бородой, расчесанными и напомаженными усами, отогнутыми на английский манер уголками воротничка и шелковым галстуком он напоминал аристократа из Палаты лордов или сенатора Конгресса.

Даже сидя он смотрел на гостью свысока. Гордо и без всякой нежности.

– Значит, приехала ты?

Голос у него тоже не изменился. Низкий, сильный голос оратора, умеющего пользоваться своим красноречием и управлять интонациями.

– Ты же мне писал, – бесстрастно ответила она.

Белль держалась настороже и пыталась обуздать волнение. Она не думала, что так сильно будет смущаться в присутствии отца. Снова почувствовала себя маленькой девочкой. Нелюбимой дочерью, которая так старалась ему понравиться.

И сегодня – как и тогда – была неспособна держаться с ним хоть сколько-то непринужденно. Ни юмора, ни легкости, ни дерзости.

Постоянное напряжение. Рядом с ним она себя не узнавала.

– Я ждал Рассела, – сказал Гринер.

Он всегда предпочитал общество сына. Должно быть, он разочарован.

– Ну извини, – насмешливо отозвалась Белль.

– Я предполагаю, брат поручил тебе передать сообщение…

– Можно мне сесть?

Гринер указал ей на кресло напротив своего.

Заметив на маленьком столике чайный поднос, Белль сделала вид, будто он ее занимает.

– Здесь еще холоднее, чем в Нью-Йорке. Я замерзла. Ты будешь? Я выпью чаю.

Не дожидаясь ответа, она налила чай и подала ему чашку. Их взгляды встретились. И тот и другая поспешили опустить глаза, словно озабоченные цветом заварки.

Теперь слышалось лишь позвякивание ложечек о фарфор. Никто из них не положил себе сахару, и бессмысленность помешивающих чай движений выдавала, что им не по себе.

«Говорить о том о сем, – подумала она, – не переходить сразу к делу. Прежде чем начать, поболтать как ни в чем не бывало».

И все же ей не приходила в голову никакая банальность. В конце концов она решилась.

– Наверное, после Владивостока тебе кажется, что в Чикаго тропический климат.

– После Владивостока, – проворчал он, – климат мне везде кажется умеренным.

«Надо говорить о нем, – думала она. – Только о нем. Это единственное, что его интересует».

– Так тебе понравилось там жить?

– Жить – нет. Но приключения… В России, в Китае, в Японии.

Он коснулся серебряной пятиконечной звезды с лучами, покрытыми синей эмалью, на своем пиджаке.

– В благодарность за мои действия во время Боксерского восстания китайский император наградил меня орденом Двойного дракона.

Гринер ненадолго погрузился в воспоминания. Белль усмехнулась про себя: он выпятил грудь, как будто эта награда стала для него утешением. По-прежнему ребячливый, по-прежнему наивный и тщеславный. Он рассчитывал этой наградой произвести на нее впечатление? Наверное. Неужели он настолько утратил чувство меры, чтобы красоваться с этим орденом каждый день? Хотя… У него такая потребность в признании!

Ей было известно, что Гринер лишился должности из-за недостойного поведения. Его обвиняли в том, что он слишком любит выпивку, игру и женщин. И в том, что он горлопан, который вмешивается в политику.

Разве не отозвали его в Соединенные Штаты унизительным образом и против его воли?

Белль не знала – и никогда не узнает, – что «там» он восемь лет провел в незаконном сожительстве с японкой. Что у него трое детей от нее. Что он предоставил ей воспитывать и обеспечивать двух сыновей и маленькую дочь, бросив их без средств.

Гринер нисколько не сомневался, что вернется и будет жить с ними.

Теперь надежды не осталось: этому не бывать. Его жена «оттуда», доведенная до отчаяния тем, что он покинул ее и не подавал вестей, только что сообщила ему, что между ними все кончено.

Белль интуитивно понимала, что должна умело с ним обращаться, успокаивать его, поддерживать созданный им образ.

– Орден Двойного дракона? – восхитилась она. – Это огромная честь для иностранца! Ты, наверное, очень отличился?

– Я защищал торговцев и помогал китайским гражданам выжить в очень трудных условиях. В самом деле.

Гринер оживился. Белль не прерывала его.

– Но я не только помогал китайцам. Я защищал еще и японских граждан во время Русско-японской войны. И император Японии тоже пожелал меня наградить. И что же сделал этот мерзкий расист Рузвельт? Вместо моего имени он назвал императору имя моего преемника. И вместо меня наградили этого типа, прибывшего во Владивосток через три года после войны. И знаешь, как фамилия этого узурпатора? Воплощенное самозванство!

Белль пожала плечами – откуда ей знать.

– Грин! – выкрикнул он.

Обвинение было таким недвусмысленным, он произнес эту фамилию с таким отвращением, что она, не выдержав, запротестовала.

– Этот Грин не имеет с нами ничего общего!

– Роджер Грин против Ричарда Гринера… Забавно, правда? Как Рассел Гринер или, вернее, Рассел Грин, который тоже отнимает у меня то, что мне причитается.

Ну вот и дошло до дела. Битва начиналась. Белль на лету подхватила его слова. Надо с этим покончить.

– Рассел Гринер умер, его больше не существует. А мистер Рассел да Коста Грин, молодой инженер, не имеющий к тебе никакого отношения, никогда не потребует наследства, которого ему не оставляли. Так что я предлагаю тебе официально объявить твоего сына умершим и заявить права на все наследство целиком.

– Вижу, ты обо всем подумала. Но какую гарантию ты мне даешь, что покойный Рассел Гринер не воскреснет?

– Гарантия – мое присутствие здесь. И слово, которое я тебе даю.

– Слово человека, предавшего своих? Позволь мне в нем усомниться.

– Я никого не предавала! – взвилась Белль.

– Ты отреклась от своего народа.

– Черная община никогда не была моим народом!

Он грохнул кулаком по столу. Всем было известно, насколько Гринер страшен в гневе. В такт словам ударяя по столешнице ладонью, он отчеканил:

– Присвоив предрассудки белых и их мнимое превосходство, ты топишь нас всех и мешаешь нам двигаться вперед. Из-за таких, как ты, чернокожие в этой стране дальше от равенства, чем когда-либо.

– Не вижу, чем мой успех им вредит, – защищалась Белль.

– Успех одного черного возвышает всех остальных и доказывает равенство людей. Гордость за свое происхождение должна быть сильнее стыда. Не будь ты трусихой, добивалась бы успехов не как белая, а как черная.

– А не будь ты трусом, не жил бы в Гайд-парке!

Покончено со стараниями владеть собой. Они сводили счеты.

Удар попал в цель.

– Если я живу в квартале для белых, если езжу в вагоне для белых, если ужинаю в ресторане для белых, то делаю это потому, что отказываюсь сидеть за решеткой, отделяющей черных от белых. Я ничего не скрываю. Речь идет не об обмане, как в твоем случае, а о сопротивлении. Я отказываюсь подчиняться «законам Джима Кроу», и точка. Я против любого вида сегрегации. Я против того, чтобы наш народ оставался в цепях, когда другие американцы только и говорят о прекрасной свободе, царящей в нашей стране. В отличие от твоей матери и всей вашей шайки, я не обманываю. Я никогда не врал, никогда не старался выдать себя за того, кем не был.

– Неправда. Сплошное вранье!

У Белль горели щеки.

– Верх лицемерия! Знаешь, почему ты можешь позволить себе не считаться с «законами Джима Кроу»? Потому что ты выглядишь белым! Но что произошло бы, если бы твои соседи с Эллис-авеню узнали правду?

– Я никогда ее от них не скрывал.

– Ага, как же! Знали бы они о твоем происхождении, вынесли бы тебя из этого дома ногами вперед.

– Это их проблема. Не моя. Я подписываю собственным именем статьи, направленные против их глупости и их жестокости. Я бунтую против пассивности черных, которые мирятся с угнетением. Я даю свой адрес всякому, кто попросит. Без колебаний.

– И сидишь на шее у своих четырех кузин-полукровок, которые тоже выдают себя за белых… Насколько я знаю, процветающая контора мэтра Иды Платт ведет только дела белых.

– Я ни у кого на шее не сижу и плачу за жилье.

Ей удалось задеть Гринера за живое. Оба замолчали.

Белль смягчилась. Она пришла сюда не для того, чтобы его оскорблять.

Ярость старого льва, продолжавшего восставать против притеснений, не могла ее не тронуть. Белль признавала величие его битвы. Эта борьба была справедливой и очень дорого ему обходилась.

– Я понимаю, что ты на нас злишься, – не без грусти произнесла она. – Кто не чувствовал бы горечи на твоем месте, будь он, как ты, жертвой стольких несправедливостей? У тебя всё отняли, потому что ты цветной. Всё забрали. Кафедру в университете Южной Каролины, адвокатскую контору в Вашингтоне, работу секретаря в ассоциации Гранта, должность консула во Владивостоке, а теперь – заслуженные тобой награды. Из-за того, что ты цветной, твоя энергия, талант и труд ничего тебе не принесли. И ты сам признаёшь, что черная община сейчас в еще более отчаянном положении, чем прежде… Так почему ты злишься на свою семью, решившуюся преодолеть проклятие? Почему шлешь письма с угрозами? Почему не оставляешь нас в покое?

Гринер встал и пугающе навис над ней.

– Ты и в самом деле живое доказательство моего поражения, – с ненавистью проговорил он. – Провала всего, во что я верил, и поражения во всех битвах. Ты – воплощение гибели моего идеала.

Она ответила ему не менее враждебно:

– Я – воплощение жизни, которую тебе хотелось бы вести! Я живу именно так, как ты мечтал, мое существование – то, к чему ты стремился. Разве не хотел ты изучать историю искусства, писать романы, побывать в Италии? Жить среди книг и картин. Путешествовать… Ах да, последняя подробность: я содержу на свое жалованье твою жену и всех твоих детей. Семью, чьи самые насущные потребности ты никогда не мог обеспечить.

Резко повернувшись к ней спиной, Гринер направился к окну. Отодвинул штору, всматриваясь в темноту.

– Не стану спорить: ты добилась того, что мало кто из людей без состояния и хорошего происхождения способен получить, – устало произнес он. – И к тому же ты добилась этого, будучи женщиной… Я восхищаюсь твоей силой. Даже преклоняюсь перед ней, потому что она позволила бы тебе выдержать все, что твой народ терпит каждый день. Громко заявив о своем происхождении, ты показала бы миру, на что способна черная женщина. И тогда ты стала бы олицетворением борьбы за свободу. Ты участвовала бы в этом славном деле. Творила бы Историю…

Гринер медленно вернулся к своему столу, сел на прежнее место.

– Может быть, мне в жизни ничего и не удалось, как ты говоришь, – он вздохнул, – но я избрал лучшую долю. Ты размениваешься на мелочи, ты предпочла личный успех. А я считаю, что настоящая битва, настоящий прогресс состоит в том, чтобы возвыситься как цветная личность. Такая личность создает историю не только черного народа, но и всего человечества.

– Одним словом, – едко резюмировала Белль, – ты принадлежишь к той категории людей, которые меняют мир, а я – к категории тех, кто преуспевает.

– Ты сама это сказала. Изменить мир. Потому что в другом случае выбираешь менее достойную долю подобно Исаву, который потерял душу, продав свое первородство за чечевичную похлебку. Если ты этим довольствуешься – тем лучше… Да, если тебе удается таким способом победить страх, почувствовать себя свободной, наконец свободной – тем лучше.

Они снова помолчали.

Гринер взял ручку и продолжил писать, как будто его работа и не прерывалась.

Белль слушала, как скрипит перо по бумаге, и не решалась оставить отца вот так.

В его последнем «тем лучше» не было ничего от привычной злобы. Напротив, в этом слышалось приятие. И даже прощение. Ей хотелось, в свою очередь, сказать ему, что она принимает и понимает его выбор. Но как? Он не обращал на нее ни малейшего внимания. Ее больше не существовало.

Однако его последние слова она воспринимала как желание мира.

Белль в конце концов встала. Поглядела на опущенный затылок отца и едва не бросилась к нему. Он вдруг показался ей таким уязвимым.

Наверное, Гринер почувствовал этот порыв: поднял голову и встретил ее взгляд.

И все же Белль не решалась задать ему вопросы, которые так и рвались с языка.

«Зачем ты меня позвал, если не для того, чтобы поговорить о деньгах?»

Он молчал, довольствуясь этим обменом взглядами, лишенным ярости.

«Если все не из-за наследства, – безмолвно продолжала она, – тогда чего ты от меня хотел?»

Ей показалось, что на его лице промелькнула улыбка, ласковое выражение. Теперь он смотрел на нее доброжелательно.

И потом, было еще и другое. Своего рода взаимное восхищение, которое обоих умиротворило.

Как будто Белль сама признавала превосходство отца. Как будто он сам увидел в стоявшей перед ним элегантной женщине свою плоть и кровь. Свою дочь.

Гринер всегда был неравнодушен к женским чарам. К красоте и уму. Он воздавал Белль по справедливости: в том и другом отношении она достигла совершенства.

«А теперь чего ты от меня ждешь, отец?» – мысленно взмолилась она.

Уклоняясь от вопросов, которые читал в ее глазах, он заключил:

– Думаю, нам больше нечего прибавить, правда?

Застигнутая врасплох, она кивнула.

Обоим, уверенным в том, что они видятся в последний раз, незачем было произносить прощальные слова, чтобы расстаться навсегда.

Белль вышла.

И только за дверью осознала, что так и не сняла ни манто, ни шапочки.

Той же ночью она уехала в Нью-Йорк. Разговор не продлился и получаса. Все произошло совсем не так, как ей представлялось.

Она возвращалась очень взволнованная.

Ричард Т. Гринер поднял вопросы, которые Белль не могла решить. Посеял сомнения, которые она уже не могла отогнать.

Одно было ясно: он снова казался ей достойным человеком.

…Со всеми недостатками на свете.

Но отец был замечательно цельным и смелым человеком, и она им гордилась.

«Храбрец» – из тех, кого она любила.

…Что он, собственно, утверждал: что Белль продала душу за иллюзию мгновенного удовольствия? И для того, чтобы стать свободной – наконец свободной, – она должна иметь смелость быть собой?

Найти в себе силы признаться Джеку Моргану в своем происхождении?

Вернуть себе свою историю и открыть свой секрет?

Отец пробудил в ней искушение, которого она, как ей казалось, не испытала бы никогда.

«Капризная, своенравная, противоречивая и ненадежная» – так Мэри Беренсон описывала мисс Грин после ее возвращения из Чикаго.

По словам Мэри, ее бедняжка Бернард терпел адские муки.

Да, Белль виделась с ним каждый день, устраивала ему встречи с коллекционерами, угождала всеми возможными способами, обедала, ужинала и спала с ним, но явно уже не была в него влюблена. Она бесстыдно признавалась в том, что очень к нему привязана. Питает к нему бесконечную нежность. Восхищение. И даже благоговеет перед ним. Он остается, говорила она, мужчиной ее жизни… Ну да, Белль изменяла ему с издателем Митчеллом Кеннерли. И что с того? Да, Кеннерли давал ей читать все рукописи, которые рассчитывал издать. Да, он покупал в Париже ее любимую рисовую пудру, выбрал для нее новые духи – Essence de violette парфюмерного дома «Убиган». Да, он рядом с ней и днем и ночью – и что с того?

Когда Б. Б. запрещал ей встречаться с Кеннерли, она пожимала плечами: «Из этого, Б. Б., ангел мой, ничего хорошего не выйдет. Потому что, когда я не вижу М. К., меня еще больше тянет к нему!»

Мэри, со своей стороны, уже не поощряла связь мужа с этой девицей. Она еще не называла ее стервой, но для этой Грин уже не было места в ее сердце.

Кроме того, миссис Беренсон подчеркивала, что со смертью Джея Пи Моргана пали последние заслоны, сдерживавшие Белль. Мисс Грин пила больше прежнего, ругалась, курила, флиртовала и якшалась с самой неподходящей богемой. Не довольствуясь тем, что не расставалась с прежними привычками, она откликалась на тысячи других соблазнов, и ревнивый Б. Б. требовал, чтобы она ему обо всем рассказывала.

Хорошо, соглашалась Белль. Ты хочешь знать о каждом моем искушении? Хорошо.

И бесстрастно ему их перечисляла:

Искушение № 1: снова встречаться с Гарольдом Местре. Бывший жених уверял, будто жить без нее не может, и снова умолял выйти за него. Что делать? Ужинать и танцевать с ним? Он проходу ей не давал с тех пор, как вернулся из Сан-Франциско. «Я ему ответила, что все предложения руки и сердца рассмотрю в алфавитном порядке после того, как мне исполнится пятьдесят».

Искушение № 2: принять предложение французского торговца предметами искусства Селигмана управлять его нью-йоркским филиалом с жалованьем пятнадцать тысяч долларов в год.

Искушение № 3: брать взятки от маршанов Дювинов, предлагавших комиссионные со всего того, что она посоветует Джеку Моргану им продать. «Они меня за дуру держат!» – смеялась она, пересказывая это Б. Б. «Позволь я Дювинам меня подкупить, стала бы такой же продажной, как они, и погубила бы свою репутацию!»

Неужели Белль не знала, что Беренсон сам работал на них и получал двадцать пять процентов от выручки со сделок, совершенных благодаря как его сертификатам подлинности, так и непосредственному участию? Или знала и насмехалась над ним?

Б. Б. терялся в предположениях. Но остерегался рассказывать о тайных договоренностях. Как и Белль не спешила упоминать о единственном настоящем искушении, которое ею завладело.

В действительности она после встречи с отцом была в таком смятении и так растеряна, что ей казалось, будто Беренсон, Кеннерли, Тёрсти и все ее близкие остались в прошлой жизни. Белль пыталась подхватить ее нити. Несколько раз ей это удалось. В других случаях она сдавалась. Даже Джек Морган, даже ее брат и сестры, даже мать уже не могли по-настоящему вернуть ее в сегодняшний день, к реальности.

Все списывали ее «рассеянность» на переутомление и говорили, что она на грани депрессии. Она горевала из-за смерти Большого Босса; слишком много работала, составляя опись его имущества; опасалась, что самые прекрасные шедевры будут разбросаны по всему свету; боялась, что не сумеет спасти Библиотеку Моргана. Ей необходимо было заново выстраивать отношения с «мистером Джеком» – все это, как думали, глубоко ее потрясло.

Разве могли они представить себе, что Белль мысленно продолжает незаконченный разговор? Бесконечный внутренний монолог о выживании и о будущем семьи?

«…Может, отец в конечном счете прав? И ни один из нас никогда не найдет покой, если не признается?»

– Признать себя цветной?! Тебе?! – заорала Женевьева.

– Я ничего подобного не говорила! – возразила Белль.

Закрывшись в ванной, чтобы никто не видел – а главное, не слышал – их стычки, мать и дочь ссорились, как ни разу до того. И сильнее горячилась не та, что была младше.

– Это самоубийство! – негодовала Женевьева. – Ты все потеряешь! И чего ради? Ради того, чтобы соответствовать ожиданиям этого болтуна… Угодить отцу!

Признание о поездке в Чикаго и запоздалый рассказ об этом, только что услышанный от Белль, пробудили у Женевьевы ужас, с которым она не могла справиться. Никто из детей ни разу в жизни не видел ее в таком состоянии.

– Я ничего подобного не говорила! – повторила Белль. – Я только задумалась, что произойдет, если муж Луизы или жених Этель узнают: мы не те, за кого себя выдаем. Если вся такая шикарная подружка Рассела, завзятая расистка, обнаружит, что он ее обманывал… Что он не ван Флит, не да Коста и не Грин… Что он не принадлежит к старому виргинскому роду и тем более к голландской или португальской аристократии, что он выходец из африканского племени… Хуже того – если их детям придется узнать, что сами они не те, кем себя считали, что им врали насчет их происхождения, что все в их истории, абсолютно все – ложь?

Женевьева поймала руку дочери, исступленно сжала, тряхнула. В ней, обычно такой миролюбивой, вдруг пробудилась ярость, какой Белль никогда бы не заподозрила.

– Почему ты у меня за спиной встречалась с отцом?

Белль, притиснутая к ванне, безуспешно старалась высвободиться и объясниться.

Напрасный труд.

Женевьева, не слушая ее, возмущалась:

– Мы с тобой обо всем говорили. И я тебе это запретила!

Она сделала паузу, прежде чем разразиться вопросами.

– Он тебя хотя бы спросил, как мы живем? Спросил про сына, про дочерей? Хоть про кого-нибудь? Нет, конечно же, нет. Ему наплевать! А ты возвращаешься от него потерявшая голову и потрясенная до глубины души! Почему ты поехала к нему, не послушавшись меня?

– Чтобы выбраться из тупика.

– Какого тупика?

– Пресечь шантаж. Ссору. Откуда мне знать? Выбраться из сетей страха. Семейные секреты приводят к таким бедствиям! Я думала о будущем детей Рассела, Луизы или Этель. Последствия для новых поколений могут быть такими…

Женевьева утратила остатки хладнокровия.

– О последствиях, – закричала она, – надо было думать раньше! До того, Белль! Напомню, что именно ты задумала преодолеть расовый барьер. Велела нам молчать. Заставила поклясться, что мы будем хранить секрет. И эта клятва связывает тебя наравне с нами – и даже больше, чем любого из нас! Напомню тебе еще на тот случай, если ты позабыла, что ты не одна в это ввязалась. Луиза в прошлом году вышла за белого. Этель и Рассел не сегодня завтра вступят в брак с белыми. Ставки сделаны. Назад не вернуться.

Белль хотела отпереть дверь и выйти, но Женевьева снова схватила ее за руку.

– Всего один вопрос, девочка моя, и я тебя отпущу: до какой степени твой отец заморочил тебе голову? Я двадцать лет была под воздействием его красноречия и по опыту знаю, как он в этом искусен. Но ты? Готова ли ты во имя истины отказаться от твоих любимых книг? Готова ли ради того, чтобы перестать врать, жить без своих инкунабул и кодексов… без семидесяти шести коптских манускриптов, которые сейчас на реставрации в Ватиканской библиотеке?

Белль отвела глаза.

– Смотри на меня! – приказала Женевьева.

Взяв Белль за подбородок – как Гермиона, ее собственная мать, сделала это во время их последнего разговора в Джорджтауне, пятнадцать лет назад, – она насильно повернула к себе лицо дочери.

– И отвечай! Способна ли ты отказаться от Библиотеки Моргана?

Опустив глаза, Белль предоставила матери всматриваться в нее, препарировать, забираясь в глубину души.

И сама спрашивала свою совесть.

В конце концов она отрицательно покачала головой.

– Я хочу услышать, как ты это скажешь! – потребовала Женевьева. – Можешь ты отказаться от библиотеки?

– Нет.

Бесповоротное «нет».

– В таком случае, Белль, глуши переживания и молчи! Слышишь меня? Молчи! Вспомни бабушкины слова: «Раз вы сами от себя отрекаетесь, пусть никто не раскроет ваш секрет!» Кто не знает, тот не выдаст.

– Да будет так, – уклончиво ответила Белль на материнское требование.

– А теперь иди в гостиную, поможешь мне обметать фату для твоей сестры.

Инцидент был исчерпан. Навсегда, думали они.

И все же потрясение от встречи с Гринером открыло перед ней некоторые возможности: вновь пробудилось любопытство, которое прежде вызывала у нее Азия, появился новый страстный интерес.

Приобщение к истории, культуре и философии Китая под руководством выдающегося синолога Фридриха Хирта, профессора Колумбийского университета.

Встречи у Фридриха Хирта с молодым – и очень привлекательным – японским ученым, крупным специалистом по Китаю, даосизму и Лао-цзы.

Поездки с Б. Б. на север Соединенных Штатов к Чарльзу Фриру, крупнейшему коллекционеру и знатоку азиатского искусства.

Несколько недель работы в Детройте с керамикой, изделиями из бронзы, скульптурой и живописью из коллекций Фрира.

«Я в восторге от бескрайних, мистических и самозабвенных китайских пейзажей, – писала Белль своему поклоннику Сидни Кокреллу, хранителю Музея Фицуильяма в Кембридже. – Мое пребывание у Фрира, под строгим присмотром наших старых друзей Мэри и Бернарда Беренсона, снова перевернуло мои художественные представления и освободило меня от влияния некоторых направлений европейского искусства. Откровение!»

А вот о чем Белль не говорила Кокреллу, так это о том, что знакомство с этими шедеврами в обществе «наших старых друзей» вновь разожгло пламя не желавшей угасать страсти.

Она глубоко разделяла жажду познать все, свойственную «глазу» Б. Б. Он и до этой поездки покупал в Нью-Йорке китайское искусство, и будет покупать после, и вскоре захватит эту часть рынка, став одним из главных специалистов по предметам, пришедшим из Азии.

Видеть вместе с Беренсоном оставалось для Белль потрясающим опытом, более мощным, чем любой другой, – куда более мощным. Мэри, думавшая, что их связь выдыхается, глубоко заблуждалась.

Сообщники, влюбленные сильнее прежнего, вернувшись из Детройта, тотчас же уехали в Балтимор, чтобы посмотреть еще одну художественную коллекцию.

«С одной стороны, – признавалась ему Белль после одной из вылазок, – я ненавижу себя за то, что не сразу после твоего прибытия в Нью-Йорк осознала, как много ты для меня значишь. С другой – счастлива, что поняла это, пока не стало слишком поздно. Моя радость делить с тобой эти моменты, может быть, даже превзошла наше счастье в Италии.

Замечательно было так сходить по тебе с ума, замечательно было испытывать такую влюбленность в тебя, как четыре года назад. Но сейчас, несомненно, моя любовь к тебе более глубокая, истинная, реальная. Тебе так не кажется?»

Нет. Он не был согласен. Лучше бы ее любовь была менее глубокой и Белль сильнее сходила по нему с ума. Как четыре года назад.

Но перед новой разлукой эта заново вспыхнувшая страсть позволяла Беренсону верить, что он не потерял Белль. Что он, как бы там ни было, привязал к себе Белль на всю жизнь и может спокойно возвращаться на виллу Татти. Или почти спокойно.

Так что они мирно расстались, поклявшись друг другу вскоре встретиться снова.

Белль необходима была эта безмятежность. Потому что назавтра после отъезда Б. Б. наступала годовщина смерти Большого Босса.

31 марта 1914. Год без него.

Она закроет бронзовые двери Библиотеки Моргана, занавесит окна в трех ее залах и уединится в безмолвии Западной комнаты с мистером Джеком, чтобы помянуть человека, которого они так любили.

«Это был один из самых трудных дней моей жизни, – напишет она Б. Б. первого апреля, – и я все еще не пришла в себя».

– И все же между вами и Джеком все складывается не так плохо, – насмешливо воскликнул Джуниус, придвинув себе стул в кабинете Белль.

Джуниус! My mad, bad, beloved Junius!

Она была так рада его видеть. Сколько лет она ничего о нем не знала?

Белль, расчувствовавшись, смотрела на него.

Столько лет прошло, а он не изменился. Такой же тонкий, стройный, с узкими плечами и юношеской фигурой. Волосы поредели. Рот все так же изогнут, и чувственные губы сложены чуть презрительно. Пристальный взгляд синих глаз за стеклами пенсне в тонкой золотой оправе. Того же пенсне, что в принстонские времена. И он все так же стесняется душевных излияний и так же заслоняется от них иронией.

Эта стыдливость, которая делала его в юности таким загадочным, сегодня, в его сорок семь, превратилась в грубоватую отстраненность.

К этому добавлялось чувство вины перед женой и детьми – чувство, из-за которого он был настороже и держался чопорно. Уворачиваясь как от упреков, так и от похвал, избегая вторжения навязчивых людей, он утратил прежние гибкость и легкость.

Остались его чувство юмора, язвительность, постоянные насмешки над собой. А по отношению к Белль – нежность, которую он прятал за колкостями.

– Вы можете сколько угодно жаловаться, мисс Белль да Коста Грин, можете ругаться и ворчать… – Джуниус обвел взглядом Северную комнату с великолепными росписями на потолке, с ренессансным камином, книгами, сплошь закрывавшими стены. – Но у вас тут везде порядок, роскошь, покой и нега. А тем временем Европа рушится. Англия объявила войну Германии; войска кайзера вошли в Брюссель; во Франции пылает Лотарингия; молодой Жермен Селигман на фронте, а ваш друг Беренсон теперь пишет свое имя не Bernhard, а Bernard, чтобы оно было менее немецким… Вот куда катится мир! А здесь, как я вижу, ничто не меняется, все на месте: мисс Грин процветает, как и Библиотека Моргана.

В сентябре 1914 года Джуниуса уговорили пересечь океан, приехать на свадьбу его дочери Сары, которую три епископа должны были торжественно обвенчать в церкви Святого Георгия, в приходе покойного патриарха Моргана.

Джуниус обожал дочь и никак не мог не повести ее к алтарю.

И все же он надеялся сбежать от светского продолжения в Конститьюшн-хилл. Его раздражала необходимость вместе с Дорогой Джози, как хозяину дома, принимать гостей и притворяться, что все по-прежнему. К тому же будущий зять казался ему скучным. Не такого он хотел для Сары. В этом, как и во многом другом, Джуниус расходился с женой, которая была на стороне социально приемлемого юноши.

Все эти неприятности нагоняли на него невыносимую тоску. Едва приехав домой, он уже стремился назад, во Францию, где его ждали другие дела, куда более важные, чем семейные, и другие драмы.

Ему так много надо было сделать, чтобы облегчить страдания раненых, которые после чудовищной бойни 22 августа потоком хлынули в военный госпиталь Нью-Йорка в Пасси-сюр-Йонн. Он, никогда не бывший человеком практичным, занимался материальными проблемами. Финансированием лечения, наймом медсестер. Он рассчитывал на эту поездку в Соединенные Штаты, надеялся собрать средства.

Напрасно. Америка Вудро Вильсона слышать не хотела о войне и дорожила своим нейтралитетом. Его старания поддерживали только двоюродные брат с сестрой, Джек и Энн Морган, ожесточенно ненавидевшие немцев. Оба понимали необходимость помочь Франции и Англии. Джек неустанно над этим трудился, давая ссуды английским банкам и тайно оказывая им финансовую помощь через Канаду.

В остальном Джуниус уже не принадлежал к их миру. Связывал их между собой разве что беломраморный дворец, над планами которого он когда-то работал: чудесная библиотека его покойного дяди на 36-й улице.

Он делал вид, что заранее договаривался о встрече, и благоговейно расписывался в книге почетных посетителей, как любой из иностранных гостей, которых принимали в этом храме. На самом деле он являлся туда каждое утро и весь день проводил в большом читальном зале… Часто выходя в Северную комнату, где царила его бывшая протеже.

Он устраивался напротив нее, по другую сторону ее рабочего стола, и склонялся над каталогами, которые она ему показывала.

Пожалуйста, Белль, никаких бестактных вопросов. Ничего личного. Она то и дело давала ему возможность высказаться, но он преграждал ей путь ко всем своим секретам.

Так что говорили они только о своей общей страсти – о коллекциях, и об этом оба могли беседовать часами. Вполголоса, как два заговорщика.

Какое будущее Джек уготовил гравюрам? Манускриптам? Предметам искусства? Торги! Как сейчас обстоит дело с ними?

– Когда он сказал мне, что хочет избавиться от эмалей из коллекции Онтшеля, я чуть в обморок не упала, – шептала Белль, как всегда, преувеличивая. – А когда он заговорил о том, чтобы сбыть с рук наши иранские древности, я его чуть не убила.

– Восточные коллекции его не интересуют, – кивнул Джуниус, листая опись на трех сотнях страниц.

Титанический труд.

В этом никакого сомнения не было: гений Белль проявлялся во всем.

Джуниус мог гордиться своей ученицей. И даже собой: сумел разглядеть библиотекаря такого уровня в мелкой служащей, представившей ему первый каталог его даров Принстону.

Зная кокетство Белль, он не решался взглянуть ей в лицо. Слишком боялся, что она использует его восхищение. Но последние изменения он отметил. Зрелая женщина. Ошеломительно современная. Он никогда не интересовался шляпками и прочими женскими штучками. Ничего не понимал в модах. Но, черт возьми, Белль умела себя подать. Никто не смог бы, как она, носить эти крупные варварские украшения на шее, десятки браслетов на руках и юбки с запа́хом, похожие на штаны. На ней все возмутительно смелые новинки модельеров становились воплощением элегантности и естественности.

Довольно о ее внешности.

Он предпочитал слушать, как она, приправляя свой рассказ шутками, говорит о распрях с его кузеном… О предельно сложных отношениях с ним. Одно было несомненно: ни Джек, ни Белль больше не упоминали о том, чтобы расстаться.

– Он выбрал этого никчемного Чарльза Фэйрфакса Мюррея, чтобы у меня за спиной сговариваться с маршанами. Тот еще художественный консультант: самый невежественный из всех историков искусства!

Джуниус, не удержавшись, бросил на нее насмешливый взгляд поверх пенсне.

– Фэйрфакс Мюррей, заклятый враг великого Беренсона? Вы, наверное, предпочли бы нанять последнего… – издевательски прибавил он.

Она посмотрела на него с еще более саркастическим выражением.

Уж не ревнует ли он, раз так тяжеловесно напирает?.. С какой стати? Джуниус не хочет ей рассказывать о любовницах, ни слова не говорит о своей беспутной жизни в Париже, а сам надеется, что она выложит ему все про свой роман с Б. Б.? Перебьется! Как бы там ни было, он и без того знает об этом слишком много. Белль увильнула:

– Ваш кузен ответил мне, что Фэйрфакс Мюррей, может, и никчемный, но он по крайней мере не еврей! – Белль закатила глаза. – А ведь он не совсем тупой, ваш кузен… Скорее умный. В прошлом году позволил выставить все коллекции отца в Метрополитен-музее. Невероятное событие. Здесь, да и в Америке вообще, такого никогда не видели! Он дал на выставку все предметы, что были у нас в Нью-Йорке. И сокровища с Принсес-Гейт. Хранители пришли в восторг, обезумели от вожделения и уже считали эти шедевры своими. Двести шестьдесят бронзовых статуэток эпохи Ренессанса – они буквально околдовали зрителей, – девятьсот миниатюр, тридцать девять гобеленов, более пятидесяти полотен великих художников… Проблемы начались, когда надо было их возвращать. Джек сделал музею щедрый дар: несколько самых ценных картин. Отдал даже своего Рафаэля, «Мадонну Колонна» – произведение, которое обошлось Моргану дороже прочих. Без колебаний. С великодушием, которым гордился бы его отец. Так же, как вы пожертвовали Ченселлор Грин своих Вергилиев. Кроме того, он подарил музею около семи тысяч великолепных предметов искусства.

– Отлично! Значит, Джек все понял, – одобрил Джуниус. – Эти предметы не разойдутся с аукциона. Хотя бы они спасены.

Джуниусу всегда хотелось, чтобы люди – как можно больше людей – имели возможность любоваться сокровищами его семьи.

И ту идею, которой была одержима Белль – открыть Библиотеку для широкой публики, – внушил ей именно он, в Принстоне. У них была общая мечта: чтобы Библиотека Моргана никогда не стала «пустой оболочкой». Чтобы ее залы были наполнены жизнью. И чтобы здесь беспрепятственно работали ученые со всего света.

– Можно сказать, спасены, – проворчала Белль. – Проблема в том, что ваш кузен по-прежнему нуждается в средствах… Ему нужно очень много денег, чтобы заплатить налог с наследства, выплатить долги и раздать двадцать миллионов по завещанию. Все та же беда. Его богатство – в компаниях, в акциях, в недвижимости, не знаю, в чем еще, но денег у него нет. Ему пришлось продать свою ложу в оперном театре, чтобы добыть наличные… Прощайте, мои милые вечера с «Мадам Баттерфляй»! Хуже того: он собирается продать «Стадии любви» Фрагонара, украшавшие стены на Принсес-Гейт. Если Дювинам удастся завладеть четырьмя панно, которые Людовик XV когда-то подарил Дюбарри, и перепродать их какому-нибудь дикарю, для нас это будет невосполнимая утрата… Мне кажется, – надеюсь! – что я убедила его не трогать ни один из манускриптов Библиотеки. И особенно те, что были дороги сердцу его отца.

– И ничто из того, что важно для вас! Белль, перестаньте строить из себя Кассандру: вы вертите моим славным кузеном точно так же, как в свое время – Джеем Пи.

– Вы преувеличиваете, – жеманно произнесла она.

– Полно! Вы приручили Джека, и знаете это!

– Дай-то Бог… – Белль притворилась, будто размышляет. – Я признаю, что он вернулся из своей последней поездки в Лондон переменившимся. Куда более любезным, чем прежде. Даже признался мне, что, разговаривая с Чарльзом Ридом, со всеми хранителями Британского музея и английскими маршанами, осознал, с каким уважением они ко мне относятся. Не смейтесь, Джуниус, это правда! А я, не скрою, была очень тронута, когда мистер Джек, вернувшись из Европы, велел привезти его прямо сюда. Они с женой явились в библиотеку, даже не заехав домой после нескольких месяцев отсутствия. Невероятно, да? Прямо с корабля – в Западную комнату. В точности как делал мой мистер Морган!

Джуниус кивнул. Он больше не насмешничал, догадываясь, сколько Белль потребовалось терпения, труда, ловкости, упорства и ухищрений, чтобы его кузен стал искать – и находить – удовольствие в Библиотеке Моргана. Что ей удалось сделать это место пристанищем, убежищем, где Джек мог расслабиться, забыть о своих тревогах из-за войны в Европе, о предчувствии, что его любимая Англия потерпит поражение… Браво!

Догадывался он и о том, что испытывал Джек. Его привлекали не формы мисс Грин и даже не ее ум, – Джуниус знал, что он слишком влюблен в жену для того, чтобы кто-то мог затронуть его чувства или чувственность, – но ценности, которые Белль отстаивала.

Неодолимое влечение, которое сам Джуниус безоговорочно разделял. Разве не отказался он от всего – от финансовой стабильности, от банка, от семьи – ради того, чтобы свободно подчиниться своим требовательным исканиям: стремлению к красоте и знаниям?

– Будьте осторожны, Белль, – пошутил он, вернувшись к более легкому тону. – Очень осторожны. Если вы и дальше будете рассказывать Джеку историю «Кекстонов», показывать ему великолепие Библий Гутенберга и приучать его любоваться вашими обожаемыми миниатюрами, его отсюда будет уже не выгнать. Вы же знаете, что страсть к книгам – болезнь заразная. А мой кузен – как и «ваш мистер Морган» – крупный капиталист, которому необходимо погружаться в другие миры, кроме финансового. И он тоже мечтает о красоте, о покое, о знаниях… Теперь он чувствует, понимает, что может воплощать собой Библиотека Моргана. Для него. Для его потомков. Для Америки. Когда он разберется с наследством «вашего мистера Моргана», вы от него уже не избавитесь. Продолжайте говорить с ним о магии инкунабул, и вскоре вы воссоздадите вездесущего хозяина, чей энтузиазм съест вас заживо.

Белль с сомнением тряхнула головой и воскликнула:

– Никогда мистеру Джеку не заменить настоящего мистера Моргана!

– В вашем сердце – возможно. Хотя… Как знать, не полюбите ли вы его в конце концов так же, как его отца? Джек повсюду занимает место Джея Пи! Он его двойник. Одевается в Лондоне у того же портного с Сэвил-Роу. Сотнями выкуривает те же гигантские сигары, которые тоже заказывает на Кубе. Он пьет тот же китайский чай, и бренди, и бургундское «Мюзинью Гран Крю». Вставляет в петлицу те же цветы и вешает те же брелоки на цепочку своих часов. Дает те же суммы денег тем же больницам, жертвует столько же тем же благотворительным организациям. Все воспроизводит, все продолжает! Он подхватит и это: любовь к библиотеке. И тогда… Все время будет путаться у вас под ногами!

Белль расхохоталась.

– Не накличьте!

Джуниус тоже засмеялся.

– Вот увидите: он будет каждый день приходить, чтобы послушать рассказы о чудесах хранилища.

– Джек прочно здесь обоснуется? Какой кошмар! – она на мгновение задумалась. – На самом деле не так уж вы и ошибаетесь: у него больше интересов, чем я предполагала. И он даже немало читал. Я заблуждалась на его счет. Джек напрочь лишен вкуса, но необразованным его не назовешь. Во всяком случае он оказался не таким скучным, каким я его считала. И более смелым… Он ненавидит немцев, не подчиняется приказам президента Вильсона соблюдать нейтралитет, не повинуется ему и у него за спиной отправляет во Францию боеприпасы – все это мне скорее нравится… Сколько бы я ни отпиралась, но нахожу у вашего кузена трогательные черты. Подлинную доброту. Подлинную любезность… Не то что вы – никогда не даете о себе знать тем, кто думает о вас! Ни словечка тем, кто вас любит! Воплощенное равнодушие.

Джуниус нахмурился. «Воплощенное равнодушие»: жена, дочь, все родные только и делали, что обвиняли его в этом. Безразличие, холодность, эгоизм. Упреки. Вечные упреки.

Обиженный, он встал. Надо переодеться, облачиться во фрак, чтобы участвовать в этих омерзительных светских развлечениях.

Белль попыталась его удержать:

– Джуниус, мне так вас недоставало. Я постоянно задавалась вопросом, как у вас дела. Очень за вас беспокоилась и даже страшно тревожилась!

Он отмахнулся от признания:

– Тревожились, вы? Еще чего! Вы бессердечны, как золотая рыбка!

Увидев выражение лица Белль, он притворился, будто смягчает иронию, и с улыбкой прибавил:

– И все же успокойте меня: скажите поскорее, что мисс Грин по-прежнему ненавидит дрожащий голос и чрезмерную сентиментальность. Что она не сделалась на старости лет безобразно романтичной!

С легкой печалью Белль смотрела, как он скрывается за дверью. И думала, что, по сути, они никогда друг друга не знали… И не понимали – за исключением, может быть, той ночи в цыганском таборе в Принстоне. My mad, bad, beloved Junius, с которым, как она думала, у нее так много общего, Джуниус, ее наставник, человек, которому она была обязана всем, не имел ни малейшего представления о том, что она к нему чувствует. И кто она на самом деле.

И это взаимно.

Почему он порвал со своим прошлым? Почему жил в Париже, вдали от своей семьи? Белль понятия об этом не имела.

Они чужие друг другу.

«Этель, дорогуша, – писала она сестре на фирменном бланке, все еще, два года спустя после смерти Большого Босса, обведенном черной каймой. – Ну, рассказывай, что такое повседневная жизнь в браке! Ты счастлива? Да? Нет? Рассказывай, Беляночка моя, рассказывай: дай мне представление об опыте супружества! А здесь, ты не поверишь, просто чудо: мы с Библиотекой Моргана чувствуем себя великолепно – под защитой шести телохранителей, один другого краше!

Кто бы мог подумать, а? После того, как немцы подорвали “Лузитанию” и погибло больше сотни американцев, война ударила по моему хозяину».

О последнем Белль могла бы и не упоминать: в начале июля 1915 года эта новость была на первых полосах газет. Прогерманский экстремист пытался убить Джека Моргана, чтобы пресечь его поставки оружия во Францию. Он явился к Моргану, когда тот с семьей отдыхал в деревне, и, с пистолетом в руке, взял в заложницы двух его дочерей. Джек с женой набросились на этого человека, он выстрелил и несколькими пулями ранил Моргана в живот. Чете удалось его разоружить, связать и сдать полицейским. Пули не причинили непоправимого вреда. Джек медленно поправлялся.

Хладнокровие Моргана во время покушения и храбрость его жены вызывали у всех восхищение. Даже у Белль, которая теперь безоговорочно их уважала. Картину омрачало только то, что теперь он был помешан на безопасности служащих библиотеки. Полиция опасалась, что к нему подошлют других убийц. Похоже, нападавший подчинялся приказам из Берлина. И в самом деле, не было ничего проще, чем застрелить мистера Моргана в Западной комнате, где он теперь обосновался, чтобы вести дела… А вместе с ним и мисс Тёрстон с мисс Грин.

«Результат: он боится за мою жизнь.

И теперь, когда благодаря мне он продал своих Фрагонаров и коллекцию фарфора по высокой цене – для чего пришлось запереть его в кабинете, чтобы торговаться с Дювинами самой и помешать им его обобрать, – он позволяет мне сколько угодно над ним измываться.

Однако он по-прежнему не поддается моим чарам. Возмутительно не замечает моих прелестей. Потому что, видишь ли, этот человек, как он говорит, влюблен в свою жену, а меня считает задушевной подругой. Потому-то и поручает мне принимать его компаньонов в библиотеке, организовывать там заседания совета директоров и помогать ему защищать его финансовые интересы здесь и в Европе.

Он даже разрешает мне покупать для наших коллекций все, что я считаю необходимым. На аукционах я снова могу очень много платить за ценные манускрипты. А ты знаешь, о каких цифрах я говорю, когда речь идет о том, чтобы обогатить Библиотеку.

Я-то думала, что все застыло, окаменело, закончилось… Но никогда я не была настолько свободной.

Правда, жизнь – невероятная штука?»

Полный восторг.

И в самом деле, в 1915 году у Белль установились чудесные отношения с мистером Морганом, близкие к ее сообщничеству с Большим Боссом.

Конечно, без волшебства.

Но и без сцен ревности. Без сентиментальных намеков. И без ссор. Успех тем более поразительный, что Джек всегда относился неодобрительно к близости между отцом и его библиотекаршей.

И, словно этого маленького чуда было недостаточно, Белль только что совершила еще одно: добилась, чтобы ее любовник, издатель Митчелл Кеннерли, встал во главе компании Андерсона, крупного аукционного дома, который некогда организовал торги Хоу и побил все рекорды цен в мировой истории библиофилии.

Теперь, когда Кеннерли стал генеральным директором этого заведения, Белль будет мгновенно узнавать о готовящихся сделках и получит преимущественный – и даже неограниченный – доступ к выгодным предложениям.

Сговор между ними опирался не на страсть. Не было безумной любви – было веселое и беспроблемное братство, обеспечивавшее им подлинную уравновешенность чувств. Со временем их роман – поначалу лишь одно из приключений – превратился в прочную связь, основанную на близости куда более глубокой, чем могло показаться. Тот же бешеный ритм жизни. Та же работоспособность. Та же любовь к роскоши и сильным ощущениям. То же любопытство ко всевозможным удовольствиям. Скоро три года, как они жили в плотском, умственном и духовном согласии.

Напрасно милый Б. Б. презрительно кривил губы при одном только упоминании о возможном соперничестве с «каким-то там Кеннерли». И очень правильно делал, что не доверял ему. К этому человеку стоило присмотреться.

Тридцать семь лет. Воплощенное обаяние, идей и энергии не меньше, чем у Белль: «антрепренер», как говорили в Америке на французский лад. Он только что вселился со своим издательством в шестиэтажный дом на 58-й улице, окрестив его «Митчелл-Кеннерли-билдинг». Пентхаус служил ему гарсоньеркой, подвал – складом для нераспроданных экземпляров. Он издавал авангардистские сочинения, не имел никакого опыта торгов, зато оказался большим знатоком редких изданий. Настоящим библиофилом. «Без книг, – вздыхал он, беспечно потягивая виски, – Бог остался бы немым». Его страстью были старинные переплеты, прекрасная бумага, красивые шрифты и провенанс. Еще одно преимущество Кеннерли в глазах Белль: он замахивался на невозможное… Даже на битву с могущественным Энтони Комстоком, основателем комитета по борьбе с безнравственностью и королем цензуры в Нью-Йорке.

Комсток сражался за сохранение пуританских ценностей, противился всякому прогрессу и почти четверть века терроризировал интеллектуальное сообщество. Ни одно сколько-нибудь значительное культурное событие не могло пройти без него. Ему льстили, добиваясь его благосклонности, за ним ухаживали, его задабривали. Даже оставляли ему лучшее место на торгах. Так что он присутствовал и на знаменитом аукционе Хоу – сидел в театре особняка «Гайд Мэншн» недалеко от кресла Белль. В одно прекрасное зимнее утро 1913 года Комсток в сопровождении двух полицейских и федерального уполномоченного явился в издательство Кеннерли, чтобы надеть на него наручники. Митчелл обвинялся в том, что он попрал мораль, выпустив роман под названием «Агарь Ревелли». А потому Комсток пришел арестовать его и забрать весь тираж, назначив безумную сумму залога в полторы тысячи долларов. Любой другой издатель на месте Кеннерли заплатил бы штраф и быстро изъял бы книгу из продажи.

Но не Митчелл – он не сделал ни того ни другого.

Из-за решетки он обратился к своим друзьям-журналистам, к тем, кого часто принимал и щедро поил в своем кабинете, и попросил напечатать в их газетах его «открытое письмо». «Я издал этот роман в январе 1912 года, – писал он, – в тот момент, когда его сюжет был на повестке дня, поскольку речь шла о смехотворно низком жалованье молодых продавщиц в больших магазинах и о том, какое развращающее действие это оказывает на нравственность девушек. Подобная книга может шокировать лишь тех, кто никогда не выходил за тесные рамки провинциализма в политике, литературе, искусстве и даже в знании жизни». В день слушаний по его делу, 5 февраля 1914 года, зал суда был набит битком. Самая влиятельная фигура книжного мира – мисс Белль да Коста Грин – собрала клаку, ее поддержали все писатели, литературные критики и суфражистки, усердно листавшие «Агарь Ревелли». Четыре дня спустя суд вынес решение. Полная победа: Кеннерли был оправдан.

Теперь он выступал на нью-йоркских подмостках в роли смелого издателя. Не обязательно выпускающего бестселлеры, но отстаивающего свободу мысли и защищающего литераторов.

Однако в реальности дела обстояли несколько иначе. В тамбуре перед его кабинетом толпились романисты, поэты и эссеисты, напрасно дожидавшиеся от него гонораров. Поставщики, чьи счета он не оплачивал. Бывшие любовницы, которых он нанимал секретаршами за астрономическое жалованье, чтобы брошенные его простили. И хорошенькие женщины, которых он приглашал выпить рюмочку в его пентхаусе на шестом этаже, а потом там же и укладывал в постель. Ревнивая телефонистка, сидевшая в приемной «Митчелл-Кеннерли-билдинг», не пускала туда его официальную фаворитку, мисс да Коста Грин, вынуждая ее ждать снаружи, в машине, чтобы избежать скандала и истерики. Но когда Митчелл шел через холл и бросал, не обращаясь ни к кому конкретно: «Я иду в турецкие бани отеля “Билтмор”!» – все его служащие знали, что он идет обедать с мисс Грин. И что в этот день он уже не вернется в контору… А может, даже и несколько дней не появится.

Таким был человек, чью кандидатуру на должность директора Аукционной компании Андерсона поддержала Белль. На торгах столь тесный союз открывал им тысячи возможностей профессионального кумовства.

Мастерский ход с обеих сторон.

С одной только небольшой разницей: Кеннерли, испытывая огромную потребность в деньгах, не видел различия между личными тратами и расходами аукционного дома, на который работал. Говоря яснее, он щедро черпал из кассы… Наедине Белль его за это клеймила. У него дома и везде.

Она вполне находила удовольствие в любовных встречах с человеком сомнительной нравственности и гибкой совести, но ее честность должна была оставаться безукоризненной. Она тщательно избегала того, чтобы ее собственные устремления не пересекались с интересами Моргана-отца или Моргана-сына. Всеми силами защищая имущество мистера Джека от жадности Дювинов, благоразумно распоряжаясь доверенными ей огромными суммами и храня безупречную верность библиотеке, она заслужила симпатию всей семьи Морган. Дочери и вдова Джея Пи полностью ей доверяли, хотя и могли бы осудить ее за непристойное поведение и вульгарную речь – правда, в их присутствии Белль очень старалась не давать воли языку.

Осенью 1916 года Джек снова прибавил ей жалованье. И новости об оглушительном успехе этой «юной особы» у двух поколений банкиров снова заполнили первые полосы газет.

Как ни странно, Белль уже не так, как раньше, тревожилась из-за рекламы подобного рода. Даже соглашалась давать интервью и нежилась под вспышками фотографов. На вопросы журналистов о ее будущей свадьбе она, смеясь, отвечала: «До сих пор я не нашла ничего более волнующего, чем моя работа в библиотеке мистера Моргана. Но как только появятся какие-то новости… даю честное слово вам рассказать, только вам одному, вы все узнаете первым!»

В тридцать семь лет – официально ей было двадцать семь, Белль все еще убавляла себе возраст, – она почувствовала, как разжимаются тиски, всю жизнь ее державшие.

Летом 1915 года ее отец наконец получил наследство кузена Уэрса – причитавшуюся ему долю и долю Рассела, сына, которого суд Филадельфии официально объявил умершим. И потому Белль готова была биться об заклад, что профессор Гринер будет молчать, ему больше ничего от них было не надо.

«Думаю, удача приходит к тем, кто готов ее принять» – такой заголовок появился в The Evening Sun 19 октября 1916 года. «“…И что успех – вопрос честности”. Так высказывается мисс да Коста Грин, одна из самых могущественных деловых женщин в мире».

Сегодня Белль и в самом деле могла создавать и разрушать карьеры.

А еще сумела обеспечить младшую сестру щедрым приданым и выдать ее замуж за сына известного нью-йоркского врача… Тедди была безумно влюблена в него, и ему выпало счастье понравиться «одной из самых могущественных деловых женщин в мире».

Но все же при одном условии: Тедди повторит свою клятву, и у нее никогда не будет детей. Насчет этого старшие сестры и брат слово сдержали. Ни Луиза, ни Этель, ни даже Рассел не обзавелись потомством, хотя все были в браке уже несколько лет. Как они с этим справлялись? Тайна. Но факты оставались фактами.

Брак – хорошо. Но не дети.

Тедди пообещала все, чего от нее хотели.

Ее любимого звали Роберт Маккензи Леверидж. Инженер, как Рассел, высокий блондин с ослепительной улыбкой… Воплощение радости жизни. И невинности – это в двадцать шесть-то лет.

При этом он был намного моложе невесты. Тедди, верная семейной традиции, говорила, что недавно достигла совершеннолетия – двадцати одного года, хотя на самом деле ей было на десять лет больше. Об этой мелочи ее нареченный не знал.

Свадьба, которую отпраздновали 1 сентября 1917 года, стала последним большим светским событием до отправки американских войск в Европу. Шестого апреля Конгресс проголосовал за вступление Соединенных Штатов в войну на стороне Франции, Англии и России. С тех пор молодые солдаты не переставая проходили военную подготовку. В том числе и Роберт Маккензи Леверидж: в мае 1917 года его мобилизовали в батальон пулеметчиков и отправили в лагерь Уодсворт в Южной Каролине. Ему дали отпуск для женитьбы, а потом он должен был вернуться в Уодсворт вместе с женой и пробыть там до отправки на фронт.

Женевьева и Белль счастливо улыбались сквозь слезы: Рассел торжественно вел к алтарю их малышку Тедди, и сама Тедди шла навстречу возлюбленному – сияющая Тедди в роскошном подвенечном платье от Ворта.

Они переглянулись, стоя бок о бок в первом ряду, одинаково восхищенные. Кто бы поверил, что такое возможно, что эта картина станет реальностью: их малышка дает брачный обет перед тремя епископами в церкви Святого Фомы.

– Я уже видеть не могу, как эти тетки безостановочно вяжут носки для солдат… Раздражает и нелепо выглядит.

Поздно вечером восьмого августа Белль вернулась после одного из благотворительных представлений, которые то и дело давали в оперном театре.

Как все светские женщины, она помогала стране. Даже состояла в нескольких комитетах, в частности в Комиссии помощи Франции, где была одной из самых активных участниц.

Кроме того, с обычной своей энергией она собирала средства для американского Красного Креста, только что реорганизованного одним из компаньонов Джека при поддержке банка Моргана, устраивала художественные выставки в пользу нуждающихся матерей и вдов и выплачивала из собственных средств тысячу долларов Ассоциации молодых христиан[58] для раненых молодых солдат.

Вечер в Метрополитен-опере так затянулся, что Женевьева отослала горничную спать и, чтобы помочь дочери раздеться, сама ждала ее в гостиной. Стены и полки вокруг казались странно голыми. «Мадонна с Младенцем» Бернардо Дадди и «Ангел Благовещения», дивные полотна эпохи Возрождения, исчезли – а с ними и персидские миниатюры, и китайские вазы, которые коллекционировала Белль. Она отдала их на выставки.

Теперь, когда брат и сестры вылетели из гнезда, она, не зная, к каким финансовым катастрофам может привести война в Европе, сочла благоразумным перебраться в жилье поменьше на 38-й улице. Женевьеву оно вполне устраивало. Кроме ее спальни, здесь были кабинет, достаточно просторный, чтобы в отсутствие мужа там ночевала Тедди, и комната для прислуги. Квартира Белль находилась за двойной дверью, отделявшей ее от общих помещений. Она более чем когда-либо оберегала свою личную жизнь и дорожила возможностью ложиться в свою постель с кем заблагорассудится.

– Они вяжут в ресторане, – Белль швырнула перчатки на диван, – вяжут в музее. Они даже в опере вяжут во время антрактов. Хотя, продав самый маленький из своих бриллиантов и отказавшись от самого недорогого шампанского из тех, что обычно пьют, все эти тетки могли бы накупить тысячи носков и немедленно отправить их в Европу!

Женевьева сражалась с десятками крохотных пуговок на спине вечернего платья дочери.

– Слава Богу, Рассел вышел из призывного возраста, – начала она словно в завершение долгих рассуждений. – И мои зятья тоже… По крайней мере двое из них. Зато наша бедняжка Тедди…

– Могла бы поднять задницу и помогать нам в комитетах.

Белль быстро и без стеснения раздевалась, вытаскивала шпильки из волос, снимала драгоценности, чулки, туфли, бросала все это куда попало. Продолжая в том же духе, она вскоре вышла бы из гостиной совершенно голая.

Тараторила Белль так же быстро, как вертелась под руками матери:

– Тедди все же могла бы встряхнуться! Нам повсюду требуются головы и руки. В Красном Кресте. В женском клубе. И даже в библиотеке. Там есть чем заняться. Она могла бы вести учет распискам за пожертвования, которые мистер Джек делает ассоциациям… Все лучше, чем изводиться, целыми днями валяясь здесь в постели!

– Она тоскует по Роберту. И ей страшно.

– Она знала, что их медовый месяц будет коротким, что его после подготовки отправят во Францию. Знала, выходя за него замуж. Знала, проводя с ним ночи в Уодсворте. Когда он уехал…

– К тому времени, как он уехал, наша бедняжка Тедди и трех месяцев с ним не прожила.

Белль пожала плечами.

– Мама, идет война. Не тот момент, чтобы начинать мирную супружескую жизнь! Неподходящее время.

В самом деле, перед Рождеством командование 27-й пехотной дивизии отправило по домам всех жен 104-го пулеметного батальона. И Тедди вернулась к матери – вернее, к сестре – по адресу, который Роберт указал в своих военных бумагах, «если понадобится известить: Восточная 38-я, 145». За несколько дней до отправки он приехал туда к жене. Недельный отпуск в Нью-Йорке.

Тедди опомниться не могла после этих семи дней счастья. Роберт простился с ней на перроне Центрального вокзала весной 1918 года, 17 мая отплыл из Ньюпорта-Ньюс в Виргинии, 30-го прибыл в Кале. С тех пор он сражался во Фландрии.

– Они и правда оба были такие трогательные в те дни, которые провели вместе! – согласилась Белль. – И сердце разрывалось смотреть, как они прощаются. Это правда, на Тедди без него больно смотреть, – задумчиво повторила она. – Но я не слишком беспокоюсь: с нашими войсками в Европе победа союзников не за горами. Вот увидишь, Роберт скоро вернется и поселится у нас… – Белль улыбнулась. – И тогда с ним начнутся сложности, как со всеми мужьями моих сестер!

– Будем об этом молиться. Потому что наша бедняжка Тедди…

– Перестань называть ее «нашей бедняжкой Тедди»!

– …Скоро станет матерью.

Белль, уже собравшаяся уйти к себе, резко остановилась.

– Что ты сказала?

Она побледнела, голос стал ниже. Женевьева и глазом не моргнула, пока Белль наступала на нее.

– Тедди беременна.

Белль помолчала, затем проворчала сквозь зубы:

– Идиотка! – И взорвалась: – Нетрудно же за этим следить!

– Тедди замужем, дорогая моя.

– Ну и что? Луиза и Этель тоже замужем. И они сделали то, что требовалось. Тем или другим способом устроились так, чтобы обеспечить нам защиту. Я даже осмелюсь сказать, что они пожертвовали собой, чтобы уберечь нас всех от катастрофы. А теперь из-за этой безответственной… тряпки, которая не желает взрослеть и вытворяет черт знает что… С Тедди всегда все было ясно, – прошипела она. – Вечная угроза. Не сдержала слова, а ведь клялась!.. И на каком же она месяце?

– Понятия не имею.

– Вряд ли это случилось давно! Роберт был здесь в конце апреля. Самое позднее – первая неделя мая. – Белль подсчитала на пальцах. – Четыре месяца. Она еще успеет…

Теперь взорвалась Женевьева.

– Как ты могла подумать о такой мерзости!

– У нее нет выбора. Она не может позволить себе такой риск.

– Ни за что!

Тедди появилась внезапно и встала на пороге кабинета, служившего ей спальней. Маленькая, стройная, тоненькая, как все девушки да Коста Грин, она и в самом деле казалась совсем юной, почти подростком. В длинной белой ночной сорочке, с темными кудрями, рассыпавшимися по кружевному воротнику – воплощение романтической героини… И все же она ничуть не походила на Луизу и Этель: ни их бледности, ни льняных волос. С Белль и Расселом у нее тоже было мало общего, хотя подобно им Тедди могла сойти за уроженку Средиземноморья. Разве не наряжали ее Кармен на всех костюмированных балах ее детства? Роль испанки соответствовала ее внешности, думали сестры. Но не ее природной пассивности.

Они ошибались. Тедди была куда более страстной натурой, чем позволял предположить ее флегматичный темперамент.

Она поручила матери сообщить брату и сестрам о том, что беременна. Знала, что новость их не обрадует. Они ведь заставили ее повторить перед свадьбой торжественную клятву не рожать. Опасаясь реакции Белль, Тедди дождалась ее возвращения и подслушивала за дверью. Но, едва услышав о возможности потерять ребенка, она испытала потрясение. Ни одна семейная ссора не доводила ее до такого панического ужаса.

– Ни за что! – повторила Тедди. – Я жду ребенка от мужа.

Белль безжалостно подхватила ее довод.

– Возможно. Но что подумает твой муж, вернувшись с войны? Скажи мне… Что подумает Роберт, увидев свою жену с негритенком на руках?

Тедди промолчала. Белль ответила за нее:

– Он подумает, что ты переспала с негром. Или что ты сама негритянка. В обоих случаях белого человека это не обрадует. Это плохая новость. Он поймет, что ты его обманула, и я его обманула, и Рассел, и мама, и вся наша семья. И будет прав! А как, по-твоему, отреагируют его родные? Я знаю твоего свекра, могущественного доктора Левериджа, он устроит публичный скандал. Что тогда станет с тобой, с женщиной, которая женила Роберта на себе, соврав насчет своего имени, своего возраста и своей расы? От тебя потребуют развода по причине мошенничества. И что будет с твоим ребенком? Если ты воображаешь, что Роберт его признает, ты заблуждаешься. Если думаешь, что мы сможем и дальше жить здесь, тоже заблуждаешься! Придется забыть и о квартире на 38-й улице, и обо всех удобствах, к которым ты привыкла. В отличие от нас, ты не знала других жизненных условий! Если твой ребенок окажется черным… Мы все вернемся к тому, от чего ушли.

Тедди расплакалась.

Женевьева, возмущенная жестокостью и низостью слов Белль, пыталась ее оттолкнуть.

В конце концов Белль посторонилась, пропуская обеих в кабинет. Но перехватила мать по пути:

– Тедди о других не подумала – только о себе, а ты ее защищаешь, потому что хочешь внуков. Думаешь получить все и сразу. Но о последствиях надо было думать раньше! Это твои собственные слова, ты достаточно часто их повторяла! У нас одна авантюра на всех, мы, Грины, связаны тайной нашего происхождения. Если ни один не предаст, никто не узнает. Предающий ставит под удар всех остальных. И ты этого человека благословляешь?

– Ты, – рыдала Тедди, – самая омерзительная расистка на всем свете!

Женевьева подвела итог шестью убийственными словами:

– Такое же чудовище, как твой отец.

Белль могла лишь примириться с неизбежным. С раздражением наблюдать, как округляется живот Тедди. И в тоске и тревоге молиться, чтобы Господь уберег их от того, что она воспринимала как катастрофу.

В остальном атмосфера в доме стала невыносимой. Тедди больше ни слова ей не сказала. Женевьева была сама непроницаемость.

Обе, таясь от Белль, разговаривали только о ребенке и усердно вязали пинетки.

В конце сентября она не выдержала. Сбежала оттуда, что теперь называла «детской на 38-й улице» и перебралась в одну из гарсоньерок Кеннерли. И потому в октябре, когда пришло письмо, адресованное миссис Р. М. Леверидж, ее не было дома.

Вопль Тедди, прочитавшей его, на много недель станет последним звуком, какой она издала.

«Умер 17 августа 1918 года в госпитале Эскельбека от ран, полученных в бою».

Рядовой Роберт Маккензи Леверидж погиб, пытаясь спасти двух своих товарищей на линии фронта в Поперинге в Бельгии. Ему посмертно воздадут воинские почести. Роберту было двадцать семь лет. Он так и не узнал, что вскоре станет отцом.

С этого осеннего дня Тедди перестала разговаривать и есть. Она даже вставать уже не могла.

Ликование по случаю перемирия через несколько недель после того, как ее постигло несчастье, радостные крики на улицах, фанфары и петарды окончательно вогнали Тедди в депрессию.

Ее горе с каждым днем росло и все больше тревожило родных. Она падала в пропасть, из которой ничто не могло ее вытянуть. Даже толкавшийся в животе ребенок. Ей и дышать не хотелось, она не желала чувствовать растущую внутри нее жизнь.

Видя ее в таком отчаянии, Женевьева опасалась попытки самоубийства. Белль разделяла этот страх. Обе требовали никогда не оставлять ее одну. Они так боялись ее потерять, что все надежды возлагали на появление ребенка.

Теперь Белль напоминала Тедди, что ее любимый продолжит жить в малыше. Напрасно старалась. Тедди слишком глубоко ушла в свою боль, чтобы услышать слова надежды.

А к тому времени как в январе 1919 года подошел срок, горе так измучило ее, что акушерка сочла своим долгом предупредить: роды будут трудными.

Во время родов Белль, как, наверное, делал бы Роберт, ходила взад и вперед перед дверью сестры в ожидании новостей. Женевьева, прихватив с собой тазы и пеленки, скрылась в комнате и больше оттуда не выходила. Было слышно, как тяжело дышит Тедди и как акушерка ее подбадривает.

Белль не справлялась с тревогой, ее затопили противоречивые переживания: «Только бы Тедди выдержала… Только бы ребенок оказался не слишком темным! Только бы она выжила… Только бы этот малыш не перевернул всю нашу жизнь вверх дном!» Врачу, вызванному ею из больницы, она отдала одно распоряжение: «Прежде всего спасайте мать».

От внезапно раздавшегося детского крика у Белль кровь застыла в жилах. Она рванулась в комнату. Акушерка преградила ей путь и попросила подождать.

Кто бы мог предугадать, что станет с Белль, когда она увидит своего племянника?

Вдохнув его младенческий запах и почувствовав тяжесть крохотного тела на руках, прижав его к груди и увидев, как малюсенький кулачок обхватывает ее палец, она растаяла. Никогда Белль не испытывала такой нежности… И никто ее такой не знал.

Она и не подумала пересчитывать пальчики на ножках под пеленками. Ей и в голову не пришло восхищаться светлым пушком на голове и молочно-белой кожей. Ни слова на эту тему. Ни легкого вздоха облегчения. Внешне ничто не выдавало в ней хоть какого-то беспокойства.

Белль тут же заявила, что он – вылитый ее мистер Морган. Поразительное сходство! Тот же разрез глаз. Даже рот в точности как у Большого Босса.

Кого угодно это заявление привело бы в ужас.

Только не Тедди.

Совершенно равнодушная к сыну, она не взяла его на руки. Даже посмотреть на него не захотела. Сколько ей ни подносили младенца, она его отталкивала.

Как она хочет назвать своего мальчика?

Тедди отворачивалась, не желала отвечать.

Может быть, дать ему имя отца? Ведь в семье Роберта так было принято?

Белль, в конце концов осознавшая, до чего бестактны ее восклицания насчет сходства младенца с Джеем Пи Морганом, теперь рассыпалась в заверениях, что новорожденный похож на Роберта Левериджа. Невероятно. Одно лицо!

Роберт Маккензи Леверидж-младший.

И пока она любовалась ребенком и не переставая ласкала его, с безграничной любовью уже называя «нашим дорогушей Бобби», молодая мать безутешно плакала.

Именно Белль пришлось выбирать для него нянь, потом гувернанток… Благополучие Бобби, питание Бобби, одежда Бобби, образование Бобби. Она обеспечивала все, следила за всем, играла в его жизни все роли.

Тедди, погруженная в глубокую депрессию, не только не занималась, но даже не интересовалась ребенком.

Так что первым словом, которое произнес Бобби в полтора года, было не mommy – «мама». И не grandma – «бабушка», хотя Женевьева всегда была рядом. Это было имя той, что играла с ним, часами сидя в его манеже или лежа на полу в гостиной, той, кого он ждал вечерами и к кому бежал, услышав, что она вернулась: Булль… Прозвище, которое мисс Тёрстон когда-то дала мисс Грин. Случайность.

Потом Белль станет Auntie Bull – «тетушкой Булль». А еще позже, когда Бобби подростком начнет учить французский и сумеет перевести прилагательное belle как beautiful, он придумает игру слов: Beautybull – Бьютибулль.

Но больше всего ошеломляло поведение Белль. Она совсем выжила из ума. Конечно, она по-прежнему работала как заведенная. Интересовалась всеми новинками. Каждый вечер выходила в свет. Путешествовала: в Ватикане наблюдала за реставрацией коптских манускриптов, прервавшейся из-за войны; в Лондоне участвовала в аукционе, который ей удалось отодвинуть с января на май 1919 года… Неслыханная для «Сотбис» отсрочка – только из-за того, что в Нью-Йорке родился племянник мисс да Коста Грин. Продолжала она и обедать в замках английских аристократов, и принимать у себя всех подряд. Крутить романы на один вечер или на десять. Развлекаться с Кеннерли и с ним же заниматься делами библиотеки мистера Моргана. Писать Б. Б. бесконечные письма, которые он всегда находил слишком короткими, и встречаться с ним по всей Европе.

Но центр ее жизни сместился. Несчастной Тёрсти в уединении Северной комнаты приходилось слушать, как Белль, не умолкая, рассказывает о шалостях и очаровательных проделках Роберта М. Левериджа-младшего.

Белль повезло, ценность ее вложений не только не упала, как она опасалась в 1914-м, но и утроилась за время войны.

Теперь личное состояние позволяло ей поселить свое семейство в просторной двухэтажной квартире совсем рядом с библиотекой. Бобби, Тедди, Женевьева, гувернантка, кухарка и горничная – на первом этаже. Сама Белль заняла второй, там были ее апартаменты и залы для приемов. Обе квартиры соединяла внутренняя лестница рядом с комнатой Бобби… На случай, если ему приснится кошмар и он будет плакать, а гувернантка не услышит.

После пяти переездов Белль проживет здесь – в доме 123 на Восточной 38-й улице – больше двадцати лет. Все ради того, чтобы у Бобби была стабильность.

На самом деле история любви ребенка и Бьютибулль началась с первого же часа.

Взаимная, мгновенная и безоговорочная страсть.

И все же эта прекрасная гармония едва не разлетелась вдребезги, когда Тедди пришла в себя.

Из этой трясины ее вытащил один из прежних воздыхателей, некий Роберт М. Харви, который приударял за ней в юности и теперь снова сделал ей предложение. Тогда Белль не одобряла его ухаживаний за сестрой, да и теперь относилась к нему с недоверием.

Харви, внук иммигрантов-ирландцев, работал управляющим на фабрике ковров и был слишком беден, чтобы обеспечить Тедди хоть сколь-нибудь прочное финансовое положение. Его, по словам Белль, не интересовало ничего, кроме трубки, пива и приятелей. Послушать ее, так он не только небогатый, но и необразованный, живет в жалкой дыре и якшается только с неотесанными мужланами. Неодобрение Белль усиливалось из-за того, что, выйдя замуж за Роберта Харви, Тедди забрала бы сына с собой, в новую семью.

Паника. Мысль о расставании с Бобби была непереносимой. Белль потеряла сон. И способность смотреть на ситуацию со стороны. Куда подевались ее привычное легкомыслие и кажущаяся беспечность, когда что-то ее затрагивало? Белль даже не пыталась скрыть ужас. Стоило заговорить на эту тему, и она начинала сходить с ума. Неужели Тедди лишит сына Роберта Левериджа достойного воспитания? Будет растить его в Пакстанге, в Пенсильвании? И лишит всего, что положение его тетки и любовь бабушки могли ему дать в Нью-Йорке?

Женевьева уже толком не знала, чью сторону держать. Она признавала, что Харви не самый подходящий муж для Тедди… Но он вернулся с войны. И если этот славный малый вернет ее дочери желание жить, она готова принять его с распростертыми объятиями.

Тедди вела себя нерешительно. Она не была влюблена в Харви, но его верность и его страсть воспринимала как шанс. Якорь спасения среди несчастья. Он давал ей возможность покончить с вдовством и сбежать из двухэтажной квартиры на 38-й улице. Она терпеть не могла это жилище. По правде сказать, она уже не выносила ни забот Женевьевы, ни щедрости и деспотизма Белль. Тедди задыхалась между этими двумя природными стихиями, матерью и сестрой. И потом, ей необходим был мужчина рядом.

Проблемой и огромной тревогой оставался Бобби. Тедди признавала, что у нее отсутствует материнский инстинкт, и винила себя в этом. Судьба отрезала ее от сына. И теперь она была для ребенка чужой. Он редко ее целовал. Никогда не искал. Сама Тедди, как ни старалась, не могла преодолеть неловкости и робости в его присутствии. Ей было очень не по себе. Она неспособна была с ним играть, неспособна его поцеловать, неспособна его обнять, при нем она чувствовала себя парализованной и старалась его избегать.

Неужели она и впрямь лишит мальчика любви обожавшей его тетки, чтобы навязать отчиму, который к нему равнодушен?

В январе 1921 года, во второй день рождения Бобби, сражение было в самом разгаре.

Белль по-прежнему была против повторного брака Тедди – или, вернее, неизбежности ее ухода вместе с ребенком. Она вела против нее открытую войну, которую молодая вдова не выдерживала.

И Тедди в конце концов уступила. Или, вернее, купила себе покой, согласившись отдать сына.

Договорились, что Белль будет финансово обеспечивать все потребности Бобби до его совершеннолетия.

И еще договорились, что для большей ясности и простоты всех деловых действий, которых потребует воспитание мальчика, Белль станет его опекуншей. Тедди даже позволила ей официально усыновить Бобби, оформив все полагающиеся бумаги и подписав их у нотариуса. Однако поставила два условия: Бобби должен знать, кто его биологическая мать, и будет проводить у нее, в новой семье, все школьные каникулы.

Сделку заключили меньше чем за пять минут.

В сорок два года Белль да Коста Грин купалась в блаженстве, от которого, как считала, должна была навсегда отказаться.

Мать.

Мать-кормилица, приемная мать, счастливая мать самого прелестного мальчика на свете.

Утром 17 февраля 1924 года по улицам Нью-Йорка мел поземку ледяной ветер. Стоял лютый мороз.

Пятилетний Бобби героически поднимался по ступенькам мраморного дворца на 36-й улице. Дать руку он отказался: хотел подняться по лестнице, по которой каждый день ходила его Булль, и непременно «совсем один!». А главное – хотел узнать, куда она исчезает, когда расстается с ним по утрам. Сегодня Булль обещала показать ему свои владения.

Она внимательно следила за усилиями ребенка, присматривала за ним, чтобы не упал. Но, верная своему давнему девизу «Живи и давай жить другим», предоставила ему в одиночку сражаться с ветром и с высокими ступеньками.

Их длинные темные зимние пальто резко выделялись на фоне мрамора. Женщина и ребенок поднимались медленно. Неважно. Теперь у нее было сколько угодно времени, чтобы подняться на самый верх. Надо только беречься – как бы не поскользнуться, удерживая Бобби. Тем более что другой рукой она прижимала к себе стопку газет, которые собиралась показать Моргану.

Пресс-конференция, состоявшаяся накануне в библиотеке, показалась ей настоящим испытанием… Хотя этот день и увенчал годы трудов.

Джек согласился принять журналистов только при условии, что Белль будет произносить речи и проводить экскурсии вместо него. Он ненавидел прессу. Как его отец. Настоящая фобия. Она же, убежденная в том, что совершенно необходимо придать блеск и даже максимальную огласку принятому им решению, долго умоляла его принять тридцать человек, которых лично отобрала. Репортеров и фотографов, способных оценить значительность события. Она будет держаться с ним рядом и подавать реплики. Они выступят вдвоем. Но пусть Джек сам пригласит их в Западную комнату, пусть сам проведет по проходам Восточной комнаты и даже среди полок хранилища; пусть любезно покажет им Евангелия из Линдау, украшенные драгоценными камнями, Кембриджскую Библию, которую, возможно, целовал на эшафоте английский король Карл I, и все сокровища коллекций… которыми он больше не владел.

А потом The New York Times, New York Tribune, The Boston Globe – все главные ежедневные газеты страны, которые она сейчас держала под мышкой, опубликовали фотографию мистера Джека. И у каждой на первой полосе был заголовок: «Удивительный подарок – Морган приносит свою библиотеку в дар публике».

Триумф Белль. Мечта всей ее жизни.

«Вчера мистер Дж. П. Морган, в память об отце, Джоне Пирпонте Моргане, международном банкире и великом коллекционере, передал в дар свое личное собрание книг, по значительности равное библиотеке Британского музея и оцениваемое в сумму от восьми до четырнадцати миллионов долларов.

Сверх того мистер Морган гарантирует дотацию в полтора миллиона долларов на содержание здания, хранение произведений и пополнение коллекций.

Отныне библиотекой будет руководить правление, в которое войдут шесть человек. Мистер Морган его возглавит. Мисс Белль да Коста Грин станет пожизненным директором библиотеки.

Слухи о намерениях мистера Моргана распространились по всей Европе. На столе мисс Грин растет кипа запросов, исследователи готовы выстроиться в очередь перед чудесным ренессансным дворцом на 36-й улице. Успех такой, что вскоре студенты со всего света будут штурмовать Библиотеку Джона Пирпонта Моргана.

Ученые и любители книг считают этот дар самым удивительным за всю историю знаний».

Итак, Белль Марион Грин достигла своей цели, того идеала, который Джуниус внушил ей в Принстоне двадцать лет назад.

Чтобы сокровища семьи Морган были доступны не только друзьям владельцев. Предназначены не только для сильных мира сего. Чтобы каждый имел свободный доступ к манускриптам, инкунабулам, гравюрам, ко всему прекрасному, что она сама продолжала собирать.

Конечно, после войны книга почетных посетителей превращалась в международный справочник знаменитостей. Там появились подписи мэра Лиона Эдуара Эррио, писателя Конан Дойля, Робера де Монтескью, Агаты Кристи, а вскоре – Марии Кюри. Для приезжих знаменитостей стало обязательным посетить библиотеку мистера Моргана. Белль упоенно и увлеченно их принимала. Но ее интерес не ограничивался немногими счастливчиками. Совсем наоборот.

«Дать как можно большему числу людей, как говорил Джуниус, то, что поспособствует обучению студентов, станет вкладом в культуру Америки и память человечества».

Миссия выполнена.

И все же для Белль приключение только начиналось. Ее должность во главе библиотеки – она стала Королевой книг, которую никто не сместит, – позволяла Lady Directress of the John Pierpont Morgan Library Белль да Коста Грин и дальше преследовать свою мечту и довести дело до завершения.

Она уже подготовила несколько выставок в Нью-Йоркской публичной библиотеке на 42-й улице и выбирала, что дать для выставки в Метрополитен-музее, которую назвала «Искусство книги». Это событие должно было представить зрителям самые редкие и самые великолепные экземпляры из ее коллекций. Витрины выстроятся в залах музея в ожидании, пока шесть попечителей Библиотеки Моргана займутся возведением здания, о котором мечтала Белль: флигель, примыкающий к мраморному дворцу, с хорошей акустикой для запланированных ею лекций, с ошеломляюще современными освещением и вентиляцией.

Бесконечное стремление сохранять красоту и передавать знания.

Бобби медлил у входа. Не осмеливался двигаться дальше, испугавшись статуй в нишах и преградивших путь высоких бронзовых дверей.

Он крепко уцепился за руку своей Булль.

Она ласково склонилась над ним, зашептала ему на ухо:

– Когда станешь большим, дорогуша, сможешь приходить сюда без меня. Для того, чтобы войти, тебе не понадобится ничье покровительство. И ты будешь сколько угодно рассматривать и читать все прекрасные книги, которые я сейчас тебе покажу.

Ребенок кивнул.

Две маленькие фигурки, держась за руки, исчезли за створками бронзовых дверей.

Материнство, грядущее – Белль завоевала все.

Во всяком случае в 1924 году она могла в это верить.

– Булль, я пошел!

В дверь просунулось чудесное юношеское лицо, все еще округлое – лицо вчерашнего подростка. Он теперь не такой белокурый, как в детстве, но в тысячу раз прекраснее, чем на всех фотографиях, расставленных на книжных полках.

«Чертовски хорош», – сказала бы прежняя Белль.

Сидя в гостиной перед секретером со множеством ящичков, она обернулась и едва удержалась, чтобы не присвистнуть. «Секси!»

Бобби, затянутый в защитного цвета форму ВВС США, в фуражке и летной куртке, был неотразим.

…Жемчужина перед свиньями – его подружкой с кретинами-родителями, всей шайкой Тейлоров Бюше!

Белль, как всегда, не одобряла романов своих близких.

Ей бы так хотелось провести этот вечер с ним. Обратный отсчет уже начался. Завтра он отправляется на базу в Мэне. А оттуда – в Европу на самолетах B17F, с 327-й бомбардировочной эскадрильей.

Белль, помнившая бойни Первой мировой, очень ясно представляла себе те, что ждут впереди. Как перенести ужасы Второй мировой войны? Она вздрогнула.

Последний вечер Бобби в Нью-Йорке, перед тем как он отправится в ад. Последний отпуск.

Белль взяла себя в руки.

– Уходишь? – беспечно спросила она. – Так поздно? Куда ты идешь?

Бобби засмеялся.

– Долго еще ты собираешься задавать мне такие вопросы? Не глупи, Булли, ты впадаешь в маразм! Хочу тебе напомнить, что мне двадцать два года и сейчас шесть часов вечера. Но я безумно тебя люблю.

– Куда ты идешь? – повторила она.

– Зайду к Тейлорам за Ниной и поведу ее ужинать. Устраивает тебя такой ответ?

– Устраивает. Если ты с ней этим и ограничишься!

– Чем?

– Ужином.

– Вообще-то нет. Я собирался сделать ей предложение.

Она нахмурилась.

– Что ты болтаешь?

– Как мой папа – моей маме. Перед отправкой на фронт.

– Не шути такими вещами!

– Я и не шучу… Ну, чао, дорогуша!

И за ним захлопнулась дверь роскошной квартиры на Парк-авеню, куда Белль только что переехала.

Она пожала плечами. Все подружки, с которыми Бобби флиртовал – видит Бог, их было немало, – лучше этой Нины Тейлор Бюше. Манерная и заурядная, каких тысячи. Ее даже нельзя было назвать красивой. Миленькая. Но воображала, будто вышла из бедра Юпитера, потому что Daddy заседал в совете директоров какого-то клуба, а Mommy одевалась у Бергдорфа Гудмана. Считала, что она «из хорошей семьи», и задавалась. На самом деле все они – неотесанные пентюхи. Самодовольные и сказочно богатые.

На Бобби все это произвело впечатление. Он слишком наивный. И нежный, хотя и притворяется шалопаем. Такой милый мальчик.

Белль вздохнула. Донжуан и ветреник… Самый опасный соблазнитель.

К счастью, его связи были недолговечными. Хотя… Ниной он явно увлечен. И даже влюблен в нее, раз заговорил о свадьбе.

Разлука наведет в этом порядок. Единственное, что есть хорошего в этих чудовищных обстоятельствах, – расстояние.

И все же ограниченность этой девицы в такие трудные времена представлялась смутной угрозой.

Недобрые предчувствия.

Белль отогнала мрачные мысли и снова занялась бумагами. Она искала копию завещания, которое шесть лет хранилось у ее нотариуса. Хотела его изменить. Но для начала надо разобраться со своим имуществом. Акции, драгоценности, произведения искусства, картины, денежные средства: теперь у нее внушительное состояние. Тейлоры Бюше должны быть довольны: их детка нашла хорошую партию. Ее муженьку достанется значительное наследство от тетушки… Дай-то Бог, чтобы Бобби не женился на этой дуре! Да, она оставит значительное наследство двум своим племянникам.

И в самом деле двум.

Тедди, едва выйдя замуж за Роберта Харви, снова нарушила клятву, родила второго ребенка, девочку, которую назвала Белль Грин Харви в честь звезды семейства. Новое чудо: Белль Грин-младшая была красавицей и походила на первую. Те же блестящие серые глаза, острые, словно керамический осколок. Тот же пухлый рот. То же восхитительное тело. И вдобавок фарфоровая кожа и светло-рыжие волосы.

Я – блондинка. Мечта Бьютибулль.

В своих, редких теперь, письмах к Б. Б. она часто возвращалась к теме блондинок, ее соперниц в этом мире. Часто упоминала и о красоте своей тезки. Белль Грин-младшая была не такой уж маленькой, сегодня ей исполнилось восемнадцать, и по этому случаю тетушка хотела обеспечить ее деньгами на будущее… Потому и стала искать свое старое завещание и подсчитывать вложения.

И все же Белль Грин-младшая оставалась племянницей. Конечно, очень любимой. Но племянницей.

Тогда как он, он, он, Бобби, был ее обожаемым ребенком, тем, кого она воспитывала и поддерживала, записывала в лучшие школы, таскала по музеям и в оперный театр, к нью-йоркским искусствоведам и коллекционерам, своим друзьям. А еще возила в Лондон, Париж, Венецию. Сколько раз они вместе побывали в Европе? Они стали друг другу замечательными попутчиками. Белль никогда не скучала наедине с ним. А Бобби ни с кем не было так весело, как с ней. В любом возрасте. Даже когда он начал взбрыкивать и ей пришлось с ним хлебнуть лиха.

Она научила его смотреть, слушать, обонять.

Жить.

Результат: Бобби, несмотря на все его выходки, с легкостью поступил в Гарвард. У него даже были высокие баллы. В Гарвард, как некогда друг Булль, знаменитый Бернард Беренсон. В Гарвард, как некогда отец Булль, Ричард Гринер, о котором Бобби ничего не знал.

С общего согласия тетка, мать и бабушка предпочли скрыть от него семейную историю. Решили молчать о происхождении семьи да Коста Грин. Все, даже Рассел, соблюдали закон молчания, без этого было не выжить. Ради Бобби и ради Белль-младшей: молчание!

Первое поколение достаточно настрадалось из-за слишком тяжелого секрета, зачем отягощать тайной второе? Кто не знает – тот не подвержен и страху разоблачения. Кто не знает, волен строить собственную судьбу. Кто не знает, тот не выдаст.

В любом случае во внешности Бобби и Белль-младшей не было ничего, ровным счетом ничего, что указывало бы хоть на какие-то следы африканских предков. Вероятно, та капля черной крови, которая делала их незаконными в мире белых, осталась в слишком далеком прошлом для того, чтобы они сами или их собственные дети подвергались риску разоблачения… В конечном счете не был ли мифическим этот страх семьи да Коста Грин погубить себя, произведя на свет черных детей? Похоже, новейшие исследования в области генетики сводили подобную опасность почти к нулю.

Как бы там ни было, Бобби рос в неведении, что означает слово «негр» для его родных. В полном неведении, что означает сегрегация для жителей дома 535 по Парк-авеню. Смысл слова он, конечно, понимал. И осуждал сегрегацию, как и дискриминацию. Но у него не было ни малейшего представления о том, что эти понятия заключали в себе для его близких. Правду сказать, Бобби, как все белые дети, никогда не думал о черных. Сам он не был знаком ни с кем из цветных, если не считать служанки, застилавшей его постель в доме друзей, у которых он гостил в детстве.

Он учился в частном пансионе, где слово «рабство» почти не произносили, а историю войны Севера и Юга изучали в таком сжатом виде, что ученики знали о ней немного.

Английская кепка, бежевые брюки, темно-синий блейзер, нашивка с эмблемой школы. Театр. Музыка. Теннис, футбол, хоккей, все виды спорта. В классах по шесть учеников: сыновья крупных промышленников или дальние родственники богачей по фамилии Рокфеллер, Вандербильт или Астор. И лучшие учителя. Потом, в восемнадцать лет, Гарвард.

…До тех пор, пока он не бросил все, чтобы стать актером, журналистом и летчиком в Лос-Анджелесе.

Он провел в Гарварде три года и покинул его, даже не получив ученой степени, даже не начав изучать медицину, как планировал. Разве не хотел он стать врачом, как его дед со стороны отца, известный врач Леверидж? С этими робкими попытками покончено… Да здравствует независимость!

Бобби, самый образованный и культурный юноша на свете – и, наверное, самый нежный, – был еще и сорвиголовой, любившим только Свободу. И Приключение. Риск. Скорость. Выброс адреналина и разнузданные выходки с приятелями, сильно отличавшимися от тех, каких ему навязывали.

Не зря он был сыном Белль! Он даже мог бы повторить слова, которые она на тридцать с лишним лет раньше написала Б. Б.: «Думаю, у большинства из нас есть желание нарушать границы. Я знаю, что эта потребность зайти дальше всякого опыта меня не покидает. Так уж оно есть, Огонь мой, Fiamma mia: меня тянет к излишествам, и моя к тебе любовь ничего здесь не изменит».

По части алкоголя и автомобилей она даже нашла в нем наставника. Булль, Бобби: один в один. Единственная разница – он был наследником, а ей приходилось все доказывать, все строить самой. И кредо Белль Марион Гринер не изменилось с ранней юности: без образования, без знаний нет спасения.

Потому решение Бобби бросить университет было драмой… И даже настоящей трагедией в доме 535 на Парк-авеню. Трагедией даже в комнате его невозмутимой бабушки, которая яростно противилась этой перемене курса.

Милая Женевьева скончалась в прошлом году в почтенном возрасте – в истинном возрасте – девяноста пяти лет. Для сороковых годов это было рекордом.

Близкие друзья Белль, которым посчастливилось встречаться с ее матушкой, твердили, что хранят трогательные воспоминания об этой прелестной старой даме, такой элегантной, такой утонченной – и так хорошо сохранившейся для своих восьмидесяти лет!

Конечно, извещения о ее кончине, помещенные в газетах, лгали, как и все прочие. В The New York Times было сказано, что она родилась в Ричмонде в Виргинии, ее отца звали Роберт ван Флит, а мать – Женевьева да Коста. В свидетельстве о смерти она значилась как белая, и все сведения, которые Белль предоставила и подписала, поклявшись честью, были ложными.

Разумеется, разумеется, лгать до конца.

Реальной была лишь любовь, связывавшая ее с Белль. Нерушимая нежность, замечательное единство. Разве не прожили мать и дочь вместе более полувека? Не делили всё?

На самом деле Женевьева была опорой семьи. Ответственной за переход из одного мира в другой, благодаря ей прошедший гладко. После долгих лет тяжелой работы ради того, чтобы дети могли получить профессию, она, не подавая вида, подготовила самую блистательную из своих дочерей к тому, чтобы продолжать ее дело. Помогать. Поддерживать. Защищать других. И, когда ее миссия была выполнена, она отдалась радостям жизни, а потом мирно ушла.

Женевьева оставила после себя огромную пустоту, и Белль не могла оправиться после ее ухода.

Это случилось в марте 1941 года, за месяц до того, как Бобби вступил в военно-воздушные войска. Он сделал это там, в Калифорнии, не раздумывая и ни с кем не советуясь. И без необходимости: японцы еще не напали на Перл-Харбор, и Соединенные Штаты не воевали.

Теперь Бобби оказался в центре циклона… Вступив курсантом в 92-ю бомбардировочную группу, в бой он отправился лейтенантом. Блестящее повышение. А что касается приключений, он получит то, чего хотел.

Он станет одним из первых американских военных летчиков над Атлантикой, положив начало Североатлантическому воздушному маршруту[59] между Ньюфаундлендом и Шотландией. Затем они расположатся в Бовингдоне, на одной из баз Королевских ВВС в Хартфордшире, чтобы вместе с англичанами участвовать в боевых действиях, атакуя нацистов. Кем будет Бобби в этих полетах над Ла-Маншем? Пилотом? Разведчиком-наблюдателем? Штурманом? Бомбардиром? Белль путала все роли. Зато она знала, что попадание никого не щадит. Немногие из сбитых экипажей возвращались живыми.

Она не хотела об этом думать.

Им оставалось провести вместе в Нью-Йорке один день.

Прожить его, не упустив ни мгновения!

Сама она была уже не молода – непозволительно тратить время на сожаления и умствования. И пусть она сохранила девичью фигуру, чувство юмора и дерзость, язвительно бичевала дураков и не отказывала себе в том, чтобы во всеуслышание бранить тех, кто ей противоречил, – словом, если она лихо держалась для своих пятидесяти в глазах общества, лет ей все же вскоре должно было исполниться шестьдесят три.

Поздно для того, чтобы начинать жить одной… И поздно для того, чтобы жить в страхе.

А ведь Белль хорошо знала все оттенки страха: сегодня вечером она поняла, что напрочь его позабыла.

Слишком долго чувствовала себя защищенной?

Восхищение, с которым к Белль относились в волнующем европейском мире книг; почтение, которое проявляли к ней руководители университетов всех крупных американских городов; ее могущество на рынке искусства и в музейном мире ставили ее высоко над схваткой. А уважение такого солидного и серьезного человека, как мистер Морган, оберегало от сплетен.

Словом, Белль да Коста Грин сама стала институцией. Она столько лет царила в таком священном месте, что никому уже в голову не приходило задаваться вопросами о ее возрасте или месте рождения. А неясные слухи, ходившие когда-то о тайнах ее прошлого, рассеялись.

Наконец-то она в безопасности.

Дружба с Джеком ее полностью удовлетворяла. Он оказался едва ли не более интересным библиофилом, чем Большой Босс. И, несомненно, более тонким ценителем. Смерть обожаемой супруги в 1925 году потрясла его настолько, что утешение он мог найти лишь в Библиотеке Моргана. Конечно, библиотека ему уже не принадлежала, но он возглавлял совет директоров, в котором заседали два его сына. Библиотека Моргана оставалась его пристанищем. Приютом для чувств. Приютом для ума. Так что гармония почти двадцать лет царила в беломраморном дворце, который высился, величественный и незыблемый, на углу Мэдисон и 36-й улицы. Был бы незыблемым, если бы не война.

С марта 1942 года Белль трудилась, складывая в ящики сокровища своих коллекций. Возможность бомбардировки Нью-Йорка казалась очень маловероятной. Но кто знает? Да, кто угадает – после внезапного нападения на Перл-Харбор? Учитывая разрушение памятников в Англии при попытке блицкрига, такая предусмотрительность была нелишней. Взяв за образец эвакуацию Британского музея, Белль переправляла ящики в несколько разбросанных по городу подземных укрытий. Еще один титанический труд.

Ее девиз оставался прежним: защищать, сохранять и передавать. А теперь еще и прятать от немцев. Такой совет ей дал ее коллега Дэниэл В. Томпсон, – Дэн для своих, – руководивший лабораторией Института искусства Курто в Лондоне.

Хотя он был на двадцать три года младше нее и на тридцать семь – Беренсона, Дэн был для двух давних любовников избранным корреспондентом, американским другом, обосновавшимся в Великобритании и заменившим Чарльза Геркулеса Рида, ныне покойного. Для Б. Б. переписка с Дэном была способом узнавать об их Б. Г., их Tartar Queen[60], их Царице Савской: его давняя возлюбленная писала ему теперь, как он говорил, раз в год по обещанию.

Бобби же предпочитал Дэна всем друзьям Булль. И даже выбрал его в детстве своим крестным.

Что же касается Белль, ее успокаивала мысль о том, что Дэн в Лондоне и вместе с женой и маленькой дочкой сможет принимать Бобби во время увольнений, когда тот окажется на базе в Бовингдоне. Бобби будет приходить к нему домой или в лабораторию в Институте искусства Курто.

Белль не слышала, как он пришел. А ведь у нее был тонкий слух, и она, лежа в постели, ждала его возвращения.

Ей не спалось. Сколько Белль ни говорила себе, что тысячи других женщин, тысячи других матерей так же терзаются накануне ухода сыновей на войну, это очевидное соображение ее не успокаивало.

Ей не удалось даже отыскать свое завещание. Страх парализовал ее до такой степени, что она больше ни о чем думать не могла. И делать. Надо было поступить как Бобби. Выйти из дома. Напиться. Флиртовать. Притвориться, будто принимает предложение руки и сердца – почему бы и нет? Ее прежнего жениха Гарольда Местре уже не было на свете. А ее сообщник Митчелл Кеннерли спился. Но другие все еще отпихивали друг друга локтями.

Невозможно сегодня ночью развратничать.

Ждать его. Главное – не упустить возможности пожелать доброй ночи. И кто знает? Может, выпить напоследок в кухне по стаканчику бурбона. Или поболтать, когда он ляжет, как в его детстве?

…Какого черта он торчит где-то со своей Ниной?

Он вообще не собирается ночевать дома?

Наверное! Последний вечер с подружкой… Да, наверное, он не придет ночевать. Только бы он не обрюхатил эту Нину, как его отец – Тедди!

Незадолго до рассвета Белль в конце концов встала. Проверить, не пришел ли он.

В комнате Бобби горел свет. Он тоже не спал. Белль постучалась. Он не отозвался. Ей показалось, что он чем-то шуршит в гостиной. Она застала его сидящим, вернее, осевшим у подножия ее секретера, выпотрошенного до основания. Бобби вытряхнул все из ящиков, и теперь они, перевернутые, валялись по всей комнате. Семейные бумаги, которые она там хранила, официальные документы, акты продаж, фотографии и даже старые альбомы были разбросаны вокруг него.

Обыск по всем правилам.

– Что это ты делаешь?

Ее испугал его блестящий от ужаса и растерянности взгляд.

Бледное, искаженное лицо. Опустошенное. Казалось, он стал старше на десять лет. Она сразу подумала, что Нина его бросила. Или что произошел несчастный случай. Что она погибла.

– Что случилось? – неживым голосом спросила Белль.

Он опустил голову, избегая ее взгляда, и промолчал. Она присела на корточки рядом с ним. Подобрав наугад с пола несколько листков, посмотрела на них. Свидетельство о смерти Женевьевы.

– Ты искал мое завещание?

Он отрицательно покачал головой.

– Тогда зачем тебе это старье?

Белль подняла два альбома с криво торчавшими в картонных рамках фотографиями: должно быть, он лихорадочно их листал, раз оставил в таком виде.

Она некоторое время разглядывала снимки начала века, официальные портреты, сделанные фотографами в церкви Святого Фомы: семья и все важные гости, приглашенные на свадьбу Рассела да Коста Грин и мисс Джозефины Уэллс. Там была Женевьева, полная достоинства, под руку с отцом Джозефины: бабуля Женевьева, в своем длинном полосатом наряде, в огромной шляпе с бантами; тетя Луиза с мужем-логопедом в цилиндре…

Она в третий раз повторила свой вопрос:

– Зачем ты смотришь эти фотографии и бумаги? Что ты там ищешь?

– Моего деда, – резко ответил он.

Она в недоумении подняла бровь.

– Так ведь доктор Леверидж не мог присутствовать на свадьбе дяди Рассела. Это было в 1914 году. Твои родители тогда еще не познакомились.

– Но ты-то хорошо знала своего отца?

– Моего отца?

У Белль кровь застыла в жилах. Куда он клонил? Почуяв опасность, она попыталась выиграть время.

– Нет… Отца я не знала. Он умер до моего рождения. Как твой.

– В самом деле? Хотя тетя Этель и моя мама родились после тебя? – Он выхватил альбом у нее из рук и запустил им через всю комнату. – Что за глупое вранье?

– Я хотела сказать, что совсем не помню отца, в моем раннем детстве его уже не было в живых.

– И у тебя нет его фотографий?

– В его время не фотографировались.

– Ты шутишь? – Он ненадолго задумался. – И от него нигде не осталось ни единого следа. Вы не упоминаете о нем в письмах. Его нет на фотографиях, даже самых давних. Наверное, бабуля Женевьева не сильно его любила, раз не сохранила ничего на память о нем! Ни миниатюрного портрета. Ни даже прядки волос в медальоне. Заметь, если ее муж был негром, как утверждает отец Нины…

От этого удара – как кулаком под дых – Белль потеряла дар речи.

– Что ты говоришь?

Она побледнела так же сильно, как он. А он глухо проговорил, стараясь справиться с дрожью в голосе и потому разделяя слова:

– Я говорю, что мистер Тейлор, когда я только что попросил руки его дочери, сказал, что моего деда звали не Грин, а Гринер. Ричард Гринер, если точно. Я говорю, что, по словам мистера Тейлора, он был черным активистом, который разорил Вашингтон. Что, по словам мистера Тейлора, бабуля тоже была черной. И родилась не в Ричмонде в Виргинии, как она уверяла, а в черном гетто Джорджтауна… Что я не должен и на сто метров приближаться к его дочери, потому что все мои предки еще не слезли с кокосовых пальм в Африке. И что я, как и они, лживый негр, который старается выдать себя за белого.

Это настолько ее потрясло, что она утратила способность соображать.

Ни на мгновение ей не пришло в голову сказать ему правду. Только отрицать. Давний рефлекс.

– И откуда твой Тейлор взял всю эту чушь?

– Он заказал расследование частному детективному агентству. Нина призналась ему, что мы любим друг друга, и поделилась нашими намерениями… Расследование о тебе.

Она попыталась перевести разговор, отбив подачу.

– Миленький мой, это затасканная история. Чтобы это узнать, незачем обращаться к детективам! Подобные слухи ходят десятилетиями. И я предполагаю, по словам твоего Тейлора, я обязана своей карьерой лишь своим незаконным рождением? Тем, что я внебрачная дочь старого Моргана? Ну конечно! Или он выложил тебе другую версию: я преуспела, потому что спала с обоими Морганами, отцом и сыном? Или же третью версию: я одновременно дочь, сестра и любовница всех Джеев Пи Морганов – нью-йоркская королева инцеста!

Бобби замялся. Можно ли повторить ужасные слова, услышанные им на самом деле?

– Что-то в этом роде, – уклончиво ответил он.

– И ты ему поверил?

– Это я тебя спрашиваю: Булль, это правда?

– Правда, что я любовница Джека Моргана? – Она сурово поглядела на него. – А ты как думаешь, Бобби?

– Правда ли, – умоляющим тоном повторил он, – что мой дед был черным активистом по имени Ричард Гринер? Правда ли, что мои предки, что я…

Она перебила его:

– Понятия не имею, кем был Ричард Гринер. Но в одном могу тебя заверить: он не был твоим дедом… А в остальном – правда ли, что бабуля была, как говорит твой осведомитель, негритянкой из Джорджтауна? Да ты посмотри на нее, на твою бабушку, – взорвалась она, – раз уж держишь в руках ее фотографию! И, раз уж на то пошло, посмотри на них на всех, на женщин твоей семьи.

Она исступленно листала альбом, тыча пальцем в изображения.

– Посмотри на свою тетку, белокурую Луизу… На Этель с ее льняными волосами… На свою мать. Похожи они на то, что ты мне описываешь? Я уже не говорю о твоей сестре! И на себя посмотри, мальчик мой!

Схватив его за локоть, она заставила его встать и подтащила к зеркалу.

Сколько раз в эту страшную ночь он вглядывался в свое отражение? Должно быть, вернувшись от Нины, Бобби кинулся прямиком к нему.

Сколько он простоял, рассматривая свой нос, рот и волосы, всерьез и с ужасом отыскивая доказательства услышанного?

– Посмотри на себя хорошенько, Бобби. Видишь этого высокого блондина в офицерском мундире? Лейтенанта Роберта Маккензи Левериджа. По-твоему, он похож на чернокожего? В самом деле? – Белль тряхнула его. – Кончай с этими глупостями. Немедленно прекрати! Я понимаю, что клевета Нининого отца тебя потрясла, но есть пределы злословию.

Стоя рядом, они вместе отражались в зеркале. Его лицо было намного выше лица Белль. Но Бобби завороженно всматривался уже не в себя – в нее. И видел ее так, как никогда раньше. Смуглый лоб, влажные серо-зеленые глаза, слишком широкий нос, полные округлые губы. И непокорные волосы, которые она не успела закрутить в узел.

Белль чувствовала, как меняется при таком освещении, как под пристальным и безумным взглядом Бобби становится той, что ему открывалась.

В халате, ненакрашенная, без рисовой пудры, осветлявшей лицо, без помады, разглаживавшей волосы, она была не только экзотической красавицей, которой он всегда любовался, но еще и – прежде всего – «черной шлюхой Моргана», о которой упоминали эти сволочи.

Это бросалось в глаза. Открытие было настолько же страшным для нее, как и для него.

Morgan’s nigger whore.

Оба равно ужаснулись этому.

На их плечи обрушилось бесконечное одиночество, придавливая тела, затапливая души, заполняя собой все.

Бобби теперь неподвижно сидел на диване, опустив голову, словно она кружилась, словно у его ног разверзлась пропасть. Белль, повернувшись к окну, погрузилась в созерцание Нью-Йорка. Рассвело. За широкими окнами виднелись вытянутые силуэты небоскребов, пронзавших красное заревое небо.

Случилось то, чего она столько лет опасалась. Она уже не пыталась ни спорить, ни отрицать. Только молчала и силилась оценить, какими могут быть для него последствия правды.

Думать о будущем. Быстро думать.

Он должен прекратить встречи с Ниной Бюше, не приближаясь к ней и на сто метров. Порвать с ней немедленно. Ничего ей не писать, не объяснять, не оставлять никаких следов. Молчание. Это разобьет ему сердце, что всегда плохо для солдата накануне сражения. Но кому в его годы не разбивали сердце? И кто на этом свете не оправился от разрыва? Брак с этой девицей в любом случае был бы катастрофой. Так или иначе, ему уже на ней не жениться.

Белль больше беспокоила другая, более серьезная в ее глазах, угроза: место Бобби в армии. Он так гордился своей эскадрильей, своими товарищами, их дружбой. Парни из 92-й бомбардировочной бригады, из 327-й бомбардировочной эксадрильи. Но стоит этим белым открыть его секрет, стоит им узнать об африканских корнях лейтенанта Левериджа, и отношение к нему изменится.

Белль слишком хорошо помнила, что случилось с одним из протеже ее отца, офицером из Вест-Пойнта, которому сокурсники отрезали уши, перед тем его избив, под предлогом, что он был черным, а они не хотели жить и умирать рядом с цветным.

Отвергнутый, униженный, разжалованный Бобби предстанет перед трибуналом из-за того, что солгал о своей расе. Его сошлют рядовым в черный пехотный полк. Как он там выживет? Внешне, по воспитанию, своим склонностям Бобби – офицер. И белый.

На самом деле он ничему больше не принадлежит.

В ней вскипало возмущение. Гринеры ускользнули от бедности, унижений, несправедливости, всего чудовищного, чем белые терзали черных. Выбились из нищеты и невежества, на которые белые намеренно их обрекли. Вышли из гетто… И сейчас ее сын туда не вернется!

Конечно, Бобби теперь знал о своем происхождении. Его недавний взгляд в зеркале, то, как он смотрел на лицо своей Бьютибулль, на ее губы, волосы… Он знал.

Но ни тот ни другая не произнесли окончательных слов. Секрет Гринов не был рассказан, тайна не была раскрыта.

А без слов, поднимающих завесу, без слов, делающих факт несомненным, все оставалось в тени, молчание длилось.

Прижавшись лбом к стеклу, Белль прошептала:

– Забудь о том, что ты, как тебе показалось, открыл этой ночью. Забудь то, что наговорили тебе эти кретины… Даже если когда-нибудь начнешь сомневаться, даже если когда-нибудь тебе придется задуматься об их словах, держи это при себе… И помалкивай! Никогда ни перед кем не признавай того, что ты, как тебе мнится, знаешь, потому что по существу ты ошибаешься и тебе ничего не известно!

– Почему ты опять меня путаешь? – Она не увидела отчаяния во взгляде, который Бобби на нее бросил. – Зачем врать?

С бесконечной печалью он повторил вопрос:

– Булль, зачем ты меня обманываешь?

– Какой еще обман? – запротестовала она.

Отвернулась от окна, подошла, села рядом с Бобби. Она старалась успокоиться, рассуждать вместе с ним.

– Что на самом деле произошло сегодня ночью? Ничего. Разве что истерический припадок у свихнувшихся и невежественных расистов… Не больше и не меньше, чем истерика, Бобби. Ты не должен больше встречаться с этой девушкой и даже переписываться с ней. Это ничтожные люди. Так что я тебе советую больше об этом не думать, молчать, а в остальном – продолжать жить как раньше. И всё.

Он горько усмехнулся.

– «Жить как раньше»? По-твоему, это в самом деле возможно?

– Жить – да. В любом случае. И это даже единственное, во что я верю. Жить. А прямо сейчас – уцелеть!

Она взяла его за руку. Он не отнял руки и позволил Белль нежно поднести к губам его кулак.

Слабо улыбнулся.

– Я все понял, Булль, и я постараюсь.

Бобби уехал в тот же день.

Он не позволил проводить его до вокзала, но не смог помешать выйти вместе с ним на улицу. Они долго стояли молча, обнявшись.

Закрыв глаза, Белль прижалась к нему, впитывая его запах, вбирая в себя его тепло и его жизнь.

В конце концов Бобби высвободился. Она дошла с ним до угла 60-й улицы, там он ее остановил.

У края тротуара они в последний раз взглянули друг на друга и попытались улыбнуться.

– Будь умницей, Булли. Не дерись и не шали без меня!

Она не придумала в ответ ничего шутливого. В голове лихорадочно стучало: что сказать, что сделать, чтобы его защитить? Белль никогда не верила в судьбу. «Думаю, удача приходит к тем, кто готов ее принять», – заявила она когда-то. К кому обратиться, кому написать, кому позвонить, чтобы ничего не случилось с ее обожаемым мальчиком?

Даже в самых трудных ситуациях Белль всегда находила решение. Всегда выходила победительницей.

Впервые она чувствовала себя настолько безоружной. Совершенно бессильной.

Ни слова больше не прибавив, Бобби направился к Центральному вокзалу.

С полными слез глазами, с комом в горле она долго смотрела вслед его высокой фигуре, удалявшейся по самой широкой, самой роскошной улице Нью-Йорка, символу ее завоеваний.

Как изменить течение судьбы?

Лейтенант Роберт Маккензи Леверидж-младший, один из самых популярных и отважных летчиков своей эскадрильи, раз за разом выходил живым из воздушных боев над Францией.

Благодаря его смелости возвращались экипажи подбитых самолетов, он сопровождал товарищей и прикрывал их до базы в Олконбери.

Через несколько месяцев Бобби застрелился. Это случилось 3 августа 1943 года, после того как он получил письмо от невесты.

Это письмо с сожалениями о его принадлежности к черной расе и просьбой о кастрации было вскрыто английской цензурой. О содержании сообщили высшему командованию ВВС США, которое базировалось в Кембриджшире.

Американские военные власти отказались предоставить семье Бобби какие бы то ни было сведения об обстоятельствах и причинах его самоубийства.

Тайна этой смерти, добавившаяся к горю утраты, обрекла его родных на муки непонимания.

Дэн Томпсон из Института искусства Курто, человек, знавший его секрет, тоже предпочел хранить молчание.

У него было письмо Нины Тейлор Бюше, которое доверил ему Бобби, но он, желая уберечь от лишних страданий свою подругу Белль Грин, отдал своим наследникам распоряжение передать ей этот документ лишь после его смерти.

Но Белль, которая была старше, умерла раньше него.

Она так и не узнала, почему ее приемный сын совершил этот поступок.

Письмо, некогда помещенное в конверт с печатью, и сегодня находится в архивах Дэна Томпсона, которые его наследники завещали Американской художественной ассоциации.

Бобби покоится в Англии вместе с товарищами по оружию, на американском военном кладбище в Кембридже, могила № 36, первый ряд, квадрат Б.

Бернард Беренсон в последний раз виделся с Белль Грин летом 1936 года в Зальцбурге. В письме, которое тот написал ей после встречи в Австрии, он сетовал, что не познакомился с ее племянником, о котором она так много ему рассказывала.

Летом 1943 года, в лето смерти Бобби, жизнь для Беренсона стала крайне трудной. Немцы заняли Флоренцию. Он, с его еврейским происхождением, рисковал быть арестованным и депортированным. И потому думали, что он бежал в Соединенные Штаты. На самом деле он скрывался у одного из своих друзей, всего в пяти километрах от виллы Татти, где провел тринадцать месяцев со своей очаровательной подругой по имени Ники Мариано. Мэри когда-то наняла ее как… библиотекаршу. Ники, которая была на двадцать два года моложе Беренсона и преклонялась перед ним, обеспечивала благополучие обоих супругов с 1920 года. Она знала Белль, благодаря Б. Б. они вместе путешествовали.

Мэри, которая не была еврейкой и не подвергалась опасностям, грозившим Б. Б., продолжала жить на вилле Татти. Хранившиеся там коллекции были вывезены и спрятаны. Она не выходила из дома. Мэри уже многие годы тяжело болела как физически, так и психически.

Ее любовник Джеффри Скотт бросил ее в 1917 году и женился на английской аристократке, которая когда-то была любовницей Б. Б. и оставалась их соседкой на холмах Фьезоле. Отчаяние после разрыва, усугублявшееся постоянными упреками и обвинениями мужа в ее адрес, довело Мэри. Она так по-настоящему и не оправилась и умерла в 1945 году в возрасте восьмидесяти одного года. При ней были Б. Б. и Ники.

После войны Б. Б., знаменитый, избалованный обожавшими его красивыми женщинами, в окружении восхищенных им молодых искусствоведов, счастливо жил с Ники на вилле Татти. С ней сбылась его мечта, которую он пытался навязать Белль: «Она работает вместе со мной, думает вместе со мной, она чувствует, как я, она – идеальная подруга».

Их связь продлилась до его смерти в октябре 1959 года, в возрасте девяноста четырех лет.

Свои роскошную виллу, библиотеку и коллекции Беренсон завещал Гарвардскому университету.

Задушевный друг Белль остался в Париже и уже не вернулся к супружеской жизни с Джозефиной. Он не развелся с ней, тем самым оберегая ее от скандала, который социально заклеймил бы ее. В 1924 году его сын Александр приехал к нему во Францию, чтобы изучать архитектуру в Школе изящных искусств.

Великий коллекционер гравюр и предметов искусств, великий библиофил и великий меценат, Джуниус подарил сокровища своих коллекций Мемориальной библиотеке Файрстоуна и Художественному музею Принстонского университета, Нью-Йоркской публичной библиотеке и Метрополитен-музею. Со временем эти четыре учреждения получили от Джуниуса абсолютные шедевры. В частности, его серию Virgiliana, гравюры Дюрера, полотна Ван Дейка, Клода Лоррена, ван Рёйсдала… среди прочих драгоценных произведений.

За самоотверженную помощь раненым солдатам во время Первой мировой войны Французская Республика наградила его орденом Почетного легиона. А в 1932 году ему вручили орден Короны Италии – за то, что защищал культуру Старого Света и развивал ее в Новом.

У Джуниуса было больное сердце, и несколько месяцев спустя, 18 августа 1932 года, он умер от инфаркта во время поездки с сестрой в Швейцарию, в возрасте шестидесяти пяти лет. Панихиду служили в американском соборе в Париже. Джуниус похоронен на семейном кладбище Морганов в Хартфорде, в Коннектикуте.

Белль проследила, чтобы Принстонский университет воздал ему должные почести и лично правила некролог, написанный одним из его бывших соучеников для университетской газеты. Она внесла в текст множество уточнений и подробностей, за которые друг Джуниуса горячо поблагодарил ее в письме.

Белль до конца жизни считала Джуниуса своим наставником и берегла память о нем.

Заразившись «острым коллекционитом» – болезнью, которую сам не без юмора описывал как неизлечимую патологию, – Джек стал искушенным библиофилом, за десять лет удвоив число томов, оставленных его отцом Библиотеке Моргана.

После первого покушения на него, совершенного в 1915 году, он пережил еще две попытки убийства, что очень тяжело на него подействовало. В 1920 году, воскресным апрельским утром, в церкви Святого Георгия душевнобольной убил выстрелом в упор человека, который был личным врачом и близким другом его отца – доктора Джеймса Марко. Убийца, которому не давали покоя слухи об ответственности Морганов за крушение «Титаника», хотел отомстить за погибших. Он ошибся мишенью, приняв врача за Джека. Через полгода, 16 сентября, перед конторой Дж. П. Моргана и компании на Уолл-стрит взорвали повозку. Тридцать восемь убитых, триста раненых, был слегка задет старший сын Джека. Самого его, крупного капиталиста, на которого на этот раз покушались анархисты, там не было.

Эти нападения ожесточили Джека и довели его до паранойи.

Он так и не оправился после смерти близких: матери в 1924-м и жены – годом позже. Кризис 1929 года обрушился на него со всей силой, банк Джека пошатнулся, но сам он оставался одним из крупнейших финансистов межвоенного периода.

Он умер от последствий нарушения мозгового кровообращения 13 марта 1943 года – почти день в день через тридцать лет после отца, в возрасте семидесяти пяти лет. Панихиду служили в церкви Святого Георгия. Джек хотел, чтобы все было, как у Джона Пирпонта-старшего: чтение тех же текстов, пение тех же гимнов. И в своем завещании он оставил Белль Грин ту же сумму денег: пятьдесят тысяч долларов.

Его кончина после столь долгой дружбы потрясла Белль. Желая облегчить ее горе, Ада Тёрстон – Тёрсти, – которая ушла на пенсию в 1934 году, после того как двадцать восемь лет верой и правдой служила библиотеке, написала ей: «Благодаря вам он превратился из замкнутого человека, которого мы знали, в человека, способного ценить самых разных людей и иметь разнообразные интересы. Может быть, сам он не полностью это осознал, и его семья тоже, но именно вам он обязан открытостью своего ума и интересом к миру, вы можете поставить себе это в заслугу».

Слова Тёрсти не утешили Белль. Ей казалось, что она заново переживает смерть Большого Босса.

…За четыре месяца до гибели Бобби.

Белль так и не пришла в себя после смерти племянника.

Она скрывала от всех, что он покончил с собой, и добилась от Гарварда, чтобы имя Роберта Маккензи Левериджа-младшего включили в список студентов, павших за родину. Имя Бобби сегодня высечено на стене университетской церкви среди имен других героев, его однокурсников.

Она отказалась отвечать на письма Нины Тейлор – та, похоже, не знала, что Бобби застрелился, и расспрашивала о подробностях его смерти. Нина не стала упорствовать. Она даже не явилась на встречу, о которой просила Дэна Томпсона: последний пообещал дать ей некоторые разъяснения, предупредив, что они могут ее расстроить.

У Белль никогда не было полной уверенности в причинах самоубийства Бобби. Но это не избавляло ее от тягостных подозрений.

Потрясение оказалось настолько сильным, что здоровье Белль было разрушено, с годами она ослабела до такой степени, что у нее отнялись ноги.

Судьба и дальше наносила ей удары, годом позже отняв у нее Тёрсти, затем – младшую и самую любимую сестру, Этель, скончавшуюся в 1945 году в возрасте шестидесяти пяти лет.

Старшую, Луизу, Белль потеряла еще в 1933-м, из-за нелеченого гриппа. Не стало и ее отца.

Ричард Теодор Гринер ушел 2 мая 1922 года, в возрасте семидесяти восьми лет. Он никогда не переставал обличать несправедливости, от которых страдали его цветные собратья. Статьи, выступления – борьба продолжалась. После относительно мирной старости в доме кузин Платт он умер от кровоизлияния в мозг и был похоронен на кладбище Грейсленд в Чикаго. Белые газеты не поместили ни одного некролога, посвященного его карьере. Зато передовицы черных газет по всей стране восхваляли величие его сражений, называя его «одним из самых образованных, умных и значительных цветных людей Соединенных Штатов». Статья в The Cincinnati Union вышла под заголовком: «Ушел последний из старой гвардии».

На похоронах не было ни одного из его детей.

В его свидетельстве о смерти напротив слова «раса» судебно-медицинский эксперт – полагаясь на его внешность и его адрес – вписал: «Белый».

Последняя и трагическая насмешка судьбы.

После Второй мировой войны снова начали ходить слухи о слепых пятнах в прошлом «госпожи директрисы». Сколько лет ей на самом деле? Где она родилась? Откуда у нее этот смуглый цвет лица и пылкий темперамент?

В библиотеке у Белль хватало поклонников, которые мечтали приподнять завесу над ее тайнами. Хватало и недоброжелателей, метивших на ее должность. О ней говорили как о – возможно – цветной женщине. Впервые был упомянут «переход».

Белль постоянно и категорично отказывалась отвечать на вопросы о своей жизни и каким бы то ни было способом сотрудничать с друзьями, пытавшимися записать ее воспоминания. Каждому она вежливо отказывала. Говорила, что презирает всякие переложения личной истории. Как ее собственной, так и других. «Ничего интересного», – повторяла она.

На самом деле Белль негодовала при мысли, что стоит умереть, как в ее прошлом начнут рыться.

Белль Грин-младшая, ее племянница, так и не узнала о своем африканском происхождении. Она вышла замуж за белого, родила двоих сыновей: зачем отягощать их таким наследством и омрачать им будущее? В Америке ничего не изменилось, и сегрегация чернокожих шла полным ходом. Хотя на Севере и не проголосовали за правило одной капли крови – по крайней мере официально, – расизм был повсюду. Дискриминация и неравенство достигли предела. Неравенство в том, что касается образования, здоровья, правосудия. И гражданских прав.

Хватит, довольно несправедливостей! Для Белль Марион Гринер единственным способом избавиться от рока, преследующего ее семью, было стереть все следы. Не оставлять после себя ничего, что дало бы любопытным возможность потянуть за ниточку.

Все уничтожить. Все сжечь. Бросить в огонь фотографии, письма. Разом. Не сортируя. Не выбирая.

Этим Белль и занялась в конце зимы 1948 года в своей квартире на Парк-авеню, 535… Она потратила немало времени. Сжечь сотни тысяч страниц, когда ты инвалид и тебе трудно дотащить коробки до камина, – титанический труд.

Ночь за ночью в январе, феврале и марте 1949 года она бросала в пламя реликвии своей жизни. К весне все было сожжено. Развеялись дымом тетрадки ее личного дневника. Бесчисленные письма Бернарда Беренсона… Да, даже эти письма, в которых он говорил о своей любви к ней, о своих исторических изысканиях, о своих открытиях. Больше двух тысяч страниц.

Узнав об этом аутодафе, Б. Б. с ужасом и яростью воскликнул: «Она уничтожила мою биографию, сорок лет жизни!»

Белль потребовала, чтобы он поступил так же. Беренсон на это не решился.

У него и правда был повод возмущаться.

Белль, лучше, чем кто-либо, осознающая ценность архивов и важность рукописей, бившаяся за то, чтобы беречь, сохранять и передавать память человечества, только что, намеренно и методично, истребила собственную память и память близких.

Превратила в груду пепла.

Избежал уничтожения единственный личный документ, до которого ей не было дела, – ее завещание. В июле 1936 года Белль отдала его на хранение нотариусу и не думала забирать. Тогда она хотела оставить свое состояние Бобби; меха, бриллианты и часы от Картье – матери, сестрам и племяннице; произведения искусства – Библиотеке Моргана. Какое дело ей было до всего этого сегодня? Те, кого она любила, умерли. Две еще живущие – Тедди и Белль-младшая – разделят между собой то, что останется после нее, а Рассел послужит им душеприказчиком. Остальное: коллекции китайских ваз, коллекции персидских миниатюр, подаренные Беренсоном картины, старинные драгоценности и все ценные книги достанутся учреждению на 36-й улице. Как и предполагалось. Никого она в завещание не вписала, никого не вычеркнула. Белль, общавшаяся со всеми на свете, друзья которой насчитывались сотнями, других наследников не упомянула.

В этом отношении ее прежнее завещание оставалось действительным, и до последнего часа у ее жизни были два центра: семья и библиотека.

В апреле 1949 года, к двадцать пятой годовщине открытия коллекций для публики, Библиотека Моргана подготовила гигантскую выставку во славу той, что вдохнула в нее душу и стала гением места. Мисс Белль да Коста Грин. В ее кабинете, Северной комнате, и в двух других помещениях, где разыгралось столько драм, выставят самые прекрасные за всю ее карьеру трофеи: разумеется, «Смерть Артура»; «Кекстонов» Амхерста; Реймсское Евангелие; Псалтырь, который она благоговейно целовала всякий раз, когда держала в руках, прежде чем отнести в хранилище… Двести пятьдесят сокровищ, за которыми она охотилась, которые преследовала, добыла и подарила исследователям.

Эти почести станут ее триумфом. Сотрудницы и подруги подготовили сюрприз – невероятный сборник, посвященный ей. В его составлении участвовали все. Даже Беренсон.

Этой книги, в которой ученые прославляют ее заслуги, Белль не прочла.

Она заболела раком и 10 мая 1950 года умерла в нью-йоркской больнице Святого Луки. Ей шел семьдесят первый год.

Пастор, служивший панихиду в англиканской церкви Святого Фомы, считал, что ей на пятнадцать лет меньше, и в своей проповеди сокрушался, что мисс Грин была отнята у своих друзей в расцвете сил… Такая молодая, вечно молодая!

Но Белль ошибалась, думая, что с памятью о ней покончено.

После кончины Белль родители Нины Тейлор Бюше не стали портить репутацию дочери, распространяя историю о романе Нины с племянником той, кого им хватало низости называть «черной шлюхой Моргана». Так что результаты расследования об афроамериканском происхождении семьи Грин не вышли за пределы их кружка. Несколько газет в некрологах осторожно затрагивали этот вопрос. Но в пятидесятые годы никто не решался говорить об этом громко и внятно.

Одна из конкуренток Белль, Энн Хейт, великая библиофилка, трудилась, собирая сведения о ее прошлом.

Через тринадцать лет, прошедших после смерти мисс Грин, Энн спросила у их общего друга, Дэна Томпсона, нет ли в его ежегоднике бывших студентов Гарварда, где Дэн и сам учился, некоего Ричарда. Она сказала, что Белль должна быть третьим ребенком этого Ричарда и что она вроде бы родилась в 1883 году в Александрии, в Виргинии.

В письме, датированном 1963 годом, Энн уточняла, что получила эти сведения от жены Рассела Грина.

Вероятно, Дэн не ответил, потому что в коллективном труде Notable American Women («Известные американские женщины»), где Энн Хейт в 1971 году выступила соавтором одной из статей, об этом Ричарде речь уже не шла. В остальном были указаны должные дата и место рождения мисс да Коста Грин.

Болезнь помешала Энн Хейт завершить биографические изыскания. Она умерла в 1977 году.

Только в 1999 году историк Джин Строуз, собирая сведения о жизни Дж. П. Моргана, выяснила подлинные дату и место рождения Белль – 26 ноября 1879 года, Вашингтон, – и рассказала о ее родстве с Ричардом Т. Гринером в книге, посвященной великому финансисту.

Пришлось ждать еще три года – до 2002-го, когда Майкл Маунтер, докторант из Университета Южной Каролины, защитил исчерпывающую диссертацию о Ричарде Теодоре Гринере. К сожалению, эта работа не опубликована.

Наконец, в 2007 году наступила развязка: вышла первая биография Белль да Коста Грин, автор которой, Хайди Ардиццоне, благодаря работе в архивах окончательно подняла завесу над тайной.

В целом пройдет более полувека, прежде чем слух превратится в уверенность и откроется правда.

Но какая правда? Тайны судьбы Белль Грин далеко не разъяснены. И приключение продолжается…

На рассвете холодного зимнего утра 2009 года предприятие по сносу зданий разрушает лачуги в одном из самых нищих кварталов в южной части Чикаго. Руководитель маленькой бригады, рабочий афроамериканского происхождения по имени Руфус Макдональд, входит в дом, чтобы в последний раз оглядеться перед тем, как сесть в свой бульдозер. Дом прогнил, окна разбиты, двери сорваны, балки источены термитами. Все остальное разграблено сквоттерами. Спасать нечего. И все же Макдональд поднимается наверх и там, посреди комнаты, видит облепленный наклейками пароходный чемодан. «Здесь кое-что есть!» – орет он. Его коллеги кричат ему снаружи, что они уже все осмотрели. Он все же открывает чемодан. Кипа старых бумаг на разных языках, документы с грифами официальных учреждений, карточки члена ассоциаций, несколько книг… Почти бездумно он сгребает в охапку все, что можно удержать, возвращается к своему грузовику и распихивает находки по сумкам, с которыми ходит за покупками. Снова садится в бульдозер и едет.

Жене, потребовавшей, чтобы он выбросил две грязные сумки, валявшиеся в кухне, он отвечает, что сегодня же отнесет их букинисту.

Последний опознает диплом Гарварда 1870-х и другой, выданный Университетом Южной Каролины в 1876 году. Ему удается даже разобрать имя человека, получившего этот диплом: некий Ричард Теодор Гринер. И это имя ему о чем-то смутно напоминает…

Три года спустя, в марте 2012 года, Chicago Sun-Times публикует статью известного журналиста с заголовком: «До мурашек: невероятное открытие на чердаке в Саут-Сайде».

К этому времени букинист, которому Руфус Макдональд принес свои находки, разузнал о Ричарде Гринере: первый черный студент Гарварда, первый черный преподаватель Университета Южной Каролины, первый черный адвокат, добившийся подтверждения диплома Верховным судом южного штата. И первый черный американский консул, работавший во Владивостоке. А заодно – отец знаменитой директрисы Библиотеки Моргана. Что же касается пароходного чемодана, вероятно, речь идет о том, который Гринер привез из России и который пропал, как он думал, во время большого пожара в Сан-Франциско в 1906 году. Каким образом чемодан оказался в этом доме, не соответствовавшем ни одному из адресов Гринера? Тайна. И какие сокровища он в себе скрывал? Какие реликвии были растерзаны бульдозером?

Макдональд пытается продать свою находку. Его добычу оценили более чем в сто двадцать тысяч долларов, эта сумма позволила бы ему заплатить за образование детей. Продать, да. Но кому и каким образом? У него не было никакого опыта общения с миром библиофилов.

В 2013 году Университет Южной Каролины покупает документы, выданные его ректоратом, и платит за них Макдональду пятьдесят две тысячи долларов. Переговоры с Гарвардом по поводу остальных бумаг и, в частности, диплома первого черного студента в его истории оказываются более трудными.

Руфус Макдональд, озлобленный выказанным ему презрением посредников Гарварда и их смехотворным предложением – семь с половиной тысяч долларов за все, – заявил, что намеревается все сжечь… Прощай, память о господине Гринере!

Его слова подхватила пресса, осуждающая это возмутительное предрешенное уничтожение. Макдональд защищается, объясняя, что у него нет никакого другого способа пробудить интерес у ценителей.

В конце концов он решается доверить свой клад аукционному дому в Чикаго. Несмотря на то что заявления сделали ему рекламу, диплом Гринера уйдет к анонимному покупателю, не имевшему соперников в зале, всего за двенадцать с половиной тысяч долларов.

Разочарование Макдональда будет тем более жестоким, что диплом в конце концов окажется в архивах Гарварда – его передадут в дар от анонимного покупателя или посредством иной комбинации.

В одном мы можем быть уверены: Ричард Гринер станет одним из тех, кто прославил университет, и его портрет работы Стивена Койта вскоре пополнит галерею великих людей Гарварда в Анненберг-холле.

Университет Южной Каролины в долгу не останется: в феврале 2018 года он воздвигнет в кампусе памятник высотой в два метра семьдесят четыре сантиметра: великолепную статую Ричарда Гринера.

Сага на этом не заканчивается, потому что Руфус Макдональд продолжает распродавать свои трофеи до 2018 года.

Теперь за них отчаянно торгуются в самых престижных аукционных залах страны. И душа некоей Белль да Коста Грин, страсть, с который та билась за вожделенные манускрипты, похоже, вдохновляет коллекционеров, оспаривающих друг у друга память о ее отце. Пресса теперь постоянно соединяет их имена, направляя свет софитов на их связанные между собой судьбы.

Оба они, каждый на свой лад, олицетворяют сражения афроамериканских интеллектуалов за то, чтобы достигнуть равенства перед знаниями, правосудием и свободой.

Библиотека Моргана, которая никогда не переставала пополнять коллекции и предлагать публике великолепные выставки, подхватит эстафету, подготовив большую ретроспективу, посвященную Белль да Коста Грин. Фасад построенного в 1903–1905 годах Чарльзом Ф. Маккимом беломраморного дворца с его львицами, статуями и бронзовыми дверями уже отреставрирован. Его сады вскоре будут восстановлены. В новом корпусе, возведенном в 1928 году на месте особняка покойной матери Джека Моргана, разместятся новые выставочные пространства. Как и в третьем здании, спроектированном великим архитектором Ренцо Пьяно и вместившем в себя помимо прочего новый читальный зал и просторные запасники.

Все эти обновления увековечивают память о женщине, стремившейся сделать Библиотеку Моргана современной, и библиотека лелеет ее память. В книжной лавке при музее продаются открытки с ее фотографией, сделанной бароном Мейером, ее портрет работы Эллё украшает сумки. А ее изображение, датированное 1912 годом, – терракотовая голова Белль да Коста Грин работы скульптора Джо Дэвидсона – стоит на почетном месте в Северной комнате, для хранителей оставшейся «кабинетом Белль».

В 2024 году, по случаю сотой годовщины открытия Библиотеки Моргана для публики, представлена ее деловая переписка с крупными книготорговцами и учеными – все архивы библиотеки, которые она никогда и не думала сжигать. Рассказана история ее охоты времен золотого века американских коллекций. Выставлены все трофеи, которыми отмечена ее жизнь. А ее шестьсот одиннадцать писем Бернарду Беренсону отсканированы, тексты набраны и выложены в интернет.

В этом великая и дерзкая женщина, решившая посмеяться над потомками, стерев свои следы, потерпела неудачу. Ее гений и ее творение оказались сильнее забвения и будут жить.