Был десятый час вечера. Слегка прихрамывая, Григорий Афанасьевич шел берегом моря.
В сандалиях на босу ногу, в измятых парусиновых брюках и в парусиновом пиджаке ему было легко и просторно. В карманах лежали московские папиросы «Казбек», чистый носовой платок. И он был один. Что еще нужно отставному полковнику, доживающему свой срок в южном доме отдыха?
Возле столовой, за балюстрадой, по бетонной площадке шаркали под радиолу мужчины и женщины. Так они будут шаркать и шаркать до самого отбоя, до тех пор, пока не погасят фонарь.
Впереди чернел Карадаг. Григорию Афанасьевичу казалось, что он различает в темноте отроги и скалистый хребет, хотя то, что он принимал за хребет, было уже небо. Море тоже едва угадывалось, и неизвестно было, где кончается черная вода и начинаются черные небеса.
Григорий Афанасьевич приезжал в Крым второй год подряд. Он любил соленый воздух лукоморья, грохот волны и раскаленную солнцем гальку. Его тянули сюда и воспоминания: лет тридцать пять назад он привозил в эти места жену Леночку, и они целый месяц прожили под солнцем, как дикие мартыны, без денег и без крова. Они лазали воровать цветы на соседнюю дачу, забирались на Святую гору и пели на могиле татарского проповедника: «Долой, долой монахов, долой, долой попов!» Заводилой, конечно, была Лена. С тех пор она сильно сдала, теперь сидит дома, в Малаховке, сажает цветы и поливает грядки. Недавно пошла на рынок в его пиджаке, бренчащем орденами и медалями… Григорий Афанасьевич улыбнулся. Он уверен, что и сейчас, уходя на рынок, она прячет ключ в условное, известное только им двоим место — под верхний наличник. Сказывается привычка думать о муже.
Второй раз Григорию Афанасьевичу пришлось быть здесь в горячие годы войны. Осенней штормовой ночью он высадился с десантом на крымскую землю и чуть не сложил под Эльтигеном свою бритую голову.
И вот теперь, уже на склоне лет, второй год подряд он приезжает сюда, в дом отдыха железнодорожников. Путевку ему достают по обменному фонду. Людей, не имеющих отношения к Министерству путей сообщения, здесь считают чужими и называют «обменный фонд». Чужим считают и Григория Афанасьевича и опасливо смотрят на его серое, как пемза, лицо и на привычно сжатые командирские губы.
Медленно шагая, Григорий Афанасьевич зашел далеко. Вокруг было пустынно и тихо. Впереди мигала яркая точка — то ли фонарь на горе, то ли звезда на небе.
У воды смутно белела женская фигура. Он остановился и спросил:
— Нина?
— А то кто же… — послышался ответ.
Хотя было темно, он ясно представил себе худую фигурку Нины, ее ситцевое платьице, пятнами прилипшее к мокрому телу.
Он чувствовал, что она дрожит. «Простудится», — подумал он укоризненно и собрался сделать замечание, но Нина отгадала его мысль.
— Ничего, — сказала она, разыскивая босой ногой туфлю. — Во мне жару много!
Ему не казалось странным, когда Нина угадывала, что он собирался сказать. Нина была единственным человеком, с которым он здесь дружил и беседовал. Их связывало давнишнее знакомство, еще с войны. В сорок третьем году он утащил ее прямо из-под носа у немцев. Правда, сам Григорий Афанасьевич забыл это событие — мало ли что бывало на войне, но в прошлом году, когда впервые приехал в дом отдыха и пришел в столовую, Нина (она работала официанткой) от неожиданности чуть не уронила тарелки. Она сразу узнала его. Это было удивительно: во время боев под Эльтигеном ей было лет пять, не больше. А еще удивительней было то, что она помнила подробности, о которых не подозревал и Григорий Афанасьевич. Она вспоминала, например, что, когда по ним стреляли, он надел ей на голову свою каску.
— Честное комсомольское! — говорила Нина. — А когда вы упали, она с меня слетела и потерялась…
— Не может быть! — удивлялся Григорий Афанасьевич.
Ничего этого он не помнил. Помнил только, что в глазах плавали красные круги и губы высохли до того, что их можно было отколупывать, как яичную скорлупу. А может быть, помнил и еще что-нибудь, но скрывал, потому что слушать об этом от Нины было приятней.
Впрочем, Нина относилась к нему без особенного почтения. Вместе с подружками-официантками она подтрунивала над ним и называла его «обменный фонд»…
Нина нашла туфлю, достала из нее часики и, прыгая на одной ноге, обулась.
— Поедешь? — спросил Григорий Афанасьевич, подразумевая ее поездку в Харьков, в заочный техникум, и уверенный, что она поймет его.
— А как же! Поеду, — на лету поняла Нина. — Вы домой?
Так происходило каждый вечер. К половине десятого Нина убирала столы и бежала на любимое место «окунаться». К тому времени, когда она причесывалась, с неизменной офицерской точностью появлялся Григорий Афанасьевич.
Они пошли рядом.
— Идемте верхней тропкой, — предложила Нина.
Григорий Афанасьевич догадался, что ей хочется танцевать, и согласился.
Нина хорошо видела в темноте. Она подала ему руку и повела вверх по крутому склону. Светло было только на площадке между акациями и балюстрадой; дальше свет фонаря не пробивал темноты, и издали казалось, люди толкутся, как мошкара в светлом шаре, погруженном на дно крымской ночи. Музыка слышалась громче. Слышней и четче шаркали подошвы по бетонной площадке: «чик-чик, чик-чик» — словно работала паровая машина.
Нина вошла в полосу света. Музыка кончилась. Девчата столпились возле затейника, заспорили, какую пластинку ставить.
— Поставь «Пальчики», — просила Нина. — «Пальчики» поставь…
Затейник отдавал предпочтение местным жителям.
Радиола запела:
Пары начали разбираться. «Чик-чик» — зашаркали по бетону туфли.
пела радиола.
На площадке становилось все тесней и плотней, а Нину никто не приглашал.
Она стояла под фонарем, стараясь делать вид, будто ей совершенно безразлично.
К сожалению, так бывало довольно часто.
И хотя внешне полковник в отставке оставался невозмутимым, он в таких случаях расстраивался и обижался.
«Молодые люди, а никакого вкуса, — ворчал он про себя, как старуха. — Ничего не понимают… Конечно, сбоку на нее будешь смотреть — ничего не увидишь. А ты имей терпение, дождись, когда она повернется и взглянет на тебя двумя глазами».
Действительно, в профиль Нина казалась некрасивой, но когда она смотрела в упор своими продолговатыми черными глазами, в ней угадывалось что-то неуловимо привлекательное, яркое, восточное. Отец ее был татарин, мать — русская. И имени у нее было два: одно — русское, другое — татарское, нежное: Найле.
Среди других танцевала чрезвычайно высокая Надежда Борисовна. Она работала в техникуме, куда Нина собиралась подавать заявление. Григорий Афанасьевич просил ее присмотреть за Ниной в Харькове. Надежда Борисовна согласилась. Через три дня у нее кончался срок, и она предложила забрать Нину с собой.
Григорий Афанасьевич был благодарен Надежде Борисовне, но сегодня сердился и на нее.
«Удивительно, — думал он, глядя на ее лицо с густо накрашенным ртом, то и дело мелькающее над головами танцующих. — Ее приглашают, а Нину нет… А что она такое против Нины…»
— Я и не хочу танцевать, — сказала Нина. — Народу много, только ноги давить.
Она снова угадала его мысли. Ей было неприятно и совестно.
«Сама виновата, — подумал он сердито. — Зачем натянула джемпер? Зачем лаковый пояс? Чтобы выдавались груди? Очень красиво!..»
Нина угадала и это.
— Я пойду, ладно? — сказала она, виновато взглянув на него снизу вверх продолговатыми черными глазами.
Ему стало жаль ее, и он проговорил примирительно:
— Спокойной ночи, Найле.
На следующий день перед ужином Григорий Афанасьевич, как обычно, пошел на волейбольную площадку. Там собиралось почти все пестрое население дома отдыха, множество игроков и еще больше зрителей. Приходила Надежда Борисовна, приходил профессор — специалист по тепловозам, иногда забегала Нина.
Большинство играть не умело. Профессору кричали: «Мазила!» Он виновато улыбался и бегал за мячом в колючий кустарник.
Надежда Борисовна никак не могла постичь премудрости перехода и не понимала, что значит перемена подачи. Однако это не мешало ей спорить, волноваться и после каждого удара спрашивать: «Какой счет?»
Ежедневно часов в шесть вечера появлялись местные — два парня и девушка. Они втроем приезжали на одном велосипеде. Это были ловкие, дочерна загоревшие люди, рабочие соседнего совхоза. Их называли «три мушкетера». Скрестив сильные руки, они с непроницаемыми лицами смотрели на бестолковую игру и, дождавшись очереди, вступали на площадку.
Прежде всего мушкетеры проверяли высоту сетки. Потом сетку испытывали на упругость. Потом надували и перешнуровывали мяч. Мушкетерша Муся заново прочерчивала границы площадки.
Когда приготовления заканчивались, самый высокий мушкетер командовал:
— Михаил — на третий номер… Муся — на четвертый. Нина — на подачу.
Профессор в полосатой пижаме жалобно смотрел на капитана. Тот медленно произносил:
— Пижама — в угол.
И низко над сеткой пролетал первый «крученый» мяч.
Но еще интересней становилось на волейбольной площадке, когда приходил Павел Евгеньевич — долговязый, слегка полысевший человек с длинной шеей и большим кадыком. На вид ему было немногим больше тридцати лет. Он приехал из Ленинграда на собственной «Волге» и остановился в пансионате. Ходил он в шелковой рубашке с короткими рукавами, которую называл «бобочкой», в тщательно отглаженных зеленых брюках и в соломенной шляпе с лентой. За лентой всегда торчало что-нибудь смешное: то куст полыни, то куриное перо.
Павел Евгеньевич играл во что угодно с утра до поздней ночи: со студентами — в шахматы, с парикмахером — в шашки, с осводовцами — «забивал козла».
Когда бы его ни позвали играть, он поднимался и говорил:
— Я, как пионер, всегда готов!
Очень быстро Павел Евгеньевич перезнакомился со всем пляжем. Играл он весело, с шалостями и тихие игры всегда превращал в шумные. Его называли Пашей и взрослые и ребята. Держал он себя со всеми одинаково просто, приветливо, и только стороной можно было узнать, что этот долговязый шалун — известный научный работник, даже лауреат, автор трудов по меченым атомам.
Сегодня мушкетеры играли с какими-то новыми, белокожими людьми, а Паши еще не было.
Специалист по тепловозам сообщил, что вновь прибывшие — две супружеские пары, что все они четверо — строители железной дороги Тайшет — Лена, что одного мужа зовут Гоша-седой, а другого — Гоша-рыжий и что, самое главное, они один раз уже выиграли у самих мушкетеров!
Игра шла красиво, бесшумно. Мяч подолгу не подпускали к земле. Надежда Борисовна обижалась, что ее игнорируют, и Гоша-рыжий иногда пасовал ей, заранее мирясь с потерянным очком.
— Нинка! — закричал капитан мушкетеров. — Быстрей! Наших бьют!
К площадке шла Нина.
Она посмотрела на Григория Афанасьевича и надулась.
«Ну так, что ли?» — обиженно и виновато спросили ее продолговатые черные глаза.
Он сразу заметил, что на ней нет лакового пояса,
— Сними часы, — проворчал он добродушно.
Нина отстегнула ремешок, нацепила свои теплые часики на его полную волосатую руку и с разбегу, как в холодную воду, бросилась на площадку.
Играла она прекрасно. Хотя счет был безнадежен и стоять приходилось против солнца, Нина делала все, чтобы помочь своей команде. Заметив слабое место, она стала подавать на Надежду Борисовну и этим коварным приемом заработала шесть очков. Счет постепенно выравнивался. Сибиряки заволновались, стали поругивать ни в чем не повинных жен и требовать от Надежды Борисовны, чтобы она принимала мяч «на пальчики».
Вскоре им снова удалось вырваться. Оставался единственный завершающий удар — и местные чемпионы с позором полезут под сетку.
Низко пролетел «крученый» мяч. Его приняли, навесили на Нину. Она выгнулась упругой скобкой, в воздухе свистнула ее длинная рука, и молниеносный, почти невидимый удар послал мяч в ноги противнику.
Довольная Нина словно невзначай стрельнула глазами в сторону Григория Афанасьевича: видел ли он, оценил ли?
— Вижу, вижу, — добродушно ворчал Григорий Афанасьевич, и Нина чувствовала, что он любуется ею, и была счастлива.
Она не переставала удивляться, зачем такой солидный, проживающий в Москве человек ради нее рисковал жизнью. Что она такое по сравнению с ним? Нина со страхом подозревала, что и ногу ему испортили из-за нее. Несколько раз она пыталась выяснить, когда его ранили, но бывший полковник отшучивался и уводил разговор от войны.
В его присутствии Нина всегда настораживалась, как лесная птица. Иногда нервное напряжение становилось невыносимым; в такие минуты она могла безошибочно определить, как он о ней думает — хорошо или плохо.
А думал он почти всегда хорошо, и за это Нина любила его. Ей всегда хотелось сделать для него что-нибудь нужное, важное.
Но что она могла сделать, такая никчемушка?
Быстрей обслуживать посетителей в столовой, быть вежливой и внимательной к отдыхающим да стараться лучше всех играть в волейбол — вот все, что было возможно.
«Поеду в Харьков, поступлю в техникум, тогда поглядим…» Нина стала думать, что будет, когда она кончит техникум, но вовремя спохватилась: прямо на нее летел мяч.
Нина похолодела. Проворонить очко при Григории Афанасьевиче!.. Ужас! Собравшись в один тугой мускул, она ловко достала мяч и, довольная, взглянула на Григория Афанасьевича.
Она взглянула на него и застыла от неожиданности: он смеялся.
Смеющимся она не видела его почти никогда. Но сейчас он смеялся, колыхаясь всем своим большим, грузным телом.
Ничего не понимая, Нина осмотрелась. Все вокруг хохотали. Сняв очки, смеялся профессор. Надежда Борисовна заливалась, как маленький ребенок.
«Неужели надо мной?» — испугалась Нина.
— Что наша жизнь? Игра! — послышалось откуда-то сверху.
Она обернулась.
На суку шелковицы сидел Паша и любовался всеобщим весельем.
Вскоре все выяснилось. Оказывается, он пришел со своим мячом, бросил его Нине, и несколько секунд возбужденные волейболисты играли двумя мячами.
— Паша, к нам! К нам, Паша! — кричали с обеих сторон.
Он спрыгнул на площадку, громко возвестил: «Счет ноль-ноль», — и началась потеха.
— Беру-у-у! — дико кричал Паша, устремляясь к мячу, летящему в аут. Он поднимал пыль, опрокидывал скамейку, падал на зрителей, и мяч сбивал с него соломенную шляпу.
Он резвился, как маленький ребенок: то метался по площадке, расталкивая игроков, то замирал, растопырив ноги, в позе индийской танцовщицы, то с вытянутым лицом подходил к сетке и спрашивал упустившего мяч профессора: «Как ваша фамилия?», то примерялся подавать «бомбу» и посвящал эту свою особенную подачу Надежде Борисовне, с которой уже был знаком и однажды ходил в горы.
— Какой счет?! — кричала Надежда Борисовна счастливым голосом, но все смеялись, и никому не было никакого дела до счета.
Всеобщее веселье нарушилось внезапно.
После долгих попыток профессору удалось поднять мяч над сеткой. Развеселившимся мушкетерам представился случай показать свое искусство. Капитан ударил изо всей силы, а Надежда Борисовна попыталась принять страшный мяч, как ее учили, «на пальчики».
Раздался стон.
От сильной боли Надежда Борисовна присела на корточки.
— Трите к носу, Надя, — посоветовал Паша, — все пройдет.
— Довольно паясничать! — оборвала его Надежда Борисовна. — Мне сломали палец.
Игру остановили. Все столпились вокруг пострадавшей. Выяснилось, что палец не сломан, только растянуты сухожилия. Но тут же обнаружилась другая беда: приседая, Надежда Борисовна неловко подвернула ногу и сломала каблук.
— Боже! И каблук сломали, — тихо и беспомощно произнесла Надежда Борисовна. — Что же это такое?
— Я извиняюсь, — произнес капитан мушкетеров гордо.
— И это называется дом отдыха? Это называется отдых?
— А я говорю, извиняюсь, — повторил мушкетер сердито.
— Мы оплачиваем путевки, — дрожащим от слез голосом продолжала Надежда Борисовна, — едем за тысячу километров отдыхать, укреплять нервы, а местные босяки нахально лезут на нашу площадку и в довершение всего ломают руки… Да какое они имеют право! Гнать их надо отсюда!.. Гнать!..
Мушкетеры молча направились к велосипеду.
— Куда вы?! — всполошился профессор. — Ей напекло голову… Муся, куда вы?
Но мушкетеры были непреклонны. Они посадили Мусю на раму и уехали — трое на одном велосипеде.
— Это неприлично, — произнес профессор, багровея. — Это низко, Надежда Борисовна!
— А руки ломать прилично? Это наша площадка! Наша! Дом отдыха наш, значит, и площадка наша! Мы, если хотите знать, и площадку оплачиваем! А тут приезжают по обменному фонду…
Что этим хотела сказать Надежда Борисовна, неизвестно. Нина подошла к ней вплотную и проговорила, сверкнув глазами:
— Вы перейдите на другой столик. Я вам подавать не буду.
Надежда Борисовна тупо посмотрела на нее сквозь слезы. Потом сняла туфли и ушла в чулках, жалкая, несчастная.
— Нехорошо, Нина, — упрекнул ее Григорий Афанасьевич.
— А мне все равно. Пусть хоть уволят — подавать ей не буду. Наше… Ваше… Противно слушать!
Она попробовала надеть часики, но пальцы дрожали, и ничего не получалось.
— Все равно нехорошо, — повторил Григорий Афанасьевич, поднимаясь, чтобы помочь ей застегнуть ремешок.
Нина капризно дернула плечом и отошла. Это была ссора.
Григорий Афанасьевич улыбнулся и, слегка прихрамывая, отправился умываться.
Пока Нина орудовала с неподатливым ремешком, подошел Паша. Во время скандала он не терялся и тут же успел сыграть в двадцать одно на пальцах.
— Молодец! — сказал он. — Как вас звать?
— Нина! — по инерции сердито бросила она, не оборачиваясь.
— А по фатеру?
— Что? — оглянулась Нина.
— По батюшке.
— Юсуповна. — Нина вопросительно посмотрела на Пашу и оттянула книзу джемпер.
— Так. Нина плюс Юсуповна, — повторил Паша. Он медленно и подробно осмотрел ее и спросил: — Почему я вас не замечал раньше?
Он собирался сказать еще что-то, но издали послышались звуки гонга, призывающие к ужину. Нина ахнула и побежала в столовую.
После ужина Григорий Афанасьевич почитал газету «Медицинский работник», которую в большом количестве выписывала администрация дома отдыха, поднялся с постели, запер комнату, положил ключ на верхний наличник и вышел прогуляться.
Как всегда, он пройдет берегом, дойдет до мыска, где купается Нина, немного с ней поболтает и вернется назад. Он вернется в комнату, посмотрит, нет ли на стене сколопендры, и с чувством острого одиночества уляжется на новую, щелкающую сеткой казенную кровать.
Таких вечеров осталось три. Потом он уедет на поезде домой и вряд ли когда-нибудь попадет сюда еще. Сердце пошаливает, надо лечиться в Кисловодске, а лучше всего доживать век дома, в Малаховке.
«Как там моя старуха? — думал Григорий Афанасьевич, шагая берегом моря. — Как яблоньки? Наверное, весной зацветут. Надо поправлять забор, добывать гвозди, олифу, штакетник».
Ночь была светлей, чем вчера. Наружный кант огромного, вполнеба, облака постепенно становился мутно-белым, словно раскаляясь изнутри лампами дневного света; причудливые очертания его обозначались все ясней и отчетливей, и, наконец, ровный яркий диск луны, окруженный опаловой туманностью, важно выдвинулся на чистое место, и через все море, от самого горизонта, к ногам Григория Афанасьевича легла ослепительная лунная дорожка.
Но мысли его были уже дома, и он смотрел вокруг словно из домашнего окошка, как будто это были не горы, а воспоминания о горах, не море, а воспоминание о море. Так же издали, словно из Малаховки, он размышлял о Нине. По сравнению с прошлым годом она заметно повзрослела, желания ее стали смелей и определенней. И не трудно было угадать, о чем она думала чаще всего. Она думала: «Не бойся: тебе не придется краснеть за меня. Вот увидишь: я буду достойной и тебя и этого прекрасного мира, в который ты вынес меня из огня и праха». Конечно, она думала не так вычурно и не такими смешными словами, но суть была эта.
Как и вчера, возле столовой горел фонарь. Там играла радиола и танцевали.
Григорий Афанасьевич шел все дальше. Берег был пустынен. Море накатывало легкую волну, тихо перебирало гальку.
Он свернул влево, вышел к мыску и остановился в недоумении.
Нины не было.
Это пустяковое обстоятельство озадачило его чрезвычайно, будто с привычного места исчезла не Нина, а по крайней мере гора Карадаг.
«Ну-с, что будем делать?» — подумал Григорий Афанасьевич и вопросительно посмотрел на лунную дорожку. Он немного постоял, ожидая чего-то, и, ничего не дождавшись, повернул назад.
И как только повернул назад, увидел Надежду Борисовну. Она шла быстро, изо всех сил, словно нарочно торопилась устать.
Поравнявшись с ним, она остановилась, достала из сумочки сигарету, начала торопливо разминать ее. Она была чем-то возбуждена. Худое лицо ее с черными в лунном свете губами выглядело измученным.
— Библейская красота! Правда? — сказала она, привычно окидывая взглядом выбеленные луной, оцепеневшие в неудобных позах скалы Карадага и торчащие из воды камни.
— Библии не читал. Не знаю.
Она поняла, что Григорий Афанасьевич не расположен к разговорам, и, не меняя тона, спросила:
— Скажите, полковник, почему вы все такие ничтожества?
— Кто все?
— Вы. Нынешние мужчины. Возьмите Толстого, Тургенева… Как они ценили красоту! Как боготворили! А теперешние?.. Хотя бы элементарная благодарность…
— Камни не нуждаются в благодарности, — сказал Григорий Афанасьевич.
— Какие камни? Посмотрите, во что вы превратили женщину? Ни глубины чувства, ни страсти…
— А вам зачем?
— Что?
— Страсть.
— Вы спрашиваете, как… — она помедлила, ища сравнение, — как юный пионэр.
— Пионэр, пионэр! — проговорил Григорий Афанасьевич, рассердившись оттого, что слово «пионер» она произнесла как-то по-английски. — Домой вам ехать пора, Надежда Борисовна.
Она невесело усмехнулась.
— Так… Мне домой, а вам купаться с молодыми татарочками?
Григорий Афанасьевич вздрогнул.
— Что? — спросил он беспомощно.
— Не прикидывайтесь! Стареете, полковник, — сказала Надежда Борисовна и ушла.
Григорий Афанасьевич долго стоял ошеломленный. Сердце его колотилось. На голове выступил пот.
— Замолчите! — вдруг громко произнес он в темноту.
Ему захотелось поскорей бежать отсюда, бежать домой, в Малаховку. Он поднялся на откос и пошел верхней дорожкой, мимо зарослей ежевики и дикой мальвы. «Ну вот, теперь не уснуть, — подумал он. — Черт знает что такое!» Быстрая ходьба утомила его и несколько успокоила. На танцевальной площадке опять играли «Двадцать пальцев-крошек» — очевидно, пластинка нравилась.
«Если бы мне было двадцать лет, мне бы тоже нравилось», — подумал Григорий Афанасьевич.
Танцевали двумя кругами. В широком, наружном, двигались новички и начинающие, здесь были и сибиряки с женами. Внутри, в малом кругу, выделывали замысловатые фигуры опытные танцоры.
пела радиола.
Григорий Афанасьевич прошел было мимо, как вдруг ему показалось, что во внутреннем кругу мелькнул джемпер Нины. Сквозь неплотный строй зрителей, лущащих тыквенное семя, он пробрался вперед. Да, это была Нина.
Вот оно что! Он понял причину возбуждения Надежды Борисовны и покачал головой: Нина танцевала с Пашей.
Хотя мешали мелькающие пары, он успел заметить, что Паша танцевал хорошо. Паша вел Нину осторожно, заранее угадывая свободное пространство в изменчивом людском лабиринте. Белый отложной воротничок «бобочки» прилично лежал на его пестром, в перепелочку пиджаке.
Григорий Афанасьевич смотрел на Нину и радовался. Наконец-то заметили девчонку! И не кто-нибудь, не какой-нибудь там мушкетер или осводовец, а ленинградец с умной головой и хорошим вкусом. Нинка-то! Вон как сияет, вон как — как новый двугривенный!
Пластинка кончилась.
— А теперь похлопаем сами себе! — воскликнул культурник. — Три, четыре!..
Все захлопали и засмеялись. И Нина хлопала громче всех.
— Очень хорошо! — сказал культурник.
Паша взял Нину под руку и повел к скамейке. Глаза ее сияли. Она посмотрела на Григория Афанасьевича в упор и не увидела его. Она прошла совсем близко, так близко, что он почувствовал, как от нее пышет теплым девичьим потом, и села, обмахиваясь носовым платком.
Музыка заиграла снова.
Паша шаркнул перед Ниной и слегка поклонился.
Она встала против него, стройная, сияющая, положила свой носовой платок в карман его пиджака и оттянула книзу тугой джемпер.
Григорий Афанасьевич смутился, словно подсмотрел что-то недозволенное, выбрался из толпы и пошел спать. Про Надежду Борисовну он забыл вовсе.
Утром его разбудил оглушительный гвалт ласточек. Он оделся, намотал на загорелую голову полотенце и вышел.
На пляже еще никого не было.
Из-за горных вершин струями, как вода из прижатого пальцами крана, били в разные стороны сильные непрозрачные лучи. Холодная малиново-синяя морская даль нетерпеливо дрожала в ожидании солнца, и среди волн мягко кувыркалось жирное тело дельфина. Вдруг все огромное море, из конца в конец, посветлело и вспыхнуло зеленым светом так ослепительно, что за дельфином следить стало невозможно. Над горами показалось солнце.
Вскоре появился старик садовник. Он скинул рубаху. Брюки упали с него сами. Бечевку, перехватывающую коричневую поясницу, он развязывать не стал, а вошел по колено в море и перекрестился. Потом намылился килом, деловито вымылся и ушел, бесчувственный к блистающей красоте утра.
— Погодка-то! — послышалось рядом. — Ультрафиолетовая!
Это были вчерашние сибиряки.
— Ну вот, — сказал Гоша-седой. — Я же говорил, что здесь мужской пляж. С женами сюда нельзя.
Григорий Афанасьевич лежал совершенно голый, закрыв лицо полотенцем. Татуировка времен гражданской войны была еще заметна: на груди — памятник с орлом, крестом и скалами, на левой руке — русалка. Русалка была без хвоста. Грубый, как шов электросварки, шрам отсек ей нижнюю часть. Глянцевая кожа шрамов почти не загорала, и следы ран, зашитых наскоро в полевых госпиталях, блестели на шоколадных ногах и на боку отставного полковника.
— Давнее? — почтительно спросил Гоша-рыжий не то про ранения, не то про татуировку.
— Давнее, — ответил Григорий Афанасьевич.
Подробнее он объяснять не стал, а сибиряки не стали расспрашивать. Конфузливо оголив свои бледные северные тела, они улеглись под солнышком и принялись спорить о трассе какой-то железной дороги.
Они говорили о крутых, затяжных уклонах, о южных склонах сопок, «плачущих» по весне, о гигантских валунах, летящих вниз с откосов и выбивающих оси из-под вагонов, о стальных рельсах, которые раскалываются от мороза, как стеклянные, о наледях, поднимающих опоры мостов. Они говорили о набирающей силу Сибири, и Григорию Афанасьевичу нравилось слушать уверенный разговор о будущем, за которое он отдал все свои помыслы и потратил жизнь, о том будущем, которое иногда казалось очень далеким, иногда недостижимым. И вот теперь, когда его одолели болезни и он ни на что не годен, — именно теперь это будущее неожиданно оказалось рядом, настолько рядом, что его можно услышать. Закрыть глаза и слушать… Ему, пожалуй, не суждено поработать в этом будущем. Ну так и что же! Вот Нина поработает… И Григорий Афанасьевич с благодарностью подумал о ней.
Когда сибиряки стали спорить о выгодах переменного тока для электрификации железных дорог, пришел Паша.
— Да, — сказал он, послушав. — Доходим до ручки. До предела познания мира. Скоро передадим вас по телеграфу. Не имя, не фамилию, а именно вас как такового. Тррык — и вы во Владивостоке. Однако будете ли вы от этого счастливей, никому не известно. — Внезапно глаза его загорелись. — Чур, пустую коробку мне, — быстро произнес он, увидев, что Гоша-седой закуривает «Люкс».
Кроме любви к играм, Пашу обуревала страсть, которая, собственно, и погнала его в Крым: он собирал прибрежные камешки. По словам Паши, коллекция его тянет уже свыше десяти килограммов. Все это добро хранилось в папиросных коробках, в квадратных, переложенных ватой ячейках. Поставщиками коробок были многие, в том числе и привыкший к «Казбеку» Григорий Афанасьевич.
Сибиряки тоже изъявили готовность снабжать Пашу коробками, и он в виде благодарности показал свежий улов, высыпав на ладонь разноцветные, слоистые, конопатые и прозрачные, как обсосанные леденцы, камешки.
— Смотрите, какая роскошь!.. Смотрите, халцедон! — приговаривал он, двигая камешки мизинцем. — Смотрите, сердолик… фернампикс!
Редким камням — любимчикам — Паша придумывал названия особенные: «карамболит», «карменсит»…
— А почему галька с дыркой называется «куриный бог»? — спросил Григорий Афанасьевич сонно. От нечего делать он иногда подтрунивал над Пашиной слабостью.
— У вас, полковник, пузо растет, — пошутил Паша в отместку.
— Это не пузо, — откликнулся Григорий Афанасьевич. — Это диафрагма.
И сибиряки, начавшие было робеть в присутствии молчаливого осанистого полковника, увидели, что он, в сущности, мягкий и добрый человек.
Так было всегда: как только появлялся Паша, вокруг становилось улыбчиво и мило. И после завтрака все четверо сошлись тут же, как закадычные приятели, на небольшую пульку.
Паша разделся, аккуратно сложил зеленые брюки и остался в каких-то особенных шерстяных плавках с кармашком. Был он до того худой, что, взглянув на него, Гоша-седой ткнул в бок своего приятеля и произнес:
— Смотри-ка!
— Да, — сказал Гоша-рыжий, — всю арматуру видать.
— Жертва фашистской оккупации, — сострил по своему адресу Паша.
Все засмеялись и сели за карты.
Предвкушая спокойное удовольствие, Паша устроился поудобнее, сложил по-турецки ноги. Однако покоя ему не дали. Подошел садовник, тот самый, который купался на заре, и спросил:
— Кто тут будет Павел Евгеньевич?
— Я буду Павел Евгеньевич, — сказал Паша. — А вы кто, герцог?
— Я с дома отдыха, — сказал старик, безучастно глядя на Карадаг. — Вам в двадцать четвертую комнату велели зайти.
— Надежда Борисовна? — спросил Паша. — Семь пик.
— Надежда Борисовна.
— А что случилось?
— Плохо им. Сердце заходит.
— Вот несчастье… Мои семь червей. С чего бы это?
— Кто знает? Перегрелись, видно.
Старик стоял и ждал, упорно глядя на Карадаг.
— Восемь пик, — сказал Паша.
— Пойдете? — спросил старик.
— Я физик, дедушка…
— Кто?
— Физик. А ей врача надо.
— Значит, не пойдете?
— Вот что… Вы могли меня не найти? Могли. Я вас очень прошу: скажите, искал — нигде не нашел.
Дедушка с удивлением досмотрел, как ловко он сдавал карты, и ушел.
— Может, прервемся? — предложил седой Гоша. — Может, что-нибудь серьезное?
— Нет, — махнул рукой Паша. — Буффонада… Один друг, физкультурник, меня учил: главное в отношениях со слабым полом — подход и отход. Подход у меня отработан идеально, а вот с отходом — хоть плачь. Вечно какие-нибудь осложнения.
Григорий Афанасьевич нахмурился и сказал громко:
— Пас!
— Два паса, в прикупе чудеса… — сказал Паша. — В наш атомный век любовь… как автомашина… Ужасно хочется ее иметь, а заимеешь — хлопот не оберешься.
Григорий Афанасьевич нахмурился еще больше. Сегодня Паша ему определенно не нравился. Правда, пляж мужской, но мало ли что… Удивительно, как Нина могла танцевать с ним весь вечер!..
— Как даме за тридцать — кончается демократия, начинается тирания, — продолжал Паша. — Лучше приручать какую-нибудь молоденькую, отличницу, дуреху с закрывающимися глазами, и водить ее искать камешки…
«Интересно, долго ли сибиряки смогут терпеть эту пошлятину?» — Григорий Афанасьевич взглянул на них украдкой. Те слушали как ни в чем не бывало.
«А может быть, так и надо? — Григорий Афанасьевич совсем сбился с толку. — Мало ли чего человек сболтнет за игрой!.. Может быть, это еще один признак старости. Стариковское чистоплюйство».
К ним снова приближался дедушка садовник.
— Ну что? — спросил Паша капризно.
— Велели прийти, — глядя на Карадаг, проговорил садовник. — А то, говорят, сама приду.
— Ты сказал, меня нету?
— Сказал.
— Ну?
— А оне говорят: «Здесь». — Дедушка упрямо смотрел на гору, как будто разговаривал не с Пашей, а с Карадагом.
— Да ты сказал, что искал и не нашел? Сказал или нет?
— Сходили бы. Плачут! — с внезапной силой раздражения и укора проговорил дедушка.
— Я больше не хочу играть! — Григорий Афанасьевич бросил карты. — Хотите — расписывайте, хотите — как хотите…
— Да, ничего не поделаешь. Придется кончать. — Паша поднялся и зазвенел пряжкой, натягивая брюки. — Вот, товарищи, — сказал он дружески-назидательно. — В наш атомный век нельзя связываться с дозревшими Фанерами Милосскими…
Паше показалось, что отставной полковник принимает его слова с холодком. Он спросил для проверки:
— У вас не освободилась папиросная коробка?
— Нет! — ответил Григорий Афанасьевич грубо.
Подошел культурник записывать желающих ехать катером на воскресную прогулку. Сибиряки записались сами, записали и жен. Рассеянно записался и Григорий Афанасьевич, но вскоре вспомнил, что через два дня ему уезжать, и пошел искать культурника, чтобы его вычеркнули.
Вечером Григорий Афанасьевич гулять не пошел, ночь спал плохо и явился в столовую одним из первых. Нина с подносом пролетала, как ветер. Глаза ее блестели, на шее метались новые, из крашеной ракушки бусы. Она, конечно, опять плясала с Пашей. Григорий Афанасьевич не доел судака — она даже не заметила.
Он вышел и стал у дверей как потерянный. Собака, которая каждый день откуда-то прибегала к завтраку, обеду и ужину, вопросительно посмотрела на него и отошла прочь. Он сел в теплое от солнышка плетеное кресло и стал ждать неизвестно чего.
На море гремели волны. Ветер сучил на дорожке жгуты из пыли. Раненая нога болела — к ненастью.
Григорий Афанасьевич сидел среди оставшейся после вчерашних танцев семечной шелухи и раздавленных окурков и тяжелым взглядом смотрел на крашенную известкой балюстраду. Здесь, среди дикой прелести гор и моря, аляповатое сооружение раздражало его и напоминало живопись базарного художника: такая же балюстрада, пруд и два лебедя с изогнутыми шеями, плывущие друг на друга. Он посмотрел на сверкающее море, представил себе двух — нос к носу — лебедей и сказал вслух:
— Черт знает что такое!
А ветер усилился, воздух пожелтел от пыли. Небо и все вокруг стало пепельным, как перед затмением солнца. Море гуще запестрело барашками. Птицы попрятались. Из столовой никто не выходил: очевидно, все позавтракали. И собака куда-то убежала.
Григорий Афанасьевич вспомнил, что не дал домой телеграммы, и отправился на почту.
Пройдя полпути, он увидел Нину. Она шла, то и дело пригибаясь, придерживая длинной рукой юбку.
Григорий Афанасьевич нагнал ее и спросил:
— Ты куда?
— В «Культтовары». Павел Евгеньевич велел купить детскую лопатку.
— Это зачем еще?
— Мы с ним завтра пойдем в Сердоликовую бухту. Искать карменсит.
— Какой такой карменсит?
— Камень.
— Нет такого камня.
— Павел Евгеньевич лучше знает, — возразила Нина. — Он собирает камешки, а вы — нет.
— Подожди, подожди… А как же Харьков?
— Я с ней не поеду. Ну ее!..
— Послушай, Нина…
Навстречу неслось пыльное облако. Они повернулись спинами к ветру. Желтый ветер плотными полосами просвистел мимо них. Переждав и отряхнувшись, они пошли дальше.
— Послушай, Нина… — снова произнес Григорий Афанасьевич.
Начать разговор было нелегко. Нина с самых ранних лет жила среди чужих людей. Чужие люди кормили ее, учили ее, были добры к ней, заменяли ей родителей. Чужим людям она привыкла доверять и доверяться. И убедить ее в том, что среди хороших людей попадаются и дурные, которым нет никакого дела ни до ее судьбы, ни до ее будущего, чрезвычайно трудно.
Главная же трудность была в том, что состояние, в котором находилась Нина, почти начисто исключало возможность здравых суждений с ее стороны: она воспламенилась внезапно, как будто плеснули бензин в тлеющий костер, и второй день ходила как заколдованная. Тем не менее Григорий Афанасьевич начал решительно:
— Как ты думаешь, хорошо живется Надежде Борисовне?
— Чего хорошего! — отвечала Нина. — Позапрошлый год на весь дом отдыха панику навела. Каустиком травилась.
— Каким каустиком?
— Состав такой, посуду мыть. Алюминиевую, конечно, нельзя. Алюминий темнеет. А простое железо очень даже хорошо. И ржавчина отходит.
— Это, наверное, каустическая сода.
— Не знаю. У нас называется каустик.
— Сокращенно — каустик. А по химии — каустическая сода.
— Может быть. Он накипь хорошо выедает.
«При чем тут каустик? — рассердился Григорий Афанасьевич. — Какой каустик?»
Небо за Карадагом дважды вспыхнуло.
— Пойдемте быстрей, — сказала Нина. — Гроза будет.
— Завтра, Нина, я уезжаю, — начал Григорий Афанасьевич, прибавляя шаг. — И прямо скажу, уезжаю в тревоге. Потому что у тебя началось это. — Так он назвал любовь, уверенный, что Нина поймет его. — Хорошо, если попадется тебе настоящий человек. Тогда ладно. А если помрачнением твоего ума воспользуется какой-нибудь поддельный хлюст, не верующий ни в бога, ни в черта, а в одни только меченые атомы?.. Который от скуки водит в горы крашеных дурочек искать какие-то там неведомые камешки. Переломит он тебя пополам и уедет на своей «Волге» в неизвестном направлении. А ты так и останешься отломанной половинкой и будешь ходить возле земной красоты, как чужая, да сбивать с толку людей своим горевым видом. Таких и без тебя много.
— А то нет, — сказала Нина. — Вон у нас Нюрка. Проводила время с одним отдыхающим. Он ей дал пятьсот рублей на аборт, а она купила пыльник. Дура, правда?
— Быть несчастной ты не имеешь никакого права! — раздраженно перебил Григорий Афанасьевич. — Тебе доверено делать интересную, замечательную жизнь. Мы тебя принесли к этой жизни и поставили к ней вплотную, лицом к лицу… Давай оправдывай и нас, стариков, и себя… Конечно, раз уж настигла тебя полоса, делать нечего — закон природы… Только смотри, чтобы это было не концом твоим и не позором, не горем, а чтобы это было началом — парадным входом в настоящую жизнь.
Над Карадагом снова сверкнуло, и где-то рядом, за забором, прогрохотал гром, длинно и разухабисто. И сразу, как по сигналу, на землю обрушился ливень. Белые отвесные струи со свистом летели с неба, сбивали сухие листья акаций и лепестки роз.
Поблизости надежного укрытия не было, и Нина, а за ней Григорий Афанасьевич, звучно шлепая по лужам, побежали вдоль забора. Забор был длинный, неровный, сложенный из плитняка, и кое-где в швах между плитами ухитрялась расти травка. Наконец забор кончился, и показался небольшой домик с деревянным крыльцом и железным навесом. У крыльца стоял старый эмалированный таз. Нина вбежала на крыльцо и прижалась к двери. Пощипывая мокрое платье, она попыталась отклеить его от груди, но ничего не получилось. Вскоре подоспел Григорий Афанасьевич. С крыши лило. Воздух сверкал зелеными вспышками, то справа, то слева грохотал гром. По направлению к морю бежал поток, расплетаясь внизу улицы на несколько ручьев. Таз ныл и стонал под ударами ливня, но все время оставался пустым: воду из него выхлестывало.
Минут через десять ливень оборвался. В наступившей тишине стала отчетливо слышна капель. Капало отовсюду: с крыши, с деревьев, с кустов, с с Нининого платья, капало на землю, на ступеньку, в таз. На небе появилось солнце — не то, которое было утром, а совсем другое — свежее, круглое, и все задымилось под его горячим светом: и земля, и камень, и к густым запахам промытого мира, слоями стоящим в воздухе, подметался оранжерейный запах солнечного тепла.
— Я, пожалуй, пойду, — сказала Нина.
— Ты все поняла, что я говорил? — спросил Григорий Афанасьевич.
Она посмотрела ему в глаза своими продолговатыми черными глазами, едва заметно кивнула, и Григорию Афанасьевичу почудилось, будто между ними снова установилось то безмолвное понимание, которое он считал уже безнадежно пропавшим.
— Вот и хорошо, незабудочка ты моя, — сказал он растроганно и полез за папиросой.
Коробка была сырая, но папиросы промокнуть еще не успели. Григорий Афанасьевич выбрал самую сухую, задумчиво стал разминать ее.
Нина встрепенулась и спросила быстро:
— У вас не освободилась коробка?
Он взглянул на нее с испугом, хотел что-то сказать, но губы его задрожали, он махнул рукой и пошел от нее быстро, прямо по лужам.
Короткий ливень не изменил погоды: ручьи сбежали в море, лужи высохли, и на улицах прибрежного поселка опять стало пыльно и жарко.
В столовой дома отдыха никто не заказывал лапшу с курицей: все требовали холодный, со льдом, свекольник.
Григорий Афанасьевич доедал второе, когда к нему подошла Надежда Борисовна.
— Знаете новость? — спросила она удивленно. — Нина-то ехать не собирается…
Он громко отставил стул, произнес раздельно:
— А какое мне, собственно, до нее дело?
И, не дождавшись сладкого, вышел из столовой.
Воспоминания о бесплодном разговоре с Ниной ни на минуту не оставляли его в покое. Он ругал себя. Он казнил себя с таким презрением, будто ему было известно о подготовленном преступлении, а он бездействует и скрывает от людей все, что знает.
«А что, если… что, если поговорить с Павлом Евгеньевичем? — внезапно пришло ему на ум. — С ним не то, что с Ниной, с ним можно начистоту, без церемоний. Уговорить, чтобы он оставил ее в покое, будет нетрудно. Ему ведь все равно».
И с полпути домой, без шапки, без палки, Григорий Афанасьевич, прихрамывая, зашагал в пансионат.
Паша хлопотал возле своей «Волги». Он достал из багажника термос и собирался куда-то идти.
— К рыбакам, «козла забивать», — деловито объяснил он. — Барабулька у них замечательная. Рекомендую запастись перед отъездом.
Они пошли по горячему шоссе. Было жарко. Подошвы приклеивались к асфальту. Пахло битумом.
— А без шапки неостроумно, — сказал Паша. — На пляже два случая солнечного удара.
Они свернули с шоссе и стали подниматься косой, извилистой тропкой. На склоне печально сохли бледные кустики дикой мальвы.
— Бедные цветочки, — сказал Паша. — В наш атомный век глуповато любить цветы. Смешно, а?
— Ничего смешного, — ответил Григорий Афанасьевич.
— А в Японии высшая награда — орден Хризантемы, — сказал Паша. — Красиво, а?
— Вот что, Павел Евгеньевич, — внезапно произнес Григорий Афанасьевич тоном приказа. — Прошу вас не обижать Нину.
Паша остановился. Григорий Афанасьевич тоже остановился и растерянно смотрел на своего спутника: фраза сказалась неожиданно для него самого.
— Ах, вон что!.. — проговорил наконец Паша. — Понимаю.
— Ничего вы не понимаете! Дело в том, что эта девушка мне дорога. И чтобы все было действительно понятно, вам придется выслушать, как мы высаживались на Керченском полуострове в сорок третьем году.
Всегда, когда Григорий Афанасьевич произносил эти слова, ему вспоминались осенняя ночь, тяжелая ночная вода, хлюпающая у борта перегруженного мотобота, десантники, стоящие так тесно, что невозможно поднять руку… Один за другим зажигаются бледные огни вражеских прожекторов. Чаще и громче бьют пушки. То справа, то слева встают высокие копны воды… А мотобот движется медленно. Луч прожектора упирается в плащ-палатки десантников, солдаты щурятся от неживого, холодного света. Со всех сторон грохочет артиллерия. Длинной цветной цепью летят трассирующие пули крупнокалиберных пулеметов прямо в упор, прямо в очи. А люди стоят плечом к плечу, вплотную друг к другу. И только когда стали высаживаться, разобрались, кто живой, кто мертвый…
Все это сейчас, через много лет, стояло перед глазами. Но разве можно рассказать так, чтобы Паша понял, как это было? Нет. Невозможно этого рассказать.
— Мы высадились и ударили по врагу, — сказал Григорий Афанасьевич. — Моя часть развивала успех по дороге на Камыш-Бурун. Мы почти дошли до дамбы. Но к утру сопротивление возросло. Подкреплений не было. Пришлось закапываться. Перебегая, я с ходу прыгнул в какой-то развороченный погреб и чуть не придавил живое существо. В погребе сидела девочка лет пяти и зашнуровывала ботинок. Понимаете, Павел Евгеньевич, с моря бьют корабли, с Керчи бьют немцы, с Тамани — наши, — вся земля встала на дыбы, а эта девочка сидит себе и зашнуровывает ботинок… Как будто так и надо… Как будто так и должно быть и будет всегда, и думать тут нечего, и бояться нечего…
Григорий Афанасьевич замолчал и махнул рукой. Он чувствовал, что не может связно передать Паше свои мысли. В висках у него стучало. Пот лил и за воротник, и висел на бровях и ресницах, носовой платок был мокрый до прозрачности… В сандалий попал острый камешек, но Григорий Афанасьевич не стал останавливаться. Он шел в гору, упрямо переставляя ноги, и следил, как медленно, толчками, передвигается по земле его тяжелая тень.
— Девочку звали Нина… Найле… Нина… Я спросил: «Где отец?» — «Пропал на войне». — «Где мать?» Она показала на домик метрах в пятистах от нас. Домик был маленький, из трубы шел дым. «Почему мать не спряталась?» — «Она готовит пироги с тыквой». — Григорий Афанасьевич засмеялся хрипло и нервно. — Пироги с тыквой… И в тот момент, понимаете, Павел Евгеньевич, в тот момент, когда мы смотрели на белый домик, ударил снаряд, и белый домик превратился в дым и пыль. И осталось от него гладкое место, как будто он был весь сделан из дыма и пыли…
Григорий Афанасьевич отчетливо помнит, как он взглянул тогда на Нину. Брови ее сошлись стрелкой, и она смотрела на него вопросительно. Потом скривила лицо, но не зарыдала, а заплакала, даже не заплакала, а захныкала, опасливо и тихо, будто боясь, что получит по затылку. Он сказал ей: «Ничего, ничего», и она послушно умолкла…
Григорий Афанасьевич сдул с бровей пот и посмотрел на узкую спину Паши. Жара мучила все сильней. В глазах то темнело, то светлело. Паша шел, опустив голову, словно выискивая разноцветные камешки.
— Ей было всего пять лет! — с силой бросая слова, произнес Григорий Афанасьевич.
Но слова летели мимо: пыльная соломенная шляпа, шелковая «бобочка», отлично отглаженные брюки на тощем заду по-прежнему оставались равнодушными.
— Вы не представляете, что там было, — настойчиво продолжал Григорий Афанасьевич. — Бесконечный бой — сплошной, непрерывный бой. Просочились автоматчики… Нас отсекли… Раненые сами оперировали друг друга. Солдаты таскали у мертвых патроны… Вы знаете, что такое воевать, когда нет второго эшелона? Когда за спиной вместо второго эшелона вода?.. К вечеру немного утихло. Сели думать. А тут снова артиллерийский налет. И живых положил, и мертвых потревожил, перепахал снарядами горку, повыбрасывал из могил… Решили подаваться назад, к берегу, к проливу…
Перед глазами поплыли бурая бесконечная гладкая степь, белые домики, горящие стога сена. И в ту же сторону плыли бледно-лиловые крымские скалы, голубое небо, море. Вспомнились алые сумерки, холодный степной ветер, поломанные снарядами вишни и яблони… Все это путалось с морем, с горами и плыло, и, чтобы избавиться от наваждения, Григорий Афанасьевич проговорил поспешно:
— Далеко я не ушел. Меня зацепил осколок… Проснулся ночью… Темно… Лежу в колючем бурьяне… Смотрю: Нина. Сидит, зашнуровывает ботинок. У нее были не шнурки, а электрические провода… Красные электрические провода… Немецкие… Военные… Она их продергивала в дырочки, а завязать не могла: пальцы были слабы… понимаете… слабы… пальчики…
Дорога шла в гору. Солнце пылало. Ноги одеревенели, и камешек в сандалии не ощущался. Губы запеклись, их можно было отколупывать, как яичную скорлупу.
Григорий Афанасьевич торопился. Голова у него закружилась, и звенело в ушах. Он понимал, что сейчас упадет. Но падать он не имел права. Он должен рассказать. Должен убедить. И он говорил:
— Один я бы не поднялся. Но когда я увидел девочку, встал. Я схватил ее в охапку и понес. По нас стреляли. А я нес… Я нес ее, прижимая к сердцу… По нас, как по воробьям, била пушка… Раненую ногу зацепило еще раз… А я прижимал Нину к груди так крепко, что она ойкала, и ковылял к своим…
То, что произошло дальше, он понимал не очень отчетливо.
Вначале послышался голос Паши:
— Что с вами?
Потом он сидел в тени, прислонившись спиной к камню, а Паша прикладывал к его голове что-то мокрое и холодное. Паша открывал термос, смачивал водой платок, но ни плеска воды, ни шума шагов не было слышно. Паша шевелил губами, но голоса тоже не было слышно.
Постепенно, с перерывами, стали доноситься отдельные слова.
— Глубокое чувство… Любовь… Пустой звук… Износилось от частого употребления… И зачем? Знакомимся и так… У нас это называется точно и пошло — «проводить время»…
— Уезжайте отсюда, — сказал Григорий Афанасьевич. — У вас автомобиль. Вам все равно где…
— И с кем, вы хотите сказать? — криво усмехнулся Паша. — Да чего там… Вы совершенно правы. Мне все казалось, в наш атомный век глубокие чувства смешны и обременительны… И я старался обходить их подальше. — Несмотря на то что Паша заметно волновался, он все-таки не удержался и по привычке спаясничал: — Знаете, полковник: «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет»… А сегодня, когда я слушал вас… я понял… В общем, я вам завидую, полковник.
Паша грустно посмотрел на сиреневую даль моря.
— Себя мне немного жалко, — продолжал он. — Но, очевидно, сам виноват. Так и надо… Вот и все… Да, а за Нину… За Нину вы можете быть совершенно спокойны…
Они оба расчувствовались и пожали друг другу руки.
В день отъезда Григорий Афанасьевич проснулся рано.
С моря дул свежий малосольный ветер, и волны грохотали то здесь, поблизости, то там, за мыском, где обыкновенно купалась Нина, то здесь, сразу обрушиваясь всей стеной, то там, постепенно подрезаясь косой отмелью. Тупоносый автобус уже стоял у веранды, и шофер ходил вокруг, недовольно оглядывая лысые скаты.
На пляж прошли сибиряки. Отгибаясь под тяжестью чемодана, к автобусу подошла Надежда Борисовна в потрепанном глухом платье. И это темное дорожное платье и яркие губы на озабоченном, поблекшем лице говорили, что все кончилось, может, до будущего отпуска, до следующего сезона, а может, навсегда.
Она остановилась у автобуса, посмотрелась в зеркальце: в душе ее таилась слабая надежда, что Павел Евгеньевич придет провожать ее.
Григорий Афанасьевич уложил вещи, отдал библиотечную книгу, которую так и не дочитал за месяц пребывания в доме отдыха, и вышел на сырую гравийную дорожку.
— А жаль расставаться с морем, полковник? — спросила Надежда Борисовна, доставая из сумочки сигарету.
— Немножко жаль. Но хорошо!.. — Григорий Афанасьевич вздохнул удовлетворенно. — Все хорошо. С Ниной потолковали. Пробрал ее как положено… Обещала ехать… подавать документы… Вы уж там присмотрите за ней…
— Я сделаю все, что могу. — Она все оглядывалась, искала глазами Пашу. — Ниночка знает, что нужно рекомендацию?
— Какую рекомендацию?
— Ну, из дома отдыха… С места работы.
— А вы ей говорили?
— Что? — Надежда Борисовна все оглядывалась. — Не помню…
— Ну вот! — озабоченно проворчал Григорий Афанасьевич. — Придется сбегать узнать.
— Не опоздайте! — предупредил шофер. — Скоро едем.
К столовой вели несколько дорожек. Григорий Афанасьевич шел по узкой аллейке, заросшей кустами ежевики. Кусты были густые, высокие, выше человеческого роста. Этот кустарник и Нина и все здешние жители называли ажиной.
Григорий Афанасьевич прошагал почти всю аллею до конца, как вдруг ему показалось, что рядом звучит голос Нины. Он остановился, прислушался. Так и есть. За кустарником была Нина. Она говорила:
— Не велел с вами встречаться… Мы, говорит, не должны… У нас, говорит, будущее… Я даже плакала… Слава богу, с питания снялся… Знаете, как он меня назвал? Незабудочка… Незабудочка, говорит, ты моя…
— Не смейся, Найле, — послышался голос Паши. — Мы тоже станем такими…
Григорий Афанасьевич закрыл глаза. Он закрыл глаза и крепко сжал кулаки.
Вдали загудела машина. Он метнулся назад и побежал. Но голоса настигали его, словно их передавали по радио.
— Я не смеюсь. Он так-то хороший дядечка.
— Благородный старик. Пусть едет спокойно.
— Конечно. Чего ему переживать? Пусть едет…
Снова загудела машина — на этот раз где-то справа. Григорий Афанасьевич шел не туда. Он остановился, стал озираться, как безумный. И вдруг ему почудилось, что недалеко бьет корпусная артиллерия.
А это на море гремели волны, гремели здесь, поблизости, и там, за мыском, где любила купаться Нина.
В Усть-Курте мне не повезло. Начальника строительного района, к которому я летел на самолете из Москвы, ехал на поезде из Иркутска и тащился на розвальнях, на месте не оказалось. За день до моего приезда он отправился в управление на совещание, и по такой погоде раньше чем через неделю его не ждали. Я сидел за алюминиевым столом на алюминиевом складном стуле в станционном буфете и думал, что́ теперь делать.
Народу было много, мест мало. Крупный, мрачного вида бородач сел за мой стол. Весь он, с головы до ног, был в мехах, как Робинзон Крузо, и косолапо двигался в грузной своей одежде.
Он достал из кармана кусок мороженого мяса, самодельный — из шинного железа — неровно сточенный нож со следами звериной крови на черенке и велел принести графин пива. Потом положил меховую ушанку на пол, взглянул на мои сардельки и сказал простуженным голосом:
— Не то ешь. Заехал в Сибирь — отведай вот строганины.
Я принял себе за правило возможно реже выдавать свою профессию: журналисту следует больше наблюдать и меньше расспрашивать. И даже не расспрашивать, а разговаривать, а еще лучше — беседовать или болтать на разные посторонние темы. При этом желательно не вытаскивать из кармана блокнот и ручку и не «фиксировать» ничего на людях. А вечером, перед сном, нужно вспомнить самое интересное, что произошло за день, и записать. Это не так трудно, как кажется. Я знаю журналистов, которые с первого чтения запоминают текст короткого документа — слово в слово.
Впрочем, на этот раз таиться от случайного собеседника не было смысла. Тем более, он уже определил, что я «из России». Пришлось объяснить, что приехал собирать материал о строителях железной дороги и писать очерк.
— Про них писать где хошь можно, — сказал бородач. Он присыпал на край стакана соль, отхлебнул пива и продолжал: — Здешний путеец ничем от российского не отличается. И «однако» не говорит, и кедровый орешек не грызет. Вот ты бы к нам в тайгу завернул — другое дело. Продернул бы наших хозяев как полагается. Не дают рабочему-лесорубу ни нормального жилья, ни культуры, хоть ты с ними что хошь делай.
Звали его Терентий Васильевич. Он работал в приречье Лены, в леспромхозе, кем-то вроде вербовщика. По правде сказать, таежная наружность Терентия Васильевича повлияла на мое решение больше, чем что-нибудь другое, и вскоре мы с ним мотались над сопками в холодном самолетике.
На место мы прибыли днем. К нижнему складу пришлось шагать пешком по берегу, а потом через реку; на нижнем складе с трудом поймали попутную. На попутной приехали к верхнему складу, а оттуда стали спускаться в деревню.
Спустились мы в деревню только к вечеру.
Заколдованная стужей тайга была прекрасна. На пнях высились пышные боярские шапки снега. Черноствольная северная березка, прогнувшись дугой до самой земли, застыла под снежной тяжестью. Радужные на морозе солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны кедрачей, зажигали розовыми огнями сугробы. Все было разукрашено пушистым сверкающим куржаком: телеграфные провода, ресницы людей, ворс рукавиц, каждая веточка кедрача и елки сверкала и искрилась.
На делянках неподвижно стояли матовые от мороза газогенераторные тракторы с заведенными моторами. Глушить их было запрещено. При здешних морозах остывший двигатель завести невозможно. День был актирован. Рабочие сидели по домам.
Подбадриваемые стужей, мы с Терентием Васильевичем быстро шли по визиру, и свежий, недавно выпавший снег под нашими ногами крахмально хрустел. Случайно я наступил на что-то твердое. Это был замерзший воробей, твердый, как камешек.
— Ну, мороз! — пробормотал я.
— Это еще не мороз, — ответил Терентий Васильевич. После того как я очутился в леспромхозе, он считал свою задачу выполненной и перестал меня баловать разговорами.
Такой уж у меня, очевидно, органический недостаток: пока не вижу человека, олицетворяющего тему, не могу написать ничего путного. По-моему, заметка о холодных общежитиях лесорубов требует героя так же, как очерк, идущий под рубрикой «Герои семилетки». Можно, конечно, описать щели между половицами и проехаться насчет коменданта, не нашедшего в дремучей тайге дров, но насколько сильней прозвучит материал, если написать о парне, который по милости бездушного головотяпа схватил в холодном общежитии воспаление легких.
Впрочем, найти героя будущего очерка совсем не так просто. Но уж если посчастливится — благодарите судьбу! Все вокруг оживает, сами собой появляются композиция и сюжет, определяются границы отбора материала, фантазия смело соединяет факты, слова складываются в строки, и вы, еще не начиная писать, видите, какого размера будет очерк и как он встанет на газетной полосе…
Ночевать меня взял к себе Терентий Васильевич. Он жил в маленькой деревеньке у верхнего склада. Отсюда на берег реки к нижнему складу возили длинномер, фанерные и спичечные кряжи, кедр, идущий на карандаши, спецсортименты. Весной, когда вскроется река, лес поплывет на юг.
Как сейчас вижу темные бревенчатые стены горницы Терентия Васильевича, украшенной веерами из хвостов глухарей и рябчиков. Спал я на широком топчане, на подушке, от которой пахло кислыми щами (Терентий Васильевич иногда накрывал подушкой еду, чтобы не остывала). Надо мной висели зимние мохнатые рога козла, а по полу была расстелена сохатиная половинка.
После утомительного дня я заснул быстро, и мне снились пересеченная электрическими проводами, обжитая тайга, ледяные дороги, тракторные пути, окутанные теплым паром тракторы, костры, порубочные остатки и сучкорезные секиры, похожие на топорики древнеримских ликторов.
И когда я проснулся, мне стало ясно, что ограничиться короткой заметкой о холодном общежитии непростительно. Заметка, конечно, нужна, никто не спорит. Но разве не интересно попытаться рассказать о самом значительном — о людях, меняющих лицо Сибири? И крепкий, спокойный, не боящийся ни стужи, ни работы лесоруб — покоритель тайги — уже мерещился в моем воображении. Пока что он вырисовывался смутно, неопределенно, и только одна подробность казалась почему-то обязательной: покоритель тайги носил заячий малахай, и наушники не были опущены, а завязаны наверху и сдвинуты назад, на затылок.
Мой хозяин принес из сеней замороженное, как эскимо на щепке, молоко и, глотая заправленный молоком карым, сыпал соль на край кружки.
— Вкусно с солью? — спросил я.
Терентий Васильевич промолчал. Он оказался удивительно неразговорчивым человеком.
Позавтракав, я отправился к нижнему складу, где, как говорили, легче всего было найти директора или технорука.
Вез меня шофер по имени Виктор. Он перевозил уголь и был чумазый, как трубочист.
— А вы меня случайно не запачкаете? — сострил он, лукаво блеснув белыми глазами, когда я садился к нему в кабину.
Он выглядел совсем мальчиком и кусал заусеницы на пальцах.
Перелистывая свой блокнот, я нахожу так много записей о Викторе, что они могут составить целый рассказ. Его называли «Витька-премиальный», потому что Терентий Васильевич чуть не силком затащил его в леспромхоз, чтобы дотянуть до премии, которую получал за количество завербованных. Оформившись на работе, (восемнадцатилетний Виктор всем на удивление сразу женился, даже не оглянувшись, — взял разметчицу, специалистку по раскряжевке, девушку на пять лет старше его, сибирячку, за которой ухаживали несколько парней.
Как-то я спросил его, сколько он получает:
— Манька, — крикнул он, — сколько я получаю?
— Тысяча пятьсот — тысяча шестьсот, вот так вот, — откликнулась супруга.
— А не много она приврала? — спросил я.
— Немного, — озорно ухмыльнулся Виктор. — За прошлый месяц тыщу семьсот вывели.
Приехали мы на склад нежным холодным утром. Тут и там, у штабелей, горели красные, цвета киновари, костры. Противоположный берег едва виднелся в полупрозрачной, как студень, морозной дали. Вдоль берега тянулись вмерзшие в лед боны. За ночь холод уменьшился, и машины возили хлысты к разделочной эстакаде. Было, по-видимому, около сорока градусов.
Пока я любовался их работой, подъехала машина, и из кабинки вышел водитель лет двадцати трех — двадцати пяти, с худощавым, словно вылепленным из тугого пластилина лицом и странными серо-зелеными глазами. Среди закутанных мужчин и женщин он казался легко и даже несколько щегольски одетым. Синий комбинезон с прошитыми двойной строчкой накладными карманами и телогрейка были в самый раз на его ладную фигуру. Ослепительно белое шелковое кашне, небрежно заправленное за расстегнутый ворот, открывало угол красной, кирпичного цвета, шеи. На нем был заячий малахай. Пушистые наушники были завязаны наверху и сдвинуты назад, на затылок.
Почему я решил, что именно этот человек будет героем очерка, сказать трудно. Может, какую-то роль сыграл малахай, — кто знает. Во всяком случае, когда из украшенной красными звездами кабинки с кокетливой ленцой сошел ладный, презирающий мороз водитель, я обрадовался сразу.
Потом в дирекции и парткоме мне сказали, что я не ошибся и этот парень действительно достоин быть отмеченным в печати. О нем уже писали два раза в областной газете.
Пока я сообразил, как с ним познакомиться, водитель неторопливо наладил костер, но греться не остался. Девчата распутывали пачку хлыстов, и он пошел помочь.
Закутанная в три платка учетчица остановила его и развернула ведомость. Множество одежек делали ее похожей на старуху, но быстрые смолисто-черные глаза молодо и весело сверкали из-под платков. Положив ведомость на ее плечо, водитель расписался, сунул листок глубоко за пазуху ее полушубка и, пожалуй, дольше, чем необходимо, задержал там руку. Потом он направился дальше и даже не обернулся, когда учетчица изо всей своей девичьей силы стукнула его по спине.
Взбрыкивая комлями, длинные бревна покатились с машины. Ничего не подозревающий персонаж моего будущего очерка копался в моторе.
Я спросил, куда пойдет лес.
— На стройку, — ответил он и назвал строительство, о котором много писали.
Начало было положено. Водителя, по-видимому, совершенно не интересовало, кто я такой.
— Что тут у вас с жильем? Неужели вы сами не можете навести порядок?
— Нам, друг, некогда. План гнать надо,
— А как, кстати, с планом?
— Кстати или некстати, а перевыполняем. Меньше ста сорока процентов не признаем.
— Все?
— Все, как один.
— Вон у вас какие орлы!
— Одни смотрят, какие орлы, — медленно проговорил он, — другие — какой план.
Тут он впервые взглянул на меня, и темная усмешка мелькнула в его грустноватых глазах.
— Ты что, Колька! — закричала, подходя, учетчица. — Дядя Леша едет. Освобождай место!
— Обожди, — сказал водитель. — Видишь, с человеком беседую.
— А кто этот очкарик? — спросила она.
— Не видишь кто? Из газеты.
От изумления я оступился.
— Вам интервью надо? Что ж, давайте, — сказал между тем шофер, утирая руки. — Фамилия моя — Хромов, звать — Николай. Для оживления материала можете записать хохму: ребята зовут Николай первый. У нас два Николая. Вернулся я сюда, в родные края, из армии с правами шофера и с большой мечтой — работать в леспромхозе… Чего же вы не фиксируете? — спросил он недоуменно. — Что мне, на воздух говорить?
— Ничего, продолжайте. Я запомню. Видите, мороз. Долго не попишешь. Дома вечером запишу слово в слово.
Николай посмотрел на меня с некоторым интересом.
— А не врешь? — спросил он. — Ну, тогда давай слушай. На чем мы остановились? На большой мечте? Так вот, решил после армии поработать, как говорится, на переднем крае. Где нужней.
— Молодец, — сказал я.
— Все хочешь как лучше… — усмехнулся он. — Таков уж, как говорится, характер советского человека. Ты заводную ручку можешь вращать? — спросил он внезапно. — Давай-ка потихоньку… Так вот… Мой характер складывался в годы послевоенных пятилеток, когда наши люди одерживали великие трудовые победы и яркие звезды спутников устремлялись в далекие небеса…
— Вы женаты? — перебил я его.
— Что? А зачем это?
— Так.
— Ты давно в газете работаешь? — спросил Николай, подумав.
Я признался, что недавно.
— Оно и видно. Вот что. У меня вырезка есть — я тебе завтра ее доставлю. Там про меня складно написано. Переписывай своими словами — и порядок. А то напишешь про жену да про тещу — и материал получится безыдейный. Карточку надо? — спросил он по-деловому.
— Желательно.
— Возьмем у Аришки, — кивнул он на учетчицу и закричал сразу — Аришка! Карточку, где я у машины в полный рост, отдашь вот ему. А ну, крутани-ка помаленьку, на пол-оборота…
Минут через пять он подрегулировал зажигание, завел мотор и уехал.
Прошло три дня.
Поздно вечером Терентий Васильевич точил нож и чинил ремни на охотничьей доске — поняге.
— Куда собираетесь? — спросил я.
Он ничего не ответил и ушел в баню.
Когда я проснулся, за окном было еще черно. Терентий Васильевич натягивал на ноги суконные арямужи. Я вскочил и стал одеваться.
— А тебе что не спится? — проворчал он.
Стараясь придать голосу возможно больше решительности, я напомнил, что он обещал взять меня на охоту.
— Куда тебе! Я далеко пойду, за вышку. На двое суток иду зверовать… А ты гляди хозяевай как следует. Дверь запирай на нутряной замок.
Я продолжал одеваться. Терентий Васильевич молча наблюдал за мной.
— На лыжах стоять можешь? — спросил он наконец.
Я промолчал.
— Ну, дело твое. Только гляди, ночевать ляжем в лесу. У нас тут так: где дым, там и дом.
Еще теплый со сна я вышел на крыльцо. Острый ледяной мороз охватил меня. Была еще ночь. Деревня спала, только окна пекарни светились. Услышав запах ружья, две тунгусские лайки Терентия Васильевича, бросив еду, заметались и зафыркали.
Терентий Васильевич встал на широкие лыжи, подал мне палку — сбивать с веток снег, чтобы не сыпался за ворот, — и мы стали подниматься.
Луна светила. Большая Медведица непривычно висела ковшом книзу. Окоченевшая от стужи тайга была загадочно неподвижна. На пышных сугробах безмолвно вспыхивали лунные звездочки. Терентий Васильевич ходко шлепал на лыжах, изредка постукивая палкой по ветвям, и за ним, утопая по брюхо в снегу, прыгали умные лайки. Вот он остановился, послушал скакавшую верхним следом белку и сказал, не оборачиваясь:
— Сытая. Ускоки короткие.
И снова ружье, висящее книзу дулом на его спине, и поняжка маячили впереди, между соснами.
Не прошло и получаса, а мне стало ясно, что я не дойду не только до вышки, но вряд ли дотяну и до соседней сопки. Однако упрямство и стыд гнали меня вперед. «Подумаешь — журналист! — урезонивал я себя. — Вот Михаил Кольцов в Испании был, в республиканских войсках, Евгений Рябчиков — в экспедиции в Антарктиде… А ты не можешь сопку перейти… И правда, очкарик».
Уже развиднялось, когда мы достигли вершины сопки. Поверху узкой гривкой росли красавцы кедрачи. С гольца стало видно окутанное морозным туманом восходящее солнце. А в распадке, откуда мы вышли, и у берега было еще по-ночному темно; поблескивали огоньки деревни, двигались фары машин у верхнего склада. Кедрачи кончились, пошла лиственница, потом сосняк, елка. Вбок, в чащобу, прямой струной уходил свежий лисий след. Лиса прошла тихонько, угадывая задними лапками точно в следы передних — ноготок в ноготок.
На мою беду, идти вниз оказалось труднее, чем подниматься. Лыжи проваливались, цеплялись за валежины, корни, гнилые прутья, цеплялись внезапно и крепко, словно попадали в капкан. Тяжело без привычки ходить по тайге. Тяжело, даже если бывалый охотник ведет тебя обхоженной, хотя и невидимой тропкой.
Я едва передвигал ноги, а ничего не подозревающий Терентий Васильевич, как нарочно, разговорился.
— Талант у него был на зверя, — не оборачиваясь и словно разговаривая с елками, говорил он. — Молодой был парень, а зверей знал, как кумовьев, кто где и кто что, — ровно они ему анкеты писали… Помню, повадился шатун. Одного мужика насмерть задрал: шкуру с черепа снял, на глаза повесил. Медведь чего-то глаза человеческие не переносит… Ну так и вот, приходит ко мне Хромов.
— Кто? — воскликнул я. — Николай?
— Какой там Николай! Николая тогда еще и в задумке не было. Это я отца его вспомнил — Федьку. Приходит, значит, Федька и говорит: «Давай, — говорит, — Терентий, возьмем того шатуна, пока мужики не схватились. Он тут рядом бродит». Ну ладно, снарядились, пошли. А лет нам тогда едва по пятнадцать сравнялось. Дошли акурат до этого места, глядим — следы. Ну и лапа! Я обеими ногами в след встал, и еще место осталось. «Давай-ка, — говорю, — Федька, домой от греха. У нас с тобою ружьишко — централка, а медведь, сказывают, коли отведал человечины, страшен. Людоед». — «Как, — говорит, — хочешь». Воротился я домой, а вскорости и пожалел. Все ж таки взял Федька шатуна. Зверь был — с места не стащишь. Во какая головизна! Федька говорил, четыре заряда пришлось стратить. Стрельнул раз — а он идет. И ревет так, что тайга раздается. Стрельнул второй — он все идет, как заговоренный. Только с четвертого раза лег. Теперича встанет — ничего. Только маленько поправить. Подошел, глядит — нет, заснул. Стали шкуру сдирать — в лобатине пулю нашли давнишнюю, плющеную… Слабы были прежде ружья, однако…
У меня такое правило: собирая материал, нужно не гнушаться самых, казалось бы, незначительных подробностей. Чтобы понять человека и хорошо выписать его, нужно внимательно прослушать, что говорят о нем родные и знакомые, подруги и товарищи, подчиненные и начальники, друзья и недруги. И где-то на пересечении всех этих мнений находится истина характера.
В течение трех дней я часто беседовал с Николаем Хромовым. Мы вместе ездили по «клеткам» на нижний склад, и Николай не пропускал случая, чтобы не похвастаться тайгой. Шелковое кашне, оказывается, подарила ему Арина. Любили они друг друга или нет, понять я не мог. Как только разговор касался этого предмета, в голосе Николая слышалась темная усмешка, и невозможно было понять, шутит он или говорит серьезно. Что-то было в его душе непонятное, закрытое от меня и от всех.
И вот теперь Терентий Васильевич рассказывает о его отце. Я уже знал, что выговаривается он только на ходу, чтобы скоротать время, а дома от него не добьешься ни слова. Так разве можно отстать от него? Разве можно потерять такой случай? Несколько раз я хотел попросить его передохнуть, но всякий раз не решался: было совестно.
— Атлет был мужик… — говорил Терентий Васильевич. — Неусидистый, беспокойный. Девки за него косы друг у дружки выдирали. Хоть и недолго мы его видали, а много он тут делов наделал. У меня невесту отбил, сам женился. Женился — поехал учиться. Выучился на военного — ромбу повесили. По-теперешнему — генерал. Загордился, стал много о себе понимать: куда, мол, мне, этакому кавалеру, чалдонка! И обидел бабу, кинул ее с Колькой. Уехал куда-то в Приморье, нашел, видно, там себе по чину. А эта осталась одна — ни ему, ни людям… Но деньги он на Кольку слал как следует, это надо правду сказать. Потом и деньги кончились. Слухи пошли, будто взяли его. За что — неизвестно. Взяли — и вся сказка. Прежде была у меня к нему претензия, а тут стали мы потихоньку его забывать, как забывают покойничков…
Мы добрались до вершины следующей сопки, стали, спускаться снова. Колени ныли, и с каждым шагом становилось труднее выволакивать ноги из снега. Но я все-таки шел, шел, стиснув зубы, чтобы не застонать, шел, согнувшись, упираясь ладонями в колени.
— Ночью, слышу, что-то в окошко поклевывает, — продолжал Терентий Васильевич. — Впустил — он. Словчился — убег из зоны. Худущий — по всем статьям каторжный. Голова рубцом стрижена, ножницами кое-как. На шее чирьян. Налил ему граненый стаканчик — пить не стал, даже не поглядел. «Сбегай, — говорит, — Терентий, до моей бабы, попроси, чтобы Кольку мимо окон провели. А я через задергушечку погляжу. Дали, — говорит, — мне двадцать пять, и мне, — говорит, — показаться возле них невозможно. Кабы не было им неприятностей…» А она, дура, как услыхала, что он тут, так и прыснула через всю деревню, зимой, без шубейки, так и летит, так и наливает. Вот это была любовь так любовь — прямо завидно. Обхватила его руками, и не отчепить ее было никаким путем… Ну, чего нюхтишь? — спросил вдруг Терентий Васильевич собаку.
Остановившись, он вскинул ружье и выстрелил с поворота. Считая сучья, в сугроб полетела белка. С веток печально полились снежные струйки.
Радуясь передышке, я опустился на выворот кедра.
— И на что я ее стрелил? — проворчал Терентий Васильевич, оглядывая оскаленную тушку. — И целил кое-как, только шкурку испортил…
Он нанизал белку через глаза на сыромятный ремешок, перекинул на понягу и тут увидел меня.
— Сейчас, — сказал я и попробовал подняться. Но с ногами случилось что-то странное. Они отказывались разогнуться. Малейшее движение вызывало режущую боль в суставах.
— Вот так, парень, и стал жить беглый Федька со своей женой во второй раз, — сказал Терентий Васильевич, словно ничего не заметил. — А что это была за жизнь, сам небось понимаешь. Хоть и сытый, устиранный, — все не то. Сидел тайком в избе и дрожал, как мышь в мышеловке. Все ждал — постучатся. Колька к тому времени вырос — лет семь было, мог проболтаться. Но все ж таки жил. Началась война, немец к Москве шел, — не до него, видно, было…
Продолжая говорить, он пошел в чащу и зашел, видимо, далеко. Голос его я еще слышал, но слов уже не мог разобрать. Вскоре он появился с охапкой валежника и стал раскладывать костер.
— Стучит, значит, милиционер, — говорил он, подкладывая в огонь березовую губку, — а Федька с заднего хода — на двор, да к сиверу, да куда-то в пади и в мари. Как был босой, так и убег по снегу навеки. Скорей всего, в тайге успокоился. А милиционер попросил напиться и поехал по своим делам. Случайно зашел, значит… Что-то заморочило, парень. Долго-то не сиди. Пороша будет. Побокуй немного возле костра да ступай помаленьку. Спички есть? Ну, тогда до свиданья. Гляди, дома на нутряной замок запирайся. И сними там рубахи на дворе — я позабыл.
До дому было не так далеко: перевалить сопку, пройти падью, перевалить другую сопку, а там и берег, зимник и ходят машины.
Отдохнув, я поднялся на ближайший голец. Во все стороны, одна за другой, однообразные и одинаковые, как облака под самолетом, белели сопки. На склонах виднелись бурые шеренги хвойного леса, а кое-где на обрывах, где все сбривается снежными обвалами, белели проплешины. На вершинах темнели гривы кедрача. В разложинах стоял туман.
Довольно долго казалось, что я возвращаюсь тем же путем, каким шел с Терентием Васильевичем. Однако в ту минуту, когда в распадке надо было показаться деревне, внезапно открылись совершенно незнакомые места. По отлогому склону тянулась широкая полоса давнего пала. Ни звуков лесопилки, ни шума машин — ничего не было слышно. Я заблудился.
Черными столбами торчали из-под снега жалкие остатки когда-то роскошного хвойного леса. Снег лежал печальным, нетронутым покрывалом; одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как давно сюда не забегал зверь и не залетала птица. Даже кустарник не рос на опаленной огнем земле. Вокруг было тихо, безнадежно; черные застывшие палки напоминали о безмолвном, заброшенном кладбище. Где-то поблизости лесосклад, люди, машины, скованная морозом река, но где, неизвестно.
«Не торчать же тут целый день», — подумал я и повернул обратно. Вскоре я залез в такую чащобу, что потерял всякое представление, как выбраться и куда идти.
Ветер становился жестче. Таежная глухомань обступала со всех сторон. Колени заболели снова. Я остановился и закричал. Надеяться, что услышит Терентий Васильевич, было глупо, но я все-таки закричал. Впрочем, довольно скоро мне стало совестно; я сел на поваленную бурей сосну и, может быть, читатель не поверит, засмеялся над собой, как над совершенно чужим человеком.
В небе послышался шум. Царапая лицо, я стал выбираться на лесную поляну. Неужели самолет? Самолеты в этих местах летают невысоко и всегда вдоль реки. Река, как и все северные реки, течет с юга на север, в Ледовитый океан, и служит летчикам отличным ориентиром.
Я выбрался на маленький солнцепек и увидел серебристый биплан сразу. Удивительно медленно, словно сознательно указывая направление реки, он пролетел слева направо и расплавился в солнечных лучах.
Я пошел напрямик по солнцу. Но недаром говорил Терентий Васильевич: по тайге напролом не ходят.
На склоне сопки, пересекая путь, тянулся отвесный, скалистый обрыв — по-местному «прижим». Высота его была метров тридцать, а может быть, и все пятьдесят. На дне застыл ручей. Если знать наверняка, что он впадает в ту реку, на которой стоит лесосклад, можно было бы пойти вдоль ручья, поверху до устья. А может, двинуться вверх — поискать безопасный переход? Как бы снова не заблудить!
Я стоял и думал. Мысли все медленней ворочались в голове, и, казалось, давным-давно, где-то далеко, на другой планете, видел я быстрого на ходу Терентия Васильевича, его старую деревянную понягу и его резвых лаек.
Внезапно неподалеку послышался рокот автомобильного двигателя. Я вообще люблю шум мотора и готов часами слушать слитные взрывы горючей смеси, представлять, как порхает в цилиндрах искра, подчиненная человеческому разуму. Можете представить, какую песню пел мотор на этот раз — в глухой, безлюдной тайге!
Между деревьями мелькнула машина. Она лихо подпятилась к обрыву и остановилась у самого края как вкопанная, громыхнув цепями. Я не видел водителя, но по мертвым, отлично отрегулированным тормозам сразу догадался, кто он.
Так и было: медлительный Николай Хромов в шелковом кашне, в малахае со сдвинутыми на затылок ушами, с кокетливой ленцой вышел из кабины, встал у машины на колено, как рыцарь перед королевой, что-то там подвинтил внизу и стал сбивать варежкой снег с комбинезона.
— Коля! — воскликнул я.
Он резко обернулся. Мне показалось, что он растерялся. Он стал оглядываться по сторонам, будто пытаясь увериться, нет ли здесь еще кого-нибудь, кроме меня.
Чего он испугался? Зачем заехал к пустынному обрыву? Почему сильно запахло бензином? Эти вопросы возникли позже. В ту минуту не было никаких вопросов — от радости хотелось созорничать, забросать Николая снежками.
— Думал, так далеко зашел, что живой души не встречу! — закричал я, подбегая к нему.
— А ты что, не знал разве? — сказал Николай, все еще машинально постукивая по ноге варежкой. — У нас тут сто рублей не деньги, сто лет не старуха, сто верст не расстояние.
Пока я сбивчиво и весело рассказывал, что произошло, Николай даже не делал вида, что слушал. Глаза его то и дело стреляли вбок, словно промеряли расстояние от меня до обрыва.
— Как только раздался шум мотора, — говорил я, — мне почему-то сразу подумалось о тебе. У меня было такое предчувствие.
— А больше у тебя никакого предчувствия не было? — спросил Николай, медленно продвигаясь. Я стоял на голыше у самого обрыва. Он подошел вплотную — я услышал запах табака из его рта — и наступил ногой на тот же самый голыш. Гладкий красивый лоб его покрылся потом.
Глубоко внизу виднелись закованный льдом ручей и маленькая, вмерзшая в лед лодка, похожая с высоты на скорлупу подсолнуха. У самого берега — то ли из проруби, то ли выше родника, отсюда было не видно — клубился густой белый пар, и вокруг плохо уложенной стопкой блинов поднималась наледь.
— Что это? — спросил я. — Дым?
— Не дым, а пар. Целебный источник.
— Горячий?
— Горячий! Окунешься — все болячки заживут, — проговорил Николай, все так же напряженно смотря на меня. — Доктора приезжали. Грозятся курорт открыть… Видишь, у нас чудес сколько?
Как сейчас слышу я его голос, как сейчас вижу странно серьезное лицо, на котором словно затвердела темная ухмылка, вижу мокрый от пота лоб с налипшими волосами, хищный, ставший совсем зеленым глаз, сдвигающийся, прищуривающийся, словно глазок радиоприемника. Но в тот момент, захмелев от — радости, я болтал без передышки:
— Знаешь, Николай, очерк, который я напишу про тебя, будет моей первой настоящей работой. Первый раз у меня такое ощущение, что я вижу своего героя насквозь, до самого донышка. Я могу написать не только то, что ты думаешь сейчас, но и то, что будешь думать завтра, послезавтра…
Загадочная ухмылка отчетливей заиграла на лице Николая. Он взглянул на меня с откровенной насмешкой и спросил:
— Ты вот что, друг. Когда домой?
Я стал объяснять, что мне осталось решить одну, последнюю задачу: толково и вместе с тем художественно объяснить, каким образом добивается Хромов успехов. Каким образом удалось Николаю гонять сто тысяч километров без ремонта и сохранить машину новенькой, с иголочки, — это пока что не совсем ясно. Надо посидеть в леспромхозе денька три-четыре, поговорить, пополнить записи.
— Езжай завтра, — бесцеремонно прервал Николай. — Факты собрал — и порхай отсюда. А то, гляди, волк укусит. Или под обрыв загремишь. А потом скажут, Хромов спихнул. Хлопот не оберешься.
Он встал на подножку, вдвинулся в кабину и закричал раздраженно:
— Давай скидай лыжи! Еще ждать тебя!
Мы проехали минут двадцать, свернули налево, и внизу открылись наша заснеженная деревенька, изба Терентия Васильевича, задубевшие, ломкие рубахи во дворе, которые он забыл снять после стирки.
Рубахи под ветром стучали друг о друга, как фанера.
— Ты вот что, — сказал Николай. — Про то, что возле дома заплутался, помалкивай. У нас тут народ колючий. Первая Аришка засмеет. Не говори, что у Горячего ручья встретились. Давай слазь. Топай ножками. Будто не видал меня.
— Спасибо, — сказал я. — Молодец ты.
— Да ведь все хочешь как лучше! — усмехнулся Николай и захлопнул дверцу.
Я все-таки прожил еще двое суток и только на третий день, когда вернулся Терентий Васильевич, отправился на аэродром. Крутила пурга. В деревьях гудел ветер, снег больно хлестал по лицу. Во избежание несчастных случаев инспектор по технике безопасности приостановил валку леса.
Хотя и не хотелось признаться себе, но я знал: Николай в моем описании получится примитивней, чем он есть на самом деле. До сути его характера так и не удалось докопаться. И не потому, что он такой уж необъяснимый. Просто надо было твердо следовать первой заповеди журналиста: прежде чем понять героя, пойми работу, которой он занимается.
И правда: в нашей стране не узнаешь человека, если не поймешь дела, которому он отдает время и душу. Недаром у нас трудовой человек носит красивое имя — трудящийся.
А на лесопункт я заехал случайно и даже не знал, что такое чокер. Заготовка леса, автодело, эксплуатация автотранспорта, тонна-километры, недожог, пережог — все то, что заполняло мысли Николая Хромова, для меня было книгой за семью печатями.
Узкая, расчищенная бульдозерами полоса вдоль берега между рекой и цепочкой лысых сопок, носившая громкое название аэродрома, тянулась километрах в десяти от нижнего склада. Редкие, разбросанные по откосам строения и службы тонули в снежном тумане. По такой погоде здесь можно было проплутать сутки, но мне повезло, и я довольно быстро наткнулся на бревенчатое помещение.
Просторную комнату разделяла беленая перегородка с фанерной дверью. В перегородке были вырезаны два окошка с табличками «Касса» и «Дежурный». Оба окошка были заперты. На фанерной, запертой на замок двери был наклеен плакат: «ТУ-104», взмывающий в голубое крымское небо. Рядом висел телефон с ручкой.
— Есть кто-нибудь? — спросил я громко.
Никто не отозвался. Раскаленная до малиновой прозрачности печурка гудела в углу. Вокруг печурки в толстых плахах пола падающими угольками были выжжены черные лунки.
Когда я перелистывал старые, без обложек, журналы «Китай», «Спутник агитатора», наружная дверь распахнулась, и на пороге появился маленький кривоногий старичок с охапкой поленьев. В коротком, осыпанном снегом пиджачке, с лицом, заросшим мягким желтоватым пухом, старичок выглядел древним, несмотря на то что на маленькой голове его парадно блестела золотыми разводами фуражка летчика.
Лягнув кривой ногой дверь, холодный и быстрый, он прошел в угол и вывалил у печурки промерзшие, звонкие, как сталь, поленья.
— Где тут дежурный, дедушка? — спросил я.
— А ты кто, слепой? — отозвался он тонким бабьим голосом. — Форму не понимаешь? — И он поправил на голове фуражку.
Я спросил, когда будут продавать билеты до Усть-Курта.
— Билеты, билеты!.. — проворчал старичок, присаживаясь у печурки на корточки. — Погода, вишь, пургливая… На билете не улетишь… — Он достал кисет и стал сворачивать цигарку. — И чего их берет охота летать? Ну, летчик, ладно. Ему деньги дают, шоколадом кормят. А вольных, не пойму, чего в небеса тянет. Ровно на земле тесно.
Он приложил к раскаленному боку печурки бумажку. Бумажка вспыхнула. Он прикурил и вдруг спросил неожиданно:
— Написал заметку-то?
— Нет еще. Не написал.
— А про них и писать нечего. Хавос у них там библейский, и больше нету ничего. Начальство приезжает — запускают циркульную пилу, чтобы шумела шибче. Чтобы слышимость была. А начальство улетит — опять тихо. Что я, не знаю, что ли? И чего у них дело не идет? Какие могут быть причины? И машины им выделяют, и продукты дают, и денег каждому платят — хоть каменный дом ставь… И власть у них та же самая, советская, а дело не идет… Обожди-ка, я погоду узнаю.
Дедушка подошел к телефону, поправил на голове фуражку и стал звонить. Звонил он долго, с ожесточением крутил ручку, кричал, ругался, дул в трубку, но промежуточных коммутаторов было так много, что дозвониться у него не хватило терпения.
— Вот меня бы ты описал, это да, — сказал дедушка, усаживаясь на прежнее место. — Я бывалый мужик. Я и в Братском бывал, и в Заярске бывал, и до Тайшета чуть не дошел. Вот я какой! С меня цельный роман списать можно. Что я, не знаю, что ли? Терентий-то хоть принес чего из тайги?
Я перечислил богатую добычу Терентия Васильевича и сказал, что, по-моему, он очень хороший охотник.
— Ничего! — согласился дедушка. — Терентий ничего бьет. А вот я был охотник так охотник. Он одну белку сшибет, я — две. Он две сшибет, я — пять. А тогда, до перевороту, за белку полтинник давали. Водка — сорок копеек, а за белку — полтинник. Вишь как оно было, — добавил дедушка озадаченно и после долгого раздумья спросил: — Куда ходил-то Терентий, не сказывал?
— Далеко. Куда-то за вышку.
— Вон куда! Это, значит, на делянку Ерофеева купца ходил. Вон они куда ходят! Теперь все глаза выстегаешь, пока след отыщешь. Тут строят, там строят, там машина шумит, там бензин льют… Загудела тайга. Распугали зверя. А было время — ко мне медведь сам в окошко стучал. Выйдешь на приступочку и стреляй на все стороны. Кругом богатство… Вон у меня в революцию ничего не было — ни чего поесть, ни денег. Валенок и тех не было на зиму припасено. А была винтовка-трехлинейка. Их в переворот много накидали, я и взял одну. А патронов нету, и взять негде. И пошел я тогда на хитрость. Ходили в ту пору возле нас партизаны. Одним словом, красные. Атаман у них был Михей Хромов, с нашей деревни. Я к нему. Присягнул, кому было велено, и выдали мне четыре обоймы. Запрятал я свои четыре обоймы куда подальше, дождался вечера — да в тайгу. Пришел в тайгу, гляжу, белка. Стрельнул — свалил. А осень была, стрелять белку грех. А мне что! Молодой был, глупый… Слышу, по ту сторону ручья идет кто-то. Идет — палочкой по веткам постукивает. У меня душа в пятки. Понял я, кто это идет, хорониться не стал. Все равно отыщет.
—= Кто же это, дедушка?
— Тайги хозяин, вот кто, — произнес дедушка шепотом и поглядел на окно. — Конечно, наружность он принял хромовскую, думает, видать, что я дурак. А я — нет. Чего я, не знаю, что ли? Вышел на бережок, погрозил на меня вот этак пальцем и пошел себе. Знак дал, чтобы, значит, я белку не трогал в неурочное время. Знак дал и ушел. Идет и стучит палкой, ровно в тридцать второй калибер похлопывает, и кричит жалостно: «Эй-эй!» «Ладно, — думаю, — все одно темно, стрелять некуда. Обночую — там видно будет». На заре проснулся — белка сидит. Вот так вот, как ты, близко сидит, на нижних суках, ноздрей дергает. Только я ее увидел, она и говорит: «Убей меня, пожалуйста».
— Что?
— Убей, — говорит.
— Кто?
— Да белка. Кто же еще? — сказал дедушка с досадой и поправил свою форменную фуражку. — Я цоп винтовку, да, слава богу, вспомнил тайги-то хозяина, перепугался. Махнул рукой: не нужна, мол, ты, ступай с богом. Белка мелкими ускоками выше, выше, а все кричит хрипатым голосом: «убей» да «убей». И так раз двадцать. «Как же тебя убить, коли тебя не видать?» — подумал я, и только подумал — она опять тут на нижних суках. И так она меня вконец раздразнила, стерва, так я на ее осерчал, что вскинул винтовку и прищурупился. Только тронул крючок — она на вершок сдвинулась, а сидит. Ну ладно, — как я трахну! А она сидит. Я в другой раз ударил — она сидит. Тут я давай палить. Палил, палил и тогда только опомнился, когда все патроны истратил. А белка посидела, посидела и пошла наверх по лесине. Вот как он меня проучил, тайги-то хозяин! Так ничего не принес и без ничего остался. Иду домой по тайге и тоскую. А кругом белки бегают, дразнятся. На каждой ветке по десятку. Хошь палкой ее бей, хошь руками лови. А у меня уж и силы нету. Иду — плачу. А белки в ту осень было страсть сколько! Урожайный был год на кедровую шишку — вот и белки много. Шишка у нас тоже народ кормит. Наши молодухи-то кедровые орешки грызут не хуже белок. До перевороту надо было кедровую шишку добыть — вон какую лесину валили. Серый был народ, дикий. По осени, бывало, выходят добытчики с колотами. Колотуха такая тяжелая, из лиственницы, навроде кувалды — называется «колот». Стукнешь этаким колотом по кедрачу — шишка дождем сыплется, только поспевай собирать… Николая Хромова небось знаешь? Так вот его родного деда — партизана Михея — беляки таким же вот колотом уничтожили. Поставили на карачки и тукнули колотом по черепу. А нас, деревенских, согнали глядеть на это кино. Они, беляки, над ним долго измывались, нагайками по глазам били. А он молчал, как каменный. Только как Федьку увидал в толпе, сказал: «Надень, сынок, шапку. Простынешь». После этого его колотом и прикончили… Партейный был человек. Красный, однем словом. И рыбак был хороший. У нас в деревне два рыбака славились — он да я. Он, конечно, тоже хорош был рыбак, но против меня куда ему… Вот я был рыбак так рыбак. Он одного хариуса вынет, я — двух. А хариус, я тебе скажу, рыба деликатная. Мясо у него нежное, как масло, — хошь на хлеб мажь, хошь так ешь. Теперича у нас тут ничего нету, кроме мышей, а тогда и хариус был. Лес рубят… Моторы шумят… Бензин льют… Ребята с леспромхоза тоже моду взяли — бензин в реку спущать.
— Какой бензин? — насторожился я.
— Из машин. Обыкновенный.
— Зачем?
— Видать, так положено…
Дедушка бормотал еще что-то, но я уже не слушал его: мне все настойчивей вспоминались запах бензина у крутого откоса, потный лоб Николая Хромова, его требование не говорить, где мы с ним встретились.
Неужели действительно так? Неужели вместо того чтобы честно выполнять производственные задания, комсомолец Николай Хромов нагоняет фиктивный километраж, подкручивая спидометр, а бензин, который должен быть израсходован на этот километраж, сливает в ручей?
Я вспомнил лицо Николая, его умный, проницательный взгляд, его загадочную улыбку — и не мог поверить в это чудовищное предположение. Нет, тут что-то не так…
А через минуту вспоминались высокие проценты, шуточки Николая по поводу перевыполнения норм, вспомнились его новенькая машина, вид которой никак не соответствовал длинному пробегу, дружба Николая с учетчицей Ариной, и… я знал, что не уеду, пока не выясню все до конца.
До сих пор я имел дело только с так называемыми положительными материалами. Непривычная роль следователя пугала меня.
Поразмыслив, я решил поговорить с Ариной. Ведь ей приходится вести учет количества перевезенных грузов. Как она сводит концы с концами? Конечно, расспрашивать ее впрямую было бессмысленно: она ничего не скажет, особенно о Николае. Но, может быть, удастся что-нибудь выведать во время обычной посторонней беседы?
За все время я ни разу не разговаривал с ней, если не считать нескольких слов, которыми мы перебросились, когда я брал у нее фотографию Николая. Я не умею знакомиться с женщинами. А тут ведь надо разговаривать долго, терпеливо, на деликатную тему — о человеке, которого Арина, кажется, любит. Я просто не представлял, как незнакомец ввалится в комнату девушки и начнет расспрашивать ее о человеке, чувства к которому она скрывает даже от себя самой.
Но на этот раз я твердо решил побороть застенчивость и, дождавшись вечера, пошел, надеясь по пути придумать повод для своего посещения.
Я еще и не постучался, сбивая на крыльце снег с валенок, а она уже открыла и встала на пороге, зябко запахиваясь в цветной халатик.
До сих пор я видел ее только на работе, закутанную платком, в ватных шароварах, заправленных в валенки, в полушубке, затянутом широким ремнем с бляхой ремесленного училища, толстую и неповоротливую, как кубышка. Сейчас передо мной стояла освещенная со спины тонкая, статная сибирячка в цветастом поплиновом халатике, со смуглым цыганским румянцем и с голыми, пушистыми, как персики, ногами.
— Вы куда? — спросила она.
— К вам, — сказал я. — Можно?
— Взойдите.
Арина провела меня в небольшую, жарко, до одурения, натопленную комнату, увешанную разноцветными аппликациями. Здесь были тирольские охотники с усиками, голая дама в чулках и с бокалом, цветы, лоси на водопое, витающие в небесах ангелы. Вышивалось, видимо, все, что попадалось под руку, лишь бы занять пустое время. Это была выставка тщательно и со вкусом исполненных пошловатых сюжетов.
Николай сегодня не был: пепельница стояла на столе пустая и чистая. Еще я успел заметить, что зима в этих местах наступает рано: окно было заклеено газетами, датированными концом сентября.
За окном гудела пурга. На печке пищал чайник.
— У меня к вам, собственно, нет никакого дела, — начал я, спохватившись, что не придумал никакого повода. — Я скоро уезжаю, и вряд ли мы снова когда-нибудь встретимся.
Арина стояла у стены, исподлобья поглядывала на меня и дожидалась, когда я перестану молоть чепуху и заговорю о том, зачем пришел.
— Как только выйдет очерк о Николае, я пришлю вам номер газеты…
Она насмешливо смотрела на меня.
— У меня это первая крупная работа. О нашем человеке, о герое нашего времени, — сказал я и тут же понял, что Арина чувствует не хуже меня фальшь этой фразы. — Может быть, прочитаете и напишете, как понравилось…
— Вы пришли-то зачем? — спросила она и взглянула на меня с презрением. Чайник кипел, но она не снимала его, что-бы не приглашать меня К столу.
Я рассердился. И спросил в упор:
— Как вы думаете, каким образом Николай добивается рекордных показателей?
Арина долго смотрела на меня, прищурившись.
— А вы сами как думаете? — спросила она наконец.
— Видите ли, мне не цифры нужны, — заговорил я. — Не техника. Я хочу подойти к этому вопросу, как бы вам сказать, изнутри… Понять, что он любит, какие читает книжки, о чем мечтает… В общем, хочу выяснить его душевные данные.
— Душевные, — усмехнулась Арина. — Вот вы бы мне про него объяснили, я бы вас отблагодарила.
— Я тут пять дней. А вы, я слышал, дружите с ним.
— Кто это вам сказал?
— Во всяком случае, вы его больше, чем я, знаете.
— Не больше, а дольше, — проговорила Арина. — Если он со мной время проводит, это еще ничего не обозначает. Скучно у нас. Вот и играемся друг с дружкой. Как он говорит, в жмурки.
— Это, значит, не всерьез?
— Кто его знает, что у него всерьез, что не всерьез. Больше всех парень той врет, с которой гуляет. Это тоже его изречение. — Она вздохнула и, словно спохватившись, закончила решительно: — Ничего я не знаю.
Во время разговора она так и не села. Ей явно хотелось избавиться от меня.
Так мы неподвижно стояли в разных углах, как на дуэли.
И вдруг мне почудилось, что в комнате поскрипывают половицы.
Я насторожился.
Действительно, половицы явственно скрипели, будто между нами ходило привидение.
— Что это? — спросил я.
— Технорук ходит… — односложно ответила Арина.
Оказывается, длинные доски пола были пропущены через две квартиры, а за стеной жил Аким Севастьянович — технорук леспромхоза. Он и вышагивал сейчас по своей комнате.
— Ходит и ходит целыми ночами, — сказала Арина. — Думает все. Шут его знает, чего он думает… Вот к нему вам и надо. Он вам все разъяснит. А я что? Я учетчица. У меня образования не хватает, — сказала она уже с откровенной издевкой.
Я достал из кармана фотографию Николая и бросил на стол.
— Не надо? — спросила Арина.
— Не надо.
— Не надо так не надо.
Она взяла фотографию, сунула под скатерть и посмотрела на меня.
А я не уходил.
Чайник гремел крышкой, клокотал, и делать вид, что она не замечает этого, было уже невозможно.
— Чаю хотите? — предложила она сердито.
Я сказал, что хочу.
Мы сели к столу. Потом пили чай долго и молча. Она — из красивой чашки, я — из стакана. Пили и со злостью поглядывали друг на друга. Стакан был горячий. Я обжигал пальцы, а Арина со злорадством поглядывала на меня. Когда я допил, она усмехнулась и предложила еще. Я согласился, но попросил налить в чашку. Она достала из буфета чашечку тонкого, прозрачного фарфора, легкую, как бабочка, такую же, как у нее.
— У вас целый сервиз? — спросил я.
— Он подарил, — кивнула Арина. — На 8 Марта.
— Дорогой подарок.
— А ему что? Дорого ли, дешево… Что ему деньги!
— Где же он достал такой сервиз?
— В Усть-Курт летал. На самолете. — Она позабылась, и снова глаза ее стали грустными. — Чайник, молочник, полоскательница, сахарница, шесть блюдец, шесть чашек было, одна разбилась…
— На счастье.
— Нет. В пути разбилась. Когда обратно летел. Вынужденная посадка была.
— Далеко?
— Километров семьдесят отсюда сели. Лоб рассек, чашку кокнул. Пешком шел, принес.
— Ну вот, видите…
— А чего — «видите»? — проговорила Арина, раздражаясь. Она достала большой чайник от сервиза и поставила его передо мной. На боку чайника было выведено:
Любимой Арине от любимого Коли.
— Это как понимать? — спросила Арина. — Всерьез или в насмешку? Что это обозначает? Бывают же люди… Не угадаешь за улыбочкой, что сотворят. Может, ракету выдумают, а может, человека убьют.
Она открыла створку буфета и стала аккуратно ставить сервиз на полку: чайник посредине — к стене надписью, а чашечки — полукругом возле него, ручками в одну сторону — так ей казалось красивей. Она долго стояла ко мне спиной, и фарфор щебетал под ее руками.
Внезапно мне стало пронзительно жалко эту девушку. И желание выведать у нее что-то плохое о человеке, которого она любит, показалось до того подлым, что я вскочил со стула, торопливо попрощался и вышел.
Пурга не утихла. Ветер свистел в ушах и забивался за воротник. Мимо неслись машины с зажженными фарами.
За спиной послышались торопливые шаги. Я обернулся. Простоволосая, в полушубке, из-под которого виднелся цветастый халатик, осыпанная снегом, бежала Арина.
— Послушайте, вы! — закричала она издали. — Вы чего приходили? Зачем?
— Как зачем? Я не только к вам… и к другим ходил… Собираю материал о Хромове…
Она смотрела на меня подозрительно.
— Вы чего хотите выведать? — спросила она требовательно. — Чего в пряталки играете?
Я собрался возражать, но она перебила:
— Так вы учтите! Ничего про него не знаю! Понятно вам? Ничего не знаю. Не знаю — и все.
Глупая девушка! Если бы она не погналась за мной, может быть, я и уехал бы ни с чем и не стал бы писать о Хромове. Но теперь все было ясно.
Не стану подробно рассказывать, как в течение всей следующей недели распутывалось это грязное дело.
Вот страница блокнота, на которой технорук Аким Севастьянович собственноручно изобразил схему леспромхоза. Многочисленные подъездные пути пересекает уверенно прочерченная красным карандашом дуга. Это зимник, зимняя трасса, разведанная и проложенная в прошлом году Николаем Хромовым напрямик через распадки и застывшие болота.
Расстояние от клеток лесного массива до нижнего склада по зимнику Хромова сокращалось почти в два раза. Рассказывая о заслугах Николая, технорук не забывал и эту дорогу. По беглым подсчетам получалось, что экономия на перевозках зимой ежемесячно достигала нескольких десятков тысяч рублей.
Правда, в плохую погоду, которая здесь не редкость, рискованным путем Николая отваживались ездить далеко не все. Снежные обвалы, заносы, затяжные подъемы и спуски требовали от водителей опыта, недюжинной выносливости и физической силы. Большинство шоферов боялись зимника и предпочитали спокойную, проверенную длинную трассу.
В моем блокноте сохранился список патриотов зимника, которые пробивались к нижнему складу в любую погоду. Это были сам Хромов, два дружка, недавно выпущенные по амнистии, странный, стиляжеских повадок парень по имени Эрик, окончивший десятилетку и зарабатывающий право поступления в институт, и тихий, безучастный ко всему дядя Леша.
В первом варианте очерка про дорогу Хромова и ее патриотов я писал много доброго и хорошего.
А позже вся схема была перечеркнута одним только словом: «туфта».
Слово это означало вот что: несмотря на то что расстояние по зимней дороге было вдвое короче, дальность возки в путевках «патриотов» показывалась по летнему километражу, то есть в два раза больше действительной.
Как только я внимательно просмотрел и сверил путевки, дело выяснилось окончательно. Шофер ехал короткой дорогой, накручивал на спидометре фиктивные километры, сливал лишний бензин у Горячего ручья и отправлялся получать премию за перевыполнение плана.
Трудности зимника служили шоферам некоторой лазейкой для совести, однако как ни верти, в леспромхозе совершалось преступление. Это для меня было ясно. Однако удовлетворения я не испытывал. Иногда данные, достаточные для следователя, недостаточны для журналиста. Мне было непонятно главное: по какой причине умный, сильный, по-своему честный парень втянулся в грязную авантюру, длившуюся вот уже около двух месяцев?
Может быть, когда-нибудь я разобрался бы и в этом, но срок поездки давно истек, нужно было возвращаться домой.
И когда я в последний раз толкнул знакомую, обитую, как матрац, дверь кабинета Акима Севастьяновича, настроение у меня было неважное.
За письменным столом в неизменной кожаной тужурке сидел технорук Аким Севастьянович и чистил перочинным ножом свои красивые ногти. Ему не было еще и тридцати лет, но поседевшие, аккуратно зачесанные виски на приятном, покрытом гладким зимним загаром лице несколько старили его.
— Скоро едешь? — спросил он и улыбнулся.
У него была такая привычка — невпопад улыбаться. И когда он улыбался, во рту у него блестел зуб из нержавеющей стали.
— Садись, — он кивнул на стул и некоторое время, сглатывая слюну, продолжал чистить ногти. — Садись, садись, — повторил он, хотя я уже давно сидел против него. — А то один сидит, другой стоит. Неловко получается. Чего ты там у завгара скандалил?
— Мне нужны были путевки, а он не давал.
— Небось матерком пустил?
— Нет, не пускал.
— Некрасиво получается. Солидный товарищ, прибыл из Москвы, а пускает матерком в присутствии подчиненных.
О своих подозрениях я рассказывал Акиму Севастьяновичу и раньше. Сначала он не верил, изумлялся, потом похвалил меня и посоветовал действовать «аккуратней» и «никому ни о чем не говорить, чтобы раньше времени не спугнуть преступников». И последние подробности, о которых я рассказал, не были для него неожиданностью.
Он спокойно дочистил ногти, защелкнул ножик, аккуратно сдул обрезки ногтей со стола и спросил:
— У тебя все?
Потом вышел из-за стола и стал молча шагать по скрипучим половицам.
— Писать будешь? — спросил он и улыбнулся.
— Собираюсь.
— Не рекомендую.
— Чего не рекомендуете?
— Замкни-ка дверь, чтобы рабочий класс не мешал… Тебе известно, какие задачи поставлены перед лесной промышленностью? Громадные задачи поставлены. Молодых нужно в лес загонять, холостежь в основном. Такая установка. Теперь лагерей нет — часовых ликвидировали, проволоку поснимали. Теперь, если что не так, рабочий класс и тросом в лесу не удержишь. Так и сверкают отсюда — и вербованные, и коренные. Две тыщи ему не выведешь — никакие воспоминания детства его тут не удержат. А ты, вместо того чтобы отобразить нашу работу, собираешься перемазать всех подряд дегтем. К нам и так народ не загонишь, а после твоей заметки сюда и собака добровольно не забежит. Ты что, мне план сорвать хочешь?
— Какой? Бумажный?
— Конечно, в газете сидят проверенные люди. Они хорошее решето прошли, пока их на газету поставили. Они тебе не позволят леспромхоз марать. Кому от этого польза? Никому, кроме врага. При нынешнем международном положении.
— А как вы думаете, бензин можно выливать в овраг при нынешнем положении?
— Эх, ты! Правильно про вас на каждом повороте указывают, что вы отсталые от жизни. Верно указывают. Ну, допустим, есть отдельные уроды — уничтожают бензин. А почему ты передовиков не увидел? У нас, к твоему сведению, передовая механизация погрузки. Вот, пожалуйста, сводка: Попов — 181, Седых — 152, Морозов — 176… Тут такое творится, а вы видите только черный ход. Бородавки видите. Мажете всю действительность черной краской… Ты к этой ходил, как ее… К Аришке? — спросил он внезапно.
— Ходил. А что?
— А у меня есть сведения, что ходил. И она за тобой бежала по улице и кричала в голос… Как там у тебя по моральной линии? Все в порядке?
— Я у нее о Хромове спрашивал.
— Ты хоть женатый? — спросил он и улыбнулся.
— Нет.
— С какого сам года? Небось двадцать пять есть?
— Двадцать три.
— Ну вот. Двадцать пять лет, а неженатый. А пора бы тебе упорядочить свою жизнь… Некрасиво получается. Заметный человек, из Москвы, а сачкует… Ты как ехать собирался?
— На самолете.
— Какой в такую погоду самолет! Ты давай-ка вот что. Пережди денька два-три. Хочешь — за наш счет. Обсудим эту историю. Докопаемся до корней. Напишем вместе куда следует.
— Нет, не могу, Аким Севастьянович. Надо ехать. На самолете нельзя, буду у вас машину просить.
— Машина не вопрос. А вот куда я горючее спишу? А? Порожний рейс. Меня за дальний порожняк по головке не погладят. Знаешь, сюда нам горючку доставляют с какими трудностями… Особенно в зимний период. А тут порожний рейс… — Аким Севастьянович встал и начал шагать по скрипучим половицам. — Ну да ладно. Организуем машину. А ты учти на будущее: человек должен помогать ближнему. А если беспрестанно кусать друг друга, так лучше и не жить вовсе.
В день отъезда я поднялся рано и стал приводить в порядок свои заметки. К концу работы всегда открывается множество мелких прорех: там перепутал название речки, тут забыл записать фамилию бригадира.
Минуло семь часов утра, а за окном чернела густая ночь. По утрам в здешней сети почему-то слабое напряжение — даже радио не работает. А у лампочки едва заметный накал, и приходится зажигать свечку.
Терентий Васильевич только что затопил и пошел в сени. Сырые дрова стреляли и шипели в печи, в трубе свистел ветер, дым загоняло обратно в избу. За окном стонала пурга. В горнице было зябко, неуютно.
Перед отъездом откуда бы ни было мне всегда становится не по себе. А на этот раз в черном северном утре и в вое пурги стало совсем грустно.
Ветер был такой силы, что весь дом поскрипывал и вздыхал, будто его двигали то туда, то сюда, и запертая на тонкий крючок форточка беспрестанно дергалась. Собак Терентий Васильевич по случаю непогоды пустил в избу. Они лежали, присмирев, посреди горницы, свернувшись бубликами, и по-человечьи тоскливо вздыхали.
«О-о-о! — стонала пурга. — О-о-о!»
Снегу намело во все дыры, и когда в сенях ходил Терентий Васильевич, там хрустело, будто он не ходил, а грыз сахар-рафинад.
Я занимался записями, когда мне показалось, будто снаружи стучат по стеклу. Сначала я не придал этому значения: форточка дергалась, ветер шумел — мало ли что может почудиться в такую пору! Но торопливый стук повторился, явственно и настойчиво.
Сквозь стекла, плотно запаянные морозом, ничего видно не было. Я забрался на скамейку, сбросил крючок с форточки. Створка мгновенно вырвалась из рук и чуть не сорвалась с петель. В глаза ударила пригоршня острого снега.
— Кто там? — крикнул я, зажмурившись.
— Это я! — послышался голос Арины.
Она была в своем дубленом полушубке, накинутом прямо на цветастый поплиновый халат. Она оглянулась, попыталась сказать что-то, но ветер взвизгнул, и воротник полушубка хлопнул ее по губам. Арина раздраженно мотнула головой и крикнула:
— Вы когда едете?
— Сейчас.
— Если за баранку посадят Николая, не соглашайтесь! Пускай другого дают! Требуйте другого!
— Почему?
— Ничего не знаю! Если Николай, не садитесь!
— Подожди, Ариша…
Я выбежал на крыльцо, но она была уже далеко. Мне показалось, будто она еще раз крикнула: «Ничего не знаю!» — и исчезла, словно пурга унесла ее на своих белых крыльях.
Я вернулся, закрыл форточку и сел думать. Предположение, что Аким Севастьянович назначит в «порожний» рейс того самого Николая Хромова, который совершал уголовные преступления, казалось мне невероятным. Да и Николай вряд ли согласится везти человека, который, по существу, написал на него обвинительное заключение. Конечно, он может попытаться отделаться от меня в пути, но в таком случае ему достанется втройне, — он не может не понимать этого.
Обдумав обстоятельства со всех сторон, я простился с Терентием Васильевичем и вышел.
Окна в конторе были освещены. Работа уже шла.
В сплошной снежной каше появилось светлое пятно. Оно становилось ярче и светлей, и наконец явственно проступили зажженные фары, плывущие, словно сами по себе, вдоль белых сугробов.
Когда машина стала видней, у меня и вовсе отлегло от сердца. Это был видавший виды бортовой грузовик, с деревянным обшарпанным кузовом и с фанеркой вместо стекла на боковой дверце. А у Хромова — щеголеватый «ЗИЛ» со звездами на новых створках. Нет, это не машина Хромова.
Я вышел на дорогу и встал под свет фар.
Дверца кабины открылась. Водитель встал одной ногой на ступеньку и, не выпуская баранки, крикнул:
— А ну садись! Еще ждать тебя!
Это был голос Николая. Ошеломленный, я полез в кабину и, видно, так неловко ворочался, что задел кнопку сигнала.
Машина рявкнула.
— Кому сигналишь? — усмехнулся Николай. — Никто не услышит. Видишь, какая заметуха.
И мы поехали.
Приключения этой удивительной поездки отпечатались в моей памяти так глубоко, что, кажется, через много-много лет, стоит только закрыть глаза, я увижу и тесную кабинку, и сиденье, обитое холодной, как лед, клеенкой, и фанерный листок, вставленный в дверцу взамен разбитого стекла, и едва приметную щелку, сквозь которую нестерпимо острый луч ветра резал, как ножом, щеку. Машина принадлежала Витьке, и внутренность кабины точно отражала беззаботный нрав восемнадцатилетнего молодожена: показатель температуры врал, стрелка наполнения бака неизменно стояла на нуле, для включения света почему-то был привинчен комнатный выключатель. Между прочим, Витька позаботился и о красоте: возле щита была наклеена цветная открытка, изображающая парк в Гурзуфе, кипарисы, море и синее небо.
— По трассе поедем или вёршей дорогой? — спросил Николай. — Как желаешь?
Вёршей дорогой он называл свой зимник.
— Пуржит. Опасно, пожалуй.
— Ничего. Скоро притихнет. Последки выдувает.
И вот мы поехали вдоль прижима. Я с детства боюсь высоты и долгое время не подозревал, в какой опасной близости от края обрыва двигался наш грузовик. Фанерка сослужила хорошую службу: я ничего не видел. Пурга густо залепляла ветровое стекло, «дворники» останавливались, теряли силу; Николай сгребал снег рукавицей, но через минуту мы снова ехали почти вслепую. Машина пробуксовывала в глубоких сугробах, сползала вбок, лихорадочно тряслась, и белый цилиндрик спидометра метался в разные стороны.
Чем дальше мы ехали, тем больше казалось, что Николай ничего не подозревает о моих намерениях. Держался он ровно, насмешливо-спокойно, — в общем, был таким, каким я знал его в первые дни знакомства.
А вскоре я еще больше убедился, что Николай не таит против меня ничего дурного. На одном из крутых подъемов он резко посадил машину на тормоза и велел мне выйти.
— Только осторожно, — сказал он. — Гляди под ноги!
Я открыл дверцу и ахнул.
Наш грузовик стоял наискосок к дороге, и крайний задний скат висел над обрывом. Стоило только подать машину чуть назад — и она полетит вниз. Почувствовав опасность, Николай не пожелал рисковать моей жизнью и решил выпутываться из беды один. Каким-то чудом он выровнял машину, и мы поехали дальше.
На одном из поворотов я узнал место, где Николай сливал бензин.
И именно здесь он спросил:
— К тебе Аришка бегала утром?
— А тебе что? — сказал я, насторожившись.
— Зачем?
Я промолчал.
— Может, она тебе карточку принесла? — не отставал Николай.
Он ухмыльнулся своей темной, загадочной ухмылкой и продолжал:
— Тебе же для статьи моя карточка требуется.
Теперь было ясно. Он знал все и издевался. И странно: как только я удостоверился в этом, мне стало спокойней.
Я взглянул на него и сказал:
— Нет, Хромов. Твоей карточки мне не надо. Потребуется — снимут и в фас и в профиль.
Он оглянулся на меня с любопытством. А я, чтобы поставить, как говорят, точку над «и», спросил:
— Почему это ты в такую даль ездил бензин сливать? Можно было бы и поближе.
— Ближе нельзя, — сказал Николай. — Там сохатый воду пьет… — И, усмехнувшись, добавил: — Ведь все хочешь как лучше.
Некоторое время мы снова ехали молча.
— Мы тут столько бензину вылили, что уж и не растет ничего, — сказал Николай и спросил, подумав: — Значит, материал на меня везешь?
— Не только на тебя.
— На всех нас? На пятерых?
— На всех.
— Та-ак, — протянул он беззлобно. — Ишь ты, какой молодец! Прямо сквозь землю видишь. А если я тебя, например, скину сейчас, домой дорогу найдешь?
Я промолчал.
— Навряд ли, — продолжал Николай. — А мне скинуть — хоть бы что… Тут что хочешь делай — тайга не скажет. Тут у нас медведь прокурор.
Я взглянул на него.
— А ты не бойся, — сказал он.
— Я и не боюсь.
— Не бойся. Ничего не сотворю. Довезу до самой станции. Кончать надо с нами так или эдак. А то самому тошно.
Метель утихала. Видно становилось дальше. Мы выехали на реку, и машина, как конь, с которого сняли путы, весело помчалась по гладкой поверхности, и «дворники» быстро заскользили по стеклу. Река была большая — шириной с километр; один берег виднелся в морозной дали, а другой, низкий, вообще не был бы заметен, если бы не зубастые ледяные торосы и тесные пятна кустов, протянувшиеся по далекой береговой полосе. Однообразная белая пустыня тянулась перед нами. Редко торчали вешки, отмечающие ледяную трассу. По льду курилась поземка.
— Про Аришку тоже будешь писать? — спросил Николай.
— Это мое дело.
— А я не советую. Она в этом вопросе — крайняя. Ясно? Про меня давай пиши — хоть заглавными буквами. А про Аришку забудь. Учти, я тебя где хочешь найду. Стукну, и глаз на столе. Ясно?
Николай хотел продолжать, но что-то более важное, чем Аришка, отвлекло его внимание.
Мы не проехали и полпути, а продрог я основательно. Один раз я попросил Николая высадить меня и бежал километра полтора, чтобы согреться. И вскоре после этого случилась беда.
Помню, я еще ничего не подозревал, а Николай тревожно вслушивался в работу мотора. Он был сверхъестественно чуток к работе механизмов и смутно предчувствовал катастрофу, но не мог еще сообразить, откуда она идет. Напряжение его нервов незаметно передалось мне, и когда мотор забарахлил, я нисколько не удивился.
Машина пошла медленней. Прикусив губу, Николай потянул подсос. Машина послушно набрала скорость, но через минуту, словно выбившись из сил, снова замедлила ход и пошла дергаясь, толчками. Николай со злостью забрякал педалью акселератора и снова рванул подсос. Выхлопная труба стрельнула, и мотор заглох.
В наступившей тишине стал явственно слышен шелковый свист поземки.
Я вопросительно взглянул на Николая. Он думал, машинально включая ключиком зажигание. Потом пробормотал что-то сквозь зубы и вышел на мороз, с размаху захлопнув дверцу. Он попытался поднять капот голыми пальцами, но, едва коснувшись промороженных металлических зацепов, отдергивал руки, словно его било током.
Пока он продувал трубки, я тоскливо смотрел на ленивую, как папиросный дым, февральскую поземку. Над гольцами стыло негреющее, в морозном пару, круглое солнце.
Николай обтер руки снегом и мрачно уселся в кабину.
— Большой мороз, как думаешь? — спросил я.
— Полсотни пять, полсотни шесть. Вот так вот, — ответил он. — Пальцы кусает… В чем дело, не пойму.
Некоторое время он сидел молча, уставившись на бесцельно работающий «дворник».
— А ну, слезай! — приказал он внезапно.
Потом поднял сиденье, и гладкий лоб его покрылся мелкими каплями пота, совсем так же, как тогда, у прижима.
— Что такое? — спросил я, испугавшись.
— Так и есть, — проговорил Николай, не обращая на меня внимания.
Оказалось, бензиновый бак, который должен лежать на кронштейнах, по вине беспечного Витьки был положен неправильно, небрежно. Одним краем он свешивался вниз, и с самого начала пути касался кардана. Вращаясь, вал протер в баке дыру, и весь бензин вытек.
Мы оказались в тяжелом положении. В радиусе пятидесяти километров не было ни жилья, ни зимовья. Идти по снегу без лыж, пешком в страшный шуршащий мороз, когда слышно, как пар шелестит возле уха, особенно в моей не очень-то теплой одежде, было бы глупо. Надежды на проходящую машину не было почти никакой — разъезжать в такую стужу здесь некому и некуда.
— У Витьки, как женился, вовсе ума не стало, — сказал Николай.
— А вроде деловой. Суетится, бегает.
— Ну и что? Курице вон голову отруби — она тоже бегает.
К чести Николая надо сказать, что он только один раз помянул безалаберного Витьку. Потом начисто забыл про него, и я увидел прежнего Николая — делового, энергичного и насмешливого.
— Пожевать что-нибудь захватил? — спросил он.
— Нет.
— Это ничего. Не в еде дело. Застынем раньше, чем проголодаемся. До ужина заснем, — успокоительно заметил он.
— А может, будет машина?
— Навряд ли. В такую погоду умные дома сидят. А дуракам до нас и не доехать.
Он открыл краник и слил из радиатора воду. Вода застывала быстро, как расплавленное олово, толстыми блинами. Я подошел было к мотору, от которого заманчиво тянуло теплом, но Николай сунул мне в руки пешню и велел пробивать лунку.
— Если на наше счастье появится машина и дадут бензин, надо сразу заливать воду, — объяснил он. — Будем долбить по очереди.
Потом я понял: Николай заботился только о том, чтобы я возможно дольше не замерз. Ему было известно, что толщина льда здесь не меньше моего роста и добраться до воды мы вряд ли сможем.
Я работал изо всех сил. Ветер был небольшой, но каждое дуновение его пронизывало насквозь мое пальто, пиджак, свитер и три нижние рубашки, надетые одна на другую, будто вся одежда была сшита из марли.
Николай попросил бумагу и, пока я выбивал пешней скользкие льдинки, написал, как потом оказалось, два письма: одно — техноруку, другое — Аришке. Он аккуратно исписывал страницы и засовывал листок за листком под крышу кабинки.
А я все бил и бил неподатливый лед. Работа была трудная, неспорая. Казалось, что я стучу пешней давным-давно, а лунка остается совсем мелкой. Когда я позволил себе взглянуть на часы, оказалось, что прошло всего семнадцать минут.
— Устал? — спросил Николай.
Я смущенно оглянулся. Его наконец тоже пронял мороз. Уши малахая были спущены и завязаны у подбородка, ватник застегнут на все пуговицы, так что не стало видно ни кашне, ни кирпичной шеи.
— Э-э, да ты застыл весь! — воскликнул он и, зачерпнув широкой ладонью снег, стал натирать мое лицо, напихивая сухой, режущий, как рашпиль, снег в ноздри, в рот, в уши.
— Не лезь! — крикнул он, увидев, что я направляюсь к кабине. — Ходи, а то уснешь!
Мы менялись несколько раз: то Николай бил пешней лед, а я ходил вокруг машины, то я брался за пешню, а он трусил по кольцевой, умятой нашими ногами тропинке. Наконец Николай выругался длинно и витиевато: так же как и меня, его раздражали бесцельная работа и надоедливая ходьба.
— Пойду на берег, — сказал он. — Может, добуду валежины. Если не вернусь, пусти письма по адресу.
Он взял топор и пошел, отпечатывая на нетронутом насте глубокие следы. Пройдя метров сто, он остановился и прислушался. Я тоже насторожился.
— Слышишь? — крикнул Николай.
Издали донесся явственный шум мотора.
— Слышу! Машина! — закричал я что есть силы.
Спотыкаясь в собственных следах и падая, Николай бросился обратно и одним махом взлетел в кузов. Я подбежал тоже, скрипя валенками.
— Тише! — крикнул он раздраженно.
Я затаил дыхание. Мы смотрели долго, до рези в глазах, но ничего не было видно. Только мертвая снежная равнина блестела под морозным солнцем.
— Слышишь? — спросил Николай упавшим голосом.
— Не пойму. То будто слышу, то нет.
— Худо дело, — сказал он. — Так и психануть недолго.
Звуковой мираж расслабил меня. И сколько ни кричал Николай, сколько ни ругался, сколько ни совал в руки пешню, я, как ошалелый, тащился в кабинку. Ему надоело со мной возиться, он стащил с радиатора толстый ватный фартук, воняющий бензином, плотно укутал мне ноги и оставил меня в покое.
Помню, как тупо и бессмысленно смотрел я на цветную открытку, изображающую море и кипарисы, слушал мерные удары пешни, чувствовал, что замерзаю. И почему-то думал, что человек на девяносто процентов состоит из воды. Медленно и сонно ползли мысли, и я дремал, и мне привидились Москва, кабинет редактора, толпа народу в кабинете. Я говорю про Николая, про махинацию со спидометром, про вылитый бензин, а сотрудники смотрят на меня и хохочут, и никто не верит, что Николай способен на такие вещи, а я стараюсь доказать что-то, выхожу из себя, а мысли все труднее и медленнее ворочаются в голове.
— Эй, слушай! — громко раздается возле моего уха. — Эй!
Николай приваливается ко мне. Я боюсь шевельнуться, чтобы не открыть где-нибудь щелочки морозу.
— В Гурзуфе был? — спрашивает Николай.
— Нет, — произношу я с таким трудом, будто все лицо мое перетянуто бинтами.
— И я нет. Обидно, — сказал Николай.
— Да, обидно.
— Чудаки мы, к берегу не пошли. Может, на охотника бы наткнулись. Сейчас самое лисовье… А может, и нет… В тайге уснуть худо. Песец нос отъест… Некрасиво будет… Давай-ка вот что… — затормошил он меня. — Говори чего-нибудь… Сказку какую-нибудь… Не спи. Говори.
— А чего?
— А то давай я буду говорить. Я буду говорить, а ты слушай.
И он стал говорить. Я не помню, что он такое говорил. Помню только, что слова его были вязкие, тягучие, как холодное, загустевшее масло. Под мерный голос я задремал снова, и мне пригрезилась изба Терентия Васильевича, и я лежу в постели, на подушке, пахнущей кислыми щами, а Терентий Васильевич точит нож, а я дремлю и вижу во сне, будто сижу в холодной кабине, прижавшись к Николаю, а за ветровым стеклом белеет мертвая снежная пустыня, и мне смешно и весело оттого, что все это не больше, чем сон.
— Нет, так нельзя! — услышал я злющий голос Николая. — Безропотно околевать не годится. Люди мы или не люди!
Он велел подняться и искать топор. Когда топор был найден, Николай залез в кузов и стал рубить деревянные борты. Вскоре мы грелись у пылающего костра.
Не могу описать, какое это было счастье — ощущать лицом, пальцами, коленями, одеждой живое тепло огня, следить, как осторожно занимаются сухие доски, как шипит, пузырится и чернеет зеленая масляная краска, как, горя и обугливаясь, доска становится похожей на черепаший панцирь и постепенно, звеня, распадается на раскаленные части, как тлеющие угли покрываются серой бесплотной пленкой, как отодвигается все дальше по кругу неровно обгрызенный жаром снег.
Костер мы жгли экономно и ухитрились согреть кипяток. А когда я напился, показалось, что вокруг стало теплей, хотя я совсем не чувствовал ног и ступал, как на ходулях.
Незаметно пришла ночь. На безоблачное морозное небо вышла луна и неподвижно уставилась на неподвижную реку.
К полуночи все четыре борта были сожжены. Мы принялись за днище. Что будет, когда сгорит днище, неохота было думать.
Пригревшись, я задремал, и у меня загорелась пола пальто.
Мы ее быстро затушили, но это обстоятельство почему-то обеспокоило Николая.
— Как станет светать, — сказал он решительно, — пойдем к берегу. В тайге хоть теплей.
— А если машина?..
— Не дождаться нам никаких машин.
Наступило утро. Все, что могло сгореть, мы сожгли. На месте костра лежала холодная куча пепла. Вместо машины стоял непривычный, уродливый скелет, тонко окантованный снегом.
Не признаваясь друг другу, мы упрямо надеялись, что на дороге появится какая-нибудь машина, и на берег не пошли.
Мы сидели в кабине, плотно прижавшись друг к другу, и смотрели, как над гольцами загорались медные зори. Блеклая луна все еще висела на студеном светлеющем небе.
Ветер совсем утих, и снежные заструги лежали вдоль дороги.
— А все ж таки обидно, — сказал Николай.
— Обидно…
— Обидно, обидно, — передразнил он. — А чего обидно, не знаешь. Люди подумают: с целью я тебя заморозил, — вот что обидно. А больно ты мне нужен! Если я тебя с прижима не спихнул, на хрен ты мне сдался, чтобы тебя морозить. А ведь подумают. И Аришка подумает.
— Не подумает. Она любит тебя.
— Конечно. Ты все скрозь землю видишь! У нас тут в лесу девкам сумерничать скучно, вот она и ищет, кто бы ее пощупал. Ты слюни на нее распустишь со своей любовью, а в итоге останешься в дураках. Сегодня ей по душе конфетка, завтра — соленый огурец.
— И тебе не совестно так говорить о женщинах?
— Почему о женщинах? И мужики, конечно, не лучше. Вообще человек — склизкое существо. Каждый только об себе думает, а до других ему нет никакого дела. Так было, так и будет… Сами шумят — коммунизм строим, а сами норовят хапнуть побольше, поскорей натаскать по потребности, в счет будущего коммунизма.
— Что ты городишь?
— А чего? Я, по правде сказать, козу-ямануху глубже уважаю, чем человека. Против яманухи у него только и есть один плюс, что разума больше. А разум тоже еще неизвестно — плюс или минус. Главное не то, что разума много. Главное — куда его расходовать. Умные люди атомную энергию выдумали, а чтобы сахарный песок в леспромхоз забросить, на это у них разума не осталось. Вот тебе и разум. В душу глянешь — жадность, трусость и лжа. И уходит разум на потребу жадности, трусости и лжи. Чего косишься?
Я был до того огорошен, что мне казалось, будто я брежу.
— Черный ты человек, Николай… — проговорил я. — Тебя послушаешь, скорей помереть охота.
— Все ведь стараешься как лучше, — усмехнулся он. — При прежнем техноруке я вкалывал от души и без фальши — хочешь верь, хочешь не верь. Ничего мне не надо было. Что нужно рабочему человеку? Работа, хлеб да правда. А поставили этого Акима. Прибыл он к нам с ружьишком. Охотиться. Думал, ему тут на каждом шагу чернобурки станут дорогу перебегать. Потом видит: охота — дело не простое, голову надо иметь. Забросил свое ружьишко, стал руководить. Гляжу, мои дружки на зимнике стали больше моего выгонять. Тот же Эрик, к примеру, не слышит, где двоит, а больше моего получает. Конечно, я знал, как они туфтят, но сам в эту заваруху не лез. И совесть была, и избаловался от прежнего почета. Хотел себе доказать, что и на честности можно полторы нормы наездить. Хоть тяжело было и не поспевал я за ними, а бывали дни — наезживал. А надломился с мелочи. Рубили у нас новый дом, и давно еще, при прежнем техноруке, мне была обещана комната. У нас с Аришкой канитель началась, и я на эту комнату надеялся. Надо где-то встречаться; а в общежитии неловко. Один приходит, другой уходит, третий на койке лежит — на гитаре играет. Ну вот, кончили дом, а мне не дали комнаты. Другим всем дали, а мне не дали. Я к Акиму. Он вежливый. Садись, мол, к твоим услугам. Выслушал мою претензию и начал вопросы задавать: «Кому, по-твоему, комнаты в первую очередь? Тебе или передовым людям?» Он у нас говорун. Разозлился я. А унижаться перед ним не умею. Не то что не хочу, а не умею. Попробовал раз — обоим противно стало. И мне, и ему… Начал было кричать, как Эрик план выполняет, но притормозил вовремя. Разве можно ребят выдавать?.. И еще: чуял я сердцем, что Аким и без меня все знает, только виду не подает и меня старается в эту мельницу втравить. Ничего не поделаешь, обидно. Раз прихожу к Аришке — плачет. Переставили ее на дальнюю клетку. На дальние клетки новеньких ставят, а она три года работает. Это почему? Опять Аким на меня жмет. Чую, что так, а доказать не могу. Вот тут и сломался я совсем. Помню, первый раз загнал машину в сторону, накрутил на спидометре километры, лью наземь бензин, а у самого — хочешь верь, хочешь не верь — слезы из глаз до колен капают. Мне все одно, поскольку, видать, у нас с тобой последнее интервью…
— Врешь ты все! Врешь!.. Зачем это Акиму Севастьяновичу?
— А ты, я вижу, и правда, с луны свалился. Как это зачем? По-честному-то попробуй выгони план. Это тебе не статейки писать. Лес у нас длинномер, кубатуристый. Надо шарики в черепке иметь, чтобы руководить заготовками. А у него шариков нету. Он ничего не понимает. Когда дерево валят, не знает, где встать. Встал против комля, ему зуб вышибло, теперь железный зуб носит. Вот какой наш Аким лесоруб. По-честному станет работать, сразу будет видно, какая ему цена. Сразу скинут. Вот он и извивается. И все кругом довольны. И почет ему идет. И премиальные, и прогрессивка… Толстую деньгу скопит и сверкнет в Россию. А про нас чего ему беспокоиться? Жареным запахнет — он первый поможет нас на свет вывести да сам еще и заявление в суд напишет. Ты как думаешь, по какой причине он посадил меня на Витькину машину? Чтобы тебя до места доставить? Как бы не так! Он меня за баранку посадил, чтобы я тебя в пути каким-нибудь подходящим способом на нет свел. Посажу, мол, Хромова. Он знает, что этот очкарик на него везет. Авось он его там где-нибудь сковырнет или заморозит. Конечно, такой инструкции он мне не давал. Он про себя так думал и создавал обстановку. А мне велел: вези, мол, осторожно. Помни, кого везешь. Как следует вези… Три раза повторил да при людях, чтобы свидетели были. Если что случится, так он ни при чем. А я еще тогда, в кабинете, подумал: «Вот назло тебе, сука, довезу его до места. Пусть все, как есть, опишет! Что будет, то будет…» Обидно, что не довез. Ох как обидно! Теперь этот туполом об себе еще больше понимать будет.
— Постой, постой… А как же директор?..
— Что директор! Директор старенький. Только печати ставит. А заправляет Аким… Так что вот, друг, думай об себе сам. Другие об тебе не подумают.
До сих пор я не представлял, что в наши дни, в нашей стране существуют люди, которые ни во что не верят, люди, проповедующие древние теории несовершенства человеческой природы и бессилия человеческого ума.
Теперь, когда мощью человеческого разума зримо преобразуется жизнь, когда наша Родина стала первой державой мира, когда мы уже не только верим, но и ощущаем коммунизм, как ощущают тепло утреннего солнца, откуда берутся такие люди! Неверующие. Ни во что не верующие: ни в любовь, ни в будущее, ни в самого себя.
И передо мной возникло лицо технорука, его холодные глаза, отодвинутые при улыбке уши, блестящий нержавеющий зуб во рту. Вот он, червь, который выгрызает душу Николая Хромова!
Вот о ком надо писать, писать обязательно, чтобы его можно было распознать и немедленно обезвредить. Какая досада: теперь, когда я это наконец понял, приходится сидеть и ждать превращения в сосульку.
— А он-то сам в коммунизм верит? — спросил я. — Как думаешь?
— Пока выгодно, верит, — отвечал Николай.
Вдали послышался шум. Он становился слышней, отчетливей. Николай открыл кабинку. Высоко в небе на север летел самолет.
Шум стал замирать, а Николай все смотрел и смотрел в небо. Потом, когда совсем стихло, сел рядом и сказал:
— Все…
Затворить дверцу у него не было сил.
Еще студентом я вывел для себя такое правило: журналист должен быть неутомимым и самостоятельным в сборе фактов и исследовании материала. Он обязан не только отобразить то, что увидит, но и верно, партийно определить свое отношение к увиденному, а затем силой пера навязать свое отношение читателю.
Пусть ты устал, пусть кончен срок командировки, пусть материала, кажется, вполне достаточно для очерка, — не удовлетворяйся верхним слоем познания действительности, копай глубже! «Изучай жизнь» — так было написано в моем дневнике. И еще было написано: «Спрашивай все, что можешь, говори со всеми, кого увидишь, езди всюду, куда можешь, смотри все, ни одну фразу не пиши приблизительно, об одном и том же спроси у десятерых, не гнушайся съездить за двести километров для проверки одного, самого мелкого факта…»
И теперь, замерзая в кабине грузовика, я мог только жалеть о том, что плохо следовал хорошим правилам. Вначале у меня был задуман очерк, в котором Николай выглядел героем, во втором варианте герой превратился в преступника, а сейчас нужно решить для себя: кто же этот оборотень по преимуществу — преступник или жертва? Видимо, не хватает у меня чего-то: житейской мудрости или высоты мышления… Читать надо было больше в свое время, больше заниматься марксизмом-ленинизмом.
Меня одолевали видения. То казалось, я дома, то в тайге, на охоте, то странно ярко в сознании вспыхивали пустые мелочи: Терентий Васильевич режет сточенным ножом строганину, окно залепленное на зиму сентябрьскими газетами. Но чаще всего представлялась мне толпа в редакции московской газеты. Тут были мои друзья, начальники, главный редактор, секретарша Люда. Все они обступили меня и расспрашивают о чем-то, а я ничего не могу ответить. Хочу и не могу. Меня тормошат, настойчиво, с раздражением, кричат на меня, и мне приходится открывать глаза, хотя делать этого не хочется. Я знаю: если открою глаза, снова увижу белую, мертвую гладь реки и больше ничего.
Но я все же разлепляю ресницы. Словно в тумане, движутся черные расплывчатые фигуры людей на фоне бесцветного неба, стоит грузовая машина с работающим двигателем, рядом с машиной — запряженная в сани лошадь. Лошадь курчавая и вся в куржаке, как фарфоровая, а из саней почему-то идет дым. Расплывчатые люди ходят, толкаются, торопливо переговариваются, а один, высокий, сутулый, похожий на Максима Горького, повязанный по-ребячьи шарфом поверх поднятого воротника, то и дело кашляет.
Он чаще других появляется в поле зрения и непрерывно ругается.
Я равнодушно смотрю на него и не слушаю, потому что еще не могу сообразить, что ему нужно в московской редакции…
Потом я начинаю чувствовать ноги, чувствовать, что их с силой разминают и растирают. Я подымаю голову и вижу сидящего на корточках незнакомого парня. Парень подмигивает мне и подбадривает широкой улыбкой.
Мне трудно разглядеть его, и я каким-то не своим, тусклым голосом прошу очки.
— Очки! — кричит парень.
Я слышу, как кругом захлопотали, зашумели, закричали люди.
— Куда подевали очки?
— Надо глядеть, куда кладешь!
Очки нацепляют мне на нос. Я не вижу кто, но знаю по кашлю — дяденька, похожий на Горького.
Все это слишком реально для сна и бреда. И я уже отчетливо ощущаю, что лежу на подстилке, босой, и незнакомый парень с остервенением растирает снегом мои лодыжки.
— Проснулся? Ну и ладно, — раздается над моей головой хриплый голос. — На-ка вот, хлебни.
И сутулый мужчина протягивает алюминиевую флягу в брезентовом мешочке.
— Обожди, не так! — останавливает он меня и выхватывает флягу. — Губы припаяешь. Никакого соображения нет. Фляга-то железная! Вот как надо.
Открыв рот, он вливает в горло порядочную порцию спирта, не касаясь губами фляги, и, видно не уверенный, что я достаточно усвоил урок, делает еще два глотка.
— Вот так, — говорит он. — Ну, чего же ты?! Снежком закуси! Вот люди! И выпить путем не могут!
Я повернул голову и увидел лежащего неподалеку Николая. Он был раздет до пояса, и грудь его растирали снегом.
Возле Николая стояла девушка и смотрела на него, как на покойника. Ни огромный, с чужого плеча, полушубок, ни громадные валенки, ни прожженные рукавицы не могли скрыть ее свежей, юной красоты.
— Верите, столько снегу намело, — говорила девушка, волнуясь и чуть не плача. — Никак лошадь не идет! На одном кнуте ехали!
— Я бы знал, что у них тут, вовсе бы не ехал… — хрипло говорит сутулый мужчина. — Таких дураков не спасать, а специально в холодильниках замораживать. Каким они местом думали?!.
— Ну да! — возмущенно возражала девушка. — Вас бы так… Тогда бы узнали…
— У меня и без того грипп, — сказал сутулый. — С температурой приехал… Пьешь? — спросил он девушку с насмешкой.
— Нет, в валенки лью, — сказала она и с отвращением, чтобы только досадить сердитому дяденьке, выпила глоток.
— Эва на тебе какие громадные валенки, — сказал он примирительно.
И девушка сразу откликнулась на ласку и сказала, улыбнувшись:
— Отцовы в спешке надела. Сама поворачиваюсь, а они стоят…
Впоследствии я узнал, что произошло. Летчик заметил с самолета стоящую посреди реки машину без кузова и пятно костра возле нее. Как на грех, у него забарахлила рация, и с риском поломать шею он сел на дедовском аэродроме, чтобы дать знать о нас в населенный пункт. Мне известно, что у деда за телефон, но летчик все-таки дозвонился, дал примерные ориентиры нашей машины и полетел дальше. Что это был за летчик, выяснить так и не удалось, а сам он не напоминал о себе.
Добраться до нас после пурги было сложно. Каким-то чудом пробилась к нам машина из дальней фактории. Долговязый человек, похожий на Горького, был шофер этой машины. Он привез антифриз, горючее и кучу запасных частей. С ним приехали человек пять-шесть. Из колхоза, расположенного километрах в тридцати, на санях вместе с курносой девушкой прибыли четыре человека. Они привезли горячий чай в термосе, жир для смазывания отмороженных конечностей и сторожевые тулупы. Трогательней всего было то, что всю дорогу девушка грела в бачке воду для заливки в радиатор. Работала она так старательно, что прожгла рукавицы.
Вскоре подъехала еще одна машина, с фанерным домиком в кузове и с печуркой. Из кабинки появился Аким Севастьянович. Он решил прибыть на место происшествия лично. Он сразу начал руководить, внес порядок и успокоение в бестолковую деятельность множества людей. Все, даже сварливый гриппозный шофер, подчинились ему.
— Откуда машина? — спросил он деловито. — Из фактории? Кто водитель? Ты водитель? Давай-ка всех лишних в машину — и к нам. Там вас накормят, напоят и спать уложат. Давайте в кузов — ты, ты и ты. А то вас самих оттирать придется. А ты останься, поедешь с нами.
Увидев технорука, Николай помрачнел, но Аким Севастьянович не дал ему вымолвить ни слова.
— Бывает, бывает… — заговорил он торопливо. — В наших местах чего не случается. Из кузова костер сложил? Молодец, не растерялся. Благодарность получишь. Руки-ноги целы — все в порядке. Дома отлежишься.
— А я не поеду домой, — сказал Николай.
— Как не поедешь? — удивился Аким Севастьянович.
— А так и не поеду, — повторил он упрямо.
— Куда же ты поедешь?
— Его повезу. На станцию.
— Да ведь бак-то с дырой.
— Он возьмет бак на колени. На-попа поставит и будет держать. Зальем наполовину — доедем…
И тут я заметил, что Николай пьян.
А потом мы сидели в жарко натопленной фанерной клетушке и грели ноги в теплой воде. Машина готовилась ехать. Было слышно, как снаружи бегают люди, как усаживаются, как Аким Севастьянович выговаривает девушке:
— Вам когда был дан сигнал? Люди погибают, а вы что? Вы когда выехали? Чикаетесь?
— Да я сразу побегла запрягать… — чуть не плакала девушка. — Честное слово, сразу. У меня и ребенок остался некормленный, честное ленинское…
Наконец дверца кабинки хлопнула, и мы поехали.
— Ну, как теперь, — спросил меня Николай задумчиво, — будешь про наши дела писать?
— Если писать, так все. Всю правду. Все, что ты городил тут.
— А как думаешь, Аришка не засмеет?
— Если любит, то нет.
— Тогда пиши все как есть. Так мне, дураку, и надо.